/ / Language: Русский / Genre:detective,adventure, / Series: Bestseller

Шесть Серых Гусей

Анри Кулонж

Три легенды монастыря Монтекассино… Легенда о сокровищах, спрятанных где-то в подземельях… Легенда о хранящемся в библиотеке древнем манускрипте о райских птицах… Легенда о загадочном послании «о шести серых гусях», полном мистических символов… Три легенды. Три «ключа» к раскрытию ОДНОГО преступления. И на то, чтобы раскрыть его, осталась только ОДНА ночь.

2001 ru fr М. А. Рунова Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-07-11 OCR Roland; SpellCheck Fixx 96B89090-2490-4F06-8959-1AE7ACDD16A3 1.0 Шесть серых гусей АСТ Москва 2004 5-17-021627-0 Henri Coulonges SIX OIES CENDREES 2001

Анри Кулонж

Шесть серых гусей

We had soared beneath these mountains

Unresting ages.

Shelly. Prometheus unbound.

У подножия гор мы крутились века…

Шелли. Освобожденный Прометей1

ПРОЛОГ

14 октября 1943 года

— Признайтесь, отец Мауро, в вашем возрасте нелегко лазить по этим скользким и шатким стремянкам, — сказал приор, стараясь не смотреть на собеседника.

— Да отчего же? — возмущенно возразил ему старый библиотекарь. — С чего вы взяли, что я беспомощный и разбитый подагрой старик?

— Не забывайте, святой отец, вам уже восемьдесят, вы можете поскользнуться, упасть, удариться о стеллажи и переломать себе все кости… И вас здесь никто не услышит…

— Ну и что с того, отец Гаэтано? Вполне подходящий склеп для библиотекаря: все стены в книгах! Кто знает, может быть, тогда у меня появилась бы возможность продолжать мои занятия и на небесах…

По лицу отца Гаэтано пробежала тень улыбки.

— Вы же знаете, как мы дорожим вами и как хотим, чтобы вы подольше оставались среди нас, отец Мауро! — воскликнул он. — Но я хотел бы вас попросить вот о чем. — Он понизил голос и подошел ближе: — Не ругайте слишком уж сильно юного брата Коррадо, а то как бы он совсем не пал духом… Мы только хотели, чтобы в вашем распоряжении был молодой послушник, который облегчит вам самую тяжелую работу.

Старый монах резко обернулся.

— В моем распоряжении! — недовольно проворчал он. — Но я не хочу никем распоряжаться, отец Гаэтано… Отец аббат просто навязал мне этого молодого бездельника. Поверьте моему слову, из него не выйдет настоящего монаха. С тех пор как он здесь появился, я уже не чувствую себя в своей библиотеке как дома. Возможно, я одряхлел и стал туговат на ухо, но он этим пользуется и ведет себя слишком уж вольно для начинающего послушника. Он имеет обыкновение исчезать на несколько часов, а вернувшись, не может толком объяснить свое отсутствие. Разве это нормально? А разве нормально, что он, бесшумно открывая двери, крадется на цыпочках, словно заговорщик или неверный муж? Да он в любую щель пролезет, пройдет сквозь стены, как привидение! Когда-нибудь меня хватит удар. И при всем том ни уважения, ни умения себя вести, ни желания угодить мне, ни набожности, ни…

— Думаю, вы к нему несправедливы, отец Мауро, — прервал его приор. — Что касается умения себя вести, то ему еще многому надо научиться, согласен с вами, но он из бедной семьи, и мы должны набраться терпения и воспитывать его! Вы же знаете, при том, что творится вокруг, нам все сложнее привлекать в монастырь молодых людей, пробуждать в них желание посвятить себя Церкви и тем паче принимать монашеские обеты! Приходский священник из Сан-Себастьяно рекомендовал мне Коррадо и тепло о нем отзывался.

— Наверняка просто хотел от него отделаться…

— Святой отец, будьте милосердны!

— Возможно, он имел на него влияние и заставил себя уважать, но мне этого не удалось. Отец Гаэтано, лучше отправьте его работать в сад, кажется, там не хватает рабочих рук, вот мы и проявим к нему милосердие.

— Вы же знаете, что садом занимаются беженцы! Если бы не сад, чем бы они питались? Да и мы тоже…

— Он снова приехал, он снова приехал! — раздался вдруг совсем рядом высокий пронзительный голос. Отец Гаэтано даже подпрыгнул от неожиданности.

— Святая Мадонна!.. Он что, все это время был здесь? — прошептал он на ухо отцу Мауро.

— Я же вам говорил, — пробормотал библиотекарь. — Этот мальчишка всегда появляется внезапно. Ну и ладно, пусть знает, что я о нем думаю. Даже если бы мы обсуждали проблему бессмертия у Мальбранша2, у него и тогда хватило бы нахальства нас прервать.

— Это вчерашняя машина! — воскликнул тот же голос. — По-моему, это «хорьх»! Он только что миновал Рокка-Янула.

Отец Гаэтано недовольно огляделся в поисках нарушителя спокойствия. Он встал и двинулся между столами, сопровождаемый отцом Мауро. Крупная фигура приора казалась особенно внушительной рядом с сутулым и щуплым библиотекарем.

— Коррадо, где ты, Коррадо?! — позвал библиотекарь. — Я тебя не вижу!

— Туточки! — прозвучало в ответ.

— Нужно отвечать: «Я здесь, святой отец», — поправил его отец Мауро. — Ах вот ты где, негодник!

Острый профиль молодого послушника четко вырисовывался на фоне осеннего пейзажа за окном. Заслонив рукой глаза от яркого света, он внимательно смотрел на извилистую дорогу, поднимающуюся вверх к аббатству, и его тонзура блестела на солнце.

— Слышь-ка! — обратился Коррадо к подошедшему монаху, но его голос потонул в рокоте мощного автомобильного мотора.

— Так не говорят, Коррадо! — сказал отец Мауро раздраженно. — Лучше займись чем-нибудь полезным — возьми метелочку, стряхни пыль с полок и перестань волноваться из-за всяких пустяков.

— Из-за пустяков? А вот я скажу вам, что из-за пустяков не приезжают на таких авто! Они вчера уже были здесь, но, не доезжая до поста, повернули назад.

Решив больше не делать парнишке замечаний, приор тоже подошел к окну.

— Кажется, на этот раз они едут дальше, — удивился отец Гаэтано, даже не пытаясь скрыть своего беспокойства.

— Шофер впереди и офицер сзади. Отсюда не видно, сколько у него нашивок, но точно не мало, уж поверьте, — уточнил Коррадо.

Приор повернулся к отцу Мауро.

— Думаю, это не сулит нам ничего хорошего, — проворчал он. — Надо предупредить отца-настоятеля.

— Вы осмелитесь побеспокоить аббата Грегорио? Но в этот час он, как правило, молится в своей келье…

— Всему свое время, как сказал Екклесиаст, — пробурчал отец Гаэтано.

Офицер, на голове которого вместо пугающей фуражки была простая пилотка, вышел из лимузина, держа под мышкой кожаный портфель, и любезно поздоровался с небольшой группой монахов, поджидавших у входа. Возвышавшиеся позади стены, казалось, придавливали их к земле.

— Полковник Шлегель, — представился он негромко.

Отец Грегорио Диамаре в ответ слегка кивнул, сделал несколько осторожных шагов вперед и невольно попятился, когда Шлегель поклонился и потянулся к его руке, чтобы поцеловать кольцо, словно у князя Церкви.

— Я удостоился чести, господин аббат, вступить в пределы Terra Sancta Benedicti3, — произнес офицер приветливо, но несколько вычурно, словно испугавшись, что совершил оплошность.

Добродушие и уважительное поведение офицера оказались для аббата полной неожиданностью. Он растерялся так, что не мог и слова произнести. В воздухе повисло тягостное молчание. Чувствуя неловкость, новоприбывший, казалось, ждал какого-то приглашения, которое так и не последовало. Отец Гаэтано счел своим долгом вмешаться:

— Меня зовут отец Гаэтано Форнари, я приор этой обители, а это — наш библиотекарь и архивист, отец Мауро Строппа.

Офицер кивнул, на этот раз более официально.

— Мы не принимали немецких офицеров в наших стенах с тех самых пор, как генерал фон Зингер приезжал к нам причаститься на полуночную мессу, — продолжал отец Гаэтано. — Ваш неожиданный приезд застал нас врасплох, и, откровенно говоря, полковник… мы немного обеспокоены.

Шлегель задумчиво кивнул и отошел от машины. Губы его шевелились, как у начинающего актера, старательно репетирующего роль перед выходом на сцену.

— Дело в том, отец мой, что я живу в Баварии неподалеку от великолепного аббатства Оттобёрен, библиотеку которого усердно посещал, еще будучи студентом. Я читал книги философов и даже отцов Церкви. Возможно, тогда я собирался… Но и теперь, хотя моя жизнь, как видите, приняла совсем другой оборот, я продолжаю заниматься гуманитарными науками и особо интересуюсь историей, учением и распространением влияния вашего монашеского ордена. По этой причине я и приезжал сюда, в Монтекассино, на Троицу, вскоре после моей свадьбы. Это было в тысяча девятьсот двадцать четвертом или двадцать пятом году… Тогда в монастырь можно было подняться по подвесной канатной дороге.

— Ее разбомбили месяц назад, и нам ее очень не хватает, — вздохнул отец Гаэтано.

— Помню, мы с женой часами любовались полотном Джордано4 «Освящение святых даров», которое расположено над самым входом в базилику.

Он говорил на правильном итальянском языке, но из-за гортанного выговора речь его производила впечатление выученного наизусть текста. Аббата тронуло такое чистое и светлое воспоминание о супружеском счастье.

— Это самое великое творение художника, но у нас много и других его шедевров. Если хотите, можете еще раз взглянуть на картину… — любезно предложил он, жестом приглашая офицера войти.

Все последовали за сгорбленной фигурой отца Грегорио, который, однако, как заметил отец Гаэтано, направился не к монастырской церкви, а к своей личной приемной, расположенной напротив входа в аббатство. Аббат посторонился и пропустил офицера вперед. Почти все пространство узкой, обшитой деревянными панелями комнаты занимал массивный дубовый стол. На стене готическим шрифтом был выбит девиз ордена: ORA ET LABORA5. Аббат указал полковнику на стул, сам сел напротив, а по обе стороны от него расположились отец Гаэтано и отец Мауро. Отец Грегорио нажал на медную кнопку звонка, и вскоре вошел послушник с подносом, на котором стояли чайник с травяным настоем и чашки.

— Боюсь, мне нечем угостить вас, — сказал аббат. — Разумеется, у нас нет ни кофе, ни ячменя. Остался только зверобой отца Мауро, — кивнул он на своего соседа слева, — но этот напиток не всем нравится.

— Считается, что настой зверобоя успокаивает и снимает напряжение, поэтому я и стал выращивать его в нашем саду, — объяснил старый монах. — Но он действительно горьковат на вкус.

Полковник сделал глоток и невольно поморщился.

— Бенедиктинцы всегда отличались воздержанностью, — проговорил он, отставив чашку.

— Это особенно верно в наши дни, — доверительно сказал аббат.

Полковник собрался было продолжить разговор, как вдруг умолк и стал внимательно вглядываться в лицо аббата.

— Что во мне такого особенного? — спросил отец Грегорио.

— Вам никогда не говорили, что вы похожи на портрет кардинала Альбергати кисти Ван Эйка? — спросил офицер.

—Никогда, — с удивлением отвечал аббат. — Эта картина мне неизвестна.

Шлегель был явно огорчен.

— Мне не следовало упоминать об этом кардинале.

— Почему же, полковник? — с интересом спросил отец Гаэтано.

— Он принадлежал к картезианскому ордену.

На лице отца Грегорио Диамаре наконец появилась улыбка.

— Никто не совершенен, — ответил он.

Слова аббата разрядили обстановку. Он перегнулся через стол и наклонился к офицеру.

— Я буду говорить откровенно и хочу объяснить природу того напряжения, которое вы, без сомнения, почувствовали. Понимаете, то ли благодаря нашим усердным молитвам, то ли расположению аббатства на самой вершине холма, но еще совсем недавно мы чувствовали, что вознеслись над бедствиями войны и людскими раздорами. А теперь эта безмятежность разбилась вдребезги…

— Правда заключается в том, что вам не нравится, что война догнала даже вас! — воскликнул Шлегель.

— Монахи беспокоятся, полковник: quod finxere, timent…6 — как пишет Лукан7.

— Но это уже произошло, господин аббат. Речь идет не о пустых страхах: последние события затронули и вас. Отсюда слышно, как кричат дети. Я знаю, что после бомбардировок города вы приютили у себя много беженцев.

Отец Грегорио кивнул:

— Разве могли мы не раскрыть ворота и не принять этих несчастных, которые потеряли все? Когда начались бомбардировки, они стали приходить к нам целыми семьями, и мы разместили их в здании семинарии и кельях послушников.

— Сколько их?

Отец Грегорио пожал плечами:

— Несколько сотен. До сих пор нам удавалось прокормить их благодаря монастырским запасам, но они истощаются, и я боюсь, что беженцев слишком много. Уже случаются драки, грабежи… Положение становится угрожающим, и нам придется, разумеется, с их согласия, начать постепенную эвакуацию.

Аббат говорил, слегка постукивая ладонью по столу.

— Добавлю, что союзники в курсе этой ситуации. Они также знают, — он старался четко произносить слова, — что мы даем приют только местному гражданскому населению.

Шлегель покачал головой.

— Они действительно знают, что в монастыре нет наших частей? — спросил он с внезапной настойчивостью.

— При посредничестве Ватикана мы сообщили об этом reнералам Александеру8 и Кларку9, и вполне определенно, — решительно произнес аббат. — В штабе знают также, что на склоне холма на полпути к аббатству находится сторожевой пост и что его задача — не пропустить ваши войска в монастырь.

— Вы строите укрепления в горах вокруг аббатства, и союзники могут неправильно это понять! — заметил приор. — Как только начались эти фортификационные работы, над нами стали часто летать американские самолеты-разведчики.

— Беженцы говорят, что поведение ваших соотечественников изменилось, — добавил аббат. — Это уже другие немцы. Они уже совсем не так любезны, как раньше…

— А что вы хотели?! — воскликнул Шлегель. — После заключения перемирия и падения правительства Бадольо10 все изменилось! В одну ночь Италия превратилась в страну, оккупированную своими бывшими союзниками!

Он резко встал и, заложив руки за спину, с озабоченным видом прошелся по комнате, потом тяжело опустился на стул.

— Изменившаяся обстановка заставляет меня серьезно беспокоиться о судьбе аббатства, с которым у меня так много связано. Смею надеяться, в этом я сумел вас убедить…

За столом снова воцарилось молчание. Офицер молча открыл портфель, достал штабную карту, развернул ее на столе и старательно разгладил. Карта была сплошь покрыта стрелками и линиями, сделанными толстым мягким карандашом. «Вот мы и подошли к сути дела», — подумал отец Гаэтано.

— Это наша линия укреплений — «линия Густава», — о которой мы только что говорили, — пояснил Шлегель, указывая пальцем на самую толстую черту. — Пятая американская армия недавно форсировала Волтурно, и я думаю, что не выдам никакой военной тайны, если скажу, что на прошедшем недавно в Сполето заседании генерального штаба командир нашей дивизии, генерал Конрат, открыто объявил о своем намерении любой ценой удержаться на этой линии.

Аббат и отец Гаэтано в тревоге склонились над картой.

— Но эта ваша «линия Густава» проходит прямо по тому месту, где находится аббатство! — воскликнул отец Грегорио. — Она словно отрезает галерею Браманте11 от галереи Благодетелей!

— Вот именно, — подтвердил Шлегель невозмутимо и добавил: — Поэтому я здесь.

Аббат резко отодвинулся, как будто разделявший их длинный дубовый стол вдруг превратился в непреодолимый рубеж.

— Повторяю, полковник, и думаю, что это необходимо объяснить обеим воюющим сторонам, — голос аббата окреп и звучал все громче, — что мы даем приют только гражданскому населению, ни для кого не представляем военной угрозы и что мы в любом случае хотим оставаться в стороне от военных действий. Чертите что хотите на вашей карте, но о включении монастыря в вашу линию укреплений и речи быть не может! После упомянутого вами перемирия вашим соотечественникам хватило здравого смысла и благопристойности, чтобы ни разу не посягнуть на эти стены. Не сомневаюсь, что и союзники в случае наступления будут вести себя подобным же образом. Каждая из воюющих сторон прекрасно понимает, что мы не являемся и никогда не станем военным объектом.

Лицо полковника выражало сомнение.

— Вы забыли то, о чем сами недавно говорили и что вы не в силах изменить, святой отец: ваше географическое положение на вершине этого холма! Очень скоро у стен этого выдающегося центра христианской цивилизации начнется решающее сражение, и самой большой бедой для обители станет именно ее господствующее положение на вершине крутой скалы, возвышающейся над всей округой! Вы представляете собой идеальный наблюдательный пункт, и ни одна из воюющих сторон не сможет без него обойтись. А уж союзники не упустят возможности использовать такую обзорную площадку, и вы рискуете оказаться в западне, в самом центре сражения, как невинная овечка между двумя волчьими стаями.

Полковник говорил так горячо и взволнованно, что отец Грегорио невольно посмотрел в окно, словно уже слышал грохот движущихся по равнине танков. Шлегель проследил за его взглядом.

— Союзники прорвали нашу линию обороны на реке Волтурно, и я боюсь, что не пройдет и месяца, как вы будете наблюдать из этих окон за прорывом Пятой американской армии к долине Лири, откуда открывается дорога на Рим. Почувствовав реальную угрозу, я счел своей обязанностью вам о ней сообщить. Уже сейчас можно предсказать, как будут разворачиваться события: судя по обычной стратегии генерала Кларка, прежде чем попытаться прорвать строящуюся сейчас «линию Густава», он предпримет широкомасштабный воздушный налет, которому мы не сможем противостоять, поскольку уже давно потеряли господствующее положение в воздухе… Это главная опасность, потому что стены монастыря рухнут не на седьмой день, а в первый же час.

Сказав это, Шлегель внимательно посмотрел на каждого из присутствующих, и отец Гаэтано уже было решил, что офицер собирается проститься, оставив беспомощных монахов в растерянности и тревоге. Вместо этого Шлегель спокойно сложил карту, затем медленно вдохнул застоявшийся воздух приемной, взгляд его затуманился, как будто запах, исходящий от дубовой обшивки стен, навеял ему воспоминания о путешествиях, которые он совершил в юности.

— Полковник, — мягко произнес отец Грегорио, — мы признательны вам за ваш интерес к нашему ордену и к аббатству, но я, право, не понимаю, куда вы клоните, если только вы не решили поступить к нам в монастырь, что в данных обстоятельствах было бы несколько неожиданно…

Почувствовав иронию в словах аббата, Шлегель не смог сдержать раздражения.

— Простите, святой отец, но тот, кто не хочет слышать, хуже глухого. Именно интерес, который я питаю к этому аббатству, заставляет меня, несмотря на сложившиеся обстоятельства и всевозможные трудности, предостеречь вас от того, что может случиться, а вы принимаете мои слова с иронией, граничащей, позвольте вам сказать, с беспечностью…

— Это не так, полковник, и святые отцы, которых вы здесь видите, могут это подтвердить. Но что, по-вашему, мне остается делать, как не отдать себя в руки божественного Провидения? Оно никогда не оставляло нас. За двенадцать веков нашей истории мы видели катастрофы, войны, пожары, разорения и даже землетрясения. Уже трижды аббатство разрушалось и восстанавливалось вновь… Но на этот раз я чувствую, что вы преувеличиваете грозящую нам опасность: не будем бояться того, что никогда не случится. Союзники не станут ни штурмовать, ни бомбить нас, потому что знают, какое почетное место занимает Монтекассино в истории христианства и что оно не входит в число укреплений на «линии Густава». Полковник пожал плечами:

— Эти добрые души не задумываясь бомбили церкви в Палермо, Санта-Кьяра в Неаполе, Сан-Лоренцо в Риме, собор в Беневенто и даже дворец епископа. А «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи была бы полностью уничтожена, если бы ее не защитили. Вы лучше меня знаете, что в монастыре хранятся бесценные сокровища, которые несколько столетий собирали его выдающиеся аббаты. Что станет с этими святынями, с этими произведениями искусства, с тысячами ценнейших книг, если противник пойдет на штурм? Уверяю вас, что месяц — это не такой уж большой срок, чтобы осознать опасность и принять необходимые меры. Требуется…

Он остановился, подыскивая слово, которое не покоробило бы слуха монахов.

— Я осмелюсь сказать… перемещение, которое станет спасением. Необходимо, чтобы вы нашли в себе смелость, если опасность станет реальной, подумать о возможности такого решения.

Предложение было встречено гробовым молчанием.

— Перемещение, полковник! Как у вас все просто! — сказал наконец приор. — А как, о Господи? У нас нет никаких средств передвижения, даже автомобиля, чтобы возить в Кассино братьев-фельдшеров, которые ухаживают за ранеными в городе и тратят ежедневно по нескольку часов на дорогу туда и обратно. Даже если бы машина у нас и была, то бензина нет, как нет и кофе!

— Но все это есть у меня! — вежливо, но настойчиво проговорил Шлегель — По крайней мере пока есть. Я командую специализированной группой обслуживания в одном крупном армейском подразделении и в силу этого располагаю несколькими грузовиками и определенным количеством талонов на горючее. Я приехал, чтобы предоставить их в ваше распоряжение, пока еще есть время, то есть пока мы еще удерживаем дорогу на Рим.

Аббат снова наклонился к полковнику:

— Допускаю, что вы ничего не выдумываете, и не преувеличиваете грозящую нам опасность, и действительно можете собрать необходимые средства, но неужели вы считаете, что в это время года мы согласимся везти по разбитым дорогам, ночью, без охраны, драгоценные реликвии, которые никогда не покидали этих святых стен, все эти замечательные собрания древних рукописей и первопечатных книг, сотни картин и прочих предметов, составляющих бесценное наследие, веками преумножавшееся во славу святого Бенедикта?.. И все это будет свалено кое-как в машины, перепутано, плохо защищено… Согласитесь, полковник, это не имеет смысла. Представьте себе, какую ответственность мы на себя возьмем. Эти ценности подвергнутся большему риску при перевозке, чем если бы они остались здесь… Если положение станет угрожающим и обстоятельства того потребуют, то в монастыре достаточно подвалов и склепов, чтобы спрятать в них самые редкие предметы, — добавил он уверенно, словно стараясь отвести грядущую опасность.

— Достаточно одной зажигательной бомбы, чтобы склеп обернулся печью! Прибавьте к этому отсутствие воды, сквозняки из-за пробоин в стенах… Пожар превратит подвалы в ловушки, — ответил Шлегель.

— Хорошо. Возможно, вы правы, и мы должны ясно представлять себе, что нас ожидает. Представим себе самое худшее: монастырь в огне, а картины — на дорогах. Куда нам идти? Cras ingens iterabimus aequor? — как вопрошал Гораций. «Неужели нам придется плыть по бескрайнему морю?»

Шлегель рассмеялся:

— Нет, святой отец, не придется, потому что у меня нет кораблей, а есть только грузовики, и я не повезу вас ни в Соединенные Штаты, ни в Англию. Только в Ватикан, и каждую машину будет сопровождать монах, который распишется в квитанции о доставке.

Аббат с изумлением посмотрел на отца Гаэтано.

— Боже мой, он уже все предусмотрел, даже то, что должны делать наши братья-бенедиктинцы! Похоже, мне следует поручить ему председательствовать на собрании капитула! — воскликнул он, внезапно развеселившись. — А что думает ваш генерал об этом великодушном предложении?

— Ничего не думает: мое начальство не в курсе дела.

Монахи переглянулись.

— Я прибыл сюда из расположения моей дивизии в Сполето, руководствуясь личным убеждением, что настало время действовать, — ответил полковник, четко выговаривая каждое слово.

Отец Грегорио и отец Гаэтано о чем-то зашептались. Приор, казалось, успокоился.

— Мне представляется совершенно невероятным, что вам удастся скрыть от начальства подобную инициативу!

— Думаю, я пользуюсь доверием генерала Конрата, — уверенно, но не без скромности, которая, казалось, была ему свойственна, ответил офицер. — Я убежден, что смогу получить его согласие, если вы дадите свое.

— Но мы не знаем даже названия вашей части! — воскликнул приор. — На вашей форме только нашивка с двумя буквами…

— Это знак принадлежности к знаменитой дивизии Германа Геринга, которая располагается сейчас в самом центре наших боевых порядков.

Трое монахов смущенно переглянулись.

— Вы шутите, полковник, — воскликнул аббат. — Всем известна репутация вашего покровителя! Позвольте заметить, что этот факт не делает вам чести и не может внушать нам доверия.

— Совершенно ясно, куда все это переправят! — раздался дрожащий и гнусавый голос отца Мауро, которого, казалось, разбудило затянувшееся осуждающее молчание.

Лицо подполковника Шлегеля налилось кровью.

— Вы не можете так говорить, потому что я сам предлагаю провести эту операцию с согласия Ватикана и под контролем служителей Церкви!

Тут и отец Гаэтано подал голос.

— В любом случае мы не вправе распоряжаться этими ценностями, — сказал он. — Вы не можете не знать, что по закону о конгрегациях тысяча восемьсот шестьдесят шестого года все это принадлежит итальянскому государству.

Тут Шлегель впервые потерял самообладание.

— Но, святой отец, неужели вы не понимаете, что итальянского государства больше нет! Неужели вы, витая в своих эмпиреях, так и не поняли, что после перемирия, которое заключил маршал Бадольо, Италия перешла от диктатуры к двойной оккупации и разделена теперь линией фронта на две части? У вас здесь был уполномоченный правительства по сохранению художественных ценностей? Вы хотя бы знаете, как его зовут? Понимает ли он, какая беда бродит вокруг этой христианской святыни? Заботит ли его, что аббатству и всему, что в нем хранится, грозит смертельная опасность? У нас совсем мало времени, чтобы попробовать что-нибудь сделать, и я готов предоставить вам гарантии.

— Гарантии, какие гарантии? — издевательски усмехнулся отец Мауро. — Гарантию того, что все это противоречит здравому смыслу! По крайне мере в том, что касается книг! И вынести хоть одну из библиотеки вы сможете только через мой труп!

Отец аббат вдруг сник, словно устав спорить.

— Послушайте, — произнес он слабым дрожащим голосом, — мы обсудим все это на заседании капитула. Если окажется, что угроза вполне реальна, мы по крайней мере не будем застигнуты врасплох.

Отец Мауро встал, покраснев от гнева.

— Прошу вас, отец мой, откажитесь сейчас же, сразу и окончательно! — патетически воскликнул он. — Откажемся так же, как отказались наши отцы-основатели! Подумайте о драгоценных мощах святого Бенедикта и святой Схоластики, которые ни разу за все четырнадцать веков не покидали этих стен! Нет никакой необходимости созывать капитул для того, чтобы дать ответ, который и так ясен! Полковник Шлегель, безусловно, действует вполне искренне, но его используют втемную и…

Внезапно отец Мауро умолк. Из долины донеслась серия глухих взрывов, после чего раздались крики ужаса и рыдания беженцев, укрывшихся в здании семинарии. Монахи и офицер встали и поспешили к окну. В бледное небо медленно поднимался столб дыма.

— Я вижу два самолета, летящие в сторону Черваро, смотрите, они прячутся в тени Монтекассино! — воскликнул отец Гаэтано.

— Я их узнал, это бомбардировщики Б-17, которые бомбили Неаполь, — сказал Шлегель.

Самолеты медленно летели на небольшой высоте, и казалось, собирали нектар с верхушек олив, словно большие шмели. По тому, как точно они следовали за изгибами рельефа, было ясно, что бомбардировщики ищут конкретную цель. Потом они исчезли за холмом, и сразу же прозвучало два новых взрыва. Шлегель вернулся к столу и наклонился над развернутой картой.

— Они ударили здесь: видите, Альта, сразу за «линией Густава». Атакуя наши тылы, они хотят напомнить нам, кто хозяин в воздухе… Это только подтверждает мои опасения, — с тревогой сказал он.

— Кажется, будто вы сами их и послали, чтобы напугать нас! — воскликнул отец Мауро, тыча пальцем в грудь Шлегелю. — Вы сам дьявол, полковник!..

Он не смог продолжать и покачнулся. Аббат и отец Гаэтано подхватили его и помогли сесть.

— Отец Мауро устал от всего, что здесь происходит, — шепнул полковнику аббат.

— Коррадо! — позвал приор, открыв дверь, ведущую в галерею.

— Нет, только не он! — слабым голосом воскликнул отец Мауро. — Вы смерти моей хотите! Дайте мне лучше допить отвар, от него мне полегчает.

Старый монах двумя руками взял чашку, поданную отцом Гаэтано, выпил целебное снадобье, и на его впалых щеках и в самом деле появился легкий румянец.

— Я добавил к зверобою вербены и корень мандрагоры, — произнес он слабым голосом, прикрыв глаза и приоткрыв рот, словно пытался собраться с силами, которых ему не хватало. — Ох, как подумаю, что будет с моим садиком, с лекарственными травами, кто будет за ними ухаживать, если нам всем придется уехать… И кто будет каждый день приносить цветы к подножию статуи нашей святой покровительницы… Кто? — повторил он, словно жалуясь кому-то. — Ох, святой отец, стоит мне представить, что это место опустеет, мне начинает казаться, что я сам умираю и…

— Не бойтесь ничего, отец Мауро, об этом и речи не идет, — ласково сказал аббат.

Шлегель продолжал смотреть на равнину, завороженный зрелищем поднимающихся столбов дыма, которые словно обменивались друг с другом зловещими сигналами. Аббат подошел к нему.

— Полковник, я благодарен вам за то, что приехали издалека и проявили такую заботу о нашем монастыре, я хотел бы, чтобы вы не судили нас слишком строго за наши колебания перед необходимостью принять такие… чрезвычайные решения, на которых вы настаиваете, но которые мы не хотим рассматривать в настоящий момент. Мне бы не хотелось, чтобы вы уехали, не увидев вновь фреску Луки Джордано, которой вы когда-то так восхищались.

Шлегель медленно обернулся.

— Я не говорил, что это последняя возможность ее увидеть, — ответил он. — Если вы действительно решили отказаться от моего предложения, я предпочту немедленно откланяться.

— Будем считать, что я решил положиться на божественное Провидение, — попытался объясниться отец Грегорио. — И может быть, на собственную интуицию.

Шлегель напрягся.

— Так или иначе… возможность, о которой я вам сегодня говорил, больше не предоставится, господин аббат. Грузовики, имеющиеся сейчас в моем распоряжении, вскоре будут затребованы для выполнения куда менее благородных задач. Это и в самом деле был случай, который вы должны были использовать.

Его разочарование было, казалось, так глубоко, что аббат дружески взял его за руку чуть выше локтя.

— Я ни минуты не сомневался в том, что вы человек чести и просто хороший человек, — негромко произнес он.

— Этого оказалось мало, — прошептал Шлегель.

Аббат медленно пошел с ним к выходу. В тот момент, когда они проходили мимо отца Мауро, офицер коротко кивнул.

— Вы, кажется, думаете, что ваше предложение отвергли из-за меня и из-за моего упрямства, — проговорил вдруг монах. — Но это решение продиктовано здравым смыслом, и отцы Церкви, которыми вы столь восхищаетесь, повели бы себя так же…

— Я больше не стану спорить с вами, — ответил Шлегель. — Curae leves loquuntur, ingentes stupent.

— Марк Аврелий?12 — спросил отец Мауро.

— Сенека, святой отец: «Малые заботы болтливы, большие — молчаливы». Следовательно, я умолкаю.

Отец Мауро одобрительно кивнул, словно оценил цитату.

— Я хотел бы тем не менее сказать вам, что не прячусь в своих эмпиреях, — ответил он, — но, напротив, чувствую себя неуязвимым на гранитном фундаменте Святой Церкви. Так говорил о нашем аббатстве святой Ансельм, перефразируя Дионисия Ареопагита13

Шлегель пожал плечами:

— Неудачный выбор! Эти тексты были сфабрикованы неоплатониками в пятом веке! По крайней мере так говорил мне отец Федерико Мансольт.

— Я встречался с отцом Федерико в Террачине, — заметил приор.

— Это он дал мне почитать все шесть томов «Historia Cassinensis»14 отца Диаса… — сказал Шлегель.

— Ну-ка, полковник, — сказал отец Мауро, отношение которого к собеседнику, казалось, неуловимо изменилось. — Ne utile quidem est scire quid futurum sit. Miserum est enim nihil proficientem angi.

Шлегель усмехнулся:

— «Если даже в простом знании будущего нет никакой пользы, то понапрасну тревожиться о нем — это несчастье». Цицерон, не правда ли? «De natura deorum»15.

— Правильно, — согласился отец Мауро, — я так хорошо знаю его еще и потому, что именно благодаря переписчикам из Монтекассино этот трактат не был утрачен.

— У меня есть ответ на сентенцию Цицерона: «Turn quoque cum pax est, trepidant formidine belli».

— «Здесь внезапной войны и в спокойное время страшатся», — перевел на этот раз отец Мауро, включившись в игру. — Опять Сенека. Нет, Сенека выразился бы оригинальнее. Цезарь? Нет, неверно.

— Боюсь, что это Овидий, «Тристии».

— Не уверен, — ответил, помрачнев, отец Мауро.

— Лучше будет, если вы вдвоем пойдете в библиотеку и проверите, — неожиданно предложил аббат. — Я хотел бы, чтобы мы с полковником расстались друзьями и чтобы в этой дуэли знатоков появился победитель.

— Ну что ж, signor colonnello16, следуйте за мной, — проворчал отец Мауро тоном угрюмого наставника.

Они прошли через садик настоятеля, спустились по лестнице и оказались в просторном читальном зале. Там не было ни одного монаха, как будто учение и размышление были неуместны в такое тревожное время. Солнечные зайчики весело бегали по столам и конторкам, и мириады пылинок медленно танцевали в воздухе, насыщенном запахами воска и венгерского дуба, покрывая шелковистой, нежной пудрой красно-коричневые с золотистым оттенком переплеты книг, придавая им одуряющий запах. Шлегель завороженно остановился на пороге. Под резными деревянными фронтонами книжных шкафов, наполненных знаниями, столетиями собиравшимися здесь, слабо поблескивал фриз с золотыми буквами.

— «Богословы», — начал читать вслух Шлегель, — «Философы», «Юрисконсульты», «Историки», «Поэты», «Математики», «Медики».

— Этим разделом я теперь пользуюсь чаще всего, — заметил отец Мауро. — У нас есть один брат, в прошлом врач, но у него много работы в городе, и если в его отсутствие здесь кому-то нужна помощь, я должен выпутываться сам, с помощью моих волшебных книг и лекарственных трав.

Шлегель покачал головой, прошел вперед, и вдруг что-то привлекло его внимание в больших, огороженных решеткой шкафах, образовывавших некое подобие алькова.

— А, вот и хроники… — воскликнул он, подходя ближе. — Я вижу, у вас такие же шкафы, как в библиотеке Оттобёрена. И вы сохранили футляры из ценных пород дерева, которые их когда-то защищали… Некоторые даже инкрустированы золотом и слоновой костью, — добавил он восхищенно. — В Германии хроники часто в более позднее время переплетались, что было большой ошибкой. А вот и знаменитая «Historia Langobardorum»17. Это тот экземпляр, что датируется девятым веком, я прав?

— Да, — ответил отец Мауро, — перед вами труд Павла Диакона, которого Карл Великий считал одним из самых замечательных людей своего времени. «История» была написана здесь, в старом скрипториуме. Кстати, именно в этой комнате, начиная с десятого века, переписывались произведения Цицерона, о которых мы недавно говорили, часть произведений Тацита, «Диалоги» Сенеки, а также труды Григория Великого, среди которых единственное известное жизнеописание нашего основателя.

Отец Мауро открыл обрамленную лепными украшениями дверь и пропустил Шлегеля вперед. Скрипториум сохранил атмосферу учености и уединения, а отделявшая его от библиотеки стена была так толста, что на торце висела небольшая гравюра. Полковник, от внимания которого не могла скрыться ни одна мелочь, внимательно рассмотрел и ее. На гравюре были изображены святой Бенедикт и святая Схоластика под чернильно-синим небом, которое рассекали вспышки молний, на фоне уединенного скита под сенью деревьев. Борода святого и покрывало святой развевались от порывов резкого ветра.

— Мне показалось, вы особо почитаете эту святую, — сказал Шлегель, повернувшись к отцу Мауро.

— Как вам известно, они были братом и сестрой и происходили из семьи римских патрициев. Но он не разрешал ей приближаться к созданной им мужской общине, а она, как мне кажется, очень страдала от своего одиночества. Однажды, когда святой Бенедикт навещал ее в ее уединении, что он делал два раза в год, святая Схоластика, охваченная какой-то непонятной тревогой, умоляла его остаться. Но он отказывался, и Господь ниспослал ужасную грозу, которая здесь и изображена, вынудившую его остаться.

Старик еще больше ссутулился и вернулся в читальный зал.

— Именно этот приступ слабости делает ее для меня такой живой и так глубоко трогает.

— Кажется, Господь тоже не остался к этому равнодушным, — заключил Шлегель.

— Во всяком случае, она приобрела преданного почитателя: вот уже шестьдесят лет подряд я приношу цветы к подножию ее статуи и читаю вслух: «Columba mea, veni, coronaberis» — «Прииди, моя голубица, и ты будешь увенчана».

Он смотрел в пол, словно признавался в тайной и постыдной страсти.

— Ну что ж, я надеюсь, что гроза, которую она вызвала тогда… Вы понимаете, что я хочу сказать…

— Я уверен, полковник… Она сумеет отвратить беду от наших древних стен.

Шлегель вздохнул. В молчании они сделали несколько шагов по просторному залу.

— Не поймите превратно все то, что отец аббат, отец приор и я сам говорили вам только что… — нарушил молчание отец Мауро. — Истинная причина нашего отказа состоит в том, что мы не хотим, чтобы брат и сестра покидали это святое место.

— Надеюсь, они подсказали вам правильное решение и вы не будете сожалеть, что отказались от моего предложения, — буркнул полковник. — А вот и мой дорогой Овидий, — сказал он, остановившись перед разделом «Поэты». — Какие прекрасные элегии он писал, не правда ли? Я так и не смог понять, за что император Август сослал его к скифам.

— Наверняка существовал какой-то заговор, — предположил отец Мауро.

— Какое отчаяние звучало тогда в его голосе… Ого, у вас есть болонское издание тысяча четыреста семьдесят первого года!

— У нас есть и венецианское издание тысяча пятьсот третьего. Я думаю, оно удобнее для пользования.

Шлегель легко взобрался на табурет и перелистал небольшой томик.

— Чтобы покончить с нашим небольшим ученым спором, моя последняя цитата действительно из третьей песни «Тристий». Вот, прочтите, — сказал он, показав на нужный отрывок.

Отец Мауро проверил.

— Вы правы, — согласился он.

Когда том занял свое место на полке, монах внимательно посмотрел на офицера:

— Мои поздравления, полковник. Я изменил свое мнение о вас: вы человек книжный и знающий, такой человек не может быть плохим. Но вам придется когда-нибудь объяснить мне, что случилось с великой Германией, страной Канта, Гете и святого Ульриха.

— Вряд ли я смогу это сделать, — прошептал Шлегель. — Столько сомнений, столько… А вот и отцы Церкви, — произнес он с деланным восторгом, явно радуясь возможности сменить тему разговора. — «Origenis opera exegetica»18.

— Оригена все же нельзя причислить к отцам Церкви, — уточнил отец Мауро. — Ему не хватает добродетели святости и правоверия.

Шлегель не слушал. Он склонился над тяжелыми фолиантами.

— Руанское издание, не правда ли? Издание Деларю появилось позднее, но в нем нет примечаний, если я правильно помню.

Отец Мауро, опершись на свою палку, недоверчиво рассматривал собеседника.

— Это не моя заслуга, — ответил Шлегель на немой вопрос монаха. — Эти четыре фолианта стояли в кабинете моего дяди, профессора истории в Мюнхене. Я допускаю, что издание, которым пользовался он, было более поздним… А вот и труды отцов, наделенных всеми возможными добродетелями: Василия Великого, святого Амвросия…

Он пошел вдоль полок. Упоминание о святом Амвросии, кажется, успокоило старика и подозрительность, с которой отец Мауро относился к своему гостю, окончательно улетучилась.

— Известно ли вам, что монахи-бенедиктинцы составляли его житие прямо здесь, в этой самой комнате… — взволнованно прошептал он.

— Какой замечательный памятник человеческой мысли его «Пять книг о вере», — подхватил Шлегель. — Но как странно!..

Он вдруг остановился. Его удивленный возглас заставил отца Мауро подойти ближе.

— Что случилось, полковник?

— Рядом со святым Амвросием стоит весьма странный том. «О природе райских птиц и туканов», Париж, издательство «Левайян», одна тысяча восемьсот первый год, — прочел он громко. — Что делает этот труд натуралиста среди творений отцов Церкви?

Отец Мауро и сам, казалось, остолбенел от удивления.

— Мне известно, что голубь может символизировать Святой Дух и вашу трогательную покровительницу, — сказал офицер, — но я бы не решился на этом основании объявить орнитологию разделом богословия…

— Мне кажется, я знаю, чья это работа, — воскликнул отец Мауро, сделав строгое лицо. — Коррадо! — гневно крикнул он. — Где ты, бездельник, покажись, раз уж ты сейчас мне понадобился!

Ответа не последовало.

— Это юный послушник, которого прислали мне помогать, — объяснил монах. — Тот еще подарочек… Уже не первый раз он ставит книги куда попало!

Шлегель, видя, что старик покраснел от негодования, попытался его успокоить.

— Апологетика и теология — слишком суровые материи для молодых людей, — негромко сказал он. — Хотя сам я еще подростком начал интересоваться всем этим.

И он широким жестом обвел заставленные книгами полки, на которых играли солнечные блики. Суровое лицо монаха впервые за весь день озарилось улыбкой.

— И снова я сожалею о том, что был таким раздражительным и таким… — начал было он, но не смог закончить фразу.

Его прервал новый грохот взрыва, от которого задрожали стекла. Совсем близко прогремел взрыв более сильный, чем все предыдущие, раздался звон разбитого стекла, и часть верхних полок с грохотом обрушилась вниз. Сотни драгоценных томов полетели с шестиметровой высоты и попадали на пол. От удара их переплеты вывернулись, и стала видна внутренняя отделка. Они были похожи на раздетых старух. Потом все стихло. Отец Мауро смотрел на эти разрушения молча, не веря собственным глазам. Руки у него дрожали, а лицо стало белым, как листы пергамента, устилавшие пол. Он рухнул на стул и несколько минут сидел в полной прострации.

— Боже мой, Боже мой, — прошептал он. — Все книги испорчены, испачканы, разворочены.

Отец Грегорио и отец Гаэтано вбежали в комнату.

— Вы не ранены? — взволнованно спросил приор, подходя к библиотекарю.

— Еще ни разу бомбы не падали так близко, — встревожился аббат. — Можно подумать, вы сделали это нарочно, полковник.

Шлегель открыл окно и высунулся наружу, чтобы посмотреть, куда пришелся удар. Едкий запах дыма заполнил большой зал.

— На этот раз били по Рокка-Янула, — констатировал он. — Гора теперь похожа на дворец Менелая, возвышающийся над разрушенной Спартой, как во второй части «Фауста».

Он обернулся.

— Я бы назвал это предупреждением, — задумчиво произнес он.

— Счастье, что вы не стояли на лестнице, отец Мауро, вы могли упасть, — сказал Коррадо, появившийся неизвестно откуда. — И как бы себя тогда чувствовали?

— Ах вот ты где, паршивец! — проворчал старик. — Ну-ка расскажи мне, что это еще за история с птицами!

1

29 ноября 1943 года

Он присел на корточки, пытаясь разобрать надпись на табличке, валявшейся у стены здания, за выпотрошенным фасадом которого зияла пустота. «Переулок Паллонетто — Санта-Лючия», — прочел он. Бомба упала на углу спускавшейся под гору улочки, от которой не осталось ничего, кроме узкого прохода между рухнувшими стенами. Перекресток представлял собой груду развалин, среди которых в поисках съестного, все более редкого и оттого все более желанного, копошились голодные дети. Один из них дернул его за рукав, и он резко оттолкнул мальчика, сознавая свою неправоту, но в то же время оправдывая себя. Крикливые и бурно жестикулирующие, худые и грязные дети, собирающиеся в стайки, создавали вокруг себя такую беспорядочную, шумную и непредсказуемую суету, что работавшие в этом квартале солдаты побаивались их и, не задумываясь, отпихивали гораздо грубее, чем это сделал он. К счастью, внимание детишек отвлек перевернутый трамвай, на котором еще можно было разглядеть табличку: «Мер-джеллина19 — Муниципио». Они набросились на него, как пираты, берущие на абордаж севший на мель баркас. Глядя на этот трамвай, он вспомнил, какой улица Санта-Лючия была в 1936 году, когда он гулял по ней с Ливией: шумной и оживленной, беззаботно-веселой, и солнце играло на нарядных и бесхитростных, сияющих, словно таинственные скинии, уличных алтарях, которые тогда можно было встретить на каждом перекрестке.

Вскоре появился тяжелый автокран, принадлежащий американцам, и начал разгребать мусор, пытаясь как можно скорее освободить от завалов проезжую часть. Из подъехавшего грузовика выскочили саперы в касках, гетрах и безукоризненно чистой униформе и без всяких церемоний прогнали ребятишек из их убежища. Эти последние собрались тем не менее чуть выше и замерли, завороженно следя за действиями джи-ай, их широкими и точными движениями, походкой вразвалку, за тем, как они дружески хлопали друг друга по плечу, когда кран наконец поднял трамвай и поставил его обратно на рельсы. Словно желая извиниться перед маленькими зрителями за свою грубость, солдаты подошли к группке детей, бросили им немного сигарет и конфет и хохотали, глядя, как ребята дерутся за подачку. Ларри с отвращением отвернулся и продолжил свой путь к набережной. Саперы уехали, военных вокруг больше не было, и все взгляды обратились на Ларри. Ему казалось, что детишки смотрели на него с сочувствием, сравнивая его поношенную гимнастерку лейтенанта с опрятными, подогнанными по фигуре и отутюженными костюмами американцев. После того как в городе появились высокие беззаботные джи-ай, неаполитанцы ни на кого больше внимания не обращали. Ларри не знал, где теперь его приятели из британской Восьмой армии. Вряд ли они устроились так же хорошо, как американцы, ими не восхищались, им не аплодировали, но он был уверен, что его бывшие сослуживцы не кидают конфет в толпу оголодавших ребятишек, чтобы посмотреть, как те будут драться.

На углу переулка Паллонетто его внимание привлекла очаровательная и хрупкая юная парикмахерша, странным образом напомнив родную страну и беззаботную довоенную жизнь. Она сидела за низеньким столиком, украшенным, как уличный алтарь, гирляндами и стеклянными бусами. Ее неестественно прямая спина и хорошо сформировавшаяся грудь под чахлыми плечиками делали эту девушку похожей на величественную маленькую весталку. На непорочно-белой скатерти она старательно разложила комплект расчесок и щеток, поставила три разноцветных флакончика и, казалось, готова была часами ждать клиента. Американцы смущенно и насмешливо посматривали на нее, без сомнения, задавая себе вопрос, чем же она зарабатывает на жизнь. На безмятежно-спокойном и безразличном лице девушки не отражалось никаких чувств, она была так бесстрастна, что никому и в голову не приходило делать ей непристойные предложения. Но Ларри показалось, что любой пустяк, мимолетный знак внимания мог бы порадовать ее, разгладить морщинку между бровей, вернуть краски жизни на матово-бледную кожу и надежду в сердце. Хрупкие инструменты и удушливый запах одеколона странным образом превратились для него в символ возрождения измученного города, и ему вдруг захотелось заговорить с ней, заставить улыбнуться, но застенчивость, боязнь быть неправильно понятым и уверенность в том, что мальчишки обязательно будут смеяться над ними у них за спиной, помешали ему, и Ларри даже не попытался привлечь внимание девушки.

Словно в доказательство того, что город действительно возрождается, из темного переулка раздались звуки граммофона, играющего веселую песенку, но бодрую мелодию тотчас же заглушил шум ссоры.

Ларри сделал несколько шагов вперед, чтобы посмотреть, в чем там дело. На перекрестке собралась небольшая толпа, мешавшая ему видеть происходящее. «Солдаты дерутся!» — крикнул мальчишка, взяв его за руку, словно желая, чтобы он пошел с ним. Ларри оглянулся. Волнующаяся толпа скрыла от него юную парикмахершу. Ни одного военного полицейского поблизости, а потасовка разгоралась, как пожар в сухом кустарнике. «Только этого мне не хватало», — подумал он, нехотя приближаясь к месту происшествия, и крикнул:

— What's going on?20

Погоны и решительная походка сделали свое дело: толпа поспешно расступилась, и Ларри смог наконец удовлетворить свое любопытство. Группа итальянских солдат, спустившихся с Монтеди-Дио (он сразу решил, что это дезертиры, настолько они были грязны и оборванны), прижала к стене группу арабских пехотинцев с опознавательными знаками Французского экспедиционного корпуса и осыпала их насмешками и оскорблениями на глазах у толпы, остолбеневшей от ярости этой словесной атаки, причины которой никто не знал. Нападавшие изъяснялись на малопонятном наречии, и Ларри решил, что это скорее всего жители Сардинии или Калабрии, которые спасаются бегством и хотят как можно скорее добраться до дома. Они были вооружены черенками лопат и пользовались ими с устрашающей ловкостью, осыпая несчастных арабов градом ударов, тогда как те пытались защититься, вращая тяжелыми складками своих джеллаба21.

Расталкивая локтями зрителей, Ларри с облегчением увидел, что рядом остановился джип, из которого не спеша вышел американский офицер в плотно сидящей каске и безукоризненно чистых гетрах. Он прекрасно смотрелся в своем кителе и обтягивающих брюках, но Ларри пришло в голову, что вряд ли офицер вел себя так беспечно, если бы рядом не было троих полицейских, самый маленький из которых обладал статью Джо Луиса22. Демонстративно поигрывая отполированными дубинками и, казалось, только мечтая о том, как бы ввязаться в драку, они с показной непринужденностью прошли сквозь толпу и, не делая никакого различия между нападавшими и жертвами, между дезертирами и солдатами союзной армии, набросились на дерущихся. Ларри даже показалось, что они более яростно накинулись именно на арабов, которым пришлось после рукояток лопат сардов отведать дубинок янки. При виде такой жестокости, которой он никак не ожидал от своих соотечественников, американский офицер попытался протестовать, как вдруг, перекрывая шум и разноязыкую брань, раздался пронзительный женский голос:

— Руки прочь от моих парней!

Ларри обернулся. Сквозь толпу решительно пробиралась статная женщина в военной форме с нашивками экспедиционного корпуса и гордо сидящей на пышных белокурых волосах пилотке. Заметив ее, двое пехотинцев поспешили ей навстречу.

— Эти чертовы сарды сперли у Дрисса браслет, а теперь америкосы его избивают! — возмущенно крикнул один из них.

Солдат, выронивший свою цепочку, и в самом деле упал на землю, а двое громил из военной полиции продолжали его лупить. Американский офицер попытался вмешаться:

— Прекратите немедленно! Вы что, не видите, где враги, а где союзники?! — закричал он.

Громилы с сожалением расступились, и молодая женщина смогла наконец подойти к лежащему на земле парню. По его впалой щеке текла тонкая струйка крови. С почти материнской нежностью она опустилась на колени рядом с раненым, развязала окровавленный тюрбан, осторожно вытерла тканью рану и помогла ему встать. Трое солдат прицепили дубинки к поясу и с виноватым видом стояли рядом.

— Избивать союзников, которые сражаются бок о бок с вами с самого Туниса! — закричала женщина по-английски, грудь ее вздымалась от возмущения. — Какой позор! Я немедленно доложу об этом своему начальству!

Ларри услышал, как молодой офицер испуганно пробормотал: «Sorry, Ma'am»23, а затем неуверенно продолжил по-французски: «Можно перевязать в джипе».

Не удостоив его ответом, женщина бросила на офицера враждебный взгляд и, повернувшись к своим солдатам, стоявшим вдоль стены, как загнанные животные, сказала уже мягче, указывая рукой на ступени:

— Ну, детки, марш в общежитие. Там все и уладим.

Поняв, что сила на стороне противника, сарды стали протискиваться сквозь толпу, которая молча расступалась перед ними, словно стыдясь их поведения и превратившейся в лохмотья формы. Француженка, не попрощавшись, с высокомерным достоинством прошествовала мимо офицера. Ларри украдкой рассматривал ее гордый профиль, зарумянившиеся от возбуждения скулы и только тогда заметил на ней лейтенантские погоны. Ее подчиненные двинулись следом, и скоро их темные и суровые силуэты скрылись в направлении набережной. Толпа разошлась.

Маленький капитан, расстроенный недавним инцидентом, вернулся к машине, едва не задев Ларри.

— Ну и фурия! — сказал тот, чтобы немного подбодрить офицера.

— Мы ведь попали в самый разгар уличной драки, и нет ничего удивительного в том, что эти громилы кинулись лупить всех подряд! Ведь именно за это им и платят, — ответил американец, глядя в ту сторону, куда удалились марокканцы. — Но мне, право, очень жаль бедняг.

— Хорошо, что они будут воевать этой зимой вместе с нами. На пути к Риму нас поджидает множество неприятностей… Все эти горы, знаете ли… Я видел парней в деле в Тунисе, да и в Ливии тоже. Нам следует относиться к ним с уважением! — продолжил Ларри, не глядя на американца.

Внезапно он почувствовал на себе пристальный взгляд собеседника, словно звук его голоса пробудил в том какое-то далекое воспоминание.

— Господи, это же Ларри! — не веря своим глазам, воскликнул американец. — Это и вправду ты, старый сыч! Ущипни меня, чтобы я убедился, что не сплю!

С этими словами он снял каску с потной головы.

— Вот те на, а я тебя не узнал! — удивился Ларри. — Хотя мне показалось, что где-то я уже слышал этот голос… Пол! Старина! — взволнованно продолжал он. — Невероятно! Миллионы солдат, столько фронтов и сражений, а ты попал на меня! И потом… Три нашивки — это впечатляет! Только не говори, что командуешь эскадроном!

Молодой офицер, казалось, никак не мог прийти в себя.

— Забудь о том, что произошло, — сказал Ларри. — Подумать только, если бы не этот… скандал, мы бы прошли мимо, даже не заметив друг друга.

Пол покачал головой.

— Ладно, пойдем отпразднуем нашу встречу, — сказал он наконец. — Выпьем где-нибудь марсалы24 — больше ничего не найдешь в этом проклятом городе.

Он подошел к своим спутникам, поджидавшим его около джипа.

— Спасибо, что подвезли, ребята, я встретил приятеля и дальше пойду пешком. В следующий раз, — добавил он, — прежде, чем бить, постарайтесь разобраться, где кто…

— Если вы когда-нибудь встретите эту птичку, капитан, то, надеюсь, сумеете все уладить! — произнес шофер, растягивая слова. — Она чуть не лопнула от злости!

— И было от чего! — воскликнул Пол. — Но скорее всего я ее больше не увижу. Пока, парни.

Верзилы равнодушно взяли под козырек, одновременно загрузились в джип, и машина рванула с места. Пол смотрел им вслед до тех пор, пока автомобиль не свернул на набережную.

— Слушай, а твои сопровождающие — неслабые парни! — воскликнул Ларри. — Кажется, тебя охраняли!

— Шутишь! Я оказался на вокзале в Мерджеллине, а эти ребята предложили подвезти меня до палаццо Реале, где находится мой кабинет. Я согласился — и вот чем все кончилось.

Какое-то время они шли молча.

— Уверен, что эта баба поднимет бучу, — продолжил Пол недовольно. — Ты знал, что здесь высадились французы? После того как они струсили в сороковом, у нее еще хватает наглости задирать нос и нападать на нас!

— Но ведь не без причины? Впрочем, у тебя еще будет возможность разыскать ее и все объяснить! — сказал Ларри с немного наигранным оживлением, взяв приятеля под руку. — Забудь об этом и лучше проводи меня, как в старые добрые времена!

Пол пошел с ним рядом, сохраняя обиженный вид.

— Можешь сколько угодно притворяться, что рад нашей встрече, — хмуро сказал он. — Ты, конечно, начнешь сейчас вспоминать нашу жизнь в Оксфорде, но все равно ты предатель!

Слова друга смутили Ларри.

— Ну-ка ответь, почему ты ни разу мне не написал? — продолжал Пол. — Почему пропал так надолго? Я ведь пытался тебя разыскать!

— Догадываюсь… — пробормотал Ларри.

Он молча продолжал шагать, растерянно глядя себе под ноги, потом взял себя в руки и сказал, словно радуясь возможности сменить тему:

— Давай-ка решим, куда мы идем. Предлагаю отправиться в мой кабинет на площадь Витториа, там мы сможем спокойно поболтать…

— Как хочешь, — проворчал американец.

— Как пойдем: по улице Пиццофальконе или по набережной?

— Слушай, я совсем не знаю этого города, — нетерпеливо проговорил Пол. — По правде говоря, чем раньше я отсюда уеду, тем будет лучше для всех. И то, что здесь я встретил тебя, не так уж сильно изменило мое к нему отношение, — раздраженно добавил он.

— Как ты любезен!

— Вспомни, Ларри, мы провели вместе три года, даже жили в одном доме! Мы были с тобой как Шелли и его неразлучный друг… как там его?

— Хогг. Томас Джефферсон Хогг25. Их обоих выгнали из университета за воинствующий атеизм.

— Нам это не грозило! — заметил Пол. — На скольких службах нам пришлось петь с этим чертовым хором!

Он повернулся к Ларри.

— Мы расстались друзьями, насколько мне известно, или я ошибаюсь?

Ларри пожал плечами:

— Да что ты выдумываешь!

Пол внезапно остановился. Дети издали внимательно наблюдали за ними, как будто оживленная беседа двух офицеров интересовала их гораздо больше, чем игры и все остальное, происходившее на улице.

— Последнее мое воспоминание о тебе — твой отъезд в Италию, — помолчав, продолжил он. — Я вижу тебя на Редклифф-сквер, идет дождь, добрый оксфордский дождь, которого мне так не хватает. Ты ждешь автобус, который должен отвезти тебя на аэродром. Тогда мне еще показалось, что твой чемодан слишком мал для такого долгого путешествия…

— Подожди, я сосчитаю, — произнес Ларри. — Это было в июле тридцать шестого. Боже мой, больше семи лет назад!

— Ты молчал семь лет, — с упреком произнес Пол. — Я уже говорил, я пытался тебя разыскать. Правда, тогда я еще не очень волновался… Думал, что скоро тебя увижу или время от времени буду получать весточки. Черт побери, Ларри! Три года вместе — и ни строчки за все эти годы!

Ларри задумчиво покачал головой.

— Вскоре после окончания каникул я уехал в Бостон, — продолжил Пол. — Оттуда писал письма на те адреса в Италии, которые ты мне оставил, но все мои письма вернулись назад.

— Вечная история, почта плохо работает, — промямлил Ларри.

— Тогда я решил, что ты вернулся в Оксфорд, и написал на наш прежний адрес. С тем же успехом.

Ларри задумчиво покачал головой и потянул приятеля в сторону улицы, ведущей к морю. Прямо перед ними на фоне прозрачной зелени залива, гладь которого бороздили шаланды рыбаков и военные корабли, вырисовывался силуэт огромной статуи.

— Во всяком случае, мне было известно, что ты отправился по следам Шелли в Италию, — продолжал Пол. — Ты тогда с ума по нему сходил, верно?

Ларри усмехнулся:

— И сейчас схожу.

— Собирался написать его биографию… Ты ее издал? Нет, наверное, иначе я бы знал…

Ларри устало махнул рукой.

— Такая работа требует много времени, а война заставила все бросить… И потом, понимаешь… Всякий раз, как мне казалось, что книга закончена, я открывал что-то новое, что-то такое, что обязательно надо в нее вставить, — вздохнул он. — Или, напротив, изменить написанное раньше. С Шелли ни в чем нельзя быть уверенным: все так неустойчиво, так хрупко, преходяще… Как готовый в любой момент обрушиться дом на Ривьеради-Кьяйя, в котором он жил.

— Он что, заезжал в Неаполь во время своего путешествия по Италии?

— Ну да, — ответил Ларри. — И именно здесь, тогда, когда у него, казалось, было все для счастья, он написал свои самые душераздирающие поэмы, исполненные безграничного отчаяния…

— Значит, в первый свой приезд ты уже здесь бывал?

— Да, в сентябре тридцать шестого. Мне хотелось понять, почему он был так несчастен. Я чувствовал, что в его жизни была какая-то тайна, скрытая рана, и я превратился в следователя… Я узнал тогда, что причиной этого кризиса стало таинственное рождение от неизвестной матери младенца, который умер пятнадцать месяцев спустя. Тогда меня не пустили в дом, но я ознакомился с актами гражданского состояния, просмотрел все записи о рождениях, пытаясь узнать имя матери… Странно, что обстоятельства вновь привели меня сюда, — помолчав, добавил он. — Я мог бы продолжить мое исследование с того самого места, на котором остановился.

Пол покачал головой:

— Ты все такой же, каким был, когда писал свою диссертацию, проводя целые дни напролет в Бодлианской библиотеке26

— А помнишь, — сказал Ларри мечтательно, — как я писал комментарии к дневнику Мэри Шелли? Как приятно пахло в старых готических залах…

Пол показал на зияющие фасады разрушенных зданий:

— Вынужден напомнить: мы на войне и у тебя вряд ли будет время для того, чтобы вести собственное расследование!

— А вот и будет! — таинственным тоном ответил Ларри. Пол посмотрел на китель своего друга и не обнаружил на его форме никаких нашивок, определяющих его принадлежность к тому или иному полку.

— Надо же, — воскликнул он, — а мне казалось, что я здесь единственный свободный человек! Что это за таинственная часть, которая дает тебе такую свободу действий?

— Сначала ты!

— Я сам себе подразделение, — загадочно ответил Пол. Ларри фыркнул.

— Несколько недель назад, когда я еще служил в Королевском сассекском полку, я бы ответил, что у меня есть только свобода подчиняться, и это меня, в сущности, вполне устраивало, — произнес он с иронией в голосе. — Пока однажды утром в Киренаике27 нам не попался какой-то старый итальянский фильм и один из штабных офицеров Восьмой армии не обратил внимание на то, что я начинаю смеяться раньше, чем на экране появляются субтитры. Через два дня меня вызвали в генеральный штаб и заявили, что на Сицилии нужен офицер, свободно говорящий по-итальянски, и меня переводят в военную контрразведку. Короче, я стал шпионом и уже в июле оказался в Палермо. А ведь итальянский я выучил, чтобы служить либералу Шелли!

— Вот что бывает, когда смотришь кино в пустыне! — воскликнул Пол.

— Теперь в моем подчинении десять агентов, которые и составляют Триста одиннадцатый отдел, а я провожу время, охотясь на бывших фашистов и на бандитов и контрабандистов всех мастей. В работе я пользуюсь доставшимися мне в наследство архивами германского консульства, документами Службы государственной безопасности Италии и доносами, которые десятками приходят ко мне каждое утро… Увлекательное занятие, как видишь! И все бы ничего, если бы надо мной не висел дамоклов меч по имени майор Хокинс, которому я не нравлюсь, потому что он не считает меня настоящим полицейским! Он не доверяет мне так же, как не доверяла наша дорогая квартирная хозяйка Анджела Хавер-крофт. Понимаешь теперь, почему мне так хочется снова сбежать к хрустально чистой поэзии Шелли и рассказать широкой публике о его короткой и увлекательной жизни! Как бы тебе объяснить? Среди всех событий, на ход которых я никак не могу влиять и вынужден, под руководством полнейшей бездарности, вести скучнейшие расследования злодеяний кучки мерзавцев, я придумал свой маленький театр, который никому ничего не стоит и в котором я могу играть ту роль, которую сам себе отвел: роль рассказчика. Понимаешь, это мой протест — или, если хочешь, бунт — против той бессмыслицы, которой меня заставляют заниматься. Пол улыбнулся.

— Помнишь Хаверкрофт? Нашу старую каргу, достойную пера Диккенса?

— Все еще дерет непомерную плату с жильцов? Но самым ужасным, пожалуй, был ее расстроенный клавесин…

— А чертовы обогреватели! Эти монетки, которые приходилось в них пихать каждые два часа, чтобы не умереть от холода! Как, спрашивается, мы смогли там выдержать столько лет… Во всяком случае, хор Тринити-колледжа лишился своей самой бездарной аккомпаниаторши.

— Она умерла?

— Я писал тебе об этом в одном из тех писем, что вернулись обратно…

Ларри немного помолчал. Они шли по улице Партенопе, и грохот автомашин, на высокой скорости мчавшихся по набережной, заглушал звук их голосов.

— Расскажи мне о себе, — попросил Ларри. — Семь лет назад ты мечтал строить, как Фрэнк Ллойд Райт28.

Пол пожал плечами.

— И все ради того, чтобы кончить в архитектурной мастерской, специализирующейся на имитациях! Да-да, представь себе, я проектировал усадьбы в стиле Тюдоров для богатых клиентов из Бостона… Но благодаря этой работе установил связь с Гарвардской группой, поэтому я и здесь.

— Что это такое? Тайное общество?

— Почти, — ответил Пол таинственно. Ларри внимательно посмотрел на друга.

— Надо же, они, судя по всему, поручили тебе какое-то важное дело. Однако мне кажется, что нам с тобой придется работать в стороне от фронта и наступающих армий. Впрочем, меня это не удивляет: мы никогда не были блестящими полководцами!

Пол покачал головой.

— Все равно, если я скажу тебе, чем занимаюсь, ты мне не поверишь.

— Попробую угадать. Тайный агент? Организатор досуга офицеров генерального штаба? Посол среди неверных? Архитектор нового аэропорта? Главный садовник дворца в Казерте29? Помнится, мисс Хаверкрофт всегда просила тебя обрезать ее розы!

Пол рассмеялся.

— Могу лишь сказать, что мы могли бы и теперь помогать друг другу, как во времена «священного антихаверкрофтовского союза»!

Они подошли к площади Витториа. Несмотря на тяжелые времена, широкая площадь, обсаженная пальмами, выглядела роскошно в нежном свете сумерек, напоминая своей пышностью о Ривьере и итальянских озерах.

— Посмотри на мой дворец, — сказал Ларри. — Он не так красив, как твой — ведь, как известно, американцы всегда выбирают себе самые лучшие здания, — но выглядит весьма благородно, не находишь?

— Конечно, — согласился Пол.

— Это палаццо Сатриано. Я занимаю мансарду, в которой когда-то жила одна из горничных.

Несмотря на ветхий фасад с зеленоватыми подтеками, напоминающими маскировочную сетку, длинное здание и в самом деле имело довольно внушительный вид. Пройдя под сводами вестибюля мимо безразличных ко всему дневальных, друзья, перепрыгивая через две ступеньки, взлетели по величественной лестнице, потертый ковер которой так не вязался со старомодной пышностью перил и люстр. Лари открыл одну из дверей в конце длинного темного коридора четвертого этажа и посторонился, пропуская друга вперед.

Маленькая комнатушка была обставлена весьма скромно: письменный стол с полевым телефоном, складной стол, заваленный папками, и два складных кресла. Рядом с телефоном в рамочке — портрет молодого человека во фраке и белой рубашке с расстегнутым воротом, что придавало ему немного женственный вид. Пол нагнулся посмотреть. Надпись под портретом гласила: «Перси Биши Шелли, 1792-1822».

Он резко повернулся к Ларри.

— Бог мой, вы что, никогда не расстаетесь?! — воскликнул он с досадой. — Право слово, все это начинает меня тревожить: Шелли здесь, Шелли там… А твое навязчивое желание найти следы его пребывания в Неаполе даже в ущерб работе… Может, тебя кто-то околдовал, навел порчу?

— Бывают моменты, когда я сам так думаю, — ответил Ларри задумчиво. — Представь себе, еще на прошлой неделе портрет украшала роза… Цветы в знак признательности и уважения, но, кажется, это не нравится Хокинсу. По его поведению и нескольким брошенным вскользь замечаниям я понял, что он считает меня… как бы это выразиться… законченным педерастом. Что не могло улучшить наших отношений.

— Я мог бы ему рассказать о твоем бурном романе с официанточкой из «Королевского оружия» и развеять все сомнения, — рассмеялся Пол. — Но все-таки, Ларри, твое, так сказать… затянувшееся влечение к Шелли… Это опасно, доктор? Другими словами: что ты в нем нашел?

Ларри развел руками:

— Ну что тебе сказать, кроме того, что это был один из величайших наших поэтов? Храбрец, скептик, идеалист… Соблазнитель… Ты, наверное, скажешь, что я слишком его расхваливаю! Но я сейчас могу думать лишь о том, что коляска, в которой он сидел вместе со своим гаремом, должно быть, десятки раз проезжала под моими окнами… И он, наверное, любовался теми же деревьями, верхушки которых я вижу за окном…

— Со своим гаремом?

— Под одной крышей с ним жили жена Мэри, в двадцатилетнем возрасте уже написавшая свой знаменитый роман «Франкенштейн»…

— Я видел фильм и до сих пор помню сцену на горящей мельнице.

— …И его свояченица Клер Клермон, которая, прежде чем стать любовницей Шелли, была любовницей Байрона, от которого родила дочь, и, наконец, одна весьма загадочная женщина, особо меня заинтересовавшая: таинственная и, надо думать, весьма соблазнительная гувернантка Элиза Фоджи.

— Еще одна его любовница, я полагаю?

— Вот именно, когда пишешь серьезную биографию, как это пытаюсь делать я, нельзя «полагать». Я действительно так думаю, но у меня нет доказательств.

Пол наклонился к портрету:

— Надо же, какое здоровье у такого хрупкого с виду человека! Три возлюбленные одновременно! А тебе известно, кто мать младенца, о котором ты мне рассказывал?

Ларри посмотрел на друга:

— Я очень хотел бы это выяснить. В прошлый свой приезд я побывал в муниципалитете и ознакомился с записями актов гражданского состояния. Младенца назвали Еленой, а в графе «родители» значилось имя Мэри и ее супруга. Но я прекрасно помню, что в имени женщины была допущена орфографическая ошибка.

— Настоящей матерью девочки была гувернантка, я просто чувствую это, — заметил Пол. — Перед отъездом в Северную Африку я посмотрел «Ребекку»30 и с тех пор не доверяю гувернанткам.

— Ее беременность не могла остаться незамеченной!

— Знаешь, со всеми теми юбками, которые тогда носили…

Дребезжание телефона прервало их разговор.

— Военная контрразведка, Триста одиннадцатый отдел, лейтенант Хьюит, — ответил Ларри. — Ах, это вы! Да… да. Послушайте, пусть играют то, что умеют, я специалист по Шелли, а не по Бетховену, и это не оркестр Би-би-си! Кроме того, мне кажется, что Бетховен здесь ни к чему: Хокинс скажет, что это вражеская музыка. Волынки вместо Бетховена? Ради Бога, если вам так хочется. Джаз? Почему бы и нет, если, конечно, вы найдете подходящие инструменты и… Послушайте, Джордж, от моего мнения мало что зависит, а от моего слуха и того меньше с тех пор, как в Тунисе я случайно оказался рядом с артиллерийской батареей… У меня шум в ушах. Для майора важно, чтобы концерт состоялся в назначенный день, а назначенный день, Джордж, это шестнадцатое декабря.

Он повесил трубку. Пол смотрел на него, ничего не понимая.

— Ты что, теперь еще и капельмейстер?

— Всего сразу не расскажешь! Представь себе, Хокинс, который ночей не спит, придумывая, какую бы еще работенку на меня взвалить, поручил мне организовать гала-концерт по случаю открытия знаменитого театра «Сан-Карло». Как я понял, за организацию концерта отвечают британцы, но программу готовят все союзники. Не представляю, как мы будем выпутываться. Мне кажется, это будет самый необычный концерт за всю историю театра.

— На что ты жалуешься? Это хотя бы немного отвлечет тебя от торговцев на черном рынке и проделок твоего поэта! В конце концов, ты же пел в хоре Тринити-колледжа.

—Меня взяли туда по ошибке. К тому же у меня и вправду шумит в ушах после африканской кампании. Ну ладно, — сказал Ларри, вставая, — а сейчас я заставлю тебя поработать. Мне нужно знать твое мнение как архитектора о доме, в котором жил Шелли. Понимаешь, в соседнее с ним здание попала бомба, и меня волнует состояние стен. Там повсюду трещины.

— Мы сегодня много ходили, — отозвался Пол без всякого энтузиазма. — Это далеко?

— Ну, не знаю… Самое большее десять минут пешком.

— Может быть, в другой раз… У нас еще будет случай встретиться…

— Пол, тебе что, на меня совсем наплевать?

— Уже темнеет, и мы ничего не увидим.

Ларри стукнул кулаком по столу:

— Ты не должен так со мной поступать! Мы не можем так просто расстаться и отправиться в разные стороны, каждый в свою столовку, слушать разговоры о письмах от чужих невест!

При мысли об этом Пол сдался.

— Ну что ж, пошли, — вздохнул он.

Когда они вышли на площадь, уже действительно стемнело. Светомаскировку еще не отменили, хотя соблюдали не так строго, как раньше, но луна встала рано, и было видно достаточно хорошо. Пол разочарованно вздохнул, когда в мертвенно-бледном сиянии увидел бесконечную Ривьеради-Кьяйя, тянущуюся вдоль вилла Национале31. Он воображал себе непрерывную череду волшебных дворцов с террасами и балюстрадами, спускающимися ступенями в парк, а перед ним предстал мрачный ряд суровых обветшавших фасадов. Часть зданий была уничтожена при бомбардировке, и казалось, что какая-то трагическая лотерея была причиной того, каким домам суждено быть разрушенными, а каким — стоящим всего в нескольких метрах — уцелеть. Сквозь высокие, раскрытые настежь ворота виднелись темные пропасти обрушившихся лоджий, развороченные взрывом дворы и лестницы, висевшие в пустоте над грудами обломков. Парк тоже пострадал. За оградой, из которой взрывами вырвало целые куски, чудом уцелевшие мраморные статуи патетически вздевали к небу изувеченные руки.

— Я знал, что мне не следует сюда ходить, Ларри! — прошептал Пол. — По вечерам надо оставаться в кровати. С какой бы стороны я ни взглянул на этот город, он все равно меня угнетает и вызывает отвращение.

— Знаешь, что сказал Мюрат всего через несколько лет после того, как здесь побывал мой любимый поэт? Он сказал: «Европа заканчивается Неаполем, и заканчивается плохо».

Пол разочарованно усмехнулся:

— Нет, конечно, когда-то это был очаровательный город… Просто мы попали сюда в неудачное время. А потом, быть может, это я притягиваю несчастья, вроде той стычки, когда на меня набросилась эта… эта вопящая гарпия, возомнившая себя Жанной д'Арк…

Ларри увидел, что Пол сжал кулаки, словно вновь переживая недавний досадный инцидент.

— Забудь об этом, — сказал он. — Ты ее больше никогда не увидишь.

— Кроме того, — продолжал Пол, — не знаю, может быть, виной тому мое протестантское воспитание, но вот уже три дня я вижу кругом только воровство, порок, голод и мерзавцев. Все это, безусловно, неизбежно в побежденной стране, но я не могу привыкнуть к побирающимся детям, торгующим своим телом девочкам, бледным истощенным женщинам, старающимся затащить тебя в темноту зловонных и грязных улиц, откуда только и слышно: «Хочешь поесть, Джо? Хочешь сувенир из Неаполя, Джо? Хочешь красивую девушку, Джо?» А эти скоты, то есть мы, с нашими гнусными замашками победителей, за несколько жалких монет охотно пользуемся услугами этого огромного борделя под открытым небом…

— Но, Пол, — ответил Ларри, — ты не в Новой Англии! Теперь это даже не тот город, в котором я был семь лет назад! Это город измученный и оголодавший. Ради еды люди готовы на все, а есть нечего. Ты не можешь себе представить, что им пришлось пережить! Голод убивает всякую гордость! Ты прав, когда говоришь, что Неаполь, несомненно, гораздо лучше, чем то, что ты увидел. Я припоминаю, что в первый приезд горожане показались мне живыми, благородными, радушными… Ты не прав, когда думаешь, что это город побежденных. Истерзанный, голодный, но не побежденный. Он освободился сам. Дети, которые сейчас повсюду бродят, как голодные кошки, в сентябре бросались с гранатами под немецкие танки.

Некоторое время они молча шли по широкой пустынной мостовой. Трамвайные рельсы нежно поблескивали в лунном свете, и казалось, что улица уходит прямо в бесконечность.

— Набережная королевы Виктории — веселое место по сравнению с этим, — пробормотал Пол.

Ларри не ответил. Вскоре они остановились перед длинным фасадом, который казался почти не тронутым рядом с обрушившимся соседним зданием.

— Это здесь? — спросил Пол.

— Впервые я приехал сюда на трамвае номер три, — ответил Ларри дрогнувшим голосом. — Тогда здесь была мемориальная доска.

Они перешли на другую сторону улицы, стараясь держаться подальше от стены, и присели у высокой решетки парка. Над воротами виднелся номер дома: 250. Едва различимые в сумерках извилистые трещины, словно вьющиеся растения, покрывали весь фасад.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Ларри.

— Меня тревожит соседний дом… Если он упадет, остальные могут обрушиться, как карточный домик.

Ларри огорченно покачал головой.

— В любом случае стены следует подпереть, — продолжал Пол. — Тогда он сможет простоять еще много месяцев. В доме кто-нибудь живет?

— Не знаю… В мой первый приезд второй этаж занимала пожилая супружеская пара, и в Оксфорде поговаривали, что они сохранили кое-какие документы, оставшиеся в квартире после отъезда семейства Шелли. Телефона у них не было, а цербер-привратник был неумолим. Мне так и не удалось с ними поговорить.

— Что касается цербера, то, судя по всему, тебе он больше не угрожает, — сказал Пол.

Распахнутая настежь дверь привратницкой хлопала на ветру, и скрип петель был слышен даже с того места, где сидели друзья.

— Шелли занимали два этажа?

— Похоже, что так, — ответил Ларри. — Но теперь дом необитаем. Как-то я провел перед ним больше часа, но не увидел ни единой живой души.

— Сейчас жильцы, кажется, вернулись…

— Что?

— Ты ничего не заметил?

— Нет! — воскликнул Ларри.

— Левое окно на втором этаже… Мне показалось, я видел в нем какой-то дрожащий свет…

— Должно быть, отражение огней проехавшей вдалеке машины или военного корабля.

Пол поднес ладони к глазам.

— Видел? Свет снова появился, теперь в среднем окне. — Он повернулся к Ларри. — Это не отражение уличных огней, черт побери! Это свеча, которую переносят из одной комнаты в другую.

— Свеча! Можно подумать, тебя тоже околдовали!

— Меня не удивляет, что именно его жена написала «Франкенштейна», — прошептал Пол. — Смотри, занавеска шевелится. Господи, такое впечатление, что я все еще смотрю кино!

— И звуковое кино, — добавил Ларри, сжав ему руку. Они прислушались. В тишине ясно был слышен цокот лошадиных копыт, гулко стучавших по мостовой. Вскоре, словно прибыв прямо из эпохи, о которой они только что говорили, появился громыхающий фиакр. Ларри почувствовал, как кровь отливает у него от лица.

— Они возвращаются домой, — шепнул Пол прямо ему в ухо.

Словно в подтверждение его слов украшенный фестонами и позументами экипаж, как будто только что сошедший с фотографии вековой давности, остановился у ворот. Запряженное в него животное показалось Ларри более упитанным и резвым, чем другие лошади, которых он видел в городе. Несмотря на затемнение, рядом с кучером слабо мерцал фонарь — для того, без сомнения, чтобы объезжать выбоины и кучи мусора, которыми была усеяна мостовая. Притаившись в темноте, друзья, насколько это позволял тусклый свет фонаря, наблюдали за происходящим. Из экипажа вышел высокий худой человек, одетый в редингот. Мужчина повернулся, галантно подал руку изящной даме и помог ей спуститься на землю. На женщине были длинная юбка и облегающий камзол, а лицо наполовину скрывал капор. Они перешли тротуар и исчезли под аркой ворот, а фиакр развернулся и уехал.

— Вот это да! — воскликнул Ларри. — Здесь еще живут! Это значит, что дом не в таком уж плохом состоянии, как я опасался.

Он произнес это с таким облегчением, будто речь шла о его собственном доме.

— Во времена твоего великого человека люди одевались примерно так же, верно? — насмешливо спросил Пол.

Ларри пожал плечами и ничего не ответил. Он продолжал внимательно наблюдать за высокими окнами. Но там не видно было ничего, кроме давешнего призрачного и колеблющегося огонька.

— Должно быть, они уже поднялись на второй этаж, — произнес Пол.

— Мне кажется, я вижу силуэт за занавеской…

— А я не вижу ничего!

— Я смотрю за двоих, — сдавленным голосом произнес Ларри. — И вижу не только настоящее, но и прошлое: ты был прав, такое впечатление, что они вернулись…

Поднявшийся ветер раскачивал верхушки сосен в парке. Пол вздрогнул.

— Постарайся все же не забыть, что на дворе тысяча девятьсот сорок третий год, а не тысяча восемьсот восемнадцатый! — нетерпеливо воскликнул он. — Мы уже достаточно нагулялись. Ты, может быть, и зачарован, но я — я просто замерз! Пора освободиться от порчи, которую навело на тебя это расшатанное здание, и возвращаться в наши роскошные дворцы. Увы, — добавил он насмешливо, — у нас нет ни кареты, ни фиакра.

Он потянул Ларри за руку, и тот с сожалением оторвал взгляд от дома.

— У меня от холода онемели ноги, — прошептал он, — иначе я остался бы здесь на всю ночь.

— Подумать только, фиакр! — воскликнул Ларри после недолгого молчания. — Околдован я или нет — не знаю, но признайся, что и тебе показалось, что ты видишь призрак…

— Может, это были те самые жильцы со второго этажа, с которыми я не смог встретиться в мой первый приезд, — предположил он. — Но это не супруги! Девушка кажется совсем юной…

— По правде сказать, видно было плохо, да и шляпа мешала рассмотреть лицо. Можно достоверно утверждать только то, что девушка стройна и худа. А ее костюм меня не удивляет. Обратил ли ты внимание на то, что с приближением зимы люди достали из чемоданов бог знает что, лишь бы защититься от холода… Ведь уже четыре года они не могут ничего себе купить! После стольких испытаний, мне кажется, они хотят вернуть хоть что-то из былой роскоши… То же можно сказать и о фиакре. Меня поразило, как мало в Неаполе автомобилей. А поскольку ездить нужно всем, то из сараев и гаражей появляются самые невероятные транспортные средства.

— Ты представить себе не можешь, что мне попадалось на улицах! — подхватил Ларри. — Коляски… двуколки… старинный фаэтон и водный велосипед, к которому приделали колеса от обыкновенного…

— А я как-то на улице Толедо видел катафалк, набитый, к счастью, живыми людьми.

Ларри не смог удержаться от смеха.

— Знаешь, я оставил в Палермо маленький «фиат-тополино». Выиграл его в покер на борту «Герцогини Бедфордской», корабля, который вез меня на Сицилию. Я и не знал, что это такое сокровище!

Пол остановился.

— В покер! Ну и ну! Ты не перестаешь меня удивлять. В Оксфорде ты не притрагивался к картам! Я бы еще понял, если бы это был вист, в который мог играть твой любимый поэт… Но ты и покер! Впрочем, кажется, он принес тебе удачу.

Ларри поморщился:

— Не уверен, потому что, хотя автомобильчик и сослужил мне хорошую службу в Палермо, у меня появилось слишком много завистников, начиная с майора Хокинса, которому предоставили всего лишь старенький мотоцикл… Мои неприятности с ним начались именно из-за машины. А это что за типы? — воскликнул он.

Со стороны улицы Пьедигротта внезапно появился джип, из которого донесся хор пьяных голосов. Водитель резко затормозил, шины пронзительно взвизгнули, и автомобиль замер перед друзьями. Четверо веселых американских солдат нагло их рассматривали. За рулем сидел молоденький сержант. Пол, в свою очередь, посмотрел на них и не поверил своим глазам.

— Что это… Что это такое? — крикнул он строго и двинулся к машине. — Вы что, на карнавале?

На капоте джипа, у самого ветрового стекла, были прикреплены, словно средневековые гаргульи, два обезьяньих чучела. Они сидели друг к другу лицом и, казалось, беседовали с водителем. Мало того, на заднем сиденье, между двумя орущими песни солдатами, возвышалась ощипанная шея страуса, чьи стеклянные глаза, казалось, пристально вглядывались в даль, в покрытую туманом площадь Витториа.

— Че-го? — переспросил шофер нетвердым голосом.

— Где вы все это взяли? — спросил Пол, показывая на чучела. — Кстати, из какой вы части, сержант?

— Нашей части на тебя насрать, — ответил тот.

Пол вытащил фонарик и навел светящийся круг на китель сержанта, чтобы выяснить его имя.

— Повторяю свой вопрос, сержант Баннистер. Номер вашей части?

— Сто тридцать пятый полк, которому на тебя насрать, — ответил юный шофер, еле ворочая языком. — Тридцать четвертая дивизия, которой тоже на тебя насрать.

— Я капитан Прескот, сержант, — невозмутимо ответил Пол. — Ваше звание только усугубляет вашу вину; боюсь, вам придется давать объяснения начальству.

— Насрать мне на тебя, капитан. Поехали, Билл, мне н'доела эт-та тыловая крыса.

Тем временем Ларри бесшумно обогнул машину, вытащил револьвер и неожиданно оказался рядом с шофером.

— Британская военная полиция! Поднимите руки и выходите из автомобиля, да побыстрее, или я прострелю вам шины.

Он говорил совсем другим тоном, чем Пол, и сержант сразу это заметил.

— Парни, на нас напали! — закричал он. — Чтобы нами командовал кусок ростбифа, думающий, что он все еще в Бенгалии! Сто тридцать пятый…

Быстрым резким движением Ларри ударил шофера рукояткой пистолета в живот, что несказанно удивило Пола. Сержант согнулся пополам и повалился на руль. По подбородку у него потекла слюна, он застонал и начал судорожно всхлипывать.

— Ну, ты даешь! — воскликнул Пол. — Сам только что упрекал за грубость мой эскорт, а поступаешь точно так же…

— Это все Шелли, старина, — прервал его Ларри, — может быть, вино, что мы с тобой пили, но главным образом Шелли, которому я, как всегда, подражаю. Как-то раз в компании с лордом Байроном они сцепились с карабинерами!

Медленно трезвея, трое оставшихся солдат молча выслушали рассказ об одном из бурных эпизодов из истории англо-пьемонтских отношений.

— Ну, — повторил Пол свой вопрос, — где вы все это взяли? Отвечайте быстро, или я вызову военный патруль, который, как я недавно убедился, совсем не так терпелив, как мы.

После длительного молчания, прерывавшегося только непристойным хрюканьем, один из сидевших на заднем сиденье солдат закашлялся, прочищая горло. Пол сообразил, что он единственный из этой четверки был в состоянии отвечать.

— Где вы взяли эти чучела? — спросил он его, изо всех сил стараясь не сорваться на крик.

— Там, в большом доме, — пробормотал солдат, показывая пальцем в направлении улицы Толедо, — где пальмы во дворе…

— Неужели в университете? Это что, знаменитая зоологическая коллекция?! Черт побери, это она.

— На лапах у обезьян этикетки, — заметил Ларри. — Номера тысяча шестьсот четвертый и тысяча шестьсот пятый. Это, наверное, самец и самка, проверь, если хочешь.

— Мы были не одни! — сказал солдат. — Другие ребята тоже прогуливаются с… я видел… жираф… им пришлось нести его вчетвером, правда, сержант?

— Заткнись, а! — рявкнул тот. Пол повернулся к Ларри.

— Я должен был находиться не в Мерджеллине, а в университете! — огорченно воскликнул он.

Не обращая на него внимания, солдаты принялись распевать хриплыми голосами нечто слегка напоминающее известную песенку «Фуникули-Фуникула». Ларри повернулся к Полу.

— А дальше что, что нам делать с этими пьянчугами? — нетерпеливо спросил он.

Ответ появился через минуту — неподалеку, прежде чем они услышали его приближение, затормозил автомобиль.

— Что здесь происходит? — раздался из машины не допускающий возражений голос.

Ларри сначала подумал, что это обычный полицейский патруль, но потом с удивлением увидел широко шагавшего к ним майора в полевой форме. Лейтенант собрался было заговорить, но сержант его опередил.

— Я узнал вас, майор, — захныкал он. — Теперь уж нельзя и повеселиться, в кои-то веки получив увольнение…

Офицер отдал Полу честь сухим и презрительным жестом.

— Карлсен, помощник командира Сто тридцать пятого полка Тридцать четвертой дивизии. Мои люди были целый день в увольнении, и теперь я пытаюсь их собрать.

— Ну что ж, майор, вам будет нелегко! — насмешливо ответил Пол.

— В чем они провинились, капитан? — резко спросил майор.

— Они резвятся, — ответил Пол, указывая на обезьяньи чучела. — То, что они пьяны в стельку, и сержант пьянее всех, что они оскорбляют встречных офицеров, — это дело военной полиции, которой я доложу о случившемся. Но то, что они разграбили отдел зоологии Музея Неаполитанского университета, увы, непосредственно в моей компетенции.

— Отдел чего? — высокомерно спросил майор. — Вы говорите, отдел зоологии? Вы смеетесь надо мной, старина! Куда вы лезете? Я вам сказал, что у моих мальчиков было несколько свободных часов. Они что, их не заслужили? Может, по-вашему, они мало вкалывали? Черт побери, имеют они право хорошо провести время так, чтобы никто не петушился, не лез на рожон и не надоедал им?

Намек на его маленький рост показался Полу в высшей степени неуместным.

— Мне жаль, майор, — холодно ответил он, — но то, что вы называете «хорошо провести время», я называю воровством и грабежом и буду вынужден передать этих людей военной полиции, которая и решит, заслуживают они наказания или нет.

Офицер нагло спросил:

— Вы что, шутите? После шести месяцев боев они имеют право…

— Разорять все на своем пути? Безусловно, нет.

— Разорять — это сильно сказано. Это же не разграбление Рима, верно? Покажите-ка мне ваши документы, капитан.

Пол протянул удостоверение. Офицер положил его на капот своего автомобиля и осветил фонариком, будто не веря собственным глазам.

— «Американская комиссия по охране и спасению художественного наследия и исторических памятников в зоне военных действий», — прочитал он вслух. И, подняв голову, добавил: — Надо читать быстро, а то смех разберет.

— Чтобы было короче, вы можете говорить Комиссия Робертса. Ее возглавляет один из членов Верховного суда.

Майор снова принялся изучать документ:

— Дальше ехать некуда! Капитан Прескот, офицер службы охраны памятников! Службы охраны памятников! Ущипните меня, я, кажется, сплю! Никогда не слыхал ничего подобного! Мы вот уже месяц топчемся перед немецкими линиями обороны, а здесь заботятся о старых камнях!

Он вдруг посмотрел на Пола, словно что-то припоминая.

— Так это вы тот невидимка, прибывший в Неаполь неделю назад, над которым смеются в столовых Пятой и Восьмой армий? Ну так вот, если ваша служба заключается в том, чтобы разыскивать чучела страусов, вы услышите обо мне в генеральном штабе, капитан Прескот!

Пол нахмурился.

— В мои задачи входит предупреждать разрушение предметов искусства и архитектурных памятников и наказывать виновных, — произнес он сухо. — А это именно тот случай, майор: ваши люди пойманы на месте преступления.

— Можешь добавить, что у тебя есть свидетель, — сказал Ларри.

Майор взорвался:

— Хороши предметы искусства: страус и две драные макаки! Нет, вы только посмотрите! Ах, я все видел! Розовые барышни прибыли на поле боя, храбро грозят пальчиком и объясняют нам, дуракам, что делать!

— Я доложу своему начальству о ваших неуместных замечаниях, которые только усугубляют ваше положение, — холодно ответил Пол. — Однако вынужден вам напомнить, что приказ о нашей миссии подписан самим генералом Эйзенхауэром.

Ссылка на верховный авторитет разозлила майора еще больше. Он повернулся к своим людям, виновато ожидавшим его в джипе.

— Чего вы ждете, идиоты? Верните ваше хозяйство сторожу в зоопарке и сматывайтесь! — крикнул он.

Этого Пол вынести не смог. Он схватил майора за китель.

— Вы немедленно возьмете назад слова «сторож в зоопарке», или я напишу рапорт вашему начальству!

Майор Карлсен пожал плечами:

— Почему не военному совету? Бедный мой мальчик, меня убьют раньше, чем вы напишете свой чертов рапорт!

Он произнес это таким мрачным и безнадежным тоном, что, осознав внезапно всю абсурдность создавшейся ситуации, Пол отпустил офицера. Мгновенно протрезвев, солдаты сели в джип, и Пол не стал их останавливать. Не сказав ни слова, майор сел в свой автомобиль, и машины исчезли за поворотом на площади Витториа. Пол и Ларри переглянулись.

— Бесполезно, старик, я не могу бороться. Честно говоря, у меня даже нет желания этого делать. Они, конечно, разграбили музей, но то, что их ждет, совсем не весело, — сказал Пол.

— Но этот тип оскорблял тебя, хотя ты лишь выполнял свою работу… Самое забавное, — добавил Ларри, помолчав, — что я наконец понял, чем ты занимаешься!

Пол покачал головой.

— Чем я занимаюсь! — раздраженно воскликнул он. — Всем — и непонятно чем! Я не только охраняю памятники, которые на виду, но кроме того, должен выяснить, где находятся многочисленные ricoveri, знаешь, эти рассеянные повсюду тайники, куда спрятали произведения искусства, чтобы защитить их от немцев и мародеров. И тут оказалось, что против меня ополчились абсолютно все, и в первую очередь чиновники местной службы охраны произведений искусства, которые отказываются мне помогать и давать информацию, потому что думают, что я, как какой-нибудь Геринг, стану отсылать за океан корабли, груженные шедеврами. А военные власти… ну, ты сам видел!

— В конце концов, Пол, этот майор — всего лишь простой вояка! Неужели ты всем позволяешь обзывать тебя кисейной барышней!

— Нет, и тот, кто на это осмелится, сильно пожалеет. Но все равно, даже если до оскорблений дело не доходит, как только я начинаю убеждать их в необходимости сохранения церквей, античных храмов, памятников, то сталкиваюсь — особенно у летчиков — с полным непониманием и даже враждебностью, словно я какой-то чужак, посланный генеральным штабом для того, чтобы шпионить за ними, сдерживать и мешать делать дело. В Палермо — при том, что я пользовался поддержкой Айка32 и его штаба, — Патон33 насмешливо сказал нам с майором Хаммондом: «Друзья, мы воюем, и нам не нужно, чтобы что-либо ограничивало наши тактические возможности. Если что-то и разрушится, тем хуже для итальяшек, в конце концов, они сами напросились».

— Сегодняшняя история с украденными чучелами обойдет все столовки, и всем станет ясно, что ты намерен добиваться уважения к себе и своему делу!

— Зачем, если у меня ничего не получается? Да и как может что-нибудь получиться, если у меня нет ни карт, ни документов, ни книг, кроме старого путеводителя по Италии, а архивы и каталоги музеев исчезли, словно испарились или сгорели! В Национальном музее — склад медикаментов, в Помпеях были случаи грабежей, а статую Эрота второго века нашей эры таскают из одной солдатской столовки в другую! Ты не поверишь, но я даже не знаю, куда подевались картины из Неаполитанской пинакотеки, одной из самых богатых в Италии, где все ее Тицианы и Брейгели! Говорят, они в монастыре в Монтеверджино — я приезжаю туда, а какой-то монах меня не пускает и делает вид, что не понимает моего итальянского, который, конечно, хуже твоего, но не настолько же… И так всегда… Хочешь еще пример? Вот уже несколько дней меня серьезно беспокоит судьба знаменитого бенедиктинского аббатства Монтекассино, просто-таки набитого бесценными сокровищами, которое после прорыва Пятой армии к Волтурно может оказаться прямо посередине немецкой линии обороны. Я пытаюсь разыскать хоть какие-то материалы об аббатстве, описи имущества, фотографии, любые документы, чтобы узнать, что там хранится, чтобы сообщить в генеральный штаб. Нигде и ничего! Мне только удалось купить в букинистическом магазине на улице Сан-Бьяджо план монастыря, заплатив за него из своего кармана. К счастью, не слишком дорого. И я веду эту борьбу один. Подумать только, мой британский коллега, с которым я должен был работать в Неаполе, еще даже не назначен!

— Если бы им был я! — воскликнул Ларри. — Я думаю, из нас получилась бы неплохая команда…

Пол в задумчивости шагал вдоль ограды парка.

— Правда, ты очень бы мне помог, — сказал он, обернувшись к Ларри. — Ты говоришь по-итальянски, ты знаешь и любишь город, который, честно признаюсь, мне чужд и непонятен… Я уверен, что тебе известны его тайны, подпольные организации, ты умеешь выявлять злоумышленников и контрабандистов…

— Этого добра здесь хватает. Но сейчас я могу опираться только на доносы, а их хотя и много, но все же недостаточно. Если мы хотим больше знать о том, что здесь происходит, нам нужен хороший осведомитель, но чтобы заинтересовать кого-то стоящего, следовало бы объединить наши скромные средства… Пол, надеюсь, у тебя есть хоть какие-то деньги?

— Очень мало, потому что у меня нет целевого бюджетного финансирования. Мейсон Хаммонд просто обещал мне ежемесячно присылать с Сицилии несколько сот лир…

— Значит, ты не один! Кто такой этот Хаммонд?

— Тот, благодаря кому я и попал сюда. Когда я был на последнем курсе Гарварда, он преподавал нам литературу и ввел меня в круг профессоров и историков искусства, которые под его руководством занимались вопросами охраны памятников в военное время. Они попросили, чтобы я написал отчет об их работе, и сразу же, в конце мая, как только Мейсон стал во главе комиссии, над названием которой издевался этот тупица, вызвали меня на Сицилию. Я тогда служил в Африке, и мой перевод сюда был оформлен всего за несколько часов… А после того, как в результате бомбардировок пострадали Палермо, Милан, Рим и Неаполь, меня срочно направили сюда, для солидности присвоив звание капитана.

Пол прислонился к решетке.

— Послушай, — продолжил он, помолчав немного, — мне нравится думать, что наша встреча не случайна. Я немедленно пошлю письмо Хаммонду и спрошу, нельзя ли назначить на этот пост тебя. В конце концов, это будет хороший пример сотрудничества между союзниками, о котором нам все уши прожужжали…

— Я в это не верю, англичане назначат как минимум майора, хотя бы для того, чтобы тот мог противостоять Хокинсу! Смотри, даже страус не верит.

— А мне кажется, что он замерз, — ответил Пол.

Ветер ерошил перья большой птицы, и создавалось впечатление, что она отряхивается и вздрагивает, вглядываясь в даль и надеясь разглядеть за темными пальмами парка теплые края и южные джунгли.

— А пока нам надо пристроить на ночь наш бестиарий… Если ты пообещаешь, что утром заберешь их, предлагаю отнести всех в гардероб палаццо Сатриано. Но, чур, мне их не оставлять. Я не хочу, чтобы надо мной потешались…

— Не волнуйся, на рассвете они вернутся в зоологический музей.

— Или в то, что от него осталось после визита этих вандалов, — прошептал Ларри.

Пол обреченно махнул рукой. Они неловко ухватили свой груз и, спотыкаясь, направились ко входу во дворец. Пройдя мимо не поверившего своим глазам часового, друзья сложили экспонаты музея на полу в маленькой комнатушке.

— Самое тяжелое — подставки, — проворчал Ларри. Не успел он выйти за порог попрощаться с Полом, как начал яростно чесаться.

— Черт побери, на этих макаках полно блох! — воскликнул он.

— Как ты думаешь, почему я выбрал страуса? — спросил Пол.

Ларри собрался было дать ему тумака, но в это время небольшая группа людей вышла с улицы Калабритто. Не сговариваясь, друзья, словно злоумышленники, отступили в тень.

— Говорят по-французски, — прошептал Ларри. — Ничего удивительного, мне кажется, их разместили в доме на углу площади Сан-Фердинандо.

Пол не ответил и еще крепче вжался в стену. Ларри наклонился к самому его уху:

— Кажется, это самое оживленное место в городе… Ты обязательно должен пошататься здесь немного: может, тебе повезет и ты встретишь свою сегодняшнюю пассию…

— Эту мегеру, — прорычал Пол злобно. Ларри видел только нахмуренное лицо друга, бледным пятном выступавшее из темноты.

— Ладно, я пошутил, старина! А о поисках своих не волнуйся… Мы достанем подходящего информатора, обещаю.

Французы тем временем собрались уходить, и вскоре на площади все стихло.

— Подумать только, — проворчал Пол, — ни одной весточки за все семь лет… А ведь мы так дружили…

Ларри задумчиво смотрел на утопавшую в тумане набережную.

— Когда-нибудь я все тебе расскажу, — глухо произнес он.

2

30 ноября

— Минутку, — сказал Ларри, заглянув в записную книжку в коленкоровом переплете. — Вот послушайте, Мерфи. Это выписки из дневника Мэри Шелли, которые я сделал в Оксфорде: дамы (его супруга и свояченица) и все домочадцы приехали первого декабря тысяча восемьсот восемнадцатого, на два дня позже. Почему они приехали позже? Загадка.

— Сто двадцать пять лет прошло, — равнодушно заметил молодой сержант. — Это очень много, и теперь на такого рода вопросы найти ответ трудно. Скорее всего он приехал раньше, чтобы подготовить дом.

— Это на него совсем не похоже! Он мог бы послать Фоджи, свою правую руку, того самого Фоджи, который потом шантажировал его таинственным младенцем, о котором я вам говорил. Кем вы были до войны, Мерфи?

— Судебным исполнителем в Абердине, сэр.

— Надеюсь, вы прочтете Шелли, когда вернетесь домой.

Сержант покачал головой:

— Вряд ли! Я никогда его не читал и не собираюсь этого делать, хотя и любуюсь каждое утро его портретом на вашем письменном столе.

— Все имеет свое начало, Мерфи! К тому же вы, наверное, единственный школьник Соединенного Королевства, который не знает наизусть «Оду к западному ветру». «О, буйный ветер запада осенний!..»34 Это вам ни о чем не говорит?

— Нет, сэр.

— Невероятно! — потрясенно воскликнул Ларри.

— Зато я знаю, что такое настоящий западный ветер, — ответил сержант. — Там, где я живу, ветер с гор просто сбивает с ног. Почти как сегодня утром.

— Когда Шелли здесь жил, было как раз очень тепло, — заметил Ларри, глядя на верхушки сосен, раскачивавшиеся под напором ливня. — Мэри пишет в дневнике, что не было нужды топить. Видите ли, Мерфи, выяснение таких деталей приносит удовлетворение и радость биографам, и именно по ним можно судить о качестве самой биографии. Я до сих пор помню запах воска под готическими сводами Бодлианской библиотеки, где я читал рукопись…

— Из-за вас у меня сейчас начнется приступ ностальгии!

— Выйдя из библиотеки, я шел к Одри, которая работала тогда в книжном магазине на улице Святого Михаила…

— Простите, сэр?

Ларри вздрогнул.

— Я разговаривал сам с собой, сержант? — спросил он, очнувшись.

— Боюсь, что так, — ответил Мерфи и доверительно добавил: — Забавно, но моя подружка тоже работала продавщицей, чтобы оплатить учебу в Эдинбургском университете.

Мужчины обменялись взглядами и улыбнулись.

— Не знаю, стану ли я когда-нибудь читать поэмы Шелли, но обязательно прочту вашу книгу, господин лейтенант, она напомнит мне о славных деньках в палаццо Сатриано, — сказал молодой сержант и заметил: — А ведь вы, думается мне, живете между двух веков, ну так, как говорят — сидеть между двух стульев.

— Пожалуй, что так, но выяснять, была ли у Шелли связь с Клер Клермон, сводной сестрой его жены и любовницей Байрона, мне гораздо интереснее, чем ловить бродяг в Форчелла или читать доносы, приходящие с каждой почтой.

Мерфи посмотрел на портрет:

— Такой молодой, а уже изменял жене?

— И не один раз. Я уверен, хотя и не нашел никаких подтверждающих это документов, что в то же самое время у него была связь и с гувернанткой Мэри, швейцаркой Элизой Фоджи, которая заставила его так страдать. Кстати сказать, Мэри была второй женой Шелли. Его первая жена Гарриет покончила с собой, когда он сбежал с Мэри. Видите, как с ним все непросто!

Мерфи осуждающе покачал головой.

— Великовата плата за стишки, — прошептал он, — пусть даже теперь школьники и учат их наизусть…

— Поэмы, написанные в Неаполе, особенно хороши, хотя и пронизаны отчаянием. «Я болен грустью», — пишет Шелли и…

— Не надо быть великим поэтом, чтобы сочинить такое, — прервал Ларри сержант. — Даже я мог бы так написать. По вечерам в Абердине, когда четыре дня из трех льет дождь…

— Он жил не в Абердине, а напротив Сорренто и Капри! Погода стояла великолепная, рядом были две, а может, и три любимые женщины! Все вместе они только что побывали в Помпеях, на Везувии и на могиле Вергилия. И вдруг он впадает в совершенно необъяснимую меланхолию…

Мерфи пожал плечами:

— Болезни богатых, сэр. Я думаю…

Застрекотал телефонный аппарат внутренней связи.

— Должно быть, Хокинс, давненько мы его не слышали, — проворчал Ларри и снял трубку. — Лейтенант Хьюит, Триста одиннадцатый отдел.

— Так вы, наконец, появились! Не очень-то торопитесь на службу, а? — услышал он.

Ларри подмигнул выходившему из кабинета сержанту.

— Я здесь с самого утра, майор.

— Над каким делом вы сейчас работаете?

— Над делом ди Маджио. На него много доносов: торговля контрабандным пенициллином по тысяче лир за ампулу. Обнаружили лабораторию на Виа Серсале, и я собирался…

— В Форчелла, да? Оставьте, — приказал майор Хокинс. — Это самый опасный район города. А я не хочу терять никого из сотрудников, даже вас.

— Вы слишком любезны, майор.

— Кажется, в этом месяце там пропал танк. Только масляное пятно в темном дворе и осталось.

— Так точно, и эту историю рассказал вам я. Виа Форчелла — это сердце zona di camorra35, и должен вам признаться, у нас нет средств для налаживания каналов получения информации. Я пользуюсь случаем и довожу до вашего сведения, что до тех пор, пока у нас не появятся осведомители среди гражданского населения, мы не будем знать, что происходит в городе. Все подразделения союзников ищут связь с жителями, а мы в контрразведке немного отстали.

— Ну так налаживайте и вы, клянусь Юпитером! Ищите осведомителей, как тайная полиция!

— Так не на что, майор. Деньги — это нервы войны, а какой стоящий агент согласится работать за фунт в месяц?

— Немного фантазии, старина, какого черта! Вы прекрасно знаете, что касса пуста. Делайте как американцы. У них всегда под рукой компрометирующие документы, чтобы держать на крючке особо подозрительных…

— Вы сами говорили, что не следует использовать людские пороки, — возразил Ларри. — А из законченных мерзавцев далеко не всегда получаются хорошие осведомители… Алло?

Хокинс бросил трубку. Ларри на несколько мгновений погрузился в созерцание серого неба, придававшего городу зябкий и болезненный вид. В это время в кабинет вошел Мерфи со свежей почтой.

— Вы подслушивали под дверью, сержант, — сказал Ларри сурово.

— На сей раз нет, — ответил молодой человек, — но здесь человек, который желает вас видеть. Он настаивает.

— Штатский?

— Кажется, — ответил Мерфи, поморщившись.

— И вы позволили ему войти? Сколько раз мне вам повторять — наверх никого не пускать! Надо сказать этим, внизу, чтобы поставили загородку, иначе скоро здесь будет как в «Харродсе»36 в дни больших распродаж. Вы его хоть обыскали?

— Конечно, господин лейтенант. Послушайте, я плохо говорю по-итальянски, но, по-моему, он хочет вам что-то рассказать, — доверительно прибавил сержант.

— Что это за тип?

Мерфи надул щеки.

— Плохо выбрит… запах изо рта… в костюме и при галстуке, но перхоти столько, что так и тянет стряхнуть, — педантично перечислял он тоном, каким у себя в Шотландии зачитывал судебные протоколы. — Похоже, парень знавал лучшие времена.

Ларри усмехнулся:

— Ох уж эти мне доносчики… Впрочем, что мы теряем… Зовите его.

На Ларри посетитель произвел приятное впечатление, и ему показалось, что тот выглядит значительно лучше, чем говорил сержант Мерфи. Мужчина стоял в оконной нише, ожидая приглашения, скрестив руки на груди и слегка наклонив голову. Ларри знаком предложил ему войти, и он опасливо приблизился, стараясь в то же время сохранять достоинство.

— Господин офицер, — сказал он, слегка поклонившись, — я адвокат, меня зовут Амброджио Сальваро. Вы говорите по-итальянски?

Ларри кивнул, и ему показалось, что человек стал к нему относиться с большим доверием.

— Не зная, как можно добиться с вами встречи, я позволил себе подняться, — сказал он.

— Лейтенант Хьюит, начальник Триста одиннадцатого отдела военной контрразведки. Господин адвокат, гражданские лица не имеют доступа на этот этаж, — строго ответил Ларри. — Разве часовые вас не предупредили, что сюда вход запрещен?

— Они беседовали друг с другом в вестибюле. Я вошел и просто поднялся по лестнице… В свое оправдание могу сказать, — добавил он смущенно, — что я с раннего детства знаю этот дворец. Мой отец служил воспитателем у юных принцев Сатриано. Помнится, его комната находилась как раз на этом этаже.

Захваченный врасплох, Ларри указал посетителю на кресло. Тот осторожно сел, стараясь держаться прямо. Он рассматривал письменный стол и пол, словно не осмеливаясь встретиться взглядом с Ларри. Наконец решился.

— Я решил ускорить события и явиться к вам лично, — начал адвокат без предисловий, — потому что не понимаю, по какой причине вы за мной следите.

— Простите? — озадаченно спросил Ларри.

— Я знаю, что этот город полон слухов и клеветы, — продолжил посетитель гнусавым голосом. — И я не удивлюсь, если кто-то решил опорочить меня.

Стараясь не показать собеседнику своего глубочайшего изумления, Ларри слушал, сохраняя на лице бесстрастное выражение.

— Быть может, вы уже получили какие-нибудь письма, где говорится обо мне и моей деятельности… — продолжил посетитель. — Если это так, я предпочел бы немедленно с вами объясниться, а не ждать, когда вы меня вызовете. Мне не в чем себя упрекнуть, синьор. Уверяю вас, я ничем не хуже других, но и не лучше, признаю. Как и большинство неаполитанцев, я просто пытался выжить.

Наблюдая за собеседником, Ларри размышлял. Почему этот человек, которого он никогда в глаза не видел, утверждает, что он за ним следит? Он учуял какой-то подвох и насторожился.

— Я внимательно изучу ваше дело, — осторожно пообещал Ларри, протягивая адвокату бланк и карандаш. — Укажите вашу фамилию, имя, адрес, социальное положение и звание.

Посетитель старательно вывел заглавными буквами свою фамилию и имя, украсив букву «А» большим завитком, и отложил карандаш.

— А что касается адреса, я думаю, это не обязательно, — сказал он с вымученной улыбкой.

Ларри указал пальцем на бланк и сухо, тоном, не допускающим возражений, заявил:

— Будьте любезны, напишите, таковы правила.

Адвокат пожал плечами.

— Вы, господин начальник, — заметил он полушутя, — провели вчера достаточно много времени перед моим домом, чтобы выучить адрес!

Ларри внимательно посмотрел на собеседника, и вдруг до него дошло.

— Так это вы живете на втором этаже особняка на Ривьера-ди-Кьяйя?

Тот скромно покачал головой:

— О нет! Люди вроде меня — даже если они известные адвокаты — не могут себе позволить селиться ниже третьего.

В бельэтаже по-прежнему живет родственник прежних владельцев.

Перед мысленным взором Ларри предстали унылые окна без занавесок.

— Я думал, третий этаж нежилой…

— Очень даже жилой, и именно оттуда я наблюдал вас, так сказать, в действии.

— Перестаньте хитрить, синьор адвокат, — все это не объясняет, откуда вам известны мое имя и место работы, которое считается секретным.

На узком лице адвоката промелькнула улыбка.

— Когда я, несколько дней назад, заметил, что вы подолгу стоите напротив моего дома, я подумал, что вы наблюдаете за моими передвижениями. Когда вы покинули свой наблюдательный пост, я вышел из дома и следил за вами до самого палаццо Сатриано. Войдя в здание, вы подтвердили мои опасения, потому что всем известно, что за учреждение в нем размещается. Военная тайна, говорите? Оставляю вас в этом приятном заблуждении. Я хотел было вас окликнуть, но решил прежде убедиться, что вы следите именно за мной, а не за синьором Креспи, который живет на втором этаже. Я ограничился тем, что прочел ваше имя на почтовом ящике, и должен вас предупредить — на входе не было никакой охраны.

— Так же, как и сегодня, судя по всему.

— Сегодня утром часовые стояли ко мне спиной и болтали. Вчера вечером дон Этторе был в отъезде, но вы вернулись на Ривьера-ди-Кьяйя, привели с собой американского офицера и долго наблюдали за домом. Это подтверждало мою догадку. Не знаю, в чем вы могли бы обвинить дона Этторе. Следовательно, британская полиция заинтересовалась моей персоной! Такое неопределенное положение кажется мне невыносимым, и я решил немного опередить события…

Он говорил монотонно, слегка жеманясь. «Должно быть, был хорошим адвокатом», — подумал Ларри, не зная, уместно ли будет сейчас расспрашивать собеседника о ночных эскападах его соседа. Немного подумав, он решил зайти с другого конца.

— Вы редко выходите из дому и сидите в темноте, — начал он. — Даже свечи в окне не видно, не то что на втором этаже… Кто такой дон Этторе Креспи?

— Старый дворянин, вдовец и хозяин дома. Он делает что хочет, а я — то, что могу, но спать я ложусь вместе с курами. В конце концов, никто не может мне запретить соблюдать светомаскировку! — произнес он с насмешливой горячностью. — Послушайте, синьор офицер, я не совершил ничего предосудительного, чтоб вы знали. И не понимаю, почему вы так цепляетесь к тому, что я делаю. Зачем эти долгие стояния возле моего дома, во время которых вы рискуете подхватить насморк? — добавил он, кажется, безо всякой иронии. — Если у вас есть что-то против меня, я готов все выслушать и тут же оправдаться. Более того, — он наклонился к лейтенанту и понизил голос, — в доказательство моей искренности и лояльности я желал бы иметь возможность оказывать вам кое-какие услуги…

Ларри не сводил с него глаз.

— Куда вы клоните, синьор Сальваро?

— Что ж… Вот случай отблагодарить вас за интерес, который вы, кажется, ко мне питаете. А если говорить серьезно, то без людей вроде меня вы никогда не сможете ничего узнать о жизни населения и город навсегда останется для вас, — он старался найти нужное сравнение, — загадкой. Понимаете, сейчас Неаполь — это насест, на котором примостилось столько разных птиц!

Ларри поморщился:

— Вы хотите стать моим осведомителем?

— В некотором роде, — ответил Сальваро, даже не пытаясь подобрать другого слова.

Ларри склонился над бланком, который заполнил визитер, чтобы не отвечать сразу.

— В графе «профессия, род занятий» вы пишете: «адвокат». Объясните мне вот что: с тех пор как я прибыл в Неаполь, все, с кем мне доводилось встречаться, называют себя адвокатами, докторами, инженерами, профессорами…

Сальваро воздел руки к потолку.

— Господин лейтенант, либеральные профессии раньше были призванием горожан и основным источником их дохода. Поймите, между Позилиппо и Меркато37 до войны проживало почти четыре тысячи адвокатов… которые сейчас подыхают с голоду, — вздохнув, добавил он. — Адвокат! Подумайте сами, кому эта когда-то почтенная профессия нужна сейчас, в нынешние времена? Кто захочет потратить хотя бы сотую часть своего дохода и энергии на то, чтобы добиться справедливости, когда их едва хватает, чтобы элементарно выжить?

Сальваро возбужденно ходил по кабинету.

— Я не знаю, что вам обо мне донесли, — продолжил он, косясь на горы толстенных папок, громоздившихся на складном столике, — но чем дольше я с вами говорю, тем больше утверждаюсь в мысли, что кто-то хочет мне навредить. Но совесть моя чиста.

Ларри попытался поймать его взгляд, но у него, как и раньше, ничего не вышло.

— Вернемся к дону Этторе Креспи. Вы с ним в хороших отношениях? — неожиданно спросил он адвоката.

Сальваро задумался:

— Мы прекрасно ладили до тех пор, пока не возникли… как бы это сказать… некоторые разногласия. Я хочу сказать… Впрочем, вы, наверное, и сами догадались…

— Что вы не платите за квартиру?

Он пожал плечами:

— Как я могу платить, если мне даже есть нечего! А между тем я помог этому человеку, когда кое-кто попытался конфисковать его прекрасную мебель во имя некой непонятной «общественной надобности». Теперь власть сменилась, и он, кажется, не хочет об этом вспоминать.

— Синьор Креспи живет один?

— Вам лучше спросить это у него самого, — неожиданно возмутился адвокат. — Но предупреждаю — дона Этторе трудно застать дома. По понедельникам за ним заезжает кучер и отвозит на виноградники или в Позилиппо, где он имеет обыкновение гулять по парку. С тех пор как открылось кафе «Гамбринус», он ходит туда, чтобы сыграть партию в лото или домино. Вы всегда можете застать его там во второй половине дня.

Тут адвокату в голову пришла мысль, которой он не замедлил поделиться с Ларри:

— У Креспи есть старый камердинер, который ненавидит меня. Его зовут Джанни. Может, это он захотел мне навредить?

Ларри нетерпеливо пожал плечами:

— Перестаньте думать, что весь мир хочет свести с вами счеты!

Это замечание, казалось, немного успокоило Сальваро.

— Кое-кто, конечно, может иметь на меня зуб, но, поверьте, лейтенант, вы на ложном пути. Ни в этом квартале, ни в этом доме никогда не совершалось ничего противозаконного. Самое интересное событие, связанное с этим домом, случилось вскоре после правления Мюрата! Говорят, что тогда в этом особняке несколько недель жил какой-то английский поэт со своей семьей и здесь происходили странные вещи, но это вам, конечно, неинтересно. Потом все было спокойно вплоть до той ужасной июльской бомбардировки, когда нас чуть было не похоронило под обломками. С тех пор весь дом покрыт трещинами шириной в ладонь, и каждое утро я начинаю с того, что проверяю, на месте ли стены. Так вы принимаете мое предложение? — нетерпеливо спросил он.

— Я дам ответ после того, как посоветуюсь с коллегами; зайду к вам на днях и сообщу о своем решении.

Сальваро нахмурился.

— Но почему не сейчас, коль скоро я сделал первый шаг… Почему не сейчас? — умоляющим голосом спрашивал посетитель.

— Повторяю, я должен посоветоваться. Вы что, полагаете, решение зависит только от меня? — пояснил Ларри, стараясь скрыть от собеседника свою заинтересованность.

— Когда же? Поймите, я не могу жить под подозрением, не хочу, чтобы подсматривали за моей частной жизнью. Мне неловко перед доном Этторе, мне стыдно, когда у меня под окнами стоят часовые, как это было вчера вечером, когда за мной шпионят, а я не чувствую за собой вины!

— Часовые? — недоуменно повторил Ларри. — Вчера вечером, насколько мне известно, я не стоял под вашими окнами!

— Когда вы разговаривали с американским офицером, вы не прятались… Я наблюдал за вами: вы, кажется, прекрасно с ним ладили! Уверяю вас, я не стою того, чтобы двое офицеров ходили за мной по пятам. Я лишь мелкая рыбешка.

Ларри оборвал его.

— Ну, скажем, завтра в девять, синьор адвокат, — произнес он, провожая Сальваро к двери.

Прощаясь, он посмотрел на своего собеседника, и тут только обратил внимание на его впалые, болезненно-бледные щеки. Он задержался на пороге, слушая, как посетитель медленно спускается по лестнице, затем подошел к письменному столу.

— Мерфи, — позвал он, — найдите мне досье на Сальваро. Наверняка там что-нибудь да есть.

Позавчерашний фиакр не оставил следов, растворился в мутном и туманном пространстве, разделявшем два века. Ларри в задумчивости постоял немного у ворот и вошел в арку. На плитах, которыми был вымощен двор, сохранились узкие колеи, оставленные когда-то колесами дорожных карет и колясок. Он поднял голову, чтобы посмотреть, не следят ли за ним, но ничего не увидел в мутных окнах третьего этажа. Проходя через ворота, Ларри бросил взгляд на привратницкую, откуда семь лет назад выскочил раздувшийся от сознания собственной важности портье в ливрее и прогнал его прочь. За окнами, наполовину прикрытыми пыльными шторами, была видна заброшенная комната. Ларри медленно пересек двор и подумал, что ноги Шелли оставили на его плитах неизгладимый след. Потом ступил под своды громоздившихся друг на дружке лоджий на освещенную холодным светом широкую лестницу. Казалось, полупрозрачные фигуры Мэри, Клер и Перси, не замечавшие царившей кругом разрухи, только что поднялись по каменным ступеням и исчезли за поворотом лестницы. Он словно мог еще слышать их юные мелодичные голоса, обсуждавшие то ли поездку на могилу Вергилия, то ли путешествие в грот Кумской сивиллы. Тяжелая барочная лампа, спускавшаяся с потолка, демонстрировала всем свои разбитые стекла, затянутые паутиной, и проржавевший каркас. Мусор и куски штукатурки, попадавшие с треснувших сводов, усыпали лестничные площадки, и Ларри, стараясь поскорее добраться до второго этажа, перескакивал через ступеньки. Несмотря на то что несущие стены были покрыты трещинами, Ларри подумал, что Пол зря так тревожится: состояние здания показалось ему не совсем безнадежным. Он на цыпочках пересек широкую площадку и, стараясь не шуметь, стал подниматься выше.

Дверь, ведущая в квартиру на третьем этаже, выглядела гораздо беднее, чем дверь этажом ниже. Справа от нее, в темном и узком проходе, уходила вверх еще более узкая лестница, и оттуда тянуло затхлостью, сыростью и плесенью. Ларри нажал на фарфоровый звонок прежде, чем сообразил, что в доме нет электричества, потом осторожно постучал в дверь. Послышались шаги, гулкие и торопливые, как бывает в пустом доме. Дверь отворилась, и он, стоя против света, не узнал открывшего:

— Синьор Сальваро?

— Вы не узнаете меня, лейтенант?

— Здесь темно. Этот дом готов рухнуть!

Адвокат вздохнул:

— Я вам уже говорил — тринадцатого июля в соседнее здание попала бомба. Погибли два человека, а я решил, что началось землетрясение. Думаю, союзники хотели попасть в кафе «Вакка», что в парке, где, по слухам, был черный рынок… «Летающие крепости» вернулись на следующий день и на сей раз не промахнулись… Позвольте, я пройду вперед.

Следуя за хозяином, Ларри пересек темную прихожую и вошел в гостиную. Убранство комнаты свидетельствовало о крайней нужде. Потолок был покрыт трещинами, на обоях проступала сырость, словно наверху лопнули трубы. Кроме внушительного, на ножках овального зеркала в раме красного дерева, из всей мебели оставался только круглый столик на одной ножке и два кухонных стула.

— Как видите, мне пришлось расстаться со всей обстановкой, — сказал адвокат тоном, полным горечи и смирения.

Не выказывая ни малейшей жалости, Ларри присел на стул, не выпуская из рук кожаный портфель, от которого Сальваро не мог отвести взгляд.

— Так вот мое обвинительное заключение, вот они, подметные письма, напитанные ядом, подобно стрелам, пронзившим святого Себастьяна! — воскликнул он, возвращаясь к своей выспренной манере вести разговор.

Слушая его, Ларри испытывал те же противоречивые чувства, что и накануне: в этом человеке было что-то вызывавшее одновременно возмущение и жалость.

— Послушайте, синьор Сальваро, — нетерпеливо ответил он, — вчера вы сами пришли ко мне и предложили стать в некотором роде моим осведомителем. Следовательно, я должен был внимательно изучить ваше дело, прежде чем принять решение!

— Вы следили за мной и, следовательно, читали мое досье!

— Вчера утром это досье было неполным, тогда я еще не успел ознакомиться с касающимися вас архивами германского консульства, — ровным голосом проговорил Ларри.

Амброджио Сальваро, казалось, удивился.

— Но вы же не будете утверждать, что торчали здесь столько времени и не знали, что я не безгрешен! И коль скоро — в сложившихся обстоятельствах и в эти тревожные времена — я предложил вам помощь, то — услуга за услугу — вы могли бы помочь и мне, облегчив немного ваш портфель! Так вы покажете мне вещественные доказательства, чтобы я хотя бы мог оправдаться? — добавил он настойчиво, делая неуклюжую попытку выяснить, насколько тяжело его положение.

— О, здесь нет ничего особенного, так, несколько писем, — небрежно заметил Ларри, — адресованных, впрочем, полковнику Шоллю, гауляйтеру города после смещения Муссолини. Шолль любил порнографические фильмы, я правильно понял?

— Его адъютант, — уточнил Амброджио, — очень образованный молодой человек вроде вас, господин начальник.

— Возможно, в другой области, — холодно сказал Ларри.

— К тому же это был не порнографический фильм, ну, в известном смысле, конечно, да, но также — и прежде всего — выдающееся литературное произведение. В этом качестве он мог бы вас заинтересовать.

— Оставьте в покое мои вкусы, Сальваро! — возмутился Ларри.

— Речь шла о фильме, снятом по роману маркиза де Сада «Жюльетта». Вы, наверное, знаете, что его действие происходит в Неаполе при Бурбонах. Упадок и разложение в…

— Оставьте, Сальваро, — сухо прервал его Ларри. — Я англичанин, следовательно, роялист.

— Так фильм и снимали англичане в Геркулануме и Помпеях. И актеры говорили не на неаполитанском диалекте! Говорю вам, это был настоящий литературный диалог.

— Как же, Шекспир…

— Ну, не совсем, — вынужден был признать Амброджио.

— Несмотря на все причуды ваших бывших союзников, — продолжил Ларри, — вам вовсе не обязательно было заканчивать ваше письмо к Шоллю словами «con profonda devota osservanza»38.

Амброджио вздохнул:

— Всегда надо помнить, что ты хочешь получить взамен, лейтенант, а я хотел получить свои две тысячи лир за копию фильма. На эти деньги я мог есть — скорее питаться — целый месяц.

— Если бы дело ограничивалось только вашими мерзкими шашнями с немецкими властями! — сказал Ларри. — Но многие корреспонденты обвиняют вас в том, что вы пытались внедриться на черный рынок пенициллина.

Амброджио пожал плечами.

— Это ложь, — уверенно ответил он. — Я всегда знал, что у меня есть враги, но не мог предположить, что они зайдут так далеко. Оглянитесь вокруг, — продолжал он с горячностью, — до войны все эти комнаты ломились от красивых вещей. Стулья с позолотой, доставшиеся мне от матери, столик для игры в триктрак, украшенный маркетри, на стенах — старинные географические карты, в изготовлении которых неаполитанцы были настоящими мастерами. Здесь висела картина Джоакино Тома39, которую купил еще мой дед. Мне пришлось все продать… Неужели вы думаете, что, если бы я был связан с контрабандой, в чем вы меня подозреваете, я бы так обнищал? Напротив, я бы обогатился!

Ларри молчал. Убогая комната была аргументом, которому трудно было что-либо противопоставить.

— Вы сможете пополнить мое досье многими другими письмами, которые я писал разным должностным лицам, носившим черные и коричневые рубашки, письмами, за которые меня исключили из адвокатуры мои завистливые собратья! — Голос его начал дребезжать. — Но вы здесь не для того, чтобы вручить мне премию за добродетель, верно? Это очень редкий товар в тех местах, куда я могу вас ввести.

Хотите пример? Я знаю, что вы ведете расследование кражи стального троса в районе Меркато. Так вот, могу вас уверить, что подозревать надо не братьев Скарциалуппи. Вам и вашим людям надо поболтаться вокруг виа Маринелла, где есть склад, который может вас заинтересовать. Однако будьте осторожны, — он тоненько захихикал, — вас может ожидать весьма прохладный прием.

Ларри с трудом скрыл удивление.

—Откуда вам известно, что я веду это дело?

Сальваро скорчил рожу, как герой итальянской комедии масок,

— Вчера на вашем столе лежала папка с этикеткой, которую ничего не стоило прочесть.

Ларри покачал головой:

— Давайте расставим точки над i, синьор адвокат. Денег у меня для вас нет, а даже если есть, то очень и очень немного. Безусловно, я могу придержать некоторые особо компрометирующие вас документы, но и только.

Сальваро побледнел как мертвец.

— Вы что, пришли ко мне с пустыми руками? — воскликнул он. — Без денег?

— Если я изыму из вашего досье некоторые документы, на основании которых против вас могли бы быть выдвинуты серьезные обвинения, вам, быть может, удастся снова заняться адвокатской практикой и — в жизни всякое случается — честно зарабатывать себе на жизнь.

Сальваро пожал плечами:

— Вы сами прекрасно понимаете, что теперь я никогда не найду себе клиентов! Вы будете меня постоянно шантажировать… К тому же есть мне надо сегодня, а не через полгода…

Ларри ощутил кислый запах у него изо рта и вновь обратил внимание на то, насколько осунулось его лицо, насколько бледна синеватая и сухая, как пергамент, кожа, как дрожат его руки. В нем проснулось сострадание.

— Простите, что повторяюсь, — заговорил Сальваро, словно почувствовав, что настроение собеседника изменилось, — но мне известно все, что происходит в городе в наше тревожное время, и эти сведения имеют свою цену. Мне все известно об аферах и незаконных операциях, о каналах сбыта контрабанды, что вовсе не значит, подчеркну еще раз, что я во всем этом участвую. Я знаю, кто есть кто, кто чем занят, кто что продает и почем. Оккупационные власти не смогут обойтись без людей, подобных мне. Хотите один совет? Но больше бесплатных сведений не будет. Передайте своему приятелю-американцу, что картин из Неаполитанской пинакотеки в тайнике монастыря в Монтеверджино больше нет.

Ларри снова пришлось сделать над собой усилие, чтобы не показать, насколько он удивлен.

— И снова — откуда вы знаете… — начал он.

— Знаю, и все.

— Вы подслушивали! Это можно квалифицировать как шпионаж, что только усугубляет ваше положение. За одно это я могу вас арестовать.

— Ну так арестуйте! По крайней мере в тюрьме меня будут кормить! — бросил его собеседник с иронией отчаяния. — Как вы можете угрожать мне, когда я могу быть вам так полезен?.. — с недоумением спросил он.

В глубине души Ларри был с ним абсолютно согласен. Он подумал: как расстроится Пол, если он, Ларри, упустит такой источник информации.

— Хорошо, постарайтесь узнать как можно больше об этой истории с пропавшими картинами, и, обещаю, я постараюсь «почистить» ваше досье.

— Мне требуется срочная помощь, — произнес Сальваро почти умоляющим тоном.

— Я принес вам пачку «Кэмела» как доказательство серьезности моих намерений, — сказал Ларри, открывая портфель. — Это немного, но в нынешние времена вы всегда сможете что-нибудь за нее выручить.

Глаза Амброджио Сальваро блеснули.

— Еще бы!

Ларри протянул было ему пачку, но потом передумал.

— Послушайте, меня мучает один вопрос: объясните мне, как вы догадались, чем занимается американский офицер, который был со мной тем вечером?

Адвокат понимающе вздохнул:

— Когда синьор Малайоли, главный смотритель музеев Неаполя, встречается с офицером союзников в знаменитом кафе «Моччиа», чтобы побеседовать, пусть и вполголоса, о местонахождении тайников с произведениями искусства, и когда последний, в той же беседе, упоминает о доме Шелли, в котором мы находимся, и выражает беспокойство его состоянием, за стойкой стоит бармен, у которого есть уши..

— Я понял! — воскликнул Ларри. — У осведомителя имеются свои собственные информаторы!

— Связи, назовем это так, — скромно уточнил Амброджио.

— Которые немедленно передают сведения! Эта беседа могла состояться только вчера вечером… А как вы оплачиваете их услуги, если сами на мели?

— У меня добровольные информаторы. Они работают, ну, скажем, в кредит, ожидая, когда я найду хорошего клиента.

— Например, меня! Плохо только то, что «хороший клиент» почти так же беден, как вы.

Повисло тяжелое молчание.

— Но вы только что сказали, что готовы постараться! — воскликнул Амброджио.

Ларри сообразил, что совершил оплошность.

— Мы с американским офицером, о котором вы только что говорили, могли бы, конечно, объединить наши усилия, — сказал он. — Это стоит обдумать, но, повторяю, решение вопроса можно значительно ускорить, если вы скажете мне, где сейчас картины из пинакотеки.

— Это невозможно! — воскликнул Амброджио и добавил: — Если вы думаете, что это так легко узнать…

— Вы сказали или слишком много, или слишком мало! От смотрителя музеев ждать нечего, я прав?

Амброджио кивнул:

— Правда заключается в том, что после стольких лет страха перед возможной отправкой художественных ценностей в Германию люди из Управления охраны памятников теперь опасаются того урона, который могут им нанести союзники. Они боятся всего: что произведения искусства вывезут в американские музеи, что англичане будут метать дротики, используя полотна Тициана в качестве мишени, что американцы начнут упражняться в стрельбе, целясь в половые члены мраморных эфебов… Все это мы уже видели. Да. Если вам удастся раздобыть немного денег, я постараюсь узнать об этом больше.

Ларри понял, что эту фразу ему придется слышать достаточно часто.

— Да, вот еще что, — продолжил Сальваро уже вполне профессиональным и точным слогом. — Добывайте средства как хотите, но знайте — я буду разговаривать только с вами, и информацию передавать буду только вам, и платить мне будете только вы. Я требую полного доверия, пусть вас не удивляет это слово: таковы правила у адвокатов.

Слово «доверие» вызвало у Ларри улыбку, но он заметил, что к Сальваро вновь вернулась его спесь, и он решил ее немедленно с него сбить.

— Бывших адвокатов, если речь идет о вас, — сухо уточнил он. — Судя по тому, что я о вас читал.

Амброджио не ответил, но рот его скривился еще больше. Ларри посчитал, что стоит попробовать продолжить разговор в более дружеском тоне.

— Ладно, оставим это. У меня есть некоторое количество продовольственных талонов, которыми я могу распоряжаться по своему усмотрению; может быть, мы могли бы скрепить наш договор походом в ресторан, — предложил он.

Амброджио ошеломленно смотрел на офицера.

— Как это — в ресторан?

— Неужели все закрыто? А мне казалось, что некоторое количество продовольствия все же дошло по назначению…

— Вы что, с луны свалились? Говорят, что даже Эйзенхауэр и Кларк вынуждены довольствоваться пайком. Время от времени на черный рынок попадает какое-то мясо, но никогда не знаешь, какого оно животного, и нет никакой возможности это выяснить. — Он вздохнул. — Да, ситуация постепенно меняется, это правда, и я мог бы попробовать узнать, нет ли где местечка, где можно на время забыть о дефиците… — продолжил он уже более весело, словно вспомнив о чем-то. — Как только я выйду на след картин, пришлю вам весточку в палаццо Сатриано.

Они кивнули друг другу, словно уже заключили договор, и Ларри направился к выходу.

— Да, совсем забыл, — проговорил он, стоя спиной к хозяину, — не могли бы вы отвести меня к этому Этторе Креспи, о котором говорили вчера?

Адвокат внезапно насторожился.

— Не могу! Я же говорил вам, что должен ему слишком много денег! А зачем вам с ним встречаться? У этого человека множество недостатков, но во время войны он вел себя абсолютно безупречно. Со дня смерти жены живет отшельником и ни с кем не встречается…

— Совсем ни с кем?

Сальваро посмотрел на Ларри.

— Насколько мне это известно. Он только несколько недель назад начал выходить из дому.

— Хорошо, я, кажется, начинаю понимать… И вот еще что… Вчера вы дали мне понять, что он в отличие от вас сохранил в квартире хорошую мебель?

— Да, внизу не то что здесь! — вздохнул адвокат. — Если он согласится вас принять, вы увидите квартиру — если, конечно, дом не рухнет раньше, — которая не менялась вот уже два века…

— Именно это меня и интересует, — прошептал Ларри. Он задумался и подошел к окну. Сквозь ветви деревьев виднелось море, поблескивавшее, словно узкая серебристо-пестрая лента. Шелли не мог видеть длинного полуразрушенного фасада аквариума, но взгляд поэта, должно быть, подолгу останавливался на воде залива, раскинувшегося за грядой сосен, на мощной крепости Кастель-дель-Ово и на едва различимых в тумане очертаниях острова Капри. Ларри обернулся.

— Вы сказали, Шелли жил в этом доме.

— Это исторический анекдот, — сказал Амброджио удивленно. — Я не мог предположить…

— Что это может меня интересовать? Так вот, вы ошибались. Представьте себе, меня считают — и многие университетские профессора могут это подтвердить — специалистом по творчеству этого писателя.

Амброджио, казалось, растерялся.

— Поэзия, — прошептал он. — Когда-то я знал наизусть «Бесконечность» Леопарди40, но забыл. Если бы не война, я, наверное, читал бы немного больше, но я никогда не брал в руки этого Шелли! — продолжил он, обращаясь к Ларри. — Он жил на втором или на третьем?

— Скорее всего снимал весь особняк.

— Значит, если бы он вздумал сюда вернуться, то узнал бы второй этаж, но не третий!

— Именно поэтому мне так хочется нанести визит дону Этторе Креспи. Вы не знаете, не сохранилось ли у него каких-либо документов, относящихся к тому периоду?

Адвокат тайком разглядывал своего гостя.

— Литература — не его жанр… Он больше интересуется математикой. Единственную историю, касающуюся вашего поэта, которую я помню, он мне рассказывал очень давно, и я думаю, что тогда-то впервые и услышал его имя. Если мне не изменяет память, Шелли якобы влюбился в юную итальянку, которая жила в монастыре, потому что отец не мог дать ей приданого… На двадцатилетних такие истории производят сильное впечатление… Я тогда еще не знал, что мне тоже не будет хватать денег, что эта история с приданым будет преследовать меня, что…

— Я знаю эту историю, — прервал его Ларри. — Девушку звали Эмилия Вивиани.

— Так чем все закончилось?

Ларри понял, что совсем не хочет говорить с Сальваро о Шелли.

— Он очень тосковал, — только и сказал он. — Ну ладно, мне пора.

Они вновь пересекли пустынные комнаты и темную прихожую. Открывая дверь на лестницу, Сальваро приблизился к Ларри.

— После четырех лет войны, из которых один — голодный, я больше не могу принимать всерьез страдания богатеньких поэтов. Может быть, когда-то меня и могли разжалобить несчастья богатеев, но не теперь! Все эти англичане путешествовали по Европе с кучей денег в кармане, в дорожных каретах, со множеством слуг и горничных. Дайте мне одну сотую часть их состояния или даже годового дохода тогда я готов анализировать их душевное состояние! Теперь же я не могу себе позволить даже роскошь быть несчастным, хотя и доведен до крайности.

Ларри не ответил.

— Я вспомнил сейчас еще одну историю, о которой мне рассказывал дед, — вдруг произнес Амброджио. — Известно ли вам что-нибудь о загадочном происшествии с мертворожденным младенцем, которое было здесь, в этом доме?

— Что это вы такое говорите! — неожиданно возмутился Ларри.

— Может, это легенда, но так говорили все в округе. Вы же упоминали о том, что он чувствовал себя несчастным…

— Так вот, это неправда, — сухо ответил Ларри. — Во время его пребывания в Неаполе действительно родился младенец, но он не умер… Не сразу, во всяком случае.

— Да, не сразу, — многозначительно повторил Амброджио, пытаясь намекнуть, что в этих стенах произошло нечто страшное.

Мрачный ли тон адвоката был тому виной или грустный свинцовый отблеск уличных огней в зеркале, но Ларри почувствовал себя неуютно. Внезапно он вздрогнул. В овальном зеркале появилось отражение — немного мутное, словно сквозь дымку, — высокой и тоненькой девушки-подростка. Холодный свет подчеркивал ее выступающие скулы, и ему показалось, что она пристально и горестно смотрит на него. На минуту он вообразил, что, подобно Шелли, видит юную красавицу Эмилию, запертую в монастыре. Уже взявшись за ручку двери, он повернулся к Амброджио.

— Вы живете не один! — воскликнул он. — Вы не говорили, что у вас есть дочь!

Сальваро ничего не ответил, словно не услышал. Ларри снова посмотрел в зеркало, потом на отражавшийся в нем коридор, но видение исчезло. Он представил, как девушка торопливо бежит по коридору, и к нему вернулось то же ощущение, которое он испытал тем вечером, когда к воротам подъехал фиакр. Она тоже появилась словно из другого столетия, проведя все эти годы в плену, запертая в толще зеркала, среди пятен, покрывших его блестящую поверхность, словно рой зловредных насекомых.

— Нет, мне не померещилось! Здесь была девушка… там… только что… Почему вы мне о ней ничего не сказали?

— А почему я должен был о ней рассказывать? — спросил адвокат так тихо, что Ларри в сумерках показалось, будто он качается от усталости.

— Вы сказали, что живете один! Как я могу вам доверять, если вы никогда не говорите правду? Она ведь тоже хочет есть!

По лицу Амброджио снова скользнула так раздражавшая Ларри загадочная улыбка. Потом он почувствовал, как его выталкивают из квартиры, и он очутился на лестнице. Дверь за ним беззвучно затворилась. Несколько минут он постоял неподвижно, прислушиваясь, не раздастся ли чей-нибудь приглушенный голос или обрывок разговора, но в квартире было абсолютно тихо. В задумчивости он спустился вниз. Во всем здании царило глубокое безмолвие, и, выйдя на улицу, Ларри поймал себя на мысли, что сейчас его не удивил бы ни стук копыт по мостовой, ни ожидавший у подъезда экипаж.

3

3 декабря

— У тебя тут как в будуаре кокотки! — воскликнул Ларри, входя в кабинет Пола. — А мне выдали только складные металлические столы… Да и твоя комната в пансионе госпожи Хаверкрофт была гораздо роскошнее моей!

Пол обвел взглядом тяжелую резную и позолоченную неаполитанскую мебель, на которой в образцовом порядке высились стопки документов и книг.

— Не преувеличивай, — ответил он небрежно. — Знаешь, я с удовольствием обменял бы этот кабинет на такого парнишку, как твой Мерфи. Представляешь, у меня нет никого, кто бы печатал на машинке мои распоряжения. Впрочем, это не важно, ведь их все равно никто не читает.

— А кроме того, у Мерфи всегда прекрасное настроение, и с ним приятно поболтать, если, конечно, тебе по душе шотландский акцент, — поддразнил его Ларри. — Я с удовольствием отдам тебе вместо Мерфи майора Хокинса. Подумать только, я даже не имею права дать ему понять, что терпеть его не могу!

— Запасись терпением, прошу тебя! — воскликнул Пол.

Он открыл окно, выходившее в просторный сквер на улице Сан-Карло, и глубоко вдохнул влажный утренний воздух, словно пытаясь успокоиться перед ожидавшим его тяжелым испытанием.

— Расскажи-ка мне лучше об этом твоем осведомителе, раз уж ты считаешь, что он нам так необходим, — с неодобрением сказал он.

— Нам необходимо узнать то, что мы хотим, — вот и все.

Пол покачал головой с таким видом, словно уже все обдумал.

— Я нашел этого типа позавчера, — продолжил Ларри, — или, вернее, он появился передо мной, как выгнанная из норы лисица выскакивает перед носом у своры собак (ах да, помню, ты не любишь псовую охоту!). Так вот, позавчера он сам явился ко мне в кабинет. Можешь представить, пока мы мерзли у дома Шелли…

— Господи, из-за твоего великого человека я и в самом деле простудился!

— …Он спокойненько следил за нами из окна третьего этажа, который я считал нежилым, и, конечно, решил, что следим мы за ним. А поскольку рыльце у него в пушку — об этом я узнал уже позже, ознакомившись с его досье, — тут же предложил мне стать моим осведомителем.

— Надеюсь, ты сказал, что следили мы вовсе не за ним и что он сам бросился волку в пасть?

— Я предпочел оставить его в уверенности, что мы в курсе всех его мерзостей и преступлений и что ему представляется блестящая возможность откупиться. Потому что, несмотря на все твои сомнения, я совершенно, уверен, что нам необходим кто-то в этом роде и что этого человека послало нам само Провидение!

— Если, конечно, это было Провидение, а не знаменитые духи предков, о которых писал твой Шелли! — усмехнулся Пол. — Что касается моих, как ты выразился, сомнений, то они главным образом денежного свойства, поскольку у меня нет ни пенни. Заметь, мне почему-то кажется, что это к лучшему: когда ты платишь англичанину, то получаешь профессионального разведчика, когда платишь итальянцу, получаешь еще одного коррумпированного чиновника. Я думаю, ему будет приятнее, если ты пообещаешь подчистить его досье, хотя одна мысль об этом вызывает у меня отвращение… Я не хочу ничего об этом знать, и ты мне никогда ничего не будешь рассказывать.

— Хокинс уверил меня, что в штабе Пятой американской армии настоятельно рекомендуют заключать подобные сделки, — сказал Ларри, оправдываясь. — И прекрати перемывать косточки итальянцам: да будет тебе известно, я их уважаю и очень ценю.

— Потому что их уважал и ценил Шелли! — бросил Пол. — Ладно, не буду. Но что за советы дает наш штаб! Порок в храме добродетели! А чем занимается этот твой человечек?

— Называет себя адвокатом. Я был у него, не смог упустить возможность попасть в дом, порог которого мне не дали переступить семь лет назад.

— Я бы очень удивился, если бы ты поступил иначе!

— Мне казалось, что я найду там атмосферу эпохи Шелли, и что же? Представь себе обстановку: пустые комнаты, пятна сырости на стенах, из мебели только тяжелое овальное зеркало в раме красного дерева, которое, казалось, недоумевает, зачем оно стоит здесь, одинокое и всеми забытое, и отражает мрачный и зловещий свет с улицы. А потом произошло нечто странное. Мы провели с этим Сальваро около часа, пытаясь договориться, а когда я поднялся, чтобы уйти, в зеркале возник силуэт девушки-подростка — я не видел ее саму, только отражение. Она пристально и испуганно смотрела на меня. Во всем этом было что-то нереальное, словно ее фигурка внезапно материализовалась из воздуха в сером свете раннего утра. Через мгновение она исчезла, или, скорее, растворилась, как эльф в тумане.

Пол пристально посмотрел на приятеля.

— Ты уверен, что это не был призрак Мэри Шелли? — спросил он насмешливо.

— Меня бы это удивило ничуть не больше, — ответил Ларри. — Уходя, я даже проверил, не ждет ли внизу фиакр. И уверяю тебя, девушка вовсе не походила на одно из чудовищ доктора Франкенштейна.

— В твоих устах это значит, что она хорошенькая? — предположил Пол, неожиданно встревожившись.

— Скорее да, насколько я мог ее рассмотреть: в квартире царил полумрак.

Пол раздраженно взмахнул руками.

— Ты, кажется, сказал, что видел ее мельком! Тебе не показалось, что это та же женщина, что вышла из фиакра тогда вечером?

Ларри пожал плечами:

— Хотя моя беседа с синьором Сальваро и закончилась при столь странных обстоятельствах, она была небесполезна, и вот доказательство: первое донесение, которое я готов положить в нашу копилку. Слушай: знаменитые полотна из неаполитанского музея покинули тайник, в котором, как ты считал, они находились в полной безопасности.

— Как? — воскликнул Пол. — Их нет в Монтеверджино?

— Их перепрятали несколько недель назад. Но об этом мог бы тебе рассказать и доктор Малайоли, главный хранитель музеев Неаполя, с которым ты встречался позавчера вечером в кафе «Моччиа».

Пол удивленно уставился на друга:

— Как твой агент узнал о нашей встрече? Предполагалось, что она секретная!

— Вот что такое хороший осведомитель, старина! Он считает себя самым информированным человеком в городе. Впрочем, — добавил он укоризненно, — ты должен был бы знать, что никто не назначает секретных встреч в кафе на виа деи Милле!

— Адвокат, занимающийся темными делишками, завсегдатай баров, профессиональный доносчик… Поздравляю, прекрасный выбор! — воскликнул Пол. — А как твой шерлок холме понял, что с профессором Малайоли встречался именно я?

— В разговоре ты обратил его внимание на повреждения, которые нанесли бомбардировки дому Шелли. Не мне тебя за это упрекать, но бармен, который слышал ваш разговор и знал, что именно в этом доме живет Сальваро, тотчас же предупредил того, что какой-то американский офицер тревожится по поводу трещин на фасаде его жилища. Сальваро быстро сопоставил факты и понял, что ты и есть тот самый офицер, что был со мной тем вечером.

Пол встал и с озабоченным видом прошелся по комнате.

— Что касается местонахождения произведений искусства, то я подозревал, что главный хранитель от меня что-то скрывает. А правда состоит в том, что и он, и его коллеги считают нас грубыми ковбоями, которые упражняются в бросании лассо на головы бесценных статуй и понятия не имеют, кто такой Микеланджело!

— Это когда они не воруют чучела из зоологического музея, — коварно напомнил Ларри.

— Хватит об этом! Руководство Управления по охране памятников должно было быть заинтересовано в том, чтобы сообщить мне, где находятся укрытия.

— Ах, эти знаменитые ricoverfl. Если бы ты знал, где они расположены, это могло бы помешать проведению разрушительных бомбардировок и обстрелов…

— Как ты думаешь, твой адвокат знает о них что-нибудь еще?

Ларри пожал плечами:

— Прежде всего я думаю о том, что теперь сведения об укрытиях, как, впрочем, и обо всем другом, он нам станет выдавать по чайной ложке. В этот раз я обошелся пачкой «Кэмела», но в будущем, полагаю, этого будет недостаточно.

— Как тебе кажется, он очень жадный?

— Он хочет получать достаточно для того, чтобы прокормить себя и свою дочь.

— Откуда ты знаешь, что это была его дочь? — оживился Пол.

— Потому что он хочет продать ее мне, — просто ответил Ларри.

Пол нахмурился:

— Как это — продать?

Ларри вытащил из кармана листок и протянул приятелю.

— Держи, читай: слог витиеватый и выспренный. Пишет он так же, как и говорит. Письмо написано вчера, а получил я его сегодня утром.

«250, Ривьера-ди-Кьяйя

Четверг, 2 декабря

Сиятельный господин лейтенант.

Я буду счастлив, если во время вчерашнего утреннего визита смог убедить Вас в том, что, несмотря на всю свою слабость, вызванную перенесенными лишениями, я в состоянии оказать Вам некоторые услуги, которые могут стать бесценными в нынешние времена. Несмотря на все препятствия, я сумею незамедлительно доказать Вам, что я именно тот человек, что Вам нужен, а тот факт, что я вынужден буду просить у Вас вознаграждение за свои услуги, объясняется лишь желанием — моим и моей дочери Домитиллы — выжить.

Нас двое в этом готовом разрушиться доме. Я не стал говорить Вам о ней не потому, что хотел ее спрятать (да и зачем, мне это делать?), но для того только, чтобы не превращать в мелодраму переговоры, которые и без того представлялись мне достаточно щекотливыми. По правде говоря, если бы Вы ее случайно не увидели, я Вам о ней ничего бы не сказал».

— Здесь по крайней мере чувствуется искренность, — сказал Пол, подняв голову от письма.

— Читай дальше, и увидишь, куда она приведет.

«К слову сказать, я заметил, что, увидев мою дочь в коридоре, Вы не остались равнодушны к ее очарованию. Вот почему я позволил себе написать нижеследующее и обращаюсь к Вам с убедительной просьбой принять все всерьез. Поскольку я — в силу обстоятельств и по причинам, Вам известным, — не могу обеспечить ей защиту, благополучие и воспитание, которых она вправе была бы ожидать от своего отца, я с пониманием отнесусь к тому, что она будет время от времени благосклонно принимать знаки Вашего внимания в том случае, если Вы гарантируете ей регулярное питание. Она обладает веселым и верным характером и, вне всякого сомнения, жаждет завязать с благородным человеком Вашего положения, к тому же офицером, отношения, которые позволят ей расцвести и принесут счастье, которого она не видит и на которое не может надеяться в будущем под моей крышей, разрушенной бомбами и бедствиями.

Надеясь быть Вам полезным и приятным, прошу Вас, Ваше превосходительство, располагать мною и приношу уверения в моей глубочайшей Вам преданности. Сальваро д'Амброджио, адвокат».

— Это ж надо! — воскликнул Пол, возвращая Ларри листок. — «Благосклонно принимать знаки Вашего внимания». Содержание стоит формы! Собственную дочь! Оказывается, я еще многого не знаю о разврате и человеческой низости!

— Ты обратил внимание, как он заканчивает письмо: «Приношу уверения в моей глубочайшей Вам преданности». То же самое выражение он употреблял — я нашел это в его деле, — когда предлагал порнографические фильмы полковнику Шоллю, гауляйтеру Неаполя.

— Его письмо само по себе просто-напросто порнография! Этот тип ведет себя как вульгарный сводник! А ты здорово вляпался, чего я и опасался с самого начала, — добавил Пол.

— Как это «вляпался»? — непонимающе переспросил Ларри.

— Ты слишком долго пялился на малышку, и вот результат.

— Но я едва мог ее разглядеть…

— Поверь мне, подобные проходимцы хуже цыган! Ты на секунду задерживаешь взгляд на девушке, и — оп, тебе приставляют нож к горлу и заставляют жениться! Ты хоть понимаешь, что стал для него легкой добычей: с погонами, состоятельный (по крайней мере он так считает) и, самое главное, наивный (вспомни историю с Одри).

Ларри посмотрел Полу в глаза.

— Ты никогда не любил Одри, — с упреком произнес он. — А она была очень милой.

— Речь не об этом, а о том, что с тобой она стремилась не столько пережить великую страсть, сколько сменить социальную среду.

Ларри пожал плечами.

— Не ты первый, не ты последний, — продолжал Пол. — Представляешь, один подполковник из нашего генерального штаба спутался с неаполитанкой и теперь никак не может от нее отделаться… Он на ней вроде как женился, но не сказал, что у него есть законная супруга в Пенсильвании… Кроме того, она требует, чтобы он исполнял свой супружеский долг ежедневно, и при таком режиме бедняга за две недели похудел на пятнадцать фунтов.

Ларри не смог удержаться от смеха.

— Мне его не жалко!

— Советую не ходить больше к этому Сальваро. Я тебя знаю: если малышка мила и соблазнительна, ты не сможешь удержаться. Обещай мне! — почти умолял Пол.

— Обещаю, что не вернусь туда. Кстати говоря, я и не собирался.

Пол, казалось, немного успокоился.

— Надеюсь, ты понимаешь, что все это было подстроено ими обоими, потому что она решилась привлечь твое внимание только тогда, когда ты уже собрался уходить! — сказал он.

Ларри поморщился.

— Я об этом уже думал и согласен с тобой.

— А ты… ты и в самом деле смотрел на нее так, как написано в письме?

Ларри возмутился:

— Я уже сказал тебе, что видел только отражение в зеркале!

— Все равно, — продолжал Пол, — он все сделает, чтобы снова затащить тебя к себе. Позволь теперь мне самому заняться розыском картин. В конце концов, это больше мое дело, чем твое. На Ривьера-ди-Кьяйя пойду я и, можешь быть уверен, буду холоден как мрамор, даже если девица будет пытаться меня соблазнить!

— Об этом и речи быть не может, — быстро проговорил Ларри.

— Послушай, — убеждал его Пол, — я скажу этому изголодавшемуся человечку, что я пришел вместо тебя потому, что поиск и охрана произведений искусства — моя обязанность, что первые сведения, переданные тобой, меня заинтересовали и что я жду продолжения и готов платить.

— Платить? Чем? Ты говорил, что денег у тебя не больше, чем у меня!

— Я притворюсь, что в моем распоряжении весь золотой запас Соединенных Штатов.

Ларри помотал головой:

— Ты не сможешь долго водить его за нос, и вся работа пойдет насмарку. Кроме того, ты не понимаешь психологию этого типа! Он будет оскорблен такой неожиданной заменой, подумает, что его письмо меня обидело, и ни ты, ни я ничего не получим. К тому же он настаивал, что готов иметь дело только с одним собеседником. Представляешь, говоря о наших предполагаемых отношениях, он употреблял слово «доверие»!

— Как же ты наивен! Признайся, тебе хочется снова увидеть эту девушку, ведь верно? Ты хочешь узнать, насколько реально это видение!

Ларри рассмеялся:

— Ну, не начинай все сначала! Во всяком случае, у меня нет жены в Пенсильвании.

Пол притворился, что рвет на себе волосы.

— Готово, ты попался! Ты видел ее в зеркале долю секунды и…

Ларри сделал ему знак замолчать.

— Повторяю, истинная причина, по которой я хочу вернуться туда, не Домитилла.

— Как же! И доказательство тому — то, что ты запомнил ее имя.

— Я узнал его из письма, как и ты! Мне бы очень хотелось, чтобы Сальваро познакомил меня с хозяином дома, который живет на втором этаже, старым Креспи. В противоположность квартире Сальваро квартира Креспи, кажется, не изменилась с прошлого века, и я хотел бы побывать там до того, как все рухнет. Более того, возможно, у Креспи со времени Шелли остались какие-нибудь документы, которые помогли бы мне прояснить многие загадочные моменты его пребывания здесь.

— Ты думаешь, Креспи — это тот старик во фраке, который приехал в фиакре?

Ларри посмотрел на друга.

— Я думаю также о девушке, — добавил он. — Мне кажется, что Домитилла Сальваро и была той женщиной, которая приехала вместе с ним.

— Ты полагаешь, что между этажами может быть… связь? — спросил Пол.

К своему величайшему удивлению, Ларри почувствовал, что ему неприятно думать об этом.

— И впрямь таинственный дом, — пробормотал он. — Именно поэтому я не могу упустить возможность проникнуть туда. Знаешь, о чем я подумал? На деньги, что Хокинс ежемесячно выделяет агентам, надо будет пригласить Сальваро в ресторан. Необходимо привязать его к себе любым способом, а этот мне кажется весьма подходящим.

Пол широко раскрыл глаза.

— Ресторан в Неаполе! Ну и ну! Покажи мне хотя бы один!

— Мне говорили, что есть подпольные. Надо — значит надо. Я жду от него известий: он должен оставить мне записку в почтовом ящике.

— Хочешь, я пойду с тобой? — настаивал Пол. — Я соскучился по свежей рыбе и спокойно могу наскрести несколько долларов, чтобы оплатить счет.

Ларри покачал головой:

— Уверяю тебя: если мы придем вдвоем, то ничего от него не добьемся.

— Понимаю, — бросил Пол, — ты хочешь говорить с ним о Шелли, а не о картинах! Ты уже забыл про наше соглашение…

— Я так много о нем думал, что у меня возникла идея, как его профинансировать, — ответил Ларри. — Помнишь, я рассказывал тебе о «тополино», который оставил в Палермо? Представь себе, я воспользовался тем, что «Герцогиня Бедфордская» шла оттуда в Неаполь, и велел привезти машину сюда, чтобы продать.

Пол, ничего не понимая, смотрел на приятеля.

— Ты же не собираешься платить этому проходимцу такие деньги!

— Во всяком случае, я могу заинтересовать его комиссионными. Это привяжет его ко мне…

— Комиссионные! Ты не в Сити! Он не успокоится, пока не ограбит тебя или не найдет способ заполучить половину стоимости автомобиля!

— Все равно, машина уже в пути, и я…

Раздался телефонный звонок. Пол снял трубку:

— Капитан Прескот. Да. Да, Уолтере. Но это скорее… Да, это обнадеживает. Да, такое распоряжение позволит мне… Хорошо, я спускаюсь.

Пол повесил трубку и с минуту простоял в задумчивости.

— Это был сотрудник генерального штаба генерала Грюэнтера. Генерал хочет издать приказ, касающийся моей работы, и рассчитывает в ближайшие дни дать его на подпись Айку… Этот приказ, я уверен, изменит всю мою жизнь! Мне не придется больше врать, как я врал майору Тридцать четвертого полка. Генерал хочет, чтобы я просмотрел текст вместе с ним… Если бы он знал, — добавил Пол, удовлетворенно хмыкнув, — что этот текст был у меня готов уже несколько недель назад.

Дрожа от возбуждения, он лихорадочно разыскивал в портфеле нужный документ.

— Ну, что ты об этом скажешь? — спросил он, победным жестом доставая лист бумаги. — «Сегодня, — начал он читать, — мы ведем бои в стране, внесшей неизмеримый вклад в наше культурное наследие, в стране, особо богатой памятниками, которые мы обязаны беречь настолько, насколько это позволяет война. Если нам приходится выбирать: разрушить знаменитый памятник или пожертвовать жизнями наших солдат — жизнь последних стоит неизмеримо больше, и памятник должен исчезнуть, это наш принцип. Но выражение „военная необходимость“ иногда используют там, где стоит говорить скорее о военном удобстве или даже об удобстве личном. Я не хочу, чтобы этими словами прикрывали попустительство и равнодушие. Таким образом, в обязанности командиров воинских частей входит определить, при содействии офицеров-специалистов, местонахождение исторических памятников, расположенных на линии фронта или в уже оккупированных нами зонах. Это распоряжение касается всех и должно соблюдаться неукоснительно».

— Однако! — воскликнул Ларри. — Так ты приобретешь себе новых друзей!

— Тем лучше! — воинственно заявил Пол. — Как ты думаешь, я еще успею это переписать?

— Не знаю, как это происходит у вас, но в британской армии не принято заставлять ждать начальника генерального штаба, — ответил Ларри.

К своему величайшему разочарованию, Ларри обнаружил, что для него нет сообщения ни в отделе писем на первом этаже, ни в штаб-квартире контрразведки на четвертом. Слегка расстроенный, но готовый на все, только бы не видеть офицерской столовой и не слышать тяжеловесных шуток майора Хокинса, он вышел из здания и сел на скамью у входа в парк вилла Коммунале. Луч солнца, игравший на верхушках пальм, напомнил ему вдруг о том, какой очаровательной была когда-то эта уютная площадь, какие великолепные клумбы цвели за решеткой парка. Рядом с этим парком, в первый свой приезд в Неаполь, он назначал свидания Ливии. Она была племянницей его преподавателя итальянского языка в Оксфорде. Ей было двадцать лет, и когда она не ходила в теннисный клуб, то посещала, правда, далеко не столь усердно, занятия в институте восточных языков, здание которого располагалось в самом центре старого Неаполя. Длинная темная коса с трогательной простотой ниспадала на ее безупречные блузки и приталенные пиджачки. В институте она начинала тогда изучать английский и спрашивала «Do you like Italian wine?»41 с таким милым акцентом, что у Ларри внутри все переворачивалось, как, впрочем, и от вида ее попки. Однажды, собрав все свои сбережения и с большим трудом добившись согласия родителей Ливии, он пригласил девушку в театр «Сан-Карло». Она рыдала, слушая Тито Скипа42 в «Федре» (если память ему не изменяет) Ильдебрандо Пиццетти43. По ее бледным щекам струились ручейки черной туши, но она так и не позволила ему себя поцеловать. «Она похожа на графиню Гвиччиоли, которой был пленен Байрон», — подумал тогда Ларри, пытаясь избавиться от чувства вины перед беременной Одри. Он вздохнул, глядя на начинающую оживать площадь, и думал о том, кто теперь исполняет музыку Пиццетти, и о том, где теперь Ливия. Он смутно опасался, что она может оказаться замужем за одним из тех государственных служащих, кто злоупотреблял служебным положением и нарушил свой долг, — за одним из тех, за кем он сейчас охотится. Он вдруг представил себе, как заявится к ней в дом, к безутешной семье и заплаканным детям. Но узнает ли она его? Ее образ (не забылась только коса) исчез из его памяти, как мыльный пузырь, увлекаемый порывами холодного ветра, дующего со стороны Позилиппо, где она тогда жила.

С ревом промчался полицейский джип, похожий на тот, что сопровождал Пола во время их встречи, и нарушил ход его мыслей. Теперь он думал о другом. Он спрашивал себя, не означает ли реакция Пола на его рассказ о визите к Сальваро и на полученное от него письмо, что ему придется столкнуться с еще более мелочной дружеской опекой, чем в то время, когда оба они жили на квартире у мисс Хаверкрофт. «Таралли!» — весело кричали дети на углу виа Гаэтани. С тех пор как в лавочках начали иногда появляться эти теплые сладкие пирожки, стало казаться, что город, понимая, что ему помогут пережить эту зиму, возрождается для радостей жизни. Ему захотелось купить пирожок, чтобы причаститься этой вновь расцветшей легкости бытия, и он встал, чтобы позвать одного из маленьких торговцев.

— Signor tenente!44 — окликнули его сзади.

Это тоже был детский голосок, но он не принадлежал ни одному из юных разносчиков. Ларри обернулся. Мальчик с осунувшимся личиком, шедший за ним следом, испугался собственной храбрости.

— От господина адвоката, — пробормотал он, неловким движением протягивая Ларри сложенный вчетверо листок бумаги.

— Ты за мной следил? — спросил Ларри, но ответа не получил. Маленький гонец умчался в сторону набережной. Ларри видел, как он вприпрыжку бежал по парапету и исчез, чтобы больше не появиться. Ларри развернул листок и сразу узнал почерк:

«Новые сведения по интересующей Вас теме. Встретимся в час пополудни в „Генуэзской траттории“, Французская площадь, 12, сразу за площадью Муниципио».

«Французы были бы рады узнать, что здесь есть улица их имени, надо бы сводить сюда пассию Пола», — подумал Ларри, язвительно ухмыляясь, — настолько темным и грязным был переулок с этим названием. Хорошее настроение покинуло его, как только выяснилось, что под номером двенадцать не было никакой траттории. Между тем справа от дома номер десять виднелся узкий проход, в который Ларри сначала не решался войти, поскольку там разгуливали целые полчища тараканов. Голод, мучивший молодого человека еще минуту назад, сменился приступом тошноты. Он осторожно двинулся по проходу. Навстречу ему из темного дворика вышла женщина, держа в руках половую щетку, на которую была намотана тряпка. Она прошла мимо, даже не взглянув на Ларри.

Когда она возвращалась, Ларри, прижавшись к стене, чтобы ее пропустить, спросил:

— Где здесь «Генуэзская траттория»?

Женщина кивком указала на дверь в нише, которую Ларри не заметил. Не зная, сможет ли форма защитить его, если траттория окажется ловушкой, Ларри сделал несколько шагов вперед и вошел.

В пустой комнате стояло полдюжины столиков, покрытых линолеумом. Несмотря на грязь перед входом, заведение казалось чистым, а от плиточного пола шел тот же отвратительный запах креозота, что и в военном госпитале в Баньоли, где он проходил обследование перед зачислением в военную контрразведку. На одной из стен виднелись стихи, полустертые буквы которых еще можно было разобрать.

Amice, alliegre magnammo e bevimmo Chi sa s'a I'autro munno n'ce vedimmo?

Ларри едва успел прочитать эти вирши вслух, как в помещение вошел Амброджио; лучше сказать — проскользнул, чтобы дать представление о его бесшумном появлении. К вящему удивлению Ларри, создавалось впечатление, что адвокату это место незнакомо. Он с опаской приблизился к окну, потом внимательно посмотрел под дверь, чтобы убедиться, что тараканы не нашли способа проникнуть в помещение. Наконец он заметил Ларри и, едва сдержав удивленное восклицание, церемонно поприветствовал его, сняв шляпу, и, не ожидая приглашения, уселся напротив.

— Мой посыльный боялся, что не найдет вас.

— Сядьте лицом к окну, — сказал Ларри. — Я не хочу, чтобы вы сидели против света, а мне надо быть рядом с дверью.

—Я вижу, здесь царствует доверие, — произнес Амброджио печально.

— Доверия как раз и нет, — резко ответил Ларри. Адвокат немного помедлил, затем тяжело поднялся и переменил место.

— Быть может, вы не знаете местного диалекта, — сказал он, указывая на надпись на стене. — Предупреждаю, это совсем не Шелли, по крайней мере мне так кажется. «Друзья, будем есть и пить весело — кто знает, увидимся ли мы в ином мире?» — старательно перевел он. Он прочел надпись невыразительным и унылым голосом, что придавало всей сцене оттенок шутовства.

— Ну, прежде всего, Шелли и сам был веселым собутыльником, — сухо произнес Ларри. — Кроме того, я вовсе не горю желанием встретиться с вами в ином мире, а в нашем мире рассчитываю видеться с вами только на строго определенных условиях. И первое из них заключается в том, что вы никогда не будете писать мне таких странных писем, какое я получил сегодня.

Сальваро застыл.

— Это письмо не только странное, но и весьма бестактное, — продолжал Ларри. — Я едва взглянул на вашу дочь. Она вышла из коридора в тот момент, когда я уже уходил, словно хотела привлечь мое внимание. Итак, я нахожу ваше предложение неприличным, оскорбительным для меня и унизительным для девушки и спрашиваю: какая муха вас укусила?

Амброджио тяжело вздохнул, понимая, что он снова сам себя перехитрил. Сегодня адвокат выглядел еще более нездоровым и бледным, но Ларри отметил, что его впалые, плохо выбритые щеки и небрежная одежда странным образом контрастировали с ухоженными ногтями.

— Она хочет уйти от меня, — глухо произнес он, — и я в некотором роде ее понимаю.

— Это меня никоим образом не касается, — оборвал его Ларри. — Единственное, что я могу для вас сделать, — это обеспечить кое-какой едой, может быть, небольшим доходом в обмен на полезные сведения, и обещать, что всегда буду готов вас выслушать. Проявите немного старания, — добавил он, — и я, быть может, соглашусь благосклонно отнестись к вашему делу. Если мои условия вас не устраивают, вы можете уйти прямо сейчас. Кстати, нами так никто до сих пор и не занялся, — добавил он, показывая на пустой зал.

— Я слишком голоден, чтобы вот так уйти, — признался Амброджио.

— В таком случае не следовало назначать встречу здесь, — сердито произнес Ларри. — Неужели вы думаете, что в этой мерзкой забегаловке есть что-нибудь съедобное! К тому же вам, как мне кажется, незнакомо это место!

— Когда я был адвокатом, то и в самом деле не посещал подобных заведений. Я ходил к «Паркеру» или к «Чиро»…

— Тогда почему надо было стремиться именно сюда и пробираться сквозь толпы тараканов?

Амброджио опустил голову, сделав вид, что не обратил внимания на выпад Ларри, и подался вперед.

— У них есть лангуст, — прошептал он.

— Лангуст! Поразительно! — воскликнул Ларри. — А в штабе, кажется, доедают аквариумных рыбок! Откуда вы это узнали?

— Моя агентура, — ответил Сальваро с тем же таинственным видом, с каким накануне говорил о своих связях.

— Так вот, вашу агентуру надо хорошенько встряхнуть, — нетерпеливо произнес Ларри. — Я никого не вижу, а времени у меня мало.

Амброджио нехотя встал и просунул голову за занавеску, отделявшую зал от кухни.

— Маурицио! — позвал он.

Почти тотчас появился человек в майке. Оглянувшись и убедившись, что в траттории никого нет, Амброджио спросил заговорщицким тоном:

— Вас зовут Маурицио? Это правда, что у вас есть лангуст?

— Конечно, господин адвокат, пойман сегодня на заре около Прочиды45. Истинная правда.

Амброджио мечтательно закрыл глаза, преклоняясь перед величием свершившегося чуда.

— Значит, это правда, — прошептал он. — И… сколько он нам будет стоить?

Он заметно волновался. Трактирщик склонился к самому его уху.

— Тысячу, — тихо проговорил хозяин траттории.

— Тысячу лир! — воскликнул Амброджио. — Маурицио, я человек серьезный и хотел бы, чтобы вы назначили разумную цену.

— Тысячу, — упрямо повторил трактирщик. — Цена неизменна, как неизменно число соратников Гарибальди: тысяча!

Амброджио повернулся к Ларри.

— Этот разбойник запрашивает с нас немало, — прошептал он.

— Я добавлю бесплатно два бокала фраскати46, — сказал хозяин, выходя из комнаты, словно желая оставить их одних для того, чтобы они могли все обсудить, прежде чем принять столь важное решение.

Ларри откашлялся.

— Все зависит от того, какие сведения вы принесли, — сказал он. — Они могут стоить лангуста или тарелки морских блюдечек за десять лир.

Адвокат высокопарно ответил:

— Я могу дать только то, что имею. Судить вам.

— Послушайте, Сальваро, не хитрите! — повысил голос Ларри. — Мне почему-то кажется, что вы знаете гораздо больше! Тысяча лир — это деньги. Я хочу сначала получить сведения.

Амброджио, казалось, задумался.

— А я хочу посмотреть на эту тварь, потому что для лангустов сейчас немного поздновато, — с подозрением нахмурился он. — Маурицио, покажи-ка мне его!

Трактирщик появился с блюдом, покрытым клетчатым полотенцем, и торжественно поставил его на середину стола. Ларри с тревогой заметил, что на ткань моментально слетелись мухи. Эта деталь не ускользнула и от взгляда Амброджио, который тотчас же приподнял полотенце. Он молча посмотрел на ракообразное, сдвинул брови, нагнулся понюхать и тотчас же выпрямился, зажав нос.

— Черт побери! — закричал он. — Вы шутите! Этот лангуст не красный и даже не голубой! Он зеленый!

— И запах чувствуется на расстоянии, — подхватил Ларри.

Амброджио, ободренный поддержкой, с угрожающим видом двинулся на трактирщика и заговорил, постепенно повышая голос:

— Слышишь, что говорит господин офицер? Неудивительно, что я не знал о существовании твоей лавочки, отравитель! Ты говоришь, его поймали сегодня утром! До войны — вот это правда! Падаль! Я умираю с голоду, а ты издеваешься надо мной! И именно тогда, когда у меня есть деньги, чтобы купить что-нибудь вкусное! Ты что, думал, я настолько голоден, чтобы проглотить тухлого лангуста? Разбойник! Мерзавец! Ты мне за это заплатишь! Идемте отсюда, лейтенант, — произнес он величественно, делая над собой усилие, чтобы успокоиться. — Я знал, что этот квартал не для нас. Истратим нашу тысячу в другом месте.

— У меня есть сом, — промямлил растерянный хозяин.

— Найди какого-нибудь простофилю среди солдат союзников и попытайся отравить его! Обезьяна! Тюремное мясо!

С театральным жестом, призванным выразить всю глубину его досады, Амброджио покинул тесную тратторию. Пока они шли по проходу, он продолжал громко выкрикивать оскорбления, но как только заведение исчезло из виду, произошло превращение, достойное комедии дель арте: из рыгающий проклятия фанфарон на глазах у Ларри превратился в жалкую спотыкающуюся марионетку. Щеки, казалось, ввалились еще больше, а лицо приобрело оттенок восковой бледности. На углу переулка на него напал приступ неудержимого кашля.

— Все кружится, — прошептал он, прислонившись к стене.

Ларри старался побороть в себе сострадание.

— Вы не знаете какого-нибудь другого места, где мы могли бы поесть?

— «У тетушки Альбы» всегда есть яйца в вине. Это недалеко, в двух шагах отсюда, — неохотно ответил Амброджио. — Там можно есть, не опасаясь за здоровье, но пара яиц за сведения, которыми я располагаю… Не хочется продавать их слишком дешево!

— Тем хуже для вас, господин адвокат.

Ларри притворился, что уходит, но, увидев, что Сальваро не двинулся с места, вернулся.

— Хотите, я скажу вам одну вещь? У меня с собой нет тысячи, которую просил этот обманщик.

Амброджио был изумлен:

— А что бы мы сделали, если?..

— Съели бы лангуста, а потом… я оставил бы под тарелкой купюру в сто лир и мы бы быстро ушли. Для этого я и занял ближайший к двери столик, — ответил он небрежно.

— Но в конце концов этот каналья поймал бы именно меня! — воскликнул Амброджио.

— В таком случае, мой бедный друг, вы уладили бы это дело по-свойски, как разбойник с разбойником! — воскликнул Ларри, делая жест, как будто умывает руки.

Лицо его собеседника застыло.

— Еще раз повторяю: я не бандит, а человек, находящийся в нужде! — воскликнул он. — Чего вы хотели этим добиться? Вы бы не получили от меня больше никаких сведений!

— Я пошутил, Сальваро… На самом деле, если бы этот лангуст оказался свежим, я отдал бы вашему приятелю все деньги, что у меня были, то есть двести тринадцать лир, и подвеску в форме рога буйвола, которую я нашел на теле какого-то бандита, убитого на виа Форчелла. Кажется, она немало стоит.

Амброджио кивнул:

— Еще бы! Рог буйвола защищает от предсказателей и колдунов, которые издревле считаются одной из, с позволения сказать, достопримечательностей нашего города. Все их боятся до смерти…

— Кажется, подвески оказалось недостаточно, чтобы обеспечить нас достойным обедом. Представьте себе, я тоже рассчитывал поесть.

— Так вы не собирались бросать меня!

— Да нет же, я пошутил, Амброджио. Мы нужны друг другу.

Ларри впервые назвал его по имени, и Сальваро, казалось, воспрял духом.

— Мне это нравится больше, гораздо больше, — пробормотал он. — Ну что, идем к тетушке Альбе, если, конечно, сумею туда дотащиться, в чем я совсем не уверен.

Искомое заведение в самом деле находилось поблизости, на Каталонской улице. Каталонцам повезло не больше, чем французам, подумал Ларри, такой узкой и темной показалась ему эта улочка. Траттория «У тетушки Альбы», однако, ничем не походила на предыдущий притон, хотя была такой же пустынной.

Приятный, если не сказать кокетливый, интерьер, на стенах — гравюры в рамках под стеклом с видами извергающегося Везувия, на сервировочном столе — букет целлулоидных цветов. Юная официантка одарила их широкой улыбкой. К несчастью, только для того, чтобы сообщить, что не было главного, самого основного, что составляло цель их путешествия от площади Витториа (по крайней мере цель столь же важную, как и получение информации): не было вкусной и ароматной, как в прежние времена, еды.

— Ничего нет, все кончилось, — огорченно сказала девушка.

Рядом с Ларри раздался вздох, перешедший в приглушенный стон.

— Не говорите так, или я больше не буду верить в силу рога буйвола, — загробным голосом произнес Амброджио.

— Я испекла немного пирожков, но как только прохожие почувствовали запах, они прямо-таки набросились на них, и те исчезли, не успела я их вынуть из духовки.

— Может быть, вы испечете немного и для нас… — в отчаянии попросил Амброджио.

— У меня больше нет ни сахара, ни муки, синьор, а сладкие пирожки без этих ингредиентов…

Когда она произнесла слово «ингредиенты», лицо Амброджио вытянулось. На него было жалко смотреть.

— У меня есть яйца в вине, — сказала официантка, словно желая его подбодрить. — По два яйца на человека.

— Я не собираюсь предоставлять вам информацию за два яйца! — воскликнул Амброджио.

— Вы съедите и мою порцию, — пообещал Ларри.

Амброджио помедлил, потом нехотя сел за один из чистеньких столиков. На стене, словно в насмешку, висело довоенное меню.

— «Яичница с молодыми кабачками, фаршированными моццареллой, — начал читать адвокат жалобным голосом. — Спагетти с грибами в белом соусе. Отбивная по-милански».

— Лучше выучите это наизусть, — бросил Ларри, — для тренировки памяти.

Девушка принесла два стакана марсалы. В тот момент, когда она собиралась разбить яйца и смешать их с вином, Амброджио ее остановил:

— Дайте их мне отдельно, а вино оставьте себе. Алкоголь мне не нужен.

— Я не имею на это права, синьор. Надо есть здесь, именно поэтому все и смешивают.

Амброджио оторопел, а девушка бросила взгляд на Ларри:

— Но если господин офицер не возражает…

— Да, да, конечно, — нетерпеливо кивнул Ларри.

Она молча завернула четыре яйца в газету «Маттино». Ларри выпил свое вино, пытаясь заставить собеседника сделать то же самое, чтобы тот стал немного разговорчивее. Но его усилия оказались напрасными.

— Шестьдесят лир, — сказала официантка.

Под тяжелым взглядом Амброджио Ларри отсчитал деньги. Адвокат взял яйца, осторожно прижав их к груди.

— Вы хотите высидеть из них цыплят? — спросил Ларри.

— Надо же, вы дешево отделались! Четыре яйца за важнейшую информацию, которую я собираюсь вам сообщить!

— Прекратите, наконец, кривляться, Амброджио, — ответил Ларри раздраженно. — Если вы будете моим осведомителем, жить вам станет гораздо легче… Вот увидите, это совсем не трудно.

— Хорошо, — неохотно ответил адвокат. — У меня есть агент на заводе по производству фруктовых соков возле Кассино, в ста километрах отсюда по дороге в Рим. Я говорю не об аббатстве, а о городе у подножия холма. Заводская служба доставки получила заказ на изготовление трех тысяч деревянных ящиков, похожих на те, в которые они обычно упаковывают свою продукцию.

— Это заказ от немецких властей или от монахов монастыря?

— Не знаю, но мой собеседник заметил, что весь ноябрь по дороге сновали немецкие военные грузовики.

Ларри нагнулся к Сальваро.

— А ваш… агент — это кто-то из монастыря? — спросил он. Амброджио помотал головой.

— Вы могли бы по крайней мере сказать, монах это или рабочий с завода! Это очень важно!

Лицо Сальваро оставалось бесстрастным. Ларри попытался зайти с другой стороны.

— По вашему мнению, этот заказ на ящики мог быть связан с перевозкой произведений искусства из аббатства?

— У меня давно нет своего мнения, — устало ответил Амброджио.

— Хорошо бы вам им обзавестись! — повысил голос Ларри. — Вы знаете гораздо больше, чем говорите!

Амброджио пожал плечами:

— Колонна немецких грузовиков едет в монастырь не для того, чтобы перевозить индульгенции!

— Прекратите шутить! Я хотел бы поговорить серьезно, Амброджио. Не думаете ли вы, что в этих ящиках находились картины из Неаполитанской пинакотеки?

— Если картины и переехали в аббатство, то это могло произойти не менее трех месяцев назад! С тех пор они могли уплыть куда угодно… А я вам рассказываю о недавних событиях. В монастыре имеются не только картины…

Ларри нервно дернул себя за нос и подозвал официантку.

— Синьорина, не могли бы вы положить в этот пакет еще несколько яиц? Я вам заплачу еще двадцать лир.

— Два яйца на человека, я не могу дать больше…

— Нас должно было быть трое, с нами должна была прийти дочь этого господина, — сказал Ларри, кладя на стол сорок лир.

Девушка заколебалась.

— Хорошо, раз вы так просите, лейтенант, — почти застенчиво проговорила официантка и осторожно принесла еще два яйца.

— Надеюсь, ваша дочь любит яичницу, — сказал Ларри. Амброджио устало улыбнулся.

— Я давно не видел столько яиц, — прошептал он.

Воцарилось молчание, которое нарушал только звук далеких голосов.

— Коль скоро вы вспомнили о ней — заметьте, разговор начали вы, а не я, — мне бы не хотелось, чтобы вы обижались на письмо, полученное вами утром… Если бы вы знали, в каком положении оказался я… и она… Она хочет оставить меня. И я ее понимаю. Вы не представляете, какое трудное было у нее детство. Мать ее умерла, когда ей не было и двенадцати лет… А потом сразу началась война. Поэтому я, наверное, слишком стеснял ее свободу. Она считает, что я не разрешаю ей выходить на улицу, что я виноват в том, что в ее жизни не было молодых людей, что я незаконно держу ее под арестом… И все потому, что она хотела стать медсестрой в военном госпитале в Баньоли и ухаживать за ранеными союзниками… Это в пятнадцать лет, можете себе представить! Мне известно, что говорят о Баньоли и как раненые относятся к медсестрам! Я считаю, что не держу ее взаперти, но нет смысла ничего ей объяснять. Она злится на меня. Хуже, она меня презирает.

Он казался подавленным и говорил глухим, срывающимся голосом, которого Ларри прежде у него не слышал.

— Она думает, что во всем виноват я, — продолжил адвокат, — даже в смерти ее матери. Несчастье случилось в декабре, вечером, и может быть, именно поэтому каждую зиму на нее накатывает это… Я нанял грузовичок, чтобы перевезти на мебельный склад в Вомеро47, туда, наверх, привезенные из итальянских полярных экспедиций сувениры, которые смог выкупить… Не знаю, говорил ли я вам, — продолжал он, подняв голову, — но в тот период жизни я страстно увлекся полярными экспедициями герцога Савойского и Умберто Нобиле. Особенно исследованиями этого последнего и его знаменитыми дирижаблями. Имя Нобиле о чем-нибудь вам говорит?

Голос его понемногу окреп, лицо оживилось: теперь это был совсем другой человек.

— Да, немного, — ответил Ларри, удивившись, что беседует с Амброджио на столь необычную тему. — Мне было лет десять, когда он перелетел через Северный полюс. Я не думал, что вас это интересует.

— Интересует? Страстно увлекает, вы хотите сказать? Ведь Нобиле был родом из Лауро, маленького городка неподалеку отсюда, и мой отец только о нем и говорил. В 1928 году, когда я служил в армии, мне удалось получить место в экипаже корабля «Город Милан», который сопровождал вторую экспедицию Нобиле на дирижабле «Италия». Это намного лучше, чем Эритрея! Тогда я и увлекся Арктикой. Я находился рядом с тем местом, куда упал дирижабль и где разбили лагерь Нобиле и восемь его спутников… Об этом говорил весь мир… Они просидели семь недель в своей красной палатке, прежде чем их спас русский ледокол. Меня так захватила спасательная операция, что позже, в память о времени, проведенном на Шпицбергене, я выкупил — в то время я еще мог себе позволить подобные фантазии — часть оборудования экспедиции. В частности, кусок знаменитой палатки, который значит для меня столько же, сколько частица Креста Господня… В благодарность Нобиле подарил мне кольцо, которое я ношу не снимая, — добавил адвокат и показал Ларри перстень темного золота с выгравированной надписью «Италия. 1928».

Он прервал свой монолог, словно испугавшись, что официантка, небрежно вытиравшая тряпкой пыль с искусственных цветов на сервировочном столе, услышит его рассказ.

— Я спрашиваю себя, не эта ли красная палатка стала причиной моего несчастья, — продолжил он, понизив голос, когда девушка удалилась. — Все эти реликвии занимали слишком много места в квартире на Ривьера-ди-Кьяйя, которую вы видели. Надо ли говорить, что тогда она была хорошо обставлена. И вот я нанял грузовичок, куда мы погрузили все это барахло: палатку, колышки, снегоступы, части потерпевшей крушение гондолы и бог знает что еще…

Он замолчал, задумался и, казалось, еще больше осунулся. Официантка вышла из зала.

— Это случилось на углу улиц Бернини и Чимароза. Несколько деталей каркаса палатки были плохо закреплены и отвязались на повороте; я отвлекся и не заметил встречного грузовика. Удар пришелся прямо на жену. Она промучилась два дня и умерла. Я был в прострации. Вещи отвезли на склад хозяева автомобиля. Я проклял это место и приезжал туда с тех пор только один раз. Теперь одно имя Нобиле приводит меня в ужас.

Он снова замолчал. Его руки дрожали.

— Домитилла так меня и не простила. Тогда и начались наши раздоры. Я уверен, что именно из-за этого рокового дня она хочет уехать из дома. Поэтому, с легкомыслием, свойственным ее возрасту, она решила выйти замуж за первого офицера союзников, который встретится ей на пути. Если она ему понравится, конечно.

— Скажите вашей дочери, что я офицер только волею случая и войны. В мирное время я всего лишь скромный преподаватель литературы, поставивший себе целью написать биографию, которая не будет иметь успеха у покупателей. У меня нет ни связей, ни дома, ни состояния, и ваша дочь быстро разочаруется, поверьте мне. Так это она заставила вас написать это письмо? — спросил он, немного помолчав.

Амброджио колебался.

— В каком-то смысле да.

— В каком-то смысле мне это нравится больше, — бросил Ларри и продолжил: — Она даже не может утверждать, что видела меня!

— Я знаю ее привычки. Должно быть, она незаметно следила за вами и подслушивала. Вы очень хорошо говорите на нашем языке, и она скорее всего не упустила ни слова из нашего разговора. Она сказала мне, что слышала историю о вашем поэте и юной итальянке… Это письмо… она почти продиктовала мне его.

В его голосе зазвучали фальшивые нотки.

— Ваша беда в том, Сальваро, что вы всегда перегибаете палку, — сурово произнес Ларри.

— Не надо на меня за это сердиться, — грустно ответил тот. — Я не могу больше ни кормить ее, ни воспитывать. Для нее я неудачник, ничего не добившийся в жизни. Даже когда мне удается принести в дом еды (вот хотя бы эти яйца), она даже не притрагивается к пище, утверждая, что все это несъедобно. Весит она сейчас не больше сорока кило. А между тем… Вы представить себе не можете, как она красива! Не понимаю, откуда у меня такая дочь.

— Прекратите расхваливать товар, вы мне отвратительны! — сердито прервал его Ларри. — Я не намерен встречаться с вашей дочерью, ясно?

Он почти сорвался на крик, и встревоженная официантка просунула голову в дверь. Амброджио закрыл лицо руками.

— Отныне мы будем встречаться с вами не у вас дома, как и сегодня, — продолжал Ларри. — И нет нужды использовать в качестве посыльных маленьких чистильщиков сапог. Мне не нравится, когда за мной следят или ходят по пятам. В будущем вам следует просто опускать послания на мое имя в почтовый ящик.

Амброджио кивнул.

— Не спешите утверждать, что больше не переступите порога моего дома, — с тревогой сказал он, заметив, что Ларри собирается уходить. — Вчера мне посчастливилось встретить на лестнице дона Этторе, и, несмотря на наши разногласия, я позволил себе рассказать ему о ваших исследованиях, касающихся прежнего жильца. Он ответил, что с удовольствием примет вас и даже полагает, что у него есть кое-какие документы, которые могут быть вам интересны.

Бегающий взгляд и торопливая речь адвоката ясно показывали Ларри, что тот придумал все от начала до конца и разыгрывал свою последнюю карту, чтобы убедить его вернуться на Ривьера-ди-Кьяйя. В этом настойчивом желании представить ему свою дочь было что-то патетическое и трогательное.

— Для того чтобы встретиться с доном Этторе Креспи, вы мне не нужны, — сухо ответил Ларри, стараясь не поддаваться эмоциям. — И если я решу переступить порог его дома, вас об этом никто предупреждать не будет. Напротив, от вас мне требуются только информация, которую вы, полицейский осведомитель, должны для меня добывать. Американцы, судя по всему, сидят на мели так же, как и мы, я долго искал способ заплатить вам и подумал вот о чем. Насколько я могу судить, общественный транспорт в Неаполе почти не работает… Сколько надо времени, чтобы дойти пешком от Пьедигротга до Меркато?

— Больше часа, это точно… Что касается транспорта… Разве вы не заметили, что трамваи стоят?

— Послушайте, так случилось, что я владею маленьким «фиатом-тополино», который велел доставить сюда из Палермо. Как вы думаете, я смогу получить здесь за него хорошую цену?

Амброджио внимательно посмотрел на собеседника. Учуяв выгодное дельце, он сменил тон и деловито спросил:

— Машина на ходу?

— В прекрасном состоянии. Бумаги в порядке. Шины довоенные, почти новые.

Адвокат смотрел на меню в рамочке с таким выражением, словно теперь мог заказать себе все, что угодно.

— Это и в самом деле редкий товар, особенно теперь, когда снова выдают карточки на бензин… Я мог бы узнать цену, честную цену, скажем так. Минимум пятьдесят тысяч, может, больше…

— Предположим, я поручу эту сделку вам: сколько процентов комиссионных вы запросите?

Амброджио быстро заморгал.

— Это будет зависеть от цены, за которую мне удастся продать автомобиль, — уверенно ответил он.

Он и в самом деле преобразился, расправил плечи, глаза его оживленно заблестели.

— Я могу также заняться административными формальностями, крайне скучными и обременительными, — добавил он.

— Сколько они займут времени?

— Как минимум целый день, особенно если в сделке участвуют военные. Машину надо будет продать прямо в порту, — уточнил он. — В городе не пройдет и часа, как ее украдут.

Он бросил взгляд на дверь и нагнулся к Ларри.

— Мы могли бы вообще не оформлять никаких бумаг… — понизив голос, произнес адвокат. — Машина прибыла из Палермо, таможенные сборы платить не надо… Все шито-крыто. Покупатель сам всем займется, никаких налогов, и вы получите на двадцать тысяч лир больше.

— Ах вот как! — возмутился Ларри. — Натура берет свое! Я целыми днями борюсь с разными жуликами, а вы мне что предлагаете?! И речи об этом быть не может. Я требую, чтобы все было законно. Я даю вам десять процентов комиссионных, но только в том случае, если договор будет оформлен по всем правилам!

— А если мне удастся получить за нее больше семидесяти тысяч?

— Это увеличит сумму ваших комиссионных, но я не хочу никаких «левых денег», понятно?

Амброджио состроил неодобрительную гримасу, словно все сказанное Ларри глубоко противоречило его принципам.

— Хорошо, — неохотно согласился он.

— Автомобиль прибывает в понедельник на борту «Герцогини Бедфордской». Я передам в комендатуру порта копии документов, необходимых для заключения сделки. Вы принесете их мне вместе с деньгами. Я предупрежу союзные власти, что у меня будет посредник, но доверенности вам не дам.

— Я получу около семи тысяч, — успокоился Амброджио. — Да, это изменит всю мою жизнь! Взамен я дам вам сведения!

— Я на это рассчитываю, — сказал Ларри.

Они встали. Маленькая официантка тайком посматривала на них, и Ларри не смог уйти просто так. Обведя широким жестом картинки с видами Везувия, он сказал, улыбаясь:

— Хорошо еще, что сейчас ведет себя тихо. Только мирный дымок над вершиной…

— Да, это счастье. Судьба и так нас не пощадила, — тем же тоном ответила официантка. — Я помню извержение тридцать третьего года, мне было тогда четыре…

— А я помню извержение двадцать девятого. Мне было немного больше, — ответил Амброджио игриво.

Он словно стал другим человеком и даже улыбнулся девушке, когда та принесла ему пакет для яиц.

Они вышли из переулка на широкий, оживленный и шумный перекресток улиц Медина и Сан-Феличе. Амброджио, сгорбившись, осторожно шел рядом с Ларри, всем телом защищая свое сокровище от спешащей толпы.

— Мое первое поручение: постарайтесь проследить за развитием событий в Монтекассино, — вполголоса говорил Ларри. — Этот заказ на ящики ничего мне не говорит. Нельзя допустить, чтобы Кессельринг48 воспользовался отступлением, чтобы вывезти сокровища из монастыря…

Кто-то толкнул Амброджио, он оступился и чуть не уронил яйца.

— Осторожнее! Что скажет ваша дочь!

Амброджио рассмеялся своим дребезжащим смехом, как будто то, что Ларри заговорил о его дочери чуть более тепло, радовало его не меньше, чем обещание комиссионных.

— Когда в последний раз я видел итальянца с яйцами, — сказал он, — это были тухлые яйца, и он нес их, чтобы метать в портрет Муссолини.

— А вы присутствовали при его аресте?

— Я осыпал его оскорблениями. Я верил в фашизм, знаете ли, верил, что он сможет разбудить и возвысить Италию. Когда мы взяли Аддис-Абебу, я вместе со всеми вышел на улицу. Я сделал все, чтобы меня туда не послали, но плакал от счастья! Я вырезал фотографию Клары Петаччи и поместил ее в свой маленький пантеон рядом с Нобиле и Бадольо. Видите большое здание почты? До тринадцатого сентября на ее фасаде красовался огромный плакат с портретом дуче, но яйца были большой редкостью, и нельзя было даже подумать о том, чтобы…

Ларри не сразу понял, почему стена из серого мрамора, на которую показывал Амброджио, вдруг начала рассыпаться. В то же мгновение спускавшаяся вниз улица Монтеоливетто словно выпрямилась и, подобно лестнице Иакова, устремилась к небу, ставшему вдруг мутным и сероватым, как стены Кастель-дель-Ово. Все произошло стремительно, и Ларри, вспоминая потом те события, был уверен, что здание почты рухнуло, прежде чем он услышал взрыв. Тот был настолько силен, что, как показалось Ларри, его подняло в воздух, со всего маху швырнуло на землю, и он на несколько минут потерял сознание. Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит посреди улицы в пыли, и эта едкая пыль мешает ему дышать. Он встал, спотыкаясь, и инстинктивно укрылся под стеной. Лежавшие вокруг него тела были покрыты сероватым саваном, словно пеплом Помпеи. «Terremoto! Terremoto!»49 — кричала где-то рядом с ним обезумевшая от ужаса женщина. Ему тоже захотелось кричать, но из горла не выходило ни звука. В насыщенном пылью воздухе, задевая его, сновали призрачные фигуры людей, воздевавших к черному небу руки в вечном жесте мольбы и гнева. Пыльная мантия закрыла небо, и наступили сумерки. Неожиданно он замер. Одна из теней, единственная, сохранившая спокойствие в этом хаосе, вдруг показалась ему похожей на силуэт, который он недавно видел в мертвенно-бледном отблеске зеркала. В полумраке он смог разглядеть ту же осторожную походку, ту же грациозность движений, ту же копну кудрявых черных волос. Казалось, фигура танцует на развалинах в залитом молочно-белым светом мире, в котором отсутствует сила тяжести.

Он резко обернулся.

— Вы, случайно, не… — начал он.

Но она уже исчезла в объятой ужасом толпе. Он не сразу вспомнил, где находится. Пыль постепенно оседала. Вдали, на фоне светло-голубого чистого неба снова стали видны склоны вулкана с вздымающимся маленьким султаном дыма, о котором он говорил с официанткой, похожим на пышное и безобидное кучевое облако: мирный прелестный пейзаж. Тут он вспомнил об Амброджио. Господи! Куда он делся?

Он посмотрел по сторонам. В нескольких шагах от него адвокат, стоя на коленях, разговаривал сам с собой. Его пиджак был покрыт вязким желе, состоявшим из смеси яичного белка и пыли. Он дрожал.

— Разбились все, — прошептал он подошедшему Ларри. Он говорил обреченным тоном человека, которому судьбой было не дано даже донести до дома пакет с яйцами.

— Бомба на почте! — крикнул кто-то.

— Вы думаете, это бомба? — спросил Ларри.

— Конечно! Я знаю, как это бывает. Пятьсот килограммов, никак не меньше. Я слышал, что такая же взорвалась в июле в Пьедигротте. Бывшие союзники, отступая, оставили после себя много сюрпризов. Теперь нам придется с этим жить.

Его голос заглушил грохот танкеток, прокладывавших себе путь сквозь развалины. В самом начале улицы Монтеоливетто, которая снова, как и прежде, плавно уходила вниз, стоял плакат, на котором было написано по-английски: «Не забудьте включить сигнал поворота», который тяжелая машина мимоходом смяла. Амброджио шел рядом с Ларри, опустив глаза и слегка расставив руки, словно он все еще нес свой драгоценный груз. Перед тем как подойти к расположенным в центре города кафе, он попытался стряхнуть с костюма пыль, стараясь, как показалось Ларри, придать своей внешности хоть немного респектабельности.

— Вы обязательно сможете найти еще яиц теперь, когда у вас есть деньги, — сочувственным тоном сказал Ларри. — В этой чертовой стране еще остались курятники!

Амброджио вздохнул.

— О прибытии машины предупредите меня накануне, — коротко попросил он.

— Надеюсь, ваш покупатель окажется человеком более серьезным, чем тот тип в траттории!

Адвокат не ответил и ушел не попрощавшись. Ларри смотрел, как он удаляется в сторону площади Муниципио вместе с успокоившейся толпой, напоминавшей ему сейчас воды залива, по которому только что прокатился смерч. Ларри вновь вспомнил о странной фигуре в полумраке. Он дорого бы дал за то, чтобы узнать, увидит ли еще Амброджио свою дочь или же таинственная «пленница» покинула ненавистного отца навсегда.

4

«250, Ривьера-ди-Кьяйя 4 декабря

Господин лейтенант Ларри!

Отец сказал мне, что Вы не хотите меня видеть. Вы меня и тогда не видели, но я, спрятавшись в тени, смогла как следует Вас рассмотреть. И все слышала. Мне нравится Ваш голос. У Вас такой милый английский акцент, как в кино… Вы говорили о поэзии, и отец сказал, что знает «Бесконечность» наизусть. Это, конечно, неправда, как и все, что говорит папа. А я знаю много стихотворений Леопарди, «Вечер праздничного дня» и — всего — «К Сильвии». Я также знаю, что где-то в доме есть письмо жены того поэта, о котором Вы с папой говорили: дон Этторе Креспи (он живет на втором этаже) показал мне его, когда я призналась, что читаю стихи. Я знаю все, что может сказать Вам папа, если Вы будете иметь с ним дело: все его комбинации крутятся вокруг цифры «три», даже в лото. Когда у него есть какая-нибудь информация, он делит ее на три сообщения, чтобы получить три обеда, три пакета соли или три пачки «Кэмела», которые продает за тройную цену. То же будет и с «тополино», о котором он мне рассказал: он возьмет втрое больше, чем десять процентов, особенно если все шины целы. Будь моя воля, я продала бы ему автомобиль с тремя шинами, чтобы у него потом были неприятности! Конечно, я шучу, но я презираю отца за это и за многое другое. Вам же, я чувствую, можно верить.

Скажу Вам истинную правду: это я попросила папу написать то письмо (он только изложил мои мысли на хорошем итальянском). Все, что он мог сказать Вам обо мне, — правда: я хочу от него уехать и уверена, что могу быть счастлива с Вами. Он говорил мне, что Вы всего лишь резервист, что у Вас нет дома в Англии, но это не важно, всегда можно устроиться, а я разделю с Вами все, что может с нами случиться. Я видела, что Вы не носите обручального кольца, а мне только что исполнилось шестнадцать, я в том возрасте, когда можно уехать с кем хочешь.

Даже если Вы откажетесь, я очень хочу, чтобы Вы сохранили добрые воспоминания обо мне, поэтому я готова показать Вам материалы (фотографию), которые отец собирался Вам отдать, получив комиссионные за «тополино». Послезавтра, в понедельник, он отправится в порт и пробудет там всю вторую половину дня, подготавливая автомобиль к выгрузке, о чем Вы его и просили. Поэтому я думаю, что это благоприятный момент для того, чтобы показать Вам не только фотографию, но и письмо, принадлежащее дону Этторе (у меня есть ключ от его квартиры, и он ничего не узнает).

Приходите в три часа дня к черному ходу во дворе справа.

С глубоким уважением, преданная Вам Домитилла Сальваро».

Ларри в очередной раз сложил тонкий лист бумаги и вернулся на скамейку. Письмо было отправлено позавчера, но в почтовом ящике оказалось только сегодня. Было четыре часа пополудни, а он все никак не мог решиться перейти улицу. Впервые за много дней было пасмурно; унылые фасады со слепыми окнами вдоль разоренного и пустынного парка источали такой могильный холод и выглядели так тоскливо, что он счел это дурным предзнаменованием. Он предчувствовал ловушку. Было в этом двойном листке бумаги что-то тревожное и в то же время интригующее: несмотря на неловкий пока еще синтаксис, письмо писала плутовка, которая делала все, чтобы вынудить его отказаться от намерения никогда не переступать порог известного дома на Ривьера-ди-Кьяйя. Желание соблазнить, воспоминания о взглядах, которыми они обменялись (да было ли это?) в полумраке, полудетский шантаж, намек на таинственные «материалы», неоднократное упоминание о своем желании вырваться из «тюрьмы», неуклюжая, как ему казалось, попытка возбудить его любопытство, привлекая доказательством существования некоего документа, касавшегося судьбы семейства Шелли! Набор способов, которыми она пыталась привлечь его, был настолько полон, что он поначалу подумал, не сам ли Амброджио предложил ей, в качестве последнего средства, написать еще одно письмо. В этом послании сквозило какое-то упрямство отчаяния, которое могло исходить только от него.

Ларри тяжело поднялся с мраморной скамьи, на которой они с Полом сидели в ту памятную ночь, и сделал несколько неуверенных шагов вдоль решетки парка. Потом разорвал письмо на мелкие кусочки и тщательно закопал в мусорной куче рядом с аквариумом. Под серым зимним небом пальмы выглядели нелепо и неуместно, и это странное впечатление усиливало его тревогу: похоже, его действительно ждет ловушка. Ему показалось, что он слышит голос Пола, призывающий к осторожности. «Твое любопытство тебя погубит», — сказал бы он, если бы мог видеть его сейчас. «И был бы прав, — подумал Ларри. — Но как ему объяснить, что истинная цель моего присутствия здесь — желание удовлетворить мое любопытство и успокоиться? Под предлогом того, чтобы отругать Домитиллу за ее письмо (в этой семейке все любят писать письма), я смогу увидеть лицо, носящее столь необычное имя, и реального человека, который стоит за мелькнувшим в зеркале силуэтом. А потом, ласково отчитав ее и расставив все точки над i (как я поступил с ее отцом), уйду, посоветовав никому не рассказывать о моем визите». Он прошелся вдоль решетки. Ну, чем он рискует? Перед уходом из отдела он позвонил лейтенанту Симмонсу, дежурившему в порту. Тот подтвердил, что «Герцогиня Бедфордская» недавно пришвартовалась и что какой-то итальянец, пришедший от имени Ларри, предъявил пропуск и ждет, когда судно разгрузят, а выгрузка продлится до позднего вечера, потому что на рассвете корабль должен отплыть в Палермо. Времени у Ларри, таким образом, было предостаточно. И потом, в конце концов, она предлагала ему какие-то сведения, и, желая получить их, он просто выполняет свои служебные обязанности!

С бьющимся сердцем Ларри перешел через улицу. Убогие занавески загораживали окна привратницкой под сводом ворот, выбоины мостовой заполняла стоячая вода, тускло блестевшая в свинцовом свете, пробивавшемся со двора.

Он направился к черному ходу. В темном колодце лестничного проема не было ничего от поблекшей роскоши парадной лестницы. Шаткие ступени освещались только узкими запыленными окошками, выходившими на тихую площадь Сан-Паскуале. Ларри осторожно миновал площадку второго этажа и медленно поднялся на третий. На верхней ступеньке он споткнулся, ухватился за перила и, прежде чем тихонько постучать в дверь, подождал, пока утихнет сердцебиение.

Дверь немедленно открылась, и молодые люди оказались лицом к лицу. Словно удивившись своей обоюдной храбрости, они на миг застыли в неподвижности, молча рассматривая друг друга. Потом девушка отступила, пропуская Ларри в квартиру. Он вошел в слабо освещенную кухню, казавшуюся такой же убогой и запущенной, как та часть квартиры, которую он видел на прошлой неделе.

— Он действительно ушел? — спросил он вполголоса.

Она кивнула. Повисло молчание. Она застенчиво и испуганно смотрела под ноги. В ее позе не было ни самонадеянности, ни развязности, которых он так опасался.

— Вы… вы ждали за дверью? — спросил он взволнованно. — Я не слышал шагов…

— Я видела, как вы идете через двор, — ответила она. Она подняла голову и смотрела прямо на него, и Ларри смог наконец как следует рассмотреть лицо той, что мелькнула грациозным видением. Он почувствовал разочарование, смешанное с непреодолимым влечением: именно эти противоречивые чувства он и ожидал испытать. Девушка в самом деле была красива, с изящно очерченными бровями над темными, как и волосы, глазами, и хотя на вид ей нельзя было дать больше шестнадцати, в ней не было ничего от свежести девочки-подростка. Казалось, что она уже все пережила, глубокая усталость исказила чистые черты ее лица, проложила тени под глазами и лишила кожу юной чистоты.

— Вы тогда меня очень удивили и испугали, — сказал он. — Возможно, виновато зеркало, но мне почудилось, что в полумраке внезапно возникло… какое-то видение… Как встреча во сне…

Она шаловливо усмехнулась и весело спросила:

— Или как в замке с привидениями?

Он кивнул. «Почему бы и нет, — подумал он. — Мы в доме Мэри Шелли, ей бы это понравилось».

— Может, вы и видели мое отражение, — продолжала девушка, — но в тот день я не хотела быть замеченной! Напротив, я хотела спрятаться, чтобы рассмотреть и послушать вас, когда вы не знаете о моем присутствии. Мне это не удалось.

Ларри решился развить успех.

— А когда взорвалась бомба, вы тоже играли в привидение, не так ли? — спросил он.

Она бросила на него злой взгляд, но глаза ее в ту же минуту подернулись дымкой удивления.

— Вы и тогда хотели остаться незамеченной?

Она небрежно махнула рукой:

— В тот день это был не просто сон, а кошмар…

— Так это были вы? — настаивал Ларри.

Она вновь издала сдержанный смешок, очень похожий на признание.

— Вы слишком любопытны, — произнесла она, снова опуская голову.

— Когда взорвалась бомба, вы, наверное, испугались за отца!

Она нахмурилась:

— Наоборот, в какой-то момент меня охватила безумная надежда на то, что он больше не встанет. Я была в отчаянии, когда он поднялся и пошел прочь, покрытый пылью и яичными желтками, точно клоун… Нет, если я и испугалась, то только за вас. Я чуть не бросилась вам на помощь, едва не наклонилась, чтобы помочь подняться. Я бы так и сделала, если бы рядом не было отца…

Он только пожал плечами:

— Ваш отец считает, что вы сердитесь на него, потому что чувствуете себя здесь пленницей. Но, кажется, это неправда: стоит ему отвернуться, как вы убегаете!

— Бывает, — ответила она, едва заметно улыбаясь. — В тот день, когда на почте взорвалась бомба, я просто хотела убедиться, что не ошиблась в вас.

— Как давно вы следите за мной? — живо спросил Ларри. — И как вы узнали, где меня искать?

Девушка состроила насмешливую гримасу.

— Некоторые посланцы отца служат и мне…

— Да-да, понимаю. Название траттории вы узнали у мальчишки…

— Вы так встревожились, увидев ее, — сказала она, давясь смехом, как маленькая девчонка. — Я никогда не решилась бы туда войти! Увидев, как храбро вы шли по этим отвратительным переулкам, я убедилась в том, что хочу написать вам еще раз.

Испытывая неловкость, Ларри сел на табурет, который Амброджио приносил в гостиную в прошлый понедельник.

— Поговорим об этих письмах, синьорина, — произнес он укоризненно. — Два за неделю, и все об одном и том же — это слишком много. Поэтому мне придется повторить вам все (правда, в более мягкой форме), что я говорил вашему отцу: не стоило их мне писать, потому что это лишено всякого смысла. Вы сами прекрасно знаете, что мы почти не видели друг друга, и понимаете, что и речи не может идти о том, чтобы между нами возникла любовная связь, даже если мне очень хочется поверить, что вы имеете все основания желать уехать от этого человека и из этого города.

Он старался говорить спокойно и рассудительно, не повышая голоса, словно объяснял трудный урок невнимательному ученику. На лице девушки читалось глубокое разочарование.

— Но если вы не хотите забрать меня отсюда, тогда для чего вы пришли? — спросила она.

— Для того, чтобы ознакомиться с документом, о котором вы говорили! Я провожу расследование о местах, где прячут произведения искусства, и мне необходимо увидеть его как можно скорее! Я говорю: как можно скорее, поскольку не желаю оставаться в этой квартире ни одной лишней минуты.

Облокотясь на кухонный стол, она глубоко вздохнула.

— И все же я была права, отправив вам это письмо, потому что вы здесь, я вижу вас, слышу ваш голос, и это, как ничто другое, укрепляет мою уверенность в том, что я в вас не ошиблась… Вы человек, с которым я хочу жить, лейтенант, умоляю вас, поверьте мне…

— Не начинайте все сначала, — проговорил он, не повышая голоса. — Разве отец не передал вам, как я отнесся к вашему посланию?

— Нашему посланию, — вновь уточнила она. — Мы писали его вместе, и это единственное, что я делала в полном согласии с ним. Именно тогда, когда я узнала, как вы к нему отнеслись, я решила написать еще одно, своими собственными словами, но с той же мыслью в голове и с той же целью: уехать с вами отсюда, и как можно скорее.

Она произнесла последние слова так решительно, что Ларри встал.

— Почему вы хотите уехать со мной? Это совершенно невозможно! Я никогда не слышал подобной нелепицы! Я вас не знаю, я не влюблен в вас, но даже если бы и был влюблен, это ничего бы не изменило: я солдат, неизвестно, как долго еще продлится эта война, и в любом случае мне не на что вас содержать у меня на родине.

— Но вы уже победили! — воскликнула она. — Так и ведите себя как победитель! Украдите меня! Возьмите, сорвите, как цветок!..

Он жестом прервал ее.

— Вы говорите как экзальтированная девица, начитавшаяся плохих романов! Вас извиняют трудные условия жизни, но я здесь ни при чем… Может быть, я смогу их улучшить, заплатив немного денег вашему отцу… А сейчас я ухожу. — решительно сказал он, направляясь к двери.

Она на миг растерялась, переступила с ноги на ногу, словно оценивая его решимость.

— Но вы же пришли посмотреть на фотографию! — торопливо воскликнула она, увидев, что Ларри уже пересек кухню. — В любом случае вы увидели бы ее завтра, и вы не так уж и торопитесь! Вы пришли, зная, что папы не будет дома, потому что хотели увидеть меня! Я его знаю, он тоже мечтает, чтобы я уехала, он наверняка расхваливал меня и говорил, что я очаровательна… Вы же только дважды мельком видели мой силуэт, и я уверена, хотели сами убедиться…

Ларри рассмеялся:

— Я охотно допускаю, что вы красивы, — до такой степени, что мне, как и вашему отцу, трудно поверить, что вы его дочь, и я рад, что вы для меня теперь не просто растаявшее в воздухе видение. Ну, прощайте, синьорина.

Он открыл дверь черного хода.

— А письмо, касающееся Шелли, вы тоже не хотите посмотреть? — выкрикнула она так, словно использовала свой последний шанс.

Он оглянулся.

— Извините, меня этим не проймешь. Если мне когда-нибудь потребуется взглянуть на письмо, мне его покажет сам дон Этторе Креспи.

— Не покажет, если я его разорву, — ответила она тоном упрямого подростка.

Он притворился, что не услышал, и начал спускаться по лестнице. Одним прыжком она догнала его и крепко обняла. Он чувствовал, как прижимается к нему ее худенькое тельце, проступающие сквозь кожу ребра, вдыхал почти животный запах плохо вымытого подростка. Ее груди под грубой тканью кофточки казались слишком тяжелыми для худеньких плеч.

— Пустите меня, — выдохнул Ларри ей в ухо. — Он может в любой момент вернуться, а я не хочу, чтобы он узнал, что я приходил!

— Это значит, что вы приходили ради меня! — торжествующе воскликнула Домитилла.

Он оттолкнул девушку и спустился еще на несколько ступенек, потом остановился.

— Я знал, что мне не надо было приходить! — воскликнул Ларри. — Все делают ошибки, и я сделал. Но я не совершу еще одной глупости и не поддамся на ваши провокации!

— Письмо жены английского поэта тоже было провокационным, — сказала девушка.

Ларри пожал плечами:

— Провокационным? Письмо Мэри Шелли? Меня это удивляет!

— А отец вам о нем не сказал…

— Вы пишете, что письмо у синьора Креспи на втором этаже. Откуда вы об этом знаете? Ваш отец рассказывал, что у него очень плохие отношения с доном Этторе.

— Знаю, и все… Поднимитесь в квартиру, невозможно говорить на лестнице.

Он колебался. На лестничной площадке, прислонившись к перилам, стояла девушка, похожая на танагрскую статуэтку. Ларри медленно поднялся на несколько ступенек.

— Это правда, что ваш отец в плохих отношениях с владельцем дома? — спросил он, словно пытаясь найти оправдание тому, что повернул назад.

— Разумеется, ведь он не платит за квартиру с самого начала войны! Но я с доном Этторе в хороших отношениях, — уточнила она с видом заговорщицы. — Я считаю его своим стареньким дядюшкой. Как я вам писала, у меня даже есть ключ от его квартиры и я могу сейчас же сходить за письмом; как только вы его прочтете, верну его на место и никто ничего не узнает.

— Я не согласен, — сухо ответил Ларри. — А ваш отец знает, что вы поддерживаете… дружеские отношения с синьором Креспи?

Она скорчила детскую рожицу.

— Дружеские и невинные, не думайте, что…

— Я ничего такого не думаю.

— Если бы не он, я бы давно умерла с голоду. Ну же, не стойте на лестнице! Вы сможете уйти, когда захотите! Обещаю, что не стану вас задерживать. В конце концов, мне наплевать, прочтете вы письмо синьоры Шелли или нет. В нем, кстати, нет ничего особенного: это скорее записка, чем письмо. Но раз мы заговорили о поэзии, скажу, что именно благодаря ей я и познакомилась с доном Этторе Креспи. Как многие дети, я писала стишки и показывала их ему, когда встречала на лестнице, — понимаете, показывала ему, а не отцу! Как-то раз я выучила наизусть «Бесконечность» Леопарди, прочитала стихотворение дону Этторе, а он в награду сводил меня в Королевскую библиотеку посмотреть на рукопись, сказав, что это самое знаменитое стихотворение итальянской литературы. Заметьте, он интересуется не только наукой, и это заслуживает уважения! Тогда он и рассказал мне, что другой поэт, английский, но столь же знаменитый, как и Леопарди, живший одновременно с ним, провел несколько месяцев в нашем доме. Вернувшись домой, я увидела нашу лестницу в новом свете. В самом деле, может быть, они на ней встречались… — прибавила она.

Хотя внешне она и не была похожа на отца, однако унаследовала от него удивительное красноречие (если только переставала упрямиться). Она говорила быстро, словно фразы сложились в ее сознании уже давно, а ее хрипловатый и мелодичный голос захватывал, манил и постепенно проникал в душу Ларри как пьянящий напиток. Внезапно он подумал, что этот голос порождает в нем такие же противоречивые чувства, как покой и одинокая вершина, описанные в «Бесконечности», и бурный западный ветер, бушующий в знаменитой «Оде западному ветру» Шелли.

— Встречались? — переспросил он. — Нет, насколько мне известно… Заметьте, это вполне могло бы случиться, но Леопарди был болен и не выходил из дома.

Неожиданно ему захотелось услышать, как Домитилла читает знаменитые стихи. Но вместо стихов в его ушах зазвучал другой, во всех отношениях менее музыкальный, резкий голос: «Беги, беги, старина! — кричал ему Пол. — Ты же уже начал спускаться по лестнице. Ты что, не понимаешь, что она тебя охмуряет?» Ларри помотал головой, словно пытаясь заглушить голос друга, и вернулся в кухню. Перед ним, скрестив на груди руки, стояла Домитилла и рассматривала его так, словно впервые увидела человека, на котором, быть может, хотела поставить свое клеймо.

— Не могли бы вы вспомнить первые строки того стихотворения, которое читали дону Этторе? — попросил Ларри.

Она радостно подняла голову, потом прислонилась к двери, закрыв лицо руками, словно пытаясь отыскать в глубине памяти забытый текст.

— Я надеюсь, что смогу вспомнить, — сказала она. — Это было давно. Подождите…

«Всегда был мил мне этот холм пустынный

И изгородь, отнявшая у взгляда

Большую часть по краю горизонта.»50

Она запнулась и сказала озабоченно:

— Раньше я знала его до конца. Ведь в нем всего пятнадцать строк…

— Это было блестяще, и прочитано с нужной интонацией, — сказал Ларри. — Возвращаясь к последней строке: часто горизонт от нас действительно скрыт.

— То, что находится рядом, — тоже, особенно теперь, — продолжила она.

— Во всяком случае, Леопарди знал, что жизнь его будет короткой и что у него нет будущего. Шелли этого про себя не знал, хотя… Но вы мне не рассказали, каким образом дон Этторе обнаружил это письмо.

— Он говорил мне, что оно завалилось за ящик секретера, где и пролежало целый век. Он прочел мне его в тот день, когда водил в Королевскую библиотеку. Насколько я помню, это одно из тех посланий, которые оставляют на столике при входе, когда сердятся.

— Сердятся! Вы говорили мне, что оно было провокационным!

Она пожала плечами:

— Да, наверное. Вы сами употребили это слово, и чтобы попытаться еще немного задержать вас…

Он молчал. В наступившей тишине было слышно, как течет вода по водосточной трубе во дворе. Девушка задумчиво слушала это журчание, словно оно было символом утекающих дней.

— Я здесь похоронена заживо, — упрямо продолжила она. — Мне скучно, вы представить не можете, как скучно. Правда, иногда, если отца нет дома, мне удается ускользнуть, как в прошлую субботу, чтобы отправить письмо, но когда он дома, то не выпускает меня одну. Он не хочет, что-бы я ходила в школу, чтобы встречалась с мальчиками. И потом, я все время хочу есть, а он морит меня голодом или приносит нечто несъедобное.

— Могу вас уверить, что в тот день, когда взорвалась бомба, он был в отчаянии, поскольку разбил яйца, предназначенные вам…

— Не верьте, я бы их даже не увидела! — воскликнула она. — Он продал бы их на черном рынке… Уверяю вас, что, если бы не дон Этторе и не Джанни, камердинер, который служит ему целую вечность, я весила бы сейчас меньше тридцати кило.

Ларри порылся в своей кожаной сумке.

— Да, совсем забыл! Хорошо, что вы заговорили о еде: я принес вам вот это… Вы в некотором роде пользуетесь тем, что в армию привезли продукты из Туниса. К сожалению, я не смог достать больше…

Он вытащил два апельсина, на которые она завороженно уставилась.

— Съешьте их сейчас же, а я унесу очистки… Я настаиваю на этом: не надо, чтобы он знал о моем приходе.

Он собрался было очистить первый апельсин, как вдруг она вырвала его у него из рук и стала жадно есть прямо с кожурой.

— Я теряю всякое терпение и не могу ждать, когда вижу что-то съестное, — произнесла она с набитым ртом.

— И все же подождите! — сказал он, осторожно вынимая апельсин у нее изо рта. — У вас достаточно времени для того, чтобы поесть как подобает хорошо воспитанной девочке.

Так сердито говорила Ливия своей младшей сестре, когда он как-то повел их обеих в теннисный клуб, а девочка раскапризничалась: «Ты просто противная, слишком хорошо воспитанная куколка».

Усталые глаза Домитиллы блеснули.

— Я бы очень хотела, — вздохнула она, — чтобы меня хорошо воспитывали, чтобы просто воспитывали. Для этого надо было, чтобы мама осталась жива.

Она смотрела Ларри прямо в глаза.

— Вы знаете, что он ее убил?

— Он мне рассказывал, — ответил Ларри, стараясь не сбиться на похоронный тон.

Она дожевала апельсин и смотрела отсутствующим взглядом, не двигаясь, сжав влажные от сока губы, искаженные страданием.

— С этого начались все наши несчастья, — сказала она. — Он любил Нобиле больше, чем маму. Он разорился ради того, чтобы купить идиотские реликвии той трагической экспедиции. И все потому, что проходил военную службу на Шпицбергене.

Ларри не стал говорить, что и это ему известно.

— Это печально, — сказал он. — Я, конечно, предпочел бы иметь более достойного осведомителя, чем ваш отец, но тут уж выбирать не приходится, вы и сами знаете: все зависит от обстоятельств и случая… А теперь, Домитилла, мне пора. Правда пора.

— Вы назвали меня по имени! — сказала она с восторгом.

— Вам больше нравится, когда я называю вас «синьорина»?

— Нет-нет! — воскликнула она. — Подождите немножко…

Она подошла к Ларри и нежно взяла за руку, словно чувствуя, что он озабочен.

— Не бойтесь, если он вернется, я услышу его шаги на лестнице, и вы тогда уйдете через черный ход.

— Или спрячусь в шкафу, как у Боккаччо, не так ли?

— Места хватит, они все пустые, — ответила она, даже не улыбнувшись.

— А пока, поскольку я дал себе труд вернуться, покажите мне фотографию, из-за которой я и приходил сюда…

Она побледнела.

— Ах, опять эта фотография!.. Только не говорите, что вы пришли не из-за меня, — сказала она тихо. — Не говорите, что пришли только из-за этой мерзкой мятой фотографии, много дней провалявшейся в чьем-то кармане!

— Но это правда. Во всяком случае, вы ей воспользовались, чтобы заманить меня сюда.

— Вы сказали, что пришли посмотреть, не призрак ли я, или что-то в этом роде…

— Теперь я знаю.

— Если я вам ее покажу, вы сразу уйдете… Я уже неделю думаю только о вас, — продолжала она упрямым голоском. — Все это время я громко произносила ваше имя по ночам, поэтому, мне кажется, заслужила…

— Это еще что такое? — спросил Ларри. — Что за имя вы произносите по ночам?

— Ларри. Я не знаю, как оно пишется, потому что только слышала его от отца. Он сказал мне и вашу фамилию, но я запомнила только имя. Перед тем как заснуть, я говорю: «Лейтенант Ларри», чтобы не забыть о том, что вы офицер.

В отчаянии он воскликнул:

— Этого только мне не хватало! Смешно, просто смешно! Я говорю совершенно серьезно, Домитилла. Я запрещаю вам произносить мое имя так, словно я какой-нибудь актер или певец, в которого вы влюблены. Я этого не потерплю. И потом, может, я и офицер, но резервист, как вам известно. Как только кончится война, я стану никем.

На этот раз она отстранилась и мечтательно уставилась на него не мигая. На улице стемнело, нависшее черное небо предвещало грозу. Когда она машинально подошла к окну — должно быть, она часто так делала, — пучок света от фар патрульной машины высветил ее фигуру, и этот случайный луч света напомнил Ларри другое видение. Как же он раньше об этом не подумал!

— Я видел вас не только в тот день, когда взорвалась бомба… — произнес он, словно речь шла о чем-то очевидном. — Я видел вас однажды ночью. Право, для пленницы вы довольно много передвигаетесь!

— В конце концов, мне кажется, вы видите меня повсюду, — лукаво заметила она. — Может, я маленький эльф, — она употребила магическое слово elfo, — который сопровождает вас на протяжении всей вашей жизни? Так где вы меня видели? В котором часу? Как это было?

— Я видел, как вы приехали домой. Час был поздний, на вас было длинное платье…

— Около полуночи, да? В час, когда Золушка узнает, что приглашена на бал.

— Наверное, вы читали Леопарди вашему покровителю.

— В самом деле, вы думаете обо мне больше, чем сами предполагали, я должна бы быть довольна! — воскликнула она.

На миг ее глаза сверкнули, потом она грустно улыбнулась.

— В тот вечер отец уехал в Каподимонте, и я была дома одна, — начала она медленно. — Дон Этторе предложил мне поехать с ним в театр «Сан-Карло» в фиакре, на котором он обычно ездит на свои виноградники. Ему в тот день исполнилось восемьдесят, и он захотел показать мне, как это было в начале века, когда он ездил в оперу с женой. Как тогда одевались, как приезжали кареты с кучерами в ливреях, как после спектакля давали легкий ужин.

— Не говорите глупостей! — воскликнул Ларри. — Театр еще не работает! Я как раз сейчас занимаюсь тем, что готовлю его открытие!

— Мы просто остановились, — продолжала она, — полюбовались фасадом, он подал мне руку, чтобы помочь выйти из кареты и пройтись под арками в платье, которое когда-то принадлежало его жене и очень мне шло. Я представила себе, как подъезжают к театру кареты и коляски, лакеев с галунами… а потом мы снова сели в фиакр и дон Этторе с кучером решили спеть мне арию из «Дон Жуана», но оба ужасно фальшивили! Мне бы так хотелось, — добавила она, — жить в Неаполе в то время… В том Неаполе.

Она говорила мечтательно, почти отрешенно.

— А потом, у него в квартире, вы сняли бальное платье? — спросил Ларри.

Она пожала плечами, словно он угадал ее мысли.

— Я уже говорила, что без дона Этторе я давно была бы там, где сейчас моя мать. Знаете, это было бы не так уж плохо. Но он по крайней мере защищает меня от отцовских побоев.

— Так Сальваро вас к тому же бьет?

— Смотрите.

Она расстегнула ворот блузки — у основания шеи виднелся красный след.

— Он буквально пытался меня задушить, когда я заявила, что собираюсь пойти работать санитаркой в госпиталь в Баньоли. Он сказал, что знает, что там происходит между медсестрами и больными, и что я шлюха.

— Тогда вы спустились вниз, чтобы ваш старенький дядюшка вас утешил.

— Да, — невинно ответила она.

Ларри вновь с удивлением почувствовал, как это признание кольнуло его прямо в сердце. Это был сигнал тревоги.

— В конце концов, Домитилла, я не знаю, почему делаю вид, что мне интересно, тогда как все это не имеет ко мне никакого отношения, — произнес он с показным равнодушием. — Если вы не хотите показывать мне фотографию, я обойдусь и без нее.

Он снова направился к двери черного хода. На этот раз Домитилла поняла, что он и в самом деле готов уйти.

— Ладно, вот она, — неохотно сказала девушка.

Она приподняла поднос и неуверенным жестом протянула ему фотографию. Ларри стал внимательно ее изучать. Несмотря на следы сгибов, можно было прекрасно рассмотреть гражданский грузовик, стоящий у ворот, и двоих разгружавших его мужчин в штатском. В кузове виднелись картины, много картин, которые были защищены от ударов только кусками картона, проложенными между рамами.

— У вас есть лупа? — спросил Ларри.

— Лупа! — воскликнула она. — Здесь больше ничего нет.

Он поднес фотографию к глазам и прошептал:

— Невероятно…

Она тоже наклонилась.

— Вы узнаете эти ворота, Домитилла?

— Да, — ответила она, многозначительно кивнув. — Узнаю. Я покажу их вам, если вы возьмете меня с собой.

— Тогда я вас похищаю. Это слишком важно, а у нас мало времени.

Девушка смотрела на него, не отводя глаз, словно усомнившись в серьезности его предложения.

— Я вам не верю, — наконец произнесла она.

— Вы правы.

— Ах вы!.. — крикнула она и бросилась на него, смешно размахивая кулаками.

— Посмотрите внимательно на верхний угол картины, стоящей у самого борта. Поверните фотографию правильно. Это вам о чем-нибудь говорит?

— Нет, — ответила девушка. — Он в музеи меня не водил.

— Здесь можно разглядеть ангелочка с «Данаи» Тициана. Это подтверждает то, что картины Неаполитанской пинакотеки, включая собрание Фарнезе, вывезены из Монтеверджино. Но куда? Ответ должны дать мне вы, Домитилла.

— Тогда поцелуйте меня.

Он резко оттолкнул ее и решительно направился к выходу. «Я заслужил орден за героизм», — подумал Ларри.

— Мы иногда ездили туда с родителями, — сказала она. — Мама любила смотреть на открывавшийся с вершины вид.

— Как удобно пользоваться загадками, особенно теми, что дают ключ к решению! Монастырь Монтекассино, не так ли? Признаюсь, я это подозревал.

Девушка кивнула, потом решительно встала перед ним:

— Теперь, когда вы получили что хотели, вы меня оставите.

— Но, Домитилла, если бы даже я захотел вас забрать, то куда? У меня, как и у других моих коллег, только тесный кабинет и походная койка.

— Этого хватит, — просто сказала она. — Я хочу уйти до его возвращения. Я росла, а он опускался, понимаете, что это значит? Я не могу больше, не могу. Мне рассказывали, что многие офицеры живут с итальянками.

Она говорила отрывисто и быстро и смотрела на него глазами, казавшимися еще больше из-за залегших под ними теней.

— Я хочу уехать в Англию, — добавила она.

— Домитилла, — сурово ответил Ларри, — вы хоть представляете себе, как я буду выглядеть рядом с шестнадцатилетней девочкой? Вы хотите, чтобы меня разжаловали? Что же касается Англии, то не пройдет и недели, как вам захочется вернуться обратно. Там все не так, как вы себе вообразили. Будет бедность и карточки, как здесь.

— Я вам не верю. Я читала в мамином журнале о кино, что Вивьен Ли купалась нагишом в огуречном лосьоне… Ах как мне хотелось бы…

Она закрыла лицо руками, и Ларри не расслышал конца фразы.

— Должен вас разочаровать, но даже до войны из огурцов делали салаты и бутерброды, а не использовали для ванн, пусть эти ванны и предназначались для Вивьен Ли.

— Не смейтесь надо мной, — сказала девушка, — мне так грустно.

— Вытрите сначала подбородок, девочка, — сказал Ларри. — Он у вас блестит.

Она быстро стерла сок.

— Когда я вижу наших солдат, возвращающихся домой, в лохмотьях, не знающих, как добраться до своих деревень, я понимаю, что они побежденные, а хотела бы хоть раз оказаться среди победителей. Увезите меня… возьмите меня с собой! Если я смогу уехать от отца, удача наконец мне улыбнется. Я даже не знаю, что такое счастье, а выйти за вас замуж — это лучшее, что может быть в моей жизни. Скажите «да». Я подожду до конца войны, если хотите. Но скажите «да», умоляю вас…

— Оставьте это, Домитилла, — прервал ее Ларри. — Вы так прелестны. Почему вы не хотите выйти замуж за молодого неаполитанца… ну, не знаю, за какого-нибудь милого мальчика, живущего в другом районе, чтобы отец не опекал вас ежеминутно…

Она отчаянно и устало взмахнула руками.

— Вы что, не понимаете, что никто не захочет жениться на дочери такого человека? — сдавленно произнесла она. — Всем известно, что месяц назад его исключили из коллегии адвокатов. Если бы вы знали, на кого были похожи те, кто собирался у нас дома… Подонки! Я уверена, это были полицейские из Тайной канцелярии… Они красовались перед зеркалом, выкатывая грудь колесом, уперев руки в бока и задрав подбородок! Видите темные пятна на зеркале? Мне часто кажется, что это прилипли к стеклу клочья их отвратительных черных и коричневых рубашек.

Она заплакала, тихо всхлипывая, ее худенькие плечи вздрагивали от рыданий.

— Вы не знаете, сколько людей хотят отправить отца в тюрьму… Когда союзники оставят город, здесь начнется гражданская война… Если вы меня оставите, кто обо мне позаботится?..

— Ну, не хнычьте, на втором этаже живет ваш старый дядюшка!

— По крайней мере он никогда не был фашистом. Я уверена, что папа на него донес и что именно это их и поссорило, а не только плата за квартиру. И если теперь донесут на папу, то он это заслужил.

Она заплакала и не вытирала слез, струившихся по ее искаженному личику. Ларри боролся с желанием прижать ее к себе и утешить, когда послышался какой-то шум. Он вздрогнул:

— Это не он?

— Нет. Просто надо было укрепить дом после июльских бомбежек. Время от времени что-то трескается…

— Как вы думаете, сколько он еще простоит?

Она безразлично махнула рукой. Где-то тихо журчала вода, и Ларри казалось, что какие-то скрытые от людского взора потоки медленно подтачивают дом изнутри.

— Мне все равно. Если он рухнет на меня, будет даже лучше.

— Вы преувеличиваете, Домитилла, — рассердился Ларри. — Мне пора идти. Вот что я могу для вас сделать, если вы действительно хотите устроиться в военный госпиталь: завтра скажу вашему отцу, что это не гнездо разврата, как он себе представляет.

— Он вам не поверит, как не верит мне.

— Я скажу, что знаком с главным военным врачом, майором Хартманном, который проследит, чтобы вас направили к тяжело раненным, а не к выздоравливающим. Я смогу его убедить.

Она разочарованно посмотрела на него и подошла ближе.

— Я слышала, вы рассказывали папе о том, что ваш поэт влюбился в девушку, которую заключили в монастырь, потому что отец не мог дать ей приданого… Мне бы хотелось, чтобы вы влюбились в меня, как он.

— Вы слишком навязчивы, Домитилла, — с упреком ответил Ларри. — А теперь быстро положите фотографию туда, где ее прятал ваш отец.

Она кивнула и вышла из кухни. Он слышал, как открылась дверь, и движение в соседней комнате. Девушка вернулась, и он ошеломленно уставился на нее. Она сняла блузку и лифчик, и в молочно-белом свете кухни, как в холодном свете фотоателье, ясно видны были ее груди, казавшиеся в своем свободном и спокойном бесстыдстве как бы существующими отдельно от хрупкого торса и худых плеч, словно вылепленные из другого, более мягкого, тонкого и светящегося материала, как два цветка, случайно выросших на бесплодной земле. Он некоторое время потрясенно молчал, а потом воскликнул:

— Вот это да! В такой холод! Немедленно оденьтесь!

Она подошла и судорожно прижалась к нему. Сквозь китель он почувствовал ее горячую полную грудь и с трудом оторвался от девушки. Он повел себя глупо: ясно же было, что именно этим все и кончится. И он это предвидел! Она продолжала за него цепляться, и он был вынужден грубо ее оттолкнуть.

— Но что это… что это значит? — пробормотал он. — Знаю! Вы пытаетесь расставить мне ловушку, да? Я должен был догадаться.

Она отчаянно замотала головой, испустила смешанный с рыданиями стон и шагнула к нему.

— Но ты же такой, как все! Потрогай хотя бы мою грудь, она твоя, ты же хочешь! Если я уйду с тобой, она будет твоей на всю жизнь, только твоей…

Он медленно отступил к двери.

— Домитилла, вы сошли с ума! Я считал вас подростком, с которым плохо обращаются, а вы просто истеричка! Таким способом вы не заставите меня прийти к вам на помощь!

Он продолжал отступать, но она еще более решительно, чем в первый раз, встала между ним и дверью, словно желая отрезать ему путь к отступлению.

— Они все так делают, там, на улице! Ты же видел их на улице Портакаррезе или на Пиццофальконе — сидят на ступенях и предлагают себя солдатам за еду или пачку сигарет… «Хочешь красивую девушку, Джо?» — вот что я слышу каждый день… Мне надо дать тебе что-то, чтобы ты захотел забрать меня отсюда… Это так просто… — Она говорила бесцветным, невыразительным голосом, в котором слышались жестокие ноты.

Внезапно Ларри запаниковал:

— Оденьтесь и отойдите от двери! Дайте мне уйти, черт возьми!

— Нет, — пробормотала она, цепляясь за него.

Разозлившись, он вырвался и замахнулся. Его ладонь с размаху опустилась на исхудавшую щеку. Она дернулась, как зверь, остановленный пулей на бегу, и попыталась укусить его за руку.

— Почему… почему ты ведешь себя так же, как он… — проскулила она.

— В конце концов, может, он и прав. Вы лжете ему, как лжете мне, утверждая, что вас держат взаперти.

Она встала на колени и обняла его ноги.

— Тогда, на улице Монтеоливетто, я хотела убедиться, что ты мне нравишься. Ты шел так победно, так уверенно и спокойно рядом с отцом, скорчившимся над этими несчастными яйцами, как какая-то крестьянка! А этот его залатанный костюм… мне стало стыдно…

— Вы могли дорого за это заплатить! Вас могло убить этой бомбой!

Она подняла на него взгляд:

— Ты бываешь милым только тогда, когда думаешь о моей смерти.

Ее потерянный вид тронул Ларри, и он притянул девушку к себе. Она нежно взяла его за руки и приложила их к своей груди. Он поцеловал ее в шею. Тонкая радужная пленка грязи покрывала ее хрупкий затылок, а от темных густых волос исходил одуряющий запах. Внезапно она выскользнула из его объятий и сделала шаг в сторону, словно танцовщица.

— Нам будет лучше в спальне, чем на кухне, — сказала она.

Грациозно и гордо, словно уверенная в своей победе, она исчезла в коридоре. Он последовал за ней не сразу, прислушался. Журчание прекратилось, стояла полная тишина; ничего не опасаясь, он, в свою очередь, вышел в коридор.

— Доми… — позвал он, не видя девушки.

Имя застряло у него в горле. В мутном зеркале за россыпью темных пятен, словно двойник того, первого видения, появилась угрожающе знакомая фигура. Ларри почувствовал, как кровь отливает у него от лица. В этот момент из спальни выбежала Домитилла, победно размахивая ключами.

— Не пойти ли нам вниз? — предложила она радостно. — Сегодня дон Этторе в кафе, и там мы по крайней мере можем быть уверены, что…

Увидев парализованного ужасом Ларри, она не закончила фразу и замерла, как птица, подстреленная на лету. Потом попятилась, прикрывая грудь руками.

— Ну и ну, — произнес Ларри.

— Это все, что вы можете мне сказать? — прошипел Амброджио, наступая на него. — Мерзкий англичанишко, ростбиф поганый! Я был прав, не доверяя вам. Вы пользуетесь, негодяй, ситуацией, сложившейся в городе. Посылаете меня в порт улаживать ваши делишки, а сами лезете на мою дочь! Мерзость! Мерзость! А ты, шлюха, ступай оденься, мы с тобой после поговорим. Ты у меня отведаешь хлыста!

Адвокат стоял у входа, и в сумерках Ларри мог видеть только его силуэт. Ему показалось, что у Амброджио в руках что-то продолговатое, и он вынул табельный пистолет.

— Не валяйте дурака, Амброджио! — крикнул он, осторожно продвигаясь вперед по коридору. — Странная сложилась ситуация: сначала вы пишете письмо, в котором предлагаете мне свою дочь, как барышник скотину…

— Заткнись! Стой на месте!

— …И будто случайно, когда я пришел, чтобы узнать, хорошо ли все прошло и попадут ли мои деньги именно в мой карман, ваша дочь, следуя тактике своего отца, раздевается передо мной, хотя я ни о чем подобном ее не просил, и в этот самый момент появляетесь вы. Ловко подстроено! Значит, и в тот день она нарочно ворвалась в коридор в тот момент, когда я собирался уходить!

Амброджио издевательски рассмеялся:

— «Будто случайно», говорите вы. Вам просто не повезло, лейтенант, вините в этом ваши службы. Вы предупредили о моем приходе, и это сильно упростило дело. Все формальности были улажены быстро, очень быстро. Если бы не это, я сейчас бы еще торчал в порту.

«А все этот кретин Мерфи со своим неуемным рвением», — подумал Ларри.

Сделав несколько шагов вперед, он наконец смог рассмотреть, что в руке Амброджио Сальваро сжимал кинжал, кривой, как турецкая сабля. Впервые с начала войны Ларри почувствовал опасность. Он попытался вступить в переговоры.

— Вы хотели, чтобы я женился на ней, — с насмешкой бросил он. — Но она ничего не говорила о свадьбе, просто хотела, чтобы я с ней лег. К несчастью, Сальваро, вы плохо обучили малышку, потому что, пытаясь добиться моего согласия, она провоцировала меня. А теперь, если я выстрелю в вас, она будет свидетельствовать против меня в суде, не так ли? Домитилла, где вы? Оденьтесь, потому что из-за вашей глупости здесь может пролиться кровь.

Амброджио двинулся к Ларри.

— Жениться на ней, а не изнасиловать, — просвистел он с исказившимся от ярости лицом. — Здесь не так, как у вас, здесь пользуются девушкой только после того, как заключат договор с отцом.

Сказав это, адвокат бросился на молодого человека. Ларри увидел, как блеснула сталь, выстрелить не решился, но сумел увернуться от удара. Амброджио сильно толкнул его, и Ларри потерял равновесие. Пытаясь удержаться на ногах, он ухватился за провисшие, покрытые плесенью обои, которые разорвались, не замедлив его падения, и очутился на полу, придавленный всей тяжестью тела Амброджио, который навалился на него, ругаясь как сапожник. Ларри чувствовал его прерывистое зловонное дыхание и жесткую ткань костюма на своей щеке. Падая, он выронил револьвер. Он попытался перехватить руку Амброджио, сжимавшую кинжал, но, не имея точки опоры, не смог этого сделать и ощутил у своего горла холодную сталь. В ужасе он представил себе, как лежит с перерезанным горлом, и подумал, что темный коридор, где тайно от Мэри целовались Шелли и Клер Клермон, может стать его, Ларри, могилой. Он едва различал над собой лицо Амброджио, который выкрикивал непонятные ругательства, похожие, как показалось Ларри, на те, которыми он осыпал хозяина траттории. Тогда в полумраке коридора, едва освещаемого светом из пустой гостиной, он увидел, как какая-то фигура с кошачьей ловкостью метнулась к ним, оттолкнула Амброджио, схватила за руку с кинжалом и головой вперед с силой толкнула в зеркало.

Раздался пронзительный крик, затем послышался звон разбившегося стекла, и все стихло. Почти теряя сознание, Ларри сбросил на пол тело Амброджио и с трудом поднялся.

У его ног перед разбитым зеркалом среди острых осколков, блестевших, как поверхность замерзшего пруда, на животе лежал адвокат. Из его ушей вытекали струйки крови. Оторопевшая Домитилла стояла, прислонясь к стене, и зажимала рукой рот, сдерживая рвоту. Она успела надеть блузку, и грудь ее судорожно вздымалась под грубой тканью. Ларри ошеломленно смотрел на тело, не решаясь до него дотронуться, когда из приоткрытого рта, между двумя пузырями слюны, вылетел жалобный, почти детский стон.

— Это ты… — произнес Амброджио.

— Он шевелится!.. — отскочив, вскрикнула Домитилла. Тело Амброджио конвульсивно дергалось. Нагнувшись над ним, Ларри увидел, что осколок зеркала застрял в аорте. Машинально он вытащил его, освободив путь потоку крови, которая покрыла осколки черной липкой пленкой. Он повернулся к Домитилле, белой и неподвижной, как статуя.

— Принесите же полотенце или еще что-нибудь: надо остановить кровотечение! — нетерпеливо крикнул он. — Нет, не вашу блузку! Полотенце!

Домитилла очнулась, выскользнула из коридора и вскоре вернулась с белой тряпкой сомнительной чистоты, которой и заткнула рану, не решаясь нажать как следует из страха придушить раненого. Прекратившиеся было хрипы возобновились, и Амброджио произнес несколько едва различимых слов.

— Что он сказал? — спросил Ларри.

Домитилла не ответила. Она смотрела на лежащее перед ней тело отца, мотая головой, словно не веря своим глазам. В последней судороге раненый перевернулся на спину, запрокинув голову, так что виден был только его длинный нос, выступавший между впалых, плохо выбритых щек. Рука судорожно сжала пропитанную кровью тряпку. Потом тело сотряс еще один спазм, оно дернулось и выпрямилось. Изо рта хлынула кровь. Тело замерло.

— Мне кажется, что все… все кончено, — прошептал Ларри бесцветным голосом.

Домитилла никак не отреагировала на его слова. Скривив губы, с остановившимся взглядом, она, казалось, не имела к происходящему никакого отношения.

— Домитилла, вы спасли мне жизнь! — задыхаясь произнес Ларри. — Как вам это удалось? Это было ужасно, я не мог дышать… я не мог ничего сделать, а лезвие было уже у горла… Откуда вы взяли силы оттолкнуть его в последний момент и… бросить вперед…

Она на минуту закрыла глаза и выдохнула.

— Потому что я знала, что он собирается тебя убить, убить из-за меня, — произнесла она жалобно. — Когда он увидел меня голой перед тобой, это привело его… в бешенство, какого я у него еще никогда не видела. Я… потянула его назад изо всех сил… Он отбивался и пытался ухватить меня за волосы… я оттолкнула его, он потерял равновесие и всем своим весом обрушился… Ох, это зеркало… говорила я тебе, что оно приносит несчастье… — С гримасой отвращения она отвернулась от трупа. — Не могу в это поверить, не могу… — шептала девушка.

Он с трудом приходил в себя и ничего не ответил. Она смотрела на него, как затравленное животное

— Это сделала не я, ну скажи, что это сделала не я…

— Прекратите мне тыкать, особенно сейчас! — воскликнул Ларри в отчаянии. — Я же говорил, что не могу взять вас с собой. А он подумал, что я воспользовался его отсутствием и набросился на вас. Любой бы отец так отреагировал. Какая неосмотрительность, Домитилла!.. И какая ошибка с моей стороны ответить на ваше письмо и прийти сюда… Я чувствую себя виноватым. Посмотрите, в каком положении мы с вами оказались.

Она подавила рыдание, и он заметил, что девушка дрожит.

— Во всем виновата я, — произнесла она упавшим голосом. — Зачем я разделась?.. То, что вы сказали ему обо мне, было грубо, но вы имели право так говорить… Я так хотела вас привлечь, чтобы вы согласились взять меня с собой… Он обезумел от этого… Не могу поверить, что это сделала я…

Она начала бормотать что-то невнятное, и Ларри понял, что необходимо действовать немедленно.

— Ладно, теперь надо выпутываться из всего этого, — сказал он. — И прежде всего известить военную полицию. Вот что я им скажу: ваш отец был моим информатором, и я пришел сюда за сведениями, которые он для меня раздобыл. Дверь открыли вы и, обезумев от ужаса, рассказали, что его только что зарезал кто-то, кому он сам открыл дверь. Убийца скрылся. Вы слышали только становившийся все более жарким спор, потом крик и звук шагов убегавшего по лестнице человека… Вы бросились в комнату и увидели отца, плавающего в луже крови. Вы можете добавить, что убийство могло быть связано с моим приходом… Сейчас в городе полно всяких темных историй и убийств, причиной которых становится борьба преступных кланов, которые истребляют друг друга, и никто не захочет расследовать это дело дальше.

Ему казалось, что он нашел удачный выход. Домитилла приподнялась. Выражение ее лица вдруг изменилось, казалось, она чем-то напугана.

— Никогда на Ривьера-ди-Кьяйя не было преступлений, связанных с каморрой! Все знали, что вокруг отца крутились негодяи, которые якшались скорее с фашистами, чем с бандитами, хотя…

Она снова заплакала.

— Все эти члены Большого фашистского совета, торговавшие контрабандой на виа Форчелла благодаря его связям, ничего не давая ему взамен… Эти типы были должны ему кучу денег, да, он сам мне об этом говорил… Они захотят отомстить мне, если я скажу, что отца убил кто-то из них… Хотите пример? В прошлом месяце возле Меркато было совершено убийство, и брат жертвы обвинил одного своего делового партнера… Так вот, этого брата нашли на Корсо без мизинца! Его ему просто отрезали… Да, мотив преступления отыскать легко, достаточно будет сказать, что отец потребовал вернуть долг, но если я это скажу, то заплачу жизнью… Может быть, они даже не станут ждать, пока меня допросит полиция… Меня… Что они сделают?.. Я только знаю, что сюда уже никогда не вернусь…

Она встала на колени перед трупом и раскачивалась взад-вперед, растрепав волосы, как сицилийская плакальщица. Ларри понял, что еще немного, и нервы у него не выдержат.

— Хорошо, придумаем что-нибудь другое, такое, что вас совершенно не будет касаться, Домитилла, — поспешно сказал он. — В любом случае я замну дело и прослежу, чтобы вас не беспокоили. Вы все поняли: вы ничего не видели и никого не подозреваете. Я могу сказать, что сам толкнул его, потому что он угрожал мне оружием.

— Но все знают, что отец никогда не стал бы угрожать офицеру! А уж о том, чтобы его убить, и речи быть не могло! Ему совершенно необходимо было реабилитироваться! А те, на кого падет подозрение, отомстят мне… В любом случае я не хочу оставаться здесь, не хочу…

Ларри возмущенно взмахнул руками.

— Вы не можете жить со мной, если вы именно это имеете в виду. Поступить так — значит подписать смертный приговор нам обоим. Представляю, как использует создавшуюся ситуацию майор Хокинс…

— Кто?

— Мой начальник. Он будет очень доволен, если я впутаюсь в какую-нибудь грязную историю. Да, он будет очень доволен.

Домитилла посмотрела на молодого человека. Взяв себя в руки, она начала старательно собирать с пола осколки зеркала.

— Когда Креспи возвращается домой? — спросил Ларри.

— Около девяти… Каждый вечер в одно и то же время… Сейчас, когда Джанни нет дома, он приходит чуть позже, несмотря на комендантский час. Господи, когда он узнает… — Она опустила голову, а когда подняла ее, в ее взгляде горела решимость. — Можно сделать проще. Тем более что время у нас есть.

— Время для чего?

— Ну, для того, чтобы его убрать. Как только стемнеет, мы отнесем тело в кусты в парк, в двух шагах отсюда. Спустимся по черной лестнице, так безопаснее. Я скажу, что он уехал в порт — это подтвердят все — и не вернулся ночевать, что бывало довольно часто. Тогда мы с вами не будем иметь к этому никакого отношения. Да, кстати о порте. Что с машиной?

Ларри замер и посмотрел на девушку.

— Они подумают, что ваш визит был связан с продажей «тополино»… — уточнила Домитилла.

— Ну что ж… Я скажу правду, что поручил ему продать машину, чтобы иметь возможность платить ему же в зависимости от важности оказанных мне услуг. Да, досадно. Я даже не знаю, где она и успел ли он ее продать.

Выложив свой план, Домитилла, казалось, совершенно успокоилась.

— Это нетрудно будет узнать, — сказала она.

Ловко запустив руку во внутренний карман пиджака Амброджио, она вытащила пачку купюр и протянула ее Ларри. Тот сосчитал деньги: восемь банкнот по пять тысяч лир.

— Но… эта не та сумма, о которой мы договаривались, — сказал он.

— Подождите, — сказала Домитилла.

Она порылась в карманах брюк и вытащила еще восемь бумажек.

— Если бы кто-нибудь сказал ему, что он умрет с карманами, полными денег, — прошептала она.

Девушка протянула Ларри вторую пачку, и он сунул ее в карман.

— Это он оставил бы себе, — сказала она. — Видите, он не был порядочным человеком!

— Я это понял. И понимаю, отчего ему не везло в делах и почему у него было столько врагов: если он так поступал всегда…

— А знаете, мне кажется, что, отдавая вам эти деньги, я делаю то, чего не могла сделать та итальяночка: оплачиваю свое приданое.

— Не начинайте сначала, Домитилла, — возразил Ларри. — Разве сейчас время для шуток? И напоминаю вам, что деньги эти мои, потому что ваш отец продал мой автомобиль, и потом, я вам уже говорил, что мы никогда не сможем…

В ее взгляде отразилось такое отчаяние, что он замолчал.

Преодолев отвращение, Ларри попытался смотреть на труп как на некую проблему, вполне материальную, которую надо срочно решить. Как его вынести отсюда? Он посмотрел в окно: темнело. В семье Шелли скорее Мэри, чем Перси, могла бы прочувствовать до конца всю абсурдность создавшейся ситуации. В самом деле, тело, скорчившееся среди острых окровавленных кусков зеркала, в которых отражался свет ночи, прорезаемый тревожными отсветами автомобильных фар, наводило ужас. Домитилла тем временем торопливо собирала осколки в бумажный пакет, потом протерла пол влажной губкой. Она успела привести себя в порядок и теперь была одета так же тщательно, как в момент его прихода. Затем она почти любовно перевернула труп отца на спину и со свойственным всем итальянкам умением обращаться с покойниками сложила ему руки, отряхнула костюм, вложила в руку четки и зажгла две свечи. Если бы не болезненно-бледные, впалые, как у бродяги, щеки, Амброджио в темном костюме и тщательно повязанном галстуке выглядел бы как вполне спокойный и респектабельный отец семейства, оплакиваемый своими близкими. На мизинце слабо поблескивало кольцо Нобиле, словно высший символ жизни, о которой он мечтал.

— Оставим его? — спросила девушка.

Ларри утвердительно кивнул и искоса взглянул на Домитиллу. Ему показалось, что она вдруг постарела лет на десять, словно придавленная тяжестью мрачной тайны. Господи, она убила собственного отца, ни больше ни меньше! От одной этой мысли Ларри качнуло, как от взрыва бомбы. Но он постарался быстро взять себя в руки.

— Никто не скажет, что он умер как бродяга, — пробормотала девушка без всякого волнения в голосе, перекрестив большим пальцем его лоб.

Ларри сделал над собой усилие и в последний раз взглянул на Амброджио. У того был приоткрыт рот, так что казалось, что с бескровных губ слетают слова непонятного проклятия.

— Вы слышали, что он сказал, умирая? — спросил Ларри. Она недоуменно повторила:

— Что он сказал?..

— Да, его последние слова; я был так взволнован, что не расслышал…

Она замялась.

— Он говорил на неаполитанском диалекте, я не уверена, что все поняла. Боюсь, что это было одно из заклинаний, призывающих несчастья. Да, это было проклятие, которого он боялся сам, но всегда охотно адресовал другим… Мне не хочется повторять его.

— Постарайтесь вспомнить, Домитилла. Несчастье в любом случае уже произошло, я бы даже сказал, оно придавило нас свинцовой плитой.

Девушка помрачнела, словно наконец полностью осознала случившееся.

— «Che queste sei oche cenerine ti portino all' inferno!» — вот что, мне кажется, удалось разобрать. «Пусть шесть серых гусей унесут тебя в ад». Потом последовало какое-то ругательство, в любом случае, дурное слово, но, уверяю тебя, я это не расслышала, а это было его последнее слово! Слова всегда выходили у него изо рта как ядовитые змеи, и кто знает, где они теперь найдут приют? Вот почему я хочу скорее от него избавиться, — добавила она с гримасой отвращения.

— Шесть серых гусей… — произнес Ларри. — Я словно вижу, как они летят на фоне кровавого заката среди темных туч.

Она закрыла лицо руками.

— Это безумие! Мертвый отец покидает свой дом, убила его я — не знаю, впрочем, как все получилось, ведь я просто хотела защитить тебя от его кинжала, — но даже не чувствую себя виноватой!

— А я чувствую, — сказал Ларри. — Я устал так, словно мне пришлось пешком пересечь Ливийскую пустыню.

Девушка бросилась к нему:

— Я поддержу тебя, теперь…

— Еще раз прошу вас не говорить мне «ты». Теперь между нами стоит еще и это.

— Я уверена, что то, что произошло, не сможет разлучить нас. Напротив, это будет словно договор, заключенный между нами, — сказала она убежденно. — Мы сообщники… Теперь мы не можем расстаться…

Лицо Ларри стало напряженным.

— Нет! Я не чувствую себя вашим сообщником, — отрезал он. — Я пришел повидаться с вами, потому что вы обещали предоставить мне некие важные сведения, но, как в плохом кино, в результате у меня оказался труп, от которого я должен избавиться!

Она опустила голову, как провинившаяся школьница.

— Как все же жаль, что он вернулся так скоро… — сказала она с нежностью. — С тех пор как я вас увидела, я мечтала только об одном, только о том, чтобы вы любили меня. Если бы отец не пришел, вы занялись бы со мной любовью, потом я бы спокойно оделась, вы ушли, а он возвратился бы позже, в хорошем настроении, потому что заработал денег! Вот как все должно было быть, но никогда, никогда ничего не бывает так, как мне хочется, и именно поэтому со мной никогда не происходит ничего хорошего…

Она снова заплакала.

— А я, кроме того, потерял драгоценный источник информации, — вздохнул Ларри. — Зачем мне теперь все эти деньги… И что нам делать с этими окровавленными осколками, — добавил он, глядя, как она продолжает тщательно собирать их с пола.

— Я их вымою и выброшу в мусорный ящик рядом с погребом. Если их найдут, скажу, что отец разбил зеркало в приступе ярости.

— Но кто-то может знать, что зеркало оставалось целым до самой его смерти!

— С тех пор как в сентябре было заключено перемирие, никто к нам не приходил.

— Даже Креспи?

— А он тем более. Я же говорила вам, что они не разговаривали друг с другом.

— Я хотел сказать: что, если Креспи заходил сюда, когда вашего отца не было дома?

Она пожала плечами и небрежно ответила, унося пакет с осколками:

— Я сама спускалась к нему.

Ларри остался один в пустой, погруженной во мрак гостиной и почувствовал, что его вот-вот стошнит. Стараясь держаться как можно дальше от мертвеца, он подошел к окну, выходившему на узкий двор. А как он расскажет обо всем Полу?.. «Мой информатор, помнишь, о котором я тебе говорил…» — «Помню, ну и что?» — «Его нашли мертвым в кустах вилла Коммунале, менее чем в сотне метров от его собственного дома…» — «А его дочь?» — «Дочь? Она прождала его всю ночь…»

Девушка вернулась и, как рабочая пчелка, стала деятельно и ловко наводить в комнате порядок.

— А где тряпка, которой вы пытались остановить кровь? — спросил Ларри.

— Она у меня, надо будет придумать, как от нее избавиться, но начать надо с него, — ответила девушка, показав на отца.

— Во всяком случае, никогда, вы слышите — никогда никому ни о чем не рассказывайте. Он не вернулся домой, и все. И больше ничего, иначе мы начнем противоречить друг другу. Потому что, по правилам, мы должны были бы вызвать полицию, и если я не сделал этого, то только потому, что не хотел объясняться со своим начальством. Теперь посмотрим, сможем ли мы вдвоем его перенести.

Она присела и обняла тело за ноги, как плакальщица на готическом надгробии, а Ларри взял его за плечи. Вместе они попробовали его приподнять.

— Он слишком тяжел для человека, который утверждал, что давно голодает, — проворчал Ларри.

Неожиданно она выпрямилась и показала на входную дверь.

— Что случилось? — прошептал Ларри.

— Кто-то идет, — выдохнула она.

— Креспи?

Она прислушалась и покачала головой. Шаги остановились на площадке.

— Я не буду открывать, — прошептала она испуганно.

— Это покажется странным, ведь все знают, что вы всегда дома…

Через мгновение в дверь постучали.

— Ответьте, не открывая, что отец еще не вернулся, — прошептал Ларри, — что вы не знаете, где он, и что он не разрешает вам никого впускать в квартиру.

Она неохотно пошла к двери. Он слышал, как она говорила с кем-то, не открывая, потом вернулась.

— Это парень, купивший «тополино», — сказала она тихо. — Кажется, машина не заводится. Я сказала, что папа еще не пришел, но, поскольку он хотел подождать его на улице, сказала, что он вернется не раньше завтрашнего дня. Он ушел в ярости, говоря, что за восемьдесят тысяч лир она могла бы и завестись.

— Ничего не понимаю, в Палермо она прекрасно работала! Вы спросили его имя и адрес?

Она пожала плечами:

— Он не пожелал мне сказать.

Домитилла осторожно подошла к окну.

— Он идет через двор, широкими шагами, не оборачиваясь. Вот он прошел ворота, и теперь я вижу только его спину…

— Через некоторое время я выйду посмотреть, чтобы на улице никого не было.

— А если он будет ждать?

— Тогда я проверю его документы и прикажу идти прочь. В конце концов, в городе комендантский час, он не имеет права находиться на улице! На всякий случай подождем еще немного.

Он сходил на кухню, собрал апельсиновые корки, сунул их в карман и вернулся в комнату, к трупу. Амброджио, распростертый на паркете, с которого были убраны все осколки стекла, казался обескровленной жертвой какой-то мрачной неаполитанской трагедии, населенной рейтарами, бретерами и наемными убийцами. Домитилла начала ловко заворачивать тело в полосатое покрывало, на котором еще можно было прочесть полинявшую надпись «Город Милан».

— Так назывался корабль, на котором он плавал на Шпицберген, — пояснила девушка.

— Знаю, — отрывисто ответил Ларри.

Когда Амброджио превратился во что-то длинное и белое, словно парившее над полом в полумраке комнаты, они снова попробовали его поднять. Но он, как им показалось, стал еще тяжелее, чем был до неожиданного визита покупателя машины, словно они израсходовали на последнего часть своей силы. Домитилла не смогла удержать ноги Амброджио, и они упали на пол. Ей показалось, что перед тем, как отправиться в небытие, отец решил еще попортить им кровь, и она расплакалась.

— У нас не хватит сил, — простонала девушка.

Черная лестница была такой узкой и крутой, что они с трудом смогли спустить свой груз на второй этаж. Задыхаясь от тяжести, Домитилла прислонилась к перилам.

— Я слишком устала, больше не могу, — прошептала она, повернувшись к Ларри.

— Этого-то я и боялся, — сказал он. — Послушайте, я взвалю его себе на плечо и донесу сам! Идите вперед и показывайте дорогу.

— Я придумала кое-что получше, — сказала девушка так, словно ее посетило вдохновение. Она быстро достала из кармана пальто ключ и открыла дверь квартиры дона Этторе.

— Вы уверены, что там никого нет? — прошептал Ларри.

— Дон Этторе каждый вечер в одно и то же время ходит пешком из «Гамбринуса», а Джанни сейчас гостит у матери в Салерно. Честно сказать, мне пришло это в голову несколько минут назад.

Оставив спеленатый труп на лестничной площадке, словно мешок с грязным бельем, она потянула Ларри за собой в кухню Креспи. Он удивленно замер — настолько изобилие медных кастрюль, поблескивавших в полумраке, величественные печи и полки, уставленные фаянсом и стеклом, отличались от нищенского помещения, которое они только что покинули.

— Идите за мной, — шепнула девушка. — У нас не так много времени, уже вечереет.

Просторные комнаты, через которые они проходили, были, как ему показалось, обставлены массивной мебелью и увешаны большими барочными картинами, которые тем не менее не могли скрыть ни трещин в стенах, ни общей запущенности квартиры. То тут, то там на толстых коврах валялись куски штукатурки, большая часть мебели покосилась и держалась с помощью стопок книг. В этом загроможденном лабиринте девушка двигалась уверенно и грациозно. «Да, она здесь, кажется, бывала часто», — с горечью подумал Ларри.

— А наверху так пусто… — сказал он.

— Вы еще не все видели! В этой галерее было полно фарфора, но двенадцатого июля от бомбардировки рухнул фриз, и все разбилось, абсолютно все. Джанни очень расстраивался, собирая осколки, а у дона Этторе был такой вид, словно его это не касается: так он был поглощен своими вычислениями.

Ларри нахмурился:

— Вычислениями?

— Он математик, — ответила Домитилла таким тоном, словно говорила о чем-то само собой разумеющемся.

Она уверенно направилась к маленькой, расположенной немного в стороне гостиной, в которой портьеры были задернуты, словно комната все время оставалась нетронутой и запертой, как музей. Девушка зажгла свечу, и из темноты выступило множество застекленных шкафов и круглых столиков на одной ножке, заставленных веерами и эмалевыми шкатулками.

— Вот, — сказала она.

Ларри непонимающе на нее взглянул.

— Хоть раз посмотрите не на меня, — сказала девушка. Прямо перед ним, под охраной двух кресел, похожих на те, что он видел в кабинете у Пола, стоял портшез, дверцы которого украшали амуры и цветочные гирлянды. Ему на минуту показалось, что Домитилла хочет показать ему место, где лежит письмо Мэри Шелли.

— Неподходящий момент, — сказал он.

— Очень даже подходящий! Он легкий, и мы без труда перенесем его.

Он удивленно уставился на девушку:

— Перенесем кого и в чем?

— Его, — она показала рукой в сторону двери, — в портшезе. У нас не меньше двух часов, мы даже успеем вернуть портшез на место.

— Вы хотите сказать, что мы понесем тело вашего отца в этом! — ошеломленно произнес Ларри. — Но, Домитилла, мы сейчас не разыгрываем представление, как было тогда, когда синьор Креспи катал вас в фиакре! Быть может, он хотел вновь почувствовать аромат прошлого, но наше положение достаточно серьезно, и мы должны из него выпутаться. Кроме того, времени у нас очень мало, хотя вы так не думаете. С недавних пор я не верю в то, что все возвращаются вовремя.

— У нас нет выбора, — ответила она. — Мы спустились только на один этаж, а я уже без сил. Мы легко пронесем его по парадной лестнице. Кроме того, этим портшезом пользовались во время карнавала в Кастель-дель-Ово, и отец говорил, что это совсем не тяжело.

— Кто сидел внутри?

Она отвернулась.

— Мама в костюме Принцессы моря. Это было задолго до моего рождения, можно сказать, в другой жизни.

Ларри двинулся в сторону кухни.

Они с таким трудом донесли тело Амброджио до маленькой гостиной, что Ларри понял, что не смог бы сам дотащить его до кустов. Силы его были на пределе. Они оставили тело в галерее, вынесли небольшой легкий портшез и открыли дверцы. Внутри витал тонкий запах древнего склепа. Когда Ларри усаживал необычного пассажира на обитое бархатом сиденье, ему вдруг почудилось, что тот еще жив и вот-вот покажется из покрывала, окутывавшего его на манер савана, и попросит увеличить комиссионные. Его затошнило.

— Быстрее, — выдохнул он. — Какой ужас!..

К Домитилле, напротив, вернулось спокойствие. Она сходила на кухню, принесла спички, взяла подсвечник, проверила, не оставили ли они после себя следов крови на лестнице. Золотистое пламя свечей так озарило галерею, что портшез стал напоминать парадный трон славы. Без видимого волнения Домитилла взялась за ручки носилок, они перенесли их в прихожую и осторожно поставили на пол, чтобы она могла вернуть на место подсвечник, потушить свечи и убедиться, что на лестнице тихо. Ларри смотрел, как девушка движется в слабых колеблющихся лучах, и думал, что она похожа на изящную горничную, в чьи обязанности входит забота об освещении, или на ночную бабочку, беззаботно вьющуюся в готовом вот-вот обрушиться здании. Ему показалось, что все происходит помимо его воли. Когда они оказались в темноте и вышли на лестницу, он с облегчением отметил, что луна хорошо освещает ступени и они не рискуют упасть, споткнувшись о завалы, образовавшиеся в результате бомбардировки. Они медленно спускались по рваному ковру, переступая через искореженные перила и выпавшие из стен камни. Ларри шел впереди, чувствуя всю тяжесть своей ноши и какую-то смутную тревогу, словно взгляд Амброджио упирался ему в затылок. Когда они наконец вышли на улицу, он был весь мокрый от пота. Неожиданно мысли его приняли совершенно другое направление. Сколько раз Шелли со своими спутниками поднимался по этой лестнице, возвращаясь домой после долгих прогулок? Он вдруг подумал, как бы они удивились, встретив у себя на лестнице такой странный экипаж. Вся ситуация чем-то напоминала сюжет комической оперы.

— Идемте же! — торопила Домитилла.

Во дворе было светло как днем. Они оставили портшез в тени арки, и Ларри двинулся вперед и внимательно осмотрел улицу, словно опасаясь, что на углу его поджидает готовый к нападению бретер — в треуголке, с обнаженной шпагой в руке. Но длинная улица было пуста, а на противоположной стороне темнела листва, предлагая надежное укрытие.

— Никого, — сказал он, вернувшись. — Скорее!

Они подперли тяжелую деревянную створку ворот, перешли на другую сторону улицы и оказались у решетки, которую, впрочем, невозможно было перелезть.

— Вход в парк левее, в ста метрах отсюда, — прошептала Домитилла.

Ларри рассердился на себя за то, что забыл об этом, и ускорил шаг.

— Не слишком тяжело? — спросил он, обернувшись.

— Ничего, — услышал он, и ему показалось, что ответила ему белая фигура, видневшаяся за стеклами носилок. Впереди, на сколько хватало глаз, поблескивали трамвайные рельсы. Они уже прошли несколько метров вдоль решетки, как вдруг донесся шум мотора. Ларри даже не успел испугаться, как рядом с ними остановились джип и грузовик. Из машины вышли двое полицейских.

— Что здесь происходит? — спросил тот, что был за рулем. У Ларри от ужаса замерло сердце. Он поставил портшез на землю, стараясь ничем не выдать своей тревоги, и повернулся, дав осветить себя фонариком. Увидев перед собой офицера английской армии, сержант удивился.

— В чем дело? — стараясь говорить спокойно, спросил Ларри.

— Извините, господин лейтенант, — ответил молодой американец. — Я вижу, вы… вы что-то несете…

Встав между портшезом и американцем, Ларри вынул из наружного кармана кителя свой пропуск и приказ, подписанный британским командованием.

— Эта официальная бумага объяснит вам, что мне поручено, помимо моей постоянной службы в разведке, заняться приготовлениями к открытию театра «Сан-Карло» — знаменитого оперного театра города. Торжественное представление должно состояться в середине сентября. Этот портшез и манекен, который в нем сидит, — часть необходимого реквизита.

Начальника патруля его объяснения не убедили, и он стал с подозрением осматривать странный предмет. В нескольких шагах от них находилась Домитилла, похожая на статую, стоявшую позади нее в аллее парка. Ее присутствие, показавшееся молодому военному весьма странным, помогло по крайней мере отвлечь его внимание от портшеза.

— А молодая дама — актриса, занятая в спектакле? — спросил он.

— Нет, синьорина — моя переводчица.

— Ах, она ваша переводчица… — повторил начальник патруля, недоверчиво качая головой. — Signorina, si parla inglese?51— спросил он, повернувшись к девушке.

— Just a little52, — ответила Домитилла дрожащим голосом.

— Скажите, господин лейтенант, — недоверчиво спросил сержант, — зачем в театре sedan-chair53 в девять часов вечера?

— Я же сказал вам, что подготовка к открытию театра не единственная моя обязанность. Я могу заниматься этим только поздно вечером. В нашем распоряжении осталось всего несколько дней.

Сержант покачал головой, снова подошел к украшенной гербами дверце. Завернутое в ткань тело Амброджио наклонилось, и сквозь стекло виднелся его бледный профиль.

— А… манекен, он-то для чего? — спросил он, повернувшись к Ларри.

Ларри понял, что сержантом движет простое любопытство. Застигнутый врасплох, он отчаянно пытался вспомнить какое-нибудь произведение, для которого мог потребоваться подобный предмет.

— Это… статуя командора из «Дон Жуана», сержант. Помните, знаменитая опера Моцарта…

— Ну, раз вы так говорите… — ответил тот.

— После того как в театр попала бомба, часть декораций и множество деталей реквизита разобрали по домам, — пояснил Ларри, стараясь говорить внушительно.

— Господин лейтенант, — извиняющимся тоном произнес сержант, — мы отвозили груз в Пьедигротту и возвращаемся порожняком. Мы могли бы довезти вас вместе с переводчицей и реквизитом до театра «Сан-Карло». Вы выиграете время и сэкономите силы.

Ларри посмотрел на него:

— Благодарю за предложение, сержант, но мы можем дойти пешком. Все это не такое тяжелое, как может показаться.

— Наш грузовик пустой, и было бы жаль не воспользоваться этим, — настаивал американец. — Мы едем на склад в Каподичино, и нам даже не придется делать крюк.

Ларри чувствовал на себе его пристальный взгляд.

— Ну что ж, почему бы и нет… Спасибо за помощь, — сказал он и повернулся к Домитилле. — Эти ребята помогут нам, — произнес он по-английски.

— Что? — еле слышно спросила она.

По приказу сержанта двое дюжих парней уже грузили портшез в кузов. Домитилла непонимающе посмотрела на Ларри. Он потянул ее к джипу, помог забраться на заднее сиденье, а сам уселся рядом с водителем. Машина тронулась, и они медленно поехали вниз по улице.

— Ваш кабинет находится здесь? — спросил сержант, когда они проезжали мимо палаццо Сатриано.

— Точно, сержант, вы хорошо осведомлены. Вы что, иногда бываете там? — спросил Ларри, стараясь не выдать своего волнения.

— Нет, просто как-то раз я отвозил сюда груз, и в палаццо Реале, и в другие большие здания: Казерте, Каподимоте… Все эти штабные прекрасно устроились. Если бы вы видели, какие там повсюду украшения и статуи! Кругом позолота, как в оперном театре, который вы приводите в порядок. Спрашивается, зачем вам для них мучиться? Вот если бы посмотрели на наши помещения!

— Но это как раз не для них, сержант, а для рядовых солдат, — лицемерно объяснил Ларри. — Музыка вас немного развлечет, ведь так?

Молодой военный не был в этом так уж уверен. Теперь они ехали вдоль моря, и было видно, как над черным пространством залива время от времени мелькает отблеск дальнего мигающего маяка. Ларри обернулся. Домитилла сидела неподвижно, в ее глазах застыла тревога. Сзади на выбоинах улицы трясся грузовик.

— Помедленнее, сержант, — сказал Ларри после очередного резкого поворота. — Дорога плохая, и мы можем повредить портшез. Мы не спешим.

— Разве? Театр что, никогда не закрывается?

Ларри небрежно взмахнул рукой.

— Там есть постоянные дежурные, — ответил он, не вдаваясь в подробности.

Подъезжая к площади Плебесцито, машина замедлила ход. Несмотря на комендантский час и светомаскировку, на фасаде палаццо Реале светилось несколько окон, и Ларри вдруг испугался, что его узнают приятели, которые так некстати могут выйти из офицерской столовой или кафе «Гамбринус». Почудилось даже, что его окликнули по-французски из старого дансинга, превращенного в солдатский клуб.

— Высадите нас у церкви, — попросил Ларри. — Нам останется только перейти площадь.

— Посмотрите, какой ветер, господин лейтенант. Будто снежная буря в самом сердце Милуоки!

— Вы из Милуоки, сержант?

— Да, господин лейтенант, и хочу поскорее туда вернуться!

Ларри краем глаза осматривал окрестности театра. К счастью, из многочисленных питейных заведений, расположенных по соседству с площадью, никто не выходил. За резными стеклами «Гамбринуса» светились огни ацетиленовых ламп. Джип свернул направо и остановился у колоннады театра. Вокруг не было ни одной живой души.

— Кажется, здесь никого нет, — удивленно заметил сержант.

— Вижу…

— Разве они не обязаны были вас дождаться? Кругом темно…

Ларри с тревогой отметил, что к сержанту вернулась прежняя подозрительность.

— Скорее всего они ждут меня внутри, — сказал он уверенно. — Ладно, давайте выгружать реквизит. Помогите мне, синьорина, — обратился он к девушке по-английски.

Домитилла пыталась по выражению его лица понять, что ей делать дальше. Он подошел к ней и не глядя помог выйти из машины. Четверо солдат подхватили портшез и понесли к колоннаде. Ларри с тревогой заметил, что от тряски тело Амброджио сонно клюет носом. Он быстро повернулся к командиру отряда:

— Ну, спасибо вам за помощь, сержант. Если я вас когда-нибудь встречу, то найду способ отблагодарить.

— Удачи со спектаклем, господин лейтенант.

Сержант сел за руль джипа, но не трогался с места, желая убедиться, что театр открыт и Ларри с грузом добрался до места назначения.

— Когда же он уедет, черт его побери? — заволновался Ларри.

Чтобы успокоиться, он протянул руку через решетку, возвышавшуюся перед входом, и стал громко стучать в дверь. Через некоторое время он с облегчением увидел, что в театре зажегся свет. Дверь приоткрылась и появился старик сторож, одетый в широкий плащ с капюшоном, похожий на монашеские одеяния из «Фра Диаволо»54. Ларри тотчас же сделал знак сержанту, что тот может ехать, но бдительный сержант, удивленный медлительностью старика, не двинулся с места, а, напротив, высунулся из окна, чтобы посмотреть, как будут развиваться события.

— Signor usciere55, я привез портшез и манекен для «Дон Жуана», — громко сказал Ларри по-английски, показывая на стоящие у тротуара автомобили. — Переведи, Домитилла.

Девушка нахмурилась.

— Ма…

— Переводи, черт возьми, — выдохнул Ларри. — Громко скажи: лейтенант привез портшез.

Она, запинаясь, повторила фразу.

— Какой портшез? — спросил ничего не понимающий сторож.

Повернувшись к сержанту спиной, чтобы тот не видел, как он достает удостоверение войсковой контрразведки, Ларри приказал, не повышая голоса:

— Военная полиция, откройте.

Испуганный сторож тотчас открыл решетку. Втроем они внесли портшез в вестибюль, и Ларри с облегчением услышал, как машины тронулись с места и уехали.

— Мне никто не говорил о том, что должны привезти портшез, тем более в такое время, — сказал сторож. — Я сейчас узнаю.

Он уже потянулся к трубке внутреннего телефона, как на Ларри снизошло озарение.

— Это носилки из палаццо Сатриано, которые мы должны вернуть в палаццо Реале, — заговорил он по-итальянски. — Грузовик не мог прийти раньше, простите, что потревожили вас.

— Но вы не в палаццо Реале, а в театре «Сан-Карло»! — воскликнул старик и приветливо добавил: — Ваша ошибка вполне объяснима, дворец совсем рядом, за этой же оградой. А что в портшезе? — спросил он, подойдя ближе.

— Кажется, манекен, — небрежно ответил Ларри.

— Я помогу вам, — любезно произнес сторож. — Девушка выглядит утомленной, я донесу манекен…

Под взглядом Ларри Домитилла очнулась.

— Спасибо большое, но я совсем не устала, — быстро проговорила она.

Решительно взявшись за ручки портшеза, они, пятясь, вышли из театра и очутились на колоннаде. Было темно и ветрено. Прямо перед ними висела еще довоенная афиша:

ДЖИЛЬДА ДЕЛЛА РИЦЦА

в опере

Виниенцо Беллини

«СОМНАМБУЛА»

Ларри возмущенно указал девушке на афишу:

— Это вы сомнамбула! Еще немного, и он пошел бы с нами!

Они облокотились на покрытую лаком крышу носилок, слабо поблескивавшую в лунном свете.

— Зачем вы согласились, чтобы грузовик привез нас сюда? — тревожно прошептала она. — Сейчас все было бы уже кончено, а портшез стоял бы в маленькой гостиной… Что нам теперь с ним делать? Дон Этторе уже вернулся домой!

— А как, по-вашему, я должен был поступить? У меня не было выбора! Вы что, не видели, как сержант крутился вокруг нас? Отказаться от его предложения значило только укрепить подозрения! В любом случае, раз нас видел патруль, нам уже нельзя было оставлять тело в парке, в нескольких десятках метров от дома… Это значило бы расписаться в том, что эти парни без колебаний назвали бы преступлением…

— Ну почему мы наткнулись на этот патруль?.. — простонала она. — Минуту назад на улице никого не было. И что нам теперь делать?..

— Начнем с того, что поскорее уйдем отсюда, — ответил Ларри. — Пойдем по улице, ведущей в порт, там по крайней мере мы не рискуем с кем-нибудь встретится.

Она вдруг разозлилась:

— Вы что, хотите сбросить его в воду, как труп моряка, умершего в открытом море? А если там недостаточно глубоко? А если портшез всплывет и его найдут? Все сразу узнают, откуда его украли… Дон Этторе знает, что у меня есть ключ от его квартиры… Меня попросят опознать тело! Меня будут допрашивать, чтобы узнать, что произошло, и я не смогу соврать… Я даже не сумею объяснить, как у меня хватило сил… сил, чтобы сделать такое…

Ее речь становилась все менее связной и торопливой, и Ларри испугался, что у нее снова начнется истерика. Девушка гневно погрозила кулаком белой фигуре в портшезе и крикнула:

— Колдун проклятый! Я уверена, что он перед смертью наслал на нас порчу этими словами о гусях! Он только это и умел! После всего, что творил он и его гнусные приятели, никто бы не удивился, что его убили напротив его собственного дома, и я не имела бы к этому никакого отношения… А теперь… Я не хочу, чтобы меня обвинили… Мой отец… Люди скажут, я убила собственного отца… Они никогда не узнают, что мне пришлось пережить…

Она рыдала. Почти инстинктивно, пытаясь успокоить девушку, Ларри обнял ее за плечи и почувствовал, что она дрожит.

— Обещаю вам, Домитилла, что вас никто не побеспокоит… — сказал он как можно увереннее. — Взамен я прошу вас сделать последнее усилие, в любом случае выбора у нас нет.

Ларри забыл о том, что тихая улочка, ведущая в порт, была такой крутой. Он снова встал впереди и принял на свои руки всю тяжесть их ноши. Домитилла двигалась еле-еле, и ему казалось, что она ему не помощник, а дополнительный груз, который он вынужден тащить к докам. К счастью, улочка была темной и движения на ней не было. Дойдя до арки, соединяющей палаццо Реале с Кастель-Нуово, он знаком велел ей поставить портшез на землю, дошел до угла набережной и осмотрелся. У решетки порта караульных не было, и он вернулся к девушке. Едва различимая в темноте, она прислонилась к мощной неприступной стене крепости, которая, казалось, готова была раздавить ее своей огромной массой.

— Вы уверены, что за нами не следят сверху? — прошептала она.

— Не волнуйтесь, света нигде нет… А теперь слушайте. Когда я ходил в порт, чтобы договориться о выгрузке этой проклятой машины, то видел, что там ремонтируют пирс, а на молу лежит куча камней для стройки. Если бы я знал, что мне придется ими воспользоваться!

— Вы хотите…

— Да, нагрузить его балластом, — сказал он, нервно постукивая пальцами по носилкам. — Нам совершенно ни к чему, чтобы он плавал, как гондола.

Собравшись с силами, они пересекли пустынную набережную и медленно двинулись к портовым зданиям, за которыми начиналась стройка. Когда они снова опустили портшез на землю, Домитилла облегченно вздохнула.

— Из-за него у меня будут мозоли, — сказала она, разглядывая руки, и жалобно добавила: — Только этого у меня из-за него еще не было.

Ларри подошел к воде. В нескольких шагах от причала догнивала старая одномачтовая яхта, но он заметил, что якорная цепь была полностью размотана, что означало, что здесь достаточно глубоко. Он выбрал самый большой камень, спотыкаясь, притащил его к носилкам и положил на саван, который, казалось, поглотил его в своих складках. Он повторил эту операцию трижды. Теперь нагруженные носилки стали такими тяжелыми, что Домитилла поначалу не могла их поднять. Все же им удалось подтащить их ближе к воде. Деревянные ножки скрежетали по камням набережной, и этот пронзительный звук разбудил бродячую собаку, огласившую округу громким лаем. Внизу, в двух метрах от них, в лунных лучах переливалась и искрилась вода.

— Бросаем, — прошептал Ларри.

Последний толчок… Портшез на миг замер, покачнулся и рухнул в воду. Шум от его падения был подобен пушечному залпу, эхо которого долго отдавалось от стен крепости. Молодые люди скорчились за грудой камней, стараясь остаться незамеченными. Когда все стихло, они покинули свое укрытие и, нагнувшись, проводили взглядом портшез, медленно уходивший под воду. Пока он еще был виден в легком водовороте, роскошное убранство дверей делало его похожим на погребальную гондолу, которая уносила на остров мертвых, поросший высокими кипарисами, свой призрачный груз. Вода медленно поднималась вдоль стекол, скрывая от людского взора белую фигуру, сидящую внутри. «Вот единственная неаполитанская сволочь, которую утопили в портшезе», — подумал Ларри.

— Он повернул голову! — вскрикнула Домитилла.

— Вы устали, что неудивительно, — ответил Ларри.

Она, казалось, не заметила появившейся в его голосе теплоты. Стоя на коленях у самого края мола, она смотрела, как исчезает в воде лакированная крыша портшеза.

— Тони, ну тони же, негодяй! — услышал он ее глухой шепот. Слова тяжело срывались с ее уст, как будто она хотела добавить в странное суденышко груз ненависти и злобы. — Спускайся глубже. Тони, мерзавец, погружайся, как ты хотел это сделать со мной!

Ларри показалось, что он ослышался.

— Что? — ошеломленно воскликнул он. — Неужели отец вас…

Она опустила голову.

— Я отбивалась, я была сильной. Если бы не это…

— Теперь я понял, почему… почему вы его так ненавидели!

В тот момент он не решился сказать больше. Нагнувшись к воде, Домитилла неподвижно вглядывалась в глубину, словно боясь, что носилки всплывут, как всплывает подводная лодка. Наконец девушка оторвала взгляд от волны и пошла прочь по набережной. Ларри догнал ее. Он смутно понимал, что все произошедшее отныне ляжет тяжким грузом на ее, да и на его собственную жизнь, и испытывал к ней жалость, смешанную с неприязнью.

— Теперь я понимаю, почему вы так вели себя! — воскликнул он. — Чтобы отомстить за себя, ведь так?

Она ответила с бесконечной усталостью в голосе:

— Не знаю… Я больше ничего не знаю…

— Если бы вы тогда не разделись, ничего бы не произошло, — с упреком проговорил Ларри. — Я мог бы объяснить, почему я оказался у вас, сказав, что портовые службы предупредили меня, что машина уже прошла таможню, и ваш отец счел бы вполне нормальным мое присутствие в его доме! Но поверил бы он мне после того, как увидел вас полураздетой?

Она снова заплакала, ее плечи судорожно вздрагивали; потом она прижалась к Ларри всем телом, и он с удивлением понял, что больше не отталкивает ее.

— Я видела, что мое письмо на тебя не подействовало, — прошептала девушка. — Но я так хотела, чтобы ты любил меня…

Он обнял ее за плечи.

— Я должен был понять… А ваш отец… В вас чувствовалась такая неприязнь… Мне так хотелось бы утешить вас, дав вам немного той любви, которой вы были лишены, Домитилла… Но это невозможно. Нас и тогда разделяло буквально все, а после того, что случилось… Как вы себе это представляете?..

Она в отчаянии уткнулась лицом в его грудь.

— Есть люди, которых тайны могут сблизить… — прошептала она печально. — Но ты скажешь, что это слишком тяжело для нас обоих, и оставишь меня…

— Не оставлю, — ответил Ларри, стараясь говорить как можно спокойнее и увереннее. — Нам надо расстаться на несколько часов. Вы пойдете домой и постараетесь, чтобы вас никто не заметил: ни патруль, ни, что еще важнее, дон Этторе Креспи. Утором вы зайдете к нему и скажете, что отец не вернулся. Заодно узнаете, обратил ли он внимание на то, что портшез исчез.

— Он не заметит — после смерти жены он никогда не заходит в эту гостиную. А вот Джанни, когда вернется, заметит сразу!

— Ни Джанни, ни кому-либо другому — даже если вас будут допрашивать в полиции — вы ничего не скажете о том, что произошло этой ночью, — внушал ей Ларри. — Вы не выходили из квартиры, ничего не знаете о контактах со мной вашего отца. Если вы где-нибудь случайно встретите меня, то сделаете вид, что не узнали. Я, со своей стороны, предупрежу начальство, что мой основной информатор не пришел на назначенную встречу.

Она кивала, как прилежная ученица.

— Но нас видели… Патруль… Сторож в театре…

— Они не заметили в нашем поведении ничего необычного, не будут его обсуждать и даже не подумают никому сообщить о том, что встречались с нами. Что же касается машины, то я официально подтвержу, что поручил вашему отцу ее продать, но не скажу, что получил деньги. Все решат, что я действовал неосмотрительно, и сочтут меня наивной жертвой мошенничества. Может быть, даже заподозрят, что вашего отца убили из-за этих денег. Но я поступил так из благих побуждений, поскольку часть этих денег должна была пойти на вознаграждение вашему отцу за информацию, что позволило бы вам есть досыта.

На фоне поблескивающей глади залива он видел сейчас только ее профиль.

— Мы расстанемся, как только дойдем до конца решетки, — сказал он. — Завтра мне предстоит многое сделать. Встретимся в два часа, только надо найти место, где нас никто не увидит.

Она задумалась:

— А что, если пойти в его гараж? Туда, где он хранил все это барахло из полярных экспедиций… Никто об этом месте не знает. Он туда давно не ходил, но я знаю, где ключ.

— У меня такое впечатление, что вы всегда знаете, куда люди кладут ключи, — заметил Ларри. — А где находится это убежище?

— На холме Вомеро. Надо подняться на фуникулере и пройти несколько шагов по улице Чимароза. Слева, прямо в стене большого дома, будет узкий проход, тупик. Дойдешь до конца и увидишь гараж. Я буду там в два часа, даже раньше.

— Дон Этторе знает это место?

— Нет.

— Хорошо, там мы сможем спокойно решить, что нам делать дальше, — отрывисто произнес Ларри.

Он понял, что нельзя ее сейчас оставлять одну, и довел до начала крутой улочки, по которой они спустились к порту. Девушка дрожала всем телом. Невидящим взглядом она посмотрела вокруг и прислонилась к крепостной стене. Казалось, ее лицо высечено из камня еще в те времена, когда городом правили короли Анжуйской династии. Крепко сжатые губы навсегда скрыли тайну, которую никто не должен был узнать. Он немного помедлил, кивнул ей и торопливо ушел.

5

7 декабря

Подходя к газетному киоску на площади Муниципио за номером «Маттино», Ларри вспомнил строфу из Шелли, ритм которой, как ему казалось, соответствовал его собственной неверной походке: «Я задыхаюсь, падаю, дрожу и умираю!»

Он со страхом вглядывался в заголовки на первой полосе, чувствуя, что почва готова в любой момент уйти у него из-под ног. Но в газете, на первый взгляд, не было ничего, имеющего хоть какое-то отношение к событиям минувшей ночи: ни сообщения о всплывшем из черной воды портшезе, похожем на венецианскую похоронную гондолу, ни рассказа о грозном призраке адвоката Сальваро, разгуливающем по молу и осыпающем проклятиями собственную дочь. Немного успокоившись, Ларри уже более твердым шагом переступил порог величественного здания и поднялся в читальный зал. Часы при входе показывали восемь, и служащие мэрии еще не появились на своих рабочих местах. Ларри с минуту пристально и недоверчиво смотрел на циферблат: восемь — столько же было на часах театра «Сан-Карло», когда сторож открыл им дверь. Ему вдруг показалось, что время стремительно сжимается, и он почти удивился туманному рассвету, который наступил как обычно. Сейчас Домитилла, должно быть, уже собирается спуститься к дону Этторе, чтобы сообщить, что отец не вернулся домой. «Только бы она не проговорилась», — подумал Ларри, вновь охваченный трьвогой.

— Господин офицер…

Ларри вздрогнул. К нему приближался старый служащий, настолько похожий на сторожа из театра, что Ларри решил было, что это один и тот же человек.

— Лейтенант Хьюит? Это со мной вы говорили вчера утром. Акты гражданского состояния Неаполитанского королевства в вашем распоряжении, но большая часть архивов еще в подвалах. Я велел поднять для вас регистрационные книги за тысяча восемьсот девятнадцатый и тысяча восемьсот двадцатый годы.

— Премного вам благодарен, — ответил Ларри по-итальянски и протянул купюру достоинством в двадцать лир, которую служащий без лишних церемоний положил в карман.

Между тем Ларри чувствовал, что его продолжают внимательно рассматривать, и опять занервничал. В конце концов, может быть, старик действительно служит сразу в двух местах? А что, если он признал в нем одного из вчерашних носильщиков?

— Итак, где же… — начал он.

— Простите, вы, случайно, не работали здесь перед войной?

— Ну и память у вас! — воскликнул Ларри.

— Я даже помню, что вы писали книгу о каком-то английском поэте, который жил в Неаполе…

— Мне тоже кажется, что я вас узнал, — ответил Ларри, стараясь скрыть облегчение.

Служащий пожал плечами:

— Не знаю, так ли уж необходимо иметь хорошую память в наше время, синьор. Я много дал бы за то, чтобы забыть все те годы, что прошли после нашей последней встречи.

Ларри задумчиво кивнул. «Какое прекрасное сочетание фатализма и доброжелательности, свойственное всем неаполитанцам, несмотря на перенесенные страдания! И как Пол этого не замечает?» — подумал он.

— Я воспользовался случаем, чтобы проверить некоторые данные, касающиеся моего тогдашнего исследования, — уточнил он.

Служащий пропустил Ларри в украшенный лепниной читальный зал с длинным столом.

— Я сяду на свое прежнее место, — сказал Ларри, направляясь к столу.

— У вас усталый вид, лейтенант, — сказал старик с видом заговорщика, достойным Амброджио, словно только что заметил осунувшееся лицо молодого человека. — Хотите чашечку неаполитанского кофе, как в прежние времена?

Ларри замер в изумлении:

— Как, у вас есть кофе?

— Теперь появилась возможность его доставать, — прошептал старик. — У меня даже найдется немного сахара. Я предлагаю вам это потому, что вы в какой-то степени наш завсегдатай, хотя между вашими посещениями и проходят годы.

— Заранее благодарю за кофе, не могу отказаться. Он и впрямь напоминает мне о первой поездке в Неаполь, и кроме того, этой ночью я почти не спал.

Он тут же пожалел о последней фразе, но его собеседник думал о другом.

— Не стоит предавать это огласке, так ведь? — прошептал он.

— Предавать огласке что?

— Что у нас есть настоящий кофе.

Ларри похлопал старика по плечу и прошел на свое место. Два тяжеленных фолианта с гербами Неаполитанского королевства ждали его на краю стола. Ему казалось, что он находится в каком-то другом мире, совсем непохожем, как он подумал с сожалением, на тот, в котором он жил тогда, когда открывал эту книгу в последний раз и был влюблен в юную Ливию Бергатини.

— На вашем месте в течение многих месяцев сидел старый профессор, изучавший родословную неаполитанского поэта Марчелло Мачедонио56.

Ларри поднял голову. Служащий принес на подносе, покрытом кружевной салфеткой, кофейник и сахарницу. Было видно, что ему хочется поговорить.

— Меня поразило, что он так заинтересовался Мачедонио, — продолжал старик. — Правда, в Неаполе было не так уж много поэтов.

— А Леопарди? — укоризненно напомнил Ларри.

— Ах да, конечно, — виновато ответил служащий. — Так вот, бедному профессору занятия генеалогией не принесли удачи.

Ларри налил кофе в фарфоровую чашку — как давно он этого не делал! — с наслаждением вдохнул божественный аромат и сделал несколько маленьких глотков. «Это поможет мне прийти в себя», — подумал он. Служащий молча стоял рядом и, казалось, ожидал, что Ларри проявит интерес к его рассказу или хотя бы похвалит кофе.

— Восхитительно, — сказал Ларри, протягивая старику еще одну двадцатилировую купюру.

— На здоровье, — ответил тот, ничуть не смутившись. — Вам не интересно, что случилось с профессором?..

— Я как раз собирался об этом спросить.

Старик сделал движение, будто вонзал нож в сердце.

— Убили, — произнес он театральным тоном. — В полдень, прямо на Корсо. Я уже приготовил для него документы, а тут… Я ушам своим не поверил. Такой культурный и обходительный человек… Это было во время войны. Конечно, говорили разное. Прошел слух, что он больше интересовался предками членов Большого фашистского совета, а не предками Мачедонио. Нельзя заставить людей молчать.

— Конечно, — вздохнул Ларри и поставил чашку на блюдце. Кофе внезапно приобрел привкус горечи. Служащий взял поднос и удалился с важностью старого метрдотеля.

«Елена Аделаида Шелли, дочь Перси Б. Шелли, 26 лет, и Мэри Падвин, 27 лет; родилась в доме № 250 по Ривьера-ди-Кьяйя 27 декабря 1818 года в 7 часов вечера. Запись о рождении внесена сегодня, 27 февраля 1819 года».

Он внимательно перечитал запись. «Почему здесь стоит „Падвин“, а не „Годвин“, настоящая фамилия Мэри? — подумал он. — Я еще тогда заметил эту ошибку. Скорее всего чиновник неправильно записал…»

Ровный и аккуратный почерк секретаря суда. Подписи Перси и двоих свидетелей, но Шелли почему-то не счел нужным исправить ошибку в фамилии жены. Подпись самой Мэри отсутствовала.

Когда он отодвигал регистрационную книгу 1819 года, чтобы взяться за следующую, из нее вылетел листок бумаги и упал на пол. Ларри подобрал его и обнаружил, что текст написан его собственной рукой. Это была карточка, которую он забыл в книге в прошлый раз. Это могло означать, что никто после него в нее не заглядывал. «Несмотря на данное свидетельство о рождении, Мэри не может быть матерью малышки Елены, — гласила лаконичная запись. — Поскольку:

1) Мэри за три месяца до этого тяжело пережила смерть своей маленькой дочери Клары и, если бы Елена была ее дочерью, никогда не отдала бы ребенка приемным родителям;

2) нет никаких упоминаний о маленькой Елене ни в ее дневнике, ни в переписке;

3) знала ли она вообще о рождении этой девочки? Сомневаюсь».

Он задумчиво смотрел на карточку и думал, что в тот день, когда он забыл такую важную записку в книге, которая после него могла попасть в руки к любому другому исследователю, его мысли, должно быть, занимала Ливия, а не только Мэри. Но за семь прошедших лет его мнение не изменилось: не могла подпись Мэри стоять под этим документом, поскольку она, без сомнения, не имела к этому ребенку никакого отношения! Но почему Перси назвал чиновнику ее фамилию (пусть и записанную с ошибкой)? Тут Ларри пожалел о том, что отказался от предложения Домитиллы прочесть письмо, или записку, которую Мэри передала Перси. Может быть, там было хоть что-нибудь о ребенке, или он мог хотя бы убедиться в ее подлинности. Что теперь говорить, случай упущен и неизвестно, когда еще представится. Он открыл реестр 1820 года, разыскал на страницах цвета слоновой кости запись, сделанную тем же почерком: «Свидетельство о смерти. 9 июня 1820. Елена Шелли, скончалась в доме № 45 по вико Канале в возрасте 15 месяцев 12 дней».

И больше ничего. Ни подписей, ни свидетелей. 9 июня 1820 года… К тому времени все семейство уже давно покинуло Неаполь. Перси, Мэри, Клер и Элиза были далеко. Уехали тайком на следующий день после того, как была сделана запись о рождении девочки, чтобы больше никогда не возвращаться. Они бросили Елену. Нет, ее не оставили в корзине на ступенях церкви, но, в сущности, какая разница? Ее бросили. Может быть, люди, которым поручили заботиться о ней, не любили ее и пренебрегали своими обязанностями? Между двумя короткими записями лежит маленькая, несчастная, забытая всеми жизнь — бледная свеча, которую задули так быстро и которой он один только и интересовался в мире, снедаемый навязчивым и скорее всего не вполне здоровым любопытством. «Голова моя отяжелела от слез», — написал отец, вспоминая о ней. Тонкий след от слезинки — вот все, что от нее осталось. Конечно, Перси восхищался бы ей. Конечно, она могла бы быть очаровательной. Конечно, позже, если бы ребенок пожил еще какое-то время, он взял бы девочку к себе, признавшись Мэри во всем. Кто из женщин мог быть его матерью? Узнать, кто мать Елены, — значит понять, почему девочку бросили, и объяснить ту тоску, которая с тех пор не оставляла Шелли, похожую на глухие и тяжкие угрызения совести. «Мое неаполитанское бремя умерло», — написал Шелли в письме к Гисборнам, своим друзьям. Это письмо Ларри когда-то читал в Оксфорде. В который уже раз он был так же близок к отчаянию, как и его герой. Вся его жизнь могла рухнуть в одночасье, он попал в скандальную историю, его могли осудить как соучастника убийства, в котором двенадцать часов спустя ему мерещилось нечто зловещее и потустороннее. Ларри была необходима хоть какая-то определенность. Узнать, кем была мать Елены, — вот что он должен сейчас сделать! В любом случае время, когда он снова сможет заглянуть в эти регистрационные книги, наступит не скоро. Две короткие записи — а между ними жизнь, незаметная, рано угасшая…

Послышались шаги. Снова служащий, размахивающий кроссвордом из «Маттино»:

— Простите, что отрываю вас, синьор… Вы так много знаете и хорошо говорите по-итальянски. Скажите, что такое «изменение природы» из шести букв? Я не могу угадать.

Ларри насторожился: этот тип, казалось, воспользовался кроссвордом как поводом, чтобы проследить за ним. «Я не поддамся паранойе», — сказал себе Ларри и сделал вид, что пытается найти ответ.

— Нет, простите, я не могу догадаться, — ответил он, демонстративно углубляясь в чтение.

Служащий разочарованно вышел. Ларри подождал, пока он закроет за собой дверь, и, обхватив голову руками, попытался притушить воспоминания о прошедшей ночи и думать только о квартире, в которой обитало семейство Шелли. От напряжения, которое пронизывало все его существо, от усталости или просто потому, что теперь он знал, как они жили, Ларри представлял себе их всех с почти волшебной точностью, в которой, как в тот вечер, когда они видели фиакр, удивительным образом смешивались люди и эпохи.

Кроме Мэри в доме на Ривьера-ди-Кьяйя 27 сентября 1818 года, в день, когда родилась маленькая Елена, вместе с Перси жили еще три женщины. Одна из них и была матерью девочки. Как узнать, кто она, если отсутствуют прямые свидетельства?

Сначала Клер Клермон. Двадцать лет, сводная сестра Мэри, бывшая возлюбленная Байрона, от которого у нее была дочь Аллегра. Во время поездки к Везувию 17 декабря почувствовала себя плохо. Он представил себе, как вечером, возвращаясь с прогулки, она с трудом поднимается по той самой лестнице, по которой они с Домитиллой (и с Амброджио) спускались на улицу после трагедии… Он совершенно отчетливо представил, как Клер, спотыкаясь, опирается на руку внимательно склонившегося к ней Перси под мрачным взглядом Мэри. Понятно, что женщины не любили друг друга. Мэри, должно быть, злилась на Клер за то, что та воспользовалась трещиной, образовавшейся в отношениях между супругами после того, как в сентябре умерла Клара. С другой стороны, по некоторым намекам, проскользнувшим в письмах и дневниках (как внимательно они относились к своей жизни!), становится ясно, что Перси и Клер были любовниками уже тогда, когда в августе ездили с одной только Элизой на виллу Каппучини, возле Эсте. «Все эти бессмысленные поездки! — однажды воскликнул Пол, когда Ларри рассказывал ему о жизни Шелли в Италии. — Все эти коляски и экипажи, крутящиеся в безумном водовороте! Все эти уединенные виллы, скрывающие запретную любовь! Так обезумевшие бабочки бьются о прутья своей золотой клетки. Ты говоришь, что их извиняет гениальность. Хотелось бы верить…» — заключил он, не вполне в этом убежденный. Ларри встал и стал ходить взад-вперед по залу. Он всегда думал на ходу, что ужасно раздражало служителей в Бодлианской библиотеке. Быть может, перипетии прошедшей ночи привели бы Шелли в восхищение, но Ларри мучил один вопрос, за ответом на который он и пришел в архив: была ли Клер матерью Елены? «Мне надо это узнать, тогда я смогу забыть про все остальное», — думал он. Кроме того, что у Клер была связь с Перси, он точно знал, что в тот день, когда родилась Елена, она тоже плохо себя чувствовала: Мэри записала это в дневнике. Могла ли она тогда родить? Чем больше он думал об этом, тем менее вероятным это ему представлялось. Это предположение не выдерживало никакой критики. Неужели Клер, которую так волновала судьба Аллегры, ее с Байроном дочери, Клер, которая так страдала оттого, что отец держит девочку взаперти, могла оставить ребенка, рожденного от любимого человека? И, самое главное, Мэри обязательно бы узнала, что Клер на девятом месяце беременности. «Я входила во все комнаты и не могла не заметить такого», — писала она приятельнице. Он представил себе разговор сестер, встретившихся в галерее за сто двадцать пять лет до того, как сброшенная их соотечественниками бомба разнесла все вдребезги: «Ах, дорогая, не злоупотребляешь ли ты последнее время вкусной итальянской пищей?» — «Нет, Мэри, о чем это ты?»

Невозможно. Невероятно. Он снова сел и открыл книгу за 1819 год на странице с записью о рождении. В глаза ему бросилась одна деталь. Запись гласила: «Мэри Падвин, 27 лет». Это важное уточнение было продиктовано секретарю самим поэтом, но прежде оно ускользало от его внимания. Вот еще одно доказательство, помимо неправильно указанной фамилии. Мэри в 1818 году бьыо лишь двадцать, а не двадцать семь. Из трех женщин, вращавшихся вокруг Перси, как планеты вокруг Солнца (который уж раз он рассердился на себя за это убогое сравнение, но именно оно всегда приходило ему в голову), только Элизе было двадцать семь лет.

Самая таинственная фигура из всей троицы! Она жила с ними, начиная с 1816 года, в качестве своего рода гувернантки. Может быть, она вела счета, заказывала провизию и занималась хозяйством. Она, разумеется, была красива: Шелли не потерпел бы в доме дурнушки. Ларри представил себе ее в роли несколько извращенной наблюдательницы, возможно, влюбленной в Перси, ревнующей его скорее к Клер, чем к Мэри, готовой сыграть роль роковой женщины, чтобы соблазнить при благоприятном стечении обстоятельств. И потом, что особенно важно, Элиза была беременна. Это и стало причиной, по которой Мэри потребовала, чтобы она вышла замуж за Фоджи, камердинера Перси, когда заметила их симпатию друг к другу, намекнув летом в одном из своих писем на возможность выкидыша. Следовательно… Он посчитал по пальцам. Елена могла быть зачата только в апреле, во время поездки в Милан, когда вся компания собиралась снять виллу на берегу озера Комо. Догадывалась ли Мэри о чем-нибудь? Если да, то тогда становится понятно, почему она отправила Элизу в Венецию ухаживать за Аллегрой, которая должна была вернуться к отцу. Если Елена была дочерью Элизы, многое становилось понятным: и отчаяние отца, который должен был все скрывать от Мэри, и тайные роды, и ошибка в записи о рождении, и решение отдать ребенка в приемную семью, и последовавший за этим шантаж Фоджи, который после смерти Елены лишился пособия, выплачиваемого Элизе. Выкидыш, о чем писала Мэри, грозил скорее Клер, которая, возможно, забеременела в сентябре, страдала от токсикоза и боялась, что Мэри что-нибудь заподозрит.

«Может быть, именно для того, чтобы этим все и кончилось, Клер затеяла бессмысленный подъем на Везувий, после чего вернулась такой измученной», — подумал Ларри. Оставалось определиться только с одним странным совпадением и ответить на вопрос: могли ли роды Элизы Фоджи (по данным записей актов гражданского состояния, Елена родилась 27 декабря) и предполагаемый выкидыш у Клер (которая, согласно дневнику Мэри, заболела в тот же день) произойти одновременно? В конце концов, быть может, ревнивая и больная Клер так отреагировала на известие о том, что Элиза родила… Мрачный дом, по правде говоря. Ларри представил себе, как между этажами снуют повивальные бабки, перешептывания, приглушенные крики, руки, сжимающие залитые кровью простыни, звяканье кувшинов с горячей водой, выносимые на улицу корзины, сжатые кулаки и искаженное тревогой лицо хозяина дома, в котором царит смятение. И Мэри, отправленную в маленькую гостиную, подальше от всего этого… О, Перси, в какое запутанное положение ты попал! И какое здоровье скрывалось в таком с виду слабом теле, прибавил бы Пол с издевкой. Три женщины рядом, и с каждой он имел связь, пусть и втайне от остальных: Мэри на следующий год родила сына.

«А я, — сказал себе Ларри, — я оттолкнул от себя свою Элизу, представшую в облике более юной Домитиллы, — и что я имею в благодарность за свою добродетель? Она убила собственного отца, чтобы только спасти меня… О, Перси смог бы оценить такой поступок, достойный античной трагедии… Он сделал бы из нее героиню какой-нибудь мрачной драмы вроде „Ченчи“».

Ларри с трудом поднялся с места. Голова немного кружилась. Когда он проходил мимо конторки служащего, то заметил, что его кроссворд почти решен.

— Так вы угадали то слово из шести букв? — поинтересовался он весело.

Старик торопливо вышел ему навстречу.

— Вы уже уходите, господин лейтенант? — спросил он разочарованно.

— Да… у меня назначена встреча. Еще раз спасибо за кофе! Вы не представляете, как он оказался кстати!

— Мне оставить для вас документы?

Ларри на миг задумался и неопределенно произнес:

— Не стоит, мне кажется, я узнал то, что хотел… До скорой встречи, я еще зайду проведать вас.

Уже выйдя из здания муниципалитета и погрузившись в уличную суету, он вспомнил, что не спросил у старика, что за слово тот искал, и чуть было не вернулся назад. «Шесть букв, столько же, сколько гусей, о которых говорил Амброджио», — подумал он. На него дохнуло холодом.

Профиль Пола четко вырисовывался на фоне окна кабинета, через которое видна была блестевшая на солнце стеклянная крыша галереи Умберто Первого57.

— Ну и мешки у тебя под глазами! — воскликнул он, обернувшись к Ларри.

— Ты, как всегда, любезен…

— Правда, вид у тебя усталый. Можно подумать, ты прокутил всю ночь.

Ларри пожал плечами.

— Это вполне в моем стиле… Знаешь, — добавил он недовольно, — мне кажется, что я снова в Оксфорде кручу роман с официанткой, а ты меня опекаешь!

— Ты знаешь, что я пытался связаться с тобой вчера вечером? — спросил Пол. — Раз ты заговорил о французах… Так вот, у них в клубе вчера был прием, они праздновали прибытие еще одного полка, и я хотел, чтобы ты пошел со мной.

Ларри поднял голову:

— Да? Значит, ночью кутил ты! Ну как, разыскал свою Жанну д'Арк?

— Моего дракона, ты хочешь сказать? Нет, к сожалению.

Ларри почувствовал удовлетворение от того, что хоть ненадолго получил преимущество в споре.

— В котором часу ты мне звонил?

— В восемь.

— В это время я ждал своего осведомителя Амброджио Сальваро перед церковью Санта-Мария деи Анджели, чтобы узнать что-нибудь новенькое об истории с ящиками.

Пол нахмурился:

— Какими ящиками?

— Ты что, забыл? Ящики с завода по производству соков.

— О которых ты рассказывал мне в тот день, когда взорвалась бомба? После обеда с твоим Сальваро?

— Теперь это называется обедом… Этот тип знает больше, чем говорит, и за несколько часов до нашей вчерашней встречи он передал мне еще один документ, который, кажется, дополняет его первое сообщение.

— Как он тебе его передал?

— Через мальчишку, — помедлив, ответил Ларри. Пол пожал плечами:

— Вечная манера всех осведомителей выдавать информацию по капле! Покажи-ка…

Ларри молча протянул приятелю фотографию. Пол достал из ящика лупу, внимательно рассмотрел изображение, поднялся, чтобы свериться со сборником репродукций картин из Неаполитанской пинакотеки. Когда он вернулся к столу, лицо его выражало глубокую озабоченность.

— Господи, если шедевры из собрания Фарнезе болтаются по дорогам войны без охраны и соответствующей упаковки!..

— С моей точки зрения, картины спрятаны уже довольно давно, — сказал Ларри. — Ты заметил — в углу видна ветка дерева, покрытая листвой. Фотография сделана летом, в тот момент, когда картины или увозили из их первого укрытия в Монтеверджино, или привезли на новое место, где они и находятся до сих пор… В таком случае информация о ящиках, заказанных на заводе, кое-что значит!

— Это просто проверить, — сказал Пол, беря с полки альбом с надписью «Самые красивые церкви и монастыри Италии». — Этот портал, увенчанный дугообразным выступом, его нетрудно будет найти… — сказал он, листая книгу. — Да, вот он. Смотри, это большие ворота южного фасада Монтекассино.

Ларри кивнул и попытался заставить себя думать. Кофе, поданный служащим муниципалитета, еще действовал, и он чувствовал себя уже не таким уставшим.

— Подведем итоги, — сказал он. — Картины, должно быть, перевезли в аббатство еще до сентябрьского перемирия. В Управлении по охране памятников, кажется, решили, что такой почитаемый и известный монастырь является неприступным и надежным укрытием. А теперь эти картины рискуют оказаться в самом центре решающего сражения!

— К тому же там не только картины из пинакотеки, — сказал Пол озабоченно, — но и все сокровища, принадлежащие монастырю: в опасности святые мощи, сотни предметов прикладного искусства, картины, тысячи инкунабул и десятки тысяч ценнейших книг из его знаменитой библиотеки… Припоминаю, что, когда я собирался выехать из Палермо, ближе к концу октября, наша разведывательная авиация докладывала о том, что на дороге к монастырю замечено активное передвижение немецких военных грузовиков. Хотя у наших летчиков и было преимущество в воздухе, они тогда не стали их обстреливать, потому что вокруг монастыря и в его стенах нашли приют сотни беженцев и имелась большая вероятность того, что это были караваны с продовольствием. Теперь я спрашиваю себя, не вывозили ли эти грузовики все ценности на север… Не забудь, что там стояла дивизия Геринга! Угроза прорыва линии фронта союзниками должна была побудить Кессельринга срочно все вывезти.

— Может, там уже нечего спасать… — задумчиво произнес Ларри.

— Это было бы чертовски неприятно! — воскликнул Пол. — Ларри, мне и в самом деле необходимо, чтобы аббатство было набито сокровищами, в противном случае ребята из Второго корпуса способны раздолбать его в пыль, только чтобы освободить себе путь. Напрасно я напоминаю им, что, по сведениям из Ватикана, в монастыре нет немецких солдат. В штабе мне не верят и утверждают, что аббатство является частью «линии Густава» и, следовательно, будет обстреляно и разрушено, как и прочие укрепления. Если же я им докажу, что там спрятаны картины Рафаэля и Тициана, они, может быть, трижды подумают, прежде чем…

— В любом случае мы не можем сами проникнуть туда и узнать, что там происходит на самом деле, — заметил Ларри.

— Вот для чего нам нужен твой Амброджио! Он наверняка знает кого-то, кто имеет возможность неизвестным нам способом переходить через линию фронта как хочет и когда хочет и кто смог бы дать нам знать, что находится там, наверху… Согласись, что это бесценно!

Ларри кивнул:

— Да, кто-то такой у него есть, и именно поэтому я решил заинтересовать его. Во время нашей встречи в траттории я понял, что нельзя купить его преданность за несколько пачек сигарет или пару яиц, и поручил ему найти покупателя для моего автомобиля. Я сказал: прямо в порту, потому что за его пределами машину тотчас же украдут!

Пол одобрительно посмотрел на друга:

— Послушай, мне кажется, это хорошее предложение с твоей стороны, но чем тогда объяснить твой помятый вид?

— Все было бы хорошо, если бы он пришел в назначенное место, — сказал Ларри.

Пол помрачнел:

— Он что, не пришел?

— Нет.

— Ты долго его ждал?

— Долго. Я изучил всю церковь вдоль и поперек и успел как следует рассмотреть фотографию при свечах!

Пол вскочил.

— Боже, о Боже! Я надеюсь, ты не проявил легкомыслия, доверившись этому Сальваро. Этот тип пытался продать тебе свою дочь! Дорого же нам обойдется эта фотография, если он удрал с машиной или деньгами… Что тебе сказали в порту?

— Я там еще не был, — ответил Ларри.

— Как, уже десять часов утра, а ты не знаешь, там ли машина? Продана она или нет? На твоем месте я бы на рассвете был уже в адмиралтействе, чтобы узнать, что происходит…

— У меня утром были важные дела. Я запросил в архиве книги записей актов гражданского состояния за тысяча восемьсот девятнадцатый и тысяча девятьсот двадцатый годы. Надеялся, что, пока я их смотрю, Сальваро оставит мне письмо в почтовом ящике. Раз этого не произошло, пойду в порт посмотреть, как там дела.

Пол недоверчиво посмотрел на Ларри:

— Почему за тысяча восемьсот девятнадцатый? Впрочем, я начинаю догадываться… Та загадочная история с младенцем занимает тебя больше всего на свете, так ведь?

— Это последний раз, когда я мог посмотреть эти документы, и оказался прав, потому что пришел к убеждению: матерью маленькой Елены была Элиза, гувернантка.

— Поверь, меня тревожит твое состояние: непонятно, в каком веке ты живешь! — воскликнул Пол с насмешкой. — Подумать только, я простудился, пока мы стояли и непонятно чего ждали у этой чертовой развалюхи… И все кончилось тем, что меня обругал офицер-техасец и я оказался ночью на улице с набитым соломой страусом в руках! Послушай, Ларри, мне кажется, ты думаешь не о своей и не о моей службе, а о чем-то другом. А тебе стоило бы прежде всего думать о нашей договоренности и о том, как мы можем помочь друг другу…

— Так я именно это и делаю; скажешь, нет? И доказательство тому то, что я хотел передать тебе фотографию прежде, чем идти в порт и заняться собственными делами!

— Ларри, согласись, ты теряешь много времени, занимаясь этим домом, населенным призраками людей, имена которых ничего не говорят никому, кроме тебя. Всем наплевать на то, кем была мать младенца, родившегося и умершего в Неаполе сто лет назад…

— Сто двадцать пять, — уточнил Ларри. — Но почему ты на меня так набросился?

— Я не набросился на тебя, — возразил Пол.

— Нет, набросился, — возмущенно сказал Ларри. — И позволь тебе напомнить, что мои личные исследования, касающиеся Шелли, не мешают моей службе в разведке и что работа от этого только выигрывает, что я делаю ее лучше всех, лучше, чем некоторые, во всяком случае.

— Это ты нападаешь на меня! — воскликнул Пол.

— Я рискую, я получаю результаты, — продолжал Ларри. — Я не боюсь ходить в город, знаю его вдоль и поперек, его катакомбы, его недра, его грязные переулки, куда ты никогда не заходишь или заходишь, зажимая нос! Но, в отличие от тебя, я люблю этот город, даже его вонь, страдания и драмы, и не забудь, — добавил он, понижая голос, — что именно мой интерес к дому Шелли помог нам найти осведомителя, которого ты только что так расхваливал.

Разговор шел на повышенных тонах. Встревоженный сержант приоткрыл дверь и просунул голову в кабинет. Пол дал ему знак убраться и, внезапно потеряв терпение, повернулся к Ларри.

— Послушай, старина, — сердито закричал он, — раз ты так пристаешь ко мне, я скажу тебе кое-что, что тебе не понравится, но у меня уже голова болит от твоего Шелли.

— Ты говоришь о нем как о ком-то, кто тебе внушает отвращение!

— Так и есть. Мне кажется, ты очарован, заколдован, что ты болезненно зациклился на нем, что ты страдаешь неким подобием раздвоения личности, что заставляет тебя скакать из века в век! Да, я сыт по горло твоим непоследовательным поэтом, которым ты потчуешь меня вот уже целую неделю! Ты все время твердишь о нем, об окружавших его психопатках, ненавидевших, терзавших и ревновавших друг друга, непонятно как рожавших, постоянно беременных и скрывавших это друг от друга! Все очень просто: с тех пор как мы встретились, я не знаю, в каком веке живу — в девятнадцатом или двадцатом! Мне надоели лихорадочные перемещения этого псевдовизионера, его нервические и перевозбужденные полуженщины-полудевочки, новорожденные, обреченные на жизнь со случайными людьми и преждевременную смерть. Мне противны те крайности, которые он позволял себе в этих мрачных домах, его непотребная челядь и похотливые гувернантки. Мне глубоко наплевать на то, кто зачал этого несчастного младенца, хоть Мэри, хоть Клер, хоть Элиза, последняя кандидатка на эту роль! Разве можно интересоваться чем-то таким далеким и бесполезным в то время, когда вот-вот начнется решающее сражение, где тысячи солдат погибнут в горах, которые загораживают нам дорогу на Рим, в тех самых местах, где твой поэт раскатывал в экипаже, предлагая нюхательные соли своим нимфоманкам! Не говори мне больше об этом ипохондрическом денди! Я никогда больше не прочту ни строчки Шелли. К тому же, признаюсь тебе, мне больше нравится Байрон. Или Ките. Или даже Вордсворт.

Пол внезапно умолк. Последний раз Ларри видел его таким раскрасневшимся в тот день, когда мисс Хаверкрофт обвинила его в краже счетчика с батареи в их квартире.

— Мне надо было выговориться, — пробормотал он, словно прося прощения.

Ларри, не выдержав, встал, кипя от возмущения.

— Вордсворт, — воскликнул он дрожащим голосом. — Почему не Теннисон! Ипохондрический денди! Надо же так его не понимать!

Он прошелся по кабинету, словно пытаясь унять свой гнев. Подойдя к окну, обернулся.

— Ладно, Пол. — Ларри старался говорить как можно спокойнее. — Мне казалось, я смог объяснить тебе, что мне очень важно точно знать все это, чтобы привнести нечто новое в понимание того, как прошли последние годы жизни одного из самых великих наших поэтов… Для меня это также было выражением внутреннего протеста против тех глупостей, которыми я вынужден заниматься по службе. Судя по всему, ты ничего не понял, и я считаю, что наши пути снова расходятся. Мы прекрасно обходились друг без друга в течение семи лет, и я думаю, что так будет и дальше.

Он направился к двери и выскочил на лестницу. После минутного оцепенения Пол бросился следом за ним, догнал и под ошеломленным взглядом дневального схватил за рукав и попытался удержать.

— Что ты делаешь? Я сказал это для твоего же блага! Это безумие — уходить вот так! Ну, не дури, Ларри! Вернись!

Ларри грубо оттолкнул его и побежал к выходу. Пол увидел, как он исчез в толпе, заполнявшей площадь Сан-Фердинандо. Расталкивая прохожих локтями, Пол бросился вдогонку.

— Что с тобой, какая муха тебя укусила? Ты…

Ларри обернулся и посмотрел ему в глаза; он выглядел совершенно опустошенным.

— Ларри, — упавшим голосом произнес Пол, — мне жаль, что я тебя обидел. Вместо того чтобы говорить: «Мне наплевать», — я должен был сказать: «Меня это не касается». Пожалуйста, вернись! У тебя впереди еще вся жизнь, чтобы написать эту биографию! Вся жизнь, чтобы снова вернуться в Неаполь и проверить гражданское состояние Шелли и его компании, и в благоприятное для таких исследований время! Пойдем, — сказал он, беря друга за руку. — Не будем устраивать представление, прошу тебя.

Ларри оттолкнул его, на этот раз без неприязни.

— Неужели ты думаешь, что меня не тревожит история с машиной? — спросил он озабоченно. — Но я хотел сначала занести тебе фотографию, ты бы должен благодарить меня, а не ругать!

— Что ты, Ларри, ты поступил совершенно правильно, но мне жаль, что я не могу сразу же доложить о ней генералу Грюэнтеру — единственному, кто разделяет мои взгляды… На этой неделе меня посылают в командировку в Беневенто.

Ларри на минуту растерялся.

— Как, ты уезжаешь?

— На несколько дней, не больше. Только для того, чтобы оценить ущерб, нанесенный собору. Не волнуйся, я вернусь к открытию твоего храма.

— Моего храма? — недоуменно повторил Ларри.

— Твоего театра! — сказал Пол, указав на огромное здание, замыкавшее собой площадь. — Можно подумать, ты там ни разу не был!

— Был, и совсем недавно, — буркнул Ларри. — Ладно, до скорого, старина.

Пол посмотрел на него:

— Ты не будешь обижаться?

Ларри неопределенно пожал плечами:

— Нет.

— Меня понесло, прости, не знаю, что на меня нашло. Не думай, что я не люблю Шелли… И позволь тебе напомнить, что мы вместе играли в постановке «Ченчи» на сцене Королевского колледжа в первый год нашей учебы в Оксфорде. Ты играл прелата Орсино, а я — маленькую роль гостя на пиру.

— Странно, что ты заговорил о «Ченчи»: я недавно думал об этой драме, — сказал Ларри с мимолетной улыбкой.

— Припоминаю, что в первом ряду сидела мисс Хаверкрофт, и это меня ужасно стесняло!

— Любопытно, о ней я тоже думал, — сказал Ларри.

— Ты слишком много думаешь! — воскликнул Пол, радуясь, что тон разговора изменился к лучшему. — Представь себе, я до сих пор помню, как Говард Батгс, исполнявший роль старика Ченчи, объявляет посреди пира о смерти обоих своих сыновей: «Число двадцать седьмое. Новым дивным обогатился праздником декабрь»58, — начал он тихо декламировать.

Ларри остановился как вкопанный. Словно они были одни среди толпы и вся площадь погрузилась в безмолвие.

— Господи! — сказал он. — Ты дал мне ключ, который я искал.

— Не понимаю, — отозвался Пол.

— Или, вернее, я забыл, что Шелли сам дал нам ключ к разгадке в своей трагедии, написанной через два года после пережитых им ужасных дней… Я был прав. Все произошло двадцать седьмого декабря… По случайному совпадению у него в тот день отняли двоих детей: маленькую Елену (он ведь знал, что ее придется оставить у кормилицы и, следовательно, расстаться с ней, а ее саму разлучат с Элизой, ее матерью) и ребенка, которого носила Клер, не выдержавшая, как я и предполагал, окружавшей ее неприязни.

— Не начинай снова рассказывать об их поступках, жестах и чувствах! — воскликнул Пол. — И позволь сказать тебе (только не сердись): может, это и к лучшему, что ребенок Клер так и не родился. Представь себе обстановку в этом милом семействе, если бы Мэри узнала, что сводная сестра беременна от ее мужа…

— Знаешь, я только предчувствовал, что эти два события произошли в один и тот же день, а ты принес мне почти абсолютную уверенность, — задумчиво произнес Ларри. — Два года спустя после того ужасного дня он не мог написать это просто так. Я забыл эти строки…

— Ты упомянешь мое имя среди тех, кто помогал тебе в работе, а, Ларри? — спросил Пол, подмигнув приятелю. — Видишь ли, я запомнил эти стихи только потому, что после них шла моя единственная реплика: «Чудовищно! Я ухожу».

— Да, мне тоже Пора идти, старина. К счастью, нам проще выяснить наши отношения, чем отношения Шелли с окружавшими его людьми.

Ларри снова устало улыбнулся, махнул рукой на прощание и исчез в толпе. Пол в смутном беспокойстве повернулся к ограде дворца. «Почему я так раскипятился, почему не сдержался? — подумал он с внезапным сожалением. — В конце концов, эти исследования — смысл его существования… Словно он живет за другого…» Он медленно перешел площадь. На углу улицы Кьяйя официант из кафе «Гамбринус» начищал до блеска медную ручку входной двери. Мальчишка зазывал прохожих, предлагая горячие булочки, которых невозможно было достать еще несколько дней назад. Веселое и беззаботное оживление, о котором часто рассказывал ему Ларри, возвращалось в город, но Пол не мог разделить с жителями этого пока еще робкого веселья.

— Подожди, я забыл у тебя спросить…

Пол обернулся. Ларри, тяжело дыша, догонял его.

— Я хотел тебя спросить… Серые гуси — тебе это о чем-нибудь говорит?

— Что? Послушай, Ларри, несмотря на мою заботу о зоологическом музее, я не специалист в…

— Не было ли такой птицы на чьем-нибудь гербе? Может, на стене Кастель-Нуово? Ты ничего не слышал о похожем девизе… о какой-нибудь легенде или знаменитой картине, на которой были бы изображены проклятые пернатые?

Ларри говорил торопливо и сбивчиво, взгляд его блуждал в ему одному ведомом мире, да и выглядел он диковато.

— Подожди-ка, — протянул Пол озадаченно. — Гуси на Капитолии… Нет, тебе нужно, чтобы изображение было как-то связано с Неаполем…

— Да, с Неаполем или его окрестностями…

— Птицы есть и на некоторых фресках в Помпеях, но я не уверен, что это гуси. Почему тебя это интересует? Сальваро тебе на что-то намекнул?

Ларри, не ответив, помотал головой, развернулся и исчез за углом Римской улицы.

6

В тот же день

Ведущий в тупик переулочек вился вдоль длинной, поросшей плющом стены, за которой угадывались роскошные виллы, окруженные рощами тисовых деревьев, и ряд скромных многоквартирных домов с облупившимися фасадами. К гаражу вела коротенькая дорожка. Над широкими воротами с клочьями осыпающейся краски еще видны были вывески «ЛАНЧА» и «МОТУЛЬ»59, полустершиеся от непогоды. Проследив за тем, чтобы его никто не увидел, Ларри осторожно постучал в маленькую дверь рядом с воротами. Как и накануне, когда он приходил на Ривьера-ди-Кьяйя, Домитилла открыла сразу же.

Широкий плащ, в который была одета девушка, так изменил ее, что Ларри не сразу ее узнал. Он неподвижно стоял на пороге, удивленно ее рассматривая до тех пор, пока она быстро не втащила его внутрь.

— Не стойте так, вас могут увидеть! — сказала она нетерпеливо. — Я уже начала волноваться.

— Я не сразу нашел, — объяснил он. — Слишком далеко прошел по виа Чимароза.

— Ничего, — прошептала она.

Он с тревогой взглянул на ее осунувшееся личико и непричесанные волосы. За ее спиной виднелись в беспорядке сваленные странные, причудливые вещи.

— Это как раз то место, куда надо приходить, если хочешь поднять себе настроение, — сказал он.

— Он изредка бывал здесь, и я вместе с ним, но после смерти мамы мы сюда больше не ходили. Несчастный случай произошел в двух шагах отсюда, на углу улицы Бернини. Грузовичок перевозил часть этого барахла. За несколько минут до аварии мама попросила высадить ее на площади Ванвителли (ей надо было что-то купить), но потом почему-то передумала.

— Не вспоминайте об этом, — сказал он. — Кажется, вы мало спали…

Она глубоко вздохнула.

— Да, мало… — прошептала она.

— Вы встретили кого-нибудь вчера вечером?

— Никого… Вплоть до сегодняшнего утра, когда я после бессонной ночи спустилась к дону Этторе Креспи. Он открыл мне дверь в халате, и я сказала ему, что прождала отца всю ночь. Он постарался меня успокоить, сказал, чтобы я не волновалась, что это уже не в первый раз, когда он… Сказал, чтобы я спокойно ждала возвращения отца, что вечером будет видно. А потом он пошел играть в домино, а я пришла сюда, к тебе.

— Он не заметил исчезновения портшеза?

— Я же говорила, что заметит Джанни, а не он… После смерти жены дон Этторе не заходит в эту комнату.

Она недоверчиво оглядела окружавшие их предметы, словно видела сон наяву.

— Представляешь, он говорит мне: «Спокойно жди, когда твой отец вернется!..» — а я всю ночь слушала скрип дверей и шорох шагов! Когда я наконец заснула, мне приснился кошмар. Я стояла на пирсе и смотрела, как чистят док. Вода опускалась все ниже, и вдруг показался портшез, опутанный водорослями, посреди которых угадывалась какая-то фигура. И вдруг сквозь завесу из водорослей показался палец, указывавший прямо на меня!..

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Он мог показывать и на того, кто стоял рядом с вами, то есть на меня, — возразил Ларри, чтобы как-то успокоить ее. — Я тоже не мог спать, если вам от этого будет легче. Приятель, с которым я виделся утром, встретил меня словами: «Вид у тебя усталый! Можно подумать, ты прокутил всю ночь!»

Она устало провела рукой по лбу.

— Может быть, ты и выглядишь плохо, но не ты убил собственного отца, насколько мне известно, а я… Хуже всего то, что я не могу понять, как это случилось, как у меня достало сил. Ненавидеть и убить — не одно и то же! Когда я пытаюсь вспомнить то, что произошло, мне кажется, что это сделала не я, а кто-то другой. Я не хотела толкать его в зеркало. И я не знала, что зеркало так легко может разбиться… Это получилось непроизвольно, когда я увидела, что он собирается зарезать тебя своим кинжалом… Я не знаю, откуда у меня взялись силы…

Она говорила, опустив голову, и невнятные слова срывались с ее губ. Он снова попытался ее успокоить:

— Если бы у вас не хватило сил прийти мне на помощь, я сейчас не разговаривал бы с вами, Домитилла. Подумайте об этом — вы спасли мне жизнь и, может статься, себе тоже: он мог попытаться заколоть и вас, а вы не решились бы бежать, потому что не успели одеться.

Она нервно пригладила волосы.

— Было бы ужасно попасть из-за этого в тюрьму… — добавила она таким растерянным голосом, что Ларри показалось, что она притворяется.

— Вы прекрасно знаете, что не попадете туда! Никто, кроме нас двоих, не знает, что произошло.

— Я говорила тебе, нас видело множество народу! Американцы, которые нас подвозили… Старик в театре… Очень просто проследить…

Ларри покачал головой:

— Машина принадлежала не военной полиции, а тыловикам. Для сержанта, предложившего нам помощь, речь шла о перевозке декораций… Простая услуга, о которой он даже не станет докладывать начальству. А работники театра если и решат кого-нибудь предупредить, так только меня самого, потому что именно я отвечаю за подготовку к его открытию! Нет, — продолжил он, внезапно встревожившись, — проблема не в свидетелях, а в продаже машины. Потому что она все же была продана, раз мы нашли деньги, и покупатель приходил вчера к вам домой. В деле с машиной мое имя связано с именем вашего отца, поэтому я буду обязан заявить о его исчезновении.

— Это так необходимо?

— Как минимум три человека знают, что мы с ним были знакомы: дежурный офицер в порту, мой друг-американец, с которым я здесь встретился и с которым должен работать, и майор медицинской службы Хартманн, начальник военного госпиталя, которому я звонил, чтобы порекомендовать вас. Это последнее, что я сделал, прежде чем сесть на фуникулер.

Слабая улыбка осветила лицо девушки.

— В Баньоли? — спросила она.

— Да. Я в двух словах рассказал ему, что ваш отец — мой осведомитель и что его услуги должны быть вознаграждены; таким образом, Хартманн представляет вам место санитарки.

— Это все, о чем я мечтала! — воскликнула она. — Я могу поехать туда завтра?

— Не раньше, чем вы предупредите Креспи о том, что ваш отец так и не вернулся. Вы скажете, что не можете ночевать одна в пустой квартире. Если он предложит вам спать у него, вы откажетесь и заявите, что нашли работу в госпитале с тем условием, что будете там жить. Не говоря, разумеется, ни слова о моем вмешательстве! После всего происшедшего наши имена никогда не должны упоминаться вместе.

Она опустила голову, словно пытаясь осмыслить эту новую катастрофу.

— Не должны… — повторила она ошеломленно. — Но ты не уйдешь совсем? Ты не бросишь меня… Ты приедешь проведать меня в Баньоли…

Она судорожно прижалась к Ларри.

— А когда кончится война, ты увезешь меня с собой… Ты увезешь меня?

Она так умоляла, что он не знал, как ответить, чтобы не разбить хрупкую надежду, которую она питала.

— Домитилла, вы же знаете, что война кончится еще не скоро! Прежде чем загадывать так далеко, надо решить, что делать в ближайшие дни. Зная прошлое вашего отца, в его исчезновении не увидят ничего странного. В Неаполе сейчас ежедневно совершается двадцать преступлений, которые никогда не будут раскрыты. Я поставлю в известность военные власти, что договорился с вашим отцом о продаже моего автомобиля в обмен на информацию. Я заявлю, что денег не получил, что сделает более вероятной возможность ссоры между вашим отцом и покупателем, и надеюсь, что на этом все закончится. В любом случае вы, Домитилла, не будете иметь к этому никакого отношения.

— Никакого отношения… — повторила она, нахмурившись. — Но это же не значит, что ты бросишь меня? Что ты не будешь обо мне заботиться?

— Но я же только что говорил вам совсем о другом! — воскликнул он. — Мы не должны давать основания подозревать нас и допускать, чтобы нас видели вместе.

Она сжалась, усматривая в каждом его слове угрозу для будущего.

— Когда ты приедешь проведать меня в Баньоли, у меня будет право побыть с тобой наедине хотя бы минуточку?

— Я думал об этом и договорился с майором Хартманном, что на это время эвакуируют всех раненых, врачей и медсестер, — ответил Ларри.

Она расплакалась.

— Почему ты такой злой… — прошептала она. — Ты же знаешь, что ради того, чтобы убежать от отца, я готова была уехать с первым встречным офицером…

— Премного благодарен, — прервал ее Ларри.

Она зажала себе рот рукой, словно проштрафившаяся школьница.

— Прости, я хотела сказать: первым офицером, которого я встречу, — уточнила она. — Я только не предполагала, что влюблюсь в него по-настоящему…

— Не говорите ерунды! Не прошло и суток, как мы познакомились!

— Но мы ведь собирались отправиться ко мне в спальню, когда отец свалился нам на голову, ревя, как буйно помешанный, и я доказала бы тебе, как сильно люблю…

Она повернулась к грудам странных предметов, заполнявших гараж.

— Я хотела тебя попросить, чтобы мы начали с того, на чем остановились, когда он появился. Теперь нам никто не помешает.

— Во всяком случае, это будет не он, — ответил Ларри.

Она пожала плечами и быстро скинула плащ. Вид натянутой на груди несвежей блузки из саржи отозвался в нем чувством, похожим на боль.

— Нет! — воскликнул он. — Не начинайте опять раздеваться, Домитилла, вспомните, к чему это нас привело… Я сяду на фуникулер немедленно после того, как дам вам все необходимые инструкции. Если синьор Креспи спросит вас, где вы были днем, можете сказать ему, что ходили сюда посмотреть, не заходил ли в гараж отец.

— Вместо того чтобы с порога заявлять о том, что вы хотите сразу уйти, взгляните лучше на мамины фотографии, — сказала она, потянув его за руку. — Мама была гораздо красивее меня.

— Меня бы это удивило, — прошептал Ларри.

Слова вырвались невольно. Она услышала и послала ему обольстительную улыбку. Позже он спрашивал себя, не в этот ли момент все рухнуло. Вместо того чтобы, следуя логике, выйти на улицу и направиться к фуникулеру, он двинулся следом за девушкой в глубь гаража. В мутном свете, пробивавшемся сквозь пыльные стекла, ее фигура грациозно скользила между грудами мотков веревок, ледорубов, упряжи, снегоступов и прогулочных лыж. Там был даже волчий капкан, чьи челюсти слабо поблескивали в полумраке. Пол усмотрел бы в них явную метафору, и Ларри не смог сдержать улыбку. Не заметив, какое впечатление произвел на спутника этот агрегат, Домитилла подвела его к стене, на которой были прикреплены кнопками несколько пожелтевших фотографий. Там висели также меховые коврики и одеяла, которые, как ему показалось, кишели блохами.

Она указала на фото:

— Вот это — Петаччи, подруга дуче. У отца целая коробка с ее фотографиями, вырезанными из журналов, и мне иногда кажется, что он стал фашистом из-за нее. Как-то раз он рассказывал мне, что она ему улыбнулась, и я подозреваю, что это был самый счастливый день в его жизни. С тех пор он не называл ее иначе, как Кларетта, словно они были близки!

— Ваша мать знала об этом?

— Да, он не стеснялся рассматривать фотографии прямо при ней. Она находила это смешным и отвечала ему тем же.

Вот мама с Итало Бальбо, летчиком. Она красивее Петаччи, ведь так?

Он нагнулся и едва смог скрыть разочарование. У матери Домитиллы была высокая прическа, которая ей совсем не шла.

— Родители говорили мне, что они часто встречались со знаменитыми людьми, приезжавшими в Неаполь, — продолжала девушка. — По-моему, в их рассказах не было и половины правды. Но из-за дружбы с Нобиле папа тогда считал себя спортсменом. У него была «ланча» с откидным верхом, он обедал с одним из чемпионов мира по боксу, кажется, с Примо Карнерой, и любил покрасоваться, разъезжая на автомобиле по виа Караччиоло.

Она произнесла слово «спортсмен» с неодобрительной и одновременно сладострастной гримасой, словно это было единственное известное ей английское слово, которое безотчетно ее завораживало. Он вспомнил на минуту о девушках из теннисного клуба, гулявших под ручку с подобными надменными типами с напомаженными волосами и в белых брюках.

— А с каким спортсменом ваша мать запечатлена здесь? — спросил он, показывая на другую фотографию.

Он тотчас же устыдился своего издевательского тона, но она, казалось, ничего не заметила.

— Это она с Нобиле. Их сфотографировали в тридцать шестом, перед его отъездом в Россию. Это тогда отец выкупил у него весь этот хлам, чтобы создать музей. Видите красную палатку?

— По правде сказать, она скорее серая… — усмехнулся Ларри.

— Под слоем пыли она красная! Это знаменитая палатка, в которой выжившие в катастрофе «Италии» в двадцать восьмом году долгие недели ждали помощи. Целая эпопея, которая сильно повлияла на отца.

— Он мне рассказывал… Кажется, он был ярым националистом?

— О-ля-ля! — воскликнула она. — Когда началась война в Эфиопии, он даже собирался вернуться в армию. Посмотри, это он в тот день, когда толпа праздновала взятие Аддис-Абебы армией Бадольо.

Ларри кивнул. Его больше интересовала другая, хотя и не такая четкая фотография. За спиной очень модной пары, которую составляли синьора Сальваро и полярный исследователь, виднелось нечто, его заинтриговавшее. Он присмотрелся.

— Вот что мне показалось странным! — воскликнул он. — Они стоят перед теми же воротами, что на вчерашней фотографии. Воротами, перед которыми стоял грузовик с картинами.

Он повернулся к Домитилле.

— Занятно все же, что эта фотография сделана в том же самом месте семь лет назад! А вы мне говорили, что не знаете, где это, и мне пришлось догадываться самому!

Она ничуть не смутилась и смотрела на него чистым невинным взором.

— Так где это, скажи, если знаешь?

— В аббатстве Монтекассино. И не притворяйтесь, что удивлены.

Она пожала плечами:

— Представь себе, я никогда там не была, но отец иногда ездил туда, еще до войны. Он еще по коллежу был знаком с одним из монахов-бенедиктинцев.

«Может быть, этим, — подумал Ларри, — и объясняется знакомство Амброджио с информатором, вхожим в монастырь».

Он повернулся к Домитилле:

— Вы знаете, как зовут монаха?

Она покачала головой.

— Постарайтесь вспомнить, это важно…

— Если я и знала, то забыла, — ответила она равнодушно — Помню только, что он умер в самом начале войны и что отец сожалел, что не смог поехать на его похороны, потому что к тому времени уже продал машину.

— Он тоже… — вздохнул Ларри. — А раньше он часто бывал в Монтекассино?

— Он не поднимался туда с самой смерти матери в тридцать девятом.

— Кстати, об этом… Ваши родители ладили между собой?

— Я никогда не видела, чтобы они целовались, если это то, что вас интересует.

— На фотографии ваша мать и Нобиле выглядят…

Она усмехнулась:

— Не придумывай… Фотографировал скорее всего отец. Он предоставлял ей не больше свободы, чем мне! Заметь, ему стало гораздо труднее жить одному с дочерью на руках, чем это было бы, если бы мама не умерла.

— Вы так и не простили ему этой аварии…

— Я постоянно напоминала ему, как мне не хватает мамы, — ответила она глухим голосом. — Может быть, отцу было со мной трудно. Но у меня были причины, поверь!

— Послушайте, то, что я узнал вчера, меня потрясло. Это настолько отвратительно, что я предпочитаю не думать об этом. Успокаиваю себя тем, что там, где он сейчас, ему и место.

Домитилла, казалось, почувствовала неловкость.

— Наверное, я немного преувеличила, — призналась она тихо. — Всему виной наши отношения после гибели мамы, особенно последние годы, когда он опускался все ниже и ниже. Он запер меня, хотел сохранить только для себя одного, силой победить отторжение, которое чувствовал во мне. Но от этого до…

— Но вы это сказали!..

— Я же говорила, что со мной было трудно, — прошептала она. — Все было бы по-другому, если бы с нами была мама. Но он осквернял меня своим грязным взглядом.

— Только взглядом?

Она задумалась:

— Не только. Может, для того, чтобы отомстить за мое к нему отношение, или для того, чтобы заставить смириться с его постоянным присутствием, он пользовался любой возможностью дотронуться до меня, потискать. Он входил в мою комнату именно тогда, когда я вставала с постели, поскольку знал, что в хорошую погоду я сплю голой.

— И только?

— И только… Или я не заметила! — прибавила она, и Ларри не понял, прозвучал в ее ответе сарказм или ирония.

— Мне стало легче от сознания того, что он не опустился до… То слово, которое вы употребили… Мне это показалось… таким отвратительным…

— Это слово пришло мне на ум, когда я увидела, как его тело медленно погружается в море.

— Замолчите.

Наступила тишина. Ларри слегка затошнило. Он поднял с пола пожелтевший номер газеты «Рома» за 12 сентября. «Германские войска приняли на себя всю полноту власти в городе Неаполе», — гласил заголовок пламенного воззвания полковника Шолля. Ларри решил было рассказать Домитилле о порнографических фильмах, которые ее отец поставлял гауляйтеру, но передумал.

— По крайней мере теперь ясно, что он был здесь двенадцатого сентября… — сказал он. — Тогда в городе было уже жарко, верно?

Глаза Домитиллы блеснули.

— О да! Не забывайте — мы освободились сами, не дожидаясь вас, лейтенант, — ответила она, смеясь.

— Он мог тогда же искупить свою вину…

— Ты что! Он думал, что немцы наведут порядок… и целый месяц не выходил из дома. Он был слишком большим трусом для того, чтобы…

— Но не тогда, когда пришел сюда!

— Потому что бои шли уже на площади Ванвителли, и он боялся, что это барахло используют для строительства баррикад. Особенно он опасался за каноэ. — Она показала в глубь гаража. — Выжившие в катастрофе «Италии» использовали его для рыбалки. Отец купил каноэ в тридцать шестом и боялся, что партизаны употребят его для баррикады на виа Чимароза. Он поднялся сюда, чтобы его охранять. Я все помню, потому что воспользовалась его отсутствием, чтобы сбежать.

— Я знаю, что вы маленькая беглянка, — произнес Ларри в порыве нежности.

— Была еще одна баррикада, на виа деи Милле, я была там. Я даже целовалась с партизанами, — добавила она возбужденно. — Какой день! У меня до сих пор мурашки бегут по коже. Пойдем посмотрим на знаменитое каноэ, я его вычистила ради тебя.

Они прошли в глубь гаража. В противоположность другим предметам, покрытым пылью и плесенью, отполированное суденышко блестело так, словно только что плавало по фьорду с серебряной водой. Он заметил, что Домитилла тщательно выложила внутренность меховыми одеялами.

— Это первая вещь, которую он сюда перевез, и я любила лежать здесь, когда была маленькой. Я прижимала к себе плюшевого пингвина, которого подарил мне Нобиле, и мне казалось, что о борт бьются волны, словно я плыла среди ледяного крошева.

Она нежно взяла Ларри за руку.

— Мне хочется, чтобы мы легли туда, как я делала в детстве, — сказала она просто.

— Спасибо, вы сможете тогда обнять меня, как пингвина; и потом, здесь, наверное, полно блох.

— Нет, — возразила она, — я вытрясла одеяло.

— Вижу, вы обо всем подумали…

— На этот раз нам не помешают.

Странно, но ее тщедушное тельце плохо кормленного подростка казалось более чувственным под тканью блузки с помятыми оборками, чем вчера, когда она разделась. Должно быть, она потратила много времени, отдраивая каноэ и лелея свою мечту. Как и накануне, он пытался сопротивляться:

— Нет, Домитилла, не думаете же вы… Вы что, ничего не понимаете?

— Идем, прошу тебя, — умоляла она.

Чтобы отвлечь ее, он вернулся за сумкой и начал выкладывать ее содержимое прямо на пол.

— Я принес вам еды на три-четыре дня, больше не смог. Ореховое масло, мясные консервы, печенье с фруктовым желе и лимонад. Не очень по-неаполитански, но все же лучше, чем ничего…

— А апельсины? — спросила она разочарованно.

— Терпение! Я приберег их напоследок. Вот два, и походные приборы, кружка и блюдце. Теперь вы можете выдержать осаду или как минимум продержаться до поступления на службу в Баньоли. Я оставлю вам денег, раз уж случилось, что они у меня есть.

Она встревожилась:

— Ты ведь не уйдешь прямо сейчас?

— Я уже сказал, что не могу остаться надолго, — сухо ответил Ларри.

Она вздрогнула как от удара, потом овладела собой и подошла к Ларри, пристально глядя на него, словно пытаясь заколдовать. Ее лицо приняло безмятежное выражение, грациозно и плавно, как танцовщица у перекладины, она перешагнула через борт и протянула ему руку, предлагая следовать за ней. Серьезно и мечтательно глядя на Ларри, словно она разыгрывала свою последнюю карту, она ждала. Он покорно подошел. Почти грубо она толкнула его, и он очутился на дне. Шкура щекотала ему щеки, а в нос ударил едкий запах дегтя.

— Тут воняет, и мне щекотно! — воскликнул он.

— Блох я беру на себя, а о запахе не думай, — сказала она, вытягиваясь на нем. Он почувствовал, как прижались к нему ее груди, и тут она с жадностью поцеловала его. В тот же миг он понял, что ее рука забралась под форменные кальсоны.

— Надо же! — восхитилась девушка.

— Вы все сделали для этого. Вы же знаете, я не святой.

— К счастью, — ответила она.

Не снимая юбки, она изогнулась, чтобы снять трусики, и проделала это круговое движение с той ловкостью и безупречной точностью, которые были ей свойственны, когда она начинала действовать (как накануне, когда она приводила в порядок тело Амброджио и мыла комнату). Закрыв глаза и чуть заметно улыбаясь, она жадно вобрала его в себя и начала волнообразно, медленно и ритмично, двигаться, словно лодочка, приютившая их, поплыла по северному, густому ота льда морю. Слабый свет подчеркивал возбуждающую и чувственную полноту ее груди под блузкой, и то, что она осталась одетой, показалось Ларри кокетливой уловкой, в которой, впрочем, уже не было нужды.

Его оборона рухнула, и, глядя на тонкую линию ее плеч, за которыми он уже не замечал царящего кругом беспорядка, он перестал сдерживаться, и его хриплый крик — насколько он мог судить по ее торжествующему взгляду — доставил ей такое же удовольствие, как и волна наслаждения, вскоре накрывшая их обоих. Когда все кончилось, он впал в блаженное оцепенение.

— Как давно… — прошептал он.

Она придвинула к нему восторженное личико.

— Как давно что?

— Как давно я не занимался любовью.

Она, казалось, была удивлена.

— Но здесь… здесь хватает соблазнов…

— Вот именно. Я становлюсь похожим на моего друга-американца, потому что все, что я вижу в этом городе, начинает внушать мне отвращение. На каждом перекрестке, у подножия каждой лестницы только и слышно: «Зайди ко мне, Джо. У меня есть для тебя красивая девушка, Джо. Тебе было хорошо, Джо?»

Она коротко рассмеялась, он не понял, одобрительно или насмешливо. Когда ей показалось, что он хочет из нее выйти, она чуть было не расплакалась.

— Останься, останься во мне, — сказала она торопливо, изо всех сил прижимаясь к нему. — Ты понял, что стал моим первым мужчиной…

— Да, — услышал он собственный шепот.

— Впервые то, что я чувствую, заставляет меня краснеть! Посмотри, я вся красная!

— Как печка, — согласился он. — Знаешь, ведь я считал, что твои щеки горели и по милости других, старика Креспи в частности! Мне казалось, что он лишил тебя невинности. Одна эта мысль внушала мне такое отвращение, что я не хотел, чтобы ты встречалась с ним!

Ларри внезапно разволновался, а лицо Домитиллы осветилось, и на него вернулось то выражение полупрозрачного совершенства, которое он заметил в день, когда впервые ее увидел.

— Ты сказал мне «ты»! — воскликнула она восхищенно. — И ты, кажется, ревнуешь. Я знала, что так будет!

— Значит, ты признаешься, что Креспи… Не доводя дело до конца, он все же…

Она игриво пожала плечами:

— Дон Этторе не похож на отца. Можно сказать, он спас меня. Ты можешь мне не верить, но если бы не он, меня бы здесь не было. Он не дал мне умереть с голоду. Они с Джанни кормили меня из своего пайка.

Она вдруг рассмеялась.

— Он хотел, чтобы я поправилась и мне стали впору платья его жены. Ему нравилось, когда я их примеряла. В этом не было ничего дурного!

— Я видел, что ты прекрасно могла их носить!

— Хватало нескольких булавок! Ему было приятно зашнуровывать у меня на ногах ботинки прошлого века.

— И затягивать тебя в корсеты его матери?

— Нет, корсетов не было, — ответила она просто. — Но я так хотела бы жить в те времена, когда говорили не только о войне, когда люди красиво одевались, ездили в оперу в экипаже… Поэтому я так люблю исторические фильмы. Когда мы поедем в Рим, я буду просить тебя только о том, чтобы ты иногда водил меня в кино.

— В Рим… Я же говорил тебе…

Она нежно приложила свой палец к его губам, и он замолчал.

— Ты часто ходила с матерью в кино? — спросил он.

— Да. В «Огюстео», в «Парадизо»… В «Корону» на виа деи Милле… Я помню, мы смотрели «Белоснежку» в «Санта-Лючии». Это единственный раз в жизни, когда я слышала, как мама поет на улице.

Девушка перечисляла кинотеатры с тем же выражением сладострастия и ностальгии в голосе, с каким ее отец читал довоенное меню в траттории. Наклонившись к Ларри, она нежно дотронулась до его лица.

— У нас есть еще несколько часов, — сказала она тихо. — Не поплавать ли нам в каноэ еще разок?

Ларри погладил ее по бледной щеке.

— Помни, к возвращению дона Этторе ты должна быть уже дома, иначе у него возникнут подозрения, особенно если он заметит отсутствие портшеза…

— Сейчас четыре, а он никогда не возвращается раньше девяти, — сказала Домитилла. — Тогда я и посмотрю, не заметил ли он чего, и расскажу ему, как я волнуюсь, что отец еще не вернулся. А завтра утром я объясню, что не спала уже вторую ночь, что не хочу оставаться на Ривьера-ди-Кьяйя и решила пойти работать в Баньоли. Видишь, у нас достаточно времени, чтобы сплавать снова…

Она наклонилась, чтобы поцеловать его. Он позволил ей это, но не вернул поцелуй. Неожиданно она разжала объятия, встала, одернула юбку и вылезла из лодки.

— Почему ты отворачиваешься от меня? — с болью в голосе крикнула она. — Тебе что, не было хорошо? Тебе не понравилось?

— Очень понравилось, — ответил он огорченно. — Ты меня немного изнасиловала, но я не буду на это жаловаться! Плохо, что я не могу отделить то, что чувствовал сейчас с тобой, от того, что случилось раньше…

— А я, когда буду думать о нас двоих, стану вспоминать каноэ, а не портшез!

— Мне бы тоже этого хотелось, — с сожалением заметил он.

Она в ярости бросилась прочь, и он увидел, как она лавирует между связками шестов и с томной грацией устремляется в лабиринт из предметов. Враждебное и нелепое пространство гаража, казалось, очеловечилось, согрелось и превратилось в фантасмагорический дворец, в котором она была одновременно нимфой и весталкой. Внезапно раздался пронзительный крик.

— Что случилось? — воскликнул Ларри. Домитилла согнулась, словно ее подстрелили на бегу, и он с ужасом увидел, что стальные челюсти капкана сомкнулись на ее узких щиколотках. Она продолжала кричать и ломать руки, скрючившись от боли. Он тут же представил себе, как ломаются ее хрупкие косточки, ее боль, кровотечение, которое никак не удается остановить… И кого звать на помощь в такой ситуации?.. Он бросился к ней, торопливо надевая брюки.

— Этого еще не хватало! Угодить в волчий капкан в центре Неаполя! Что за бредовая мысль хранить такую штуковину! Где ключ?

— На верстаке! — крикнула она.

Он уже бежал к верстаку, когда услышал, как она вприпрыжку бежит за ним, заливаясь смехом.

— Я пошутила, этот капкан для гризли! Я спокойно могу всунуть туда ноги и вытащить их…

Раздался звук пощечины. Все случилось как бы помимо его воли, и он тотчас же пожалел об этом, с таким невыразимым упреком смотрела на него девушка.

— Ты делаешь… так же, как он. — выдохнула она.

— Послушай, если ты и с ним так шутила, то тут я его понимаю.

Она снова заплакала. Горе ее было настолько безутешно, что он обнял ее и, прижав к себе, попытался приласкать:

— Прости меня. Я так испугался… Мне показалось, ты можешь потерять ногу… Я не понимаю таких шуток.

Видя его раскаяние, она немного успокоилась.

— Я встала, чтобы достать для тебя подарок, — объяснила она, шмыгая носом. — Я хотела подарить тебе это. Чтобы ты помнил о том, как мы впервые были вместе.

Она поколебалась с минуту, потом открыла маленькую сумочку на длинной ручке, которую он уже видел у нее в тот день, когда взорвалась бомба, достала сложенный вчетверо листок бумаги и протянула Ларри.

Он медленно развернул листок. Едва взяв записку, прежде чем прочитать из нее хоть слово, он вновь ощутил далекий и неистребимый запах воска, наполнявший готические залы Бодлианской библиотеки. Последние лучи солнца придавали белой бумаге оттенок старого пергамента.

— Подожди, здесь есть лампа, я сейчас зажгу, — сказала Домитилла.

В колеблющемся пламени газовой лампы он наконец смог рассмотреть листок.

— Кажется, на эту записку пролили воду! — воскликнул он разочарованно.

И в самом деле, на листке остались коричневатые следы жидкости, которые стерли часть текста.

— Скорее всего это произошло вскоре после того, как была сделана запись, — уточнил он, склоняясь над листком.

— Ты узнаешь почерк?

— О да! — сказал Ларри. — Так это документ из квартиры Креспи?

— Нет, я никогда не держала в руках послание из секретера, о котором ты подумал. Дон Этторе просто прочел мне его и положил обратно в ящик. Мне кажется, она упрекала мужа за то, что чувствовала себя одинокой. Но почему ты так побледнел? — воскликнула Домитилла.

Ларри прислонился к стене гаража и уставился в землю. Девушка подошла к нему:

— Что с тобой? Ведь не эта же единственная фраза, которую здесь еще можно прочесть, привела тебя в такое состояние?

— Нет, ничего, — ответил он, поднимая голову. — Но ты мне ничего не говорила об этом документе…

Она, казалось, была потрясена впечатлением, которое ее подарок произвел на Ларри.

— Не было причины о нем рассказывать… Я хотела… просто сделать тебе сюрприз… По правде сказать, этот листок лежал у отца в кармане вместе с деньгами… Я в любом случае отдала бы его тебе… Я хочу сказать, что даже если бы в каноэ ничего не произошло…

Речь ее звучала отрывисто и неровно, она судорожно цеплялась за Ларри.

— Успокойся, — произнес он устало. — Я верю, что ты отдала бы мне его.

— Это не то письмо, которое мне читал дон Этторе, но мой отец, наверное, вытащил его у него из секретера. А где еще ему было его взять? В этих ящиках, наверное, полно таких писем. Он считал, что дон Этторе ничего не заметит, и хотел продать его тебе теперь, когда у тебя завелись пети-мети…

— Что?

— Звонкая монета… Так говорят на улицах… Как только узнал, что ты интересуешься этой эпохой, он подумал, что поймал идеальную дичь…

Ларри в задумчивости покачал головой:

— Это письмо… Оно не от Креспи.

Она удивленно взглянула на него:

— Откуда ты знаешь? Тут не хватает стольких слов…

— Их здесь вполне достаточно, — вздохнул Ларри. — «А sad fate. The unfortunate baby died one year lat… in Napl… and poor unlucky E…»60, — прочел он глухим голосом.

Рука с письмом безвольно повисла вдоль туловища. Как странно, что мрачные строки, написанные Мэри Шелли, нашли его здесь, в этом потаенном убежище. Домитилла схватила его за руку.

— Мне не следовало отдавать его тебе? — спросила она. — Я не должна была этого делать?..

Ларри махнул рукой, словно сгоняя с плеча девушки ночную бабочку.

— Скажи лучше, какая это буква?

Она отодвинулась от него и закрыла лицо руками.

— Какая разница, если у тебя испортилось настроение? — прошептала она. — Я даже не поняла, что ты прочел. Почему между нами все и всегда оборачивается к худшему?..

Он ласково притянул ее к себе:

— Пожалуйста, постарайся. Именно из таких мелочей складываются великие открытия.

Внезапно успокоившись, она склонилась над запиской и прилежно, как школьница, стала ее рассматривать.

— Эти подтеки не дают как следует разобрать… «Э» — мне кажется. Часть буквы стерта водой, но остальное пока видно.

Он кивнул:

— Я тоже так думаю, и это подтверждает мои утренние рассуждения. Речь идет… — Он закрыл глаза. — Речь идет о том младенце, что родился на Ривьера-ди-Кьяйя двадцать седьмого декабря тысяча восемьсот восемнадцатого года. Пытаясь выяснить для моей книги, кто из трех женщин, живших тогда в доме, мог быть его матерью, я предположил, нет, я был убежден, что… Ты принесла мне то, что я уже не надеялся найти, — доказательство моей правоты.

— Тогда почему у тебя было такое выражение лица?

Ларри молчал. Он неотрывно смотрел в стеклянные глаза медвежьей головы, висевшей на стене прямо перед ним.

— Отец говорил, что он убил его на Шпицбергене, — сказала Домитилла, проследив за направлением его взгляда. — Но я не верю, как, впрочем, и другим его рассказам… А почему ты сказал, что это письмо не могло лежать у дона Этторе? — спросила она просто для того, чтобы слышать звук его голоса.

— Это письмо могло быть написано только после смерти ребенка, поскольку именно о ней в нем и говорится. Это была девочка, ее звали Еленой, она умерла в доме на вико Канале в июне тысяча восемьсот двадцатого года пятнадцати месяцев от роду. Ее мать находилась тогда далеко от Неаполя. Они все уехали на следующий день после того, как была сделана запись о ее рождении.

Объяснение ее не убедило.

— А почему это письмо не могло быть адресовано владельцу дома, предку дона Этторе, чтобы предупредить его о смерти ребенка? В конце концов, она родилась в его доме, и синьора Шелли могла захотеть, чтобы он узнал…

Ларри поморщился:

— В принципе такое возможно, однако никто никогда не упоминал о переписке Мэри с хозяином дома, имени которого мы даже не знаем. Она никогда не намекала на это в своем дневнике и, я уверен, никогда с ним не встречалась. Почему же спустя два года она вдруг стала бы ему писать, и только для того, чтобы сообщить о сугубо личных событиях? Кроме того, существует еще одно обстоятельство, которое заставляет меня считать, что это письмо не из квартиры Креспи: твой отец не стал бы рисковать, похищая его, зная, что продать его он сможет только мне, а он догадывался: я намерен лично встретиться с доном Этторе. И я обязательно спросил бы у последнего, не его ли это письмо!

Домитилла снова посмотрела на тоненький листочек, заключавший в себе столько былых тревог.

— Предположим, что «Э» — мать девочки. Что тебе это дает?

— Если бы здесь стояла буква «К», то это бы означало, что матерью ребенка была сводная сестра Мэри. «Э» — это Элиза, ее гувернантка.

— Значит, твой парень спал со всеми подряд! — воскликнула она, толкая его кулачком. — Ох уж эти англичане с их показной сдержанностью! А ведь это было непросто! Пробираться украдкой из комнаты в комнату и с этажа на этаж… Я-то знаю, я так часто старалась возвращаться незамеченной!

— По сравнению с нами он находился не в таком уж сложном положении, — вздохнул Ларри.

— Почему? — наивно удивилась Домитилла. — Ты считаешь наше положение таким сложным?

— Нет, вовсе нет, — ответил Ларри.

Казалось, его ответ ее успокоил, и она прижалась к нему.

— Не так уж трудно найти немного радости в этой жизни, — сказала она. — Тогда на все начинаешь смотреть проще. Поверь, все будет казаться легким потом, когда я стану вспоминать о том, что пережила. Я не буду стеснять тебя, когда мы будем жить вместе, надоедать тебе, следить за тобой. Ты сможешь поступать как Шелли.

— Я уже похож на него; только у меня нет его гениальности, но гораздо больше неприятностей, — проворчал Ларри.

— Почему? У тебя есть женщины, кроме меня? — живо спросила она.

Он рассмеялся:

— Видишь, ты уже начала!

— Прости… Я же сидела в тюрьме, как та итальяночка, о которой ты рассказывал моему отцу… Как ее звали?

— Эмилия. Эмилия Вивиани.

— Я тоже ждала прекрасного англичанина, который помог бы мне освободиться…

Она снова подошла и прижалась к нему головой. Запах ее волос ударил ему в нос.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, обещаю, что не буду больше так глупо шутить, как с этим капканом. Но я так и не поняла, правильно ли поступила, отдав тебе это письмо. У тебя был такой… грустный вид.

Ларри ласково отодвинулся.

— Я убежден, что это письмо передал твоему отцу тот же человек, который принес фотографию грузовика с картинами перед монастырем Монтекассино.

Она слегка наклонила голову.

— Ты говоришь о вчерашней фотографии?

— Да. Ты не знаешь, кто это мог быть? Он никогда не говорил тебе о ком-то, кто работает на заводе по производству соков под горой, на которой стоит аббатство?

— Нет, уверяю тебя… Я так хотела бы помочь тебе, — прибавила она с нежностью.

Она снова обняла его, а он продолжал расспрашивать:

— Тот монах, к которому ездил твой отец… Жаль, что ты не помнишь его имени! Вечером, когда вернешься домой, попробуй поискать, нет ли где-нибудь других бумаг, относящихся к этой эпохе… Может быть, информатор твоего отца при неизвестных нам обстоятельствах наткнулся на документы, которые доверили аббатству? Я знаю, что в это убежище, казавшееся многим неприступным, были свезены не только картины, но и архивы, среди которых рукописные фонды, имеющие отношение к английским поэтам, которые путешествовали по Европе и особо любили Италию. Это письмо не единственное… Оно было частью целого собрания.

Она растерянно взмахнула руками:

— Если бы в квартире были другие бумаги, я бы о них знала!

— А тайник? Фальшивая дверь? Как раз для того, чтобы ты не могла найти…

Она пожала плечами.

— Поверь, не осталось ничего, — сказала она тоном, в котором слышались одновременно покорность судьбе и беспечность, словно в глубине души она радовалась тому, что у нее ничего нет.

Ларри не смог сдержать улыбки.

— На самом деле я боюсь, что Амброджио был частью подпольной сети. Можно предположить, что кто-то имеет доступ в аббатство и походя стащил письмо, которое спрятать гораздо проще, чем картину! Он попросил твоего отца сбыть его, подобно лекарству или тросу, которыми я недавно занимался. Боюсь, как бы картинами уже не занялись немцы, потому что они не из тех, кто ждет зимы, чтобы перевозить их без упаковки на грузовиках, как на той фотографии. В тот день, когда взорвалась бомба, твой отец рассказал мне историю о ящиках, которая о многом говорит, как мне кажется. Сейчас картины уже упакованы.

Домитилла отошла на несколько шагов, потом вернулась с озадаченным видом.

— Я не понимаю, как он смог так быстро отыскать именно те бумаги, которые больше всего тебя интересуют! Он познакомился с тобой совсем недавно… Аббатство не магазин, в котором выбирают товар с доставкой на дом!

— Мне представляется, что дело было так: когда он узнал (не знаю, от кого) о существовании архива, спрятанного в Монтекассино, он прежде всего подумал о Креспи и приберег эту информацию до лучших дней; потом он встретил меня, выяснил, что я этим интересуюсь, и предупредил своих сообщников, что рыбка клюнула.

Она хихикнула, но потом задумалась и спросила:

— А что это за история с гусями? Я вспомнила о ней сегодня ночью. Что он хотел этим сказать? «Шесть серых гусей…» — повторила она, словно детскую считалку.

— Похоже на тайное послание, — задумчиво прошептал Ларри. — Не знаешь, на что он намекал? В этих трех словах есть смысл, черт возьми…

— Конечно, синьор, но я слишком хочу спать, чтобы его искать.

Она подавила зевок и внезапно, как уставшая козочка, вытянулась на сероватом пыльном пуху рядом со связкой палаточных кольев.

— Раз ты не хочешь идти в каноэ, я немного посоплю носом, — объяснила она, даже не пытаясь уложить его рядом с собой. — Я так мало спала ночью… У нас ведь еще есть время? Как у всех военных, у тебя должен быть будильник в голове, ты меня разбудишь…

Он не успел ответить, как она заснула, завернувшись в шкуру, словно обнимая плюшевого мишку. Он нежно погладил ее по голове, а она в ответ заурчала, как довольный зверек. Потом вздохнула, словно уже видела сон. Ее радостное и спокойное лицо плыло, как светлячок, над этим скопищем застывших предметов, которые, казалось, были насквозь пропитаны безмолвием Арктики. Он тоже лег на какую-то циновку, закрыл глаза и постарался заснуть хотя бы на несколько минут. На сероватой поверхности оконного стекла играл неясный отблеск лампы, и слова, написанные Мэри Шелли, кружились перед его мысленным взором подобно извилистой погребальной процессии. «Несчастный младенец умер…» УМЕР. Он поднялся и посмотрел на Домитиллу. Она повернулась на бок, и за копной ее темных волос он не мог видеть ее лица. Долго-долго смотрел он на нее. Как объяснить ей, что между ними никогда ничего не может быть? Каждая проведенная рядом с ней минута, каждый намек на семейное счастье, каждая мечта о будущем, в котором она обещала подчиниться всем его желаниям и планам, только убеждали его в собственной правоте. А как бы он представил ее Полу? Как бы друг посмотрел на него? Может, сейчас он совершает самую большую ошибку в своей жизни. Найдет ли он когда-нибудь другую женщину, готовую спасти от неминуемой смерти и отдаться ему с таким пылом и восторгом? А если найдет, будет ли она хоть на четверть так же красива, будет ли ее грудь хоть на одну десятую часть так полна и великолепна? Но почему случилось, что она, сама того не ведая, принесла человеку, которого решила полюбить, письмо, содержание которого причинило ему невыносимую боль? Она не подозревала — откуда она могла знать? — как подействуют на него эти несколько слов. Девушка перевернулась на спину, и он подумал, что не уверен, что она понравилась бы Шелли. «Пусть ее вымоют в ванне или фонтане, причешут, надушат, выщиплют лишние волосы, сделают маникюр, — приказал бы он. — Пусть она предстанет передо мной нимфой на ложе из мха, а не дикой лесной дриадой». Домитилла захрапела. Господи, да она разбудила бы весь Оксфордшир! Все эти мирные и живописные окрестности Оксфорда, тянущиеся вдоль реки, и саму реку, светлую или черную в зависимости от погоды, медленную реку… стоячую воду…

«…Почему, ну почему я выбрал окрестности Уоллингфорда, где ни разу не был? Почему? Было столько других мест, где я знал каждую травинку на берегу. Может быть, хотелось разнообразия, может, надоели луга вокруг Эбингдона и прилегавшие к ним рощи, где каждое воскресенье после полудня появлялось столько клетчатых скатертей и корзин для пикников, что исчезало ощущение того, что ты находишься за городом. По воскресеньям, с тех пор, как Джером К. Джером написал свой проклятый роман и кататься по Темзе на лодках вошло в моду, все приезжали туда семьями из Оксфорда, Нортхэмптона и Лондона целыми поездами! Уоллингфорд, где было хуже с транспортом, притягивал гораздо меньше народа, а берега там внушали доверие; сразу после постройки шлюза их укрепили, и ниже Бэзилдон-парка поверху шла дорога, с которой все время было видно реку. Пологие холмы, на которых паслись белые козочки, были живописны и кокетливы и, словно драгоценная рама, обрамляли извивы реки, по которой плыли длинные узкие лодки, раскрашенные в яркие цвета. „Игрушки!“ — радостно закричала Элис, показывая на них ручкой. Игрушки. Несмотря на то что утренний туман все еще окутывал вокзал в Оксфорде — вокзал на Хайуэйк-стрит, тот, с которого мы всегда ездили за город, — Одри процитировала народную примету, которую я помню до сих пор: „Серый туман на рассвете предвещает теплый день“.

В поезде мы пели, Одри, Элис и я. Мы продолжали петь и тогда, когда паровозик остановился и мы пошли по июньской жаре к рощице, за которой, если верить карте, должна была находиться река. Я нес ивовую корзину. Элис отказалась садиться в коляску и топала между нами. Реки видно не было, но мы слышали плеск воды, разговоры гребцов и хлопанье крыльев птиц. «Кажется, здесь болотце, не обозначенное на карте», — сказала вдруг Одри. Я и сам только что почувствовал, что земля под ногами стала пористой, как губка, и взял Элис за руку. Одри везла коляску и отстала от нас шагов на тридцать. Она окликнула меня, казалось, ей хотелось повернут