/ / Language: Русский / Genre:det_classic / Series: Томми и Таппенс Бересфорд

Врата судьбы

Агата Кристи

Это последний роман о приключениях супругов Томми и Таппенс Бересфорд (а также – последнее произведение, написанное Агатой Кристи). Почтенный возраст не помеха детективам-любителям – им предстоит разгадать зашифрованное в старой книге послание о давней смерти агента британской контрразведки.

1973 ruen В.Сальеfefdfb37-2a82-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 det_classic Agatha Christie Postern of Fate en Miledi doc2fb, FB Writer v2.2 2009-07-21 http://www.litres.ru/ Текст предоставлен издательством «Эксмо» 68181d96-383e-406c-8fbf-170b5ce6b67b 1.0 Врата судьбы Эксмо М.: 2008 978-5-699-30091-4

Агата Кристи

Врата судьбы

Четыре входа в городе Дамаске:
Врата судьбы, Врата пустыни,
Пещера бед, Форт страха.
О караван, страшись пройти под ними.
Страшись нарушить их молчанье песней.
Молчанье там, где умерли все птицы,
И все же кто-то свищет, словно птица[1].

Джеймс Элрой Флекер. Врата Дамаска

Книга первая

Глава 1

Главным образом о книгах

– Книги! – воскликнула Таппенс.

Это восклицание, похожее на взрыв, выдавало ее дурное настроение.

– Что ты сказала? – удивился Томми.

– Я сказала «книги».

– А-а, теперь понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Томас Бересфорд.

Перед Таппенс стояли три огромных ящика. Из них одна за другой извлекались на свет божий разнообразные книги. Большая часть, однако, оставалась еще в ящиках.

– Просто невероятно, – сказала Таппенс.

– Ты хочешь сказать, что для них понадобится еще уйма места?

– Ну конечно.

– Ты собираешься поставить их все на полки?

– Сама не знаю, что я собираюсь сделать, – сказала Таппенс. – В этом вся беда. Редко кто четко себе представляет, что он собирается делать. Господи, как это скучно!

– Ты знаешь, – отозвался ее муж, – я бы сказал, что на тебя это совсем не похоже. Беда в том, что до сих пор ты всегда слишком хорошо знала, что собираешься делать..

– Просто я хочу сказать, что мы стареем. Давай уж посмотрим правде в глаза: наш с тобой ревматизм дает себя знать, в особенности когда приходится напрягаться, доставая книги с верхней полки или вынимая их из ящика; а если нагнешься, чтобы посмотреть, что лежит или стоит на нижней полке, то вдруг обнаруживаешь, что тебе совсем нелегко разогнуться.

– Да, да, – согласился Томми. – Очень точное определение нашего нынешнего состояния здоровья. Именно это ты хотела сказать?

– Вовсе нет. Я начала говорить совсем не об этом, а о том, как приятно, что мы смогли наконец купить себе новый дом, именно такой, в котором нам всегда хотелось жить, такой, о котором мечтали, – разумеется, внеся некоторые изменения в его планировку.

– Сломав, например, стенку, чтобы соединить две комнаты в одну, а потом пристроив к ней веранду, которую твой подрядчик будет называть лишней комнатой, а я – лоджией.

– И все это будет просто прекрасно, – твердо заявила Таппенс.

– И когда все будет закончено, этот дом станет просто неузнаваемым. Ты этого добиваешься?

– Ничего подобного. Я только хочу сказать, что, когда все будет закончено, ты придешь в совершенный восторг и поймешь, какая у тебя умная жена и какой у нее отличный вкус, прямо как у настоящей художницы.

– Прекрасно, – сказал Томми. – Постараюсь запомнить.

– Запоминать не надо, – сказала Таппенс. – Это будет неподдельный восторг.

– А какое отношение все это имеет к книгам? – поинтересовался Томми.

– Ну как же, мы привезли с собой два или три ящика с книгами, продав те, которыми не особенно дорожили, оставили только те, с которыми не могли расстаться. А эти – как их там, не могу припомнить их фамилии – словом, бывшие владельцы этого дома, – так вот, они не хотели брать с собой все свои вещи и предложили за небольшую дополнительную плату оставить кое-что нам, в том числе и книги. Ну, мы приехали, посмотрели…

– И кое-что выбрали, – подсказал Томми.

– Да. Пожалуй, не так много, как они надеялись. Мебель, картины, статуи и все прочее были просто ужасны. К счастью, ничего этого брать не пришлось, но вот когда я увидела разные книги – чего там только не было: и сказки, и детские песенки, и салонные романы. Некоторые из них я очень любила. Я и сейчас их люблю. Так приятно было увидеть самые любимые мои книги. И я решила их приобрести. Вот, например, миф об Андрокле и льве. Помню, я читала его, когда мне было восемь лет. Эндрю Лэнг.

– Скажи, пожалуйста, Таппенс, неужели ты правда умела читать в восемь лет?

– Конечно. Я научилась читать в пять. Когда я была ребенком, все дети умели читать. Нас, по-моему, даже никто не учил. Нам читали вслух, мы запоминали, где лежит книга, которая понравилась, отправлялись к шкафу – нам всегда разрешалось смотреть и брать все, что хочется, – брали книгу и начинали читать, не заботясь о том, как написано то или иное слово. Впоследствии, однако, оказалось, что это не столь уж хорошо, поскольку я так и не научилась правильно писать. А если бы года в четыре меня научили писать, то все было бы великолепно. Отец, конечно, учил меня арифметике – сложению, вычитанию и умножению, он говорил, что таблица умножения – самая полезная вещь на свете, а потом я научилась и делить тоже.

– Какой это, наверное, был умный человек!

– Не думаю, – сказала Таппенс, – просто это был очень, очень хороший и добрый человек.

– Но мы, по-моему, уклонились от темы.

– Да, конечно. Так вот, как я уже сказала, когда я подумала, что можно снова почитать про Андрокла с его львом – по-моему, этот миф был в сборнике рассказов о животных Эндрю Лэнга, – я ужасно обрадовалась. Там был еще рассказ «Один день моей жизни в Итоне», написанный учеником этой школы. Не знаю, почему мне захотелось его прочесть, но захотелось. Это одна из моих любимейших книг. Были там и классические книги – «Часы с кукушкой» и «Ферма на четырех ветрах» миссис Молсуорт…

– Ладно, достаточно, – сказал Томми. – Мне не нужен полный перечень шедевров, которыми ты увлекалась в детстве.

– Я просто хочу сказать, что теперь этих книг не достанешь. Иногда они переиздаются, но со всякими изменениями, и картинки в них другие. Знаешь, я как-то увидела «Алису в Стране чудес» и просто не могла ее узнать. Все казалось таким странным. Есть, конечно, книги, которые еще можно достать. Книги миссис Молсуорт, сборники старых сказок – «Розовые», «Голубые» и «Желтые» сказки и, конечно, более поздние, которые я читала с удовольствием. Стенли Уэйман, например, и разные другие.

– Понятно, – сказал Томми. – Ты соблазнилась. Решила, что стоит купить.

– Совершенно верно. К тому же, уверяю тебя, стоило это совсем недорого. И теперь это наши книги. Беда только в том, что их оказалось слишком много, и тех полок, которые мы заказали, определенно не хватит. Что ты скажешь насчет твоего святилища – кабинета? Найдется там место для этих книг?

– Нет, не найдется, – решительно заявил Томми. – Там не хватит места и для моих собственных.

– Господи ты боже мой! – досадливо воскликнула Таппенс. – Как ты думаешь, может быть, нужно построить для них еще одну комнату?

– Нет, – ответил Томми. – Мы должны соблюдать экономию. Только вчера мы говорили об этом. Ты помнишь?

– Это было позавчера, – уточнила Таппенс. – Со временем все меняется. Но сейчас я сделаю вот что: поставлю на эти полки книги, с которыми не могу расстаться. А остальные… о них подумаем потом. Ведь можно найти, например, детскую больницу или еще какое-нибудь учреждение, где захотят взять книги.

– Можно еще попробовать их продать.

– Не думаю, чтобы нашлись покупатели. Мне кажется, здесь нет ничего особо ценного.

– Ну, не скажи, – заметил Томми. – Вдруг среди этих книг окажется такая, о которой какой-нибудь книголюб мечтал всю жизнь?

– А пока их нужно каким-то образом разместить на полках, заглянув предварительно в каждую, чтобы установить, помню ли я ее и хочу ли иметь у себя. Нужно попробовать их рассортировать, хотя бы приблизительно – ну, ты знаешь как: приключения к приключениям, отдельно сказки, рассказы для детей, те книжки, в которых говорится о школах, где учатся непременно только богатые дети. Мне кажется, о них любил писать Л.Т. Мид. А как мы все любили «Винни-Пуха»! А еще была такая «Серая курочка», мне она страшно нравилась.

– Мне кажется, ты уже устала, – сказал Томми. – По-моему, тебе стоит сделать перерыв, оставить на время эти книги в покое.

– Может быть, я так и сделаю. Хотелось бы только заполнить полки вот на этой стене…

– Я тебе помогу.

Томми приподнял ящик, высыпал книги на пол, а потом стал набирать целые пачки и рассовывать их по полкам.

– Я подбираю их по размерам, так они будут выглядеть на полках аккуратнее, – сказал он.

– Но тогда будет полная неразбериха, – возразила Таппенс.

– Зато мы хоть сдвинемся с места. А сортировать, расставить их так, как тебе хочется, можно и позже. Займемся этим в дождливый день, когда с главными делами будет покончено.

– Вот тебе еще семь штук. Теперь осталась свободной только одна верхняя полка.

С некоторым трудом Томми забрался на стул. Таппенс протянула ему пачку книг, и он начал аккуратно расставлять их на полке. Все было хорошо, пока дело не дошло до трех последних книг, которые грохнулись на пол, слегка задев Таппенс.

– Это было больно, – сказала она.

– Ничего не мог поделать, ты мне дала слишком много книг сразу.

– Ну, теперь все выглядит великолепно, – сказала Таппенс, отступив немного назад. – А теперь, если ты положишь вот эту пачку на вторую полку снизу, вон туда, где осталось свободное место, то с этим ящиком, по крайней мере, будет покончено. Те книги, которые я разбирала сегодня утром, не только наши, среди них есть и купленные у бывших владельцев дома. Там могут оказаться настоящие сокровища.

– Вполне возможно, – ответил Томми.

– Я надеюсь, что мы найдем сокровища. Уверена, что я обязательно что-нибудь найду. Ценную книгу, например, за которую можно получить кучу денег.

– Что же мы будем делать с этим сокровищем? Продадим?

– Думаю, придется продать, – сказала Таппенс. – Конечно, можно будет некоторое время держать ее дома, чтобы показывать знакомым. Не так чтобы хвастаться, а просто говорить: «Взгляните, какие интересные вещи мы обнаружили». Просто уверена, что нас ожидают интересные находки.

– Ты имеешь в виду какую-нибудь любимую книгу, о которой давно позабыла?

– Нет, не совсем так. Я имела в виду нечто необыкновенное, удивительное. Что-то такое, что в корне изменит нашу жизнь.

– Ах, Таппенс, – сказал Томми. – Какой у тебя удивительный ум! Боюсь, то, что мы найдем, принесет нам неисчислимые беды.

– Глупости! Всегда следует надеяться. Надежда – это великое благо, которое дарует нам жизнь. Запомнил? Я всегда полна надежд.

– Это мне прекрасно известно, – сказал Томми и вздохнул: – Мне частенько приходилось об этом сожалеть.

Глава 2

«Черная стрела»

Миссис Томас Бересфорд поставила на полку «Часы с кукушкой» миссис Молсуорт, отыскав свободное место на третьей полке снизу. Там стояли все произведения миссис Молсуорт. Таппенс достала «Комнату с гобеленами» и задумчиво подержала ее в руках. «Ферма на четырех ветрах» – вот что можно почитать. «Ферму на четырех ветрах» она помнила не так хорошо, как «Часы с кукушкой» или «Комнату с гобеленами». Пальцы ее рассеянно перебирали страницы. Томми скоро вернется домой.

Дело у нее двигалось. Да, конечно, она скоро все закончит. Вот только бы не отвлекаться каждую минуту, а то ведь так хочется достать любимую книгу и почитать. Это приятно, но отнимает уйму времени. И когда Томми, вернувшись вечером домой, спрашивал ее, как обстоят дела, она отвечала: «О, прекрасно». Ей приходилось звать на помощь весь свой такт и изобретательность, чтобы помешать ему подняться наверх и посмотреть, как на самом деле обстоят дела на книжных полках. А времени уходило много. Чтобы обустроить новый дом, всегда требуется много времени, гораздо больше, чем поначалу рассчитываешь. Да еще рабочие, которые постоянно тебя раздражают. Электрики, например, каждый раз выражали неудовольствие по поводу того, что сами же сделали накануне, они все более расширяли поле деятельности и пробивали все новые дыры в полу, так что ничего не подозревающая хозяйка то и дело оступалась и непременно уже не раз упала бы, если бы ее не спасал какой-нибудь сидящий под полом электрик.

– Я иногда жалею, что мы купили этот дом, а не остались у себя в Бартонс-Эйкр, – говорила Таппенс, на что Томми отвечал:

– Вспомни потолок в столовой. И чердак. А что случилось с гаражом! Слава богу, что хоть машина уцелела.

– Можно было, наверное, все это починить, – возражала Таппенс.

– Нет, нам ничего не оставалось, как заново перестроить весь дом либо переехать в другой. А здесь когда-нибудь будет очень славно, уверяю тебя. Во всяком случае, здесь у нас есть где развернуться – достаточно места для всего, что мы хотим делать.

– Когда ты говоришь: «Для всего, что мы хотим делать», – сказала Таппенс, – ты подразумеваешь место для всего того, с чем ты не можешь расстаться.

– Я тебя понимаю, – сказал Томми. – У нас слишком много вещей. Не могу с тобой не согласиться.

В этот момент Таппенс подумала: смогут ли они когда-нибудь начать наконец жить в этом доме? После переезда без конца возникали какие-то сложности. Это, конечно, относилось и к книгам.

«Как жаль, что я не была обычным ребенком, таким, как эти современные дети, – думала Таппенс. – Современные дети в четыре, пять и даже в шесть лет читать не умеют. Мне даже кажется, что они не научаются читать и в десять, и в одиннадцать лет. Не могу понять, почему для нас это не представляло никаких трудностей. Мы все умели читать. И я, и Мартин из соседнего дома, и Дженнифер, что жила через дорогу, и Сирил, и Уинифрид. Все решительно. Не скажу, чтобы мы умели хорошо писать, а вот читать – все, что угодно. Не знаю, как мы этому научились. Спрашивали у взрослых, наверное. Читали всевозможные вывески и рекламные объявления: „Пилюльки Картера для печени“, например. Мы все про них знали. Мне всегда хотелось узнать, что же это такое. Господи, о чем это я думаю? Нужно сосредоточиться на том, что я делаю!»

Она достала еще несколько книг. Минут на сорок погрузилась в чтение «Алисы в Стране чудес», а потом в «Неведомые истории» Шарлотты Янг. А потом ее рука любовно погладила потрепанный переплет «Дейзи Чейн».

«О, это непременно нужно перечитать, – сказала она себе. – Подумать только, сколько лет прошло с тех пор, как я читала это в последний раз. Господи, сколько было волнений, как я гадала, допустят ли Нормана до конфирмации или нет. А Этель, а этот дом – как он назывался, кажется, „Коксуэлл“ или что-то в этом духе, – и то, что Флора была земная. Не понимаю, почему это в то время все были земные и почему считалось, что это плохо. Интересно, какие мы теперь – земные или нет?»

– Прошу прощения, мэм.

– О, ничего, – сказала Таппенс, оглянувшись на своего верного слугу Альберта, который в этот момент вошел в комнату.

– Мне показалось, что вам что-то понадобилось, мадам, и вы позвонили. Не так ли?

– Не совсем так. Просто я нечаянно нажала на звонок, когда вставала на стул, чтобы достать с полки книгу.

– Не могу ли я вам помочь, если нужно что-то достать сверху?

– Было бы неплохо, – сказала Таппенс. – Я постоянно падаю с этих стульев. У них расшатаны ножки, к тому же они ужасно скользкие.

– Вы хотите достать какую-нибудь определенную книгу?

– Понимаете, я еще не разобралась с третьей полкой. Я имею в виду третью сверху. Не знаю, что там за книги.

Альберт взобрался на стул и стал подавать ей книги, похлопав предварительно каждую, чтобы стряхнуть скопившуюся там пыль. Таппенс принимала от него книги, испытывая восторженное чувство.

– Подумать только! Знакомые книги, а я их совсем забыла. Вот «Амулет», а вот это «Новые искатели сокровищ». Прекрасные книги. Нет, не кладите их пока на полку, Альберт. Я, пожалуй, их сначала прочитаю. Две или три, по крайней мере. Ну а это что? Посмотрим. «Красная кокарда». Ну конечно, исторический роман. Очень интересно было читать. А вот еще «Под красной мантией» – все это Стенли Уэйман. Вот еще и еще. Все это, конечно, читалось, когда мне было лет десять-одиннадцать. Не удивлюсь, если здесь окажется и «Пленник Зенды». Самое первое знакомство с настоящими романами. Романтические приключения принцессы Флавии. Король Руритании. Рудольф Рассендил – кажется, так его звали, этого героя, о котором я мечтала во сне.

Альберт протянул ей следующую пачку.

– Ну конечно, – сказала Таппенс. – Эти как будто бы получше. А вот еще один, более ранний. Все эти ранние романы нужно поставить вместе. Ну-ка, посмотрим, что там еще. «Остров сокровищ». Хороший роман, только я его уже перечитывала и, по-моему, видела два фильма, снятых по нему. Не люблю смотреть фильмы по романам, там все оказывается не так. О, а вот и «Похищенный». Он мне всегда нравился.

Альберт потянулся за очередной книгой, перехватил пачку, которую держал в руках, и на пол упала «Катриона», чуть не угодив в голову Таппенс.

– О, прошу меня извинить, мадам. Мне очень, очень жаль.

– Ничего страшного, – сказала Таппенс. – Не беспокойтесь. «Катриона». А еще Стивенсон там есть?

Альберт стал передавать ей книги, на сей раз более осторожно.

– «Черная стрела»! – воскликнула Таппенс в полном восторге. – «Черная стрела»! Ведь это же одна из самых первых книг, прочитанных мною. А вы наверняка ее не читали, правда? Дайте-ка вспомнить, дайте вспомнить. Да, конечно, картинка на стене, с глазами… с настоящими глазами, они так и смотрят на тебя с этой картинки. Это было замечательно. И страшно, ужасно страшно. Ну да. «Черная стрела». О чем там говорится? Что-то насчет…. ну да, кошка, собака? Нет. Кошка, крыса и пес Лоуэл правят Англией при борове. Боров – это, конечно, Ричард Третий. Хотя современные авторы уверяют, будто он был просто замечательный правитель, а вовсе не злодей. Но я этому не верю. И Шекспир тоже так не считал. Ведь начал же он свою пьесу монологом Ричарда, в котором тот признается, что «…бросился в злодейские дела» [2]. Да, конечно. «Черная стрела».

– Еще подавать, мадам?

– Нет, спасибо, Альберт. Я, кажется, уже устала, мне не хочется больше заниматься книгами.

– Слушаюсь. Да, кстати, звонил хозяин, сказал, что задержится на полчаса.

– Ничего страшного, – сказала Таппенс.

Она уселась в кресло, взяла «Черную стрелу», открыла книгу и погрузилась в чтение.

– Господи! – воскликнула она. – Как это замечательно! Я, оказывается, все забыла и теперь могу заново наслаждаться ею. Это так интересно!

Воцарилось молчание. Альберт вернулся на кухню. Время шло. Свернувшись калачиком в старом обтрепанном кресле, миссис Томас Бересфорд предавалась радостям былого, погрузившись в перипетии Стивенсоновой «Черной стрелы».

А в кухне тоже дело не стояло на месте: Альберт проделывал сложные манипуляции с духовкой. Подъехала машина, и он пошел к боковой двери.

– Поставить машину в гараж, сэр?

– Не нужно, – ответил Томми. – Я сам это сделаю. Вы, наверное, заняты обедом. Я сильно опоздал?

– Не очень, сэр. Прибыли точно как обещали. Даже чуточку пораньше.

– Ах вот как. – Томми поставил машину в гараж и вошел в кухню, потирая руки. – Холодно. А где Таппенс?

– Хозяйка наверху, занимается книгами.

– Все с этими несчастными книгами?

– Сегодня она сделала гораздо больше, да еще много времени у нее ушло на чтение.

– О господи! – воскликнул Томми. – Хорошо, Альберт. Что у нас сегодня на обед?

– Филе палтуса. Скоро будет готово.

– Отлично. Будем обедать минут через пятнадцать. Я хочу сначала умыться.

Наверху Таппенс все еще сидела в кресле, поглощенная чтением «Черной стрелы». Лоб ее был слегка наморщен. Ее внимание привлекло некое обстоятельство, показавшееся ей довольно странным. Какая это страница – она быстро взглянула – шестьдесят четыре или шестьдесят пять? Не понять какая. А дело в том, что кто-то подчеркнул на этой странице некоторые слова. Над этим-то Таппенс и размышляла последние пятнадцать минут. Она не могла понять, почему были подчеркнуты эти слова. Они были разбросаны по всей странице. Создавалось впечатление, что их сначала выбрали, а потом подчеркнули прерывистой чертой красными чернилами. Затаив дыхание, она стала читать подчеркнутые слова подряд: «Мэтчем не мог удержаться и негромко вскрикнул. Дик вздрогнул от удивления и выпустил из рук крючок. Оба они вскочили на ноги, доставая из ножен свои шпаги и кинжалы. Эллис поднял руку. Белки его сверкали. Летт, громадный…»– Таппенс покачала головой. В этом нет смысла. Абсолютно никакого смысла.

Она подошла к столу, где лежали ее письменные принадлежности, и взяла несколько листков из тех образцов почтовой бумаги, которые были недавно присланы Бересфордам из типографии, с тем чтобы она могла выбрать, на какой именно напечатать их новый адрес: «Лавры».

– Глупое название, – сказала Таппенс, – но ведь если постоянно его менять и давать дому новое, то письма будут теряться и пропадать.

Она выписала подчеркнутые слова на чистом листе бумаги. Теперь кое-что стало понятно.

– Вот теперь совсем другое дело, – сказала Таппенс.

Она выписала буквы на лист бумаги.

– Ах вот ты где, – внезапно раздался голос Томми. – Обед практически готов. Как продвигаются дела с книгами?

– Никак не могу разобраться с этой пачкой. Ужасно все сложно и запутанно.

– А что в ней такого сложного?

– Ты понимаешь, я нашла «Черную стрелу» Стивенсона, мне захотелось освежить ее в памяти, и я начала читать. Поначалу все шло нормально, но потом вдруг страницы сделались какими-то пестрыми – многие слова были подчеркнуты красными чернилами.

– Ну что ж, иногда такое случается. Необязательно красными чернилами, но люди, бывает, подчеркивают что-то в книгах. Иногда им хочется что-то запомнить или выписать и потом использовать как цитату, или что-нибудь в этом же роде. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Понимать-то я понимаю, – сказала Таппенс, – но здесь совсем не то. Здесь, видишь ли, только буквы.

– При чем тут буквы? – спросил Томми.

– Подойди-ка сюда, – позвала его Таппенс.

Томми подошел и присел на ручку ее кресла. Он прочитал:

– «Мэтчем не мог удержаться и негромко вскрикнул. Дик вздрогнул от удивления и выпустил из рук крючок. Оба они вскочили на ноги, доставая из ножен свои шпаги…» Дальше не могу разобрать. Бред сумасшедшего, – сказал он.

– Да, – согласилась Таппенс. – Сначала я тоже так подумала. Бред. Но на самом деле это совсем не так.

Снизу раздался звон колокольчика.

– Обед подан.

– Подождет, – сказала Таппенс. – Сначала я должна тебе рассказать. Потом мы займемся этим делом более основательно, но подумай, как это странно. Я должна рассказать тебе немедленно.

– Ну ладно. Снова у тебя какая-нибудь завиральная идея?

– Ничего подобного. Просто я выписала буквы, под которыми оказались эти прерывистые красные черточки, понимаешь?.. Вот посмотри. «М» из «Мэтчем» – это первое слово, в нем подчеркнуты «М» и «Е», а дальше идут еще три или четыре слова, только они идут не подряд и никак не сочетаются между собой – их выбрали наугад и подчеркнули в них буквы, потому что им нужны были определенные буквы. В слове «вскрикнул» подчеркнуты «Р» и «И», а дальше идут «Д» и «Ж» из слова «даже», затем следует «О» из слова «вздрогнул» и «Р» из «умер», «Д» из «удивления», «А» из «начал» и «Н» из «выронил».

– Ради всего святого! – воскликнул Томми. – Остановись!

– Подожди, – сказала Таппенс. – Я должна выяснить. Теперь, когда я выписала слова с подчеркнутыми буквами на бумажку, становится ясно, видишь? Если взять подчеркнутые буквы из этих слов и сложить их по порядку, то получится то же самое, что я сделала из первых четырех: М-Е-Р-И. Эти буквы были подчеркнуты.

– Ну и что из этого?

– Получается имя Мери.

– Прекрасно, – сказал Томми. – Получается Мери. Кто-то, кого зовут Мери. Какая-нибудь изобретательная девица, которая таким образом хочет указать, что книга принадлежит ей. Люди очень часто пишут свое имя на книгах или на вещах.

– Ну ладно. А вот второе слово, которое складывается из подчеркнутых букв, это Д-Ж-О-Р-Д-А-Н.

– Вот видишь? Мери Джордан, – сказал Томми. – Все вполне естественно. Теперь ты знаешь ее полное имя. Ее звали Мери Джордан.

– Но это совсем не ее книга. В самом начале написано совершенно беспомощным детским почерком «Александр». По-моему, Александр Паркинсон.

– Хорошо, но разве это имеет какое-нибудь значение?

– Конечно имеет, – сказала Таппенс.

– Пойдем обедать, я очень голоден.

– Подожди немного, – взмолилась Таппенс, – я только прочту тебе следующий кусок, там, где кончаются подчеркнутые слова – по крайней мере, на следующих четырех страницах. Слова выбраны наугад из разных мест и из разных страниц. Они не идут подряд и не имеют смысла, если поставить их рядом. Значение имеют только буквы. Вот послушай. У нас имеется М-е-р-и Д-ж-о-р-д-а-н. Это несомненно. А знаешь, что означают следующие четыре слова? У-м-е-р-л-а н-е с-в-о-е-й с-м-е-р-т-ь-ю. Хотели написать «естественной» и не знали, что пишется через два «н». Вот посмотри, что получается: Мери Джордан умерла не своей смертью. Понимаешь? – сказала Таппенс. – А вот и следующая фраза: Это сделал один из нас. Мне кажется, я знаю кто. Вот и все. Больше я ничего не нашла. Но это страшно интересно, ты не находишь?

– Послушай, Таппенс, – сказал Томми. – Ты ведь все равно ровным счетом ничего не докажешь, согласна?

– Что значит «ровным счетом»?

– Не сможешь доказать на основании своего «открытия», что здесь скрывается какая-то тайна.

– Тайна здесь, несомненно, есть, мне это ясно, – сказала Таппенс. – Мери Джордан умерла не своей смертью. Это сделал один из нас. Мне кажется, я знаю кто. О, Томми, ты должен признать, что все это невероятно интересно.

Глава 3

Визит на кладбище

– Таппенс! – окликнул жену Томми, входя в дом.

Никакого ответа. Несколько раздраженный, он взбежал вверх по лестнице и быстро пошел по коридору второго этажа. В спешке он чуть не угодил ногой в какое-то отверстие в полу и от души выругался:

– Опять эти электрики, черт бы их побрал, ни о чем не желают думать!

За несколько дней до этого с ним случилась аналогичная неприятность. Умельцы-электрики, полные оптимизма, явились целой толпой и жизнерадостно приступили к работе.

– Дело идет отлично, осталось совсем немного, – заявили они. – Вернемся после обеда.

Однако после обеда они не появились; Томми не слишком удивился. Он уже привык к общему стилю работы строителей, электриков, газовщиков и прочих специалистов. Они приходили, демонстрировали чудеса деловитости, отпускали оптимистические замечания и удалялись, чтобы принести ту или иную необходимую им вещь. И не возвращались. Звонишь им по телефону, и всегда оказывается, что телефон этот неверный. А если попадаешь куда нужно, то выясняется, что искомый человек там не работает. Все, что тебе остается, – это двигаться с осторожностью, стараясь не сломать себе ногу, не провалиться в дыру и не причинить себе вред каким-нибудь другим способом. Боялся он главным образом за Таппенс, а не за себя. У него было больше опыта, чем у нее. А она, как ему казалось, постоянно подвергалась риску – ей ничего не стоило обвариться кипятком из чайника или обжечься, если возникнет неисправность в газовой плите. Но где же Таппенс сейчас? Он окликнул ее еще раз:

– Таппенс! Таппенс!

Томми забеспокоился. Таппенс была из числа тех людей, о которых постоянно приходится беспокоиться. Выходишь, к примеру, из дому, дав ей напоследок мудрый совет, и она торжественно обещает в точности следовать твоему совету: нет, она никуда не пойдет, разве что в лавку, купить полфунта масла – ну какая же тут может подстерегать ее опасность?

– Если пойдешь за маслом ты, это может оказаться опасным, – возражал Томми.

– Ах, господи, – в сердцах отвечала Таппенс, – не будь идиотом.

– Я вовсе не идиот, а только мудрый, внимательный муж, который заботится о самом любимом из всех принадлежащих ему предметов. Сам не знаю, почему я это делаю.

– Потому, – отвечала Таппенс, – что я прелестная и обаятельная женщина, отличный товарищ и к тому же постоянно о тебе забочусь.

– Возможно, это и так, – парировал Томми, – однако я могу продолжить перечень твоих достоинств.

– Боюсь, мне это не доставит удовольствия, – отвечала Таппенс. – Я даже в этом уверена. У тебя, наверное, есть причины быть недовольным. Но не беспокойся. Все будет в порядке. Тебе достаточно просто окликнуть меня, когда ты вернешься домой.

Но где же она теперь?

– Вот чертовка, – сказал Томми. Он прошел в комнату наверху, туда, где он частенько прежде находил свою жену. Рассматривает, наверное, очередную детскую книжку, предположил он. Волнуется из-за каких-то дурацких слов, которые глупый ребенок подчеркнул красными чернилами. Разыскивает Мери Джордан – кто, интересно, она такая? Мери Джордан, которая умерла не своей смертью. Он невольно задумался. Фамилия людей, которые продали им дом, была Джонс. Они владели этим домом недолго, всего три или четыре года. Нет, нет, этот ребенок, которому принадлежал Стивенсон, жил гораздо раньше.

Как бы там ни было, Таппенс он в комнате не обнаружил. Не обнаружил он и книг, которые непременно валялись бы на столе или на кресле, свидетельствуя о том, что они ее заинтересовали.

– Господи, ну где же она может быть? – вопрошал Томас.

Он снова спустился вниз, окликнув ее раз или два. Ответа по-прежнему не последовало. Он осмотрел вешалку в холле. Плащ Таппенс отсутствовал. Значит, дома ее нет. Куда же она отправилась? И где Ганнибал? Том настроил свои голосовые связки на другой регистр и крикнул:

– Ганнибал! Ганнибал! Иди ко мне, мой мальчик! Собаки тоже нет.

«Ну, по крайней мере, она ушла не одна, Ганнибал с ней», – подумал Томми.

Он не мог решить, хорошо или плохо то, что с ней собака. Ганнибал, во всяком случае, не даст ее в обиду. Вопрос в том, не обидит ли он кого-нибудь из прохожих. Ганнибал был вполне дружелюбен, когда его брали с собой в гости, но вот люди, которые приходили в гости к нему, то есть входили в дом, где он жил, всегда казались ему подозрительными. Он был готов, не считаясь ни с каким риском, не только лаять, но и кусаться, если только находил нужным. Однако куда же они подевались?

Томми прошелся по улице, но не увидел ни маленькой черной собачки, ни женщины среднего роста в ярко-красном плаще. Тут он окончательно рассердился и вернулся домой.

Войдя в дом, Томми почувствовал аппетитнейший запах и быстро направился на кухню. У плиты стояла Таппенс, тотчас же обернувшаяся к нему с приветливой улыбкой.

– Вечно ты опаздываешь, – сказала она. – На обед у нас мясная запеканка. Пахнет приятно, ты не находишь? Сегодня я туда положила довольно необычные вещи. Душистые травки, которые растут у нас в саду. По крайней мере, я надеюсь, что они съедобные.

– А что, если они несъедобные? – сказал Томми. – Я подозреваю, что ты нарвала белладонны или дигиталиса, который притворился наперстянкой. Скажи лучше, где ты была.

– Выводила Ганнибала.

В этот момент Ганнибал решил, что необходимо заявить о своем присутствии. Он бросился к Томми и приветствовал его так бурно, что чуть было не свалил с ног. У Ганнибала, маленькой собачки с черной блестящей шерстью, были забавные желтовато-коричневые пятнышки на заду и на обеих щеках. Это был манчестерский терьер с безукоризненной родословной, и он считал, что по аристократизму и утонченности намного превосходит всех собак, с которыми ему когда-либо доводилось встречаться.

– О господи! Я же выходил на улицу и смотрел. Где вы были? Погода не слишком приятная.

– Согласна. Густой туман, к тому же моросящий дождик. И вообще, я очень устала.

– Где вы были? Просто гуляли по улицам или заходили в магазины?

– Нет. Сегодня магазины закрываются рано. Нет… нет, мы ходили на кладбище.

– Звучит мрачно. Зачем тебе понадобилось отправиться на кладбище?

– Мне нужно было поискать могилы.

– Звучит по-прежнему мрачно, – не унимался Томми. – А как Ганнибал? Ему там понравилось?

– Ну, ему пришлось надеть поводок. Там был один человек – наверное, церковный служитель, – который то и дело заходил в церковь и сразу же выходил оттуда. Я побоялась, что он будет возражать против Ганнибала – ведь никогда не знаешь, кто не придется по вкусу нашей собачке, – и мне не хотелось пугать церковного служителя при первом же нашем появлении на кладбище.

– А что тебе нужно было на кладбище?

– О, просто посмотреть, что за люди там похоронены. Там их ужасно много. Кладбище заполнено до предела. Некоторые могилы очень старые. Захоронения относятся к девятнадцатому веку, а два или три даже еще более древние. Вот только могильные камни оказались существенно подпорченными, надписи почти совсем стерлись, так что трудно что-нибудь разобрать.

– Не могу понять, зачем тебе понадобилось идти на кладбище.

– Я провожу расследование, – сказала Таппенс.

– Что за расследование?

– Хотела посмотреть, не похоронен ли там кто-нибудь из Джорданов.

– Господи помилуй! – воскликнул Томми. – Ты все еще занимаешься этим делом? Ты искала…

– Ну как же, Мери Джордан умерла. Нам известно, что она умерла. Мы это знаем, потому что у нас есть книга, в которой сказано, что она умерла не своей смертью, но ведь ее все равно должны были где-то похоронить, разве не так?

– Несомненно, – сказал Томми. – Разве что ее похоронили в этом саду.

– По-моему, это маловероятно, – сказала Таппенс. – Думаю, что только эта девочка или мальчик… мне кажется, что это мальчик… конечно, мальчик, его зовут Александр, – так вот, он, видимо, был очень умным, он ведь догадался, что она умерла не своей смертью. Но он был единственным из всех, кто это заподозрил, а может быть, даже точно установил. Я хочу сказать, что больше никто не задумывался над причиной смерти. Она просто умерла, ее похоронили, и никто не сказал…

– Никто не сказал, что было совершено преступление, – подсказал Томас.

– Да, что-нибудь в этом духе. То ли ее отравили, то ли ударили по голове, сбросили со скалы, толкнули под поезд – я могла бы перечислить массу разных способов.

– Не сомневаюсь, что могла бы, – сказал Томми. – Единственное, что в тебе есть хорошего, Таппенс, – это доброе сердце. Ты не стала бы так расправляться с кем-то исключительно ради собственной забавы.

– Однако на кладбище не нашлось ни одной Мери Джордан. Там вообще не было Джорданов.

– Какое разочарование, – сказал Томми. – Как насчет блюда, которое ты стряпаешь, готово оно? Я зверски голоден. А пахнет вкусно.

– Совершенно готово, можно садиться за стол! – сказала Таппенс. – Так что скорее умывайся.

Глава 4

Сплошные Паркинсоны

– Сплошные Паркинсоны, – сказала Таппенс, когда они сидели за столом и ели мясную запеканку. – Их полным-полно, и некоторые могилы очень старые. А еще встречаются такие фамилии, как Кейп, Гриффитс, Андервуд и Овервуд. Как забавно, что есть и те и другие.

– У меня был приятель, которого звали Джордж Андервуд, – сказал Томми.

– Да, среди моих знакомых тоже были Андервуды. А вот Овервудов не было.

– Мужчины или женщины? – спросил Томми с заметным интересом.

– Кажется, это была девушка. Роуз Андервуд.

– Роуз Андервуд, – повторил Томми, вслушиваясь в звучание этих слов. – Мне кажется, имя и фамилия не слишком хорошо сочетаются. Нужно будет после обеда непременно позвонить этим электрикам, – добавил он. – Будь очень осторожна, Таппенс, а не то провалишься сквозь ступеньки на лестнице.

– И умру либо своей смертью, либо насильственной – третьего не дано.

– Любопытство погнало тебя на кладбище, – с укором заметил Томми. – А любопытство, как известно, до добра не доведет.

– А тебе разве никогда не бывает любопытно? – спросила Таппенс.

– Не вижу никакого смысла в том, чтобы проявлять любопытство. А что у нас на сладкое?

– Торт с патокой.

– Должен тебе сказать, Таппенс, кормишь ты меня восхитительно.

– Рада, что тебе нравится, – сказала Таппенс.

– А что в пакете, который стоит за дверью? Заказанное нами вино?

– Нет, там луковицы.

– Ах так! Луковицы.

– Тюльпаны, – уточнила Таппенс. – Схожу к старику Айзеку, расспрошу, как с ними обращаться.

– Где ты собираешься их посадить?

– Думаю, вдоль центральной дорожки в саду.

– Бедный старикан, у него такой вид, словно он вот-вот отдаст концы, – заметил Томми.

– Ничего подобного, – возразила Таппенс. – Он очень даже крепкий, старина Айзек. Знаешь, я пришла к выводу, что все садовники такие. Настоящий садовник – если это действительно хороший садовник – достигает зрелости к восьмидесяти годам. А вот если ты встречаешь крепкого, здорового парня, который говорит тебе: «Мне всегда хотелось работать в саду», то будь уверен – он никогда не станет хорошим садовником. Такие всегда готовы сгрести в кучу и убрать опавшие листья, но, если их попросить сделать что-то серьезное, они непременно ответят, что сейчас не подходящее для этого время. А поскольку никогда не знаешь, какое именно время подходящее – я, по крайней мере, этого не знаю, – то им ничего не стоит тебя переспорить. А вот Айзек – человек удивительный. Он всегда все знает. В пакете должны быть еще и крокусы, – вдруг вспомнила она. – Интересно, не забыли они положить крокусы? Ну, посмотрим. Сегодня Айзек как раз должен прийти, и он мне все расскажет.

– Вот и прекрасно, – сказал Томми. – Потом я тоже выйду к вам в сад.

Разговор с Айзеком доставил Таппенс огромное удовольствие. Луковицы высыпали из пакета, отобрали самые лучшие, обсудили, где именно их следует посадить. Сначала нужно было определить место для ранних тюльпанов, которые станут радовать глаз уже в конце февраля, затем для пестрых, у которых такой красивый ободок, и, наконец, для тюльпанов, которые, насколько было известно Таппенс, носили название viridiflora. Они расцветут в мае или в начале июня и будут изумительно красиво выглядеть на своих длинных ножках. А у этих совершенно необычный цвет – нежно-зеленый, пастельный. Они решили, что их следует посадить все вместе, кучкой, где-нибудь в отдалении, чтобы потом их можно было срезать и поставить в гостиной – получится великолепный букет. Но можно и высадить вдоль прямой тропинки, ведущей от калитки к дому, где ими будут восхищаться приходящие в дом гости. Помимо всего прочего, там они будут способствовать развитию художественного вкуса посыльных из мясных и бакалейных лавок, доставляющих на дом какую-нибудь баранью ногу или ящик с овощами.

В четыре часа Таппенс поставила на кухонный стол коричневый чайник со свежей крепкой заваркой, сахарницу с кусковым сахаром, кувшинчик с молоком и позвала Айзека, чтобы тот подкрепился перед уходом. Потом пошла искать Томми.

«Заснул, верно, где-нибудь», – подумала она, переходя из одной комнаты в другую. Она обрадовалась, увидев голову, торчащую из зловещей ямы на лестничной площадке.

– Здесь я закончил, мэм, теперь можно не беспокоиться. Все в порядке, – сообщил ей электрик, заверив, что на следующее утро начнет работать в другой части дома.

– Очень надеюсь, что вы действительно появитесь, – сказала Таппенс и добавила: – Вы случайно не знаете, где мистер Бересфорд?

– Вы имеете в виду вашего мужа? Он, мне кажется, наверху. Там что-то упало. Да, и что-то довольно тяжелое. Скорее всего, книги.

– Книги! – воскликнула Таппенс. – Ну, знаете!

Электрик удалился в свой подземный мир под проходом, а Таппенс отправилась на чердак, превращенный в еще одну библиотеку, специально для детских книг.

Томми сидел на верхней ступеньке невысокой лестницы. Вокруг него на полу лежало несколько книг, тогда как на полках зияли пустые места.

– Вот ты где, – сказала Таппенс, – а еще уверял, что тебе все это неинтересно. Сидишь себе и почитываешь. Все мне тут разорил, а я-то старалась аккуратно расставить эти книги.

– Прости меня, пожалуйста, – сказал Томми. – Просто мне захотелось кое-что посмотреть.

– Тебе не попались еще какие-нибудь книги с подчеркнутыми словами?

– Нет. Ничего такого не попадалось.

– Вот досада! – огорчилась Таппенс.

– Это, верно, была работа Александра, мастера Александра Паркинсона.

– Верно, – сказала Таппенс. – Один из Паркинсонов. Из этих многочисленных Паркинсонов.

– Он представляется мне довольно ленивым мальчишкой, хотя, конечно, ему пришлось как следует потрудиться, чтобы подчеркнуть все эти слова. Однако здесь больше нет никакой информации о Джорданах, – сказал Томми.

– Я спрашивала старого Айзека. Он многих знает в этих краях и уверяет, что не помнит никаких Джорданов.

– Что ты собираешься делать с бронзовой лампой, которая стоит возле входной двери?

– Хочу отправить ее на распродажу «Белый слон»[3].

– Почему это?

– Знаешь, она меня всегда раздражала. Мы ведь купили ее где-то за границей, верно?

– Да, не могу понять, зачем мы ее купили, должно быть, просто сошли с ума. Тебе она никогда не нравилась, ты говорила, что ненавидишь ее. Ну что же, я согласен: ее нужно продать. Она к тому же страшно тяжелая.

– А вот мисс Сандерс ужасно обрадовалась, когда я сказала, что лампу можно забрать, и уже готова была тащить ее на себе, но я сказала, что привезу ее на машине. Мы как раз сегодня должны все туда отвезти.

– Я сам отвезу, если хочешь.

– Нет, я сама, а еще лучше, если мы сделаем это вместе.

– Отлично, – сказал Томми. – Поеду с тобой в качестве грузчика.

– Думаю, там кто-нибудь найдется, чтобы таскать тяжелые вещи, – сказала Таппенс.

– Может, найдется, а может, и нет. Не хватай, а то испачкаешься.

– Ну ладно, – согласилась Таппенс.

– Ты ведь не просто так решила поехать, у тебя есть на то причина, разве не так? – спросил Томми.

– Ну, мне просто захотелось поболтать немного с людьми.

– Никогда не знаешь, что у тебя на уме, Таппенс, но, судя по тому, как у тебя блестят глаза, я вижу, ты определенно что-то затеяла.

– Только раньше выведи Ганнибала погулять. Я не могу взять его с собой на эту распродажу. Не хочется потом разнимать собачьи драки.

– Ладно. Пойдем гулять, Ганнибал?

Ганнибал, по своему обыкновению, отреагировал немедленно. Ошибиться в его реакциях – положительных или отрицательных – было невозможно. Он вилял хвостом, изгибался всем телом, поднимал то одну, то другую лапу, терся о ноги Томми.

«Правильно, – говорил, очевидно, он, – для того ты и существуешь, мой верный раб. Мы с тобой отлично прогуляемся по улице. Надеюсь, там будет что понюхать».

– Пошли, – сказал Томми. – Веди меня, только не выбегай на дорогу, как ты это сделал в прошлый раз. Чуть было не угодил под этот ужасный контейнеровоз.

Ганнибал посмотрел на хозяина с явным укором, словно говоря: «Я всегда был хорошей собакой. Всегда слушался и делал то, что мне велят». Сколь бы фальшивым ни было это заявление, оно частенько обманывало даже тех, кто находился с Ганнибалом в самом тесном контакте.

Томми отнес бронзовую лампу в машину, ворча по поводу ее тяжести. Таппенс уехала на машине. Убедившись в том, что машина завернула за угол, он прикрепил поводок к ошейнику собаки и вывел ее на улицу. Свернув в переулок, ведущий к церкви, он отцепил поводок, поскольку там не было почти никакого движения. Ганнибал по достоинству оценил это благо и принялся старательно обнюхивать и обследовать каждый пучок травы, пробивавшийся в щели между стеной и примыкающим к ней вплотную тротуаром. Если попробовать выразить словами то, что он в эти минуты испытывал, то, скорее всего, получилось бы следующее: «Великолепно! Такой густой запах! Большая, должно быть, собака. Верно, тот самый мерзкий эльзасец. – Глухой рык. – Терпеть не могу эльзасцев. Если увижу того, кто меня однажды цапнул, непременно вздую, и как следует. Ах! Превосходно! Великолепно! Такая прелестная маленькая сука. Да, оч-чень хотелось бы с ней встретиться. Интересно, где она живет? Может, где-нибудь поблизости. Думаю, ее выводят из этого дома. Не зайти ли?»

– Ко мне, Ганнибал, нельзя заходить во двор, – позвал собаку Томми. – Это не твой дом, зачем же туда соваться?

Ганнибал сделал вид, что не слышит.

– Ганнибал!

Пес с удвоенной скоростью бросился к черному ходу, ведущему в кухню.

– Ганнибал! – крикнул Томми. – Ты меня слышишь?

«Слышу ли я тебя, хозяин? – мысленно отозвался Ганнибал. – Разве ты меня звал? О да, конечно».

До его ушей донесся громкий лай из-за закрытой двери кухни. Пес бросился назад, к спасительным ногам хозяина, и несколько шагов послушно следовал за ним.

– Хороший мальчик, – похвалил его Томми.

«Я и есть хороший мальчик, разве не так? – отозвался Ганнибал. – Как только потребуется моя помощь, нужно будет тебя защитить, я тут как тут, рядом с тобой».

Они подошли к боковой калитке церкви, которая вела на кладбище. Ганнибал, который обладал поразительной способностью меняться в росте, превращаясь, когда это было необходимо, из широкоплечего, излишне упитанного пса в тонкую черную нитку, без малейшего труда проскользнул между прутьями калитки.

– Назад, Ганнибал! – позвал Томми. – На кладбище собакам не разрешается.

Ответом Ганнибала, если бы перевести его на человеческий язык, было бы: «А я уже на кладбище, хозяин». Он весело носился среди могил, словно его привели гулять в удивительно приятный сад.

– Паршивый пес! – возмутился Томми.

Он открыл калитку и попытался поймать Ганнибала, держа наготове поводок. Ганнибал был уже в дальнем конце кладбища и пытался проникнуть в церковь, дверь в которую была слегка приоткрыта. Томми, однако, подоспел вовремя и пристегнул поводок. Ганнибал посмотрел на него, всем своим видом показывая, что так и было задумано с самого начала. «Берешь меня на поводок, хозяин? Это для меня большая честь. Показывает, что я очень ценная собака», – мысленно говорил он, усиленно виляя хвостом. Поскольку вокруг не было никого, кто мог бы воспрепятствовать Ганнибалу прогуливаться по кладбищу – ведь хозяин крепко держал его на прочном кожаном поводке, – Томми прошелся по дорожкам между могил с той же самой целью, с которой накануне сюда приходила Таппенс.

Прежде всего он осмотрел старый замшелый камень, который находился практически рядом с боковой дверью, ведущей в церковь. Ему показалось, что это самый старый памятник на кладбище. Там имелось несколько памятников, на которых значились даты, начинающиеся «18…». На одном из них, однако, взгляд Томми задержался немного дольше.

– Странно, – сказал он. – Чертовски странно.

Ганнибал поднял морду и посмотрел на хозяина. Эти слова были ему непонятны. На этой могиле он не увидел ничего, что могло бы заинтересовать собаку. Поэтому он уселся на землю и с любопытством уставился на Томми.

Глава 5

Распродажа «Белый слон»

Таппенс была приятно удивлена, обнаружив, что бронзовая лампа, которая казалась им с Томми такой безобразной, была встречена с большим энтузиазмом.

– Как это мило с вашей стороны, миссис Бересфорд, привезти нам такую прекрасную вещь. Интересно. Очень интересно. Вы, наверное, приобрели ее за границей, во время одного из своих путешествий?

– Вы правы. Мы купили ее в Египте, – сказала Таппенс.

Она была совсем не уверена, что это именно так, ведь прошло уже лет восемь или десять и было нелегко вспомнить, где именно они ее купили. Это могло быть и в Дамаске, думала она, однако с таким же успехом ее могли купить в Багдаде или в Тегеране. Но Египет, поскольку Египет был нынче у всех на устах, будет гораздо интереснее. Помимо всего прочего, у этой лампы был вполне египетский вид. Совершенно ясно: в то время, когда она была изготовлена, независимо от того, в какой стране это происходило, было модно копировать египетские произведения искусства.

– Дело в том, – сказала она, – что для нашего дома она слишком громоздка, вот мы и решили…

– О, мы, конечно, должны разыграть ее в лотерею, – сказала мисс Литтл.

Мисс Литтл заправляла здесь всеми делами. У нее в приходе было даже прозвище: Кладезь, потому, наверное, что ей было известно все, что творится в приходе, она знала все новости и охотно ими делилась со всеми без исключения. Звали ее Дороти, однако все называли ее Дотти.

– Я надеюсь, вы будете присутствовать на распродаже, миссис Бересфорд?

Таппенс уверила ее, что непременно приедет.

– Так хочется что-нибудь купить, просто не могу дождаться.

– Я ужасно рада, что вы так настроены.

– Мне кажется, на редкость удачно придумано, – сказала Таппенс. – Я имею в виду идею «Белого слона». Ведь это же так верно, разве не правда? То, что для одного – белый слон, то есть вещь ненужная или нежелаемая в домашнем обиходе, для другого может оказаться бесценным сокровищем.

– Ах, мы непременно должны рассказать об этом викарию, – сказала мисс Прайс-Ридли, костлявая чопорная дама с полным ртом зубов. – Я уверена, это его очень позабавит.

– Вот, например, этот тазик для умывания из папье-маше, – сказала Таппенс, беря в руки вышеназванный предмет.

– Неужели вы действительно думаете, что его кто-нибудь купит?

– Я сама его куплю, если он еще будет продаваться, когда я завтра сюда приеду, – сказала Таппенс.

– Но ведь теперь существуют такие хорошенькие тазики из пластмассы.

– Я не очень-то люблю пластмассу, – сказала Таппенс. – А этот тазик из папье-маше, который вы собираетесь продавать, – настоящая, добротная вещь. В нем можно мыть посуду, даже если наложить в него целую гору чашек и блюдец. А вот еще старинный консервный нож с бычьей головой. Теперь такого нигде не сыщешь.

– Но ведь им так трудно открывать банки. Разве не лучше те, которые просто включаются в электрическую розетку?

Они еще немного побеседовали на такие же темы, а потом Таппенс спросила, чем она могла бы быть полезной.

– Ах, дорогая миссис Бересфорд, не могли бы вы красиво разложить антикварные вещицы, которые у нас имеются? Я уверена, что у вас поистине изысканный вкус.

– Вы сильно преувеличиваете, – возразила Таппенс, – но я с удовольствием попробую оформить этот уголок. Только если вам не понравится, скажите мне сразу, – добавила она.

– Как приятно, что кто-то еще согласился нам помочь. К тому же мы рады с вами познакомиться. Вы, наверное, уже окончательно устроились в новом доме?

– Давно бы, собственно, пора покончить с этим, – сказала Таппенс, – однако боюсь, что до этого еще далеко. Так трудно иметь дело с электриками, столярами и со всеми остальными рабочими. Они никак не могут завершить работу, возвращаются снова и снова.

Возникла небольшая дискуссия среди находившихся поблизости женщин; одни защищали электриков, другие – представителей газовой компании.

– Хуже всего эти газовщики, – твердо заявила мисс Литтл. – Ведь им приходится приезжать из Лоуэр-Стенфорда. А электрикам – всего лишь из Уэлбенка.

Появление викария, который прибыл, чтобы вдохновить и ободрить устроительниц распродажи, положило конец этим спорам. Он, кроме того, выразил живейшее удовольствие от знакомства с новой прихожанкой, миссис Бересфорд.

– Нам все про вас известно, – сказал он. – Все решительно. Про вас и вашего мужа. На днях мне довелось услышать о вас много интересного. Как много увлекательного было, наверное, в вашей жизни. Говорить об этом, вероятно, не положено, вот я и не буду. Речь идет о последней войне. Какие удивительные подвиги вы совершили, вы и ваш муж!

– Ах, пожалуйста, расскажите нам, викарий! – воскликнула одна из дам, отходя от киоска, в котором она расставляла баночки с джемом.

– Меня просили никому не рассказывать, это информация сугубо секретная, – сказал викарий. – Мне кажется, я видел вас вчера, когда вы шли по кладбищу.

– Да, – сказала Таппенс. – Мне захотелось прежде всего заглянуть в церковь. У вас там есть несколько великолепных витражей.

– О да, это четырнадцатый век. Я имею в виду окно в северном приделе. Остальные, конечно, относятся к Викторианской эпохе.

– Когда я шла по кладбищу, – продолжала Таппенс, – мне показалось, что там похоронено довольно много Паркинсонов.

– Совершенно верно. В наших краях было много людей, носивших эту фамилию, только это было еще до меня. Я никого из них не знал. А вот миссис Лэптон может, наверное, припомнить.

На лице миссис Лэптон, которая стояла, опираясь на две палки, отразилось живейшее удовольствие.

– О да, – сказала она. – Я помню то время, когда была жива миссис Паркинсон. Я имею в виду старую миссис Паркинсон, ту самую миссис Паркинсон, которая жила в «Мэнор-Хаус». Удивительная была женщина. Поистине замечательная.

– Там мне попадались еще Сомерсы и Чатертоны.

– Я вижу, вы отлично ознакомились со здешним прошлым.

– Мне кажется, я где-то слышала фамилию Джордан – то ли Энни, то ли Мери Джордан.

Таппенс огляделась, как бы ожидая реакции присутствующих. Однако фамилия Джордан не вызвала ни малейшего интереса.

– У кого-то была кухарка с такой фамилией. По-моему, у миссис Блэквел. Кажется, ее звали Сьюзен. Сьюзен Джордан. Она проработала у них не больше полугода. Никуда не годилась, во всех отношениях.

– Давно это было?

– Да нет, лет восемь или десять назад, как мне кажется. Не больше.

– А сейчас здесь есть кто-нибудь из Паркинсонов?

– Нет. Они уже давно разъехались. Одна из Паркинсонов вышла замуж за своего двоюродного брата и уехала. По-моему, в Кению.

– Не знаете ли вы, – спросила Таппенс, стараясь держаться поближе к миссис Лэптон, которая имела какое-то отношение к детской больнице, – не знаете ли вы кого-нибудь, кого могут заинтересовать детские книги? Старые детские книги. Они достались мне заодно с мебелью, которая продавалась вместе с домом и которую мы решили купить.

– Это очень любезно с вашей стороны, миссис Бересфорд. Но у нас, разумеется, есть детские книги, совершенно новые, которые нам подарили. Специальные современные детские издания. Мне всегда жалко детей, которые вынуждены читать старые, истрепанные книги.

– Правда? – сказала Таппенс: – А я так любила книги, которые у меня были в детстве. Некоторые из них перешли ко мне от бабушки, она читала их, когда была ребенком. Вот их я любила больше всего. Никогда не забуду, с каким удовольствием я читала «Остров сокровищ» и «Ферму на четырех ветрах» миссис Молсуорт, а также некоторые книги Стенли Уэймана.

Она окинула собеседниц вопросительным взглядом, а потом посмотрела на свои часики, выразила удивление, что уже так поздно, и, попрощавшись, отправилась домой.

Вернувшись домой, Таппенс поставила машину в гараж и, обойдя дом с тыльной стороны, подошла к парадному входу. Дверь была открыта, и Таппенс вошла. Со стороны кухни появился Альберт, чтобы приветствовать ее.

– Не хотите ли выпить чаю, мэм? У вас усталый вид.

– Пожалуй, нет, – сказала Таппенс. – Я уже пила. Меня поили чаем в Обществе. Кекс был отличный, а вот булочки с изюмом никуда не годились.

– Испечь хорошие булочки не так-то просто. Почти так же трудно, как пирожки. Какие чудесные пирожки готовила, бывало, Эми.

– Я знаю это. Никто другой так вкусно печь не умел, – сказала Таппенс.

Эми, жена Альберта, умерла несколько лет назад. По мнению Таппенс, Эми пекла восхитительный торт с патокой, что же касается пирожков, то они ей не слишком удавались.

– Мне кажется, испечь хорошие пирожки невероятно трудно, – заметила она. – У меня они никогда не получались.

– Да, это требует особого умения.

– Где мистер Бересфорд? Он дома или куда-нибудь ушел?

– О нет, никуда не ушел. Он наверху. В этой самой комнате. Как вы ее называете, книжная, что ли? А я по привычке называю ее чердаком.

– Что он там делает? – спросила Таппенс, слегка удивившись.

– Рассматривает книжки, как я полагаю. Расставляет их, наверное, по местам, чтобы покончить с этим делом.

– И все равно мне это кажется странным, – сказала Таппенс. – Он ведь так сердился из-за этих книг, даже ворчал.

– Полно, что вы, – сказал Альберт. – Мужчины, они и есть мужчины, разве не так? Они ведь больше любят большие книги, научные, такие, чтобы можно было впиться в нее и уже не отрываться.

– Пойду и вытащу его оттуда. А где Ганнибал?

– Он, мне кажется, тоже наверху, вместе с хозяином.

Но именно в этот момент Ганнибал дал о себе знать. Яростно залаяв, как, по его мнению, и подобает сторожевой собаке, он быстро исправился, признав, что это его любимая хозяйка, а не какой-нибудь неизвестный, явившийся сюда, чтобы украсть серебряные ложки или же напасть на хозяина с хозяйкой. Извиваясь всем телом, он стал спускаться по лестнице, опустив нос и отчаянно виляя хвостом.

– Вот ты где, – сказала Таппенс. – Ну что, рад видеть свою мамочку?

Ганнибал подтвердил, что он очень рад видеть мамочку. Он прыгнул на нее с такой силой, что чуть было не сбил с ног.

– Осторожнее, – сказала Таппенс, – осторожнее. Ты же не собираешься меня убить?

Ганнибал объяснил, что ему просто хочется ее скушать, и больше ничего, ведь он любит ее до безумия.

– Где хозяин? Где папочка? Он наверху?

Ганнибал все понял. Он помчался вверх по ступенькам, оборачиваясь, чтобы удостовериться, идет ли она вслед за ним.

– Ну и ну! – пробормотала Таппенс, когда, слегка запыхавшись, вошла в «книжную комнату» и увидела Томми, который стоял верхом на стремянке и доставал с полок то ту, то другую книгу. – Скажи, пожалуйста, что ты здесь делаешь? Насколько я поняла, ты собирался погулять с собакой.

– Мы и гуляли, – сказал Томми. – Мы с ним ходили на кладбище.

– Но зачем ты повел его именно на кладбище? Я уверена, что тамошние служители не испытывают восторга, когда там появляются собаки.

– Он был на поводке, – сказал Томми. – А кроме того, не я его повел, а он меня. Похоже, на кладбище ему очень понравилось.

– Очень надеюсь, что это не так, – сказала Таппенс. – Ты ведь знаешь, что за собака наш Ганнибал. Он любит, чтобы все было как всегда. И если он возьмет себе за правило каждый день прогуливаться по кладбищу, нам грозят крупные неприятности.

– Право же, он вел себя как очень умный пес.

– Когда ты говоришь «умный», это означает «упрямый донельзя».

Ганнибал повернул голову, подошел к хозяйке и стал тереться носом о ее ногу.

– Это он тебе сообщает, какой он умный и сообразительный пес. Он гораздо умнее нас с тобой, – сказал Томми.

– Интересно, что ты имеешь в виду?

– Как прошла твоя встреча? Интересно было, приятно? – поинтересовался Томми, меняя тему.

– Ну, я бы этого не сказала. Люди были со мной очень милы и любезны, и я надеюсь, что со временем перестану их путать. Понимаешь, поначалу так трудно ориентироваться, все они на одно лицо, и одеты все более или менее одинаково, и очень трудно разобраться, кто есть кто. Разве что увидишь красивую или особо безобразную физиономию. А в провинции редко встречается лицо, достойное внимания, ты согласен?

– Я сказал, – вернулся Томми к прежней теме, – что мы с Ганнибалом очень даже умные.

– Я думала, что это ты только о Ганнибале.

Томми протянул руку и достал с полки книгу.

– «Похищенный», – заметил он. – Ну да, еще одно произведение Роберта Льюиса Стивенсона. Кто-то, наверное, очень любил Роберта Льюиса Стивенсона. «Черная стрела», «Похищенный», «Катриона», еще две книжки. Все подарены Александру Паркинсону его любящей бабушкой, а одна – любящей тетей.

– Ну и что же? – спросила Таппенс. – Что из этого?

– А я нашел его могилу.

– Что ты нашел?

– Ну, собственно, не я. Нашел Ганнибал. В самом уголке, против маленькой двери, ведущей в церковь. Мне кажется, это вход в ризницу или куда-нибудь в этом роде. Надпись не очень хорошо сохранилась, многие буквы стерлись, но прочесть все-таки можно. Ему было четырнадцать лет, когда он умер. Александр Ричард Паркинсон. Ганнибал стал нюхать все вокруг, я потянул его за поводок, но успел прочитать надпись, даже несмотря на то, что она такая стертая.

– Четырнадцать лет, – проговорила Таппенс. – Бедный мальчик.

– Да, – согласился Томми. – Очень грустно, но, кроме того…

– У тебя появилась какая-то мысль, Томми. В чем дело?

– Понимаешь, у меня возникли подозрения. Ты меня, наверное, заразила. Самая скверная черта твоей натуры, Таппенс, состоит в том, что, когда тебе что-нибудь втемяшится в голову, ты не молчишь, ты непременно вовлекаешь в свои фантазии других.

– Не могу понять, о чем ты.

– Тут, вероятно, действует закон причины и следствия.

– Да о чем ты говоришь, Томми?

– Я размышлял об этом Александре Паркинсоне, который так основательно потрудился, – впрочем, ему наверняка это доставило немалое удовольствие, – придумал секретный код, с помощью которого зашифровал в книге важное сообщение. Мери Джордан умерла не своей смертью. А что, если это правда? Предположим, что Мери Джордан, кто бы она ни была, действительно умерла не своей смертью. И тогда – разве не понятно? – вполне возможно, что следующим шагом была смерть Александра Паркинсона.

– Неужели ты думаешь… неужели это возможно?

– Просто невольно начинаешь задумываться, – сказал Томми. – Начинаешь думать… Четырнадцать лет. Нет никаких указаний на то, от чего он умер. Впрочем, на могильном камне это не указывается. Там только небольшая надпись: «По воле Божией, исполненный радости». Что-то в этом духе. Но… вполне возможно, он что-то знал, ему было известно что-то такое, что могло оказаться опасным для кого-то другого. Вот он и умер.

– Ты хочешь сказать, что его убили? Твое воображение заводит тебя слишком далеко, – заметила Таппенс.

– Но ведь это ты начала. Подозрения, воображение – разве это не одно и то же?

– Ну что ж, будем, наверное, продолжать размышлять, – сказала Таппенс, – и ни до чего не додумаемся, потому что все это было очень давно, в незапамятные времена.

Они посмотрели друг на друга.

– Примерно в то время, когда мы пытались распутать дело Джейн Финн, – сказал Томми.

Они снова взглянули на церковь; мысли их обратились к далекому прошлому.

Глава 6

Проблемы

Многие люди, собираясь переезжать в другой дом, думают, что это – приятнейшее приключение, которое доставит им немалое удовольствие, однако их надежды далеко не всегда оправдываются.

Новоселам предстоит обращаться к услугам электриков, столяров, строителей, маляров, поставщиков холодильников, газовых плит, электроприборов, а также обойщиков, портних, которые подошьют занавески, мастеров, которые их повесят; а кроме того, потребуется настелить линолеум, обзавестись новыми коврами – для этого тоже придется прибегать к услугам соответствующих лиц. Мало того, что на каждый день намечалось какое-нибудь определенное дело, так являлись еще не меньше четырех визитеров из числа тех, которых давно перестали ждать либо о намеченном визите которых давно позабыли.

Случались, однако, и такие моменты, когда Таппенс со вздохом облегчения провозглашала, что то или иное дело наконец закончено.

– Похоже, что наша кухня теперь в полном порядке, – сказала как-то она. – Вот только никак не могу найти подходящего вместилища для муки.

– А что, – спросил Томми, – это так важно?

– Конечно. Видишь ли, мука обычно продается в трехфунтовых пакетах, и она никак не помещается в обычные банки. А они такие красивые и аккуратные: на одной изображена розочка, на другой – подсолнечник, но помещается в них не больше фунта. Страшная глупость.

Через некоторое время возникала очередная идея.

– «Лавры», – сказала однажды Таппенс. – Какое глупое название для дома. Совершенно непонятно, почему это вздумалось назвать дом «Лавры». Здесь нет никаких лавров. Было бы гораздо более естественным название «Платаны». Платаны здесь действительно прекрасные.

– А раньше, как мне говорили, он назывался «Лонг-Скофилд».

– Это название, похоже, не несет в себе какого-то скрытого символического смысла.

– Так что же такое Скофилд и кто до этого жил в нашем доме?

– Мне кажется, их фамилия Уэдингтоны. Ничего не разберешь, – подытожила Таппенс. – Уэдингтоны, потом Джонсы, которые продали дом нам. А кто был до этого? Блэкморы? А можно предположить, что когда-то домом владели Паркинсоны. Ведь их так много. Я постоянно натыкаюсь на этих Паркинсонов. Видишь ли, я не упускаю случая выяснить что-нибудь о них. Вполне возможно, что появится вдруг какая-то ценная информация, которая поможет нам… ну, поможет в решении нашей проблемы.

– Похоже, что проблемой теперь именуют все на свете. Итак, проблема Мери Джордан, так?

– Не совсем. Существует проблема Паркинсона, проблема Мери Джордан и, наверное, еще куча других проблем. «Мери Джордан умерла не своей смертью», а следующее сообщение гласит: «Это сделал один из нас». Что же имелось в виду – один из членов семьи Паркинсонов или кто-то, кто просто жил в доме? Можно предположить, что было два или три основных члена семьи, а потом старшие Паркинсоны, да еще тетушки Паркинсонов, у которых могли быть совсем другие фамилии, или племянники и племянницы Паркинсонов тоже с разными фамилиями. А ведь в доме жили еще горничная, служанка, кухарка, наверняка и гувернантка, а может быть, еще и приходящая прислуга, выполнявшая разные случайные работы, – впрочем, это было слишком давно, в те времена приходящих прислуг не держали, – одним словом, полный дом народу. В те времена в домах обитало гораздо больше людей, чем сейчас. Итак, Мери Джордан могла быть служанкой, или горничной, или даже кухаркой. Но почему кому-то понадобилось, чтобы она умерла не своей смертью? Я хочу сказать, кому-то нужно было, чтобы она умерла, в противном случае нельзя было бы сказать, что она умерла не своей смертью, ее смерть считалась бы естественной, разве не так? Послезавтра утром я снова отправляюсь со светским визитом, будем пить кофе.

– Ты чуть ли не каждое утро ездишь куда-нибудь пить кофе.

– Ну и что, это совсем неплохой способ познакомиться с людьми, которые живут по соседству. Наша деревушка совсем небольшая. А люди постоянно рассказывают о своих старых тетушках или старинных знакомых. Я постараюсь расспросить миссис Гриффин, ее, по-видимому, считают важной персоной в этих краях. Мне кажется, она железной рукой правит этим приходом. Ты и сам это видишь. Викария она держит прямо-таки в ежовых рукавицах, так же как и доктора, и его помощницу, приходскую медицинскую сестру, а также всех остальных.

– А не может ли тебе помочь эта приходская сестра?

– Не думаю. Ее уже нет в живых. Я хочу сказать: той, что была при Паркинсонах, нет в живых, а та, что работает сейчас, находится здесь совсем недавно. И местные дела ее не интересуют. Я даже не уверена, что она вообще знает о существовании Паркинсонов.

– Господи, – в отчаянии проговорил Томми, – как бы мне хотелось, чтобы мы могли забыть об этих Паркинсонах.

– Ты хочешь сказать, что тогда у нас не было бы никаких проблем?

– О господи! – воскликнул Томми. – Снова проблемы.

– Это все Беатриса, – сказала Таппенс.

– При чем тут Беатриса?

– Это она стала употреблять это слово. Собственно, даже не она, а Элизабет. Поденщица, которая приходила к нам убирать до Беатрисы. Она приходила ко мне и говорила: «О, мэм, могу я с вами поговорить? Вы понимаете, у меня проблема». А потом по четвергам стала ходить Беатриса и, наверное, переняла от нее это слово. У нее тоже появились проблемы. Речь идет о тех или иных неприятностях, только теперь их модно называть проблемами.

– Ну ладно, – сказал Томми. – На этом и согласимся. У тебя проблемы. У меня проблемы. У нас у обоих проблемы.

Он удалился с тяжелым вздохом.

Таппенс медленно сошла вниз по лестнице, качая головой. Ганнибал подошел к ней, виляя хвостом и морща нос в предвкушении удовольствия.

– Нет, Ганнибал, – сказала Таппенс. – Ты уже погулял. Тебя уже выводили утром.

Ганнибал дал ей понять, что она ошибается, никакой прогулки не было.

– Ты самый лживый пес на свете. Я не знаю другого такого обманщика, – сказала ему Таппенс. – Ты ходил гулять с папочкой.

Ганнибал сделал еще одну попытку – различными позами он стремился убедить свою хозяйку, что собака вполне может погулять еще раз, если только хозяйка согласится принять его точку зрения. Разочаровавшись в своих устремлениях, он поплелся вниз по лестнице и тут же принялся громко лаять и изображать серьезное намерение ухватить за ногу растрепанную девицу, которая орудовала «Гувером»[4]. Он терпеть не мог этого «Гувера», и ему совсем не нравилось, что Таппенс так долго разговаривает с Беатрисой.

– Не позволяйте ему на меня бросаться, – сказала Беатриса.

– Он тебя не укусит, он только делает вид, что собирается.

– А я боюсь, что однажды он все-таки меня цапнет, – сказала Беатриса. – Кстати, мэм, могу я с вами поговорить, хотя бы минутку? У меня проблема.

– Я так и думала, – сказала Таппенс. – Что же это за проблема? Между прочим, не знаешь ли ты какую-нибудь семью – нынешнюю или из тех, кто жили здесь раньше, – по фамилии Джордан?

– Джордан, дайте подумать. Нет, право, не могу ничего сказать. Джонсоны здесь, конечно, были. Одного из констеблей определенно звали Джонсоном. И еще одного почтальона. Джордж Джонсон. Это был мой дружок, – сообщила она, смущенно захихикав.

– И ты никогда не слышала о Мери Джордан, которая умерла?

Беатриса только с удивлением посмотрела на Таппенс и покачала головой, снова берясь за пылесос:

– У вас тоже проблемы?

– Ну а что за проблема у тебя?

– Надеюсь, вам не очень неприятно, что я у вас спрашиваю, мэм, но я оказалась в довольно странном положении, вы понимаете, мне ужасно неприятно…

– Ну, говори скорее, а то мне нужно уходить, я приглашена в гости.

– Да, я знаю, утренний кофе у миссис Барбер, да?

– Верно. Так говори скорее, что у тебя за проблема.

– Понимаете, это жакет. Хорошенький такой жакетик, просто прелесть. Я увидела его у Симонса, зашла и примерила, и он мне ужасно понравился. Там, правда, было небольшое пятнышко, внизу, у самой подшивки, но я подумала, ничего в этом страшного нет. Во всяком случае, я поняла…

– Прекрасно, – сказала Таппенс. – И что же дальше?

– Я подумала, что он из-за пятнышка стоит так дешево, понимаете? Вот я его и купила и очень радовалась. Но когда пришла домой, я нашла в кармане ценник, и на нем стояло не три семьдесят, а целых шесть фунтов. Мне, мэм, это очень не понравилось, и я просто не знала, что делать. Я вернулась в магазин – вы понимаете, я решила, что нужно вернуть жакет и объяснить, что я не собиралась делать ничего такого, – а эта девушка, которая мне его продала, – симпатичная такая девушка, ее зовут Глэдис, да, только не знаю, как фамилия, – но, во всяком случае, она страшно расстроилась, а я ей сказала: «Ничего страшного, я просто доплачу, что полагается». А она говорит: «Это невозможно, я уже все записала в книгу». Я-то не знаю, что это означает. Может быть, вы понимаете?

– Да, мне кажется, я понимаю, – сказала Таппенс.

– Так вот, она и говорит: «Нет, это никак невозможно, потому что у меня будут неприятности».

– Почему, собственно, у нее будут неприятности?

– Вот и я подумала то же самое. Ну, я хочу сказать, я ведь заплатила меньше, чем полагается, и принесла вещь назад, почему же у нее должны быть из-за этого неприятности? Она сказала, что если она проявила небрежность и не заметила, что в кармане жакета лежит не тот ценник, и если из-за ее небрежности мне пришлось заплатить неправильную сумму, то ее за это выгонят с работы.

– Сомневаюсь, что до этого может дойти, – сказала Таппенс. – Мне кажется, ты поступила совершенно правильно. Не знаю, что еще можно было сделать.

– Ну а вышло все по-другому. Она так расстроилась, начала кричать, плакать и все такое, поэтому я снова забрала жакет и ушла, а теперь не знаю, обманула я магазин или нет, – словом, просто не знаю, что делать.

– Видишь ли, – сказала Таппенс. – Я уже слишком стара и не знаю, как нужно себя вести в этих магазинах – все стало так странно и непонятно. И цены странные, и вообще все не так, как раньше. Но я бы на твоем месте все-таки заплатила эту разницу, может быть, просто отдала бы деньги этой девушке… как там ее зовут… кажется, что-то вроде Глэдис? А она может положить деньги в кассу или куда там полагается.

– Ах, нет, даже не знаю, мне, пожалуй, не хочется этого делать. Вы понимаете, она ведь может просто взять эти деньги себе, а если она это сделает, будет очень трудно что-нибудь доказать: а что, если это я украла деньги, а я ведь ни за что не стала бы их красть. Их украла бы Глэдис, ведь правда, а я не уверена, что ей можно доверять. О господи!

– Да, – сказала Таппенс. – Жизнь – это сложная штука, верно? Мне очень жаль, Беатриса, но, мне кажется, ты должна сама решить, как тебе следует поступить. Если ты не можешь доверять своей подруге…

– Она мне вовсе не подруга, просто я иногда что-нибудь покупаю в этом магазине. А с ней так приятно разговаривать. Но она мне не подруга. Мне кажется, у нее уже были неприятности, там, где она работала раньше. Говорят, что, продавая вещи, она отдавала не все деньги, а только часть, остальное же утаивала.

– Ну, в таком случае, – сказала Таппенс, приходя в отчаяние, – я бы вообще не стала ничего делать.

Она это сказала столь решительным тоном, что Ганнибал решил принять участие в дискуссии. Он оглушительно залаял на Беатрису и бросился в атаку на «Гувера», которого считал своим личным врагом. «Не верю я этому „Гуверу“, – сказал Ганнибал. – Очень мне хочется его искусать».

– Ах, да успокойся ты, Ганнибал. Перестань лаять. И не смей никого и ничего кусать, – велела ему Таппенс. – Я ужасно опаздываю.

И она убежала из дому.

«Всюду проблемы», – говорила себе Таппенс, спускаясь по Садовой дороге. Идя по этой дороге, она уже не в первый раз задавалась вопросом: были ли когда-то прежде вокруг этих домов сады? Это казалось маловероятным.

Миссис Барбер встретила ее очень радушно. Она подала на стол восхитительные на вид пирожные.

– Какие изумительные эклеры! – сказала Таппенс. – Вы покупали их у Бетерсби?

– О нет, их испекла моя тетушка. Она просто удивительная женщина. Умеет печь такие вкусные вещи, что просто прелесть.

– А ведь готовить эклеры очень трудно, – сказала Таппенс. – Мне, по крайней мере, это никогда не удавалось.

– Для этого нужен особый сорт муки. В этом, мне кажется, заключается весь секрет.

Дамы пили кофе и рассуждали о трудностях изготовления различных сортов домашнего печенья.

– Мы тут недавно говорили о вас с мисс Болланд, миссис Бересфорд.

– Ах вот как, – сказала Таппенс. – С мисс Болланд?

– Она живет недалеко от дома викария. Ее семья издавна живет в этих краях. Она нам рассказывала о том, как приезжала сюда девочкой. Ей здесь очень нравилось, и она всегда с радостью ждала этих поездок. Там, в саду, такой изумительный крыжовник, говорила она. И еще слива-венгерка. Теперь этот сорт вывелся, его почти нигде не встретишь – я имею в виду настоящую венгерку. Сливы встречаются, но вкус у них совсем другой, ничего похожего на настоящую венгерку.

Дамы еще поговорили о фруктах, у которых нынче совсем другой вкус, чем бывало прежде, когда они были детьми.

– У моего двоюродного деда были сливы-венгерки. И даже не одно дерево, а несколько, – сказала Таппенс.

– О да, конечно. Это, наверное, у того самого, что был каноником в Энчестере? А здесь у нас был каноник по фамилии Гендерсон, он жил с сестрой, как мне кажется. Очень печальная история. Однажды они ели печенье с тмином, я имею в виду его сестру, и у нее семечко попало не в то горло. Во всяком случае, случилось что-то в этом роде, она подавилась, никак не могла его выкашлять, так и умерла. О, как это печально! – Миссис Барбер сокрушенно покачала головой и после короткой паузы продолжала: – Ужасно печально. Таким же образом умерла одна моя кузина. Подавилась кусочком баранины. Это часто случается, как мне кажется, а еще люди умирают от икоты, потому что никак не могут перестать икать. Не знают, наверное, известного стишка, – объяснила она. – «Икота, икота, ступай за ворота; три раза икнешь да чашку возьмешь, всего и заботы – вот и нет икоты». Только, конечно, нельзя дышать, когда говоришь этот стишок.

Глава 7

Снова проблемы

– Могу я поговорить с вами минутку, мэм?

– О господи! – сказала Таппенс. – Неужели опять какие-нибудь проблемы?

Она спускалась по лестнице из «книжной комнаты», отряхиваясь от пыли, потому что на ней был ее лучший костюм, к которому она собиралась добавить шляпку с пером и отправиться на званый чай, куда ее пригласила новая приятельница, с которой она познакомилась во время распродажи «Белый слон». Самый неподходящий момент, как ей казалось, для того, чтобы обсуждать очередные затруднения Беатрисы.

– Да нет, это, собственно, не проблемы. Просто мне казалось, что вам интересно будет узнать.

– Ну нет, – сказала Таппенс, подозревая, что это все равно будет проблема, хотя, может быть, и преподнесенная в завуалированном виде. Она продолжала спускаться по лестнице. – Мне очень некогда, я тороплюсь, иначе опоздаю – меня пригласили в гости.

– Но это касается кого-то, о ком вы меня спрашивали. Вы сказали – Мери Джордан, только им кажется, что речь идет о Мери Джонсон. Понимаете, была такая Белинда Джонсон, она работала на почте, только это было давным-давно.

– Да, – сказала Таппенс. – А кроме того, кто-то мне говорил, что был еще один полицейский, которого звали Джонсон.

– Ну, все равно, так эта моя подруга – ее зовут Гвенда – знаете этот магазин – по одну сторону почта, а по другую, там, где продаются конверты, неприличные открытки и всякие такие же вещи, да еще разные фарфоровые вещички, в особенности перед Рождеством, понимаете, и…

– Знаю, – сказала Таппенс. – Этот магазин называется «У миссис Гаррисон» или как-то там еще.

– Да, но теперь его держит не миссис Гаррисон. Там совсем другая хозяйка. Но во всяком случае, эта моя подружка, Гвенда, она подумала, что вам будет интересно узнать, потому что, говорит, она слышала о Мери Джордан, которая жила здесь много лет назад. Очень давно это было. Жила здесь, в этом самом доме.

– Да что ты, она действительно жила в «Лаврах»?

– Ну, тогда он назывался иначе. Она кое-что о ней прослышала. И подумала, что вам будет интересно. О ней рассказывали какую-то грустную историю. Что-то с ней такое приключилось. Несчастный случай. Как бы то ни было, она умерла.

– Ты хочешь сказать, что она к моменту смерти жила в этом самом доме? Она была членом семьи?

– Нет. Мне кажется, фамилия хозяев дома была Паркер или что-то в этом духе. Здесь было много Паркеров, или Паркинсонов, или еще как-то. По-моему, она приезжала погостить. Мне кажется, об этом должна знать миссис Гриффин. Вы знакомы с миссис Гриффин?

– Не слишком близко, – сказала Таппенс. – Кстати сказать, именно к ней я иду сегодня на чай. Мы познакомились несколько дней назад на распродаже. До этого я с ней не встречалась.

– Она очень старая. Гораздо старше, чем кажется на вид. Но, наверное, память у нее хорошая. По-моему, один из Паркинсонов был ее крестником.

– А как его звали?

– По-моему, его звали Алек. Алек или Алекс – как-то в этом роде.

– А где он теперь? Наверное, уже вырос? Уехал куда-нибудь, пошел в солдаты или сделался моряком?

– О нет. Он умер. По-моему, он здесь и похоронен. Похоже, умер он от какой-то диковинной болезни, про которую никто ничего не знает. Она называется каким-то христианским именем.

– Ты хочешь сказать, болезнь такого-то?

– Что-то наподобие болезни Ходжкинса… Нет, это точно была не фамилия, а имя. Сама-то я ничего не знаю, но говорят, что вроде бы при этой болезни кровь делается другого цвета. Теперь-то, когда приключается такая болезнь, кровь у человека выпускают и впускают ему хорошую, а то и еще что-нибудь такое делают. Только говорят, что человек все равно умирает. Миссис Биллингс – та, у которой кондитерская лавка, – так вот, у нее была дочка, которая померла в семь лет. Говорят, от нее умирают маленькими.

– Лейкемия? – высказала предположение Таппенс.

– Подумать только, вы знаете это название. Да, точно, то самое имя. Но говорят, что скоро, наверное, придумают от нее лечение. Делают же теперь прививки, чтобы вылечить от тифа и разных других болезней.

– Ну что же, – сказала Таппенс. – Это очень интересно. Бедный малыш.

– Он был не такой уж маленький. Уже в школу ходил. Ему было, верно, лет тринадцать-четырнадцать.

– Но все равно это очень печально, – сказала Таппенс. – Господи, я ужасно опаздываю! Мне нужно торопиться.

– Наверное, миссис Гриффин может вам кое-что порассказать. Не только то, что она сама помнит; она выросла в этих краях и много чего слыхала; она частенько рассказывает о разных людях, которые жили здесь раньше. Некоторые ее рассказы прямо-таки скандальные. Ну, знаете, она рассказывает о разных там похождениях и всяких других вещах, которые происходили давным-давно, во времена то ли Эдуарда, то ли Виктории. Сама я толком не знаю, кого именно. Вы, верно, лучше в этом разбираетесь. Думаю, что Виктории, ведь она тогда была еще жива, наша старая королева. Точно, во времена Виктории. А они иногда называют это время эдуардовским, а людей называют «Кружок герцога Мальборо». Это вроде как «высший свет», верно?

– Да, – сказала Таппенс. – Верно. Высший свет.

– И разные там похождения, – с жаром подхватила Беатриса.

– Да, похождений было немало, – подтвердила Таппенс.

– Молодые девушки, наверное, делали в то время то, что им совсем не полагается делать, – тараторила Беатриса, которой вовсе не хотелось расставаться с хозяйкой как раз в тот момент, когда завязалась такая интересная беседа.

– Нет, – сказала Таппенс. – Я уверена, что девушки вели жизнь строгую и целомудренную и рано выходили замуж. Хотя их частенько выдавали за разных вельмож.

– Боже, как интересно! – воскликнула Беатриса. – Какие счастливые! Сколько, наверное, у них было красивых платьев! Они, верно, только и делали, что ездили на скачки да танцевали на балах.

– Да, – подтвердила Таппенс. – Балы бывали часто.

– Вы знаете, у меня была одна знакомая, ее бабушка служила в горничных в одном таком богатом доме, так кто только к ним не приезжал, вы знаете, даже принц Уэльский – тогда он был принцем Уэльским и только потом стал Эдуардом Седьмым, тем самым, который был давным-давно, а уж какой был симпатичный джентльмен, такой был добрый ко всем слугам и ко всем остальным тоже. А когда эта бабушка ушла с того места, она взяла себе кусок мыла, которым он однажды помыл руки, и с тех пор хранила у себя. Она, бывало, показывала его нам, детям.

– Вы, наверное, были в восторге, – сказала Таппенс. – Да, интересные были времена. Он, возможно, тоже останавливался в «Лаврах», в нашем доме.

– Нет, я ничего такого не слышала, а уж наверняка об этом бы говорили. Нет, там жили только Паркинсоны, а никакие не графини, маркизы или лорды со своими леди. А Паркинсоны, по-моему, были в основном торговцы. Очень богатые, конечно, и все такое, но все равно, разве в торговле есть что-нибудь интересное?

– Это как посмотреть, – сказала Таппенс и добавила: – Мне, кажется, пора…

– Да, конечно, вам пора, мэм.

– Иду. Спасибо тебе большое. Шляпу, пожалуй, лучше не надевать. Волосы у меня все равно уже растрепались.

– Вы, верно, заходили в тот уголок, где полно паутины. Я там приберу, чтобы больше такого не случилось.

Таппенс сбежала вниз по лестнице.

«Сколько раз по этой лестнице спускался Александр? – спросила она себя. – Много раз, наверное. И он знал, что это был „один из них“. Очень интересно. И теперь мне еще больше хочется в этом разобраться».

Глава 8

Миссис Гриффин

– Я так рада, что вы и мистер Бересфорд поселились здесь, в наших краях, – сказала миссис Гриффин, разливая чай. – Вам с сахаром? Молока налить?

Она пододвинула к Таппенс блюдо, и та взяла себе сандвич.

– В деревне, знаете ли, особенно важно, чтобы рядом жили приятные люди, с которыми у вас есть что-то общее. Вам приходилось раньше здесь бывать?

– Нет, – ответила Таппенс, – никогда. Нам предлагали великое множество разных домов, и все их нужно было осмотреть. Предварительные сведения мы получали от агентов. Многие дома, разумеется, находились в ужасном состоянии. Помнится, один из них назывался «Полный старинной прелести».

– Знаю я такие дома, прекрасно знаю, – сказала миссис Гриффин. – «Старинная прелесть» обычно сводится к тому, что в доме невероятная сырость и первым делом необходимо менять крышу. Когда же вам предлагают «современную постройку», то всем также хорошо известно, чего следует ожидать. Там обычно находишь кучу каких-то никому не нужных штучек и приспособлений, а из окон видишь только такие же уродливые дома. А вот «Лавры» просто очаровательный дом. Хотя, конечно, вам пришлось очень многое там усовершенствовать. Все мы рано или поздно вынуждены этим заниматься.

– Я полагаю, до нас в этом доме жили разные люди.

– О да, конечно, – живо отозвалась миссис Гриффин. – В наше время люди не живут подолгу на одном месте, верно? Здесь жили Катберстоны, потом Редленды, а до них еще Сеймуры. А после Сеймуров в нем жили Джонсы.

– Мне не совсем понятно, почему дом называется «Лавры».

– Ну, вы знаете, люди любили давать своим домам подобные названия. Впрочем, если вернуться в совсем далекое прошлое, когда в доме жили Паркинсоны, там, возможно, еще и были лавры. К дому вела, должно быть, подъездная аллея, обсаженная лаврами, в особенности крапчатыми. Лично мне эти крапчатые лавры никогда не нравились.

– Я с вами вполне согласна, – сказала Таппенс. – Я их тоже не люблю. Паркинсоны, как мне кажется, жили там довольно долго, – добавила она.

– О да. Я думаю, они жили там дольше, чем все остальные.

– Но о них, похоже, никто не может ничего рассказать.

– Ну, вы понимаете, дорогая, это ведь было так давно. А после… ну, после… после этого несчастья у них, очевидно, остался неприятный осадок, и неудивительно, что им захотелось продать этот дом.

– О доме пошла дурная слава? – поинтересовалась Таппенс, воспользовавшись удачным поводом. – Вы хотите сказать, что на этот дом легло некое пятно?

– Ну нет, дело совсем не в доме. Не в доме, конечно, а в людях, обитавших в нем. На них легло пятно… позорное пятно. Это случилось во время первой войны. Никто не мог этому поверить. Моя бабушка говорила, что дело это было связано с государственными тайнами, касающимися новых подводных лодок. У Паркинсонов жила в то время молодая девица, так вот, говорят, что именно она была замешана в этих делах.

– И ее звали Мери Джордан? – спросила Таппенс.

– Да. Да, вы правы. Позже высказывалось предположение, что это было ненастоящее ее имя. Мне кажется, она довольно долго находилась под подозрением. У мальчика, Александра. Славный был такой мальчик. И очень умный.

Книга вторая

Глава 1

Давным-давно

Таппенс выбирала поздравительные открытки. Погода стояла дождливая, и на почте почти никого не было. Люди опускали письма в почтовый ящик или торопливо покупали марки. А затем уходили, чтобы поскорее попасть домой. Скверная погода не располагала к тому, чтобы ходить по магазинам, заглядывать на почту и в другие места. И Таппенс считала, что время для визита было выбрано правильно.

Гвенда, которую она легко узнала по описанию Беатрисы, с готовностью подошла к прилавку, чтобы ее обслужить. На почте она занималась продажей конвертов, открыток и прочих мелочей. Что же касается дела государственной важности, каковым является почта Ее Величества, то им ведала пожилая седовласая дама. Гвенда любила поговорить, ее всегда интересовали люди, только что поселившиеся в их деревне, и она с большим удовольствием демонстрировала различные открытки – поздравления с Рождеством, с днем рождения, Днем святого Валентина, а также почтовую и всякую другую бумагу, разнообразные плитки шоколада и даже фарфоровые безделушки. Они с Таппенс уже подружились.

– Я так рада, что в этом доме снова поселились люди. Я имею в виду «Принцес-Лодж».

– А мне казалось, что он называется «Лавры».

– Нет, нет. Насколько мне известно, он никогда так не назывался. Правда, названия домов часто меняются. Новые хозяева обычно меняют название, придумывая какое-то другое, более отвечающее их вкусу.

– Да, вы, пожалуй, правы, – задумчиво проговорила Таппенс. – Нам вот тоже приходили в голову разные названия для дома. Кстати сказать, Беатриса говорила мне, что вы были знакомы с одной особой, которая жила здесь раньше. Ее звали Мери Джордан.

– Я с ней знакома не была, а только слышала про нее. Это было во время войны, не этой, а прошлой, той, которая была давным-давно, когда еще были цеппелины.

– Я тоже помню цеппелины, – сказала Таппенс.

– Они летали над Лондоном то ли в девятьсот пятнадцатом, то ли в шестнадцатом.

– Помню, мы с моей старенькой двоюродной бабушкой пошли как-то в магазин армии и флота, и в это время объявили тревогу.

– Они ведь прилетали в основном по ночам, правда? Вот страшно-то, наверное, было.

– Ну, не так уж страшно, – сказала Таппенс. – Скорее интересно, люди ужасно волновались. Вот летающие бомбы, которые сбрасывали на нас в прошлой войне, были гораздо страшнее. Не покидало ощущение, что они за тобой гонятся. Ты идешь или бежишь по улице, а она тебя догоняет.

– А по ночам, наверное, приходилось сидеть в метро? У меня есть подруга в Лондоне. Так вот она говорит, что они все ночи просиживали в метро. На станции «Уоррен-стрит», так, кажется, она называлась. Все жители были распределены по станциям метро.

– Я не жила в Лондоне во время этой войны, – сказала Таппенс. – Не думаю, чтобы мне понравилось проводить все ночи в метро.

– А вот моя подруга – ее зовут Дженни, – так она просто полюбила метро. Говорит, там было очень весело. Вы знаете, в метро у каждого была своя ступенька. Она как бы автоматически закреплялась за вами. Люди приносили с собой бутерброды и все прочее, что могло им понадобиться. Там можно было отвлечься от волнений и с кем-нибудь поболтать. Разговоры продолжались всю ночь напролет. Так было замечательно! А утром начиналось движение поездов, и все расходились по домам. По словам подруги, когда война кончилась и ночевать в метро уже не было нужды, она почувствовала себя ужасно – так стало скучно и тоскливо.

– Но в девятьсот четырнадцатом, по крайней мере, не было летающих бомб, – сказала Таппенс. – Только одни цеппелины.

Однако было совершенно очевидно, что цеппелины не вызывали у Гвенды никакого интереса.

– Я спросила вас о женщине по имени Мери Джордан, – напомнила Таппенс. – Беатриса сказала, что вы были с ней знакомы.

– Да нет, не так чтобы знакома. Просто пару раз слышала разговоры о ней, но это было бог знает как давно. Бабушка моя говорила, что у нее были чудесные золотистые волосы. Она была немка, фраулин, как их называли. Работала нянькой, ухаживала за детишками. Сначала служила в семье морского офицера, это было где-то в Шотландии, мне кажется. А потом приехала сюда. Поступила в одно семейство – их фамилия была то ли Паркс, то ли Паркинс. У нее был один выходной в неделю, и она проводила его в Лондоне, туда-то она и отвозила что-то – уж не знаю толком, что именно.

– Но все-таки, что это могло быть? – спросила Таппенс.

– Не знаю – об этом много не говорили. То, что она крала, как мне думается.

– И что же, ее поймали на воровстве?

– Нет, по-моему, нет, хотя и стали уже подозревать, но она заболела и умерла, так что ничего не узнали.

– А от чего она умерла? И где это случилось? Ее поместили в больницу?

– Нет, в те времена, по-моему, и больницы-то здесь не было. Говорили, что виновата кухарка, она по ошибке сделала что-то не то. Вроде того что перепутала шпинат с дигиталисом. А может, это был не шпинат, а салат-латук. Нет, кажется, совсем другое. Говорили еще про белладонну, сонную одурь, но этому я уж совсем не верю, потому что эту сонную одурь все прекрасно знают, да кроме того, это ягоды, а не листья. Так вот, я думаю, что это был дигиталис – нарвали листиков в саду по ошибке вместо латука. Между прочим, у дигиталиса есть еще и другое название, что-то связанное с перстами, с пальцами то есть. Так вот, в его листьях содержится какой-то сильный яд – приходил доктор, пытался что-то сделать, да только все напрасно, я так думаю, было, верно, слишком поздно.

– А большая у них была семья, много в доме было народу, когда это случилось?

– Да, по-моему, целая куча – да, конечно, ведь у них постоянно кто-нибудь гостил, как я слышала, и детей было полно, и еще всякие там няньки, горничные да гувернантки. И гости бывали постоянно, а уж на субботу и воскресенье непременно кто-нибудь приезжал. Только имейте в виду, сама-то я всего этого не наблюдала и говорю со слов бабушки. Да иногда еще старик Бодликот что-то болтает. Это садовник, который иногда здесь у нас работает. Он и тогда был садовником, и его пытались даже обвинить в том, что он по ошибке нарвал не той травы, которую следовало бы, но потом выяснилось, что это сделал не он, а кто-то из гостей. Вызвались помочь, набрали в огороде овощей и принесли на кухню кухарке. Ну, вы знаете, шпинат, латук и все такое, так ведь городские люди, они же не разбираются в этом, вот и перепутали. На следствии – или как это у них называется – говорили, что такую ошибку может совершить любой, потому что шпинат и щавель растут бок о бок с этой самой, у которой название похоже на пальцы. Они, значит, нарвали этой самой травы – рвали прямо пучками, не разбирая, где что. Как бы то ни было, все было очень печально, говорит бабушка, потому что девушка была такая миленькая, волосы у нее были – чистое золото.

– И она каждую неделю ездила в Лондон? Понятно, что ей нужен был для этого выходной.

– Ну да. Говорят, у нее в Лондоне были друзья. Она же была иностранка. Бабушка говорит, ходили слухи, что она была немецкой шпионкой.

– Это правда?

– Мне кажется, нет. Мужчинам она нравилась, вот это точно. У нее были друзья среди морских офицеров и тех, что находились в Шелтонском военном лагере. Она дружила только с военными.

– Так была она шпионкой или нет?

– Я бы так не сказала. Понимаете, бабушка только говорила, что об этом ходили слухи. Но это было не в эту войну, а совсем давно, много лет тому назад.

– Вот интересно, – сказала Таппенс, – как легко смещаются события двух мировых войн. У меня был знакомый, у которого приятель участвовал в битве при Ватерлоо.

– Подумать только! Ведь это произошло задолго до девятьсот четырнадцатого. В няньках тогда служили иностранки – всякие там мамзели да фраулины – кто их знает, что это означает. А уж как она деток любила, как хорошо за ними ухаживала, бабушка говорит. Очень ею были довольны, и все ее любили.

– Она жила тогда здесь? Я хочу сказать – в «Лаврах»?

– Тогда дом назывался иначе, мне, по крайней мере, так кажется. Она служила у Паркинсонов – или они были Перкинсы? Что-то в этом роде, не помню точно, – сказала Гвенда. – Была у них прислугой за все. Приехала она из того места, где делают этот «пирог» – ну, такой дорогущий паштет, который подают, только когда важные гости. У нас он продается в лавке «Фортнум и Мейзон». Город, значит, такой, наполовину немецкий, наполовину французский, так, по крайней мере, говорили…

– Может быть, Страсбург? – высказала предположение Таппенс.

– Вот-вот, так он называется[5]. Она еще рисовала картины. Нарисовала портрет моей старой двоюродной бабушки. Тетушка Фанни, бывало, говорила, что на нем она выглядит гораздо старше. Еще она нарисовала одного из паркинсоновских детей. Старая миссис Гриффин до сих пор его хранит. Этот паркинсоновский мальчишка что-то про нее прознал – тот самый, кажется, которого она рисовала. Он ведь был крестником миссис Гриффин, похоже, так оно и было.

– А как его звали? Может быть, Александр?

– Ну да, точно, это был Александр Паркинсон. Тот самый, что похоронен возле церкви.

Глава 2

Познакомьтесь с Матильдой, «Верной любовью» и КК

На следующее утро Таппенс отправилась на поиски хорошо известного в деревне человека, которого все обычно называли Старым Айзеком и только в исключительных, сугубо официальных случаях, если таковые вообще можно было припомнить, – мистером Бодликотом. Айзек Бодликот был, что называется, местной знаменитостью. Он был знаменитостью прежде всего из-за своего возраста – он утверждал, что ему девяносто лет (что обычно подвергалось сомнению), и он умел делать и чинить самые разнообразные вещи. Если ваши попытки вызвать водопроводчика не возымели успеха, вы обращались к старику Айзеку. Неизвестно, была ли у мистера Бодликота изначально какая-нибудь квалификация по тем специальностям, в области которых он брался за починки, однако за многие годы своей долгой жизни он научился отлично разбираться в многочисленных проблемах канализации, умел починить газовую колонку и, помимо этого, был всегда готов оказать услугу, когда требовалась помощь электрика. Плата, которую он назначал, выгодно отличалась от той, которую требовали дипломированные специалисты, а результаты его услуг, как ни странно, оказывались вполне удовлетворительными. Он мог выполнить и столярную работу, чинил замки, вешал картины, иногда, правда, недостаточно ровно, ремонтировал старые кресла, у которых вылезали наружу пружины. Главным недостатком мистера Бодликота была его безудержная говорливость, которая отчасти умерялась лишь вставными зубами, их приходилось то и дело поправлять, иначе его речь становилась совершенно невнятной. Память его по части обитателей округи была поистине безгранична. Правда, неизвестно, до какой степени на нее можно было положиться. Мистер Бодликот был не из тех, кто отказывает себе в удовольствии рассказать какую-нибудь интересную историю, относящуюся к давно прошедшим временам. Взлеты фантазии, когда он якобы вспоминал какое-нибудь событие, тут же выдавались за действительность.

– Вы просто удивитесь, уверяю вас, когда я расскажу вам то, что о нем знаю. Право слово. Все, понимаешь ли, считают, что это всем известно, да только они ошибаются. Все было совсем не так. Дело было в старшей сестре, понимаешь. Точно говорю. Такая вроде бы прекрасная была девушка. А ключ им дала собака мясника, вот тогда они все и поняли. Она их привела прямо к ее дому. Только, как оказалось, дом-то был не ее. Да-а, я мог бы и еще кое-что порассказать об этом деле. А еще была старая миссис Аткинс. Никто не знал, что она держит дома револьвер, а я знал. Узнал, когда за мной прислали, чтобы я починил ее толбой. Так в старину называли комод. Да. Толбой, именно так. Ну так вот, семидесятипятилетняя старуха, а в ящике, в ящике этого самого комода, который меня позвали чинить – там дверцы не закрывались и замок был не в порядке, – в этом ящике и лежал револьвер. Завернут он был вместе с парой женских туфель. Размер номер три. А может быть, и два. Белые атласные туфли. На малюсенькую такую ножку. Она говорила, что они принадлежали еще ее прабабушке, были от ее свадебного наряда. Вполне возможно. Только некоторые говорили, что она купила их в лавке у антиквара, я-то ничего этого не знаю. Вот там, вместе с туфлями, и лежал этот револьвер. Говорили, что его привез ее сын. Прямо-таки из Восточной Африки, право слово. Он туда ездил охотиться на слонов или на кого-то еще, точно не знаю. А когда вернулся, при нем был револьвер, он его и привез домой. И знаете, что делала эта старушка? Сын научил ее стрелять. Так вот, она садилась в гостиной и смотрела в окно, и когда кто подходил к дому по аллее, она брала револьвер и стреляла, не в него, а по сторонам – справа и слева. Человек пугался до смерти и убегал прочь. Она говорила, что не потерпит, чтобы всякие там прохожие пугали ее птичек. Заметьте, птиц она никогда не убивала, никогда в них не стреляла. Нет, нет, этого она никогда не делала. А еще ходили разговоры про миссис Лезерби. Она чуть было не попала под суд, верно говорю. Ну да, воровала в магазинах. И очень ловко, как говорят. А ведь богачка такая, что и сказать нельзя…

Таппенс условилась с мистером Бодликотом относительно ванной комнаты – там нужно было застеклить световой люк в потолке, – надеясь на то, что ей удастся направить течение его воспоминаний о прошлом в то русло, которое поможет им с Томми раскрыть хранящиеся в их доме тайны.

Старый Айзек Бодликот не заставил себя ждать и с удовольствием явился к новоселам, чтобы произвести необходимые починки в их новом доме. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем знакомство с новыми людьми. Наиболее важными событиями в его жизни были встречи с людьми, которые еще не знали, какая у него великолепная память и как много интересного она хранит. Те, что уже слышали его рассказы, редко просили, чтобы он их повторил. А вот новая аудитория! Это всегда приятное событие. И возможность продемонстрировать, как много он всего знает и какой он мастер на все руки. И еще ему доставляла удовольствие возможность пространно порассуждать по всякому подходящему поводу.

– Счастье еще, что старик Джо не пострадал. Все лицо могло оказаться израненным.

– Да, вполне возможно.

– Нужно бы подмести пол, хозяйка, там осталось стекло.

– Я знаю, – сказала Таппенс. – Просто мы еще не успели.

– Но со стеклом шутить нельзя. Вы знаете, что это за штука – стекло? Маленький осколок, а может наделать беды. Даже умереть можно, если он угодит в кровеносный сосуд. Как мисс Лавиния Шотэйкем. Вы не поверите…

Таппенс не заинтересовалась мисс Лавинией Шотэйкем. Про нее она уже слышала от других обитателей деревни. Ей было, очевидно, лет семьдесят, а то и восемьдесят, она была глуховата и почти ничего не видела.

– Я думаю, – сказала Таппенс, прерывая Айзека, прежде чем он ударится в свои воспоминания о Лавинии Шотэйкем, – что вы, наверное, много знаете о разных людях и необычайных происшествиях, которые случались в далеком прошлом.

– Я, скажу вам, уже не так молод, мне ведь больше восьмидесяти пяти. Ближе к девяноста. Но память у меня всегда была хорошая. Есть такие вещи, которые невозможно забыть, как бы много времени ни прошло. Какая-нибудь мелочь, и снова все вспоминается. Вы не поверите, какие случаи я могу вам рассказать.

– Да, просто удивительно, как много вы всего знаете о самых разных людях и интересных событиях.

– Ну конечно, люди-то разные бывают, разве их разберешь? Думаешь про них одно, а оказывается совсем другое. Иногда такое творят, что никогда на них не подумаешь.

– Оказываются шпионами, – подсказала Таппенс, – или преступниками.

Она с надеждой смотрела на старика… Айзек нагнулся и поднял с пола осколок стекла.

– Вот, – сказал он. – Как вам понравится, если эта штука вопьется вам в подошву?

Таппенс начала думать, что починка светового люка не будет особенно способствовать оживлению его памяти и не вызовет потока воспоминаний о минувших временах. Она сказала, что небольшую тепличку, пристроенную к стене дома возле столовой, тоже можно было бы починить, если не поскупиться на покупку стекла. Как его мнение, стоит ее восстанавливать или лучше снести? Айзек был в восторге от того, что ему предложили решить новую проблему. Они спустились вниз и пошли вокруг дома, пока не увидели эту так называемую теплицу.

– Это? – спросил Айзек.

Таппенс подтвердила, что она имеет в виду именно это.

– КК, – сообщил Айзек.

Таппенс с удивлением посмотрела на него:

– Что вы сказали?

– Я сказал: КК. Так ее называли во времена старой миссис Лотти Джонс.

– Почему же ее так называли?

– Не знаю. Сдается мне, это было нечто вроде названия для таких мест, как это. Ничего особенного она собой не представляла, понимаете. В других домах были настоящие оранжереи. Там вот росли в горшках разные растения, папоротники вроде девичьих кос.

– Верно, – сказала Таппенс, возвращаясь к своим собственным воспоминаниям, относящимся к тем далеким временам.

– Оранжереи или теплицы, так их обычно называли. А вот старая миссис Лотти Джонс называла свою КК, не знаю почему.

– У них там росли девичьи косы?

– Нет, ее использовали не для этого, – сказал он. – Детишки держали там свои игрушки. Кстати, об игрушках, они и до сих пор там хранятся. Их никто оттуда не убирал. Само-то строение почти разрушено, верно? Как-то раз только починили крышу, но, думаю, никто больше не будет его использовать. Туда складывали старые игрушки, ломаные стулья и все такое. А лошадь-качалка там уже давно стоит в уголке да еще «Верная любовь».

– А войти туда можно? – спросила Таппенс, стараясь заглянуть внутрь через стекло, которое казалось почище других. – Там, должно быть, можно найти массу любопытных вещей.

– Ну конечно, здесь от нее имеется ключ, – сказал Айзек. – Висит, я думаю, на прежнем месте.

– Где же это самое прежнее место?

– А вон там, в сарае.

Они пошли по тропинке к строению, которое трудно было назвать сараем. Айзек пинком открыл дверь, раскидал какие-то ветки, расшвырял ногой валяющиеся на полу гнилые яблоки и, приподняв старый половик, прикрепленный к стене, указал на связку ржавых ключей, висящую под ним на гвозде.

– Ключи Линдопа, – сообщил он. – Служил у них садовником, это был предпоследний. А до этого зарабатывал тем, что плел корзины. Ничего толком не умел, никуда не годился. Вы, наверное, хотите зайти внутрь и посмотреть, что там внутри, в этом КК…

– Ну конечно, – с надеждой сказала Таппенс, – очень хочется посмотреть, что там внутри, в этом самом КК. Кстати сказать, а что оно означает?

– Что означает?

– Ну да, что означает КК?

– Сдается, это два иностранных слова. Вспоминается что-то вроде Кай и еще раз Кай. Кай-Кай или Кей-Кей, так они, бывало, говорили. Я думаю, это японское слово.

– Правда? – сказала Таппенс. – Разве здесь жили японцы?

– Да нет, что вы, ничего подобного. Иностранцы, правда, да не такие.

Капелька масла, которое Айзек моментально откуда-то достал и капнул в замочную скважину, произвела магическое действие. Старый заржавленный ключ повернулся со страшным скрипом, после чего дверь отворилась, и Таппенс вместе со своим проводником смогли войти внутрь.

– Ну вот, – сказал Айзек, – здесь нечем особенно похвастаться – всякое старье и больше ничего.

– Какая удивительная лошадь, – сказала Таппенс.

– Это Матильда, – сообщил Айзек.

– Матильда? – с сомнением проговорила Таппенс.

– Ну да. Была такая женщина. Королева или как ее там. Говорили, что она была жена Вильгельма Завоевателя, только мне сдается, что просто хвастали. Ее привезли из Америки. Крестный папаша прислал для кого-то из детишек.

– Для кого-то из?..

– Из Бассингтоновых детей. Они жили до тех, других. Лошадь, уж наверное, совсем заржавела.

Матильда выглядела великолепно, несмотря даже на то, что время ее не пощадило. По размеру она не уступала любым нынешним аналогам. Она была серого цвета. От ее некогда пышной гривы осталось всего несколько волосков. Одно ухо отломилось. Передние ноги подогнулись вперед, задние – назад; хвост сделался коротким и жидким.

– Она совсем не похожа на обычную лошадь-качалку, – сказала Таппенс, с интересом разглядывая лошадь.

– Верно, не похожа, – согласился Айзек. – Понимаете, они обычно просто качаются, двигаются вперед и назад, вверх и вниз. А вот эта вроде как прыгает вперед. Сначала передние ноги – р-раз! – а потом задние. Очень интересно скачет. Вот если бы забраться на нее и показать вам…

– Будьте осторожны, – сказала Таппенс. – Там могут быть… могут быть какие-нибудь гвозди, о которые легко пораниться, да и свалиться с нее недолго.

– Знаете, я ездил на этой Матильде лет пятьдесят, а то и шестьдесят тому назад, но все помню. Она еще достаточно крепкая, не совсем развалилась.

Неожиданно ловко, как акробат, он вскочил на Матильду. Лошадь прыгнула вперед, потом – назад.

– Работает, верно?

– Правда, работает, – сказала Таппенс.

– Очень они любили эту лошадь. Мисс Дженни постоянно на ней ездила.

– Кто такая мисс Дженни?

– Ну как же, она самая старшая из них. Это ее крестный подарил лошадь. И «Верную любовь» тоже он прислал, – добавил Айзек.

Таппенс вопросительно посмотрела на него.

– Так они называли лошадку с тележкой, что стоит в углу. Мисс Памела, бывало, любила на ней кататься. Съезжала с холма. Очень серьезная была девица эта мисс Памела. Затаскивала ее наверх, а потом садилась и ставила ноги вот сюда, видите? Это педали, да только они не работали, вот ей и приходилось затаскивать все это наверх, а потом тележка начинала ехать вниз, а она тормозила ногами. Только не всегда все получалось, иногда она врезалась прямо в мартышкину колючку, что растет внизу.

– Не очень-то приятно, – сказала Таппенс. – Не очень приятно врезаться в колючку.

– Ну, обычно ей удавалось вовремя затормозить. Упорная была, прямо страсть. Часами, бывало, так каталась. Я наблюдал за ней по три, а то и по четыре часа. Я-то в те поры разбивал цветник – тот, где росли рождественские розы, – да еще обрабатывал пампасную траву, вот и видел, как она катается, без конца съезжает и съезжает с горки. Я с ней не разговаривал, потому что она не любила, когда с ней говорили. Любила заниматься своими делами или тем, что она себе воображала.

– Что же она воображала? – спросила Таппенс, которую мисс Памела заинтересовала гораздо больше, чем мисс Дженни.

– Ну, откуда мне знать. Говорила, будто она принцесса, понимаешь, что от кого-то бежит, скрывается, или что она Мария, королева чего-то там – то ли Ирландии, то ли Шотландии.

– Мария Стюарт, королева Шотландии, – подсказала Таппенс.

– Вот-вот, верно. Она куда-то уезжала, от кого-то убегала. Скрывалась в замке. Назывался он вроде как Лок или Лох – словом, где вода.

– Ну да, понятно. И Памела воображала, что она Мария, королева Шотландская, которая спасается от своих врагов?

– Правильно. Бежит в Англию, под защиту и на милость королевы Елизаветы, как она говорила, да только эта Елизавета не слишком-то была милостива.

– Ну что же, – сказала Таппенс, стараясь не показать своего разочарования, – все это очень интересно. А кто были эти люди, как вы их назвали?

– О, так это же были Лестеры, так их звали.

– А вы когда-нибудь были знакомы с Мери Джордан?

– А, знаю, про кого вы говорите. Нет, она, похоже, жила здесь до меня. Вы ведь имеете в виду эту девицу, немецкую шпионку, верно?

– Здесь, кажется, все про нее знают, – сказала Таппенс.

– Ну да. Ее называли фрау Лайн или вроде как Лини. Похоже на линию, на железную дорогу.

– Да, немного похоже.

Айзек вдруг засмеялся:

– Ха-ха-ха! Если это была линия, да еще железнодорожная, то уж никак не прямая, верно? Верно, никак не прямая. – Он снова расхохотался.

– Отличная шутка, – похвалила его Таппенс.

Айзек засмеялся еще раз.

– Вы собираетесь сажать какие-нибудь овощи? – спросил он. – Мне сдается, уже пора. Если вы хотите посадить бобы, так самое время, а потом нужно готовить землю под горошек. А салат? Будете сажать ранний латук? «Томовы пальчики», к примеру? Отличный латук, мелкий, правда, зато такой уж крепкий, хрустящий.

– Вы, наверное, постоянно занимались здесь садом и огородом. Я имею в виду не только этот дом, а вообще эти края.

– Ну да, я вообще делал все, что требовалось. Меня постоянно звали в разные дома. У некоторых садовник никуда не годился, так я приходил и помогал. Был даже однажды несчастный случай. Ошибка произошла, перепутали овощи. Случилось это до меня, но мне рассказывали.

– Что-то о наперстянке? – уточнила Таппенс.

– Подумать только, вы и об этом знаете. Это ведь тоже было в давние времена. Ну да, несколько человек тогда заболели. А одна умерла. Так, по крайней мере, я слышал. Но все это только слухи. Мне рассказывал один старый приятель.

– Мне кажется, это была фрау Лайн, – сказала Таппенс.

– Что? Фрау Лайн умерла? Я об этом никогда не слышал.

– Ну, может быть, я и ошибаюсь, – сказала Таппенс. – А что, если взять «Верную любовь» – или как ее там называют – и отнести ее на горку, туда, откуда съезжала вниз девочка, если, конечно, эта горка все еще существует?

– Конечно, существует, куда она денется. Она вся заросла травой. Только будьте осторожны, неизвестно, насколько эта «Верная любовь» проржавела. Я ее сначала немного почищу, ладно?

– Конечно, – сказала Таппенс, – а потом подумаем и составим список овощей, которые нужно будет посадить.

– Ну ладно, я буду осторожен и постараюсь, чтобы шпинат и наперстянка не росли рядом. Не хотелось бы услышать, что с вами что-то приключилось сразу же, как только вы поселились в новом доме. Отличное место. Не жалко потратить на него немножко денег.

– Спасибо большое, – сказала Таппенс.

– А я осмотрю как следует эту штуку, чтобы она под вами не развалилась. Она такая старая, но вы просто удивитесь, когда увидите, как работают эти старинные игрушки. Вы знаете, один мой родич вытащил откуда-то старый велосипед. Все думали, что он совсем никуда не годится – на нем уже лет сорок никто не ездил. Но стоило его немного смазать, и он поехал как миленький. Смазочное масло способно делать просто чудеса!

Глава 3

Утро вечера мудренее

– Что бы это значило, черт побери? – проворчал Томми.

Возвращаясь домой, он привык находить Таппенс в самых неподходящих местах в доме или в саду, но сегодня он был удивлен даже больше, чем обычно.

В доме он не обнаружил и следа жены, хотя снаружи сыпал мелкий дождик. Он решил, что она укрылась в каком-нибудь укромном уголке в саду, и пошел ее поискать. Тут-то он и выразил свое удивление, проговорив: «Что бы это значило?»

– Привет, Томми, – сказала Таппенс, – ты уже пришел? Я не ждала тебя так рано.

– Что это за штука?

– Ты имеешь в виду «Верную любовь»?

– Что ты сказала?

– Я сказала: «Верная любовь», – повторила Таппенс. – Так она называется.

– Ты что, собираешься на ней кататься? Она слишком мала для тебя.

– Конечно, мала. Это же детская игрушка. На ней катались, пока не появились трехколесные велосипеды; в нашем детстве были такие игрушки.

– Но ведь она, наверное, не работает, – предположил Томми.

– Я бы не сказала, что совсем не работает, – возразила Таппенс. – Если втащить ее на верхушку холма, оттуда она прекрасно поедет – колеса на спуске начинают вертеться сами по себе.

– А доехав до низа, эта штука ломается, насколько я понимаю. Ты что, хочешь ее сломать?

– Вовсе нет, – сказала Таппенс. – Просто нужно тормозить ногами, вот и все. Хочешь, я тебе продемонстрирую?

– Пожалуй, нет, – сказал Томми. – Дождь усиливается. Я просто хотел узнать… узнать, чего ради ты этим занимаешься. Неужели это доставляет тебе удовольствие?

– По правде говоря, – сказала Таппенс, – страшновато. Но мне хотелось выяснить…

– И ты решила спросить у этого дерева? Кстати сказать, как оно называется? Мартышкина колючка?

– Правильно. Ты просто умница! Надо же, знаешь!

– Разумеется, знаю. Я даже знаю и другое его название.

– И я тоже знаю, – сказала Таппенс.

Они посмотрели друг на друга.

– Просто сейчас я его забыл. Что-то вроде арти…

– И верно, очень похоже, – сказала Таппенс.

– Ты не боишься угодить в эту колючку?

– Дело в том, что если не тормозить как следует ногами, то никак не остановишь эту штуку, и тогда заезжаешь прямо в эту самую арти… ну как она там называется.

– Ты имеешь в виду арти… Может быть, уртикария?[6] Нет, это не то, это крапива. Ну да ладно, – сказал Томми. – Каждый развлекается, как может.

– Просто я проводила небольшое расследование, связанное с нашей проблемой.

– Что еще за проблема? Твоя? Моя? Чья, в конце концов, проблема?

– Не знаю, – сказала Таппенс. – Надеюсь, это наша общая проблема.

– А я надеюсь, что это не Беатрисина проблема или другая какая-нибудь глупость.

– О нет. Просто мне интересно было выяснить, что еще спрятано в этом доме, и я нашла массу игрушек, которые валяются в маленькой смешной тепличке – их свалили туда бог весть сколько лет тому назад. Там была и эта повозка, и Матильда – игрушечная лошадь с дырой в животе.

– С дырой в животе?

– Ну да. Туда, наверное, складывали разные вещи. Прятали дети, когда во что-нибудь такое играли; там были какие-то засохшие листья, старые грязные бумаги, пыльные тряпки, куски фланели, смоченной в керосине, которой что-то протирали.

– Ну ладно, пойдем в дом.

– А теперь, Томми, – сказала Таппенс, с удовольствием протягивая ноги к камину, который она разожгла к его приходу, – рассказывай, что у тебя новенького. Ты ходил на выставку в галерею «Ритц-отеля»?

– Нет. По правде сказать, не ходил. У меня не было времени.

– Вот это интересно – не было времени. Я думала, что ты специально туда отправился.

– Ну, ты знаешь, человек не всегда попадает именно туда, куда собирался.

– Но ведь куда-то ты ходил и что-то делал? – не унималась Таппенс.

– Я нашел новое место, где можно ставить машину.

– Полезное дело. Где же это?

– Недалеко от Хонслоу.

– Зачем это тебя понесло в Хонслоу?

– Я, собственно, поехал не специально в Хонслоу. Просто там есть стоянка для машин, а обратно я возвращался на метро.

– Что? В Лондоне и на метро?

– Да. Оказалось, что это проще всего.

– У тебя какой-то виноватый вид, – сказала Таппенс. – Только не говори мне, что у меня есть соперница, которая живет в Хонслоу.

– Нет-нет, – сказал Томми. – Ты должна бы похвалить меня за то, что я делал.

– Ах вот как. Может быть, ты искал мне подарок?

– Нет, – сказал Томми. – К сожалению, нет. Я никогда не знаю, что тебе купить, вот ведь в чем дело.

– Ну, как сказать, иногда ты совершенно точно угадывал, чего мне хочется. Так что же ты делал, Томми, и за что я должна тебя похвалить?

– А за то, что я тоже провожу расследование.

– Все в наше время проводят расследования, – сказала Таппенс. – Все подростки этим грешат – мои племянники, сыновья и дочери друзей, – все решительно что-то расследуют. Я, конечно, толком не знаю, что именно они расследуют, только я никогда не видела результатов, если они вообще бывают. Они просто расследуют, им страшно нравится сам процесс, и только. А все остальное неважно.

– Бетти, наша приемная дочь, уехала в Восточную Африку. Ты получаешь от нее письма?

– Да, ей там очень нравится. Нравится знакомиться с африканцами, втираться к ним в доверие, а потом писать о них статьи.

– Как ты думаешь, африканцы ценят тот интерес, который она проявляет к их жизни?

– Мне кажется, нет. Помню, в приходе моего отца все просто ненавидели инспекторов, считали, что они суют нос не в свое дело.

– В этом, конечно, что-то есть, – сказал Томми. – Ты точно подметила те трудности, с которыми мне придется столкнуться.

– Что ты собираешься изучать? Может быть, газонные косилки?

– Не понимаю, при чем тут газонные косилки.

– Потому что ты постоянно изучаешь соответствующие каталоги, – сказала Таппенс. – Ты просто умираешь от желания приобрести газонную косилку.

– Речь идет об историческом изыскании – мы собираемся расследовать преступления и другие события, которые произошли шестьдесят или семьдесят лет назад.

– Так ты, по крайней мере, познакомь меня со своими планами, расскажи, что именно собираешься расследовать и каким образом, Томми.

– Я съездил в Лондон и дал ход некоторым делам.

– Ах вот в чем дело, – сказала Таппенс. – Расследование? Ты начал расследование? Ты знаешь, я в какой-то мере делаю то же самое, что и ты, только методы у нас разные. И время тоже. Мое расследование относится к более давним временам.

– Ты хочешь сказать, что тебя по-настоящему заинтересовала проблема Мери Джордан? Именно так мы теперь формулируем пункты повестки дня, – сказал Томми. – Что-то уже вырисовывается, не так ли? Загадка или проблема Мери Джордан.

– К тому же у нее такое обычное имя. Не может быть, чтобы ее так звали, если она действительно немка, – сказала Таппенс. – А про нее говорят, что она была немецкая шпионка или что-то в этом духе. Значит, она не могла быть англичанкой.

– Мне кажется, что это просто легенда.

– Продолжай, Томми. Ты мне еще ничего не рассказал.

– Так вот, я предпринял определенные… определенные… определенные…

– Что ты заладил: определенные да определенные. Прекрати это, Томми, – потребовала Таппенс. – Я ничего не могу понять.

– Видишь ли, порой бывает очень трудно выразить свою мысль, – сказал Томми. – Я хочу сказать, что существуют определенные способы добывания информации.

– Ты имеешь в виду информацию о давно минувших событиях?

– Да. В некотором роде. Я хочу сказать, что есть факты, о которых можно получить информацию. А также факты, с помощью которых можно получить информацию. Для этого необязательно кататься на стародавних тележках, расспрашивать старушек, подвергать перекрестному допросу старика садовника, который наверняка все переврет и перепутает, или приставать к почтовым служащим, допрашивая девиц о том, что когда-то рассказывала их прабабушка.

– Но это все-таки нам кое-что дало.

– И мои действия тоже кое-что дадут, – сказал Томми.

– Ты кого-нибудь спрашивал? К кому ты обращался?

– Ну, дело обстоит не совсем так. Ты не должна забывать, Таппенс, что мне в своей жизни приходилось иметь дело с людьми, которые знают, как делаются подобные дела. Ты платишь этим людям определенную сумму денег, и они занимаются поисками профессионально, они знают, где можно получить нужную информацию, так что она оказывается вполне достоверной.

– Что же это за информация и где можно ее получить?

– Информация самая разнообразная. Начать с того, что можно поручить кому-нибудь выяснить обстоятельства таких-то и таких-то смертей, рождений, браков и так далее.

– Ты, должно быть, направил своих людей в Сомерсет-Хаус?[7] А там можно найти сведения не только о браках, но и о смертях?

– И о рождениях тоже, причем совсем не обязательно идти туда самому, всегда можно кому-нибудь поручить. И тебе тут же доложат, когда кто умер и что написано в завещании, найдут в церкви свидетельство о браке и внимательно прочтут метрику. Все эти сведения вполне можно получить.

– Много тебе пришлось истратить? – спросила Таппенс. – А я-то думала, что теперь, после того как столько денег ушло на переезд, мы будем экономить.

– Ну, знаешь, принимая во внимание тот интерес, который вызывают у тебя все эти проблемы, можно считать, что эти деньги будут потрачены не даром.

– Ну и как, удалось тебе что-нибудь разузнать?

– Это делается не так быстро. Нужно подождать, пока они наведут все необходимые справки. И тогда, если они узнают все, что нужно…

– Ты хочешь сказать, что они приходят к тебе и сообщают, что Мери Джордан родилась в деревне Малый Шеффилд-на-Горе или в другой какой-то деревне, и ты отправляешься туда и копаешь дальше. Так это делается?

– Не совсем. Существуют еще результаты переписи, свидетельства о смерти, ее причины – словом, масса сведений, которые можно получить.

– Ну что же, – сказала Таппенс. – Звучит довольно интересно, а это уже что-то.

– А в редакциях газет существуют подшивки, которые можно читать и изучать.

– Ты имеешь в виду отчеты? Репортажи об убийствах и судебных процессах?

– Необязательно, но время от времени приходится вступать в контакт с разными людьми. С теми, которые знают, как и что, – их можно разыскать и, задав парочку вопросов, восстановить старые связи. С тех еще времен, когда мы с тобой были не мы, а частная сыскная лондонская фирма. Я надеюсь, что остались еще люди, которые могут снабдить нас нужной информацией или порекомендовать, куда следует обратиться. Очень многое зависит от того, какие у тебя связи.

– Да, – согласилась Таппенс, – совершенно верно. Я знаю это по опыту.

– Методы у нас с тобой разные, – сказал Томми. – Твои, как мне кажется, ничуть не хуже моих. Никогда не забуду тот день, когда я явился в этот пансион – или как он там называется – в «Сан-Суси». Первый человек, которого я там увидел, была ты. Ты сидела и спокойно вязала, назвавшись миссис Бленкинсоп.

– И все потому, что я никуда не обращалась за информацией и никому не поручала ее для меня собирать, – сказала Таппенс.

– Совершенно верно. Ты просто залезла в платяной шкаф, что стоял у стенки моего номера, в то время, когда у меня состоялся этот важный разговор, и таким образом совершенно точно узнала, куда меня посылают и что мне предстоит делать. И ухитрилась оказаться в нужном месте еще раньше меня. Ты подслушивала. Именно так это называется. Подслушивала. Достаточно позорное поведение.

– Которое принесло отличные результаты, – возразила Таппенс.

– Да, – согласился Томми. – У тебя особое чутье, ты знаешь, как добиться желаемого результата. Именно чутье тебя выручает.

– Ну что же, когда-нибудь мы узнаем все, что здесь происходило, только уж очень много времени прошло, слишком давно это было. Но все равно мне не дает покоя мысль, что здесь, в этом доме, было когда-то что-то спрятано или, может быть, просто тогдашним владельцам этого дома принадлежало что-то очень важное, – я просто не могу успокоиться. Впрочем, мне ясно, что нам следует делать дальше.

– Что же?

– Утро вечера мудренее, – сказала Таппенс. – Сейчас без четверти одиннадцать, и я хочу спать. Я устала. Мне хочется вымыться и лечь в постель – я ужасно перепачкалась, пока возилась с этими старыми игрушками. Уверена, в этом сарае найдется еще немало разных вещей. Кстати сказать, он почему-то называется КК. Интересно почему?

– Понятия не имею.

– Звучит вроде как по-японски, – неуверенно сказала Таппенс.

– Не понимаю, почему ты считаешь, что по-японски. Мне так не кажется. Скорее похоже на какую-то еду. Так, по-моему, называют что-то вроде риса.

– Пойду-ка я спать, только прежде попробую смыть с себя паутину, – сказала Таппенс.

– Не забудь, – сказал Томми, – утро вечера мудренее.

– Надеюсь, так оно и будет, – сказала Таппенс.

– Ты-то надеешься, а вот на тебя далеко не всегда можно надеяться, – заметил Томми.

– Ты гораздо чаще оказываешься прав, чем я, – сказала Таппенс, – а это порой бывает очень досадно. Вся эта история послана нам в качестве испытания. Кто так говорил? Причем довольно часто.

– Неважно, – сказал Томми. – Пойди и смой с себя пыль прошлых лет. Как этот Айзек? Смыслит что-нибудь в садоводстве?

– Он считает, что смыслит. Можно попробовать это выяснить, испытать его.

– К сожалению, мы сами мало что понимаем в этом деле. Вот и еще одна проблема.

Глава 4

Экспедиция на «Верной любви»; Оксфорд и Кембридж

– Действительно, утро вечера мудренее, – сказала Таппенс, допивая свою чашку кофе и посматривая на блюдо с яичницей, которое стояло на буфете между двумя аппетитными мисочками с почками. – Завтрак гораздо полезнее, чем рассуждения о мудреных вещах. Это Томми занимается мудреными вещами. Скажите пожалуйста, расследование! Сомневаюсь, чтобы у него что-нибудь получилось. – И она принялась за яичницу и почки. – Как приятно, – сказала она, – что на завтрак у нас каждый раз что-нибудь новенькое.

Ей слишком долго приходилось довольствоваться чашкой кофе и апельсиновым соком или грейпфрутом. Такого рода завтрак, разумеется, весьма полезен, если приходится думать о том, как бы не пополнеть, однако нравиться такое не может. А вот горячее блюдо за завтраком, напротив, вызывает выделение желудочного сока.

– Я думаю, – заметила Таппенс, – что Паркинсонам, которые здесь жили, подавали на завтрак именно это. Яичницу с беконом или вареные яйца. – Она задумалась, вспоминая старинные романы. – А может быть… да, вполне возможно, на буфете стояла и холодная куропатка – это, должно быть, восхитительно! Ну конечно, я отлично помню, это было восхитительно. Детям, разумеется, доставались только одни ножки – ведь на них так мало обращали внимания. Но ножки очень приятно обгладывать. – Она замолчала, проглатывая последний кусочек почки.

Из-за двери доносились какие-то странные звуки.

– Интересно, – сказала Таппенс. – Похоже, что где-то устроили концерт, причем весьма неудачный.

Она подождала, держа в руке ломтик поджаренного хлеба, и посмотрела на Альберта, который в этот момент вошел в комнату.

– Что там происходит, Альберт? – спросила Таппенс. – Не говорите мне, что это наши рабочие на чем-то играют. На концертино, например.

– Это джентльмен, который пришел, чтобы заняться роялем, – сказал Альберт.

– Пришел, чтобы заняться роялем?

– Настроить его. Вы же велели мне позвать настройщика.

– Господи боже мой! И вы это уже сделали? Вы удивительный человек, Альберт.

Альберт был польщен, хотя ему казалось, что он действительно незаурядный человек, если принять во внимание скорость, с которой ему приходилось исполнять самые невероятные поручения, исходящие то и дело от Томми и Таппенс.

– Он говорит, что его давно пора было настроить.

– Думаю, он прав, – согласилась Таппенс.

Она допила свой кофе, вышла из столовой и направилась в гостиную. Над раскрытым роялем, в котором были видны все внутренности, стоял, наклонившись, молодой человек.

– Доброе утро, мадам, – сказал он.

– Доброе утро, – ответила Таппенс. – Я рада, что вы смогли к нам прийти.

– Этот инструмент сильно расстроен, им необходимо как следует заняться.

– Да, – согласилась Таппенс, – мне это известно. Понимаете, мы только что переехали сюда, а всякие перемещения с места на место инструменту совсем не полезны. Кроме того, его вообще давно не настраивали.

– Это легко проверить, – сказал молодой человек.

Он взял несколько разных аккордов, два веселых мажорных и два грустных, в А-моль.

– Отличный инструмент, мадам, если позволите заметить.

– Да, – сказала Таппенс. – Это «Эрард».

– Сейчас не так-то легко найти подобный инструмент.

– Ему основательно досталось, – сказала Таппенс. – Он пережил бомбежку в Лондоне. Бомба попала в наш дом. К счастью, нас не было дома. Что же касается рояля, то он пострадал в основном снаружи.

– Да, механизм в относительном порядке. Работы с ним будет не так уж много.

Приятная беседа продолжалась все время, пока работал настройщик. Наконец молодой человек сел за рояль, сыграл начало прелюдии Шопена, а потом «Дунайские волны», после чего объявил, что он завершил свою работу.

– Через некоторое время мне следует проверить, как ведет себя инструмент, – предупредил настройщик. – Хотелось бы убедиться, что с ним все в порядке, и своевременно принять меры, чтобы он – как бы это лучше выразиться – не разладился. Понимаете, может возникнуть какой-нибудь мелкий изъян, которого вы не заметите или не будете знать, что нужно делать.

Они еще поговорили, к обоюдному удовольствию, о музыке вообще, о фортепианной музыке в частности и расстались, убежденные в том, что они друг друга понимают, понимают, что такое музыка и какую огромную роль она играет в жизни людей.

– Вам, верно, предстоит еще много работы с этим домом, – заметил он, оглядевшись вокруг.

– Да, конечно, мне кажется, дом долго пустовал, прежде чем мы в нем поселились.

– Естественно. И вообще он постоянно переходил из рук в руки.

– У него своя история, весьма любопытная, – сказала Таппенс. – Я говорю о тех людях, которые жили здесь прежде, и о том, какие странные события тогда происходили.

– Ну да, вы, верно, имеете в виду те давнишние истории, не помню, когда это было – в прошлую войну или в ту, что была до этого.

– Это было как-то связано с военным флотом и с похищенными секретами? – с надеждой спросила Таппенс.

– Вполне возможно. Много тогда ходило всяких слухов, но сам я, конечно, ничего толком не знаю.

– Все это происходило задолго до вашего рождения, – сказала Таппенс, одобрительно оглядывая молодого человека.

Когда он ушел, она села за рояль.

– Сыграю «Дождь на крыше», – сказала Таппенс.

Прелюдия, которую только что сыграл молодой настройщик, воскресила воспоминания о других произведениях Шопена. После этого она взяла несколько аккордов и начала играть аккомпанемент к песне; сначала она просто мурлыкала про себя мелодию, а потом стала петь:

О, где ты, верная любовь?
Где странствуешь по свету?
Когда ко мне вернешься вновь?
Когда вернешься, где ты?

– Мне кажется, я играю не в той тональности, – сказала Таппенс, – но, по крайней мере, рояль теперь в порядке. До чего приятно снова иметь возможность играть. «О, где ты, верная любовь?» – продолжала она напевать. – Верная любовь… – задумчиво проговорила она. – Верная любовь? Да, я начинаю думать, что это знак. Мне, наверное, следует пойти к этому сараю и что-то проделать с «Верной любовью».

Она надела уличные туфли, натянула пуловер и вышла в сад. «Верная любовь» была убрана. Однако ее поставили не на старое место, в КК, а в пустующую конюшню. Таппенс выкатила коляску наружу, затащила ее на верхушку поросшего травой холма, прошлась по ней тряпкой, которой предусмотрительно запаслась, чтобы удалить остатки пыли и паутины, после чего взгромоздилась в коляску, поставила ноги на педали и предоставила «Верной любви» возможность продемонстрировать свои способности, насколько это ей позволяли ее возраст и дряхлость.

– Итак, моя «Верная любовь», – сказала она, – кати вниз, только не надо слишком торопиться.

Она убрала ноги с педалей, чтобы при необходимости можно было сдерживать скорость, упираясь ступнями в землю.

«Верная любовь» не склонна была спешить, несмотря на то что ей достаточно было лишь воспользоваться силой притяжения. Однако склон внезапно сделался круче, и, соответственно, скорость возросла. Таппенс стала тормозить сильнее, но тем не менее обе они – «Верная любовь» вместе с Таппенс – все равно угодили в самую гущу мартышкиной колючки.

– Очень неприятно и даже больно, – сказала Таппенс, пытаясь выбраться из колючего плена.

Когда ей наконец это удалось – пришлось один за другим отрывать от себя сучья колючего чудовища, – она отряхнулась и огляделась по сторонам. Она увидела густые заросли кустарника, которые простирались вверх по холму. Среди других растений там были рододендроны и гортензии. Таппенс подумала, что чуть позже здесь будет очень красиво. А пока никакой особой красоты не было – кустарник и больше ничего. И все-таки она разглядела след тропинки, уходящей в густые заросли. Теперь все сильно заросло, однако общее направление тропинки можно было проследить. Ломая ветки, Таппенс раздвинула ветви кустарника и протиснулась внутрь, к тропинке. Тропинка, извиваясь, поднималась наверх. Было ясно, что никто ее не расчищал и не ходил по ней вот уже много лет.

«Интересно, – подумала Таппенс, – куда она ведет? Ведь она была проложена кем-то с какой-то целью. А может быть, и нет», – засомневалась она, когда тропинка сделала крутой поворот в противоположном направлении, а потом пошла зигзагом. В этот момент Таппенс совершенно точно поняла, что имела в виду Алиса, когда говорила, что дорожка вздрогнула и переменила направление[8]. Кустарник поредел, среди растений появились лавры – очевидно, для того, чтобы оправдать название дома, – и узкая каменистая дорожка вилась теперь между ними, пока неожиданно не уперлась в четыре заросшие мхом ступеньки. Они вели к своеобразной нише. Первоначально она была, по-видимому, сделана из металла, который впоследствии был заменен снопами соломы. Ниша была похожа на святилище, в центре его находился пьедестал, а на нем – каменная статуя, сильно попорченная временем. Это была фигура мальчика с корзинкой на голове. В душе Таппенс шевельнулись воспоминания.

– Эта фигурка поможет мне установить точную дату, – сказала она. – Она очень похожа на ту, которая стояла в саду у тетушки Сары. Там тоже было множество лавров.

Она стала вспоминать свою тетушку Сару, у которой гостила, когда была девочкой. Она вспомнила, как играла там сама с собой. Игра эта называлась «Речные лошадки». Для этой игры требовался обруч. Можно добавить, что Таппенс было в то время шесть лет. Обруч и представлял собой лошадок. Белых лошадок с развевающимися гривами и хвостами. Таппенс воображала себе, как она скачет на этих лошадках через лужайку, поросшую довольно густой травой, потом вокруг клумбы, засаженной пампасной травкой, где султанчики-головки весело развевались на ветру, а потом по такой же, как здесь, тропинке скачет к буковой рощице, а там, среди деревьев, в такой же точно нише, похожей на беседку, стоит статуя мальчика с корзиной на голове. Собираясь на скачки и твердо рассчитывая их выиграть, Таппенс всегда брала с собой приз – этот приз нужно было положить в корзину, считая его в то же время приношением и загадывая желание. Таппенс хорошо помнила, что эти желания почти всегда сбывались.

– Но это, – сказала Таппенс, поднявшись по ступенькам и усаживаясь на верхнюю, – это, конечно, только потому, что я просто жульничала. Мне чего-то хотелось, я знала, что наверняка это получу, вот и загадывала, а потом, когда мое желание исполнялось, мне казалось, что это и есть настоящее волшебство. Как будто я принесла жертву какому-нибудь древнему богу. А на самом деле это был не бог, а просто пухленький ребенок. Но все равно, как это было интересно – что-то придумывать, а потом разыгрывать.

Она вздохнула, пошла назад вниз по тропинке и вернулась к домику, носящему таинственное название КК.

В домике было все по-прежнему. Матильда выглядела такой же забытой и заброшенной, однако внимание Таппенс привлекли два предмета. Они были сделаны из фарфора: скамеечки в объятиях белого лебедя. Одна скамеечка была синяя, вторая – голубая.

– Ну конечно, – сказала Таппенс. – Я уже видела такие штуки, когда была девочкой. Они обычно стояли на веранде. Ну да, я видела их у другой моей тетушки. Мы, бывало, называли их Оксфорд и Кембридж. Очень похожи. А обнимали их, кажется, утки – нет, нет, точно помню, это были лебеди. И вот еще что было интересно: сбоку на сиденье было углубление в форме буквы «S», туда можно было положить, что хочешь. Нужно, пожалуй, попросить Айзека взять эти скамеечки, вымыть их как следует, и мы поставим их в лоджии – или ложе, как он упорно ее называет, – хотя мне кажется, что гораздо естественнее называть ее верандой. Словом, поставлю их там, и, когда наступит хорошая погода, можно будет ими любоваться.

Она повернулась и направилась к двери. Ее нога зацепилась за выступающий полоз качалки Матильды.

– О господи! – воскликнула она. – Что я наделала?

Дело в том, что другой ногой она задела синюю скамеечку, которая свалилась на пол и раскололась на две части.

– Господи, теперь, наверное, Оксфорду конец, я его расколотила. Придется ограничиться одним Кембриджем. Не думаю, что Оксфорд можно будет склеить, «перелом» слишком сложный.

Она вздохнула и направилась к дому, пытаясь себе представить, чем занимается Томми.

А Томми предавался воспоминаниям в обществе старого друга.

– Странно как-то устроен мир, вы не находите? – сказал полковник Аткинсон. – Я слышал, что вы вместе со своей… Пруденс, кажется? Нет, нет, вы ее всегда иначе называли: Таппенс, верно? Так вот, вы, кажется, переехали из Лондона в деревню? И живете теперь где-то в районе Холлоуки? Интересно, что вас заставило это сделать? Были особые причины?

– Нам удалось найти очень недорогой дом, – сказал Томми.

– Вам повезло, это всегда соблазнительно. Как же он называется? Вы должны дать мне свой адрес.

– Раньше он назывался «Лавры», это попахивает Викторианской эпохой, вы не находите?

– «Лавры». «Лавры». Холлоуки. Что это вы задумали, интересно мне знать, что вы задумали?

Томми удивленно посмотрел на лицо своего немолодого собеседника, на его седые усы.

– Решили заняться делом? – допрашивал полковник Аткинсон. – Снова на службе своей стране?

– О нет, я для этого слишком стар, – сказал Томми. – Я давно уже вышел в отставку.

– Тогда ничего не понимаю. Впрочем, может быть, вы так говорите, потому что вам так велено. Ведь в этом деле еще так много неясного, тогда ничего толком не удалось выяснить.

– В каком деле? – поинтересовался Томми.

– Ну, вы, вероятно, читали или слышали о нем. Кардингтонский скандал. Он разразился сразу же после того, другого, после дела Эмлина Джонсона, связанного с подводными лодками. И еще были какие-то там письма.

– Ах вот вы о чем, – сказал Томми. – Я что-то смутно припоминаю.

– Дело там было, собственно, не в подлодках, просто из-за них на него обратили внимание. А тут еще эти письма. Они сразу придали всей этой истории политическую окраску. Да. Письма. Вот если бы их удалось найти, все было бы иначе. Это привлекло бы внимание к целой группе наиболее ответственных и уважаемых людей в правительстве. Удивительные происходят вещи, вы не находите? Подумать только! Среди нас находятся предатели, изменники, причем это всегда наиболее уважаемые, доверенные лица, отличные люди, которых никогда никто не может заподозрить, и за все это время… в общем, многие из них так и не были разоблачены. – Он подмигнул. – Может быть, вас и послали туда, чтобы вы поразнюхали на месте, посмотрели, что и как? Ну что, я прав, старина?

– Где поразнюхать, что посмотреть? – недоумевал Томми.

– Да в вашем доме, как вы его назвали, «Лавры»? Об этом доме в свое время ходили разные глупые шутки. Имейте в виду, там все было осмотрено, этим занимались люди из безопасности и другие тоже. Считалось, что в этом доме спрятаны важные улики. Возникло даже предположение, что эти документы были спешно отправлены за границу – называли, например, Италию. Но другие считали, что они надежно спрятаны в доме или где-то поблизости от него. Ведь там же полно всяких подвалов, закоулков, вымощенных плитами полов – словом, полно мест для тайников. Признавайтесь, старина, я не сомневаюсь, что вы снова при деле.

– Уверяю вас, я теперь ничем таким не занимаюсь.

– Ну что же, о вас и раньше так думали, когда вы работали там, в другом месте и по другому делу. В начале прошлой войны. Помните, вы тогда гонялись за одним немцем. Вместе с женщиной, которая постоянно читала детские стишки. Да-а, великолепная была работа. А теперь вас, верно, снова пустили по следу.

– Чепуха, – сказал Томми. – Выбросьте это из головы. Я просто обыкновенный старик, и больше ничего.

– Если и старик, то очень хитрый старик. Клянусь, вы гораздо лучше, чем все эти молодые. Ну конечно. Сидите тут с невинным видом. Впрочем, я понимаю, спрашивать вас не годится. Нельзя вас заставлять выдавать государственные тайны, верно? Но, во всяком случае, берегите свою жену, следите за ней. Вы же знаете, она постоянно лезет куда не следует. В прошлый раз она едва не попалась, ей только чудом удалось ускользнуть.

– Полно вам, – сказал Томми. – Таппенс интересуется этим домом только потому, что в нем много всяких необычных старинных вещей. Ей хочется узнать, кто там жил и когда, кто были люди, изображенные на старинных портретах, и все такое. Кроме того, она занимается садом. Это то, что нас действительно заботит в настоящее время. Сад, каталоги различных цветов и луковиц, и больше ничего.

– Ну что же, может, я вам и поверю, если в течение года не случится ничего знаменательного. Но я же вас знаю, Бересфорд, и нашу миссис Бересфорд мы тоже прекрасно знаем. Вы удивительная парочка, в особенности когда работаете вместе, и, готов поспорить, вы непременно что-нибудь раскопаете. Только предупреждаю: если эти бумаги увидят свет, они будут иметь исключительно важные последствия, которые ударят по нашей политической верхушке. Найдутся люди, которые будут весьма этим недовольны. Уверяю вас. А они, те самые, которые будут недовольны, в настоящее время являют собой истинный образец порядочности и высокой нравственности. Это столпы общества! Однако некоторые считают, что они весьма опасны. Запомните это. Они очень опасны, а те, что не опасны, тесно связаны с опасными. Поэтому будьте осторожны и передайте вашей жене, чтобы она тоже была осторожна.

– Знаете, – сказал Томми, – от того, что вы мне наговорили, мне становится неспокойно.

– Вот и не нужно успокаиваться, и следите как следует за миссис Таппенс. Я очень ее люблю, она вызывает у меня восхищение. Милая девушка, какой была, такой и осталась.

– Ну, девушкой ее уже не назовешь, – сказал Томми.

– Никогда не говорите этого жене. Не имейте такой привычки. Она ведь одна на тысячу. Не завидую тому, кого она заподозрила и начала выслеживать. Сильно подозреваю, что она и сейчас на охотничьей тропе.

– Я этого не думаю. Она скорее сидит сейчас за столом, пьет чай в гостях у какой-нибудь старушки по соседству.

– Ну конечно, от этих старушек можно иногда получить весьма полезную информацию. Старушки и пятилетние дети. Правду порой можно узнать из самых невероятных источников, от людей, на которых в этом смысле меньше всего надеешься. Я бы мог рассказать…

– Нисколько в этом не сомневаюсь, полковник.

– Впрочем, тайны следует хранить, их не стоит выдавать, – сказал полковник Аткинсон, покачав головой.

По дороге домой Томми задумчиво глядел в окно вагона на быстро меняющиеся картины сельского пейзажа. «Интересно, – говорил он себе, – очень интересно. Этот старый лис обычно знает, что делается в нашей области. У него есть свои источники информации. Но что же может происходить сейчас? Ведь все, что было, давно закончилось, кануло в вечность. Все закончилось с войной, после этого ничего не осталось, просто не могло остаться. Теперь все спокойно». Тут в его душу закрались сомнения. Возникли новые идеи, идеи Общего рынка. Где-то – мысли его проносились скорее не в сознании, а в подсознании, потому что он не мог забыть о внуках и племянниках, – где-то были молодые члены семей, которые играли известную роль в жизни страны, имели связи, влияние и занимали прочное положение просто потому, что это полагалось им по рождению, и если кто-то из этой молодежи оказывался нелояльным, их можно было использовать, им можно было внушить какие-то иные ценности, новые или возрожденные старые – называй их как угодно. Англия странная страна, она уже не та, что была. А может быть, она и раньше была не такой? Ведь на дне, под чистой гладью реки всегда достаточно мути и грязи. А разве то, что лежит на дне моря – галька, ракушки и прочее, – разве все это покрывает только чистая, прозрачная вода? Там, внизу, постоянно что-то движется, что-то происходит, что нужно обнаружить и пресечь. Но ведь не здесь же, не в таком же тихом местечке, как Холлоуки! Оно же все в прошлом и всегда было таким. Возникло оно как рыбачья деревушка, потом превратилось в британскую Ривьеру, а теперь – обыкновенный курорт, полный народу только в августе. Большинство теперь предпочитает проводить отпуск за границей.

– Ну и как? – спросила в тот вечер Таппенс, выходя из-за обеденного стола и направляясь в гостиную пить кофе. – Интересно было? Как поживают наши старики?

– Что верно, то верно, – вздохнул Томми. – Настоящие старики. А как твоя старушка?

– Знаешь, приходил настройщик, – сказала Таппенс, – а потом полил дождь, так что я ее не видела. Очень жаль, ведь она могла мне рассказать что-нибудь интересное.

– А вот мой старик рассказал-таки, – продолжал Томми. – Я был крайне удивлен. Что ты думаешь об этом месте, Таппенс?

– Ты имеешь в виду дом?

– Нет, не дом. Я имею в виду Холлоуки.

– Приятное местечко, как мне кажется.

– Какой смысл ты вкладываешь в это слово?

– А что, хорошее слово. Его обычно презирают, но я не понимаю почему. Мне кажется, приятное местечко – это такое, где жизнь течет размеренно, да ты и не ждешь и не желаешь каких-либо перемен. Просто радуешься, что все вокруг спокойно.

– Это, наверное, объясняется возрастом.

– Нет, я не думаю. Просто приятно знать, что существуют такие места, где не происходит никаких событий. Впрочем, должна сказать, что сегодня кое-что почти случилось.

– Что ты хочешь этим сказать? Что почти случилось? Ты опять сотворила какую-нибудь глупость, Таппенс?

– Господи, конечно нет.

– Тогда что же?

– Просто я хочу сказать, что стекло в теплице – помнишь, то, которое плохо держалось, дрожало немного? Так вот, оно упало практически мне на голову. Я могла здорово пораниться.

– Ну, судя по всему, все обошлось благополучно, – сказал Томми, взглянув на жену.

– Верно. Мне повезло. Но все равно я испугалась.

– Ну что же, нужно позвать этого старика – как его звать, Айзек, кажется? Пусть он как следует проверит другие стекла. Зачем подвергать свою жизнь опасности?

– Ну, ведь когда покупаешь старый дом, в нем всегда что-нибудь неладно.

– Ты действительно думаешь, что здесь что-то неладно?

– Почему ты так говоришь? Что может быть неладно в этом доме?

– Я говорю так потому, что сегодня мне рассказали о нем довольно странные вещи.

– Странные вещи об этом доме?

– Да.

– Но послушай, Томми, этого не может быть.

– Почему не может быть? Потому что у него такой приятный и безобидный вид? Хорошо покрашен и приведен в приличное состояние?

– Да нет, то, что он хорошо покрашен, приведен в приличное состояние, то, что у него такой славный безобидный вид, – это наша заслуга. Когда мы его купили, он выглядел старым и запущенным.

– Ну конечно, потому-то он и стоил так дешево.

– У тебя какой-то странный вид, Томми. В чем дело?

– Да все этот старик, Усатик Монти.

– Ах, наш старый приятель? Он передал мне привет?

– Разумеется. И еще он велел сказать, чтобы ты соблюдала во всем осторожность, а мне велел тебя оберегать.

– Вечно он обо всех беспокоится. Только я никак не могу понять, почему я должна соблюдать осторожность.

– Он почему-то считает, что тебе это необходимо именно здесь, в этом месте.

– Скажи ты мне, наконец, что все это значит, Томми?

– Таппенс, как тебе понравится, если я скажу, что он дал мне понять – или, если хочешь, намекнул, – что ему кажется, будто мы здесь живем не просто как частные лица, отошедшие от дел, а, как в те давние времена, находимся на действительной службе? Что мы оказались здесь по долгу службы. Что служба безопасности поручила нам что-то выяснить. Выяснить, что именно неладно в этом доме.

– Ничего не понимаю, Томми. Уж не бредишь ли ты? Или, может быть, наш Усатик несет чепуху, если именно он внушил тебе эти глупости?

– Именно он, и никто другой. Он, по-видимому, думает, что нас сюда послали с определенным заданием: обнаружить нечто.

– Что же именно обнаружить? Что это может быть?

– Что-то такое, что спрятано в этом доме.

– Что-то, что спрятано в этом доме! Томми, ты просто сошел с ума. Или, может быть, это он сумасшедший?

– Понимаешь, я тоже сначала подумал, что он сумасшедший, но теперь я в этом не уверен.

– Что здесь можно найти, обнаружить?

– То, что когда-то было здесь спрятано.

– Ты имеешь в виду зарытые сокровища? Бриллианты, принадлежавшие русским царям, спрятанные в наших подвалах, или еще что-нибудь в этом роде?

– Нет. Речь идет не о сокровищах. Имеются в виду какие-то документы или письма, обнаружение которых может оказаться для кого-то опасным.

– Ну, знаешь, все это очень странно.

– А тебе удалось что-нибудь разузнать?

– Да нет, конечно. Ничего определенного. Но похоже, в этих местах когда-то давным-давно разразился громкий скандал. Не то чтобы помнили что-то определенное, скорее на уровне «мне говорила бабушка», или «слуги судачили между собой», или еще что-нибудь в этом же духе. А реально – у Беатрисы есть подруга, которая что-то об этом знает. И там замешана Мери Джордан. И все было весьма таинственно.

– А ты не придумываешь, Таппенс? Может, тебе вспоминаются блистательные дни твоей молодости, когда некто сообщил девушке на «Лузитании» некую тайну, те дни, когда мы с тобой вели жизнь, полную приключений, когда выследили таинственного мистера Брауна?

– Боже мой, Томми, это ведь было так давно. Мы называли себя юными искателями приключений. Сейчас мне все это кажется нереальным. А тебе?

– Мне тоже. Словно это был сон. Но ведь все это было на самом деле, было, без всяких сомнений. Столько вообще всего творилось, столько событий, в которые теперь трудно поверить. Некоторые из них происходили лет шестьдесят, а то и семьдесят назад.

– Что именно сказал тебе Монти?

– Он говорил о каких-то письмах или документах, – сказал Томми. – В те времена эти документы могли вызвать – а может быть, и вызвали – настоящий переворот. Речь шла о какой-то весьма высокопоставленной персоне, о том, что эта персона не имела права занимать свой пост, о письмах и документах, которые, появись они на свет, неминуемо погубили бы этого человека. Какие страсти кипели в те давние времена!

– Во времена Мери Джордан? Это маловероятно, – сказала Таппенс. – Томми, когда ты ехал домой, был, наверное, дождь, ты заснул в вагоне, и тебе все это приснилось.

– Все возможно. Действительно, все это кажется совершенно невероятным.

– Впрочем, раз уж мы здесь живем, мы можем немного поразнюхать, – сказала Таппенс. Она оглядела комнату. – По-моему, здесь невозможно что-нибудь спрятать, а ты как думаешь?

– Кому вообще придет в голову что-либо искать в таком доме? Кто тут только не жил с тех пор.

– Ну конечно. Насколько мне удалось узнать, владельцы его, по крайней мере, постоянно менялись. Но найти место, где можно что-либо спрятать, не составит труда. Для этого существуют чердаки и подвалы. Кроме того, можно зарыть что угодно под полом в беседке. Да мало ли где еще. Во всяком случае, можно этим заняться ради развлечения, – сказала Таппенс. – Может быть, когда нам больше нечего будет делать, а спина начнет разламываться от усердной работы в саду, у нас появится возможность оглядеться. Да и просто подумать. Для начала спросить себя: «Если бы я хотела что-нибудь спрятать, какое бы я выбрала для этого место и где, по моему мнению, было бы труднее всего найти спрятанную мною вещь?»

– Мне кажется, что даже если что-то и было где-то спрятано, то уже давным-давно обнаружено кем-то, – сказал Томми. – Не говоря уже о часто менявшихся хозяевах и слугах, в доме постоянно находились рабочие, в саду – садовники и без конца наведывались агенты.

– Кто знает? Лежит, может быть, спрятанное в каком-нибудь чайнике.

Таппенс поднялась из своего кресла, подошла к камину, встала на табуретку и сняла с каминной полки китайский чайник. Сняла крышку и заглянула внутрь.

– Ничего здесь нет, – сказала она.

– Самое неподходящее место, – заметил Томми.

– Как ты думаешь, – заговорила вдруг Таппенс скорее с надеждой, нежели с тревогой, – не может такого быть, что кто-то хотел со мной разделаться и с этой целью намеренно расшатал стекло в оранжерее, чтобы оно упало мне на голову?

– Очень маловероятно, – сказал Томми. – Оно скорее предназначалось для Айзека.

– Какое разочарование, – сказала Таппенс. – А мне так хотелось думать, что я чудом избежала серьезной опасности.

– Ну, ты все-таки остерегайся, – сказал Томми. – А я постараюсь приглядывать за тобой.

– Ты всегда слишком обо мне беспокоишься.

– И это очень любезно с моей стороны. Тебе должно быть приятно, что муж о тебе беспокоится.

– А за тобой никто не охотился? Никто не пытался тебя подстрелить или устроить крушение поезда?

– Да нет, ничего такого не было, – сказал Томми. – Однако, когда поедем в следующий раз на машине, стоит, пожалуй, проверить тормоза. Но все равно, это же просто смешно.

– Разумеется, смешно, – согласилась Таппенс. – И в то же время…

– Что – в то же время?

– Ну, интересно, что приходится думать о таких вещах.

– Ты имеешь в виду Александра, которого убили, потому что ему было что-то известно? – спросил Томми.

– Ему было что-то известно о человеке, который убил Мери Джордан. Это сделал один из нас… – Для Таппенс внезапно что-то прояснилось. – Из НАС, – с ударением проговорила она. – Речь идет о НАС, о людях, которые жили в этом доме много лет назад. Это преступление мы и должны расследовать. Вернуться в прошлое и расследовать – где оно совершено и почему. Этим мы пока еще не пытались заняться.

Глава 5

Методы расследования

– Куда, хотел бы я знать, тебя носило, Таппенс? – спросил ее муж, возвратившись на следующий день домой.

– В разные места, в том числе и на чердак, – ответила она.

– Оно и видно. Прекрасно видно. Тебе известно, что у тебя вся голова в паутине?

– А в чем еще она может быть? На чердаке полно паутины. Я ничего там не нашла. Кроме нескольких флаконов лавровишневой воды.

– Лавровишневой воды? – удивился Томми. – Это интересно.

– Правда? А что, ее пьют? Вряд ли.

– Согласен. Мне кажется, ее используют в качестве лосьона для волос. Мужчины, конечно, а не женщины.

– Кажется, ты прав, – сказала Таппенс. – Помню, мой дядюшка… да, действительно, один мой дядюшка пользовался лавровишневой водой. Его друг привез ему эту воду из Америки.

– Правда? Очень интересно! – воскликнул Томми.

– Не вижу тут ничего особенно интересного, – сказала Таппенс. – Я хочу сказать, разве можно что-нибудь спрятать во флаконе с лосьоном?

– Так вот, значит, чем ты занималась.

– Ну, надо же с чего-то начать. Ведь вполне возможно, что твой приятель сказал правду – что-то может быть спрятано в этом доме, хотя довольно трудно себе представить, где и что именно здесь могли спрятать. Ведь когда дом продается, когда хозяева умирают или выезжают оттуда, из дома обычно выносят все, его полностью освобождают, правильно? Если человек получает дом по наследству, то мебель обычно продается, а если какие-то предметы и остаются, то от них избавляется следующий владелец. Следовательно, все, что там оставалось, принадлежало предыдущим владельцам, в крайнем случае тем, кто был до них, и никак не раньше.

– Тогда почему кому-то может понадобиться причинить нам вред или заставить нас отсюда уехать? Причина может быть только одна: здесь что-то спрятано, и они не хотят, чтобы мы это что-то нашли.

– Ну, это все твои предположения, – сказала Таппенс. – Может, на самом деле это все и не так. Как бы там ни было, день у меня не прошел даром. Я кое-что нашла.

– Что-нибудь имеющее отношение к Мери Джордан?

– Да нет, собственно. В подвале, как я уже говорила, ничего особенного не нашлось. Там были какие-то приспособления для печатания фотографий, как мне кажется, увеличитель или что-то в этом роде с красной лампой – такими пользовались несколько лет назад, – и лавровишневая вода. Но там нет никакой плиты, под которой можно было бы что-нибудь обнаружить. Какие-то древние сундуки, жестяные коробки, пара старых чемоданов, но все это в таком состоянии, что положить туда что-нибудь невозможно. Они мгновенно развалятся, стоит только слегка пнуть их ногой. Словом, всякая рухлядь.

– Ну что ж, очень жаль, что ничего не нашлось, – сказал Томми.

– И все-таки кое-что интересное было. Я сказала себе – иногда приходится разговаривать с собой… впрочем, пойду-ка я сейчас наверх и счищу с себя эту паутину, а потом продолжим разговор.

– Вполне согласен, пойди и приведи себя в порядок. Мне будет приятнее на тебя смотреть.

– Всякий раз, когда ты вспомнишь о Дарби и Джоан[9], – сказала Таппенс, – непременно посмотри на меня и подумай о том, что твоя жена, несмотря на ее возраст, еще вполне ничего.

– Таппенс, дорогая моя! – воскликнул Томми. – Для меня ты всегда красавица. А сейчас, когда у тебя с левого уха свешивается такая симпатичная паутинка, так просто глаз не оторвать. Эта паутинка похожа на локон в прическе императрицы Евгении, как ее изображают на портретах. Она так мило прильнула к шее. И к тому же в ней примостился паучок.

– Ну, это мне уже совсем не нравится.

Таппенс стряхнула паутину рукой и отправилась наверх. Вернувшись, она увидела на столике рюмку, наполненную жидкостью вишневого цвета, и подозрительно взглянула на нее, заметив:

– Надеюсь, ты не заставишь меня пить лавровишневую воду?

– Конечно нет, я и сам не стал бы ее пить.

– Итак, – сказала Таппенс, – если мне будет позволено продолжить то, что я начала говорить…

– С удовольствием послушаю. Ты все равно, конечно, скажешь, но считай, что я очень тебя об этом просил.

– Итак, я сказала себе: «Если бы я хотела спрятать что-нибудь в этом доме так, чтобы никто не нашел, какое место для этого я сочла бы самым подходящим?»

– Ничего не скажешь, вполне логично, – одобрил Томми.

– И вот я подумала: где здесь можно что-то спрятать? Ну конечно, одно из этих подходящих мест – Матильдин живот.

Томми недоуменно уставился на жену:

– Не понял.

– Матильдин живот. Игрушечная лошадь, о которой я тебе рассказывала. Это такая заводная игрушка, ее привезли из Америки.

– Что ни возьми, все, кажется, привезли из Америки. Ты, по-моему, говорила, что этот лосьон тоже из Америки.

– Как бы там ни было, у этой лошади в животе есть отверстие, мне об этом сказал старик Айзек. Так вот, у нее в животе есть отверстие, и мы с ним извлекли из него кучу каких-то непонятных бумаг. Там не было ничего интересного. Но все равно, это такое место, где вполне можно что-то спрятать. Ты согласен?

– Вполне возможно.

– И «Верная любовь», конечно. Я еще раз ее осмотрела. Там у коляски есть сиденье, покрытое истершейся прорезиненной материей, но под ним ничего нет. И конечно, нигде нет никаких личных вещей. Тогда я стала думать дальше. Ведь у нас все еще остаются книги и книжные полки. В книгах часто прячут разные вещи. Мы ведь все еще не кончили разбираться в нашей «книжной комнате», верно?

– А мне казалось, с книгами наконец покончено, – сказал Томми, все еще не теряя надежды.

– Нет. Осталась еще нижняя полка.

– Но это же проще простого. Ведь туда не нужно залезать по лестнице.

– Правильно. Вот я пошла туда, села на пол и перебрала все стоявшие там книги. В основном это оказались проповеди. Их, наверное, писал какой-нибудь методистский священник в давние времена. Во всяком случае, в них не было ничего интересного. Поэтому я сбросила все книги с полки на пол. И тут-то меня ждало открытие. Под ней, под этой полкой, кто-то когда-то устроил некое подобие тайника и поместил в него разные вещи – в основном это были какие-то старые истрепанные книги. Одна оказалась довольно большой. Она была завернута в темную оберточную бумагу, и я тут же ее развернула, чтобы посмотреть, что это такое. Ведь никогда не знаешь, где что можно обнаружить. И как ты думаешь, что это было?

– Понятия не имею. Первое издание «Робинзона Крузо» или еще что-нибудь не менее ценное?

– Нет. Это книга дней рождения.

– Дней рождения? Что это за штука?

– Раньше в семьях велись такие книги. Давным-давно. Во времена Паркинсонов. А может быть, еще и раньше. Во всяком случае, эта книга старая и довольно потрепанная. Хранить ее не стоит, и я не думаю, что она может кому-нибудь понадобиться. Но я подумала, что записи в ней уходят в далекое прошлое и там может оказаться что-нибудь для нас полезное.

– Понятно. Ты хочешь сказать, что иногда в таких книгах пишется еще и что-то другое.

– Ну да. Только ничего такого я пока в этой книге, конечно, не обнаружила. Все не так просто. Но я еще поищу, посмотрю повнимательнее. Понимаешь, в ней могут оказаться интересные имена и фамилии, и из этого можно было бы что-нибудь извлечь.

– Ну что же, вполне возможно, – заметил Томми несколько скептически.

– Итак, это единственное, что мне попалось в смысле книг. На нижней полке больше ничего нет. Далее нам предстоит заняться буфетами.

– А остальная мебель? – спросил Томми. – Там всегда можно обнаружить потайные ящички или специально проделанные отверстия.

– Нет, Томми, ты что-то путаешь. Ведь вся мебель в этом доме – наша собственная. Мы привезли ее с собой, а в доме до этого никакой мебели не было. Единственное, что сохранилось здесь со старых времен, – это сарай под названием КК, старые игрушки да еще садовые скамейки. Я хочу сказать, что в этом доме нет никакой старинной мебели. Люди, которые жили здесь до нас, увезли все с собой или же продали. После Паркинсонов здесь сменилось много хозяев, так что трудно ожидать, что здесь могут сохраниться их вещи. Но кое-что я все-таки нашла. Не уверена, но, может быть, это нам поможет.

– Что же это такое?

– Фарфоровые дощечки, на которых записывали меню.

– Фарфоровые дощечки для меню?

– Ну да. Я нашла их в том старом буфете, в который мы не могли проникнуть. В том, что стоит рядом с кладовкой. Помнишь, от него был потерян ключ. Ну, так я нашла этот ключ в старом ящике. А ящик стоял в КК. Я смазала замок, и мне удалось открыть дверцу. Но там ничего не было. Только пыль и мусор, да еще разбитые чашки и блюдца, которые там оставили, скорее всего, последние обитатели. Но на самой верхней полке я обнаружила фарфоровые дощечки для меню – такими пользовались в Викторианскую эпоху на званых обедах. Там перечисляются вкуснейшие вещи, которые они ели. Изумительные блюда, потрясающие обеды. Я прочту тебе некоторые меню, после того как мы пообедаем. Представь себе: два супа – бульон и суп-пюре, потом два рыбных, потом два entrue, и после этого, кажется, ели еще салат или что-нибудь в этом же духе. Затем подавали жаркое, а после него… Называлось sorbet – это, кажется, мороженое, а может быть, и нет, как ты думаешь? И вот после всего этого – салат из крабов! Можешь себе представить?

– Замолчи, пожалуйста, Таппенс, – взмолился Томми. – Иначе я не выдержу.

– Во всяком случае, это было интересно. И все это в прошлом. В далеком-далеком прошлом.

– Что же ты надеешься извлечь из этих своих открытий?

– Ну, единственный перспективный в этом смысле предмет – книга дней рождения. В ней, как я вижу, упоминается некая особа по имени Уинифрид Моррисон.

– Ну и что?

– Так вот, Уинифрид Моррисон – это миссис Гриффин в девичестве. Та самая, к которой на днях я была приглашена на чай. Ты понимаешь, это самая старая из всех здешних обитателей, и к тому же она знает массу всяких вещей, которые происходили здесь еще до нее. Я думаю, она может вспомнить и другие имена, которые значатся в этой книге. Это может нам что-нибудь дать.

– Возможно, – сказал Томми, сомневаясь, что это действительно так. – И все-таки я думаю…

– Что же ты все-таки думаешь?

– Просто не знаю, что и думать, – сказал Томми. – Пойдем-ка лучше спать. А тебе не кажется, что нам следует бросить все эти дела? Какое нам дело до того, кто убил Мери Джордан? Зачем нам это знать?

– Ты действительно не хочешь знать?

– Действительно не хочу, – объявил Томми. – По крайней мере… Ну ладно, сдаюсь. Ты вовлекла-таки меня в это дело, признаю.

– Ну а как тебе, удалось что-нибудь раскопать?

– Сегодня мне было некогда. Но у меня есть еще некоторые источники информации. Помнишь, я говорил тебе об одной женщине? Той самой, которая так здорово умеет искать и наводить справки. Так вот, я ей кое-что поручил.

– Вот и отлично, – сказала Таппенс. – Будем надеяться на лучшее. Все это, конечно, глупости, зато действительно довольно интересно.

– Я, правда, не вполне уверен, что будет так интересно, как ты ожидаешь.

– Ну ладно, – примирительным тоном сказала Таппенс. – Мы сделаем все, что возможно, а там будь что будет.

– Вот только не продолжай делать все, что возможно, самостоятельно, без меня. Именно это меня и беспокоит, в особенности когда меня не бывает дома.

Глава 6

Мистер Робинсон

– Интересно, что сейчас поделывает Таппенс? – сказал Томми, вздыхая.

– Простите, я не расслышала, что вы сказали.

Томми повернул голову, чтобы повнимательнее взглянуть на мисс Коллодон. Мисс Коллодон была худа и костлява. Ее седые волосы находились в стадии отдыха от перекиси водорода (которая должна была сделать ее моложе, да так и не сделала) и возвращения к ним их естественного цвета. Она перепробовала самые различные оттенки – художественную седину, пепельный, стальной и многие другие, – которые годились бы для дамы в возрасте от шестидесяти до шестидесяти пяти лет, занимающейся расследованиями. На лице ее лежала печать аскетического превосходства и непререкаемой уверенности в своих способностях.

– О нет, мисс Коллодон, там не было ничего особенно важного, – сказал Томми. – Просто я думал, что вы знаете, по крайней мере, мне так казалось.

«И все-таки очень интересно, – думал Томас, стараясь не произносить свои мысли вслух, – очень интересно, чем она там занимается. Держу пари, наверняка делает глупости. Возится, наверное, с этой допотопной игрушкой, на которой решила покататься и чуть было не свернула себе шею. Кончится тем, что она непременно что-нибудь себе сломает. Сейчас, кажется, модно ломать именно бедра, хотя я не понимаю, почему бедро больше всего подвержено переломам». Он был уверен, что Таппенс в этот момент занимается чем-нибудь в высшей степени глупым и несуразным, а если не глупым, то уж непременно чем-нибудь таким, что может оказаться опасным. Да, опасным. Таппенс всегда трудно было удержать от поступков, чреватых опасностью. Ему вспоминались разные эпизоды из прошлого. В голову приходили отдельные слова и целые отрывки, и он невольно произнес вслух:

Врата судьбы…
О караван, страшись пройти под ними.
Страшись нарушить их молчанье песней.
Молчанье там, где умерли все птицы,
И все же кто-то свищет, словно птица.

Мисс Коллодон немедленно отозвалась, заставив Томми вздрогнуть от неожиданности.

– Флекер, – сообщила она. – Флекер. А дальше: «Караван смерти… Пещера бед, Форт страха».

Томми с удивлением смотрел на нее, а потом понял, что мисс Коллодон подумала, будто он предлагает ей угадать, из какого стихотворения взяты строчки и кто его автор. Беда мисс Коллодон заключалась в том, что сфера ее поисков и расследований была чрезвычайно широка.

– Я просто думал о своей жене, – виновато заметил Томми.

– Ах вот как, – сказала мисс Коллодон.

Когда она снова посмотрела на Томми, выражение ее лица немного изменилось. «Семейные неприятности, – сделала она свое заключение. – Надо, верно, предложить ему телефон доверия, куда он может обратиться и где ему помогут преодолеть затруднения в семейной жизни».

Томми быстро спросил:

– Удалось вам что-нибудь узнать в связи с тем делом, о котором мы с вами позавчера говорили?

– Ну конечно. Это не составило особого труда. Сомерсет-Хаус, знаете ли, очень полезное учреждение, когда дело касается подобных вещей. Не думаю, что вам потребуются какие-то особые сведения; вот имена и адреса некоторых лиц, которые значатся в книгах смертей и рождений, а также некоторые другие нужные вам адреса, которые я получила.

– Всех Мери Джордан?

– Всех Джорданов. Есть среди них и Мери. А еще Мария и Полли Джордан. И Молли Джордан. Не знаю, есть ли среди них та, которая вам нужна. Отдать вам все, что я нашла?

Она вручила ему листок с напечатанными на нем именами и фамилиями.

– Благодарю вас. Большое вам спасибо.

– Кроме того, у меня есть несколько адресов. Те, которые вы просили. К сожалению, мне не удалось установить адрес майора Далримпла. В наше время люди постоянно переезжают с места на место, и адреса меняются. Однако я надеюсь, что дня через два эта информация тоже будет получена. Вот адрес доктора Хезелтайна. В настоящее время он живет в Сербитоне.

– Премного вам благодарен, – сказал Томми. – По крайней мере, с него и можно будет начать.

– Есть еще какие-нибудь вопросы?

– Да. У меня здесь список, там их шесть. Некоторые из них, возможно, и выходят за рамки вашей сферы деятельности.

– Полноте, – самоуверенно заявила мисс Коллодон. – Я просто должна сделать так, чтобы они оказались в моей сфере. Просто сначала нужно установить, где это можно найти, – впрочем, кажется, я не очень удачно выразилась. Но это объясняет существо дела. Мне вспоминается – ах, как давно это было! – когда я только начинала свою профессиональную деятельность, я обнаружила, насколько полезно в нашем деле консультационное бюро Селфриджа. Им можно было задавать самые невероятные вопросы о самых невероятных вещах, и они всегда давали тот или иной ответ или же указывали, где можно быстро получить соответствующую информацию. Теперь, конечно, такие вещи не делаются. Теперь, как вы знаете, спрашивают совсем другое – обращаются туда за помощью, если собираются совершить самоубийство или что-нибудь в таком же роде. Добрые самаритяне. Ну и конечно, отвечают на вопросы, связанные с законодательством, – всякие хитрые вещи насчет завещаний, авторского права и прочее. И еще эмигрантские проблемы. О да, круг моих интересов весьма широк.

– Я в этом не сомневаюсь.

– А еще помощь алкоголикам, – продолжала мисс Коллодон. – Существует масса обществ, которые занимаются этим. Некоторые из них вполне приличные, гораздо лучше, чем остальные. У меня имеется большой список – они отлично разбираются в своем деле, на них вполне можно положиться.

– Я непременно это запомню. Если мне самому понадобится такая помощь, я обязательно к вам обращусь. Все зависит от того, насколько далеко я продвинусь сегодня.

– Ну что вы, мистер Бересфорд, я не вижу никаких признаков алкогольной зависимости, я в этом совершенно уверена.

– И нос не красный?

– С женщинами дело обстоит гораздо хуже, – сказала мисс Коллодон. – Их труднее излечить от алкогольной зависимости, вернуть к нормальному состоянию. У мужчин бывают рецидивы, но не так часто. А вот некоторые женщины – казалось бы, они полностью излечились, пьют себе лимонад и довольны жизнью, и вдруг в один прекрасный вечер, в гостях или в ресторане – хлоп, и все начинается сначала. – Она посмотрела на часы. – О господи, я уже опаздываю – у меня назначена еще одна деловая встреча. Мне нужно попасть на Апер-Гросвенор-стрит.

– Очень вам благодарен, мисс Коллодон, за все, что вы для меня сделали, – сказал Томми.

Он вежливо открыл ей дверь, помог надеть пальто, вернулся в комнату и сказал:

– Нужно не забыть сегодня вечером сказать Таппенс, что в ходе нашего расследования мне пришлось дать понять нашему агенту, что моя жена пьет и что нашей семейной жизни может грозить из-за этого крах. Интересно, что будет дальше.

А дальше было свидание в недорогом ресторанчике в окрестностях Тоттенхем-Корт-роуд.

– Вот так так! – воскликнул немолодой джентльмен, вскочив с кресла, в котором сидел в ожидании встречи. – Рыжий Том, клянусь жизнью, никогда бы тебя не узнал.

– И неудивительно, – сказал Томми. – Теперь я уже не рыжий, а седой Том.

– Ну ладно, пусть будет так. Как здоровье?

– Да как обычно. Скрипим помаленьку. Как понимаешь, стареем.

– Сколько же мы с тобой не виделись? Два года? Восемь лет? Одиннадцать?

– Ну, это уж слишком, – сказал Томми. – Мы виделись в прошлом году на обеде «Мальтийских котов», разве не помнишь?

– Ах да. Верно. Жаль, что общество развалилось. Впрочем, мне всегда казалось, что именно так и случится. Помещение было отличное, вот только кормили неважно. Ну, что же ты теперь поделываешь, старина? Все занимаешься своими шпионскими делами?

– Нет, – ответил Томми. – Я не имею к этому никакого отношения.

– Господи, какие таланты пропадают!

– Ну а как ты, Биток?

– Ну, я уже слишком стар, чтобы служить своей стране на этом поприще.

– Что, теперь уже нет никакого шпионажа?

– Да нет, сколько угодно, я думаю. Но теперь, наверное, в этом деле используют молодежь. Тех ребят, которых выпускают университеты и которым нужна работа. Где ты теперь обитаешь? Я в этом году послал тебе рождественскую открытку. Отправил я ее, конечно, только в январе, но она вернулась с пометкой: «По этому адресу не значится».

– Вполне понятно. Мы переехали и живем теперь в провинции. Недалеко от моря. В Холлоуки.

– Холлоуки. Холлоуки? Что-то я припоминаю. Что-то по твоей части в свое время происходило в тех местах. Было такое?

– При мне не было, – сказал Томми. – Я и узнал-то об этом совсем недавно. Уже после того, как мы там поселились. Старинные легенды. По крайней мере шестидесятилетней давности.

– Это было как-то связано с подлодками, верно? Кто-то кому-то продал чертежи подводной лодки. Я уже позабыл, кто кому их продавал. То ли это были японцы, то ли русские – много их было. Кто-то постоянно встречался с вражескими агентами в Риджент-парке или в других подобных местах. А встречались-то не какие-нибудь там пешки, а, к примеру, третий секретарь посольства. Что же до красивых женщин-агентов, то они встречаются главным образом в романах.

– Я хотел задать тебе несколько вопросов, Биток.

– Правда? Ну что ж, спрашивай. Я веду такую скучную, однообразную жизнь. Марджори – ты помнишь Марджори?

– Ну конечно, я помню Марджори. Я ведь должен был присутствовать на свадьбе, да не попал.

– Знаю. Что-то у тебя не получилось. Сел, кажется, не на тот поезд и вместо Саутхолла отправился в Шотландию. Ну и хорошо, что не попал. Ничего хорошего из этого не получилось.

– Что, вы так и не поженились?

– Да нет, поженились. Только жизнь у нас не заладилась. Прожили года полтора, а потом расстались. После этого я так и не женился, однако жизнь идет более или менее ничего. Живу я в Литл-Полон. Рядом – отличная площадка для гольфа. Живу с сестрой. Она вдова, у нее приличный доход, и мы отлично уживаемся. Правда, она немного глуховата, но это ничего, просто иногда приходится громко кричать.

– Ты сказал, что слышал о Холлоуки. Там действительно было что-то связанное со шпионажем?

– Сказать по правде, старина, это было так давно, что я уже все позабыл. А тогда шуму было много. Ну как же, блестящий морской офицер, молодой, с безупречной репутацией, выше всяких подозрений, чуть ли не стопроцентный британец с рейтингом надежности, равным ста пяти, а на самом деле – ничего похожего. Оказывается, находился на службе… не помню уж, у кого он был на службе. У немцев, вероятно. А началось это еще до девятьсот четырнадцатого. Ну да, именно тогда.

– А еще, мне казалось, там была замешана женщина, – сказал Томми.

– Да, мне вспоминается, что там фигурировала некая Мери Джордан, да, кажется, так ее звали. Имей только в виду, мои воспоминания не так уж точны. Дело это попало в газеты. Там еще была чья-то жена, которая вошла в сношения с русскими… Нет, нет, это было уже позже. Так все перепуталось в воспоминаниях, все похоже одно на другое. Жене казалось, что муж не получает достаточно денег, а это, в сущности, означало, что она не получает достаточно денег. И вот… Но зачем тебе понадобилось копаться в этих старых историях? Какое это имеет отношение к тебе? Я знаю, что ты в свое время имел дело с кем-то, кто находился на «Лузитании», или потонул вместе с «Лузитанией», или что-то в этом духе, если уж говорить об этих старых временах. Именно этим ты в свое время занимался, а может быть, не ты, а твоя жена.

– Оба мы занимались этим делом, – сказал Томми. – И это было так давно, что я уже почти ничего не помню.

– В этом деле фигурировала одна женщина, верно? Звали ее, похоже, Джейн Фиш или еще как-то, может быть, Джейн Уэйл?[10]

– Джейн Финн, – сказал Томми.

– Где она теперь?

– Вышла замуж за американца.

– Понятно. Ну что же, очень мило. Всегда как-то невольно заходит разговор о старых приятелях и о том, что с ними случилось. И всегда почему-то удивляешься, когда узнаешь, что кто-то из старых друзей умер. А когда говорят, что он жив, здоров и не думал умирать, то удивляешься еще больше. Труден и непонятен этот мир, в котором мы живем.

Томми согласился с тем, что этот мир труден и непонятен, и в этот момент к ним подошел официант, после чего разговор перешел на гастрономическую тему.

Ближе к вечеру у Томми была назначена еще одна встреча. В конторе хмурого, седеющего господина, который всем своим видом давал понять, как трудно ему было выделить время для встречи со старым другом Томми.

– Право, ничего не могу тебе сказать. Разумеется, я знаю в общих чертах, о чем идет речь, – разговоров об этом в свое время было достаточно, это был настоящий политический скандал, – но я не располагаю на этот счет никакой информацией. Решительно никакой. Дело, видишь ли, в том, что подобные скандалы быстро затихают, они продолжаются недолго, и публика перестает ими интересоваться, как только журналисты преподнесут ей какую-нибудь очередную пикантную историю.

Правда, он рассказал несколько интересных случаев из своей практики, когда, например, неожиданно обнаружилось нечто, о чем он и не подозревал, или когда некие весьма странные обстоятельства возбудили его подозрения.

– Кое-чем, надеюсь, я все-таки смогу тебе помочь, – сказал он. – Вот адрес, я уже договорился о встрече. Очень приятный человек. Знает решительно все. Редкостный специалист, просто первоклассный. Он крестный отец одной из моих дочерей, поэтому у нас с ним добрые отношения, и он всегда готов помочь, чем может. Я попросил его встретиться с тобой. Объяснил, что тебе необходимо прояснить некоторые детали событий, касавшихся высоких сфер, отрекомендовал тебя прекрасным человеком, и он, в свою очередь, сказал, что много о тебе слышал. Непременно повидайся с ним. Три сорок пять, кажется. Вот тебе адрес. У него контора в Сити. Тебе не приходилось с ним встречаться?

– Думаю, что нет, – сказал Томми, взглянув на визитную карточку и на адрес. – Определенно нет.

– Глядя на него, никогда не подумаешь, что он знает все на свете. Громадного роста и желтого цвета.

– Вот как! Громадного роста и желтого цвета?

Информация не показалась Томми исчерпывающей.

– Первый класс, – заверил его седеющий собеседник, – несомненно, первый класс. Пойди, пойди к нему. Он тебе непременно что-нибудь да расскажет. Желаю удачи, старина.

Благополучно добравшись до указанной конторы в Сити, Томми был встречен человеком лет тридцати пяти – сорока; тот держался настороженно, с явной готовностью дать в случае надобности немедленный отпор. Томми почувствовал себя неловко, как и должен чувствовать себя человек, которого подозревают в самых невероятных вещах: что у него в кармане бомба, или что он готов кого-нибудь похитить, или же, угрожая револьвером, захватить всех служащих, находящихся в комнате. Это привело его в полное замешательство.

– Вам назначена встреча с мистером Робинсоном? В какое время, говорите? Верно, в три сорок пять, – изрек подозрительный субъект, заглянув в книгу. – Мистер Томас Бересфорд, верно?

– Да, – подтвердил Томми.

– Так. Извольте расписаться вот здесь, пожалуйста.

Томми расписался, где ему было указано.

– Джонсон!

Из-за стеклянной перегородки, словно некое видение, явился робкий молодой человек лет двадцати трех.

– Да, сэр?

– Проводите мистера Бересфорда на пятый этаж, в кабинет мистера Робинсона.

– Слушаюсь, сэр.

Он проводил Томми к лифту, у которого были, по-видимому, свои собственные представления о том, как следует обращаться с теми, кто пользуется им. Дверь открылась. Томми вошел, и она мгновенно захлопнулась у него за спиной, едва не зажав его между створками.

– Сегодня на улице свежо, – сказал Джонсон, выказывая тем самым дружеское расположение к человеку, удостоенному чести приблизиться к одному из великих мира сего.

– Да, – сказал Томми. – К вечеру обычно становится прохладнее.

– Одни объясняют это загрязнением воздуха, а другие уверяют, что это связано с разработками природного газа в Северном море, – продолжал Джонсон.

– Правда? Я ничего подобного не слышал, – отозвался Томми.

– Мне это кажется маловероятным, – резюмировал Джонсон.

Кабина проехала третий этаж, потом четвертый и наконец остановилась на пятом. Джонсон повел Томми, который опять едва успел увернуться от захлопывающихся дверей, в конец коридора. Остановившись у двери, он постучал и, получив разрешение войти, растворил дверь, пропустил Томми вперед и доложил: «Мистер Бересфорд, сэр. Ему назначена встреча», после чего вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Томми сделал несколько шагов к огромному письменному столу, который, казалось, заполнял собою весь кабинет. За столом сидел огромный человек – несчетное количество фунтов и дюймов. И у него действительно было широкое желтое лицо. О его национальности Томми не имел ни малейшего представления. Он мог быть кем угодно. Однако у Томми возникло четкое представление о нем как об иностранце. Может быть, он немец? Или австриец? А возможно, и японец. Впрочем, он мог оказаться даже обыкновенным англичанином.

– Мистер Бересфорд?

Мистер Робинсон встал, чтобы пожать Томми руку.

– Простите, что отнимаю у вас время, – поспешно сказал Томми.

У него было такое чувство, будто он уже однажды видел мистера Робинсона, – наверное, кто-то указал ему на него. Во всяком случае, он помнил, что тогда испытывал робость, потому что мистер Робинсон был весьма важной персоной и теперь, как он понял (вернее, сразу же почувствовал), по-прежнему оставался человеком значительным.

– Насколько я понимаю, вам необходимо кое-что прояснить. Ваш друг – как его там? – вкратце изложил мне вашу проблему.

– Боюсь, что… я хочу сказать, мне не следовало бы напрасно вас беспокоить. Не думаю, чтобы это было так важно. Просто… просто…

– Просто вы подумали?

– Скорее подумал не я, а моя жена.

– Я слышал о вашей жене. И о вас я тоже слышал. Дайте-ка вспомнить, что это было тогда, в последний раз? «М или Н?», кажется? Или наоборот, «Н или М?»? Да, да, припоминаю. Помню все факты. Вы ведь поймали этого капитана, верно? Того самого, который якобы служил в английском флоте, а на самом деле был каким-то весьма важным фрицем. Я до сих пор называю их иногда фрицами. Я, конечно, понимаю, все мы теперь другие, все являемся членами Общего рынка. Можно подумать, что мы вместе ходили в детский сад. Все понятно. А вы тогда славно поработали. Просто отлично. И вы, и ваша супруга. Честное слово. Все эти детские книжки. Помню, помню. Там был еще какой-то Гусёк, который всех продал. «Где он бродит, мой гусёк? Вот забрался на шесток. Где теперь он, угадай-ка? У моей сидит хозяйки».

– Просто невероятно, что вы до сих пор все это помните, – почтительно заметил Томми.

– Понимаю вас. Иногда сам себе удивляешься, сколько всего напичкано в памяти. А сейчас вот вспомнил. Глупость, конечно, невероятная. Кто бы мог себе представить, что за этим что-то кроется?

– Да, интересный получился спектакль.

– Ну а в чем дело теперь? Что вы снова затеваете?

– Да, в сущности, ничего особенного, – сказал Томми. – Просто…

– Да полно вам, изложите мне вкратце суть дела. Давайте! И присядьте, пожалуйста. В ногах правды нет. Разве вы не знаете? Если нет, то узнаете, когда станете постарше, насколько важно своевременно давать отдых ногам.

– Да я и сейчас далеко не молод, – сказал Томми. – Впереди уже осталось не так много, недалеко и до могилы.

– Ну, я бы этого не сказал. Вот когда доживете до определенного возраста, доложу я вам, то дальше можно жить практически бесконечно. Впрочем, к делу. Рассказывайте, что там у вас.

– Короче говоря, – начал Томми, – мы с женой переехали в новый дом и теперь обживаем его, что, как вы понимаете, связано с бесконечными хлопотами.

– Ну как же, отлично понимаю, – сказал мистер Робинсон. – Знакомая история. Все эти электрики и прочая публика. Проделывают дыры в полу, и вы в них проваливаетесь, а потом…

– В доме оказались книги, которые наши предшественники хотели продать. Эти книги хранились в семье с давних пор, но потом хозяева утратили к ним интерес, и они решили от них избавиться. Детские книжки в основном. Книжки о Хенти, например.

– Ну как же, отлично помню Хенти, с самого детства.

– Так вот, в одной из книжек мы с женой обнаружили отрывок, где были подчеркнуты отдельные буквы, которые складывались в слова, составлявшие некий текст. И… вы понимаете, то, что я сейчас скажу, звучит настолько глупо…

– Ну что же, это рождает некоторые надежды. Когда что-то звучит глупо, мне непременно хочется узнать, что за этим кроется.

– Вот что это был за текст: «Мери Джордан умерла не своей смертью. Это сделал один из нас».

– Очень, очень интересно, – сказал мистер Робинсон. – Мне еще никогда не приходилось встречаться с подобным. «Мери Джордан умерла не своей смертью»? А кто это написал? Что за человек? Есть о нем какие-нибудь сведения?

– Очевидно, мальчик школьного возраста. Фамилия его Паркинсон. По крайней мере, он похоронен под этим именем там, на церковном кладбище.

– Паркинсон, – проговорил мистер Робинсон. – Ну-ка, подождите минутку. Дайте подумать. Паркинсон… да, да, это имя встречалось в связи с некоторыми событиями, но не всегда удается вспомнить, с какими именно и кто это.

– Нам захотелось выяснить, кто такая эта Мери Джордан.

– Потому что она умерла не своей смертью? Да, на вас это очень похоже. Но все-таки довольно странно. Что же вам удалось о ней выяснить?

– Абсолютно ничего, – с сожалением сказал Томми. – О ней, по-видимому, мало кто здесь помнит и мало кто может что-нибудь сказать. Но, по крайней мере, стало известно, что она в тех местах работала прислугой или гувернанткой, что-то в этом роде. Они не помнят точно. То ли мамзель, то ли фраулин, как они говорят. Как видите, все это очень туманно.

– А от чего она умерла? Что об этом говорят?

– В кухню принесли якобы салат, в котором случайно оказались листики ядовитой травы, наперстянки, и все поели. Однако нужно иметь в виду, что от этого не умирают.

– Да, вы правы, – сказал мистер Робинсон. – Этого недостаточно. Но если вы к тому же добавите в кофе алкалоид наперстянки – впрочем, можно и в коктейль – и проследите за тем, чтобы кофе или коктейль выпила именно Мери Джордан, то можно все свалить на листья и считать, что это просто несчастный случай. Однако Александр Паркер – или как там звали этого школьника? – оказался слишком догадливым. Он думал иначе, не так ли? Вам что-нибудь еще известно, Бересфорд? Когда все это было? Во время первой войны? Или второй? А может быть, еще раньше?

– До войны. Судя по рассказам старожилов, ее считали немецкой шпионкой.

– Я помню этот случай. Он наделал много шума. Всякого немца или немку, которые работали в Англии до четырнадцатого года, считали немецкими шпионами. Про английского офицера, который был замешан в этом деле, говорили, что он «вне всяких подозрений». А я всегда особенно присматриваюсь к лицам, которые «вне всяких подозрений». Все это было достаточно давно, и я не думаю, чтобы об этом что-нибудь писали в последнее время. У нас ведь порой обнародуют кое-какие официальные документы на потребу публике. Так вот, об этом ничего не сообщалось.

– Теперь все это представляется весьма смутно.

– Вполне естественно. Вся эта история ассоциировалась с исчезновением секретных материалов, касающихся подводных лодок. Говорили также и об авиационных секретах, а ведь вы знаете, такие вещи вызывают у публики особый интерес. К тому же в этой истории был и политический аспект. В скандале были замешаны известные политические деятели. Такие, о которых говорят: «Ну, он-то – сама честность». «Сама честность» – это так же опасно, как быть «вне подозрений» в военных верхах. Сама честность, черт побери! – вспылил мистер Робинсон. – Прекрасно это помню по последней войне. Некоторым людям ох как не хватало честности, которую им приписывали. Был у нас один субъект, он жил неподалеку отсюда. У него был коттедж на берегу и множество приверженцев, которые вместе с ним восхваляли Гитлера. Они говорили, что единственный шанс для нас уцелеть – это с ним договориться. А ведь этот самый субъект казался таким благородным человеком! Провозглашал блестящие идеи и рьяно выступал за то, чтобы навсегда покончить с бедностью, несправедливостью и тому подобными явлениями. О да, он дул в фашистскую дудку, не называя это фашизмом. И с испанцами был заодно. Начал с того, что завел дружбу с Франко и всей его кликой. И тут же, конечно, не остался без внимания добрый старый Муссолини с его бесконечными разглагольствованиями. Да, подобные явления обычно имеют место в преддверии войн. Многие так и не выплыли на поверхность, о них никто ничего толком не знает.

– А вы, похоже, знаете все на свете, – сказал Томми. – Простите, пожалуйста. Это, может быть, бестактно с моей стороны. Но ведь очень интересно встретиться с человеком, который все знает.

– Понимаете, мне частенько приходилось совать нос в разные дела. А при этом неизбежно вникаешь в связанные с этим конкретным делом проблемы и докапываешься до самой его подоплеки. При этом полезна любая информация. В том числе и от старинных друзей, которые по уши завязли в каком-нибудь деле и, соответственно, хорошо осведомлены обо всех его тонкостях. Вы, как мне кажется, начинаете это понимать, не так ли?

– Да, – согласился Томми, – совершенно верно. Встречаешься со старыми приятелями, которые в курсе многих дел и по своему собственному опыту, и по опыту своих коллег. Поэтому при случае можно получить информацию, которой располагает непосредственно ваш приятель, а к тому же – опосредованно, через него, – и информацию, которой владеет человек, вовсе вам незнакомый.

– Да, – сказал мистер Робинсон. – Я понимаю, чем вы занялись, вернее, собираетесь заняться. Очень любопытно, что вам пришлось с этим столкнуться.

– Беда в том, – посетовал Томми, – что я, по сути дела, ничего не знаю. Это, конечно, страшно глупо, но, понимаете, мы просто купили дом и собирались в нем спокойно жить. Это был именно такой дом, в котором нам хотелось поселиться на старости лет. Мы кое-что там перестроили по-своему и теперь пытаемся привести в относительный порядок сад. Я хочу сказать, что у меня нет ни малейшего желания снова заниматься прежними делами. Нами движет обыкновенное любопытство, и ничего более. Много лет назад что-то случилось, и мы невольно начали об этом думать; хочется узнать, что и как было. Однако мы занимаемся этим просто так, без какой-либо определенной цели. Никому от этого ни тепло, ни холодно.

– Понимаю. Вам просто хочется узнать. Ну что же, такова человеческая натура. Именно это заставляет нас исследовать разные вещи, лететь на Луну, опускаться на дно океана, искать газ в Северном море; нам мало того кислорода, который нам дарят деревья, и мы ищем возможность извлекать его из моря. Люди получают массу всяких сведений о разных вещах. И исключительно из любопытства. Мне кажется, что, если бы не любопытство, человек остановился бы в своем развитии на стадии черепахи. Удивительно спокойную жизнь ведут эти черепахи. Спят всю зиму, а летом едят одну только травку, и больше им ничего не нужно. Жизнь совсем неинтересная, зато спокойная. Но с другой стороны…

– С другой стороны, можно сказать, что человек подобен мангусту.

– Отлично. Вижу, что вы любите Киплинга. Я очень рад. Киплинг, к сожалению, сейчас у нас не особенно популярен, а жаль. Удивительный был человек. И удивительный писатель, именно теперь нужно его читать. Его рассказы просто изумительны. Мне кажется, его недостаточно ценят.

– Я не хочу казаться идиотом, не хочу заниматься делами, которые не имеют для меня никакого значения. Я бы сказал, что они ни для кого не имеют значения.

– А вот этого вы никак не можете знать, – заметил мистер Робинсон.

– Но право же, – осторожно возразил Томми, который испытывал угрызения совести, оттого что побеспокоил такого важного и занятого человека. – Я хочу сказать, что совершенно не собираюсь что бы то ни было расследовать.

– Все равно вам придется продолжить расследование, хотя бы для того, чтобы доставить удовольствие вашей жене. Да, да, я о ней слышал. К сожалению, не имел удовольствия познакомиться. Она удивительная женщина, не так ли?

– Вполне с вами согласен.

– Приятно слышать. Люблю, когда супруги держатся друг за друга, когда они счастливы в браке и проживают вместе до конца дней.

– Вы знаете, я все-таки больше похож на черепаху. В настоящее время. Мы старые, мы устали, и, хотя не можем пожаловаться на здоровье, нам совсем не хотелось бы ввязываться в сомнительные дела. Мы не собираемся ни во что вмешиваться. Мы просто…

– Знаю, знаю, – сказал мистер Робинсон. – Не нужно все время извиняться. Вам нужно узнать. Вы просто хотите узнать, так же как некий мангуст. И миссис Бересфорд тоже. Ей тоже хочется узнать. Более того, судя по тому, что я о ней знаю, я бы осмелился сказать, что так или иначе она непременно узнает.

– Вы считаете, что это сделает скорее она, чем я? Что она больше на это способна?

– Ну, не знаю, возможно, вам не так хочется добраться до истины, как вашей супруге, но я считаю, что вы скорее сможете это сделать, потому что вы всегда отличались способностью находить необходимые источники информации. А отыскать подобные источники, относящиеся к далекому прошлому, не так-то просто.

– Именно поэтому мне очень неловко из-за того, что пришлось вас побеспокоить. Я сам никогда бы на это не отважился. Во всем виноват этот Биток. Я имею в виду…

– Знаю, кого вы имеете в виду. У него были в свое время бакенбарды, похожие на битки из баранины, и он очень ими гордился. Потому его так и называли. Очень милый человек. Очень хорошо работал. Да. Он послал вас ко мне, потому что знает: мне всегда интересны подобные вещи. Я, знаете ли, очень рано начал работать. Умел кое-что разнюхать и выяснить, что к чему.

– А теперь занимаете самое высокое положение.

– Кто вам это сказал? – возмутился мистер Робинсон. – Все это глупости.

– Я так не думаю, – возразил Томми.

– Ладно, что там, – сказал мистер Робинсон. – Некоторые люди естественно достигают высокого положения, других к этому просто вынуждают. Я принадлежу к последним. Я был просто вынужден заняться делами, которые, как оказалось, имели первостепенное значение.

– Дело, связанное с… с Франкфуртом, не так ли?

– И до вас, оказывается, дошли эти слухи? Ну, об этом я уже и не вспоминаю. Об этом вообще лучше помалкивать. Не думайте, что я откажусь отвечать на ваши вопросы. Вполне возможно, что я смогу удовлетворить ваше любопытство. Если я говорю, что некоторые события, которые произошли много лет назад, привели к другим известным событиям, представляющим известный интерес, к событиям, которые к тому же могут пролить свет на то, что происходит в настоящее время, то это может оказаться правдой. Я вполне это допускаю. Правда, я не очень понимаю, что вас может заинтересовать. Не так-то просто пытаться выяснить, что именно нужно, и отвечать на вопросы, связанные с далеким прошлым. Если у вас появится что-то, что может показаться мне интересным, непременно мне позвоните или… словом, так или иначе свяжитесь со мной. Придумаем какой-нибудь пароль, просто чтобы стало поинтереснее, совсем как в былые времена, как будто бы мы все еще что-то собой представляем. Как вы смотрите на «яблочное желе»? Вы, например, говорите, что ваша жена сварила яблочное желе и хочет прислать баночку мне. А я пойму, в чем дело.

– Вы хотите сказать, что… что если я что-то выясню насчет Мери Джордан?.. Не вижу никакого смысла этим заниматься. Ведь она давно уже умерла.

– Да. Умерла. Однако… вы понимаете, порой мы ошибочно судим о людях, основываясь на том, что кто-то сказал. Или написал.

– Вы хотите сказать, что мы сделали неверные выводы относительно Мери Джордан? Что на самом деле она не такая уж и значительная личность?

– Ну почему же? Она вполне могла быть значительной личностью. – Мистер Робинсон взглянул на часы. – К сожалению, нам придется прервать беседу. Ко мне через десять минут должен прийти один человек. Страшный зануда, но занимает высокий пост во властных структурах, а жизнь сейчас такая – сами понимаете. Правительство, правительство, всюду оно, и с этим необходимо мириться. Дома, на службе, в супермаркете, по телевизору. Личная жизнь. Вот чего нам теперь не хватает. Это ваше забавное приключение… Загадка, которую вы пытаетесь разгадать. Это и есть личная жизнь. Вы занимаетесь этим, не выходя за пределы личной жизни. Возможно, что-нибудь да обнаружите. Возможно, это будет интересно. Да. Может, обнаружите, а может, и нет. Пока не могу больше ничего вам сказать. Мне известны некоторые факты, о которых никто другой сообщить вам не может. Вполне возможно, что в недалеком будущем я мог бы вам о них рассказать. Но поскольку никого из участников уже нет в живых и все это произошло достаточно давно, мне кажется, в этом нет никакого смысла. – Робинсон помедлил немного и продолжал: – Я скажу вам одну вещь, которая может помочь вам в ваших расследованиях. Прочитайте репортажи о судебном процессе по делу капитана… не могу припомнить его фамилию. Его судили по обвинению в шпионаже, и он получил свой срок – вполне заслуженно, поскольку был предателем и изменником. Что же касается Мери Джордан…

– Да?

– Вы не все знаете об этой женщине. Могу вам кое-что сообщить, что поможет вам составить о ней правильное мнение. Мери Джордан была… вы можете назвать ее шпионкой, но она не была немецкой, вражеской шпионкой. Послушайте, что я вам скажу, мой мальчик… Никак не могу отделаться от искушения называть вас «мой мальчик». – Мистер Робинсон понизил голос и наклонился к собеседнику: – Она была наша, работала вместе с нами.

Книга третья

Глава 1

Мери Джордан

– Но это же полностью меняет дело, – сказала Таппенс.

– Да, – подтвердил Томми. – Я был… я был просто потрясен.

– Почему он тебе это сказал?

– Я не знаю. Я подумал… у меня возникло предположение…

– Что он за человек, Томми? Ты ничего мне о нем не рассказал.

– Он желтый, – сказал Томми. – Желтый, огромный и толстый, а в остальном обычный и в то же время – как бы это сказать? – совсем необычный, ни на кого не похожий. Он… ну, словом, как сказал мой давний друг, это человек, находящийся на вершине.

– Это про певцов говорят, что они находятся на вершине славы.

– Ну почему, это выражение можно употреблять не только применительно к певцам.

– Так в чем же дело? Создается впечатление, что он, сам того не желая, приоткрыл тебе завесу тайны.

– Все это было так давно, – сказал Томми. – Давным-давно кануло в Лету. Сейчас все это уже не имеет никакого значения. Ты только посмотри, сколько давних событий предано гласности. Многое уже не скрывается. Рассказывают, как все на самом деле было. Что написал один, и что сказал другой, и по поводу чего разразился такой-то скандал, и почему о том-то и о том-то умалчивалось прежде.

– Когда ты говоришь вот так, – сказала Таппенс, – я окончательно перестаю что-либо понимать. Все, оказывается, было не так, как мы считали прежде, да?

– Что ты хочешь сказать этим «не так»?

– Ну, я хочу сказать, не так, как мы считали раньше. Я хочу сказать… Что я хочу сказать?

– Продолжай, пожалуйста, – сказал Томми. – Проясни, что ты имеешь в виду.

– Именно то, что сказала. Все идет насмарку. То, что мы нашли в «Черной стреле», казалось нам вполне ясным. Кто-то зашифровал это сообщение в книге, вероятно тот мальчик, Александр, и, согласно его сообщению, кто-то из них – по крайней мере, он пишет «один из нас», – словом, кто-то из семьи или из домочадцев причастен к смерти Мери Джордан, но мы понятия не имеем, кто такая Мери Джордан, и мы оказались в тупике.

– Что верно, то верно, ничего понять невозможно, – согласился Томми.

– Ну, тебе-то не показалось, что все так уж непонятно. А я в полном недоумении. Мне не удалось ничего о ней разузнать. По крайней мере…

– Судя по тому, что удалось выяснить тебе, она была немецкой шпионкой, ты это имеешь в виду?

– Да, так все о ней говорят, и я считала, что это именно так. А вот теперь…

– Да, – подтвердил Томми, – теперь мы знаем, что это неправда. Она была не немецкой шпионкой, а наоборот.

– Нечто вроде английской шпионки.

– Ну да, служила, как у нас говорят, в контрразведке или в органах безопасности. И явилась сюда в некоем качестве, чтобы что-то выяснить. Разузнать об этом… как его фамилия? Жаль, что я так плохо запоминаю фамилии. Я имею в виду этого офицера… не помню, морского или армейского. Того самого, который продал немцам секретные чертежи подводной лодки или что-то в этом роде. Ну да, теперь я уверен, что здесь было целое гнездо немецких шпионов, совсем как прежде, во времена «Н или М?», и они творили свои грязные дела.

– Похоже, что было именно так.

– И, надо полагать, ее послали сюда, чтобы она все разведала об их делах.

– Понятно.

– Итак, «один из нас» означает совсем не то, что мы думали. «Один из нас» означает «кто-то из соседей». Из тех, кто жил в этих краях. Но этот человек был как-то связан с домом или просто бывал там по каким-то делам. Значит, она умерла не своей смертью, а потому, что кому-то стала известна ее подлинная миссия. А Александр каким-то образом об этом проведал.

– Вполне возможно, что она притворилась немецкой шпионкой. И подружилась с капитаном… как там его звали?

– Назовем его капитан Икс, – сказал Томми, – если ты не в состоянии запомнить его фамилию.

– Ну ладно, пусть будет капитан Икс. Итак, она с ним подружилась.

– Кроме того, – продолжал Томми, – там находился еще один вражеский агент. Он был главой крупной организации. Жил в маленьком коттедже на побережье и, я сильно подозреваю, активно занимался пропагандой – писал всякие статьи, утверждая, что нам лучше всего объединиться с Германией, вступить с ней в союз и так далее.

– Все так запутано, – сказала Таппенс. – Все эти планы и секретные документы, заговоры и шпионаж. Невозможно во всем этом разобраться. Ясно одно: мы, скорее всего, искали не там, где следует.

– Ну, я не совсем с тобой согласен, – сказал Томми. – Я так не думаю.

– Почему это? Почему ты не согласен?

– Да потому, что если эта Мери Джордан была послана сюда для выяснения каких-то обстоятельств и если она действительно что-то выяснила, тогда они – я имею в виду капитана Икс и других людей из той же шайки, ведь были же у него наверняка подручные, – так вот, когда они обнаружили, что она что-то выяснила…

– Опять ты сбиваешь меня с толку, – сказала Таппенс. – Когда ты говоришь вот таким образом, я вообще перестаю что-либо понимать.

– Так вот, когда они обнаружили, что ей известно об их закулисной деятельности, им ничего не оставалось, кроме как…

– Заставить ее замолчать, – закончила за него Таппенс.

– Это звучит совсем как у Филипса Опенгейма, – сказал Томми. – А он писал гораздо раньше четырнадцатого года.

– Ну, как бы там ни было, им пришлась заставить Мери Джордан замолчать, прежде чем она успеет сообщить о том, что она узнала.

– Вполне возможно, что ей к тому же удалось завладеть какими-нибудь важными документами или письмами.

– Да, понимаю, что ты имеешь в виду. Мы должны искать не там, где искали раньше, а среди других людей. Если она была лишь одной из тех, кто должен был умереть от ядовитых трав и корений, ошибочно попавших в кухню из огорода, тогда я никак не могу понять, почему Александр пишет «один из нас». Ясно, что это не мог быть один из членов его семьи.

– Совсем не обязательно, чтобы отравителем был кто-то из домочадцев, – сказал Томми. – Любой человек мог набрать ядовитых листьев, похожих на те, что идут в пищу, связать их в пучок и подбросить на кухню. И совсем не обязательно они должны были оказаться смертельными. Вполне достаточно было того, чтобы все почувствовали себя неважно, вызвали врача, и врач, взяв на анализ пищу, обнаружил бы в ней присутствие ядовитого растения, которое по ошибке попало на кухню, а потом в пищу. Никто не подумал бы, что это было сделано нарочно.

– Но тогда умерли бы все, кто находился за столом, – возразила Таппенс. – Или по крайней мере заболели бы.

– Совсем не обязательно, – сказал Томми. – Предположим, они хотели отравить определенного человека, в данном случае Мери Джордан. Так вот, они дали бы ей смертельную дозу перед обедом, скажем с коктейлем, или же после обеда вместе с кофе, добавив туда чистый дигиталин или аконит – словом, то, что содержится в наперстянке.

– Аконит содержится совсем в другом растении, оно так и называется – аконит, или борец, – уточнила Таппенс.

– Не надо демонстрировать свою эрудицию, – сказал Томми. – Важно то, что все получают слабую дозу яда, все чувствуют себя плохо, но умирает только один человек. Разве не понятно, что если однажды все заболевают после обеда или ужина, то тут же выясняется причина и обнаруживается отравление – такие вещи случаются сплошь и рядом? Всем известны случаи отравления ядовитыми грибами, дети часто отравляются ядовитыми ягодами. Все понимают, что это обыкновенная ошибка, и человек совсем не обязательно умирает. А если умирает кто-то один из всей компании, то всегда можно сказать, что у этого человека аллергия на определенный продукт, поэтому именно он умер, тогда как остальные живы. Ты понимаешь, все с готовностью отнесут случившееся на счет банальной ошибки и не станут дознаваться до истинной причины случившегося.

– Возможно, она, как и все другие, почувствовала себя неважно, а потом, позже, ей дали настоящую дозу, добавив яд в утренний чай или кофе, – предположила Таппенс.

– Я уверен, что у тебя на этот счет найдется масса разных предположений.

– Да, именно на этот счет, – согласилась Таппенс. – А как же все остальное? Кто, зачем и почему? Кто это «один из нас»? Говоря «один из нас», мы имеем в виду: у кого была возможность это сделать? Человек, который жил в доме, возможно, чей-нибудь друг? Кто-нибудь привез, например, письмо, скорее всего подложное, в котором говорилось: «Окажите любезность моей приятельнице миссис имярек такой-то, которая живет в ваших краях. Ей так хочется увидеть ваш прелестный садик» – или что-нибудь в таком же духе. Ничего не может быть проще.

– Согласен.

– В таком случае, – сказала Таппенс, – в доме, возможно, до сих пор хранится что-то, и этим объясняется то, что случилось со мной сегодня, да и вчера тоже.

– А что случилось вчера, Таппенс?

– Когда я катилась с холма на этой дурацкой тележке, у нее отвалилось колесо, и я полетела вверх тормашками прямо в колючий куст. Я чуть не… все действительно могло плохо кончиться. Этот глупый старик Айзек должен был как следует позаботиться о том, чтобы все было в порядке. Он заверил меня, что действительно осмотрел тележку и что она была в порядке.

– На деле оказалось не так.

– Конечно. Потом он говорил, что кто-то, наверное, трогал эту тележку и что-то сделал с колесами, потому они и соскочили.

– Таппенс, – сказал Томми, – ты понимаешь, что уже не первый раз с нами здесь что-то случается? Помнишь, как что-то свалилось мне на голову в библиотеке?

– Ты хочешь сказать, что от нас хотят избавиться? Но это означает…

– Это означает, – сказал Томми, – что что-то есть, причем это что-то находится здесь, в нашем доме.

Томми и Таппенс озадаченно посмотрели друг на друга. Тут было о чем подумать. Таппенс три раза порывалась заговорить, но каждый раз удерживалась, продолжая думать. Первым заговорил Томми:

– Как он реагировал на случившееся? Что сказал по поводу «Верной любви»? Я имею в виду Айзека.

– Он сказал, что этого следовало ожидать, что тележка старая, что там все сгнило и проржавело.

– Но ведь он также сказал, что, наверное, кто-то трогал эту тележку?

– Да, – подтвердила Таппенс. – Он совершенно определенно это утверждал. «Да, – говорил он, – эти ребятишки до нее добрались. Экие пострелята. Им нравилось снимать и надевать колеса». Я, правда, никого там не видела. Но они, конечно, постарались бы сделать это незаметно, так, чтобы я их не поймала. Дожидались, верно, когда я уйду из дому… Я спросила, не думает ли он, что это просто… ну, просто шалости.

– Что же он на это ответил? – поинтересовался Томми.

– Он даже не знал, что сказать.

– Мне кажется, это вполне могла быть обыкновенная шалость, – сказал Томми. – Люди иногда склонны пошутить.

– Ты хочешь сказать, что кто-то предполагал, что я буду продолжать кататься, как дурочка, на этой тележке, а потом колесо соскочит и она разлетится? Но это же глупо, Томми.

– Звучит действительно глупо, – согласился Томми, – но глупости иногда оборачиваются серьезными делами. Все зависит от того, где и почему они случаются.

– Не могу себе представить это «почему».

– Можно попробовать догадаться – представить себе наиболее вероятное объяснение, – сказал Томми.

– И что ты считаешь наиболее вероятным?

– Можно предположить, что нас хотят отсюда выжить, хотят, чтобы мы уехали из этого дома.

– Но почему же? Ведь если кому-то хочется заполучить этот дом, можно было бы просто предложить нам продать его.

– Да, конечно, это вполне можно было сделать.

– Вот я и не понимаю… Ведь, насколько мне известно, никто не собирался покупать этот дом. Считалось, что он продается достаточно дешево, но только потому, что он такой старомодный, и еще потому, что в него необходимо было вложить достаточно много денег.

– Не могу поверить, что кому-то понадобилось от нас избавиться. Разве что им не понравилось, что ты задаешь слишком много вопросов, что-то разнюхиваешь, что-то выписываешь из книг.

– Ты хочешь сказать, что я расшевелила нечто, что, по мнению некоторых людей, шевелить отнюдь не следует?

– Что-то в этом духе, – подтвердил Томми. – Я хочу сказать, если бы нам вдруг разонравилось жить здесь и мы съехали бы отсюда, выставив дом на продажу, это их вполне устроило бы. Я не думаю, что они…

– Кого ты имеешь в виду, говоря «они»?

– Понятия не имею, – признался Томми. – Кто такие «они», попытаемся выяснить позже. А пока это просто они, и только. Есть мы, и есть они. Мы должны разделять эти два понятия.

– А Айзек?

– Не понимаю, что ты хочешь сказать.

– Сама не знаю. Просто подумала, не замешан ли он в этих делах.

– Он очень старый человек, давно здесь живет и многое знает. Как ты думаешь, если бы ему сунули пятерку, согласился бы он сделать с тележкой то, что было сделано?

– Вряд ли, – возразила Таппенс. – У него не хватило бы мозгов.

– Мозги для этого не требуются, – продолжал Томми. – Много ли нужно мозгов для того, чтобы взять пятифунтовую бумажку и отвинтить пару винтиков или сломать какую-нибудь деревяшку, так чтобы в следующий раз, когда тебе вздумается поиграть с тележкой, ты полетела бы с горы вверх тормашками?

– Мне кажется, ты выдумываешь, все это глупости, – сказала Таппенс.

– Ну что же, ты тоже кое-что выдумала, не умнее, чем это.

– Но все, что я выдумывала, сходилось, – сказала Таппенс. – Все сходилось с тем, что мы впоследствии узнавали.

– Да, но результаты моих расспросов или расследований, если тебе угодно их так называть, показывают, что все, что мы узнали, оказалось не совсем верным.

– Ты подтверждаешь то, что я только что сказала, а именно: твои данные полностью опровергают наши домыслы. Я хочу сказать: мы теперь знаем, что Мери Джордан не была вражеским агентом, совсем наоборот, она была агентом британским и находилась здесь со специальным заданием. Вполне возможно, что она свое задание выполнила.

– В таком случае, – сказал Томми, – исходя из полученной мною информации, следует предположить, что ее задача заключалась в том, чтобы добыть определенные сведения.

– Скорее всего, собрать сведения о капитане Икс, – сказала Таппенс. – Ты должен узнать его имя, как-то скучно называть его все время капитаном Икс.

– Ладно, – проворчал Томми. – Но ты же знаешь, как это трудно.

– И она эти сведения собрала и отправила соответствующее донесение. А оно, возможно, попало не по назначению, – сказала Таппенс.

– Какое еще донесение? – удивился Томми.

– Ну, сообщение, которое ей предстояло передать через связного.

– Ну а дальше?

– Как ты думаешь, мог это быть ее отец, или дед, или другой какой-нибудь родственник?

– Мне кажется, не мог, – сказал Томми. – Подобные вещи так не делаются. И вообще, вполне возможно, что она просто взяла себе псевдоним Джордан или так решило ее начальство, потому что фамилия эта вполне заурядная и вполне подходящая, если она должна была считаться наполовину немкой. Возможно также, что ее перебросили сюда с другого задания, не связанного с немцами.

– Не связанного с немцами, – повторила Таппенс, – и не здесь, а за границей. Итак, в каком качестве она здесь появилась? О боже, нам предстоит начать с выяснения, в качестве кого… Как бы то ни было, она явилась сюда и что-то обнаружила и либо передала это кому следует, либо нет. Я хочу сказать, она, возможно, даже ничего не писала, а просто поехала в Лондон и передала то, что нужно, на словах. Встретилась, к примеру, с кем следует в Риджент-парке.

– Обычно, – сказал Томми, – это делается так. Ты связываешься с человеком из того посольства, с которым имеешь дело, и встречаешься с ним именно в Риджент-парке, и…

– Или оставляешь соответствующую информацию в дупле определенного дерева. Кажется невероятным, да? Больше похоже на влюбленных, которые оставляют в дупле письма друг для друга.

– Если им приходится прибегать к этому способу, то передаваемая информация зашифровывается в форме любовных писем.

– Отличная идея! – воскликнула Таппенс. – Только мне кажется, что они… Господи, ведь все это было так давно! Как трудно сдвинуться с места! Чем больше узнаешь, тем труднее понять, что к чему. Но ведь мы не собираемся на этом останавливаться, верно, Томми?

– Ни минуты не сомневаюсь, что ты-то уж точно не остановишься, – со вздохом проговорил Томми.

– А тебе хотелось бы все это бросить?

– Пожалуй, да. Насколько я понимаю, это дело…

– Ну, знаешь, – перебила его Таппенс, – не могу себе представить, что ты можешь бросить свежий след. Это невозможно. А мне и подавно было бы трудно это сделать. Я хочу сказать, что все равно буду об этом думать и волноваться. Вполне могу даже лишиться аппетита.

– Дело вот в чем, – сказал Томми. – Мы как будто бы знаем, с чего все началось. Шпионаж. Шпионаж с нашей стороны. Определенные цели. Возможно, в какой-то степени цель эта была достигнута. Но мы не знаем второго действующего лица. Со стороны противника. Я хочу сказать, что здесь непременно должен был действовать некто, и этот некто был человеком из органов безопасности. Предатель, который маскировался под преданного слугу своей страны.

– Да, – сказала Таппенс. – Вполне с этим согласна. Это весьма вероятно.

– И Мери Джордан должна была установить связь с этим человеком.

– Установить связь с капитаном Икс?

– Мне кажется, да. Или же с друзьями капитана Икс и выяснить, что на самом деле происходит. Для того чтобы это сделать, ей, по-видимому, необходимо было приехать сюда.

– И ты считаешь, что Паркинсоны – нам, похоже, никак не обойтись без Паркинсонов, если мы вообще хотим что-то выяснить, – причастны к этому делу? Что Паркинсоны работали на противника?

– Да нет, это маловероятно, – сказал Томми.

– Тогда я вообще не понимаю, что к чему.

– Мне кажется, что большую роль во всем этом деле играет дом, – сказал Томми.

– Дом? Но ведь здесь после них жили другие люди, разве не так?

– Ну конечно, жили. Но я не думаю, что эти люди были похожи… были похожи на тебя, Таппенс.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, они не интересовались старыми книгами, не делали выписок, в книгах не обнаруживались интересные вещи. Они ничем не напоминали мангустов. Они просто селились в доме и жили в нем, а в верхних комнатах с книгами жили, скорее всего, слуги, туда хозяева даже не заходили. Вполне возможно, что в доме что-то спрятано. Может быть, это сделала Мери Джордан. Спрятала, чтобы кто-то это взял, а может быть, она сама потом собиралась извлечь из своего тайника спрятанное и передать кому нужно в Лондоне, отправившись туда под каким-нибудь предлогом. К зубному врачу, например. Или навестить старую приятельницу. Ничего нет проще. Она раздобыла какие-то документы или письма и спрятала их в доме. Тебе не кажется, что они до сих пор находятся в доме?

– Нет, я так не думаю. Но нам ведь ничего не известно. Кто-то боится, что мы можем это обнаружить или уже обнаружили, и хочет выжить нас из дома или же заполучить то, что мы, возможно, нашли, – ведь им самим так и не удалось ничего найти, хотя они, несомненно, искали все эти годы, а потом, наверное, решили, что интересующая их вещь спрятана не в доме, а где-то снаружи. О, Томми, ведь так еще интереснее, правда?

– Но ведь это всего лишь наши догадки, – заметил Томми.

– Ах, не будь таким занудой. Буду искать теперь и вокруг дома, а не только внутри…

– Что же ты собираешься делать? Перекопать весь огород?

– Нет. Осмотреть все шкафы, чуланы, словом, все закоулки. Кто знает? О, Томми!

– О, Таппенс! А ведь мы так мечтали о тихой, спокойной старости.

– Никакого покоя пенсионерам! Кстати, это тоже идея.

– Что?

– Поеду-ка я в клуб и поговорю со стариками-пенсионерами. Раньше я как-то об этом не подумала.

– Ради всего святого, Таппенс, будь осторожна, – взмолился Томми. – Мне впору сидеть дома, чтобы присматривать за тобой. Но ведь я должен завтра ехать в Лондон, мне нужно там кое-что разузнать.

– А я буду заниматься расследованием здесь, – заявила Таппенс.

Глава 2

Таппенс ведет расследование

– Надеюсь, я вам не помешала, – сказала Таппенс. – Свалилась как снег на голову. Надо было, конечно, предварительно позвонить, на случай если вас не окажется дома или вы заняты. Но я зашла просто так и могу сразу же уйти, если хотите. Я нисколько не обижусь, уверяю вас.

– Да что вы, мне очень приятно вас видеть, миссис Бересфорд.

Миссис Гриффин слегка подвигалась в кресле, чтобы было удобнее спине, и посмотрела на Таппенс с явным удовольствием:

– Так приятно, знаете ли, когда в наших краях появляются новые люди. Мы уже так привыкли друг к другу, что каждое новое лицо доставляет нам радость. Настоящую радость! Надеюсь, вы с мужем как-нибудь приедете ко мне отобедать. Я не знаю, когда ваш муж возвращается домой. Он ведь почти каждый день ездит в Лондон, не так ли?

– Да, вы правы, – ответила Таппенс. – Это очень любезно с вашей стороны. Надеюсь, вы тоже приедете к нам посмотреть на наш дом, когда мы окончательно приведем его в порядок. Каждый день я говорю себе, что теперь вроде бы все в порядке, но потом оказывается, что еще что-то недоделано.

– В этом смысле все дома похожи один на другой, – заметила миссис Гриффин.

Миссис Гриффин было девяносто четыре года. Эта информация поступила к Таппенс из различных источников, таких, как приходящая прислуга, старик Айзек, девушка Гвенда из почтового отделения и многие другие. Старушка всегда старалась сидеть прямо – так ее меньше мучили ревматические боли, – и эта прямая посадка в сочетании с аккуратным подтянутым видом способствовала тому, что выглядела она значительно моложе. Несмотря на морщинистое лицо и седые волосы, прикрытые кружевным шарфом, завязанным под подбородком, она чем-то напоминала Таппенс ее двоюродных бабушек. Она носила бифокальные очки и слуховой аппарат – впрочем, к его помощи ей приходилось прибегать довольно редко. Держалась она достаточно бодро и, судя по ее виду, могла бы прожить лет до ста, а то и до ста десяти.

– Чем вы все это время занимаетесь? – спросила миссис Гриффин. – Насколько я знаю, электрики уже сделали все, что нужно, и больше вам не докучают. Мне об этом сказала Дороти, то есть миссис Роджерс. Раньше она жила у меня в прислугах, а теперь только приходит убираться два раза в неделю.

– Да, слава богу, кончили, – сказала Таппенс. – Я постоянно попадала ногой в отверстия, которые они устраивали. В сущности, я зашла вот зачем, – продолжала она. – Это, наверное, глупо, но просто стало интересно. Вам, наверное, тоже покажется, что это страшно глупо. Дело в том, что я приводила в порядок книжные полки. Мы купили у прежних владельцев дома вместе с некоторым другим домашним скарбом старые книги. В основном это детские книжки, очень старые, но среди них я нашла такие, которыми зачитывалась в детстве.

– Ах да, – сказала миссис Гриффин, – я вполне вас понимаю, понимаю, какое это удовольствие – снова подержать в руках любимые книжки, иметь возможность их перечитать. «Пленник Зенды», например. Кажется, «Пленника Зенды» читала мне моя бабушка. А потом я и сама ее перечитывала. Замечательная книжка. Такая романтичная. Это первый роман, который детям разрешали читать. Вообще-то романы детям в те времена читать не давали, их чтение не поощрялось. Моя мать и бабушка не разрешали мне читать романы по утрам. Раньше их почему-то называли «историями». По утрам можно было читать только исторические книги и вообще что-нибудь серьезное, а «истории» – это для удовольствия, и потому их разрешалось читать только вечером.

– Да, я знаю, – сказала Таппенс. – Словом, я нашла множество книг и с удовольствием их читаю. Например, книги миссис Молсуорт.

– «Комната с гобеленами»! – воскликнула миссис Гриффин с энтузиазмом.

– Ну да, «Комната с гобеленами» – моя любимая книжка.

– Ну а мне больше нравилась «Ферма на четырех ветрах», – сказала миссис Гриффин.

– Да, эта книжка тоже там есть. И еще много других. Самые разные авторы. Но когда я дошла до нижней полки, то обнаружила под ней довольно глубокий пролом в полу – видимо, пробитый чем-то тяжелым при перестановке мебели, – а в нем уйму разных вещей. В основном старые потрепанные книги, но среди них – вот это.

Таппенс достала пакет, завернутый в коричневую бумагу.

– Это книга записи дней рождения, – сказала она. – Старинная книга памятных дат. Там я нашла и ваше имя. Ведь ваша девичья фамилия была Моррисон. Уинифрид Моррисон, верно?

– О господи! Совершенно верно.

– И она значится в этой книге. Вот я и подумала, что вам, возможно, будет интересно, и принесла, чтобы вы сами посмотрели. Может быть, вы там найдете имена ваших старых друзей, а может, и другие, которые будет приятно вспомнить.

– Ах, как это мило с вашей стороны, моя дорогая. Я с большим удовольствием посмотрю. Знаете, в старости так приятно вспомнить что-то из прошлого! Вы очень, очень любезны.

– Она такая старая и потрепанная, и чернила местами выцвели, – сказала Таппенс, протягивая книгу миссис Гриффин.

– Ну-ка, ну-ка, – говорила миссис Гриффин, – и верно. Вы знаете, в свое время у каждого была своя книга дней рождения, но потом этот обычай отжил. Мое поколение было, вероятно, последним в этом смысле. А вот нам это очень нравилось. У каждой из моих школьных подруг была такая книга. Ты записывала свое имя в их книги, а они – в твою.

Она взяла у Таппенс книгу, открыла ее и стала читать, водя пальцем по страницам.

– Боже мой, боже мой, – бормотала она. – Как оживает прошлое! Да, конечно. Вот Элен Джилберт, а вот и Дейзи Шерфилд, да, прекрасно ее помню. У нее еще была во рту такая штучка, которую вставляют, чтобы выпрямить кривые зубы. Кажется, она называется скобка. И она постоянно ее вынимала. Говорила, что терпеть ее не может. А вот Эдди Кроун и Маргарет Диксон. Да, да. Какой у них у всех прекрасный почерк. Теперь девушки так не пишут. А уж запись моего племянника! Ничего не могу в ней разобрать. Словно написано не буквами, а какими-то иероглифами. Приходится просто догадываться, что означает то или иное слово. Молли Шорт. Да, она немного заикалась. Как все это живо вспоминается.

– Думаю, сейчас уже немного осталось, я хочу сказать… – Таппенс замолкла, боясь допустить какую-нибудь бестактность.

– Вы, наверное, думаете, что никого из этих девушек уже нет на свете. Ну что же, вы правы. Большинство из них действительно умерли, однако не все. У меня сохранилось еще немало знакомых со времен моей молодости. Правда, живут они не здесь, потому что многие девушки, с которыми я дружила, вышли замуж и покинули эти места. Кто-то уехал за границу следом за мужем-военным, другие просто переселились в другие города. Две мои самые старинные подруги живут в Нортумберленде. Да, все это очень интересно.

– А Паркинсоны? – спросила Таппенс. – Помните ли вы кого-нибудь из них? В этой книге не значится никого с такой фамилией.

– О нет, они жили гораздо раньше. А вы хотите что-нибудь узнать о Паркинсонах?

– Да, вы правы. Из чистого любопытства. Просто, разбирая старые бумаги, я наткнулась на имя мальчика, Александра Паркинсона, а потом, бродя однажды по кладбищу, увидела его могилу. Оказывается, он умер в отроческом возрасте. Вот мне и захотелось узнать о нем побольше.

– Да, он очень рано умер, – подтвердила миссис Гриффин. – Все тогда думали, как это грустно, когда умирает такое юное существо. Это был очень одаренный мальчик, и ему прочили блестящее будущее. Он ведь и не болел, просто отравился, съел что-то неподобающее во время пикника. Так мне рассказывала миссис Хендерсон. Она много чего помнит об этих Паркинсонах.

– Миссис Хендерсон? – живо переспросила Таппенс.

– Вы ее, наверное, не знаете. Она живет в доме для престарелых. Он называется «Медоусайд». Это недалеко отсюда, милях в двенадцати-пятнадцати. Поезжайте туда и поговорите с ней. Она многое может вам рассказать о доме, в котором вы теперь живете. В ту пору он назывался «Ласточкино гнездо». Теперь-то вроде называется как-то по-иному, верно?

– «Лавры».

– Миссис Хендерсон старше меня, хотя она была самой младшей в огромной семье. Одно время она служила гувернанткой. А позже стала чем-то вроде компаньонки или сиделки для миссис Беддингфилд, которой тогда принадлежало «Ласточкино гнездо», или по-теперешнему «Лавры». Она очень любит поговорить о старых временах. Вам следует непременно поехать и повидаться с ней.

– Но, может, ей будет неприятно…

– О, моя дорогая, напротив, ей будет очень приятно. Непременно поезжайте. Так и скажите, что это я вам посоветовала. Она меня прекрасно помнит, и меня, и мою сестру Розмари, и я иногда навещаю ее, только вот в последние годы не ездила, потому что мне трудно передвигаться. А еще повидайте миссис Хенли, она живет… как же это теперь называется?.. кажется, «Эпл-Три-Лодж». Это тоже заведение для стариков. Уровень несколько иной, но условия вполне приличные, а уж сплетен там! Я уверена, они очень обрадуются вашему визиту. Им ведь ужасно скучно, так что всякое новое лицо доставляет им огромное удовольствие.

Глава 3

Томми и Таппенс обмениваются информацией

– У тебя усталый вид, – сказал Томми, когда супруги Бересфорд, закончив обедать, направились в гостиную, где Таппенс тяжело опустилась в кресло. Она несколько раз глубоко вздохнула, а потом зевнула.

– Усталый вид? У меня просто нет сил.

– Чем же ты занималась? Надеюсь, не трудилась в саду.

– Если я и переутомилась, то не от физической работы, – холодно сказала Таппенс. – Я делала то же самое, что и ты. Занималась расследованием.

– Весьма утомительное занятие, вполне с тобой согласен. Где же именно? Позавчера, когда ты была у миссис Гриффин, тебе, по-видимому, удалось узнать не особенно много интересного, разве не так?

– А мне кажется, что я узнала достаточно. Правда, от первого визита толку было мало. Но, во всяком случае, кое-что я раздобыла.

Открыв сумочку, она принялась рыться в ней, пытаясь отыскать свою объемистую записную книжку. Наконец ей это удалось.

– Каждый раз, узнав что-нибудь интересное, я беру себе на заметку. Здесь, например, у меня имеется меню китайского обеда.

– Ну и что из этого воспоследовало?

– В результате я узнала множество гастрономических тонкостей. Например… Я беседовала с двумя стариками, чьих имен не запомнила…

– Вот имена и фамилии надо непременно запоминать.

– Да, но меня интересуют не имена людей, с которыми я беседую, а то, что они мне рассказывают. А они пришли в невероятное возбуждение, рассказывая об одном званом обеде, на котором они присутствовали, и великолепном блюде, которое там подавали. По-видимому, им тогда впервые довелось отведать салат из крабов. Им приходилось слышать, что в самых богатых и фешенебельных домах после мясного блюда подается именно такой салат, однако пробовать его никогда прежде не доводилось.

– Ну, в такой информации мало полезного, – заметил Томми.

– Ты ошибаешься, кое-что полезное есть, потому что они навсегда запомнили этот день. Я спросила, почему они его запомнили. Оказывается, потому, что в этот день проводилась перепись.

– Что? Какая перепись?

– Ну, ты же знаешь, время от времени проводится перепись населения. У нас она проходила в прошлом году… нет, кажется, в позапрошлом. Это когда все граждане отвечают на многочисленные вопросы и все сообщаемые сведения фиксируются в соответствующих бланках. Если у вас в доме кто-то гостит или останется в этот день ночевать, ему или ей также предстоит пройти через процедуру переписи вместе с вами. Короче говоря, во время званого обеда в дом явились переписчики, и всем гостям, а их было множество, пришлось отвечать на вопросы. По мнению моих собеседников, это была дурацкая процедура и абсолютно неприличная, потому что присутствующим на обеде пришлось отвечать на множество неудобных вопросов. Например: есть ли у вас дети, а если есть, то состоите ли вы в браке, или, допустим, вы обязаны сообщить, что дети у вас есть, хотя в браке вы не состоите. И тому подобные вопросы. Все гости были ужасно расстроены и чувствовали себя неловко. Мои собеседники тоже были огорчены. Но огорчены они были не процедурой переписи, а тем, что в тот вечер случилось.

– Перепись может оказаться весьма полезной, если тебе известна точная ее дата, – заметил Томми.

– Ты хочешь сказать, что можно это проверить?

– Ну конечно. Если речь идет о каком-то конкретном человеке, это совсем нетрудно сделать.

– Они вспомнили, что в тот вечер шел разговор о Мери Джордан. Все говорили о том, как она им раньше нравилась, какой славной девушкой она казалась. Они никогда в жизни не поверили бы… ну, ты же знаешь, что говорится в таких случаях. А потом еще: «Она же наполовину немка, нужно было хорошенько подумать, прежде чем ее нанимать».

Таппенс поставила перед собой чашку кофе и поуютнее устроилась в кресле.

– Что-нибудь важное? – спросил Томми.

– Ничего особенного, – ответила Таппенс. – Впрочем, возможно, что-то и есть. Во всяком случае, им это было известно. Большинство из них слышали эту историю от своих старших родственников или еще от кого-нибудь. Рассказывались всякие случаи о том, как куда-то прятали или где-то находили какие-то вещи. В частности, о чьем-то завещании, спрятанном в китайской вазе. Что-то говорилось об Оксфорде и Кембридже, хотя не понимаю, как можно что-то спрятать в Оксфорде или Кембридже. Весьма маловероятно.

– А может, у кого-то был племянник-студент, – предположил Томми, – который и увез нечто важное в Оксфорд или Кембридж.

– Возможно, конечно, однако маловероятно.

– А о самой Мери Джордан что-нибудь говорилось?

– Только на уровне слухов – о том, что она была немецкой шпионкой. Никто не знал ничего определенного, только слышали – от тетушки, бабушки, мамашиной кузины, от приятеля дядюшки Джона, который служил во флоте и наверняка все знал об этом деле.

– А о том, как она умерла, говорили?

– Причиной ее смерти считали наперстянку, которую по ошибке приняли за шпинат. Все отравились, но остались в живых, а она умерла.

– Интересно. Та же самая история, только другой антураж.

– Слишком много высказывалось разных соображений, – продолжала Таппенс. – Одна из женщин, – кажется, ее зовут Бесси – сказала: «Я об этом слышала только от моей бабушки, она иногда об этом рассказывала, но все это случилось задолго до нее, и я уверена, что она что-нибудь да напутала». Понимаешь, Томми, когда все говорят одновременно, то невозможно ничего понять, все путается. Много говорилось о шпионах, об отравлениях во время пикника и так далее. Я не могла выяснить точную дату происшедшего – кто же может точно назвать дату, если он услышал эту историю от своей бабушки. Если она говорит: «В то время мне было шестнадцать лет, и я была просто потрясена», ты не имеешь ни малейшего понятия о том, сколько ей лет сейчас. Возможно, она скажет, что ей девяносто – старушки после восьмидесяти любят прибавлять себе лишние годы, – а вот когда ей семьдесят, она непременно скажет, что ей пятьдесят два.

– Мери Джордан, – задумчиво проговорил Томми, цитируя Александра Паркинсона, – умерла не своей смертью. Он что-то подозревал. Хотелось бы знать, не сообщал ли он о своих подозрениях полиции.

– Ты имеешь в виду Александра?

– Да. Вполне возможно, что он слишком много болтал и потому умер сам. От него ведь очень многое зависело, верно?

– Мы знаем точную дату его смерти, потому что она указана на могильной плите. Что же касается Мери Джордан, то мы до сих пор не знаем, когда она умерла и почему.

– Но в конце концов узнаем, – сказал Томми. – Если составить списки разных имен, с указанием дат и прочих сведений, то просто удивишься. Удивишься, сколько можно узнать, сопоставляя различные данные и случайные реплики.

– У тебя так много полезных знакомых, – с завистью заметила Таппенс.

– У тебя тоже.

– Да нет, не так уж много.

– Как же не много? Они у тебя действуют, – сказал Томми. – Ты отправляешься в гости к старушке, взяв с собой книгу дней рождения. Потом я узнаю, что ты виделась с кучей стариков и старушек в доме для престарелых – или как он там называется – и узнала все, что случалось во времена их бабушек – родных и двоюродных, какого-нибудь крестного, дядюшки Джона, а может быть, и старого адмирала, который рассказывал истории о шпионаже. Дай только зацепиться за какую-нибудь дату, что-то узнать и уточнить, и – как знать? – что-нибудь может получиться.

– Хотелось бы выяснить, кто были эти студенты, которые что-то там спрятали в Оксфорде или Кембридже.

– На шпионаж это не похоже, – заметил Томми.

– Нет, не похоже, – согласилась Таппенс.

– А что, если обратиться к докторам и старым священникам, попробовать их расспросить? – предложил Томми. – Впрочем, не думаю, что это способно нас куда-нибудь привести. Слишком все это далеко, а нам почти ничего не известно. Мы не знаем… Кстати, Таппенс, больше с тобой ничего подозрительного не случалось? Были еще попытки?

– Ты хочешь спросить, не покушался ли кто-нибудь на мою жизнь за последние два дня? Нет, никто не покушался. На пикники меня не приглашали, тормоза у машины в полном порядке, в кладовке, правда, имеется средство для борьбы с сорняками, но банка даже еще не откупорена.

– Айзек держит ее под рукой, с тем чтобы угостить тебя, когда тебе захочется съесть бутерброд.

– Бедненький Айзек, – сказала Таппенс. – Не нужно так плохо говорить о нем. Он становится моим лучшим другом. Кстати, интересно… это мне напоминает…

– О чем напоминает?

– Не могу вспомнить. Когда ты говорил про Айзека, мне вспомнилось…

– О господи, – вздохнул Томми.

– Про одну старушку говорили, – сказала Таппенс, – что она каждый вечер перед сном все свои драгоценности складывала в перчатку. Кольца, серьги и все прочее. А про другую говорили, что она пользовалась миссионерской копилкой. Знаешь, есть такие фарфоровые штуки со специальной этикеткой «Для падших и заблудших». Однако деньги, разумеется, предназначались отнюдь не для падших и заблудших. Она опускала туда пятифунтовые бумажки, копила их на черный день, а когда копилка наполнялась, покупала себе другую, а старую разбивала.

– А пять фунтов наверняка тратила, – заметил Томми.

– Вполне возможно, что так оно и было. Моя кузина Эмлин, бывало, говорила: «Никто не станет красть у падших и заблудших, а также у миссионеров. Если кто разобьет такую копилку, кто-нибудь непременно это заметит».

– Не попадались ли тебе старые проповеди среди книг, когда ты их разбирала?

– Нет. А что?

– Я просто подумал, что это самое подходящее место, для того чтобы что-нибудь спрятать. Какие-нибудь особенно скучные неудобочитаемые опусы, у которых вырвана вся середина.

– Ничего подобного там не было. Я бы непременно заметила.

– И что, стала бы читать?

– Ну конечно нет.

– В том-то и дело, – сказал Томми. – Читать не стала бы, просто выбросила бы, и все тут.

– «Венец успеха». Вот эту я запомнила. Там было два экземпляра. Ну что же, будем надеяться, что наши усилия увенчаются успехом.

– Что-то не верится. «Кто убил Мери Джордан?» Вот какую книгу нам с тобой придется когда-нибудь написать.

– Если мы это узнаем, – мрачно изрекла Таппенс.

Глава 4

Какие возможности таит в себе хирургическая операция

– Что ты делаешь сегодня вечером, Таппенс? Будешь помогать мне составлять эти списки имен, дат и прочих вещей?

– Пожалуй, нет, – отозвалась Таппенс. – Мы же все это уже делали. Ужасно скучно и утомительно записывать все на бумаге. К тому же я иногда ошибаюсь, верно?

– Ну, в этом тебе не откажешь. Ты действительно наделала ошибок.

– Мне хотелось бы, чтобы и ты иногда делал ошибки. Твоя аккуратность иногда действует мне на нервы.

– Так что же ты собираешься делать?

– Пожалуй, немножко подремала бы. Впрочем, нет, я не собираюсь расслабляться, – заявила Таппенс. – Пойду-ка я лучше вспорю брюхо Матильде.

– Прошу прощения?

– Я сказала, что пойду и вспорю брюхо Матильде.

– Что с тобой происходит, Таппенс? В тебе появилась какая-то жестокость.

– Я говорю о Матильде. Она находится в КК.

– О чем ты говоришь? Что значит – она находится в КК?

– Это то место, куда складывали всякий хлам. Матильда – это лошадь-качалка, та самая, у которой дырка в животе.

– Ах вот что. И ты… ты собираешься исследовать ее внутренности?

– Именно это я намерена сделать. Не хочешь пойти со мной и помочь?

– По совести говоря, нет.

– Томми, будь так добр, пойдем, пожалуйста, со мной и помоги мне, – взмолилась Таппенс.

– Если так, – вздохнул Томми, – то я вынужден согласиться. По крайней мере, не так скучно, как составлять списки. А где Айзек? Он где-нибудь поблизости?

– Нет. По-моему, у него сегодня выходной. И вообще, лучше обойтись без него. Мне кажется, он уже рассказал все, что мне требовалось.

– Он ведь много чего знает, – задумчиво произнес Томми. – Я это обнаружил вчера, когда с ним разговаривал. Он мне рассказал массу интересного, причем о таких вещах, которых сам он знать не мог.

– Но ведь ему уже почти восемьдесят, – сказала Таппенс. – Я в этом вполне уверена.

– Да, я знаю, но он рассказывал о том, что происходило еще раньше, до него.

– Люди постоянно слышат о том, что произошло тогда-то и тогда-то, – возразила Таппенс. – И никогда не знаешь, правда или нет то, что они слышали. Как бы то ни было, пойдем и распотрошим Матильду. Только нужно предварительно переодеться, потому что в этом КК ужасно грязно и полно паутины, к тому же нам придется копаться во внутренностях.

– Хорошо бы найти Айзека. Он бы помог положить Матильду на спину, и тогда было бы легче подступиться к ее животу.

– Ты говоришь так, словно в прежней жизни был хирургом.

– А что, вполне возможно.

– Но мы не собираемся удалять посторонние предметы из желудка несчастной Матильды, если это будет угрожать ее жизни – она и так в ней едва теплится. Напротив, мы ее покрасим, и, когда в следующий раз приедут Деборины детишки, они смогут на ней покататься.

– У наших внуков и без того уйма всевозможных игрушек.

– Это не имеет значения, – сказала Таппенс. – Детям совсем не обязательно, чтобы игрушка была дорогой. Они охотно играют с обрывком бечевки, с какой-нибудь облезлой тряпичной куклой или с куском старого ковра: свернут его в трубочку, приделают пару пуговиц вместо глаз – и вот у них уже мишка, да еще самый любимый. У детей свои собственные представления о ценности игрушек.

– Ну ладно, пошли, – сказал Томми. – Вперед, к Матильде. Отправляемся в операционную.

Опрокинуть Матильду, то есть привести ее в положение, необходимое для произведения операции, оказалось нелегким делом. Она была довольно-таки тяжелая. Помимо этого, она была крепко сколочена – в ней было достаточно гвоздей, которые порой больно ранили руки. Таппенс вытирала с рук кровь, а Томми крепко выругался, зацепившись за гвоздь пуловером, который тут же безнадежно разорвался.

– Черт бы побрал эту проклятую конягу!

– Ее давно нужно было бросить в огонь, – вторила ему Таппенс.

В этот самый момент неожиданно появился старик Айзек.

– Что это вы здесь делаете? – с удивлением спросил он. – Да еще оба вместе. Что вам понадобилось от этой старой клячи? Может, вам помочь? Вы хотите ее вытащить наружу?

– Не обязательно, – сказала Таппенс. – Мы хотим ее перевернуть, чтобы вспороть брюхо и извлечь то, что хранится у нее внутри.

– Вы хотите сказать, что собираетесь вытащить что-то у нее из нутра? Как это пришло вам в голову?

– Именно это мы и собираемся сделать, – подтвердила Таппенс.

– Думаете что-нибудь там найти?

– Ничего, кроме мусора, – сказал Томми. – Однако было бы приятно удалить эту грязь и освободить место для чего-нибудь другого. Может, нам самим захочется держать там какие-нибудь игры – крокет, например.

– Здесь была крокетная площадка. Только очень давно это было. Во времена миссис Фолкнер. Да. Там, где сейчас клумба с розами. Только она была не очень большая.

– Когда же это было? – спросил Томми.

– Что, крокетная площадка? Ну, это еще до меня. Люди любят вспоминать разные истории о том, что случалось в старые времена. Судачили о каких-то спрятанных вещах, о том, кому понадобилось их прятать и зачем. Много было всяких разговоров, да только и вранья порядочно. Впрочем, может быть, кое-что было и правдой.

– Вы очень умный человек, Айзек, – сказала Таппенс. – И все, похоже, знаете. Но откуда вам известно о крокетной площадке?

– Да ведь я видел ящик с шарами и молотками, он давно уже там лежит, бог весть сколько. Не знаю уж, осталось что от него или нет.

Таппенс оставила Матильду и направилась в угол, где стоял длинный деревянный ящик. С трудом приподняв крышку, покоробившуюся от времени, она обнаружила там пару шаров, которые были когда-то красного и голубого цвета, и один-единственный молоток, погнутый и покореженный. Больше там ничего не было – только паутина.

– Да-да, это было, верно, во времена миссис Фолкнер, думаю, именно тогда. Говорят, что она даже участвовала в соревнованиях, – сказал Айзек.

– В Уимблдоне? – недоверчиво спросила Таппенс.

– Да нет, не то чтобы в Уимблдоне, этого я не думаю. Местные бывали соревнования, здесь же, в этих краях. Я видел фотографии в лавке у фотографа.

– У фотографа?

– Ага. В деревне, его зовут Дарренс. Вы же знаете Дарренса, верно?

– Дарренс? – неуверенно переспросила Таппенс. – Ах да, это тот, который продает фотопленки и тому подобное, да?

– Ну да. Только имейте в виду, это не тот прежний Дарренс, это его внук, я бы даже не удивился, если бы оказалось, что правнук. Он продает в основном открытки – обыкновенные почтовые, рождественские, поздравительные с днем рождения и разные другие. Раньше к нему ходили фотографироваться, у него целые кучи старых фотографий. К нему тут одна приходила недавно. У нее потерялась фотография прабабушки – то ли сгорела, то ли истлела от времени, – так вот она спрашивала, не сохранился ли у него негатив. Только я думаю, не сохранился. Но там у него целая куча разных альбомов.

– Альбомов? – задумчиво повторила Таппенс.

– Я вам еще нужен? – спросил Айзек.

– Помогите нам немного с этой лошадью… как ее там, Джейн, что ли? – сказал Томми.

– Нет, не Джейн, ее зовут Матильда, а может, и не Матильда, кто ее знает. Но почему-то ее всегда называли Матильда. На французский манер, что ли?

– Французский или американский, – задумчиво проговорил Томми. – Матильда. Луиза. Что-нибудь в этом духе.

– Отличное место для того, чтобы прятать разные вещи, – сказала Таппенс, засовывая руку в отверстие в животе Матильды. Она вытащила оттуда красно-желтый резиновый мяч, от которого почти ничего не осталось – одни сплошные дыры. – Это, наверное, дети, – сказала Таппенс. – Они любят прятать разные вещи.

– Верно, им стоит только увидеть какую-нибудь дырку, – сказал Айзек. – Но был здесь один молодой человек, который, как я слышал, имел обыкновение оставлять в разных щелях письма. Использовал их вроде как вместо почты.

– Письма? А кому же они предназначались?

– Какой-то девице, как я думаю. Но это было еще до меня, – добавил он, по своему обыкновению.

– Все почему-то случалось до него, – проговорила Таппенс, после того как Айзек, положив Матильду поудобнее, оставил их под тем предлогом, что ему нужно закрыть рамы.

Томми снял пиджак.

– Просто невероятно, – сказала Таппенс, задыхаясь, после того как вынула грязную руку из разверстой раны в животе Матильды, – почему это людям нравится складывать туда всякий хлам и почему никому не пришло в голову навести там порядок.

– А зачем, собственно, нужно там наводить порядок?

– Верно, зачем? А вот мы наводим, правда?

– Просто потому, что не можем придумать ничего другого. Но и из этого ничего путного не выйдет. Оу!

– Что случилось? – спросила Таппенс.

– Я обо что-то поцарапался.

Он осторожно вытащил руку, потом снова сунул ее чуть правее и продолжал обследовать внутренности Матильды. Наградой ему послужил вязаный шарф.

– Бр-р, какая гадость!

Таппенс слегка оттолкнула Томми, нагнулась над Матильдой и сама стала шарить у нее в животе.

– Осторожнее, гвозди! – предостерег ее Томми.

– Что это такое? – Таппенс извлекла свою находку наружу. Это оказалось колесо от игрушечного автобуса или тележки. – По-моему, мы попусту теряем время, – в сердцах заметила она.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – подтвердил Томми.

– Но все равно нужно довести дело до конца, – сказала Таппенс. – Черт! У меня по руке ползут сразу три паука. Следующим номером появятся червяки, а я их ненавижу.

– Я не думаю, чтобы внутри Матильды оказались черви. Ведь черви водятся в земле. Вряд ли они выбрали бы Матильду в качестве своего постоянного местожительства, как тебе кажется?

– По крайней мере, мне кажется, что там уже пусто, – сказала Таппенс. – Ах нет, а это что такое? Господи, похоже на игольник. До чего странно обнаружить подобную вещь в таком месте. Там еще и иголки есть, только все ржавые.

– Его спрятала какая-нибудь девочка, которая не любила шить, – заметил Томми.

– Да, так, наверное, и было.

– Я что-то нащупал, похоже на книгу, – сказал Томми.

– Это может оказаться полезным. В каком секторе Матильдиных внутренностей?

– То ли около аппендикса, то ли возле печени, – сообщил Томми тоном профессионала. – Где-то справа. Я рассматриваю наши действия как операцию.

– Ладно тебе, хирург. Лучше вытаскивай эту штуку, посмотрим, что там такое.

Появившийся на свет предмет, который лишь с большой натяжкой можно было назвать книгой, оказался весьма древним. Корешок прогнил, и замусоленные страницы рассыпались в руках.

– Похоже, это учебник французского языка, – сказал Томми. – «Pour les enfants. Le petit Precepteur» [11].

– Понятно, – сказала Таппенс. – У меня возникла та же самая мысль. Девочка не желала заниматься французским языком. Вот она и «потеряла» свою книжку, спрятав ее у Матильды в животе. Добрая старая лошадка.

– Если Матильда находилась в нормальном положении, то есть стояла на ногах, то было довольно трудно добираться до отверстия у нее в животе.

– Только не для ребенка, – возразила Таппенс. – У них вполне подходящий для этого рост. Девочке или мальчику достаточно встать на колени и подлезть под живот. Смотри-ка, здесь еще что-то есть, на ощупь что-то скользкое, напоминает кожу какого-нибудь животного.

– Какая гадость! – с отвращением проговорил Томми. – Это, наверное, дохлая крыса, как ты думаешь?

– Да нет, не похоже. Но тем не менее довольно противно. Господи, снова я напоролась на гвоздь. Похоже, на этом самом гвозде оно и висит, я нащупала что-то вроде бечевки. Странно, что она не сгнила.

Таппенс осторожно вытащила свою находку.

– Это записная книжка, – сказала она. – Да, в свое время кожа была великолепная. Просто отличная кожа.

– Посмотрим, что там внутри, если там действительно что-то есть, – предложил Томми.

– Там что-то есть, – сказала Таппенс. – Может, толстая пачка денег, – с надеждой предположила она.

– Не думаю, чтобы это были бумажные деньги. Бумага непременно сгнила бы, разве не так? – сказал Томми.

– Ну, не знаю. Иногда, как ни странно, деньги сохраняются и не гниют. Мне кажется, пятифунтовые банкноты печатали в свое время на очень хорошей бумаге. Она была тонкая и чрезвычайно прочная.

– А вдруг это двадцатифунтовые? Очень пригодились бы в хозяйстве.

– Я считаю, что деньги были положены еще до Айзека, а не то он непременно нашел бы их. Ну ладно. Подумать только! Вполне возможно, что это и двадцатифунтовки. Жаль, что не золотые соверены. Впрочем, соверены всегда хранят в кошельке. У моей двоюродной бабушки Марии был громадный кошелек, полный золотых соверенов. Она, бывало, показывала его нам, детям. Говорила, что бережет их на черный день, на случай, если придут французы. По-моему, она опасалась именно французов. Во всяком случае, она берегла эти деньги на случай каких-то чрезвычайных событий. Прекрасные золотые монетки, толстенькие такие, красивые. Мне они ужасно нравились, и я всегда думала, как было бы замечательно, когда я вырасту, иметь такой кошелек, полный золотых соверенов.

– Кто бы тебе дал такой кошелек?

– Я не думала о том, кто мог бы мне его дать, – сказала Таппенс. – Просто думала, что вдруг, когда я вырасту, у меня будет такой кошелек. Когда по-настоящему вырасту и буду носить мантилью – так, по крайней мере, называли тогда плащ или пальто. Буду ходить в мантилье, и чтобы непременно было меховое боа и шляпка. И у меня будет толстый кошелек, набитый золотыми монетами, и, когда ко мне будет приезжать на каникулы любимый внук, я буду давать ему соверен.

– А как же девочки, твои внучки?

– Они, мне кажется, не получали никаких соверенов, – сказала Таппенс. – Но иногда она присылала мне половину пятифунтового банкнота.

– Половину банкнота? Но это же бессмысленно!

– Вовсе нет. Она разрывала банкнот пополам и посылала мне сначала одну половину, а потом, в следующем письме, вторую. Это делалось с определенной целью: чтобы никто не украл деньги.

– Скажите пожалуйста, какие предосторожности принимались в то время!

– Да уж действительно принимались. Ой, что это там такое?

Она в этот момент обследовала записную книжку.

– Давай-ка выйдем отсюда на минутку, – предложил Томми, – здесь ужасно душно.

Они вышли из КК. Снаружи можно было лучше рассмотреть находку. Это был толстый кожаный бумажник отличного качества. Кожа слегка затвердела от старости, однако ничуть не испортилась.

– Там, внутри Матильды, на него не попадала влага, – заметила Таппенс. – О, Томми, я, кажется, знаю, что там внутри.

– Знаешь? И что же, по-твоему, там такое? Думаю, что не деньги и уж точно не соверены.

– Конечно же, не деньги, – сказала Таппенс. – Мне кажется, это письма. Не знаю, сумеем ли мы их прочитать. Они такие старые, и чернила совершенно выцвели.

Томми очень осторожно раскладывал хрупкие желтые страницы писем, отделяя одну от другой, когда это было возможно. Они были написаны крупными буквами, очень темными синими чернилами.

– «Место встречи меняется, – прочел Томми. – Кен-Гарденс, возле Питера Пэна. 25-го, в среду, в 3.30. Джоанна».

– Мне кажется, – сказала Таппенс, – мы наконец до чего-то докопались.

– Ты хочешь сказать, что какому-то человеку, который собирался в Лондон, предлагалось отправиться туда в определенный день для встречи с кем-то другим, чтобы принести с собой документы или еще что-нибудь в этом роде? Но кто же, по-твоему, мог достать эти вещи из Матильды и кто мог их туда положить?

– Это не мог быть ребенок, – сказала Таппенс. – Это, должно быть, был кто-то, кто жил в доме и, соответственно, мог свободно передвигаться повсюду, не привлекая к себе внимания. Он мог получить то, что нужно, от шпиона, связанного с военным флотом, и переправить это в Лондон.

Таппенс завернула кожаный бумажник в шарф, который обычно носила на шее, и они с Томми вернулись в дом.

– Там есть и другие бумаги, – сказала Таппенс, – но в большинстве своем бумага испорчена, и они могут просто развалиться, когда их тронешь. Ой, что это такое?

На столе в холле лежал довольно толстый пакет. Из столовой вышел Альберт и доложил:

– Его прислали с посыльным, мадам. Лично для вас.

– Интересно, что это такое, – сказала Таппенс, беря в руки пакет.

Они с Томми вместе направились в гостиную. Таппенс развязала бечевку и сняла оберточную бумагу.

– Это похоже на альбом, – сказала она. – Мне кажется… Ах, здесь записка. Это от миссис Гриффин.

«Дорогая миссис Бересфорд, с Вашей стороны было очень любезно принести мне эту книгу для записи рождений. Мне доставило громадное удовольствие перелистывать ее и вспоминать разных людей и старые времена. Все так забывается. Порой помнишь только имя, а фамилию забываешь, а иногда, наоборот, помнишь только фамилию. Я тут недавно наткнулась на этот старый альбом. Он в общем-то и не мой. Мне кажется, он принадлежал моей бабушке, но в нем множество фотографий, и среди них две или три, которые принадлежат Паркинсонам, потому что бабушка была с ними знакома. Я думаю, Вам будет интересно посмотреть этот альбом, поскольку Вы интересуетесь всем, что было связано с Вашим домом и с людьми, которые в нем прежде жили. Пожалуйста, не трудитесь мне его возвращать, для меня лично он не представляет решительно никакой ценности, уверяю Вас. В доме всегда такая масса вещей, которые принадлежали тетушкам и бабушкам. Вчера, например, я заглянула в старый комод и обнаружила там целых шесть книжечек для иголок. Старые, как мир. Им, верно, не менее ста лет. И они принадлежали не бабушке, а бабушкиной бабушке, которая имела обыкновение дарить каждой горничной на Рождество такую книжечку для иголок. Эти она, должно быть, купила на распродаже, так что их хватило бы и на следующий год. Теперь они, конечно, никуда не годятся. Как подумаешь, сколько было лишних трат и как это все печально».

– Старый альбом для фотографий, – сказала Таппенс. – Ну что же, это может быть забавно. Давай-ка посмотрим.

Они сели на диван. Это был типичный для того времени альбом. Многие снимки совсем выцвели, но иногда Таппенс удавалось узнать какие-то уголки своего сада.

– Посмотри-ка, это араукария. Ну да, смотри, а это ведь «Верная любовь». А там вон глициния и пампасная трава. Это, наверное, званый чай в саду или что-нибудь в этом духе. Ну да, вот видишь – стол, а за столом целое общество. И под каждой фотографией – имя. Вот, например, Мейбл. Ну, эта Мейбл не красотка. А кто это?

– Чарльз, – сказал Томми. – Чарльз и Эдмунд. Чарльз и Эдмунд, судя по всему, играют в теннис. Какие-то странные у них ракетки. А вот Уильям, неизвестно, кто это такой, и майор Коутс.

– А вот там… о, Томми, это Мери.

– Ну да, Мери Джордан. И имя и фамилия написаны.

– А она хорошенькая. Очень хорошенькая, как мне кажется. Снимок, правда, основательно выцвел… О, Томми, просто удивительно, что мы обнаружили здесь Мери Джордан.

– Интересно, кто это снимал?

– Возможно, тот самый фотограф, о котором говорил Айзек. Тот, в деревне. У него, наверное, до сих пор хранятся старые фотографии. Нужно будет непременно наведаться к нему.

Томми отодвинул в сторону альбом и начал просматривать дневную почту.

– Что-нибудь интересное? – спросила Таппенс. – Я вижу три письма. Два из них – счета. А вот это, то, которое ты держишь в руках, оно совсем другое. А ведь я спросила, есть ли что-нибудь интересное, – повторила Таппенс.

– Возможно, – сказал Томми, – завтра мне снова придется поехать в Лондон.

– Очередной комитет?

– Не совсем, – сказал Томми. – Мне нужно кое с кем повидаться. Это, собственно, не в Лондоне. Кажется, где-то по направлению к Хэрроу.

– А в чем дело? Ты мне ничего об этом не говорил.

– Мне нужно повидаться с одним человеком, это полковник Пайкавей.

– Ничего себе имечко, – заметила Таппенс.

– Согласен, имя довольно странное.

– Я раньше его слышала?

– Возможно, я говорил тебе о нем. Это человек, который постоянно живет в атмосфере дыма. У тебя есть таблетки от кашля, Таппенс?

– Таблетки от кашля? Право, не знаю. Да, кажется, есть. У меня сохранилась большая коробка еще с зимы. Но у тебя же нет кашля. Я, по крайней мере, не заметила.

– Пока нет, но обязательно начнется, как только я попаду к полковнику Пайкавею. Насколько я помню, стоит пару раз вдохнуть, и тут же начинаешь кашлять. Смотришь с надеждой на окна, постоянно плотно закрытые, однако Пайкавей никаких намеков не понимает.

– Как ты думаешь, почему он хочет тебя видеть?

– Не могу себе представить, – сказал Томми. – Он ссылается на Робинсона.

– Это того, который желтый? Широкое желтое лицо и сплошная секретность?

– Ну да, тот самый, – подтвердил Томми.

– Ну что ж, – сказала Таппенс. – Возможно, то, во что мы сейчас впутались, тоже совершенно секретно.

– Маловероятно, принимая во внимание, что все это происходило – если вообще происходило – давным-давно, даже Айзек ничего не помнит.

– У новых грехов старые тени, – сказала Таппенс. – Так гласит пословица. Впрочем, я не совсем уверена. У новых грехов старые тени. Или наоборот: старые грехи отбрасывают длинные тени.

– Брось ты это. Ни то ни другое не звучит.

– Сегодня днем я собираюсь поговорить с фотографом. Не хочешь пойти со мной?

– Нет, – отказался Томми. – Я, пожалуй, пойду и искупаюсь.

– Искупаешься? Но сегодня ужасно холодно.

– Ничего. Мне как раз и нужно что-то холодное, бодрящее и освежающее, чтобы смыть с себя всю эту грязь, прах и паутину, которые облепили меня, – я чувствую их на шее, на ушах и даже между пальцами ног.

– Да, действительно, это грязная работа, – согласилась Таппенс. – Ну а я все-таки хочу заглянуть к этому мистеру Даррелу – или он Дарренс? Кстати, Томми, тут еще одно письмо, которое ты не распечатал.

– Вот как? А я и не заметил. Ну-ну, это может быть интересно.

– От кого оно?

– От одной из моих помощниц, – ответствовал Томми голосом, исполненным важности. – Той самой, которая все это время разъезжала по Англии, не выходила из Сомерсет-Хаус, разыскивая свидетельства о смертях, браках, рождениях. Ей приходилось рыться и в газетных подшивках, и в документах, касающихся переписи населения. Она отличный работник.

– Отличный работник и красивая женщина?

– Не настолько красивая, чтобы ты обратила на нее внимание, – ответил Томми.

– Очень рада, – сказала Таппенс. – Понимаешь, Томми, теперь, когда ты начинаешь стареть, у тебя вполне могут появиться довольно опасные мысли по поводу красивых помощниц.

– Разве ты в состоянии оценить, какой у тебя верный муж? – горько сказал Томми.

– Все мои подруги постоянно мне твердят, что про мужей никогда ничего нельзя сказать наверняка.

– Просто у тебя плохие подруги.

Глава 5

Беседа с полковником Пайкавеем

Томми пересек Риджент-парк, а потом долго ехал по многочисленным улицам, на которых ему уже давно не доводилось бывать. Они с Таппенс жили когда-то неподалеку от Белсайз-парка, и он вспомнил, как они гуляли в Хэмпстед-Хит, – у них тогда был пес, обожавший эти прогулки. Очень своевольный пес. Когда они выходили из дому, он всегда норовил повернуть налево, на дорогу, которая вела в сторону Хэмпстед-Хит. Все попытки Таппенс и Томми заставить его повернуть направо, в сторону магазинов, обычно оканчивались неудачей. Это была такса по имени Джеймс, в высшей степени упрямое животное. Он растягивался на тротуаре во всю длину своего похожего на сосиску тела, он высовывал язык и всем своим видом показывал, как ему тягостно оттого, что его хозяева не понимают, какая прогулка ему требуется. Проходящие мимо люди обычно не могли удержаться от комментариев.

– Посмотри-ка на эту миленькую собачку. Вон ту, с белой шерсткой. Она похожа на сосиску, правда? А дышит как, бедняжечка! Его хозяева не желают вести его туда, куда ему хочется. Он совсем изнемог, это просто ужасно.

Томми брал у Таппенс поводок и тащил собаку в направлении, противоположном тому, куда ей хотелось идти.

– Господи, – говорила Таппенс, – неужели ты не можешь взять его на руки?

– Что? Тащить Джеймса на руках? Он ведь ужасно тяжелый.

Джеймс, ловко перевернувшись, укладывал свое тело-сосиску как раз в том направлении, в котором ему было желательно идти.

– Смотрите, бедная собачка! Она, наверное, уже хочет домой.

Джеймс упорно тянул в свою сторону.

– Ладно уж, ничего не поделаешь, – сдавалась Таппенс. – Покупки придется отложить. Пойдем туда, куда хочется Джеймсу. Он слишком тяжелый и сильный, его никак не заставишь слушаться.

Джеймс смотрел на нее и вилял хвостом, казалось, говоря: «Вполне с тобой согласен. Наконец-то вы поняли, что требуется. Вперед, в Хэмпстед-Хит!» Тем обычно все и кончалось.

Томми пребывал в нерешительности. Он ехал по данному ему адресу, но, ведь когда он встречался с Пайкавеем последний раз, это происходило в жалкой комнатушке, полной дыма. Теперь, доехав до указанного в письме места, он обнаружил невзрачный маленький домик, выходивший фасадом на пустошь, недалеко от дома, где родился Китс. Ничего особо примечательного или поэтичного Томми не обнаружил.

Он позвонил в дверь. Открыла старуха, весьма смахивавшая на ведьму, во всяком случае, именно такой образ отвратительной старухи ассоциировался у Томми с ведьмой. Ее длинный нос и острый подбородок чуть ли не смыкались друг с другом. И взгляд у нее был отнюдь не дружелюбный.

– Могу я видеть полковника Пайкавея?

– Понятия не имею, – ответила ведьма. – А кто вы такой?

– Моя фамилия Бересфорд.

– А, теперь понятно. Он вас упоминал.

– Могу я оставить машину у дверей?

– Если ненадолго, то ничего. На нашей улице не так уж часто шастают контролеры. Никаких желтых линий, ничего такого. Но все-таки на всякий случай заприте ее, сэр. Кто знает, что может случиться.

Томми послушно выполнил распоряжение старухи и вошел в дом вслед за ней.

– Всего один пролет наверх, – сказала она, – не больше.

Уже на лестнице чувствовался сильный запах табака. Ведьма постучала в дверь, заглянула внутрь и доложила:

– Это, верно, тот самый джентльмен, которого вы хотели видеть. Сказал, что вы его ожидаете.

Она отступила в сторону, и Томми вошел, сразу ощутив знакомую атмосферу. От густого дыма у него тотчас же запершило в горле, и он закашлялся. Томми сомневался, что узнал бы полковника Пайкавея, если бы не эти клубы дыма и запах никотина. Он увидел очень старого человека, который сидел глубоко откинувшись в кресле. Кресло тоже было старое – подлокотники протерлись до дыр. Полковник внимательно посмотрел на Томми, когда тот вошел.

– Закройте дверь, миссис Коупс, – велел он, – а то напустите мне тут холода.

Томми подумал, что это совсем не помешало бы, однако он понимал, что не властен решать такие вопросы. Единственное, что ему дозволялось, – вдохнуть этот ужасный воздух и умереть.

– Томас Бересфорд, – задумчиво проговорил полковник Пайкавей. – Сколько же лет прошло с тех пор, как мы с вами в последний раз виделись?

Томми не нашелся что на это ответить.

– Много лет назад, – продолжал полковник Пайкавей, – вы явились ко мне с этим… как его фамилия, не помню… впрочем, какая разница, не все ли равно, как его звали? Роза, как ее ни назови, все равно будет пахнуть так же прекрасно. Это Джульетта так сказала, не правда ли? Какие глупости иногда Шекспир заставляет изрекать своих героев. Конечно, иначе он и не мог, он же поэт. Я никогда особенно не любил «Ромео и Джульетту». Сплошные самоубийства, будь они неладны. Вообще, их слишком много. Постоянно случаются. Даже в наши дни. Присаживайтесь, мой мальчик, присаживайтесь.

Томми слегка вздрогнул, оттого что его снова назвали мальчиком, однако последовал приглашению и сел.

– Вы не возражаете, сэр? – спросил он, освобождая единственный в комнате стул от наваленных на нем книг.

– Нисколько, скиньте их на пол. Просто я пытался кое-что найти. Очень, очень рад снова вас видеть. Вы, конечно, выглядите не так молодо, как в прошлый раз, однако вид у вас вполне здоровый. Инсульта у вас еще не было?

– Нет, – ответил Томми.

– Вот это хорошо. Слишком многие жалуются на сердце, на давление – словом, на всякие такие вещи. Слишком много люди работают. В этом все дело. Бегают туда-сюда, всем сообщают, как они безумно заняты, какие они важные персоны, как никто не может без них обойтись и все такое прочее. И вы такой же, как они все? Наверное, такой же.

– Нет, – ответил Томми, – я не чувствую себя такой уж важной персоной. Мне кажется… словом, я бы с удовольствием просто жил на покое.

– Отличная мысль, – сказал полковник Пайкавей. – Беда в том, что есть слишком много людей, которые не дают вам покоя. Что заставило вас покинуть свой дом и приехать сюда? Напомните мне, я забыл, как называется то место, где вы живете. Скажите еще раз.

Томми послушно назвал свой адрес.

– Да-да, совершенно верно. Значит, я правильно написал адрес на конверте.

– Ну, да, я получил ваше письмо.

– Насколько я понимаю, вы были у Робинсона. Он все еще не угомонился. Все такой же толстый, такой же желтый и такой же богатый, а может, еще богаче, чем прежде. И прекрасно все об этом знает. Я имею в виду деньги. Что же привело вас ко мне, мой мальчик?

– Понимаете, мы купили новый дом, и один из моих друзей сказал мне, что мистер Робинсон может помочь нам с женой разобраться в таинственных обстоятельствах, связанных с этим домом и относящихся к достаточно отдаленным временам.

– Теперь я вспоминаю. Мне кажется, я никогда не встречался с вашей женой, однако мне известно, что она очень умная женщина. Проделала в свое время отличную работу в этом, как его? В «Н или М?», верно?

– Да, – подтвердил Томми.

– А теперь снова взялись за старое? Высматриваете и вынюхиваете? Что, обнаружили что-нибудь подозрительное?

– Нет, – сказал Томми. – Дело не в этом. Просто нам надоела наша старая квартира, а хозяева к тому же все время повышали за нее плату.

– Гнусные твари эти хозяева. Только и знают, что нас обдирать. Все им мало. Самые настоящие пиявки. Итак, вы уехали жить в провинцию. Il faut cultiver son jardin[12]. – Пайкавей неожиданно перешел на французский. – Стараюсь не забывать язык, практикуюсь по возможности, – пояснил он. – Приходится поддерживать связи с Общим рынком, верно ведь? Кстати сказать, странные вещи здесь происходят. Всякие закулисные махинации. На поверхности-то ничего не заметно. Итак, вы переехали на житье в «Ласточкино гнездо»? Очень интересно было бы знать, что вас заставило туда переехать.

– Дом, в который мы переехали, теперь называется «Лавры», – сказал Томми.

– Глупое название, – заметил полковник Пайкавей. – Впрочем, в свое время оно было модным. Помню, когда я был мальчишкой, у всех викторианских особняков устраивались грандиозные подъездные аллеи, вымощенные тоннами гравия и обсаженные с обеих сторон лавровыми деревьями. Иногда с глянцевыми зелеными, а иногда с пестрыми, крапчатыми листьями. Считалось, что они выглядят весьма импозантно. Я думаю, что люди, которые в то время жили, называли свои дома «Лаврами», так название и привилось. Верно?

– Да. Я думаю, вы правы, – согласился Томми. – Правда, последние владельцы дома назвали его «Катманду». Они долго жили за границей, в каком-то месте, которое им очень нравилось.

– Ну да, конечно. «Ласточкино гнездо» – это очень старинное название. Именно об этом я и хотел с вами поговорить. О старых-старых временах.

– Вам знакомо это место?

– Что? «Ласточкино гнездо», оно же «Лавры»? Нет, я никогда там не бывал. Однако кое-где этот дом фигурировал. Он связан с некоторыми персонажами, относящимися к прошлому. К определенному периоду. К весьма тревожному для нашей страны периоду.

– Насколько я могу судить, вы располагаете информацией, связанной с особой по имени Мери Джордан. Во всяком случае, она была известна под этим именем. Так, по крайней мере, мне сообщил мистер Робинсон.

– Хотите знать, как она выглядела? Подойдите к каминной полке. Вон там, с левой стороны.

Томми встал, подошел к камину и взял в руки фотографию. Это была типичная фотография тех времен. Молодая девушка в шляпе с огромными полями и с букетом роз, который она подносит к лицу.

– Как глупо это теперь выглядит, верно? – заметил полковник Пайкавей. – Однако девушка была очень и очень ничего. К сожалению, она ведь умерла очень молодой. Очень все окончилось трагично.

– Я о ней ничего не знаю, – сказал Томми.

– Надо полагать, сейчас уже никто ничего не знает.

– В тех краях считалось, что она была немецкой шпионкой, – продолжал Томми. – Но мистер Робинсон сказал мне, что это не так.

– Правильно, все было иначе. Она была одной из наших. И отлично поработала в нашу пользу. Однако ее кто-то разоблачил.

– Это было в те времена, когда там жили некие Паркинсоны, – сказал Томми.

– Возможно, возможно. Я не знаю деталей. Теперь уже никто не знает. Лично я не был связан с этим делом. Позже очень старались во всем этом разобраться. Постоянно, знаете ли, что-то случается. В каждой стране бывают беспорядки. Повсюду в мире, и не только теперь. Обернитесь на сто лет назад, и вы увидите, что и тогда были беспорядки. Загляните еще глубже в историю, во времена крестоносцев, и увидите, что люди покидали свои страны и отправлялись в поход на Иерусалим. Или обнаружите войны, восстания и всякое такое прочее. Уот Тайлер[13] и другие. То-се – словом, всюду и всегда беспорядки.

– Вы хотите сказать, что и сейчас настало беспокойное время?

– Конечно. Я же говорю, все время происходит что-нибудь неладное.

– Но что именно?

– Ну, не знаю, – ответил полковник Пайкавей. – Даже ко мне, к старому человеку, и то пришли с расспросами – что я помню о разных людях, которые жили бог весть когда. Ну, я помню не так уж много, однако о некоторых людях мог бы рассказать. Иногда полезно обратиться к прошлому. Важно знать, что тогда происходило. Какими секретными сведениями люди располагали, какие они хранили тайны, что они скрывали, что выдавали за действительность и какова была эта действительность на самом деле. Вам вместе с вашей женой удалось в свое время сделать кое-что весьма важное. Вы и теперь продолжаете работать?

– Право, не знаю, – ответил Томми. – Разве что… Как вы думаете, могу я что-нибудь сделать? Я ведь старый человек.

– На мой взгляд, вы выглядите вполне здоровым, по правде говоря, здоровее многих людей, которые значительно моложе вас. Что до вашей жены, то она всегда отличалась способностью разнюхать и разузнать то, что нужно. Не хуже любой ищейки.

Томми невольно улыбнулся, робко спросив:

– Но в чем все-таки дело? Я, конечно, всегда готов сделать все, что нужно, – если, конечно, вы считаете, что я на это способен, – только я ничего не знаю. Мне никто решительно ничего не говорил.

– Насколько я понимаю, ничего и не скажут, – сказал полковник Пайкавей. – Мне не приказано что-либо вам сообщать. Да и Робинсон, наверное, ничего особенного вам не сказал. Этот толстяк умеет держать язык за зубами. Впрочем, кое-что я вам все-таки сообщу – только факты, и ничего, кроме фактов. Вы же знаете, как устроен наш мир – он ничуть не меняется, всегда все одно и то же. Насилие, обман, корыстолюбие, бунтующая молодежь – стремление к жестокости, вплоть до садизма – все то, что было характерно для гитлеровской молодежи. Все эти прелести. И выяснить, что же происходит не только в вашей стране, но и вообще в мире, не так-то просто. Общий рынок – хорошая вещь. Это то, чего мы всегда хотели, к чему всегда стремились. Но это должен быть настоящий, подлинный Общий рынок. Вот что следует себе уяснить совершенно отчетливо. Должна возникнуть объединенная Европа, то есть союз цивилизованных государств, основанный на цивилизованных идеях и принципах. Поэтому, когда что-нибудь неладно, прежде всего нужно выяснить, где именно это неладное происходит. Так вот, наш монстр, этот желтый бегемот, всегда знает, где и что, он все еще сохранил свое поразительное чутье.

– Вы имеете в виду мистера Робинсона?

– Да, я имею в виду мистера Робинсона. Они хотели дать ему титул пэра, однако он отказался. Вы, конечно, понимаете почему.

– Вы, наверное, хотите сказать, – сказал Томми, – что он предпочитает… деньги?

– Совершенно верно. Это не корыстолюбие, однако он прекрасно понимает, что такое деньги. Он знает, откуда они берутся, знает, куда они уходят, знает, почему уходят, знает, кто за всем этим стоит. Что стоит за банками, за промышленностью. Ему полагается знать, кто занимается определенными вещами – в чьих руках находятся огромные состояния, которые делаются на наркотиках; он должен знать всех этих распространителей и торговцев, которые посылают наркотики во все уголки земного шара. И за всем этим стоят только деньги, и ничто другое. Деньги – это не только возможность купить дом или два «Роллс-Ройса», это дальнейшая возможность делать деньги, еще и еще деньги, сметая на своем пути все прежние верования и идеалы. Веру в честность и справедливость. Равенство больше не нужно, нужны сильные и слабые – пусть сильные помогают слабым. Пусть богатые дают деньги бедным. Честность и добро нужны им только для того, чтобы на них смотрели снизу вверх и поклонялись им. Финансы! Все сводится к одним только финансам. Что они делают, чем занимаются, кого поддерживают, за кем или за чем стоят. Существуют люди, которых вы знали, люди из прошлого, у которых были власть и мозги, их власть и мозги приносили им деньги и возможности, их деятельность носила тайный характер, однако мы должны все о них узнать. Выяснить, кому они передали свои тайны, кто владеет теперь секретными материалами, кто сейчас стоит у кормила. «Ласточкино гнездо» было в свое время штабом. Штабом того, что я называю злом. Позже в Холлоуки было что-то другое. Вы помните что-нибудь о Джонатане Кейне?

– Только имя, – ответил Томми. – Больше ничего не помню.

– Говорят, что в свое время им восхищались, а позже называли фашистом. Это было еще до того, как стало известно, что на самом деле собой представляет Гитлер и все его окружение. Когда-то мы думали, что фашизм, возможно, превосходная идея, на основе которой следует перестроить весь мир. У этого Джонатана Кейна были последователи. Масса последователей всех возрастов – молодые, вполне зрелые люди и даже старики. У него были свои планы, свои источники влияния, он знал секреты многих влиятельных людей. Он располагал сведениями, которые давали ему возможность шантажировать разных людей. Шантаж везде и всюду – обычное дело. Мы должны узнать то, что знал он, мы должны узнать, что он делал. Я допускаю мысль, что его идеи продолжают жить, равно как и его сторонники и последователи. Молодые люди, которые заразились его идеями и до сих пор их разделяют. Существуют тайны – вы прекрасно знаете, что есть такие тайны, которые связаны с большими деньгами. Я не могу сказать ничего определенного, потому что ничего определенного не знаю. Беда в том, что никто ничего не знает. Мы думаем, что нам все известно, потому что у нас за плечами огромный опыт – война, мир, беспорядки, новые формы правления. Мы думаем, что все знаем, но так ли это на самом деле? Все ли нам известно о бактериологической войне? О газах, которые вызывают всеобщее отравление атмосферы? У химиков – свои секретные разработки, у ученых-медиков – свои, свои секреты есть у правительства, у морского и воздушного военного флота – у всех есть свои тайны. И не все они относятся к настоящему – часть из них скрывается в прошлом. Некоторые планы были на грани осуществления, однако осуществить их не удалось. Тогда еще не настало время. Но все было зафиксировано, изложено на бумаге; в тайные планы были посвящены определенные люди, а у этих людей были дети, у детей – тоже дети, так что, возможно, кое-что дошло и до нас. Сохранилось в завещаниях, в документах, у юристов-поверенных для передачи кому-то по прошествии определенного времени.

Полковник Пайкавей раскурил очередную сигару и продолжил:

– Некоторые люди даже не знают, чем они располагают, кое-кто просто уничтожил секретные материалы, выбросил, как ненужный мусор. Но мы обязаны узнать больше, чем нам пока известно, потому что разные события происходят постоянно. В разных странах. В разных местах – во Вьетнаме, в Иордании и в Израиле, даже в нейтральных странах. В Швеции и в Швейцарии – повсюду. Всюду есть эти страшные секреты, и мы обязаны найти к ним ключи. Существует мнение, что ключи эти следует искать в прошлом. Но мы не можем вернуться в прошлое, мы не можем пойти к доктору и попросить: «Загипнотизируйте меня, чтобы я мог видеть, что происходило в девятьсот четырнадцатом, или, скажем, в девятьсот восемнадцатом году, или даже еще раньше, например в восемьсот девяностом». В то время строились планы, которые так и не осуществились, возникали разные идеи. Дайте мне возможность заглянуть в прошлое. В Средние века, как нам известно, люди думали о полетах. У древних египтян тоже были идеи, которые не осуществились. Но поскольку идея однажды возникла, она непременно сохраняется и со временем попадает в руки того, кто располагает средствами к ее осуществлению, у кого соответствующим образом устроены мозги, и тогда может произойти все, что угодно, как хорошее, так и плохое. В последнее время у нас возникло подозрение, что изобретение некоторых средств бактериологической войны, к примеру, – это не что иное, как результат секретных исследований, которые были признаны несовершенными, но которые в настоящее время никак нельзя считать таковыми. Иначе это объяснить невозможно. Некто, в чьи руки попало это изобретение, усовершенствовал его соответствующим образом, так что теперь оно может принести устрашающие последствия. Результат может оказаться поистине страшным – человек трансформируется в чудовище, и все по той же причине: из-за денег. Деньги и то, что можно на них купить, то, чего можно с их помощью достигнуть. Сама власть денег может измениться. Что вы на это скажете, мой юный друг?

– Перспектива действительно устрашающая, – отозвался Томми.

– Да, конечно. Вам не кажется, что я говорю глупости? Вы не думаете, что старик просто фантазирует?

– Нет, сэр. Мне кажется, вы – человек, который знает, что к чему. Всегда считалось, что вам все известно.

– Хм-м… За это меня и ценят, не так ли? Являются ко мне, жалуются на дым. Уверяют, что просто не могут дышать, и тем не менее… помните эту историю с франкфуртским кольцом? Так вот, нам удалось ее остановить. Нам удалось ее остановить, потому что мы сумели выяснить, кто за этим стоит. Была некая личность – впрочем, не один человек, а несколько, за этим стояла целая группа лиц. Возможно, нам удастся узнать, кто они, однако даже если мы не узнаем – кто, то уж наверняка выясним, что это такое.

– Да-а… – сказал Томми. – Я начинаю понимать.

– Правда? И вам не кажется, что все это глупости? Обыкновенные фантазии?

– Я считаю, нет ничего более фантастического, чем правда, – ответил Томми. – Я в этом убедился на основании долгого опыта. Правдой оказываются самые странные вещи, то, чему просто невозможно поверить. Однако я должен вас предупредить: я не имею соответствующей квалификации и не располагаю необходимыми научными знаниями. Я всегда имел дело только с вопросами безопасности.

– Но ведь именно вам, – возразил полковник Пайкавей, – всегда удавалось найти и раскрутить то, что нужно. Вам. Вам и вашей партнерше, вашей жене. Должен вам сказать, у нее настоящий нюх. Ей нравится розыскная работа, и вы всегда берете ее с собой. Женщины, они такие. Умеют вынюхивать то, что от них пытаются скрыть. Если ты молода и красива, то действуешь, как действовала Далила. А если уже немолода? Должен вам сказать, была у меня двоюродная бабушка, так вот, кто бы ни пытался что-то от нее скрыть, она непременно доискивалась и узнавала все досконально. Если говорить о деньгах, то тут специалист Робинсон. Он знает, что такое деньги, знает, куда и кому идут деньги, почему они туда идут, откуда они берутся и что они делают. Он все понимает насчет денег. Все равно что доктор, который ставит диагноз по пульсу. Он чувствует финансовый пульс. Знает, куда деньги стекаются. Знает, кто их использует, на что и почему. Я вам все это говорю, потому что вы находитесь в нужном месте. Вы оказались в этом нужном месте случайно, и ваше присутствие ни у кого не вызывает подозрений. Вы – обычная пожилая супружеская пара, отошедшая от дел, вы купили симпатичный домик, чтобы доживать в нем свой век, вы обживаете его, знакомитесь с соседями. Услышанная случайно фраза здесь, слово там могут открыть вам нечто важное. Это единственное, что мне нужно. Осмотритесь вокруг. Послушайте легенды о добром или, напротив, недобром старом времени.

– Скандал в военно-морском ведомстве, чертежи подводной лодки и всякое такое – об этом до сих пор не смолкают разговоры, – сказал Томми. – Разные люди то и дело вспоминают о ходивших тогда слухах. Однако никто толком ничего не знает.

– Ну что ж, начало неплохое. Дело в том, что Джонатан Кейн жил там именно в то время. У него был коттедж недалеко от моря, оттуда он и вел свою пропагандистскую деятельность. Были у него последователи, которые считали его необыкновенным человеком. Для них это был знаменитый К-е-й-н. Что до меня, то я писал бы его имя иначе: К-а-и-н. Оно подошло бы ему гораздо больше. Целью его было разрушение и методы разрушения. Из Англии он уехал. Отправился, как говорят, через Италию в какие-то отдаленные страны. Не знаю, насколько достоверны слухи, которые о нем ходили. Был как будто бы в России, был в Исландии, потом отправился на Американский континент. Нам неизвестно, где он был, куда ездил, кто ездил вместе с ним и кто его слушал. Но мы знаем, что у него был дар общения и он всегда готов был помочь любому, поэтому, как нам известно, его любили соседи, они постоянно ходили к нему в гости и приглашали к себе. Однако должен вас предостеречь: оглядывайтесь вокруг. Старайтесь разузнать все, что можно, только, ради всего святого, остерегайтесь, остерегайтесь оба. Берегите свою… как ее зовут? Пруденс?

– Никто и никогда не называл ее Пруденс. Только Таппенс, – сказал Томми.

– Верно. Так вот, берегите Таппенс или скажите ей, чтобы она остерегалась. Следите за тем, что вы едите, что пьете, куда идете или едете, кто пытается с вами подружиться и с какой целью. А тем временем собирайте информацию, сколь бы незначительна она ни была. Все, что покажется странным и необычным: и какая-нибудь история, относящаяся к прошлому, которая может оказаться интересной, человек, который помнит что-то о своих предках или знакомых своих предков…

– Сделаю все, что смогу, – заверил Томми. – Оба мы будем стараться. Однако я совершенно не уверен, что нам что-нибудь удастся сделать. Мы слишком стары. И мы слишком мало знаем.

– Но у вас могут появиться идеи.

– Да. У Таппенс уже есть идеи. Она считает, что в нашем доме может быть что-то спрятано.

– Вполне возможно. Аналогичная идея возникала и у других людей. Однако до сих пор ничего найдено не было, хотя, возможно, искали недостаточно тщательно. Менялись дома, менялись владельцы – все менялось. Дом продавался, там поселялись другие люди, потом следующие и так далее. Лестрейнджесы, Мортимеры, Паркинсоны. В этих Паркинсонах нет ничего интересного, разве что мальчик.

– Александр Паркинсон?

– Значит, вы знаете? Как вам удалось о нем разузнать?

– Он оставил послание. В одной из книг Роберта Льюиса Стивенсона оказалось зашифрованное послание: Мери Джордан умерла не своей смертью. Мы его нашли.

– Судьбу каждого человека мы повесили ему на шею – так, кажется, где-то говорится? Ну что ж, дерзайте, попробуйте обмануть коварную судьбу, пройти через черный ход.

Глава 6

Судьба с черного хода

Ателье мистера Дарренса находилось примерно в середине деревни. Оно располагалось в угловом здании, в витрине было выставлено несколько фотографий: свадебные снимки, голый младенец на ковре, бородатые молодые мужчины со своими девушками, два-три снимка с изображением купальщиков. Снимки не отличались высоким качеством, некоторые из них потускнели и выцвели от времени. Помимо фотографий, там было выставлено множество всевозможных открыток. Внутри ателье поздравительные открытки занимали целые полки; поздравительные с днем рождения располагались в порядке семейной иерархии: «Моему мужу», «Моей жене» и так далее. Кроме того, здесь продавались записные книжки и бумажники не слишком высокого качества, а также писчая бумага и конверты с изображением цветов. Коробочки специальной бумаги с нарисованными на них цветами и с соответствующей надписью: «Для писем».

Таппенс побродила вдоль полок, рассматривая выставленные на них предметы, в ожидании, когда хозяин освободится – он обсуждал с клиентом достоинства и недостатки снимков, сделанных каким-то аппаратом, и давал ему советы.

Других покупателей, с менее сложными и ответственными запросами, обслуживала седовласая пожилая женщина с тусклым взглядом. Главным же продавцом был молодой человек с льняными волосами и чуть пробивающейся бородкой. Пройдя вдоль прилавка, он подошел к Таппенс, вопросительно глядя на нее:

– Чем могу служить?

– По совести говоря, – сказала Таппенс, – меня интересуют альбомы. Альбомы для фотографий.

– Это те, в которые наклеиваются снимки? У нас есть несколько штук, но мало кто ими интересуется, теперь люди предпочитают слайды.

– Да. Я понимаю, – сказала Таппенс, – но я, видите ли, собираю старые альбомы. Я их коллекционирую. Вот такие, как этот.

С видом фокусника она вытащила альбом, который ей прислали.

– Да, очень старинный альбом, – оценил мистер Дарренс. – Я бы сказал, что ему лет пятьдесят, никак не меньше. Раньше альбомами увлекались. У каждого был альбом с фотографиями.

– А также книга дней рождения, – подхватила Таппенс.

– Книга дней рождения… да, припоминаю, было что-то в этом роде. У моей бабушки была такая книга. Помню, многие люди вписывали туда свое имя. У нас до сих пор продаются поздравительные открытки с днем рождения, только сейчас люди их не покупают. Больше покупают поздравления с Днем святого Валентина и рождественские.

– Не знаю, сохранились ли у вас подобные альбомы. Те, которые никому не нужны. А меня как коллекционера они очень интересуют. Хотелось бы иметь разные образчики.

– Да, это верно, теперь люди коллекционируют все, что угодно, – заметил Дарренс. – Вы не поверите, чего только не собирают. У меня, пожалуй, не найдется таких же старинных, как этот. Впрочем, можно посмотреть. – Он прошел за прилавок и выдвинул ящик. – Тут много всякого добра, – сказал он. – Я все собирался кое-что выставить, однако сомневаюсь, чтобы нашелся спрос. Здесь, конечно, полно свадебных фотографий, но ведь они устаревают. Людям интересно получить свадебную фотографию сразу после свадьбы, никому не интересны свадьбы, которые состоялись в далеком прошлом.

– Вы хотите сказать, что никто к вам не приходит с такими вопросами: «Моя бабушка выходила замуж здесь, в вашей деревне. Не сохранилась ли у вас, случайно, ее свадебная фотография?»

– Не помню, чтобы кто-нибудь обратился ко мне с подобным вопросом, – ответил Дарренс. – А впрочем, кто знает? Иногда требуются и более странные вещи. Приходят, например, и спрашивают, не сохранился ли негатив фотографии их младенца. Вы же знаете, какие бывают мамаши. Они желают иметь фотографии своего ребенка, когда он был совсем маленьким. Качество этих снимков в большинстве случаев просто ужасно. А порой является даже полиция. Понимаете, им нужно установить чью-нибудь личность. Человека, который жил здесь в детстве, к примеру, и они желают знать, как он выглядит или, вернее, как выглядел тогда, и можно ли утверждать, что это тот самый человек, которого они ищут, потому что хотят его арестовать за убийство или мошенничество. Должен признаться, это в известной мере скрашивает наше унылое существование, – заключил Дарренс с довольной улыбкой.

– Я вижу, вас интересует то, что связано с криминалом, – заметила Таппенс.

– Ну как же, о подобных вещах приходится ведь читать чуть ли не каждый день – почему, например, человек убил свою жену полгода тому назад, и все такое прочее. Ведь это же интересно, разве не так? В особенности если кто-то говорит, что она все еще жива. А другие утверждают, что он ее где-то закопал и ее не могут найти. Мало ли что случается. И вот может оказаться полезным найти его фотографию.

– Ну конечно, – согласилась Таппенс.

Она поняла, что дружеские отношения с фотографом, которые ей удалось установить, никакой пользы не принесут.

– Не думаю, чтобы у вас сохранилась фотография одной особы – кажется, ее звали Мери Джордан. Я не уверена в том, что правильно запомнила имя. Но это было много лет назад. Приблизительно… что-нибудь около пятидесяти лет. Мне кажется, она умерла именно здесь.

– Это было, конечно, задолго до меня, – сказал мистер Дарренс. – Мой отец хранил много разных разностей. Он принадлежал к породе скопидомов, иначе говоря, барахольщиков. Никогда, бывало, ничего не выбросит. И помнил всех и каждого, в особенности если с человеком связана какая-нибудь история. Мери Джордан… Вроде что-то припоминается. Что-то связанное с военным флотом, с подводными лодками, верно? Говорят, она была шпионка? Она была наполовину иностранка. Мать у нее была то ли русская, то ли немка… а может быть, даже японка, кто их там знает?

– Совершенно верно. Мне бы просто хотелось узнать, нет ли у вас ее фотографии.

– Не думаю, чтобы она нашлась. Как-нибудь поищу, когда у меня будет время. Сообщу вам, если найдется. А вы случайно не писательница? – спросил он с внезапным интересом.

– Да, – подтвердила Таппенс. – Правда, я занимаюсь не только этим, но тем не менее надеюсь написать небольшую книжечку. Нечто вроде воспоминаний, охватывающих примерно столетний период. Там будут описаны разные интересные истории, случившиеся за это время, включая и преступления. И разумеется, было бы очень интересно приложить к этому старые фотографии, они очень оживили бы повествование, книга выглядела бы гораздо приятнее.

– Ну что ж, я сделаю все, что возможно, чтобы вам помочь. То, что вы делаете, должно быть, весьма интересно. Я хочу сказать, удивительно увлекательная работа!

– А еще были такие люди, по фамилии Паркинсон, они, кажется, одно время жили в нашем доме.

– Так вы живете в том доме, что на холме? В том, что называется то ли «Лавры», то ли «Катманду»? Не могу припомнить какое название было последним. А еще он назывался «Ласточкино гнездо», верно? Не могу понять почему.

– Потому, наверное, что у него под крышей гнездились ласточки, – высказала предположение Таппенс. – Там до сих пор полно их гнезд.

– Может быть, может быть. Но все равно странное название для дома.

Рассудив, что начало положено вполне удовлетворительное, хотя и не рассчитывая на существенные результаты, Таппенс купила несколько открыток и стопку почтовой бумаги с узором из цветов и, распростившись с мистером Дарренсом, вышла через калитку, прошла несколько шагов по направлению к дому, но потом передумала и свернула на боковую дорожку, решив подойти к нему с задней стороны, чтобы еще раз взглянуть на КК. Она приближалась к двери. Внезапно остановилась, но потом двинулась дальше. У двери лежало что-то напоминающее ворох старой одежды. Похоже, они вытащили это из нутра Матильды и не удосужились как следует рассмотреть, подумала Таппенс.

Она ускорила шаги, почти побежала. Подойдя к самой двери, она замерла на месте. Это было совсем не то, что она сначала подумала. Правда, одежда была достаточно старой, так же как и одетое в нее тело. Таппенс наклонилась и сразу же отпрянула, схватившись за притолоку, чтобы не упасть.

– Айзек, – едва вымолвила она. – Несчастный старик! Кажется… Мне кажется, он мертв.

По тропинке от дома кто-то шел в ее сторону, и она закричала, сделав шаг ему навстречу:

– О, Альберт! Случилось нечто ужасное. Айзек, бедный Айзек! Он лежит вон там, он мертв. Мне кажется, его убили.

Глава 7

Дознание

Было предъявлено медицинское свидетельство. Двое прохожих, оказавшиеся поблизости, дали показания. Кто-то из членов семьи сообщил о состоянии здоровья умершего; и о том, не было ли среди его знакомых кого-нибудь, кто питал бы к нему вражду, – ими оказались два или три подростка, которым он в свое время грозил страшными карами. Их попросили помочь правосудию, и они утверждали, что ни в чем не виноваты. Выступили люди, которые нанимали его на работу, в том числе и миссис Пруденс Бересфорд и ее муж, мистер Томас Бересфорд. В результате был вынесен вердикт: умышленное убийство; убийца или убийцы неизвестны.

Таппенс вышла из помещения, где проводилось дознание, вместе с Томми, который поддерживал ее, обняв за талию. Они миновали группу людей, толпившихся снаружи.

– Ты держалась отлично, Таппенс, – сказал Томми, когда они, пройдя через калитку, шли по саду по направлению к дому. – Право же, отлично. Гораздо лучше, чем все другие. Говорила вполне ясно и отчетливо, так что все было слышно. Коронер[14], похоже, остался тобой доволен.

– Мне совсем не нужно, чтобы кто-то был мною доволен, – буркнула Таппенс. – И мне совсем не нравится, что кто-то трахнул старика Айзека по голове и тот скончался.

– Убийца, должно быть, имел против него зуб, – заметил Томми.

– Какой зуб? Откуда? – воскликнула Таппенс.

– Ну, не знаю.

– И я тоже не знаю, только мне кажется, что это как-то связано с нами.

– Ты хочешь сказать… Что ты, собственно, хочешь сказать, Таппенс?

– Ты прекрасно знаешь. Это… это связано с нашим домом, с тем местом, где мы живем. Наш чудесный новый дом! А сад, а все остальное? Ведь все как будто создано специально для нас. По крайней мере, так нам казалось…

– Я и до сих пор так считаю.

– Да. Мне кажется, ты в большей степени подвержен иллюзиям, чем я. У меня такое чувство… достаточно неприятное… что здесь что-то неладно, совсем неладно, и это неладное идет из прошлого.

– Никогда больше так не говори, – попросил Томми.

– Чего именно не говорить?

– Последних слов.

Таппенс понизила голос. Она приблизилась к Томми и говорила теперь прямо ему в ухо:

– Мери Джордан?

– Ну да. Именно это я имел в виду.

– Я, кажется, тоже. Но какая связь между тем, что было когда-то, и настоящим временем? Какое значение имеет прошлое? Оно не должно оказывать влияния на настоящее, на то, чем мы сейчас живем.

– Ты хочешь сказать, что прошлое не должно влиять на настоящее? Но оно влияет, – возразил Томми. – И самым странным образом. Я хочу сказать, мы даже не можем предположить, что именно может случиться.

– Ты хочешь сказать, что прошлое может иметь любые последствия в настоящем? Самые разные события?

– Да. Целая длинная вереница событий. Похоже на цепочку, которая у тебя есть, – бусинка, потом несколько звеньев цепочки и снова бусинка.

– Да, да, совсем как Джейн Финн. Помнишь Джейн Финн и наши приключения, когда мы были молоды и нам хотелось бурной жизни?

– И она у нас была, – поддержал ее Томми. – Иногда я вспоминаю и удивляюсь, как это мы уцелели, остались в живых после всего, что было.

– А потом другие дела. Помнишь, когда мы стали партнерами и делали вид, что мы тайные агенты-детективы?

– Очень было интересно. А помнишь?..

– Нет, – отрезала Таппенс. – И не собираюсь вспоминать. Мне совсем не хочется обращаться к прошлому, разве что… рассматривать его как средство для достижения цели. По крайней мере, мы приобрели некоторый опыт, верно? И отправились дальше, к следующему приключению.

– Ах вот ты о чем, – сказал Томми. – Миссис Бленкинсоп?

Таппенс рассмеялась.

– Ну конечно. Миссис Бленкинсоп. Никогда не забуду, как я вошел в комнату и увидел тебя там на диване. До сих пор не понимаю, как у тебя хватило духа, Таппенс, отодвинуть этот гардероб и подслушивать наш разговор с этим мистером… как его там звали. А потом…

– Да, а потом возникла миссис Бленкинсоп. – Она снова засмеялась. – «Н или М?» и Гусёк.

– Но ты ведь не думаешь… – Томми нерешительно замолчал. – Что все те дела – только прелюдия к настоящему?

– В какой-то степени так оно и есть. Я хочу сказать, не думаю, что мистер Робинсон стал бы тебе говорить все эти вещи, если бы он не имел в виду настоящее. Меня, например.

– Вот именно, тебя в первую очередь.

– Однако теперь все изменилось. Я имею в виду Айзека. Его убили. Ударом по голове. В нашем собственном саду.

– Но ты не думаешь, что это связано с…

– Такая мысль невольно приходит в голову, – сказала Таппенс. – Мне кажется вот что: мы уже не просто пытаемся разгадать какую-то тайну. Доискиваемся, почему кто-то там умер в далеком прошлом и все такое прочее. Мы делаемся лично причастными к тем давним событиям. Оказываемся связанными с ними самым тесным образом. Ведь несчастный Айзек умер, разве не так?

– Он был очень старый человек, быть может, поэтому и умер?

– Но ты же слышал зачитанное сегодня утром медицинское свидетельство? Кому-то понадобилось его убрать. Только вот за что?

– Почему тогда не убили кого-нибудь из нас, если все это каким-то образом связано с нами? – спросил Томми.

– Вполне возможно, что они еще попытаются. Может быть, он нам что-то сказал, а может быть, собирался это сделать. Может, даже кому-то пригрозил, что расскажет нам, сообщит что-то о той девушке или о Паркинсонах. Или же… обо всей этой шпионской истории четырнадцатого года. Секретные данные, которые были проданы. И в этом случае, ты же понимаешь, его нужно было заставить замолчать. Но ведь если бы мы здесь не поселились, не начали бы задавать вопросы и что-то выискивать, ничего бы не случилось.

– Не стоит так расстраиваться.

– Но я действительно расстраиваюсь и волнуюсь, – упрямо сказала Таппенс. – Я больше не собираюсь ничего делать просто для интереса, для развлечения. Мы теперь занимаемся совсем другим делом, Томми. Мы идем по следу убийцы. Но кто этот убийца? Разумеется, пока мы этого не знаем, однако можем постараться выяснить. Теперь мы занимаемся уже не прошлым, а настоящим. Тем, что случилось всего несколько дней назад. Пять или шесть? Это – настоящее. Убийство произошло здесь, и связано оно с этим домом. И мы должны во всем разобраться и непременно это сделаем. Не знаю, каким образом к этому подступиться, но нужно использовать все возможные ключи, пройти по каждому следу. Я ощущаю себя собакой, бегущей по следу. Я буду заниматься этим здесь, однако ты тоже должен поработать ищейкой. Продолжай делать то, что ты уже начал. Поезжай в разные места. Старайся разузнать все, что можно. Словом, веди свое расследование – или как ты это называешь. Есть, наверное, люди, которым многое известно, может быть, не непосредственно, а понаслышке – им рассказывали, они слышали разные версии, хотя, возможно, это были просто слухи или сплетни.

– Но неужели ты считаешь, что мы каким-то образом можем… ты действительно веришь?..

– Да, верю, – твердо сказала Таппенс. – Я не знаю, как и каким образом, но я действительно верю, что когда у тебя есть неопровержимое доказательство того, что ты считаешь злом, грехом, преступлением, а убийство Айзека – это не что иное, как грех и преступление… – Она осеклась.

– Мы могли бы снова изменить название нашего дома, – предложил Томми.

– Что ты хочешь сказать? Снова назвать его «Ласточкино гнездо» вместо «Лавры»? – Стайка птичек пронеслась у них над головой. Таппенс повернула голову и посмотрела в сторону садовой калитки. – Раньше дом называли «Ласточкино гнездо». Что там было дальше в этом стихотворении? В том, что цитировала твоя информаторша? Что-то там было о коварной смерти?

– Нет, о коварной судьбе.

– Судьба. Это слово невольно заставляет подумать об Айзеке. «Врата судьбы» – наши собственные садовые ворота…

– Не надо так волноваться, Таппенс.

– Сама не знаю, почему это пришло мне в голову, – продолжала она. Томми с удивлением посмотрел на жену и покачал головой. – «Ласточкино гнездо» – такое симпатичное название, по крайней мере, могло бы быть таким. Может быть, когда-нибудь оно снова станет симпатичным.

– Какие у тебя странные идеи, Таппенс.

– «И все-же кто-то свищет, словно птица». Так кончается стихотворение. Возможно, у нас все именно так и кончится.

Подходя к дому, Томми и Таппенс увидели стоящую у дверей женщину.

– Интересно, кто это? – спросил Томми.

– Я ее где-то видела, – сказала Таппенс. – Не могу припомнить, кто она. Ах, вспомнила, это родственница старого Айзека. Они все вместе жили в его коттедже. Три или четыре мальчика, эта женщина и еще одна девочка. Я, конечно, могу и ошибаться.

Женщина повернулась и пошла к ним навстречу.

– Миссис Бересфорд, если не ошибаюсь? – сказала она, глядя на Таппенс.

– Да, – ответила та.

– Я… вы меня, наверное, не знаете. Я невестка Айзека. Была замужем за его сыном Стефаном. Стефан… он попал в аварию на дороге и погиб. Столкнулся с грузовиком. Знаете, эти громадные машины. Это произошло на дороге М-1, как мне кажется. М-1 или М-5. Нет, не М-5, наверное, М-4. Во всяком случае, он погиб. Пять или шесть лет назад. Я хотела… Я хотела с вами поговорить. Вы… вы и ваш муж… – Она посмотрела на Томми. – Это вы прислали на похороны цветы? Он ведь работал у вас в саду, верно?

– Да, – подтвердила Таппенс. – Он работал в нашем саду. Как ужасно то, что с ним случилось.

– Я пришла вас поблагодарить. Такие чудесные цветы. Замечательные. Просто редкостные. И такой большой букет.

– Мы это сделали от всего сердца, – сказала Таппенс, – потому что он постоянно нам помогал – ведь когда въезжаешь в незнакомый дом, возникает уйма разных дел. Нужно знать, где что хранится, где что можно найти. И еще он мне часто помогал в саду… рассказывал, что когда следует сажать и так далее.

– Да уж, это все он знал. Землю копать он особенно много не мог, стар был и не очень любил нагибаться. У него часто болела спина – он страдал люмбаго и поэтому не мог работать столько, сколько бы ему хотелось.

– Он был очень славный человек, всегда готовый помочь, – решительно сказала Таппенс. – И очень многое знал обо всех здешних делах и о людях. Он постоянно мне обо всем рассказывал.

– Что верно, то верно. Много всего знал. И отец и дед – вся его семья работала в этих краях. Они издавна здесь жили и знали все, что происходило в старые времена. Не все, конечно, знали сами, многое только по рассказам. Что ж, мэм, не буду вас задерживать, я просто пришла сказать, как я благодарна вам за цветы.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала Таппенс. – Спасибо, что пришли.

– Вам, верно, теперь придется искать кого-нибудь другого для работы в саду.

– Ну конечно, – сказала Таппенс. – Сами мы не очень-то годимся для такой работы. А вы… может быть, вы… – Таппенс колебалась, опасаясь сказать что-нибудь не к месту и не ко времени. – Может быть, вы знаете кого-нибудь, кто хотел бы у нас поработать?

– Сразу, пожалуй, не скажу, но буду иметь это в виду. Кто знает, что подвернется. Когда что-нибудь узнаю, то пошлю к вам Генри, это мой второй сын. А пока до свидания.

– Как была фамилия Айзека? Я не могу припомнить, – сказал Томми, когда они шли к дому.

– Айзек Бодликот, как мне кажется.

– Значит, это миссис Бодликот, верно?

– Да. Кажется, у нее несколько сыновей и дочь, и все они живут вместе. Знаешь, этот маленький коттедж на полпути к Марштон-роуд. Как ты считаешь, она знает, кто его убил?

– Не думаю, – сказал Томми. – Судя по тому, как она себя ведет, ей это неизвестно.

– Ну, не знаю, как в таком случае себя ведут, – сказала Таппенс.

– Мне кажется, она просто пришла поблагодарить за цветы. Она не похожа на человека, который таит мстительные замыслы. Мне кажется, это как-нибудь проявилось бы – в словах ли, во взгляде…

– Может быть, так, а может быть, и нет, – сказала Таппенс.

В дом она вошла с весьма задумчивым видом.

Глава 8

Воспоминания о дядюшке

На следующее утро Таппенс была вынуждена прервать свой разговор с электриком, который пришел, чтобы устранить оплошность и недоделки в своей работе.

– К вам тут пришел мальчик, – сказал Альберт. – Желает говорить с вами, мадам.

– Как его зовут?

– Я не спрашивал. Он просто ждет снаружи, у дверей.

Таппенс схватила шляпу, нахлобучила ее на голову и спустилась по лестнице.

У дверей стоял мальчик лет двенадцати-тринадцати. Он явно волновался – шаркал от волнения ногами, никак не мог стоять спокойно.

– Надеюсь, это ничего, что я пришел, – сказал он.

– Позволь, позволь, – сказала Таппенс. – Ты Генри Бодликот, правильно?

– Точно, – подтвердил мальчик. – Это был мой… вроде как мой дядюшка, я хочу сказать, тот, про кого вчера было дознание. Раньше мне не доводилось бывать на дознании, никогда, право слово.

Таппенс прикусила язык, чтобы не спросить: «Ну и как, тебе понравилось?» У Генри был такой вид, словно он собирался в подробностях рассказать об этом интересном развлечении.

– Это такая трагедия, – сказала Таппенс. – Все очень сожалеют.

– Но ведь он был такой старый, – сказал Генри. – Ему все равно оставалось недолго жить. Осенью он всегда ужас как кашлял. Никому в доме спать не давал. Я просто пришел спросить, не нужно ли чего сделать по дому. Как я понял – это мать мне сказала, – вам требуется проредить грядку салата, так вот, не могу ли я сделать это для вас? Я знаю, где она находится, потому что приходил сюда иногда со стариком и мы с ним болтали, пока он работал. Я могу прямо сейчас, если вам удобно.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказала Таппенс. – Пойдем, я тебе покажу.

Они вместе отправились в огород и прошли к нужной грядке.

– Вот здесь. Понимаешь, его посеяли слишком густо, и теперь нужно проредить, чтобы между кустиками было необходимое расстояние. А лишние растения, те, что уберешь, нужно перенести вот сюда. – Таппенс указала, куда именно, и продолжала: – Я не слишком много понимаю в салате и вообще в овощах. Вот цветы немного знаю. А брюссельская капуста, горошек, салат – все это для меня темный лес. Ты не хотел бы поработать у меня садовником?

– Да нет, я ведь все еще хожу в школу. Потом разношу газеты, а летом работаю на сборе фруктов.

– Понятно. Ну, если услышишь, что кому-то нужна работа и скажешь мне, я буду очень рада.

– Обязательно это сделаю. До свидания, мэм.

– Ты мне только покажи, что будешь делать с салатом. Мне хотелось бы научиться.

Она стояла рядом, наблюдая за работой Генри Бодликота.

– Ну вот, теперь все в порядке. А какой отличный салат на этой грядке. Это ведь «Уэбб превосходный», верно? Довольно поздний сорт.

– А тот, что ты только что обработал, это «Том самбc», – сказала Таппенс.

– Верно. Это ранний сорт. Он такой хрустящий… Очень вкусный.

– Ну, спасибо тебе большое, – сказала Таппенс.

Она повернулась и пошла к дому, но потом вспомнила, что оставила в огороде свой шарф, и вернулась назад. Генри Бодликот, который направился было домой, остановился и подошел к ней.

– Я оставила здесь шарф, – сказала Таппенс. – Где он? Ах вот, здесь, на ветке.

Он протянул ей шарф и стоял, глядя на нее, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. У него был такой смущенный и взволнованный вид, что Таппенс не могла понять, что с ним такое.

– В чем дело? – спросила она.

Генри потоптался на месте, посмотрел на нее, потом снова потоптался, сунул палец в нос, почесал правое ухо, продолжая топтаться.

– Я просто… Не можете ли вы… Я хочу сказать… нельзя ли вас спросить…

– О чем? – спросила Таппенс. Она остановилась, вопросительно глядя на мальчика.

Генри сильно покраснел и продолжал нерешительно мяться.

– Ну, я не хотел… я не собирался спрашивать, но мне интересно… люди говорят… они говорят… я слышал…

– Да говори же, в чем дело? – Таппенс не могла понять, что так взволновало Генри, что он мог такого услышать, что было бы связано с жизнью мистера и миссис Бересфорд, новых владельцев «Лавров». – Итак, что именно ты слышал?

– О, просто… ну, просто что вы та самая леди, которая ловила шпионов в прошлую войну. И вы, и ваш муж. Вы этим занимались и поймали одного, который был немецким шпионом, а притворялся другим человеком. А вы его поймали, и вообще у вас были всякие приключения, и в конце концов все открылось. Я хочу сказать, вы были… Не знаю, как это называется, вы, наверное, служили в этом самом секретном отделе и поймали шпиона, и вообще все было так здорово. Конечно, все это было давно, но все равно, все было жутко запутано и связано… с какими-то детскими стишками.

– Вот это верно, – сказала Таппенс. – «Мой гусёк», вот какие стишки. Я помню.

Где он бродит, мой гусёк?
Вот забрался на шесток.
Где теперь он, угадай-ка?
У моей сидит хозяйки.

Кажется, тот самый стишок, а может быть, и другой, я теперь уже не помню.

– Скажите на милость! – удивился Генри. – Я хочу сказать, это же просто удивительно, что вы живете здесь, словно обыкновенный человек. Только не понимаю, при чем здесь эти стишки.

– А при том, что у нас был свой код, шифр называется, – сказала Таппенс.

– И его нужно было разгадывать? – спросил Генри.

– Что-то в этом роде. Но все это было давным-давно.

– Но все равно это просто потрясно, – сказал Генри. – Вы не возражаете, если я расскажу своему дружку? Есть у меня приятель, его зовут Кларенс. Глупое имя, верно? Мы все над ним потешаемся из-за его имени. Но все равно он хороший парень, верно вам говорю. Вот уж он подивится, когда узнает, что вы действительно живете здесь, среди нас.

Он смотрел на Таппенс с обожанием, словно преданный щенок.

– Просто потрясно, – снова сказал он.

– Но это было так давно, – сказала Таппенс. – Еще в сороковых годах.

– Но все равно ведь вам было интересно? Или страшно?

– И то и другое. В основном, конечно, было страшно.

– Я так и думал. Но все-таки странно, что вы приехали сюда и снова занимаетесь тем же самым. Этот джентльмен ведь был из флотских, верно? Он ведь называл себя капитаном военного флота, разве не так? А был он немец. Кларенс, по крайней мере, так говорит.

– Что-то в этом духе, – осторожно ответила Таппенс.

– Потому, верно, вы сюда и переехали. Ведь у нас такое тоже было. Давно, правда, но все равно было то же самое. Он был офицером на подводной лодке. И продавал чертежи. Правда, я все это знаю только по слухам.

– Понятно, – сказала Таппенс. – Но мы приехали сюда совсем не поэтому. Просто нам понравился этот дом, он такой славный, в нем приятно жить. До меня тоже дошли эти слухи, только я так и не знаю, что там на самом деле было.

– Как-нибудь я вам расскажу. Конечно, никто не знает наверняка, что правда и что нет, так это было или иначе.

– А каким образом твой друг Кларенс столько об этом узнал?

– Он это услышал от Мика, понимаете? Этот Мик жил у нас какое-то время, в том месте, где раньше была кузница. Он давно уже уехал, но он много чего знал, люди ему рассказывали. И наш дядя, старый Айзек, тоже много чего знал. И иногда рассказывал нам.

– Значит, ему многое было известно об этих делах? – спросила Таппенс.

– Ну конечно. Вот я и подумал, понимаете, когда его трахнули по башке, не в этом ли причина. Что он слишком много знал и всем об этом рассказывал. Вот его и убрали. Так они теперь и действуют. Если кто много знает, у него из-за этого могут быть неприятности с полицией, его раз – и укокошат.

– И ты думаешь, что твой дядя Айзек… думаешь, ему многое было известно?

– Думаю, ему много чего рассказывали. То там что-то услышит, то здесь. Он не очень-то распространялся об этих делах, но иногда рассказывал. Вечерами курит, бывало, свою трубочку и рассказывает нам с Кларри, да еще был у нас третий друг, Том Джиллингем. Он все хотел знать, вот дядя Айзи и рассказывал нам про то да про се. Мы, ясно, не знали, правду он говорит или выдумывает. Но мне кажется, что он кое-что раскопал и знал, где что находится. И еще он говорил, что, если бы люди узнали, где оно лежит, им было бы очень даже интересно.

– Он действительно так говорил? – спросила Таппенс. – Ну что ж, нам это тоже интересно. Ты должен вспомнить, что именно он говорил, на что намекал, потому что это поможет нам выяснить, кто его убил. Ведь его убили, верно? Это же не просто несчастный случай, так ведь?

– Мы поначалу думали, что он просто умер, ведь ему иногда делалось плохо с сердцем, он падал, у него кружилась голова и все такое. А оказалось – я ведь был на дознании, – что все это не просто, что его нарочно убили.

– Да, – сказала Таппенс, – я думаю, что это было сделано нарочно.

– А вы не знаете, почему? – спросил Генри.

Таппенс посмотрела на мальчика. Ей в этот момент показалось, что оба они – и она и Генри – полицейские ищейки, идущие по одному и тому же следу.

– Я думаю, что это было сделано нарочно, и мне кажется, что и тебе, его родственнику, и мне было бы очень важно узнать, кто совершил это скверное, жестокое дело. Впрочем, может быть, ты уже знаешь, Генри, или у тебя есть догадки на этот счет?

– Не то чтобы догадки, их у меня нет. Но, вы понимаете, ведь у человека есть уши, и он слышит, и я знаю людей, про которых дядя Айзи иногда говорит… говорил, что у них против него есть зуб, и говорил, что это из-за того, что он про них слишком много знает, а в особенности про то, что известно им самим, и о том, что когда-то случилось. Но, понимаете, разговоры все время шли о человеке, который давным-давно помер, так что невозможно во всем разобраться, понять и запомнить.

– Но все равно, – сказала Таппенс, – тебе придется нам помочь, Генри.

– Вы хотите сказать, что позволите мне в этом участвовать?

– Да, – сказала Таппенс. – В особенности если ты умеешь держать язык за зубами. Сказать о том, что разузнаешь, можно только мне, но ни в коем случае нельзя делиться с друзьями, потому что тогда это станет известно везде и всюду.

– Понимаю. Ведь убийцы могут что-то прознать, и они станут охотиться за вами и мистером Бересфордом, верно?

– Вполне возможно. И мне бы этого очень не хотелось.

– Ясно-понятно, – сказал Генри. – Послушайте, если я что узнаю или найду, я приду к вам и спрошу, нет ли у вас какой работы. Ладно так будет? И тогда расскажу вам, что узнал, и никто нас не услышит. Вот только сейчас я пока ничего не знаю. Но у меня, видите ли, есть друзья. – Он расправил плечи и напустил на себя важный вид – видел, наверное, такое по телевизору. – Я знаю, что к чему. Люди-то ничего не подозревают, а я все равно знаю, что к чему. Они не думают, что я слушаю, понимаете, а сами возьмут да и скажут… ну, вы понимаете, если сидеть тихо и молчать, то много чего можно услышать. А все это, наверное, очень важно, да?

– Да, – подтвердила Таппенс, – да, очень важно. Но мы должны быть осторожны, Генри. Ты это понимаешь?

– Ну конечно. Я обязательно буду осторожным. Так, что осторожнее не бывает. А он ведь очень много чего знал про это место, – продолжал Генри. – Я имею в виду дядю Айзека.

– Ты говоришь о доме и о саде?

– Точно. Он знал разные истории, понимаете? Люди видели, кто куда приходил, кто что делал с разными предметами, кто с кем встречался и где это было. И где у них захоронки. Иногда он про это говорил. Мать-то, конечно, особо не прислушивалась. Считала, что все это одни глупости. Джонни – это мой старший брат – тоже считал, что это глупости, и не слушал. А я вот слушал, и Кларенс тоже, ему было интересно. Он, понимаете, любит всякие такие фильмы. Он мне так и говорил: «Чак, это точно как в фильме». И мы часто говорили об этих вещах.

– А тебе не приходилось слышать о женщине, которую звали Мери Джордан?

– Конечно, я слышал. Она была немка и шпионка, верно? Вызнавала секреты у морских офицеров, да?

– Да, кажется, что-то в этом роде, – сказала Таппенс, мысленно прося прощения у покойной Мери Джордан, однако считая, что спокойнее придерживаться именно этой версии.

– Она, верно, была хорошенькая, а? Даже, наверное, красивая.

– Право, не знаю, – сказала Таппенс. – Ведь мне было года три от роду, когда она умерла.

– Да, конечно, наверное, так. Но о ней и сейчас иногда говорят, я сам слышал.

– Как ты тяжело дышишь, у тебя взволнованный вид, – сказал Томми, когда его жена, все еще одетая для работы в саду, вошла через боковую дверь, едва переводя дыхание.

– Я действительно немного волнуюсь, – призналась Таппенс.

– Не слишком переутомилась в саду?

– Нет. По правде говоря, я вообще ничего не делала. Просто стояла у грядки с салатом и разговаривала… разговаривала с… называй его как хочешь.

– Кто же это был?

– Мальчик, – сказала Таппенс. – Мальчик.

– Он пришел предложить свою помощь в саду?

– Не совсем. Это, конечно, было бы очень кстати, но, к сожалению, нет. Он пришел выразить свое восхищение.

– Нашим садом?

– Нет. Мною.

– Тобой?

– Это тебя так удивляет? – лукаво спросила Таппенс. – Пожалуйста, не задавай вопросов. Однако должна признать, bonnes bouches[15] происходят тогда, когда их меньше всего ожидаешь.

– Ах вот как. Так что же вызвало его восхищение? Твоя красота или твой рабочий комбинезон?

– Мое прошлое.

– Твое прошлое?

– Да. Он был просто потрясен, когда узнал, что я, как он вежливо выразился, та самая леди, которая в прошлую войну разоблачила немецкого шпиона. Того, кто выдавал себя за капитана в отставке, хотя никогда им не был.

– Господи, твоя святая воля! – воскликнул Томми. – Снова «Н или М?»! Неужели же это никогда не забудется, так, чтобы можно было жить спокойно?

– Ну, я не уверена, что мне хочется все это забыть, – сказала Таппенс. – Зачем забывать? Если ты когда-то была знаменитой актрисой, то всегда приятно, когда тебе об этом напоминают.

– Да, понимаю, что ты хочешь сказать.

– И я думаю, что это может оказаться весьма полезным, принимая во внимание то, что мы собираемся делать.

– Ты говоришь, это мальчик. Сколько ему лет?

– Да лет десять-двенадцать, как мне кажется. По виду ему не больше десяти, но я думаю, что ему двенадцать. И у него есть приятель, которого зовут Кларенс.

– А какое это имеет значение?

– В данный момент никакого, – сказала Таппенс, – но он и Кларенс действуют заодно и, насколько я понимаю, готовы поступить в наше распоряжение. Они могут что-то разузнать или что-то нам сообщить.

– Если им десять или двенадцать лет, как они могут что-то нам сообщить? Смогут ли они запомнить, что именно нам нужно узнать? – сказал Томми. – Что он тебе рассказывал?

– Он был немногословен, говорил короткими фразами, – сказала Таппенс, – которые состояли в основном из «вы знаете» и «вы понимаете».

– И все это были вещи, которых ты не знала и не понимала.

– Он просто пытался объяснить то, что слышал.

– А от кого слышал?

– Ну, я бы, конечно, не сказала, что это сведения из первых рук, и даже не из вторых. Вполне возможно, что из третьих, четвертых, пятых и даже из шестых. Кроме того, эти сведения состояли из того, что слышал Кларенс и его дружок Элджернон. Элджернон сказал, что Джимми слышал…

– Стоп! – сказал Томми. – Довольно. Так что же они слышали?

– А вот это уже труднее, – сказала Таппенс. – Однако, мне кажется, можно попробовать доискаться. Они слышали, что упоминались различные места, слышали разные истории, и им ужасно хочется принять участие в том, что мы, как они уверены, здесь собираемся делать и ради чего сюда приехали.

– А именно?

– Заниматься разведкой и обнаружить нечто очень важное. Что-то, что, как всем известно, здесь спрятано.

– Ах вот оно что, – сказал Томми. – Спрятано. Но каким образом, где и когда?

– Самые разные ответы на все три вопроса, – сказала Таппенс, – но ты должен признать, Томми, что все это страшно интересно.

Томми задумчиво кивнул, соглашаясь, что, возможно, это действительно так.

– Это связано со старым Айзеком, – пояснила Таппенс. – Мне кажется, Айзек знал кучу вещей, много чего мог бы порассказать.

– И ты думаешь, что Кларенс и… как звали того, другого?

– Сейчас вспомню, – сказала Таппенс. – Я совершенно запуталась во всех этих людях, которые слышали и от которых слышали разные вещи. Заметные – именно вроде Элджернона и обычные – всякие там Джимми, Джонни и Майки. Чак, – вдруг сказала она.

– Что – чак? – спросил Томми.

– Да нет, это имя. Чак – так звали мальчика.

– Странное какое-то имя.

– Его настоящее имя Генри, но ребята называют его Чак.

– Совсем как «Чак и ласка».

– Не «Чак и ласка», а «Поп и ласка». Имеется в виду народный танец «Вот идет ласка».

– Знаю я, как правильно, но ведь «Чак и ласка» тоже симпатично звучит, верно?

– Ах, Томми, ведь я только хочу сказать, что мы не можем бросить это дело, в особенности теперь. Ты со мной согласен?

– Да, – сказал Томми.

– Я так и думала. И не потому, что ты выразил это словами. Мы должны продолжать расследование, и я тебе скажу почему. Главным образом из-за Айзека. Его кто-то убил. Его убили, потому что он что-то знал. Он знал что-то такое, что могло для кого-то представлять опасность. И мы должны найти человека, для которого эти сведения могли представлять опасность.

– А ты не думаешь, – спросил Томми, – что это обыкновенное хулиганство? Есть такие люди, которым непременно нужно кого-то убить, предпочтительно старого человека, который не может оказать сопротивления.

– Согласна, такие вещи случаются. Но это не тот случай. Я думаю, за этим что-то кроется, а попросту говоря, где-то нечто спрятано, спрятано нечто такое, что может пролить свет на прошлые события. Речь может идти, скажем, о какой-то вещи, которая была спрятана или отдана кому-то на хранение. Этот человек уже умер, или, в свою очередь, тоже где-то спрятал эту вещь, или отдал ее на хранение. Но так или иначе, непременно хотят что-то скрыть. Айзек это знал, и они боялись, что он расскажет об этом нам – о нас уже ходили всякие разговоры, людям о нас кое-что известно. Мы ведь связаны с контрразведкой. У нас соответствующая репутация. А вся история каким-то образом связана с Мери Джордан и прочими обстоятельствами.

– Мери Джордан, – задумчиво проговорил Томми, – умерла не своей смертью.

– Совершенно верно. А теперь еще убили Айзека. Мы должны выяснить, кто его убил и почему. Иначе…

– Ты должна быть очень осторожной, – сказал Томми. – Очень осторожной, Таппенс. Если Айзека убили из боязни, что он расскажет о вещах, связанных с далеким прошлым, то этим людям ничего не стоит подстеречь тебя где-нибудь в темном месте и тоже убить! Они не станут опасаться разоблачения, полагая, что опять все подумают: «Снова эти хулиганы».

– Которые подстерегают старушек и шарахают их по голове? Как скверно иметь седые волосы и старческую походку! Я понимаю, что я желанная добыча для любого. Как ты думаешь, не следует ли мне обзавестись небольшим револьвером?

– Нет, – сказал Томми. – Конечно же нет.

– А почему? Ты, верно, считаешь, что я не умею с ним обращаться и допущу какую-нибудь оплошность?

– Я опасаюсь, что ты можешь споткнуться о корень дерева – ты же постоянно падаешь – и тогда, вместо того чтобы защищаться, застрелишь себя.

– О, Томми, неужели ты действительно считаешь, что я могу допустить такую глупость? – жалобно спросила Таппенс.

– Да, считаю. Ты вполне на это способна.

– Тогда я могла бы носить нож с пружиной.

– Ничего не нужно с собой носить, – сказал Томми. – Просто ходи с невинным видом и разговаривай исключительно о саде, цветочках и овощах. Можно еще сказать, что нам не слишком здесь нравится и что мы подумываем о том, чтобы перебраться в другое место. Вот что я тебе посоветовал бы.

– Кому я должна это говорить?

– Да кому угодно. Это обязательно станет известно.

– Да, слухи здесь распространяются очень быстро, ничего не скажешь. А ты будешь говорить то же самое, Томми?

– Приблизительно. Скажу, например, что поначалу этот дом нравился нам гораздо больше, чем теперь.

– Но ведь ты тоже не собираешься сидеть сложа руки?

– Да, – сказал Томми. – Вот сейчас во мне разгорелась настоящая злость.

– А ты уже решил, как будешь действовать?

– Буду продолжать то, что делал раньше. А ты, Таппенс? Есть у тебя план действий?

– Пока еще нет, – ответила Таппенс. – Но кое-какие идеи есть. Я могу что-нибудь выведать у… Как, ты сказал, его зовут?

– Генри, а друг его – Кларенс.

Глава 9

Бригада юных

Проводив Томми в Лондон, Таппенс задумчиво бродила вокруг дома, пытаясь выработать план действий, которые привели бы к желаемому результату. Однако в это утро светлые идеи почему-то не рождались у нее в голове.

Вспомнив о полезном правиле, согласно которому следует начинать от печки, она поднялась в «книжную комнату» и стала, переходя от полки к полке, оглядывать многочисленные корешки заполнявших их книг. Детские книжки – целые полки детских книг, но ведь она и так сделала все, что было возможно. Чего же еще ждать? Она теперь была почти уверена, что внимательно просмотрела все книги на этих полках; Александр Паркинсон больше не мог открыть ей никаких секретов.

Она стояла там, ероша волосы, хмурясь и пиная ногой нижнюю полку, на которой стояли теологические книги в изрядно потрепанных переплетах, когда вошел Альберт.

– Там внизу вас кто-то спрашивает, мадам.

– Кого ты имеешь в виду под этим «кто-то»?

– Да просто какие-то мальчишки. Один из них сказал, что он Кларенс и что вам все про него известно.

– Ах вот что, – сказала Таппенс. – Кларенс.

Она подумала с минуту. Неужели уже сказываются результаты вчерашнего разговора? Как бы то ни было, не вредно будет посмотреть, что из этого получится.

– А второй мальчик тоже здесь? Тот, с которым я вчера разговаривала в саду?

– Не знаю. Они все на одно лицо – грязные и все такое.

– Ну ладно, – сказала Таппенс. – Я сейчас спущусь вниз.

Дойдя до первого этажа, она с удивлением обернулась к своему спутнику.

– В дом я их, конечно, не пустил, – сказал Альберт. – Это было бы неблагоразумно. Да и небезопасно. Потом можно кое-чего недосчитаться. Они там, в саду. Велели вам сказать, что они напали на золотую жилу.

– На что, на что?

– На золотую жилу.

– Вот как!

Она вышла из дома и вскоре оказалась перед ожидавшей ее довольно многочисленной депутацией. Их было человек десять-двенадцать, в основном мальчишки разного возраста, однако среди них были и две девочки – их можно было узнать по длинным волосам. Вид у них у всех был достаточно возбужденный. Увидев приближающуюся Таппенс, один из них крикнул пронзительным голосом:

– Вот она идет! Вот она! Ну, кто будет говорить? Давай ты, Джордж, у тебя лучше получится. Ты у нас всегда выступаешь.

– А сейчас ты говорить не будешь. Говорить буду я, – заявил Кларенс.

– Заткнись, Кларри. Ты и сам знаешь, что у тебя слабый голос. И сразу закашляешь, как только начнешь говорить.

– Эй, ты, послушай, это все я придумал.

– Здравствуйте, ребята, – прервала их Таппенс. – Вы пришли ко мне с каким-то делом, правда? Что же это за дело?

– Мы вам кое-что раздобыли, правда, – сказал Кларенс. – Информацию. Вам ведь это нужно, да?

– Зависит от того, что именно, – сказала Таппенс. – Что это за информация?

– Только она не про сейчас. Это про старые времена.

– Историческая информация, – пояснила одна из девочек, которая была, по-видимому, интеллектуальным лидером группы. – И очень интересная, если вы занимаетесь изучением прошлого.

– Понятно, – сказала Таппенс, хотя она решительно ничего не поняла. – Итак, о чем же идет речь?

– Это золотая жила.

– Ах вот как? И что же, здесь есть золото? – Она огляделась.

– По правде говоря, это пруд с золотыми рыбками, – сказал один из мальчиков. – Он был там раньше, понимаете? Там водились особые рыбки, с длиннющими хвостами, их привозили из Японии или еще откуда. Это было во времена старой миссис Форестер. Только это было давно… лет десять назад.

– Двадцать четыре года назад, – уточнила одна из девочек.

– Шестьдесят лет назад, – пискнул самый маленький мальчик. – Шестьдесят лет, и никак не меньше. Рыбок там было много-премного. Целая гора! Говорят, ужас как дорого они стоили. Иногда они умирали. Когда просто умирали и плавали вверх брюхом, а когда, вы знаете, они кушали друг друга.

– Так что же вы хотите мне о них рассказать? – спросила Таппенс. – Сейчас здесь нет никаких рыбок.

Раздался целый хор возбужденных голосов.

Таппенс подняла руку.

– Не все сразу, – приказала она. – Говорит только один или двое. Так в чем же дело?

– В том, что вы должны знать, где были спрятаны разные вещи в старые времена. Люди спрятали и сказали, что вещи очень важные.

– А как вы об этом узнали? – спросила Таппенс.

В ответ снова послышался целый хор голосов. Невозможно было разобрать, что они говорят.

– Это Дженни, – сказал кто-то.

– Это дядя Бен, Дженнин дядька, – пояснил другой.

– Нет, неправда, это Гарри… евойный двоюродный брат Том, он совсем маленький. Ему сказала его бабушка, а бабушка слышала от Джошуа. Ну да. Только я не знаю, кто такой Джош. Верно, это был ее муж… Да нет, не муж, это был ее дядя.

– Господи! – воскликнула Таппенс, совсем запутавшись. Она посмотрела на толпу бурно жестикулирующих детей и выбрала одного. – Кларенс, – обратилась она к нему, – ведь ты Кларенс, верно? Твой приятель мне о тебе говорил. Расскажи мне, пожалуйста, что ты обо всем этом знаешь.

– Так вот, если хотите узнать, нужно сходить в КДП.

– Куда-куда?

– В КДП.

– А что такое КДП?

– Неужто не знаете? И никто вам не рассказывал? КДП – это клуб-дворец пенсионеров. Клуб-дворец.

– Скажите пожалуйста! – удивилась Таппенс. – Звучит грандиозно.

– И ничего там такого нет, – сказал мальчик лет девяти. – Ничего особенного. Просто старики там собираются да разговоры разговаривают. Люди говорят, ничего они толком не знают, только врут, что знают. А уж чего только не нарассказывают!

– Где находится этот КДП?

– Да на краю деревни. На полпути к Мортон-Кросс. Если ты пенсионер, то получаешь билет в этот клуб, идешь туда и можешь играть в лото и еще делать разные вещи. Им там весело. А некоторые уже совсем старые. Кто глухой, кто слепой, и все такое. Но все равно им нравится, когда они все вместе.

– Ну что ж, придется мне туда сходить, – сказала Таппенс. – А что, есть определенное время, когда они там бывают?

– Да когда угодно, в любой день, лучше где-нибудь среди дня. Им, понимаете, нравится собираться в это время. Среди дня. А если кто из них скажет, что к нему придет друг, то к чаю подают добавочное угощение – печенье, например, которое с сахаром. А иногда так чипсы. Всякое разное. Что ты сказал, Фред?

Фред сделал шаг вперед. Он отвесил Таппенс церемонный поклон.

– Я буду счастлив, – сказал он, – сопроводить вас туда. Скажем, сегодня часа в три или в половине четвертого. Это вас устроит?

– Да не кривляйся ты, Фред, говори нормально, – выговорил ему Кларенс.

– Мне будет приятно пойти с тобой, – сказала Таппенс. Она посмотрела на воду. – Невольно пожалеешь, что здесь больше нет золотых рыбок.

– Вот посмотреть бы на этих, у которых пять хвостов. Классные рыбки! Сюда один раз свалилась собака. Ее хозяйка была миссис Фаггет.

Ему тут же возразили:

– Ничего подобного. Совсем другая фамилия. То ли Фолио, то ли Фагот.

– А вот и нет, ее звали миссис Фоллиат, еще надо было писать с двумя «л».

– Ну и дурак. Это была совсем другая тетка. Ее фамилия была Фрренч, и писалась она с двумя «р».

– И что же, собака утонула? – спросила Таппенс.

– Нет, не утонула. Это был маленький кутенок. Его мама помчалась к мисс Фрренч и схватила ее за платье. Мисс Изабель была в саду, она собирала яблоки, а собака-мама стала тянуть ее за платье к пруду. Мисс Изабель увидела, что кутенок тонет, да как прыгнет прямо в пруд. Вытащила кутенка, а сама промокла насквозь, так что платье больше нельзя было носить.

– Господи! – воскликнула Таппенс. – Сколько разных событий здесь происходило! Ну хорошо, – обратилась она к ребятишкам. – В три часа я буду готова. Пусть двое или трое придут за мной и проводят меня в этот клуб-дворец пенсионеров.

– Я пойду!

– Нет, я пойду.

– Нет, Бетти ведь…

– Бетти не пойдет. Бетти уже ходила. Помните, она ходила с ребятами в кино. Второй раз нельзя.

– Ну ладно, договоритесь между собой, – сказала Таппенс, – и приходите сюда в половине четвертого.

– Я надеюсь, вам будет интересно, – сказал Кларенс.

– Это будет иметь исторический интерес, – твердо заявила юная интеллектуалка.

– Помолчи, Джанет, – велел ей Кларенс. Он повернулся к Таппенс: – Вот всегда она так, эта Джанет, – сказал он. – Она ходит в среднюю школу, которая для умников, вот и задается, понимаете? Обычная начальная школа ее не устраивает, так вот, ее родители устроили скандал, и ее перевели в ту, другую. И теперь она постоянно выступает.

Завершая свой ленч, Таппенс пыталась угадать, возымеют ли события сегодняшнего утра какие-нибудь последствия. Явится ли кто-нибудь в сад, чтобы проводить ее в КДП? Существует ли в действительности этот клуб пенсионеров или же это просто фантазия детворы? Во всяком случае, придется подождать, а вдруг кто-то действительно придет.

Депутация, однако, явилась минута в минуту. В половине четвертого раздался звонок.

Таппенс поднялась из своего кресла у камина, надела шляпу – шляпа была из прорезиненной ткани, ибо она опасалась, что может пойти дождь, – и тут же явился Альберт, чтобы сопровождать ее до парадной двери.

– Я не позволю вам идти с кем попало, – прошипел он ей в ухо.

– Послушайте, Альберт, – шепотом спросила Таппенс, – существует ли здесь такое заведение, которое называется КДП?

– Я думаю, это связано с визитными карточками, – сказал Альберт, любивший демонстрировать свою осведомленность по части местных обычаев. – То, что вручаете людям, когда приходите к ним, или, наоборот, оставляете, когда уходите. Не уверен, когда именно.

– Мне кажется, это связано с пенсионерами.

– Ах да, есть у них такой дом. Ну конечно, построили его два или три года назад. Он находится недалеко от дома священника, как пройдете его, свернете направо, и вот он – его сразу видно. Довольно безобразное строение, но все равно приятно, что старикам есть где встречаться, да и к себе можно пригласить, кого хочется. Там есть всякие игры, а местные дамы приходят туда помогать. Устраивают всякие концерты и все такое прочее – можно подумать, что все там создано специально для их развлечения, хотя на самом деле предназначено для стариков. А старики там очень древние, почти все глухие.

– Да, – сказала Таппенс. – Похоже, это то самое.

Дверь открылась. Джанет, в силу своего интеллектуального превосходства, стояла впереди других. За ней – Кларенс, а замыкал троицу высокий мальчик с небольшим косоглазием, который отзывался на имя Берт.

– Добрый день, миссис Бересфорд, – сказала Джанет. – Мы все так рады, что вы с нами идете. Мне кажется, нужно было бы взять зонтик, погода сегодня обещает быть не слишком благоприятной.

– Мне все равно нужно в ту сторону, – сказал Альберт, – так что я пройду часть пути с вами.

«Ну конечно, – подумала Таппенс, – Альберт все время старается меня от чего-то защитить. Может быть, это и не повредит». Хотя она не могла себе представить, чтобы ей грозила опасность со стороны Джанет, Берта или Кларенса. Шли они минут двадцать, не больше. Дойдя до красного здания, они прошли через ворота и направились к парадному, где их встретила полная женщина лет семидесяти.

– Ах, так у нас, значит, гости? Как приятно, что вы смогли к нам прийти, какая радость! – Она слегка похлопала Таппенс по плечу. – Да, Джанет, благодарю тебя. Сюда, пожалуйста. А вам совсем не обязательно дожидаться, разве только если вам хочется.

– Понимаете, мальчики будут очень огорчены, если не узнают, о чем пойдет речь и чем все кончится, – сказала Джанет.

– Впрочем, нас здесь не так уж много, так что пусть и мальчики здесь посидят. Джанет, пойди, пожалуйста, на кухню и скажи Молли, что мы готовы пить чай, пусть принесет его сюда.

Таппенс пришла сюда не для того, чтобы пить чай, однако ей было неудобно об этом сказать. Чай появился немедленно. Он был очень слабый, к нему подали печенье и сандвичи с чрезвычайно невкусным паштетом, который сильно отдавал рыбой. После этого все сели вокруг стола, не зная, что делать дальше.

Потом пришел человек с бородой – Таппенс показалось, что ему по крайней мере лет сто, – и сел рядом с ней.

– Похоже, я здесь самый старый и могу много чего рассказать о прежних временах, – сказал он, – гораздо больше всех остальных. Разные истории об этих местах, к примеру. Здесь, знаете ли, много чего происходило, сразу всего и не перескажешь, ведь верно? Но все мы… все мы кое-что слышали о том, что здесь случалось.

– Насколько я понимаю, – торопливо прервала его Таппенс, боясь, как бы он не пустился рассуждать на тему, которая ей совершенно неинтересна, – насколько я понимаю, здесь происходили очень интересные события во время войны – не этой, последней, а той, что была раньше, и даже еще до нее. Я не думаю, чтобы у вас сохранились воспоминания о тех временах. Но вы, возможно, что-нибудь слышали, вам могли рассказывать ваши старшие родственники.

– Что верно, то верно, – согласился старик. – Вы правы. Я много чего слышал – мой дядюшка Лен, бывало, рассказывал. Да, замечательный был человек этот дядюшка Лен. Много чего знал. Был в курсе событий. Знал, к примеру, что происходило в доме у причала перед первой войной. Скверные, скверные дела. Один человек, он был из факистов, как их называют…

– Фашистов, – поправила его пожилая дама, чопорная и седовласая, с видавшей лучшие времена кружевной косынкой на шее.

– Ну, фашисты, если вам так угодно. Впрочем, какая разница? Так вот, он был один из них. Да, в Италии тоже такой был. Муссолини его звали, верно я говорю? А может, и не так его звали, только все равно имя у него было мудреное. Ну да, он много чего плохого натворил. Всякие митинги устраивал, понимаешь, и все такое. А заварил всю эту кашу Мосли.

– Говорят, во время этой первой войны здесь жила девушка, которую звали Мери Джордан? – спросила Таппенс, совсем не уверенная в том, что было разумно задавать этот вопрос.

– Правильно, жила. Говорят, красотка была, понимаешь. Вызнавала секреты у солдат и матросов.

Очень старая старушка вдруг завела тоненьким голоском:

Он служит не во флоте, он служит не в пехоте,
Но для меня он лучше всех, поверьте.
Он служит не во флоте, он служит не в пехоте,
Он служит просто в артиллерии!

Не успела она дойти до этого места, как старик, не желая от нее отстать, подхватил:

Путь далекий до Типперери,
Путь далекий домой,
Путь далекий до Типперери…
А что дальше, не знаю.

– Довольно, Бенни, довольно, – остановила его женщина с суровой внешностью – то ли его жена, то ли дочь.

Тут же запела еще одна женщина, дрожащим старческим голосом:

Любят девушки матросов,
Любят с ними время проводить.
Только вот они не знают,
Как опасно их любить.

– Довольно, Моди, нам эта песня уже надоела. Дай возможность нашей гостье что-то услышать и узнать, – сказал дядюшка Бен. – Она пришла сюда, чтобы послушать. Она хочет узнать, где спрятаны эти вещи, из-за которых было столько шума, ведь верно? Все-все про это узнать.

– Это очень интересно, – сказала Таппенс, приободрившись. – Значит, что-то было спрятано?

– Ну конечно, давным-давно, еще до меня, но я об этом много слышал. Ну да, еще до четырнадцатого года. Ходили слухи, один рассказывал другому. Но никто толком не знал, что именно происходило и зачем нужно было так волноваться.

– Это было связано с лодочными гонками, – сказала одна старушка. – Оксфорд и Кембридж, понимаете? Я однажды их видела, меня приглашали. Гонки были в Лондоне, состязания проходили под мостами. День был просто изумительный. Оксфорд выиграл.

– Какие глупости вы говорите, – остановила ее суровая женщина с седыми волосами. – Вы ничего об этом не знаете. А я вот знаю больше всех остальных, хотя все это происходило задолго до моего рождения. Мне рассказала моя двоюродная бабушка Матильда, а ей – тетушка Лу. А случилось это за сорок лет до них. Об этом много говорили, и люди все пытались разыскать. Некоторые думали, что это золотые копи, другие – что золотые слитки из Австралии. Или еще что-нибудь в том же роде.

– Ну и глупо, – заявил старик, куривший трубку с таким видом, словно ему неприятно общество, в котором он оказался. – Все думали, что это связано с золотыми рыбками. Надо же быть такими невеждами.

– Что бы там ни было, это стоило огромных денег, иначе не стали бы прятать, – заметил кто-то. – Приезжали люди из правительства, ну да, и из полиции тоже. Искали повсюду, но так ничего и не нашли.

– Просто у них не было настоящего ключа. Есть такие ключи, если, конечно, знаешь, где и как их искать, – проговорила еще одна старушка, многозначительно кивая. – Ключ всегда есть.

– Как интересно, – сказала Таппенс. – Где? Где они, эти ключи? В деревне или в другом месте, где-нибудь в окрестностях?

Это была не особенно удачная реплика, поскольку вызвала несколько разных ответов, прозвучавших одновременно.

– На болоте, за Тауэр-Вест.

– Да нет же, это было возле Литл-Кении, как пройдешь, так сразу.

– Нет, это было в пещере, что около моря. Аккурат около Болдиз-Хед. Там еще красные скалы, знаете? Верно вам говорю. А под ними старые подземные ходы контрабандистов. Удивительно, правда? Люди говорят, оно и до сих пор там находится.

– А я раз слышал историю про один испанский остров. Это было еще во времена Армады. Туда направился испанский корабль. Прямо-таки набитый дублонами.

Глава 10

Нападение на Таппенс

– Господи боже мой! – воскликнул Томми, вернувшись домой в тот самый вечер. – У тебя ужасно усталый вид, Таппенс. Чем ты занималась? Ты выглядишь совершенно измученной.

– Я и вправду измучена, – сказала Таппенс. – Не знаю, смогу ли когда-нибудь прийти в себя. Просто ужас.

– Так что же ты делала? Неужели лазила по полкам в поисках еще каких-нибудь книг?

– Нет-нет, – сказала Таппенс. – Надоели мне эти книги до ужаса. Видеть их больше не могу.

– Так что же тогда? Чем ты занималась?

– Ты знаешь, что такое КДП?

– Нет, – сказал Томми. – По крайней мере… впрочем, да. Это что-то вроде… – Он нерешительно замолчал.

– Альберт знает, – сказала Таппенс. – Только этот дом не похож на все другие. Через минуту я все расскажу, только сначала тебе нужно выпить. Коктейль, виски – что хочешь. Я тоже с тобой выпью.

Она рассказала Томми обо всем, что произошло днем. Томми то и дело восклицал: «О господи!» – а потом сказал:

– Ну и влипла ты в историю, Таппенс. А хоть что-нибудь интересное, по крайней мере, было?

– Не знаю, – сказала Таппенс. – Когда полдюжины человек говорят одновременно и все разное, причем большинство вообще не умеют толком выразить свою мысль, то понять ничего невозможно. Впрочем, у меня возникли кое-какие идеи, я теперь знаю, что делать дальше.

– Что ты имеешь в виду?

– Здесь ходят разные легенды, связанные с тем, что в этих местах было что-то спрятано, что-то, связанное с войной девятьсот четырнадцатого года, а может быть, еще и до нее.

– Но мы ведь уже знаем об этом, верно? – сказал Томми. – Помнишь, нам об этом уже говорили.

– Да, конечно. Но здесь, в деревне, все еще ходят разные слухи. И у каждого свои собственные соображения, которые им внушили разные тетушки Мери или дядюшки Бены. А те слышали об этом от дядюшки Стефана, тетушки Руфи или бабушки такой-то. Так и передавались эти слухи из уст в уста на протяжении многих лет. Однако один из этих слухов может оказаться верным.

– И что же, этот верный просто затерялся среди всех остальных?

– Да, – сказала Таппенс, – словно иголка в стоге сена. Именно так.

– И как же ты собираешься найти эту иголку? Да еще в стоге сена?

– Я собираюсь выделить то, что считаю наиболее вероятным. Может быть, удастся найти кого-нибудь, кто сам что-то слышал. Мне придется изолировать этих людей от всех остальных, по крайней мере на время, чтобы узнать, что именно им рассказывали тетя Агата, тетя Бетти или дядя Джеймс. Потом обращусь к следующим, и, возможно, в конце концов что-нибудь да прояснится. Во всем этом, несомненно, что-то есть.

– Да, – сказал Томми. – Я тоже думаю, что должно быть, только неизвестно, что именно.

– Но мы ведь и стараемся выяснить, что это такое.

– Конечно, вот только прежде всего нужно определить, что именно мы ищем, а потом уже искать.

– Я не думаю, что это золотые слитки с испанского корабля, – сказала Таппенс, – или клад, спрятанный в пещерах контрабандистов.

– Может быть, какой-нибудь особенный французский коньяк? – с вожделением спросил Томми.

– Возможно, – отозвалась Таппенс, – однако это не совсем то, что мы ищем, верно?

– Не знаю, – сказал Томми. – Надеюсь, рано или поздно мы найдем то, что ищем. Во всяком случае, мне ужасно хотелось бы найти. Может быть, это письмо, адресованное кому-нибудь. Письмо, связанное с сексом, например, с помощью которого можно было лет шестьдесят тому назад кого-то шантажировать. Только не думаю, чтобы сейчас это имело какое-нибудь значение.

– Согласна с тобой. Но все-таки рано или поздно у нас появится определенная идея. Как ты думаешь, Томми, удастся нам чего-нибудь добиться?

– Не знаю, – сказал Томми. – Вот мне сегодня удалось получить кое-какую помощь.

– Да что ты! Какую же именно?

– Связанную с переписью.

– С чем?

– С переписью. В то время производилась перепись. Я записал, какой именно это был год. Так вот, в то время в этом доме у Паркинсонов жило довольно много разных людей.

– Каким образом тебе удалось это выяснить?

– С помощью разных методов расследования и благодаря моей мисс Коллодон.

– Я начинаю тебя ревновать к этой мисс Коллодон.

– Это ты зря. Она ужасно энергична, постоянно меня распекает, к тому же она отнюдь не красавица.

– И все равно, – сказала Таппенс. – Так какое же отношение имеет перепись к нашим делам?

– Вот слушай. Когда Александр утверждал: «Это сделал один из нас», это могло означать, что этот «кто-то» гостил в то время в доме и, следовательно, должен был быть включен в перепись. Имя каждого человека, который находился в доме в момент переписи и провел там хотя бы одну ночь, заносилось в бланки переписи. И если получить доступ к данным переписи – у меня-то нет такой возможности, но я знаком с людьми, которые такой возможностью обладают, – то получить нужные данные вполне возможно.

– Ну что же, – сказала Таппенс, – должна признать, что тебя иногда посещают удачные идеи. Ради бога, давай что-нибудь поедим, а то у меня уже нет никаких сил. Можешь себе представить, что это такое – слушать противные голоса шестнадцати человек, говорящих одновременно.

Альберт приготовил вполне приличный ужин. Стряпал он далеко не всегда одинаково, но сегодня его посетило вдохновение – оно реализовалось в том, что он назвал сырным пудингом, тогда как Таппенс и Томми скорее склонялись к мнению, что это было сырное суфле. Альберт сурово выговорил им за отклонение от правильной номенклатуры.

– Сырное суфле выглядит совершенно иначе, – сказал он, – там гораздо больше взбитых белков, чем в этом пудинге.

– Неважно, – сказала Таппенс, – все равно очень вкусно, как бы оно ни называлось – сырным пудингом или сырным суфле.

И Таппенс и Томми были слишком поглощены едой, чтобы углубляться в обсуждение планов дальнейших действий. Однако после того, как оба они выпили чашечку-другую крепкого кофе, Таппенс откинулась в кресле, удовлетворенно вздохнула и проговорила:

– Ну, теперь я, кажется, пришла в себя. Видимо, ты не особенно утруждал себя мытьем перед обедом, Томми?

– У меня не было времени. А кроме того, никогда нельзя сказать, что придет тебе в голову. Ты в любой момент можешь послать меня в эту «книжную комнату», велишь взгромоздиться на лестницу и лазить по пыльным полкам.

– Ну, я не стала бы поступать с тобой так жестоко, – возразила Таппенс. – Подожди минутку, давай сообразим, что у нас получается.

– У нас получается или у тебя?

– По сути, конечно, у меня, – сказала Таппенс. – Ведь мне известны только мои дела, не так ли? Ты знаешь про свое, а я – про свое, да и то только приблизительно.

– Приблизительно-приблизительно, – сказал Томми.

– Передай мне, пожалуйста, мою сумочку, впрочем, я, кажется, оставила ее в столовой.

– Обычно так и бывает, однако на сей раз ты ее там не оставила. Сумочка на полу возле твоего кресла, нет, с другой стороны.

Таппенс подняла сумочку с пола.

– Прелестный был подарок, – сказала она. – Похоже, настоящая крокодиловая кожа. Вот только мало в нее помещается, трудно бывает запихнуть все, что нужно.

– А потом достать то, что нужно, – заметил Томми.

Таппенс как раз пыталась это сделать.

– Дорогие сумочки тем и отличаются, что из них трудно что-либо достать, – сказала она, тяжело дыша от усилий. – Самые удобные – это те, в которых держишь шитье. Их можно набить до отказа, а потом еще встряхнуть, как встряхиваешь пудинг, и снова есть место. Вот! Кажется, нашла.

– Что же это такое? Похоже на счета из прачечной.

– Нет, это просто записная книжечка. Я записывала в ней белье для прачечной и еще свои к ним претензии – порванные наволочки и все такое прочее. А потом решила, что она пригодится и для другого, ведь там использовано только три или четыре странички. Видишь, я записала сюда то, что мы услышали. В основном это, конечно, ерунда, не имеет никакого значения. Но перепись, кстати сказать, я сюда тоже записала – когда ты в первый раз о ней упомянул. Тогда я не знала, какой от нее может быть прок. Но на всякий случай записала.

– Отлично, – сказал Томми.

– А еще я записала туда миссис Хендерсон и еще одну особу, которую зовут Додо.

– А кто такая миссис Хендерсон?

– Ты, наверное, не помнишь, и нет нужды к этому возвращаться, но это было два имени, которые назвала эта… как ее? Ну, старая миссис Гриффин. А потом еще была какая-то записка. Что-то насчет Оксфорда и Кембриджа. А еще я кое-что нашла в старых книгах.

– Что там такое насчет Оксфорда и Кембриджа? Имеется в виду студент?

– Я не уверена, что там фигурировал студент. Кажется, речь шла о пари, заключенном во время лодочных гонок.

– Это более вероятно, – заметил Томми. – Не очень-то это нам поможет.

– Ну, не скажи. Итак, существует некая миссис Хендерсон и еще кто-то, кто живет в «Эпл-Три-Лодж», а еще в одной книжке наверху я нашла грязный листок бумаги. Не помню, что это была за книга – то ли «Катриона», то ли «Тени трона».

– Это о Французской революции. Я читал, когда был мальчишкой.

– Непонятно, даст это нам что-нибудь или нет, но на всякий случай я записала.

– Что же это такое?

– Похоже, три слова, написанные карандашом. Грин, г-р-и-н, потом хен, х-е-н, и последнее – Ло, обрати внимание, с большой буквы.

– Попробуем догадаться. Грин – это про Чеширского кота, который вечно улыбался[16]; хен – из другой сказки, помнишь, была такая про курочку Хенни-Пенни. А вот Ло…

– Да, – сказала Таппенс, – с этим Ло мы прочно застряли.

– «Ло» – это все равно что «чу», «прислушайся», – сказал Томми. – Никакого смысла.

Таппенс быстро заговорила:

– Миссис Хенли, «Эпл-Три-Лодж», я еще с ней не говорила, она сейчас в «Медоусайд». Итак, что мы имеем? Миссис Гриффин, Оксфорд и Кембридж; пари на лодочных гонках, перепись, Чеширский кот, Хенни-Пенни – какая-то сказка, в которой эта курочка куда-то отправляется, вроде даже сказка Андерсена, – и, наконец, это Ло. Может, это какое-то предостережение? Да, наверное, это именно так. Имеется в виду либо Оксфорд и Кембридж, либо лодочные гонки, либо пари.

– А мне кажется, что мы просто глупы, ничего не понимаем. Однако под этой кучей ерунды может в конце концов обнаружиться жемчужина великой ценности. Точно так же, как среди кучи старых книг, которые валялись наверху, мы обнаружили одну-единственную нужную.

– Оксфорд и Кембридж, – задумчиво проговорила Таппенс. – Это мне что-то напоминает. Никак не могу припомнить.

– Матильда?

– Нет, не Матильда, но…

– «Верная любовь»? – предположил Томми. Он широко улыбнулся. – Где ты, верная любовь?

– Перестань смеяться, дурачок. Нужно еще разобраться с этой последней головоломкой. Грин-хен-Ло. Ничего не приходит в голову. И все-таки… Что-то у меня забрезжило. Вот!

– Интересно, что означает это «вот»?

– Ах, Томми, у меня появилась идея. Конечно же!

– Что именно?

– Ло, – сказала Таппенс. – Ло. Меня навела на мысль твоя улыбка, совсем как у Чеширского кота. Улыбка, усмешка, грин, хен, а потом Ло. За этим непременно что-то кроется.

– О чем ты говоришь, никак не пойму.

– Лодочные гонки между Оксфордом и Кембриджем.

– Почему, собственно, эти слова грин-хен-Ло навели тебя на мысль о лодочных гонках между Оксфордом и Кембриджем?

– Даю три попытки.

– Сдаюсь сразу, потому что никак не понимаю, какой во всем этом смысл.

– А вот и есть смысл.

– Лодочные гонки?

– Нет, к самим гонкам это не имеет никакого отношения. Только цвет. Я имею в виду цвета.

– Да что ты хочешь этим сказать, Таппенс?

– Грин-хен-Ло. Мы неправильно это прочли. Нужно читать наоборот.

– Как наоборот? Ол, потом н-е-х? Никакого смысла не получается, даже если прибавить к этому н-и-р-г.

– Нет, надо брать слова целиком и читать их в обратном порядке. Так, как делал это Александр в той первой книге, которую мы обнаружили. «Ло-хен-грин».

Томми нахмурился.

– Все еще непонятно? – спросила Таппенс. – Подумай, на что это похоже. Конечно же, на «Лоэнгрин». Лебедь. Опера Вагнера, ты же знаешь.

– Но какое отношение все это имеет к лебедям?

– А вот имеет. Лебеди из фарфора, которых мы с тобой нашли. Помнишь? Скамеечки для сада. Один был синий, а другой – голубой. Помнишь, что сказал тогда старый Айзек? «Вот этот – Оксфорд, а тот – Кембридж».

– И один из них мы разбили, кажется, это был Оксфорд.

– Верно. Но Кембридж все еще цел. Голубой. Неужели ты не понимаешь? Лоэнгрин. Что-то было спрятано в одном из этих лебедей. Томми, следующее, что нужно сделать, – это пойти и посмотреть на этот Кембридж. На голубой. Он ведь все еще стоит в КК. Пойдем сегодня?

– Что, в одиннадцать часов вечера? Нет, сегодня не пойдем.

– Значит, пойдем завтра. Тебе завтра не нужно в Лондон?

– Нет.

– Значит, отправимся завтра и посмотрим.

– Просто не знаю, что делать с огородом, – сказал Альберт. – Я там немножко покопался, но ведь я ничего не понимаю в овощах. Кстати, вас ожидает какой-то мальчик, мадам.

– Ах, мальчик, – сказала Таппенс. – Этот рыжий?

– Нет, другой, беленький, тот, у которого грива до самых плеч. Имя у него еще такое глупое. Похожее на отель. Знаете, есть такой – «Роял Кларенс». Вот так его и кличут – Кларенс.

– Но он ведь просто Кларенс, а не Роял Кларенс.

– Верно, – согласился Альберт. – Он ожидает у парадной двери. Говорит, что может вам помочь, мадам.

– Понятно. Насколько я понимаю, он иногда помогал старику Айзеку.

Таппенс нашла Кларенса сидящим в плетеном кресле на веранде – или на лоджии, если угодно так ее называть. Он, по всей видимости, завтракал картофельными чипсами, а в левой руке у него была плитка шоколада.

– Доброе утро, миссис, – сказал Кларенс. – Пришел спросить, не нужно ли помочь.

– Ну конечно, нам всегда нужна помощь в саду и огороде. Ты, как мне кажется, работал одно время помощником старого Айзека.

– Не то чтобы работал постоянно, а так, иногда помогал ему. Я не слишком много понимаю в этих делах. Да и он, похоже, не слишком много знал. А разговаривали мы много, он все рассказывал про старые времена, как тогда было все прекрасно. Говорил, например, что был старшим садовником у мистера Болинго. Знаете, у того самого, что жил дальше по реке. Огромный дом у него был. Теперь там школа. Так вот, уверял, что служил там старшим садовником. Только бабка моя, бывало, говорила, что ни одному его слову верить нельзя.

– Ладно, неважно, – сказала Таппенс. – Мне просто хотелось достать кое-что из этой так называемой оранжерейки.

– Вы говорите про тот сарай, что со стеклянными стенами? Этот КК?

– Совершенно верно, – подтвердила Таппенс. – Так ты, оказывается, даже знаешь ее название?

– Да его завсегда так называли. Все это знали. Говорили, что это на японском языке. Не знаю только, верно это или нет.

– Ну пошли, – сказала Таппенс. – Пойдем туда.

Отправились целой процессией: Томми, Таппенс и пес Ганнибал, а в арьергарде следовал Альберт, который оставил не мытую после завтрака посуду ради более интересного занятия. Ганнибал был совершенно счастлив. Досконально исследовав по дороге все заманчивые запахи, он присоединился к ним у дверей КК, продолжая заинтересованно принюхиваться.

– Привет, Ганнибал, – сказала Таппенс. – Ты хочешь нам помочь? Расскажи нам что-нибудь.

– Что это за собака? – спросил Кларенс. – Кто-то говорил, что таких собак держат потому, что они охотятся на крыс. Это верно?

– Да, совершенно верно, – подтвердил Томми. – Это манчестерский терьер, черно-коричневый, старинная английская порода.

Ганнибал, понимая, что говорят о нем, вилял всем своим телом и с необычайной энергией постукивал хвостиком. Потом уселся на землю и огляделся по сторонам.

– Он, наверное, кусается? – спросил Кларенс. – Все так говорят.

– Это настоящая сторожевая собака, – сказала Таппенс. – Он меня охраняет.

– Совершенно верно, когда меня нет дома, он тебя опекает, – подтвердил Томми.

– Почтальон говорит, что он его чуть было не укусил дня четыре назад.

– Все собаки ненавидят почтальонов, – сказала Таппенс. – Ты не знаешь, где ключ от КК?

– Знаю, – ответил Кларенс. – Он висит там, в сарае. В том месте, где свалены цветочные горшки.

Он побежал к сараю и вскоре вернулся с заржавелым ключом, который теперь был хорошо смазан.

– Это Айзек, верно, его смазал, – сказал он.

– Ну да, раньше замок трудно бывало открыть.

Дверь открыли.

Кембридж, фарфоровая скамеечка, вокруг ножки которой обвился лебедь, выглядел весьма импозантно. Очевидно, Айзек отмыл его и отполировал, собираясь перенести на веранду, где можно посидеть в хорошую погоду.

– А еще должен быть синий, – сказал Кларенс. – Айзек, бывало, говорил: Оксфорд и Кембридж.

– Правда?

– Ну да. Синий – это Оксфорд, а голубой – Кембридж. Ну конечно, ведь это Оксфорд разбили, верно?

– Да, ведь именно Оксфорд проиграл в гонках!

– Кстати сказать, что-то приключилось с этой лошадкой, да? Там, в КК, кто-то хозяйничал.

– Да.

– Смешное какое имя – Матильда, верно?

– Согласна, – сказала Таппенс. – Ей пришлось сделать операцию.

Кларенсу это показалось очень забавным. Он от души рассмеялся.

– Тетке Эдит, это моя двоюродная бабка, тоже пришлось делать операцию, – сказал он. – Вырезали ей кусок нутра, но потом она поправилась.

Тон у него был слегка разочарованный.

– Мне кажется, невозможно забраться внутрь этой штуки, – сказала Таппенс.

– Нужно, верно, просто его разбить, так же как тот, синий.

– Да, другого способа нет, ведь правда? Глядите-ка, у него наверху какая-то щель. И форма странная, изогнутая, похоже на букву «S». В нее даже можно что-то просунуть, как в почтовый ящик.

– Да, – согласился Томми. – Действительно. Интересная мысль, Кларенс, очень интересная.

Кларенс приосанился, довольный тем, что его похвалили.

– Скамейку ведь можно развинтить, – сказал он.

– Развинтить? Неужели можно? – удивилась Таппенс. – Кто тебе это сказал?

– Айзек. Я часто видел, как он это делает. Переворачиваешь ее вверх ногами и начинаешь отвинчивать верхушку. Иногда, когда туго идет, приходится капнуть масла в эти щели, и, когда масло пройдет куда надо, крутить делается легче.

– Вот как?

– Легче всего, когда перевернешь скамейку вверх ногами.

– Похоже, что здесь все нужно переворачивать вверх ногами, – заметила Таппенс. – При операции с Матильдой ее тоже пришлось перевернуть.

Кембридж какое-то время отчаянно сопротивлялся, но потом фарфоровая крышка начала поддаваться, крутиться, и вскоре им удалось ее снять.

– Похоже, там только один мусор, – сказал Кларенс.

Ганнибал тут же принялся помогать. Он любил принимать участие во всем, что происходило вокруг. Он был уверен, что без его лап и носа не может быть успешно завершено ни одно дело. Правда, действовал в основном его нос. Он сунул его внутрь, потом заворчал, отступил на несколько дюймов и сел на задние лапы.

– Что-то ему не понравилось, – сказала Таппенс и посмотрела внутрь на какой-то довольно противный мусор.

– А-а, я понимаю, в чем дело! – воскликнул Кларенс.

– Что такое?

– Он поцарапался. Там, кажется, гвоздь, а на нем что-то висит. А может, и не гвоздь, а что-то другое. Но что-то есть. Ай!

– Гав! Гав! – сочувственно тявкнул Ганнибал.

– На гвозде определенно что-то висит. Да, поймал. Нет, соскочило. Вот теперь крепко; кажется, вытащил.

В руке у Кларенса был сверток, обернутый темной парусиной.

Ганнибал подошел и уселся возле ног Таппенс. Он сердито ворчал.

– В чем дело, Ганнибал? – спросила его хозяйка.

Ганнибал заворчал снова. Таппенс нагнулась, погладила его по голове и по ушам.

– Что случилось, Ганнибал? – еще раз спросила Таппенс. – Ты хотел, чтобы выиграл Оксфорд, когда выяснилось, что побеждает Кембридж? Помнишь, – обратилась она к Томми, – как мы предложили ему посмотреть гонки по телевизору?

– Да, – сказал Томми, – под конец он очень рассердился и начал лаять, так что мы ничего уже не слышали, ничего не могли разобрать.

– Но зрение нам еще не изменило, мы способны кое-что видеть, – сказала Таппенс. – Это уже нечто. Однако, если ты помнишь, ему не понравилось, что выиграл Кембридж.

– Вполне понятно, – сказал Томми. – Он ведь воспитывался в Оксфордском собачьем университете.

Ганнибал поднялся со своего места у ног Таппенс и переместился к Томми, одобрительно виляя хвостом.

– Какие же он там изучал дисциплины? – со смехом спросила Таппенс. – Альберт весьма неосторожно дал ему однажды целую кость от бараньей ноги. Сначала я обнаружила ее под подушкой в гостиной, потом выгнала его из дому в сад и закрыла дверь. Выглянув в окно, я увидела, что он направился к грядке с гладиолусами и аккуратненько закопал ее там. Он, как ты знаешь, очень бережливо относится к косточкам. Никогда не пытается сразу же их съесть. Всегда закапывает их, приберегает на черный день.

– А потом снова их откапывает? – спросил Кларенс, внося свою лепту в беседу о собачьих привычках.

– Мне кажется, что да, – сказала Таппенс. – Иногда они уже такие старые, что лучше бы он их оставил в покое и не трогал.

– Наш пес не любит собачье печенье, – сообщил Кларенс.

– Оставляет его, наверное, в миске, – предположила Таппенс. – Предпочитает мясо?

– Зато он любит бисквиты, такая уж у нас собачка, – сказал Кларенс.

Ганнибал обнюхал трофей, только что извлеченный из внутренностей Кембриджа, а потом вдруг обернулся и залаял.

– Посмотри, нет ли кого за дверью, – попросила Таппенс. – Это может быть садовник. Кто-то мне недавно говорил – кажется, это была миссис Херринг, – что у нее есть один знакомый старик, который в свое время был садовником, причем очень хорошим, а теперь ищет работу.

Томми открыл дверь и выглянул наружу.

– Никого нет, – сказал он.

Ганнибал, который все это время сердито ворчал, снова громко залаял.

– Ему кажется, что кто-то прячется на той поляне, где пампасная трава, – сказал Томми. – Возможно, этот кто-то выкапывает косточку, которую он там спрятал. А может, там кролик. Ганнибал ужасно глупо себя ведет, когда дело касается кроликов. Нужно без конца его науськивать, прежде чем он за ним погонится. Верно, испытывает к ним симпатию. Зато любит гоняться за голубями и крупными птицами. К счастью, до сих пор ни одну не поймал.

В это время Ганнибал вынюхивал что-то в траве, сначала с ворчанием, а потом с громким лаем. Он то и дело оборачивался и поглядывал на Томми.

– Там, наверное, кошка, – предположил Томми. – Ты же знаешь, что с ним делается, когда ему кажется, что где-то поблизости кошка. А здесь иногда бродят целых две кошки – громадный черный котище и маленькая кошечка. Мы зовем ее Кити-киска.

– Это та самая, которая постоянно залезает в дом, – сказала Таппенс. – Она способна проникнуть через любую щель. Замолчи наконец, Ганнибал. Поди сюда.

Ганнибал услышал и повернул голову. Всем своим видом он изображал высшую степень свирепости. Он посмотрел на Таппенс, потом отошел немного назад и снова бешено залаял, устремив все свое внимание на участок густой высокой травы.

– Что-то ему там не нравится, – сказал Томми. – Куси, Ганнибал.

Ганнибал встряхнулся, повертел головой, посмотрел на Томми, потом на Таппенс и бросился в атаку на пампасную траву.

Вдруг раздался резкий звук – два негромких хлопка.

– Господи боже! – воскликнула Таппенс. – Кто-то, верно, стреляет кроликов.

– Иди назад! Назад в КК, Таппенс! – крикнул Томми.

Что-то пронеслось у него возле уха. Ганнибал, теперь уже в полной уверенности, что дело нечисто, с громким лаем мчался вокруг поляны. Томми бежал вслед за ним.

– Он за кем-то гонится! – крикнул Томми. – Бежит вниз с горы. Мчится как сумасшедший.

– Что же это… кто же это такой? – спросила Таппенс.

– С тобой все в порядке, Таппенс?

– Нет, не совсем, – отозвалась она. – Что-то… что-то такое ударило меня вот сюда, пониже плеча. Это было… что это было?

– Кто-то в нас стрелял. Он прятался в пампасной траве.

– Он наблюдал за тем, что мы делаем, – сказала Таппенс. – Как ты считаешь, потому и стреляли?

– Я так думаю, это ирландцы, – высказал предположение Кларенс. – ИРА. Они хотели устроить взрыв.

– Не думаю, чтобы наш дом имел какое-то политическое значение, – сказала Таппенс.

– Идемте в дом, – сказал Томми. – И побыстрее. Ты тоже с нами, Кларенс.

– А ваша собака меня не укусит, как вы думаете? – неуверенно спросил Кларенс.

– Нет, – успокоил его Томми. – Мне кажется, он слишком занят.

Едва они успели завернуть за угол и направиться в сад, как снова появился Ганнибал. Он примчался, едва переводя дух. Пес обратился к Томми, заговорив с ним на своем собачьем языке – подошел к нему, встряхнулся, положил лапу ему на брюки и попытался потянуть его туда, откуда только что примчался.

– Он хочет, чтобы я пошел вместе с ним за тем человеком, – сказал Томми.

– Нет, ты никуда не пойдешь, – заявила Таппенс. – Если кто-то там разгуливает с ружьем или пистолетом, я совсем не хочу, чтобы тебя подстрелили. В твоем-то возрасте! Что же будет со мной, если тебя убьют? Кто обо мне позаботится? Ну, пойдем скорее.

Они быстро направились к дому. В холле Томми сразу взялся за телефон.

– Что ты делаешь? – спросила Таппенс.

– Звоню в полицию. Я не могу оставить это без внимания. Они могут еще что-нибудь придумать, если мы их не остановим.

– Мне кажется, – сказала Таппенс, – мне нужно как-то перевязать плечо. Кровь заливает мой лучший джемпер.

– Ничего с ним не сделается, с твоим джемпером, – сказал Томми.

В этот момент появился Альберт с полным комплектом предметов первой помощи.

– Ну, знаете, – возмутился он. – Неужели кто-то из этих грязных типов стрелял в хозяйку? Что же будет дальше с нашей страной? Вы не думаете, что вам следует отправиться в больницу?

– Нет, не думаю, – отрезала Таппенс. – Ничего особенного со мной не случилось. Единственное, что мне нужно, – это кусок широкого пластыря, чтобы залепить рану. Только сначала немного монастырского бальзама.

– У меня есть йод.

– Я не хочу йодом. Он щиплет. К тому же теперь врачи считают, что йодом мазать не следует.

– Мне казалось, что монастырский бальзам применяется для ингаляций, – проговорил Альберт, слабо надеясь на успех.

– Это один из способов его применения. Кроме того, им смазывают ссадины, порезы, детские коленки и тому подобное. А где эта штука, она у тебя, Томми?

– Какая штука, Таппенс?

– Я имею в виду то, что мы вытащили из кембриджского Лоэнгрина. То, что висело там на гвозде. Ведь это, наверное, что-нибудь важное. Нас выследили. И если они собирались нас убить – или еще что-нибудь с нами сделать, – значит, это действительно что-то.

Глава 11

Ганнибал принимает меры

Томми сидел в своем кабинете вместе с прибывшим из полиции человеком. Этот полицейский, инспектор Норрис, сочувственно кивал.

– Надеюсь, если нам повезет, мы получим какие-нибудь результаты, мистер Бересфорд, – говорил он. – Вы говорите, что у вашей жены сейчас доктор Кросфильд?

– Да, – ответил Томми. – Насколько я понимаю, рана не представляет серьезной опасности. Пуля царапнула кожу, поэтому было много крови, но я надеюсь, что все обойдется. Доктор Кросфильд говорит, что никакой опасности нет.

– Но ведь ваша жена, как мне кажется, в годах, – сказал инспектор Норрис.

– Ей за семьдесят, – сказал Томми. – Оба мы уже немолоды.

– Конечно, конечно. С тех пор как вы сюда приехали, я очень много о ней слышал, соседи рассказывали. Мы наслышаны о ее прошлой деятельности. И вашей тоже, – с явной симпатией говорил инспектор Норрис. – Преступник навсегда останется преступником, сколько бы времени ни прошло, то же самое можно сказать и о человеке, который когда-то совершал героические подвиги. Могу вас заверить в одном: мы сделаем все возможное для того, чтобы отыскать преступника. Вы не можете описать стрелявшего человека?

– Нет, – сказал Томми. – Я видел его со спины. Он убегал, а за ним – наша собака. Мне кажется, это не очень старый человек. Бежал он легко.

– Четырнадцать-пятнадцать лет – очень трудный возраст.

– Нет, он был гораздо старше, – сказал Томми.

– А вам не звонили? Вы не получали писем с требованием денег или чего-нибудь в этом роде? – спрашивал инспектор. – Может быть, требовали, чтобы вы уехали отсюда?

– Нет, – ответил Томми, – ничего подобного не было.

– Сколько времени вы здесь живете?

Томми сказал, когда они здесь поселились.

– Гм-м… Не так уж давно. Насколько мне известно, вы часто ездите в Лондон, почти каждый день.

– Да, – подтвердил Томми. – Если вам нужны подробные сведения…

– Нет, – сказал инспектор Норрис. – Нет, они мне не нужны. Единственное, что я мог бы вам посоветовать: не уезжайте из дому так часто. Если вы будете больше бывать дома, вам будет легче самому охранять миссис Бересфорд.

– Я уже и сам решил, что не буду уезжать, – сказал Томми. – Мне кажется, это будет вполне уважительной причиной тому, что я не смогу явиться в Лондон, туда, где мне надлежит быть.

– Ну а мы сделаем все возможное и не будем спускать с вас глаз. И если только нам удастся поймать этих…

– Мне, по-видимому, не следует вас спрашивать, – сказал Томми, – но все-таки, может быть, вам известны наши ненавистники? Или причины их неприязни к нам?

– Вы понимаете, нам очень многое известно о некоторых личностях, которые проживают в здешних краях. Зачастую гораздо больше, чем они предполагают. Мы никоим образом не обнаруживаем, что именно нам известно, потому что тогда легче до них добраться. Мы выясним, с кем они связаны и платит ли им кто-нибудь за то, что они совершают, или же они действуют на свой собственный страх и риск. Однако мне почему-то кажется, что это не наши, не местные.

– Почему вы так думаете? – спросил Томми.

– Ну как вам сказать. Мы кое-что слышим, получаем информацию из разных мест, из различных полицейских участков и управлений.

Томми и инспектор смотрели друг на друга. По крайней мере минут пять они ничего не говорили. Просто молча смотрели, и все.

– Ну что ж, – сказал наконец Томми. – Я понимаю. Да, мне кажется, я понимаю.

– Позвольте мне кое-что вам сказать, – проговорил инспектор.

– Да? – Томми смотрел на него с сомнением.

– Я о вашем саде. Насколько мне известно, вы с ним не справляетесь, вам нужна помощь, верно?

– Нашего садовника убили, как вам, вероятно, известно.

– Да, я все это знаю. Это был старый Айзек Бодликот, верно? Отличный был человек. Любил иногда поговорить о том, что с ним происходило в старые времена. Но он был хорошо известен, это был человек, на которого можно было положиться.

– Просто не могу понять, кому понадобилось его убивать и кто это сделал, – сказал Томми. – Никто этого не знает, и никто не пытается выяснить.

– Вы хотите сказать, что мы не выяснили? Но на это, как вы понимаете, требуется время. Во время дознания далеко не все становится ясным, и коронер выносит решение: «Убийство, совершенное неизвестными лицами». Иногда это только начало. Но я хотел сказать другое: к вам могут прийти и спросить, не нужен ли вам человек для работы в саду. Он придет и скажет, что может работать два или три раза в неделю. В качестве рекомендации он скажет, что работал несколько лет у мистера Соломона. Не забудьте, пожалуйста, эту фамилию.

– Мистер Соломон, – повторил Томми.

В глазах инспектора Норриса мелькнула искра.

– Ну да, он умер, его уже нет на свете, этого мистера Соломона, я хочу сказать. Но он был, жил здесь и действительно много раз нанимал помощников, которые работали у него в саду. Я не знаю, как назовет себя этот человек. Скажем, я не очень хорошо помню его фамилию. Это может быть один из нескольких – скорее всего, как мне кажется, это будет Криспин. Возраст – от тридцати до пятидесяти, и он работал у мистера Соломона. Если же придет наниматься на работу в саду человек, который не скажет, что он работал у мистера Соломона, то я бы на вашем месте не стал его нанимать. Это просто предупреждение.

– Хорошо, – сказал Томми. – Мне все ясно. По крайней мере, мне кажется, что ясно.

– Это самое главное, – сказал инспектор Норрис. – Вы быстро все схватываете, мистер Бересфорд. Впрочем, в вашей прошлой деятельности это было совершенно необходимо. Могу ли я сообщить вам что-нибудь еще, что вам хотелось бы знать?

– Пожалуй, нет, – сказал Томми. – Я просто не знаю, о чем спрашивать.

– Мы будем продолжать наше расследование, хотя не обязательно здесь. Может, придется искать в Лондоне или в других местах. Мы всегда готовы помочь вам. Вы будете иметь это в виду, хорошо?

– Мне хочется попытаться удержать Таппенс подальше от этих дел, но боюсь, что это безнадежно.

– С женщинами вообще трудно договориться, – заметил инспектор Норрис.

Томми повторил это замечание позже, когда сидел у кровати жены, наблюдая за тем, как она ест виноград.

– Неужели ты ешь его с косточками?

– Обычно да, – ответила Таппенс. – Слишком долго и скучно их выплевывать. По-моему, они не причиняют никакого вреда.

– Ну, если это до сих пор не причинило тебе вреда – ведь ты всю жизнь глотаешь эти косточки, – то теперь уж наверняка не причинит.

– Что говорят полицейские?

– Именно то самое, чего мы и ожидали.

– Есть у них какие-нибудь предположения о том, кто это может быть?

– Они считают, что этот человек не из местных.

– Кто к тебе приходил? Кажется, это был инспектор Ватсон?

– Нет, инспектор Норрис.

– Ну, это имя мне незнакомо. Что еще он говорил?

– Он сказал, что с женщинами трудно договориться, трудно их удержать.<