/ / Language: Русский / Genre:foreign_contemporary / Series: Азбука-бестселлер

Мари в вышине

Аньес Ледиг

Герои романа французской писательницы Аньес Ледиг «Мари в вышине» – вполне себе земные люди, только очень разные. Тридцатилетняя Мари – фермерша, а это значит вкалывать по восемнадцать часов в сутки без отпуска и выходных, коровам ведь не скажешь: «Пока! Вернусь через неделю»; только и радости, что ее маленькая дочурка. Неуклюжий и замкнутый Оливье – полицейский в сельском округе. Жизнь их не баловала: мать Мари бросила ее в раннем детстве, девочку вырастили дедушка с бабушкой, а Оливье от родителей достались лишь воспоминания об их ссорах да шрам на подбородке. Оба мечтают о счастье, но у каждого свои скелеты в шкафу, а характеры круче некуда. И вот война объявлена! Исход неясен.

Литагент «Аттикус»b7a005df-f0a9-102b-9810-fbae753fdc93 Мари в вышине Азбука, Азбука-Аттикус СПб. 2015 978-5-389-10744-1

Аньес Ледиг

Мари в вышине

© Р. Генкина, перевод, 2015

© А. Давыдов, перевод стихов, 2015

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моему Натаниэлю, который там, в вышине.

Маленькая звездочка, мерцающая в необъятности небес.

Бенжамину и Апполине, моим детям здесь, внизу.

Дети, такова жизнь…

Блистанье молнии… и снова мрак ночной!
Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно!
Быть может, в вечности мы свидимся с тобой;

Быть может, никогда! и вот осталось тайной,
Куда исчезла ты в безмолвье темноты.
Тебя любил бы я – и это знала ты!

Шарль Бодлер. Цветы зла (Перевод Эллиса)

1

Я вам не понравлюсь.

И по вполне понятным причинам. Я полицейский, одинокий бирюк, не внушающий симпатий. Одинокий-то одинокий, но меня неизменно сопровождает неразлучная парочка: персональный белоснежный ангел, который восседает на моем правом плече и изводит меня своим ханжеством и хорошими манерами, внушая, что я мог бы вести себя и поприветливей, и посердечней или хоть малость повежливей. С другого плеча ему по любому поводу перечит мой личный алый бес; он жужжит мне в ухо, что я совершенно прав, оставаясь мерзким типом, а все остальные и не заслуживают ничего лучшего, чем мои суровые взгляды и злобные выкрики. Око за око, зуб за зуб, такова жизнь. Было бы проще, если б я избавился от одного из них. Все равно от которого, лишь бы они перестали цапаться. У меня от них голова раскалывается.

Если верить результатам моих школьных экзаменов и первых любовных игрищ, я вполне развит интеллектуально и не отвратителен физически, но у меня нет желания быть приятным.

Просто полицейский, если на то пошло, хоть я и ненавижу эту работу. По крайней мере, жить можно, и на том спасибо. Но жить одиноким и не внушающим симпатии, с чем смириться труднее.

Одиночество – это причина антипатичности или ее следствие? Пресловутая многовековая дискуссия о яйце и курице. Но если б я удавил в зародыше, в яйце, собственную мрачность, прежде чем она всплыла на поверхность, то, возможно, оказался бы прелестным цыпленком. И тогда мне не пришлось бы, как сейчас, размышлять о жизни за рабочим столом, вперившись в пустоту.

Собачья жизнь!

Из грез меня вырывает авторучка. Фанни, дежурная, изо всех сил запустила ею в мою стеклянную дверь. Будь она персонажем мультика, сейчас ее глаза метали бы молнии. Вместо этого она размахивает руками, подавая мне какие-то знаки. Ни дать ни взять – сурдопереводчица с Третьего канала, которая маячит на экране в маленьком окошке во время дебатов в Национальной ассамблее. Эй, я-то не глухой! Телефон… звонит… у меня в кабинете?

Точно, ну надо же!

Придется тащить обратно эту авторучку. А куда деваться. Сами посудите, не станет же Фанни шевелить своей жирной задницей. Но это я про себя так думаю. С ней я своим мнением не делюсь, даже на языке жестов. Вот если б она прекратила с утра до вечера жрать орешки и ходила на работу пешком, ну, в крайнем случае, ездила на велосипеде… Она живет в трех улицах отсюда. Я точно знаю, на второй день после моего назначения сам видел, как она загружалась у своего дома в машину. На третий я ей намекнул, что лучше бы заказать контейнер орешков напрямую у китайцев, получила бы скидку. И смогла обзавестись велосипедом. В ответ она послала меня куда подальше.

Звонок был переведен на нее, раз уж я не отвечал. Я увидел, как она давит на кнопку на своем пульте с той же яростью, с какой жмут на телевизионный пульт, когда тот отказывается работать, и адресует мне новый залп молний. Я снял наконец трубку, выжав улыбку продавца кухонных гарнитуров.

– Лейтенант, мы его засекли! Маленькая ферма на холмах над деревней. Называется Верхолесье. Старшина Готье знает.

– Отлично, оставайтесь на месте, в укрытии, до нового приказа. Сейчас прибудем с подкреплением.

Наконец-то хоть немного действия. Три недели, как я здесь, и ничего бодрящего. Этот перевод в Ариеж совершенно меня не вдохновлял, но мне было нужно повышение. Позарез. Банкир начал нарезать круги в небе – древний рефлекс стервятника, который видит, что львица сейчас вцепится в круп теряющей последние силы зебры. В моем случае в круп мне готова была вцепиться помощница по хозяйству, которую я нанял для Мадлен. Ну, можно и так сказать, ясно?! Она была уже не очень молода, скорее страшненькая, говорила громко – привычка, приобретенная благодаря общению со стариками, с которыми ей приходилось возиться. Но к ним она относилась по-доброму. Уже неплохо.

Таким образом, счет мой балансировал на грани дозволенной задолженности. Богачом я никогда не был, но тут уже меня затягивало в Падирак![1] Мне светили банковские санкции.

Почему меня это назначение не вдохновляет? Потому что я городской парень, ни к чему другому не привык, и в Ариеже мне будет скучно. Единственный плюс – смогу пошляться вокруг катарских замков на своем горном велосипеде и с альбомом для зарисовок. Всего и радостей. Что до остального, меня в бригаде предупредили: В твоем районе одни крестьяне. Супер! Привет, друзья-навозники, а вот и я…

После доброго часа, проведенного в дороге, мы проезжаем через деревню и сворачиваем к вышеозначенной ферме. Готье описывает мне положение вещей. Он в курсе, он же местный. Все хозяйство ведет одинокая женщина. По его словам, она не сообщница, это точно. Я замечаю, что, если мы обнаружим там разыскиваемого Мартена, неприятностей хозяйке фермы все равно не миновать. Он уточняет, что характер у нее еще тот.

– Это что-либо меняет в необходимых процессуальных действиях?

Вместо ответа неопределенная улыбка скользит по его губам, пока он продолжает разглядывать пейзаж. Ну не спасую же я еще и перед старухой-фермершей?!

Мы останавливаемся чуть ниже, у большого каменного здания.

– Рассредоточьтесь вокруг строений. И без глупостей, парни.

Под моим началом восемь человек. Для меня это в новинку. Но повышение есть повышение. Проба пера, и теперь подчиненные выжидают, куда я выверну. Пока стрелка где-то на середине…

Мы с Готье выдвигаемся к большому двору, с трех сторон окруженному постройками, расположенными в форме подковы. Нас сопровождают два жандарма. Остальным приказано оцепить ферму и обшарить каждый уголок. Наша задача – задержать пресловутую норовистую фермершу.

В конце дороги деревянная табличка с надписью: «Собака с придурью».

– Собака с придурью – это как? – спрашиваю я у Готье.

– Сегодня она обнюхивает вам ширинку, виляя хвостом, а назавтра может вцепиться в яйца.

– Это шутка?

– Нет, зарисовка. Она не злая, просто стережет ферму.

Час от часу не легче! Фермерша с характером, собака с придурью. А коровы у нее что, шизофренички?!

Мы медленно продвигаемся по двору.

– А что это за шум?

– Доильный аппарат, лейтенант. Сейчас пять часов пополудни. Она, наверное, там.

– Как ее зовут?

– Мари Берже.

– Вы с ней знакомы?

– Как сказать… Я сам из соседней деревни. У нее репутация…

Репутация? Какая репутация?

У него не остается времени ответить. Фермерша с репутацией и характером уже вышла из дома, привлеченная отчаянным лаем своей придурковатой собаки, который доносится из помещения для дойки.

Вот это да, слов нет!

Я-то думал увидеть крепко сбитую пожилую крестьянку с платком на голове, в цветастой юбке и сапогах. И с торчащими на подбородке волосками. А ей лет тридцать, она в синем рабочем комбинезоне, который ей велик на несколько размеров. Я бы в нем выглядел как толстяк с рекламы шин «Мишлен». А она, видно, тоненькая, как прутик. Что там у нее в правой руке? Хоть она и кажется безобидной, беру ее на мушку. Репутация, характер, странный предмет в руке, полоумная собака и шизофренические коровы – все это не внушает доверия.

– Не двигаться! Мы разыскиваем некоего Мартена. Жан-Рафаэля Мартена. Все указывает на то, что он находится здесь! – взревел я.

– Все указывает на то, что вы немедленно опустите свою пушку, если хотите, чтобы я вам ответила. Лично я ничего плохого не сделала. И смените тон!

Она наверняка заметила, что я гляжу на ее руку, потому что добавляет на одном дыхании:

– Антисептик для вымени не входит в перечень холодного оружия. Или уже входит?

Слышу, как прыскает Готье. Теперь я лучше понимаю его предыдущее замечание. Если б он уточнил, какой именно у нее характер, я бы подошел к задержанию слегка по-иному. Оба жандарма отворачиваются, чтобы похихикать в рукав, прежде чем снова обрести серьезность. Относительную. Опускаю оружие и убираю его в кобуру. Неплохое начало. Ненавижу, когда надо мной насмехаются.

Делаю глубокий вдох, чтобы продолжить допрос, и тут вижу, как она разворачивается и направляется обратно в коровник.

– Куда это она?

– Дойка, лейтенант… Коров ждать не заставишь. Если хотите задать вопросы, придется идти за ней или подождать, пока она закончит.

Нет, это просто в голове не укладывается.

За три минуты она умудрилась выставить меня недоумком перед половиной моей команды, которая не преминет доложиться другой половине еще до захода солнца. А значит, прощай, надежда, что они будут принимать меня всерьез. Кончено дело. Спасибо, мадемуазель!

Как-то не очень вяжется свинский характер и тело газели. Или, скорее, газель схавала львицу. В данном случае пищевая цепочка развернулась в обратную сторону. С другой стороны, чтобы жить одной здесь, в этой богом забытой дыре, и управляться со стадом коров, необходимо обладать изрядным мужеством и решимостью, а значит – характером. Особенно если коровы шизофренички.

И все-таки с фасада она хорошенькая, да и сзади ничего – симпатичная крепкая попка. Тут уж мой внутренний мачо присвистнул, как итальянец на пляже. Наверняка от удивления. По программе предполагалась толстуха в цветастой юбке и клетчатом фартуке. Похожие фартуки демонстрируют в каталоге «Ля Редут» как раз перед нижним бельем. Мадлен иногда заказывала такой для всяких хозяйственных нужд. А я пролистывал следующие страницы, под одеялом, с карманным фонариком, после того как она уже отправлялась спать, чтобы меня не застали тяжело дышащим.

Мужской мозг в состоянии удивления или воздержания. Кстати, когда я в последний раз?..

Ладно, этого Мартена так и так нужно найти. Кюре подал жалобу. Если не случится чуда, в следующее воскресенье никакой проповеди не будет. Мартен таки здорово его помял.

Помещение для дойки маленькое и темное. Я спускаюсь в бетонированную канаву, которая идет вдоль загона, где она суетится вокруг своих коров. Доильный аппарат слишком шумный, чтобы можно было слышать друг друга издалека.

– Здесь кто-нибудь скрывается? Лучше сами выкладывайте. Мои люди обыскивают ферму, рано или поздно они все равно его найдут.

– Что Жан-Рафаэлю здесь делать?! Осторожней!

– Осторожней с чем?

Ответить она не успевает. Я чувствую теплые брызги на шее, в нос ударяет запах мочи. Вот черт! Только этого не хватало. Заметьте, на Готье ни капли не попало. Он остался наверху, в дверном проеме. Мог бы и меня предупредить. Ах ты ж, мать твою! А теперь соседняя корова начинает испражняться.

– И часто они так?

– Когда их беспокоят… Там позади вас есть бумажные салфетки. А что еще натворил Жан-Рафаэль?

– Напал на деревенского кюре с целью похитить церковные пожертвования. Сумма невелика, но кюре здорово пострадал. И это вроде бы не в первый раз. Но теперь кюре хочет подать жалобу.

– Какой идиот!

– Кюре?

– Нет, Жан-Рафаэль! В любом случае, не понимаю, что ему делать здесь.

– Просто мои люди видели, как он направлялся к вашей ферме и обратно не выходил.

– Что ж, я не в курсе. Я не сижу целыми днями у дома на лавочке, наблюдая, кто пришел, а кто ушел, мне есть чем заняться, а собака была со мной, помогала загнать коров в стойло. Ищите сами, у меня нет времени.

Что ж, мила и рвется сотрудничать. Так мы быстро продвинемся. Неудивительно, что она не замужем!

Готье делает мне незаметный знак. Они нашли его. Это было нетрудно. Стоит во дворе, двое жандармов по бокам, на запястьях наручники, в волосах солома, на лице простоватая улыбка. Одно слово – идиот. Ему зачитывают его права и усаживают в одну из машин.

Но я пребываю в серьезном затруднении. Мне бы следовало прихватить и девицу – в интересах следствия. Куда ни кинь, а она укрывала типа, которого в течение двух дней разыскивали за кражу с применением насилия.

Готье пытается меня переубедить. По его мнению, она была не в курсе. И если я все же вознамерюсь отвезти ее в участок, она откажется ехать. По крайней мере, по собственной воле.

– А зная ее… – добавляет он.

Ладно, ладно, все в порядке, я понял, скандал нам ни к чему. Что ж, придется действовать по-другому. Я возвращаюсь, чтобы задать свои вопросы среди коров, машинного грохота и запахов скота. Но обстановка мало способствует получению нужных и надежных сведений. Она полностью поглощена своей работой и совершенно не интересуется моей. Я бросаю эту затею. Мне на спину попадает новая порция мочи – прощальный привет от крайней коровы. Учитывая все предыдущее, мне от этого ни холодно ни жарко. Разве что немного тепло – на шее.

– Я еще заеду задать вам несколько вопросов. Постарайтесь в ближайшие дни не покидать вашего места жительства.

– А куда я денусь вместе с коровами?! И наденьте какое-нибудь старье, если приедете в момент дойки.

Очень смешно.

– Вы не представились.

– Лейтенант Оливье Деломбр.

Она на меня даже не глядит и продолжает заниматься своим делом, будто меня здесь уже нет. Красивая, но строптивая.

Направляясь через двор к подчиненным, на ходу стягиваю с себя мокрую майку и бросаю ее в багажник. Что поделать, поеду с голым торсом.

Напарник бросает на меня короткий взгляд.

– Ну и характер, верно?!

Это мы уже слышали…

Готье тип нейтральный. Нельзя сказать, что неприятный, но и не самый заводной. Он делает свою работу. Скорее успешно, судя по записям его начальства. Он маленький, субтильный, с очень короткими волосами, если не считать пряди спереди, которую он каждое утро ставит по стойке «смирно». Как Тинтин[2]. Если бы он не вызывал симпатию, я бы считал его смешным.

Я человек в основе своей двоичный. Черное или белое. Виновен или невиновен. Добрый или злой. Красавица или уродина. Поэтому симпатичный тип не может быть смешон. Неприятная женщина не может быть красивой. Принцип классификации довольно ограниченный, но простой в применении.

А вот куда поместить Мари Берже – не знаю. Ноль или единица? Наше первое столкновение заставляет задуматься о цифрах после запятой.

2

Антуан говорит, что я не такая крестьянка, как другие. Ему пришлось смастерить специальные приводы к педалям трактора, чтобы я могла дотянуться до них не вставая, что, конечно же, куда удобнее. Особенно с сеном, когда целый день не отрываешь задницу от раскаленного сиденья. И потом, мне приходится заказывать рабочие комбинезоны в Интернете, чтобы найти размер XS. Во Франции таких не существует. А в остальном я читаю «Журнал скотовода» и «Сельскохозяйственную Францию», состою на учете в молочном контроле, центре осеменения, в совете по управлению, в разных коммерческих объединениях, которые, набравшись наглости, обирают нашу глубинку, и еще я плачу взносы в ОСВ. Общество сельскохозяйственной взаимопомощи. Страхование здоровья крестьян. По части умения переложить все траты на наши головы им нет равных. Дефицит средств на покрытие страховки? Они такого не знают. Просто каждый из нас должен вложить свой камень в крепостную стену. И мы прилежно латаем дыры в их бюджете, внося дополнительные взносы на медицину, иначе нам возместят какие-то крохи, и вот денежки, отложенные на старость лет, уходят на то, чтобы оплатить в двойном размере какую-нибудь операцию на бедре, хотя их хватило бы на пятьдесят лет аренды трактора. ОСВ? Общество СверхВымогательства, вот что это такое!

Так что ворчу я, как и все прочие.

Нет, Антуан говорит, что я другая, потому что такой уж уродилась. Я здесь обосновалась не ради принципа, а по естественному влечению души. Как жрица или священник. Иногда, подбив бухгалтерские расчеты и глядя на чистый остаток, я спрашиваю себя, может, я из мистиков или иллюминатов. Но, в сущности, вряд ли я могла бы заниматься чем-то другим.

Антуан большой поклонник «Астерикса». На все времена. Он помнит наизусть все реплики, знает всех персонажей и каждый сюжетный ход. Он утверждает, что, если бы существовал «Астерикс среди коров», я вполне могла бы заменить Обеликса[3]. Только вместо чана с волшебным напитком мне пришлось бы упасть в бидон с молоком. Но у меня не те параметры, что у Обеликса. А у Антуана – в самый раз. Только живот плоский. Вы мне скажете, что Обеликс без живота никакой не Обеликс. А менгиры?[4] Помните про менгиры? Так вот, Антуан легко поднимает стокилограммового теленка. Я бы предпочла, чтобы он сравнил меня с Фальбалой, но не в его духе делать женщинам такие красивые комплименты.

А два дня назад несгибаемая фермерша, каковой я являюсь, также попала на заметку к римлянам.

Терпеть не могу, когда мне мешают во время дойки. Я начинаю путаться и что-нибудь забываю. Так вот, работаю я себе в своем ритме, и вдруг вижу в собственном дворе жандармов во главе с этаким Юлием Цезарем, – весьма неприятный тип, который целится в меня из пистолета, желая срочно выяснить, не гостит ли здесь Жан-Рафаэль. Ну, вернула я ему любезность сторицей. Не будет же он стрелять в меня без всякого повода! При этом я едва не забыла подоить Виолетту. Тогда мне нечего было бы дать ее теленку.

Проблема в том, что они таки обнаружили его у меня в соломе – Жан-Рафаэля, а не теленка. Естественно, у вышеупомянутого типа появились ко мне вопросы. Ну и пусть хоть каждый день сюда катается со своими вопросами. Я не стану обносить ферму колючей проволокой, чтобы воспрепятствовать беглецам греться в моей соломе!

И все же Жан-Рафаэль перешел границы. Все знают, что он не семи пядей во лбу. Но тут его совсем занесло – а все из-за того, что он целыми днями пялится в телевизор, вот и решил взять пример с тех, кто зашибает деньгу одной левой. Но дойти до того, чтобы напасть на кюре, стырить церковную кассу и заявиться на мою ферму! Во-первых, почему на мою?

– Во-первых, почему на вашу ферму?

– Мне-то откуда знать! Может, потому, что ферма стоит в отдалении. А может, потому, что я не сделала ему ничего дурного, в отличие от многих других.

Лейтенант Деломбр объявился на следующий день после задержания, сразу после полудня. Он явно постарался не попасть на время дойки. Был холоден и отстранен. Ремесло копа ему очень подходит. И все же я предложила ему кофе. У нас не принято принимать людей в доме, не предложив им кофе. Он хмурил брови, как будто пребывая в постоянных размышлениях. Не думаю, чтобы это соответствовало действительности. Ему бы расслабиться немного, а то язву заработает.

Мы поговорили о Жан-Рафаэле. Ушло добрых полчаса на то, чтобы описать его и порассуждать о мотивах его поступка. Он парень ничего. Просто бедный брошенный мальчишка, родившийся под несчастливой звездой. Очень рано его как сироту поместили к Монике, в приемную семью. Ограниченный интеллект, этакий Форрест Гамп, только с ногами все в порядке. Возможно, из-за слабоумия его не усыновили и он так и оставался у нее на протяжении долгих лет. Наверно, ему тяжело было видеть, как другие дети уходят один за другим к новым родителям, а его никто не хочет. И сегодня его по-прежнему никто не хочет, за исключением Моники, которая в конце концов полюбила его, как собственного сына.

Не его вина, если у него дворники заедают.

Повзрослев, он остался у Моники. А куда ему было деваться? Диплома нет, в голове две извилины. С трудом выбили ему крошечную пенсию по инвалидности да пристроили деревенским дворником, сунув в руки метлу, чтобы как-то его занять. Естественно, при виде легких денег у него крыша едет. А поскольку в церкви на воскресной службе он всегда устраивается в задних рядах, то корзиночка с пожертвованиями мимо него проплывает довольно полной. Вот он и польстился…

– Вы хорошо его знаете?

– С детского сада, мы же одного года. И Готье тоже, кстати…

– Да? А мне он сказал, что родом из соседней деревни.

– Так ведь на три деревни один класс. Это вам не город! Что еще он вам сказал?

– Что вы с характером.

– И в чем проблема?

– Нет-нет, ни малейшей. Вы выставили меня на посмешище перед моими людьми, и ваши коровы внесли свой вклад, но все в порядке. Я переживу. Вот моя майка – нет, но это детали.

– А что на вас нашло? Наставили на меня свой пистолет, да еще и рявкнули!

– Такова процедура.

– Ну, если такова процедура… Тогда и у моих коров такова процедура. Протокол дойки, абзац три: Писать, какать надо вдосталь на непрошеного гостя.

Он не реагирует. Брови нахмурены. Холоден. Отстранен. Антипатичен. Язва на горизонте.

– А после детского сада?

– Он остался в деревне, я тоже, ну, более или менее, а значит, мы периодически видимся вот уже лет тридцать. И что ему теперь грозит?

– Возможно, тюрьма. Зависит от заключения психиатра.

– Печально, он ведь не злой.

– Он мог и на вас напасть!

– На меня? Ни малейшего риска. Он разок попробовал, лет в десять, во дворе. Я ему врезала между ног. Он минут пятнадцать простоял на коленях, так его мутило. Больше он никогда меня не трогал.

Даже теперь, когда мы с ним сталкиваемся, я вижу, как его правая рука слегка сдвигается вперед, инстинктивно прикрывая ширинку, как будто у него это в гены впечаталось. Все мальчишки-сверстники были свидетелями той сцены, и больше никто из местных не смел вокруг меня крутиться. Может, поэтому я осталась без мужа…

– А вы живете одна?

Рано или поздно он меня достанет своими вопросами.

– А что, это часть допроса?

– Более-менее. Но еще и предупреждение. Вы женщина, живете одна в довольно уединенном месте…

– И что с того? Или вы планируете поставить палатку и нести караул? Я прекрасно сумею за себя постоять. И Альберт все слышит.

– Альберт?

– Моя собака.

– А почему Альберт?

– Потому что тогда был год имен на «А». Был бы год на «Э», назвала бы Эйнштейном. Альберт отлично умеет пригнать двадцать коров с поля, и ни одна не отобьется от стада.

– Я всегда мечтал о бордер-колли. То, на что они способны, просто потрясающе.

– В квартире им плохо, им нужно стадо.

– Знаю, поэтому у меня и нет собаки.

Стоило нам заговорить о собаке, морщинка между бровями исчезла – словно маска спала. Особенно когда я упомянула о единственном недостатке Альберта: он ест пауков. Само по себе это скорее достоинство, ведь обычно без пылесоса не обойтись. Проблема в том, что если попадется здоровый паук, то пса надо заставить выплюнуть его. Поначалу я думала, что он постепенно отучится, но ничего не поделаешь, это сильнее его. А на ферме крупных пауков пруд пруди. Тогда я приучила его блевать на улице. Уже кое-что. Лейтенант, казалось, разрывался между отвращением и восхищением геройством моей собаки. Мне даже почудилась легкая улыбка. Такая же мимолетная, как падающая звезда. Если не смотреть в нужный момент в нужную точку, то пропустишь.

Слово за слово, мы проговорили больше часа, постепенно удаляясь от темы расследования. Собака, коровы, как устроена ферма, что я делаю с молоком. Странно. Этот на первый взгляд неприятный коп сумел перевести разговор на другую тему, заставив меня забыть и что он коп, и что он неприятный. У меня почти из головы выветрилось, что накануне он наставил на меня пистолет. Но что за игру он затеял?

После его ухода я, налив себе кофе, попыталась определить, какое впечатление он на меня произвел. И долго не могла нащупать. Он похож на полый кирпич с начинкой из миндального крема. Внешне серый, жесткий, шершавый – словом, почти отталкивающий тип, но с богатым внутренним содержанием. А главное – он показался мне уязвимым. Из-за вечно озабоченного вида у него на лбу прорезалась трещина – как на стене за домом, у огорода. Стена грозит обрушиться, так что в один прекрасный день мне придется ее чинить. Я с этим все тяну и тяну, потому что не люблю работать с бетоном; после такой строительной деятельности у меня три дня все тело ломит.

А полый кирпич может сколько угодно считаться кирпичом, но, если по нему пошли трещины, он нагрузки не выдержит. Есть такие люди: вроде и неприятные, и тоску наводят, и симпатии не внушают настолько, что пропадает всякая охота иметь с ними дело, и однако, иногда совершенно невольно, взглядом или жестом они умудряются вас чем-то зацепить, как ни отгораживайся. Они уходят, а вы вдруг ловите себя на том, что думаете о них с теплотой.

Не знаю, означает ли трещина у него на лбу начало обрушения или тот факт, что свои стены он возводил без должной сноровки. Или же это отметина куда более глубокого разлома. Узенький проход в гигантскую каверну, хранящую нежданные сокровища. Теперь я представляю его пещерой Ласко[5]. Что только в голову не лезет! Вообще-то, кирпич с миндальным кремом не многим лучше. Не удивляйтесь, есть у меня такая особенность: вечно выдумываю всякие несуразности.

Я по-прежнему кручу ложечкой в кофе, хотя сахар должен был раствориться минуты две назад, погрузившись в размышления об этом типе – влез в мою жизнь неожиданным и неприятным образом и все же кажется мне трогательным. Наверняка только мне. Бабуля вечно ворчала, что я так и норовлю притащить домой какую-нибудь покалеченную зверушку, найденную на обочине. А теперь, на ферме, больные животные всегда тянутся ко мне.

Словно я их притягиваю.

Мари Берже, обреченная подбирать беззащитных израненных крошек. С такого рода наклонностями она далеко пойдет…

А кто позаботится обо мне? Я тоже уязвима и изранена. Вот уже шесть лет, а все не проходит.

К счастью, рядом Антуан.

Когда я задаюсь вопросом, что бы я без него делала, он отвечает: То же самое, но по-другому. Зато вопрос а ты без меня? даже не приходит ему в голову.

3

Эта маленькая фермерша ничего не боится. Пусть здесь, в Ариеже, кругом горы и покой, ее дом стоит совсем на отшибе. Правда, внизу, сразу за поворотом, обретается чета глухих старичков, но от них так или иначе никакого толка. Я в курсе, потому что опрашивал их, пытаясь узнать, не заметили ли они какого-нибудь движения в окрестностях Верхолесья. Они не слышали даже моих вопросов. Старикан свернул кулек из бумаги в форме рожка и приложил его к уху, чтобы уловить звуки. Интересно, слуховые аппараты досюда еще не добрались? Фермерша может визжать, как недорезанная свинья, и все впустую, если только у старика не будет этого кулька в ухе.

Вот что меня нервирует: некоторые люди начисто лишены чувства опасности. Зато потом вызывают полицию, а что та может поделать, кроме как запротоколировать нанесенный ущерб? К тому же фермерша довольно миленькая, наверняка кое-кто может польститься.

На ее месте я бы все же поостерегся. Что это со мной – профессиональный заскок или повышенное чувство ответственности? Вечно мне повсюду мерещится зло. Потому что до того, как произойдет худшее, можно принять меры. Потом слишком поздно. Я знаю, о чем говорю.

А еще, помимо двоичного подхода, мне никак не отвязаться от стереотипов. Некоторые поговаривают о психологической зашоренности, я же предпочитаю называть это прагматизмом! Констатация, статистика, факты. Одинокая женщина на ферме в горах подвергает себя опасности. И точка. Ладно, стереотип «безмужняя крестьянка в цветастой юбке и клетчатом переднике» основательно подкачал. Но Мари Берже – это исключение, подтверждающее правило. Пресловутая запятая, образующая дробь в системе целых чисел.

И тем не менее. Мадлен сказала бы: Вот ведь чертова пигалица. Кстати, как там дела у Мадлен? Два месяца назад она уже выглядела сильно ослабевшей. Конечно, два месяца большой срок, но с этим переводом и переездом мне так и не удалось выкроить время, чтобы к ней заехать. К тому же теперь путь не ближний. А хуже всего, что она даже не обидится. Уж больно она добрая, Мадлен. Только несчастлива в своем «четвертом возрасте», который кажется ей невыносимо долгим. Ее помощница по хозяйству очень обходительная, но думаю, в глубине души Мадлен решила, что пора уходить. Она держалась, потому что ей всегда было чем заняться. Теперь она больше ничего не может, так чего ради тянуть резину? Обязательно наведаюсь к ней на той неделе.

Мадлен… Когда ее не станет, где я буду проводить выходные?

Куплю себе бордер-колли, оставлю где-нибудь при стаде и буду навещать в свободное время.

Ну ты даешь, парень! Покупать собаку просто для компании. А не пробовал сам стать более компанейским, а?! Тогда не пришлось бы обзаводиться собакой, чтобы заполнить снедающую тебя эмоциональную пустоту, просто завел бы пса для чистого удовольствия.

4

Этим утром я управилась раньше обычного. Коров на дойке сейчас стало меньше. У большинства уже нет молока, и всего несколько новых телочек, которых нужно приучать к дойке, что всегда занимает уйму времени. А стоит поторопиться и вогнать их в стресс, получается еще хуже. У них не идет молоко, так что я все равно в пролете. Но кто говорит «затишье», говорит и «готовься к череде отелов».

Так что и сырами я занялась раньше намеченного часа. Тем лучше, останется время испечь пирог к полудню. Как всегда, в четверг к обеду пожалует Антуан. Я заранее радуюсь. Мне с ним хорошо. А он обожает мой яблочный пирог. Меняю утешение на выпечку. Это же по-честному, верно?!

Все вроде бы ничего, но когда вытаскиваешь из формы и переворачиваешь пятикилограммовые головки сыра, то вскоре начинают неметь руки. Поэтому я регулярно делаю перерыв, поглядывая в запотевшее окно сыроварни и проигрывая в голове мотивчик из Уолта Диснея. «Однаааажды придет мой Приииииинц». Белоснежка и двадцать семь коров. Вот где романтика!

Однако, подруга, принцы не женятся на крестьянках. Особенно если от них несет коровами и кислым молоком. И что поделать, если принцы водятся только в дальней дали? А сама ты сподобишься хоть ненадолго вылезти из своей затерянной долины? С другой стороны, учитывая расписание доек, не так уж тебе сподручно мотаться по долине. К тому же в последний раз, когда я поверила в волшебную сказку, она плохо кончилась. Я надкусила отравленное яблоко, а когда очнулась, меня здорово мутило. Надо бы повесить табличку на ворота:

Прекрасный принц, иди своей дорогой —
Теперь крестьянка стала недотрогой[6].

Тогда я хоть буду уверена, что больше страдать не придется. И получу очередное нравоучение от Антуана, это точно.

Глядите-ка, лейтенант? Это расследование что, никогда не закончится?

На обычной машине, без всяких там сирен и полицейских раскрасок! Один! Он за сыром или за ответами на очередные вопросы?

Альберт нехотя гавкает. А вот это дурной признак, он начинает привыкать. Стоит сказать о нем доброе слово, почесать пару раз за ушами, и вот он уже пластается перед врагом.

Смотрю, как предполагаемый враг направляется к двери дома и читает записку на двери: «Я на сыроварне». Но он наверняка не знает, где сыроварня.

В конце концов, он коп. Не мчаться же к нему навстречу, еще подумает, будто я его жду, а это совсем не так. Я-то жду прекрасного принца. На сей раз настоящего.

Да ладно, в конечном счете, когда к тебе кто-то заходит, это вносит разнообразие в ежедневную рутину. И потом, может, мне удастся заглянуть в его трещину и посмотреть, не обнаружится ли что-нибудь в глубине. С самыми лучшими намерениями. Не как тот бабушкин окулист. Однажды я наблюдала, как он обследует ее глазное дно своей маленькой лампочкой, светя прямо внутрь, и сказала себе, что там, в самой глубине, наверно, можно разглядеть нашу истинную природу, скрытую за оболочкой. Это как заглянуть на кухню ресторана. Очень познавательно. Только никто этого никогда не делает. Едим, понятия не имея, что там творится, и не задумываясь о тараканах, которые – кто знает? – там ползают.

Когда он наконец пришел к заключению, что ничем не может ей помочь – зрение у бабушки неумолимо снижалось, – я спросила у него, что же он там увидел, может, нужно проконсультироваться еще у кого-нибудь. Он глянул на меня с мерзкой улыбочкой и ответил, что нет, изнанки трусиков он не разглядел.

Скотина!

Мне куда лучше здесь, в моей сыроварне, в часе езды от ближайшего города, чем там, где будешь натыкаться на типов с похотливыми улыбками, которые думают об изнанке трусиков.

– Я вас не отрываю? – спросил он, простояв несколько долгих минут у меня за спиной.

– Если я могу продолжать заниматься своими сырами, то нет, не отрываете. Опять ваше расследование? Оно еще не закончено?

– Нет, то есть да, то есть не совсем, мне еще нужно задать вам один-два вопроса.

– Как дела у кюре?

– Получше, получше, он уже дома и забрал жалобу.

– Вот и хорошо. Жан-Рафаэль больше не будет. Он не опасен.

– Вы слышали о краже в деревне?

– Да, такое случается. К счастью, никто не ранен.

– У вас в доме есть тревожная кнопка?

– Вы шутите? Тревожная кнопка на такой старой ферме, как моя? А где я возьму деньги, чтобы за нее платить? В любом случае, не считая коров и сыра здесь нечего красть.

Или он с луны свалился, или действительно ничего не знает о жизни в деревне и о том, сколько денег на банковском счете у фермера. Тревожная кнопка! Может, мне еще поставить GPS на трактор, ролл-ставни на окна и джакузи с кипящими пузырьками в ванную комнату?! Положим, джакузи с кипящими пузырьками – это было бы здорово. Особенно когда вечером все тело ноет и нет никого рядом, чтобы сделать мне массаж и разогнать молочную кислоту[7]. Иногда у меня ее столько под кожей, что кажется, будто там перекатываются не мускулы, а сыр.

Так что о ванне с пузырьками не стоит и мечтать. Те крохи, что мне удалось отложить, пойдут на замену трактора, который заводится через раз. Антуан больше ничего не может для него сделать. Так что в скором времени – прости-прощай, мой старенький «Дейц» без кожуха. Антуан расчленит его, как лабораторную мышь, чтобы отобрать несколько запчастей и избавить нас таким образом от дополнительных трат – бессовестный владелец гаража за один день работы выставляет мне счет как за две дойные коровы.

Новый трактор мне нужен еще до наступления зимы, иначе я не смогу расчистить от снега коммунальные дороги и контракт с мэрией уплывет у меня из-под носа. Мой кусочек масла на хлеб, а иногда и просто хлеб – год на год не приходится.

Даже самый простенький трактор стоит целое состояние. И однако здесь, в горах, стремятся приобрести нечто практичное, солидное, удобное. Не просто для понтов, как парни из долины. Можно подумать, для них трактор – главное в жизни. Они обхаживают его усерднее, чем собственную жену, если только им удалось ею обзавестись. Антуан говорит, что у крестьян размер трактора обратно пропорционален размеру пениса. Большой трактор – маленький член. Чтобы чувствовать себя во всеоружии. Надо же. Под одеялом это ничего не меняет, зато спасает репутацию и придает тебе вес. Эти типы могут гарцевать в полях, гордые, как павлины, с лишними лошадиными силами вместо перьев.

У Антуана трактор совсем маленький.

Значит, на его теорию можно положиться.

И тут я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, каким трактором обзавелся бы лейтенант, будь он крестьянином. Может, в жандармерии то же самое с оружием. Большой калибр – маленькая пиписька.

Притормози, подруга, слышишь?! Тебя вроде заинтересовала его пещера наверху, а не его горный удав, обретающийся куда ниже.

– У вас есть какая-нибудь вычислительная техника, телевизор? – продолжает он.

– Нет, только ноутбук.

– Но вы сами…

– Меня трудно продать из-под полы. Моя рыночная стоимость невелика.

– Я говорил о вашей…

– Да хватит вам беспокоиться о моей безопасности. Вы повсюду видите зло. Здесь не город.

Тут он мне вываливает целый ворох статистических данных о сельской преступности, о серьезных правонарушениях, совершенных на уединенных фермах. Кошмарные вещи, должна признать. Я не мешаю ему говорить, кажется, его это действительно тревожит. Мне-то плевать, я не боюсь. Я знаю, что против судьбы не попрешь. И потом, я сумею за себя постоять.

Пока он расписывает мне всякие ужасы, я размышляю о яблочном пироге. Если уж я забрала что-то в голову, не люблю менять планы. А потому предлагаю продолжить разговор в доме. Пусть почистит яблоки, пока я приготовлю тесто. Только старики не могут делать два дела одновременно. Когда я прогуливала бабулю по дороге, она всякий раз останавливалась, если хотела мне что-то сказать. А я не понимала. Пока не прочла однажды в научном журнале, что это связано с возрастом и с умственной деградацией. Они могут упасть, если будут разговаривать на ходу.

С ножом в руке он спрашивает меня, где живет моя семья? Я рассказываю о матери, которая произвела меня на свет, позабыв полюбить, и предпочла собрать чемоданы, лишь бы не заниматься стиркой, а потому отбыла не знаю куда, не знаю с кем. Мне было шесть месяцев. Или около того. Никто мне так и не рассказал подробности.

– И вы никогда не пытались найти ее?

– А зачем? Она меня больше не хотела видеть.

– Ну да, конечно.

– В мире всем найдется место, в том числе и женщинам, которым не нужны их дети.

– И детям, которые тем не менее с этим справляются? – спросил он без особого убеждения, как если бы был уверен в обратном.

– Конечно справляются. Разве я кажусь несчастной?

– Нет.

– Неуравновешенной?

– Вовсе нет.

– Потенциальной самоубийцей?

– Нет. Хотя жить одной в горах – это в чем-то похоже.

Забавно, он чистит яблоки, начиная с верхушки и ведя нож кругами, чтобы шкурка получалась как можно длиннее. Я в это тоже играла. Мы даже соревновались с дедом. У него неплохо получается. Он это делает без всяких раздумий, как если бы по-другому и не мыслил. По крайней мере, руки у него растут из правильного места. Успокоительная мысль, учитывая его манеру наставлять на людей пушку!

Я рассказываю и об отце, которого вижу слишком редко. Сколько себя помню, он мотался по миру с дипломатическим чемоданом, так что удобных случаев представляется немного, один-два раза в год. А с тех пор, как он, влюбившись, обосновался в Таиланде, встречи стали совсем уж нечастыми. По крайней мере, он подождал, пока и я не сделаю то же. Обоснуюсь, а не влюблюсь!

Я вспоминаю дедушку с бабушкой, которые вырастили меня как свою дочь, на ферме, пытаясь возместить отсутствие матери и непоседливость отца. Бабушка всегда говорила отцу тайком от меня, что ребенку нужна стабильность, чтобы выстроить себя. А я умела прятаться лучше, чем они. И все слышала.

Стабильность? Я стартовала в очень невыгодных условиях. Свою стабильность я обрела здесь, на ферме, с коровами, ритмичной сменой времен года и периодическим переворачиванием сыров. Только подростком я испытала желание последовать по стопам отца. Возраст, когда все возможно и хочется открыть для себя мир. Когда дедушка с бабушкой начинают казаться безнадежно устаревшими. Я уехала с отцом в Японию, на целый год. Это послужило отличной прививкой. После этого мне хотелось только одного: вернуться на ферму. И я больше не считала дедушку с бабушкой устаревшими, ни на йоту. Я их считала нормальными. Именно их. Мне не хватало моих гор, а жизнь в Японии казалась совершенно безумной. Столько людей, повсюду. Я была как ежик в «Галери Лафайет»[8] в первый день летних распродаж. Мои колючки отросли именно тогда – чтобы меня не затоптали.

Тогда-то я впервые подумала, что неправильно выбрала время, чтобы появиться на свет. Подходила к концу моя юность, а у меня складывалось впечатление, что следует жить ценностями поколения дедушки и бабушки. Поколения, которое не боялось работы. Которое было способно полностью себя обеспечить и ни от кого не зависело. Сдобное тесто, которое подходит у плиты. Варенье в буфете. Кружочки сушеных яблок на веревочках в сарае. Лук в риге. Погреб, полный домашних заготовок. Свежие яйца. А еще это было время, когда старикам позволяли умирать дома, и соседи приходили на ночное бдение.

Когда давали себе время жить, и жить всем вместе. И во взаимном уважении.

А потом дедушка заболел. Естественно, ежедневный уход был на мне. За несколько дней до смерти он заставил меня пообещать, что я возьму на себя и его ферму, потому что знал, что там я чувствую себя в своей стихии. А еще чтобы не распалось стадо, которое он столько лет составлял, отбирая лучших коров, случая их с хорошими быками, проводя всю жизнь в поле или рядом со своими животными. Его стадо было итогом целой жизни. Он и представить себе не мог, чтобы его смерть все разрушила. Как если бы целая коллекция Пикассо должна была отправиться на помойку. Разумеется, его коровы имели меньшую ценность в глазах мира, чем полотна великого художника. Никакой ценности. Но не в его глазах. Вот уж точно, не в его.

Когда он умер, бабушка замкнулась, как устрица. Она еще улыбалась мне, мы немного разговаривали, она готовила еду, но за занавесками больше никого не было. Она ушла вместе с ним. Ее суть, то, что скрывается за глазами, если уметь правильно смотреть. Не как этот козел. Душа, дух, внутренняя сущность, содержательная основа – называйте, как хотите. Я называю это пещерой, потому что нужен свет во лбу, чтобы найти ее, третий глаз, как у спелеологов, и к тому же никогда не знаешь, что там обнаружишь. Она может скрывать сокровища, а может быть пустой и холодной. Мало людей, чьи пещеры интересно исследовать. У Антуана это пещера Али-Бабы.

Бабушка умерла три года спустя. От горя, сказал врач.

– А ваш дедушка был прав относительно фермы?

– Я тут счастлива. Здесь есть все, что мне нужно. И я сохранила его стадо. Потомство его лучших коров.

Я поставила подогреваться жаркое, приготовленное накануне. Хватило бы и на троих, но мне не хотелось его приглашать. Четверг был посвящен Антуану. И потом, я его недостаточно хорошо знаю, этого копа. Мы вместе овец не пасли.

Услышав, как подъезжает внедорожник, он осознал, что я кого-то жду.

– Оставляю вас. Звоните мне без колебаний, если возникнут хоть какие-то проблемы.

И он протянул мне свою визитную карточку. Я дала ему с собой небольшой кусочек сыра. Все-таки он почистил яблоки.

Я видела, как они мельком пересеклись во дворе. И это сработало. Антуан даже «здрасте» не сказал, а сразу заговорил о нем:

– Эй! У тебя хоть номер его есть?

– Хочешь его визитку? Лейтенант Деломбр. Это по поводу дела Жан-Рафа. Забудь! Он холоден, как бидон с молоком.

Но в коровьем вымени молоко теплое. Оно стынет, когда оказывается снаружи. Может, и с ним так же. Кто сказал, что когда-то и он не был теплым, а время, жизненные испытания и…

Может, уже хватит моему мозгу пытаться исследовать чужие пещеры? И подыскивать ему оправдания? Может, в этом типе ничего хорошего и нет.

– У него остались к тебе вопросы?

И тут я осознаю, что ни одного вопроса относительно расследования он мне так и не задал. Надо держать ухо востро, ведь известно, как копы умеют манипулировать людьми, чтобы добиться всяких признаний.

Антуан находит его очень соблазнительным. Обратное меня бы удивило.

А я нахожу его притягательным. Обратное удивило бы бабушку.

5

Отправляясь вчера к ней, я понял, что у меня нет никакой конкретной цели, даже ни единого вопроса по расследованию. Оно же завершено. Мне просто хочется установить, к какой категории ее отнести?

Или же я туда еду для собственного спокойствия. Глупо, но я постоянно это пережевываю. Влияние ее коров, без сомнения. Ладно, хватит! Женщина, одна, в глуши, в какой-то затерянной долине, на опушке леса, и поблизости никого, кроме парочки глухих стариков, замученных артрозом, это же приманка для всякой швали. Она может защитить себя? Хотелось бы посмотреть!

Когда я зашел в сыроварню, она не обернулась, слишком занятая своими сырами. Какое-то время я разглядывал ее со спины. На ней был большой клеенчатый белый фартук, в цвет сапог. На фермах свой цветовой код, что ли? Зеленый для коровьего навоза, белый для сыра, а когда она занимается соломой, то натягивает желтые сапоги?

В помещении царила знойная жара, а уровень влажности приближался к полному насыщению. Атмосфера тропического леса. На Мари короткие бермуды. Я видел, как по ее ногам стекают капли пота. Сверху на ней была довольно широкая фиолетовая футболка без рукавов с открытой спиной, никаких бретелек не торчало. Значит, без лифчика. Я подошел. Пот лил с нее градом. Даже три часа на велосипеде по солнцепеку не оказывают на меня такого эффекта. Несколько прядей ее волнистых волос приклеились к мокрому лбу, а остальные короткими резкими взмахами следовали за движением тела, ворочающего формы, чтобы извлечь из них сыры. Каждый ее жест был выверен, и мускулы сокращались, чередуясь в быстром ритме. У нее были руки чемпионки по лыжным гонкам. Крепкие, с четкими красивыми очертаниями и венами, выступающими как канаты под ковром. В вырезе довольно просторной футболки виднелось начало блестящей ложбинки между грудями.

Мое представление о сарделькообразной – даже в утягивающем белье – фермерше в платке и цветастой юбке потерпело сокрушительный удар.

А моя внутренняя температура приблизилась к красной черте, причем без всякой связи с жарой в помещении. Когда я почувствовал, что в штанах стало тесно, я сменил тему и заговорил о краже. Прошло лет двадцать с тех пор, как я последний раз испытывал подобное ощущение. То, которое заставляет нейроны выплясывать самбу под бешеный сердечный ритм, пока эти самые нейроны не оказываются между ног. У меня действительно было впечатление, что все они покинули черепную коробку, оставив вместо серого вещества белую вату. Я протрубил сбор, и они впопыхах выдали мне какую-то идиотскую статистику.

Наверняка я выглядел дебилом, когда излагал ей все цифровые данные по преступности в департаменте, потому что она в конце концов закрыла тему.

Согласен, мое беспокойство излишне.

И тут она снова выбила мои нейроны из колеи.

Она решила продолжить разговор в доме. Ей нужно было приготовить яблочный пирог. Она выложила передо мной нож и яблоки и исчезла на некоторое время, поднявшись наверх. Уставившись на кучку яблок, я вновь задумался о своей церебрально-генитальной самбе. Мне хотелось вгрызться в яблоко. К дьяволу змия и кару Божью! В любом случае, я в это не верю. Но ведь я не раз спал с девицами за последние двадцать лет. Почему же ни одна не оказывала на меня такого воздействия?

Она появилась в чистой сухой майке и легких брючках. Не переставая чистить яблоки, я исподтишка ее разглядывал, пока она замешивала тесто на углу стола. Из своих наблюдений я вывел, что она по-прежнему без лифчика, потому что видел, как два соска бьются о ткань в ритме замеса.

И тут в штанах у меня стало по-настоящему тесно. Черт возьми! Двадцать лет хоть бы хны, а тут дважды с интервалом в пятнадцать минут. Парад планет!

Потом она рассказывала мне о своей семье, о дедушке с бабушкой, умерших один от болезни, другая от тоски, что вызвало новое оживление у меня в паху. Вот в моей семье никто не умирал от тоски по ближнему. Скорее уж от его кулаков.

А потом я услышал, как во дворе с визгом припарковалась машина. Так вот к чему жаркое и яблочный пирог! Я все-таки оставил ей свою визитку, на всякий случай. Только на какой?!

Жаль, пахло вкусно. Теперь у меня не осталось никакого предлога заехать к ней еще раз, тем более что я не задал ни единого вопроса касательно расследования. Надеюсь, она не обратит на это внимания.

Ага, надейся!

Выходя, я столкнулся с огромным парнем. Трехдневная щетина. Открытая улыбка. Ласковый взгляд. Настоящий «добрый молодец»: сила плюс мягкость. Конечно, не такое впечатление сложилось у нее обо мне при первой встрече, когда я наставил на нее пистолет и тявкал, как немецкая овчарка. Я залежалая горькая конфета. Если женщине придется выбирать между ним и мной, шансов у меня ноль.

Почему эти крестьяне отсылают мне мой образ, как бумеранг? Бум, прямо в зубы. Вдобавок я и сам себе твержу, мол, так мне и надо, я вполне заслужил свое одиночество, со своей психологической зашоренностью, идиотскими стереотипами и агрессивным поведением.

С другой стороны, они живут здесь как на облаке, как если бы не имели представления, что происходит в настоящей жизни. Старичок со своим кульком в ухе, кюре с подбитым глазом, который забирает жалобу, крестьянка, живущая одна на горе, здоровяк с улыбкой плюшевого медвежонка.

Я-то по крайней мере крепко стою ногами на земле, осознаю, что существует окружающий мир и человеческая низость, и могу с ними разобраться именно потому, что сознаю это. Я в этом родился и вырос. Я знаю, что это, как действует, как с этим справиться – если справиться возможно. Мари – ну вот, я уже называю ее Мари – не сознает опасности, она рискует каждый день, просто потому, что не сознает опасности. К счастью, имеются такие люди, как я, чтобы защищать таких людей, как она.

Я уехал немного обозленный, потому что представления не имел, что это за тип крутится вокруг нее и с чего она готовит ему всякие вкусности. Подумать только, я своими руками чистил яблоки для пирога, который они съедят вдвоем, наедине. Не знаю, станет ли и ему вскоре тесно в штанах и долго ли это продлится, не знаю, почему со мной такое приключилось, или нет, уж это я знаю точно, потому что достаточно мне вспомнить, как ее острые соски приподнимали ткань майки, как у меня снова стоит.

6

Привет тебе, Мари, отменная стряпуха.
Особенно хорош твой яблочный пирог.
Ради него к тебе таскаю свое брюхо.
Но что за парень обивает твой порог?
Ты говоришь, что он зануда и задира.
Но мне почудилась в глазах его тоска.
О ужас, на тебя он навострил рапиру?
Пожалуй, дай еще кусочек пирога.

7

Какой кретин! Нет, ну какой кретин! Как же мне действуют на нервы эти типы, которые являются из города с видом великих умников, в твердой уверенности, что они все про все знают, и считают вас деревенщиной, безграмотной и беспомощной. Я ему сколько раз повторяла, что сумею себя защитить и не боюсь. Так нет же, ему понадобилось удостовериться. Тем хуже для него. Он меня напугал, вот пусть и расплачивается за свои дебильные придумки. Не думаю, что еще раз о нем услышу. А я-то начала считать его привлекательным.

Я подбираю раненых зверушек, бабуля. Что до рода человеческого, я притягиваю больных.

8

Мохнатый паучок.
Нет безобидней создания.
Почему он внушает ужас?

Я кретин! Настоящий! Чемпион среди кретинов!

Лучше б я туда не ездил, лучше б я даже с кровати в тот день не вставал, может, тогда эта дикая идея не пришла бы мне в голову. Так нет же, я уперся, вбил себе в голову, что должен сам проверить, прав я или неправ. Прошла уже неделя, как я видел Мари в последний раз, оставив ее с горой мускулов и яблочным пирогом и увозя с собой свои пляшущие нейроны. Меня преследовала мысль, что она там совсем одна. Дурные предчувствия. Мои дурацкие стереотипы. А ведь следовало бы поостеречься, с фермершей я уже дал маху, но тем крепче, ничтоже сумняшеся, я цеплялся за остальные, в полной уверенности в себе.

Я поднялся к Верхолесью после полудня. Оставил машину ниже фермы и пошел через поля. Если б она меня заметила, я мог бы сослаться на то, что приехал осмотреть окрестности – для расследования. Издалека я увидел, как она вышла из сыроварни и скрылась в доме. Скоро наступит время дойки, сейчас она наверняка пьет кофе, прежде чем приняться за дело.

Я дошел до угла здания. Альберт лежал перед дверью. Про него я совсем забыл. Но учитывая, сколько я его гладил и ублажал, он вроде должен считать меня своим. Послушный пес: стоило скомандовать ему «лежать», как он все исполнил. Дверь оставалась приоткрытой, и слышно было, как по радио передают четырехчасовые новости. Она была на кухне, сидела за столом спиной ко мне, держа кофе одной рукой и листая местную газету другой. Я слегка заколебался, но, в конце-то концов, я же не хотел ей ничего плохого, только заставить взглянуть в лицо реальности. Кто угодно мог зайти к ней и наброситься. Что я и проделал.

Правая рука зажимает рот, левая перекинута через плечо, чтобы не дать ей шевельнуться.

Что произошло затем, я не очень понял. Я оказался на кухонном полу, лежащим на животе, щека вдавлена в холодные формы для сыра, правая рука вывернута настолько, что малейшее движение вызывало невыносимую боль, а на левой стояла ее нога.

– Позвольте мне объяснить… – сделал я попытку.

В ответ она еще больше вывернула мне руку. Я заорал, но она не ослабила хватку. Я видел, как она что-то нашаривала в заднем кармане, потом почувствовал, как мне связывают руки за спиной. Затем она поочередно надавила на каждое мое колено, заставив ноги непроизвольно согнуться, и приторочила их к моим рукам. А потом отстранилась, запыхавшись.

– Я не хотел вам сделать ничего плохого, – повторил я попытку.

– Правда? А с какой стати вы вот так заходите к людям и кидаетесь на них без предупреждения? Чтобы сказать «здрасте»?

– Чтобы показать вам, что кто угодно может к вам войти. Что вы не в безопасности.

– Действительно, достаточно глянуть на вас. И что мне теперь делать? Вызвать жандармов?

Даже не смешно…

Мне было бы трудно оправдаться в глазах коллег.

Какой идиот! Ну откуда мне было знать, что у нее черный пояс по карате, или айкидо, или самбо, или еще чему-то такому… Наверно, это единственное ее стоящее воспоминание о Японии.

И тут она разоралась:

– Я жила себе спокойно, пока вы не явились из вашего города со своими дурацкими рассуждениями о преступности, риске, агрессии и уж не знаю о чем еще. Вы что, не можете оставить людей в покое? Я же сказала вам, что сумею себя защитить. Нет же, вы, городские, вы все знаете лучше всех.

Она была в такой ярости, что я решил не усугублять. Просто заткнулся в ожидании, пока гроза минует. Ведь по сути я оказался не прав. Она могла себя защитить. Без всякого сомнения. Кстати, я попался, как сосунок. Двадцать лет в жандармерии, и вот крошечная девица весом в сорок пять кило швыряет меня на пол, не дав и пикнуть. Я так хотел доказать ей обратное, что даже не задумался, что делаю, как сильно могу напугать. Это себе я хотел доказать, что могу быть опорой и защитой. А вместо этого выяснилось, что я жалкий тип, бесполезный и злобный. Уже тридцать лет я ношу эту шкуру, что могло измениться сегодня?

Я попросил ее развязать меня, извиняясь и заверяя, что урок усвоен. Она бросила на меня мрачный взгляд, допивая кофе. Он наверняка еще не остыл, настолько быстро меня стреножили и лишили возможности причинить какой-либо вред, заставив принять довольно унизительную позу. И тут я проникся горячей надеждой, что никому не придет в голову дурная мысль навестить ее. Особенно той горе мускулов с добрыми глазами.

– Прав был дедушка. Всегда держи при себе швейцарский нож и моток веревки. А теперь меня ждут мои коровы.

После чего она ушла, оставив меня лежать посреди кухни. Так тебе и надо, дурак несчастный! Тем более что теперь я был в курсе, сколько длится полный цикл дойки. По меньшей мере два часа. Напрасно я дергался, она умела затягивать узлы очень крепко. Я даже не мог повернуться на бок.

Тогда я решил, что подожду и подумаю о своей жизни и о том, что должен в ней изменить, чтобы стать похожим на того «добра молодца» и производить на других столь же благоприятное впечатление. Что до мускулов, тут у меня все в порядке, а вот над мягкостью придется поработать.

Наверно, я на какой-то момент отключился, потому что, открыв глаза, обнаружил, что из уголка рта стекает нитка слюны. А главное, прямо передо мной стояла маленькая девочка и смотрела на меня, не говоря ни слова.

– Здравствуй, как тебя зовут? – рискнул заговорить я, видя в ней возможное освобождение от пут.

Никакого ответа. Она продолжала разглядывать меня, как будто решила заучить наизусть. Я поступил так же. Около четырех лет, в простых джинсах, светло-розовой майке и вязаной кофте. Круглое личико и пухлые щеки, усыпанные пятнышками веснушек. Большие зеленые глаза, маленький вздернутый носик. И два чудесных хвостика над ушами.

«Наверное, боги сошли с ума»[9]. Вот фильм, который мне вспомнился. Я был бутылкой кока-колы, упавшей в пустыне Калахари, чем-то необычным, что разглядывают с недоверчивостью и вниманием.

– Посмотри, малышка, в ящике наверняка есть ножницы, не можешь ли ты развязать меня, пожалуйста?

Опять никакого ответа. Она обошла мою несчастную трогательную тушу и присела на корточки, чтобы рассмотреть поближе. От нее пахло клубникой.

– Ты правда не хочешь меня развязать?

И тут она убежала. Я расслышал, как вдали хлопнула дверь коровника, потом звук ее шагов по гравию, когда она вернулась, тоже бегом, улыбаясь во весь рот.

– Я не должна тебя развязывать, но могу разговаривать с тобой, сколько хочу.

Потрясающе!

Ну что ж, давай поговорим!

– Как тебя зовут?

– Сюзи. А тебя?

– Оливье. А ты кто?

– Ну, Сюзи. А ты?

– Ну, Оливье. Но… я хочу сказать… кто твоя мама?

– Ну, мама.

Далеко продвинулись!..

– Оливье как дерево олива?

– Да, как дерево. Ты знаешь названия деревьев?

– Всех, которые в лесу. Мы часто гуляем по лесу, поэтому я их все знаю. Граб, бук, дуб, каштан, береза…

– А оливы в лесу есть?

– Нет, но это любимое мамино дерево. И потом, я люблю оливки в пицце, и она мне объяснила, откуда они берутся.

– Ты живешь здесь?

– Да.

– А твоя мама – это та дама, которая сейчас доит коров?

– Ну да, – произнесла она как нечто настолько самоочевидное, что вопрос показался совершенно нелепым.

Мог бы и сам понять. Но она ни слова не сказала о дочери.

– Это мама тебя связала?

– Да.

– А почему она тебя связала?

– Потому что я ее напугал.

– Ты что-нибудь продаешь?

– Хм… нет.

– Тогда зачем ты пришел?

Вопрос, который я задаю себе уже некоторое время.

А потом из-под какой-то кухонной мебели выползло это чудовище. Огромный мохнатый паук. Ненавижу пауков. Мало кто это знает. Все-таки немного стыдно при моих метре девяноста пяти сантиметрах бояться пауков. Змеи, мыши, кошки – на них мне плевать, но вот пауков… не могу. Насекомое наверняка это почувствовало, потому что двинулось прямо ко мне. И не шевельнуться. Я дунул на него, но в позиции «на животе» возможности моих легких были сильно ограничены. Я дул и дул, в полной панике.

– Ты его боишься? Хочешь, чтобы я его связала?

Я глянул на нее слегка раздраженно. Способен ли ребенок ее возраста на столь убийственный юмор? Но она широко улыбалась, и я тоже улыбнулся. Потом она ухватила его своей ручкой и выбросила вон, заметив:

– Маленькие животные никогда не едят больших. Ты когда-нибудь видел, чтобы курица съела мамонта?

Действительно, не видел.

Если б она знала, почему я боюсь.

– А твой папа? Его нет дома?

– Нет. У меня нет папы. Тебе сколько лет?

– Тридцать восемь.

– Ты старее мамы.

– А тебе?

– Пять с половиной. На будущий год я пойду в подготовительный класс, а потом в школу, это так здорово! У тебя есть девочка?

– Хм… нет.

– А у меня есть мальчик, его зовут Луи, и он очень милый. Он мне отдает кусочек своего полдника. И…

В результате ей удалось помочь мне скоротать время. Она даже попросила поспрашивать ее по таблице умножения на два, она как раз ее учила. Я не очень в курсе, но мне кажется, в ее возрасте учить таблицы еще рановато. Хотя, судя по живости ее ума, может, и нормально. Не считая затекшего тела, я понемногу привыкал к этому дискомфортному положению. Зато мой мочевой пузырь с ним не хотел мириться. Адреналин от паука. Это мощное мочегонное.

– Ты не могла бы пойти сказать маме, что дядя, которого она связала, очень хочет пи-пи и просит разрешить тебе его развязать?

– Хорошо!

Забрезжила надежда выйти из кризиса. К тому же все правда. Не буду же я писать под себя. Ситуация и так достаточно унизительная.

Она вернулась через несколько минут и объявила, что нет, она не должна меня развязывать, и что мама велела сказать мне, чтоб я потерпел. Но что ей велено накрыть стол к ужину. Чем она и занялась со всей добросовестностью. А поскольку я располагался между кухонным столом и посудным шкафом, она аккуратно перешагивала через меня раз десять.

– Ты поешь с нами?

– Не думаю, вряд ли…

– Жаль. Ты такой смешной.

Не сомневаюсь.

9

Сюзи накрыла на стол, устроилась рядом с лейтенантом, у его связанных ног, с листком бумаги и цветными карандашами и рассказывала ему таблицу умножения на два, как если бы в ситуации не было ничего необычного. Довольно странное зрелище. Меня оно рассмешило. Недавний страх ослаб. Однако пугать меня таким образом было непростительно.

– Ну-ка, Сюзи, быстро наверх умываться!

Она встала, положила свой рисунок на пол, под нос лейтенанту, и побежала к лестнице. Паук с милой улыбкой, розовым платком на голове и маленькими сердечками на конце каждой лапы. Я не поняла смысла рисунка. Я не всегда и не все понимаю в Сюзи.

Руки у него приобрели легкий фиолетовый оттенок, наверно, я слишком сильно затянула. Я взяла большой кухонный нож и перерезала веревки, что вызвало у него стон боли. Будет знать. Я велела ему исчезнуть и поднялась к Сюзи, поглядывая в окно, чтобы удостовериться, что он ушел.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы покинуть дом. Наверно, больно было встать и удержаться на ногах, потому что я видела, как он шел через двор, хромая и потирая запястья. Чуть подальше он остановился пописать. Слил по меньшей мере литр, так долго это длилось. Потом он исчез за домом, по-прежнему ковыляя – так ходят босиком по гравию в начале лета.

Спустившись, я поняла, почему у него ушло столько времени. Он взял с письменного стола стикеры и расклеил их повсюду.

Единственное слово.

На шкафу – Простите; на столе – Простите; на зеркале над умывальником – Простите; на двери туалета – Простите. Рисунок Сюзи исчез, на его месте тоже был приклеен стикер с надписью: Спасибо, он очаровательный.

Стоило его развязать, он снова стал привлекательным.

Мне это не нравится.

Бывают такие люди – не знаешь, к какой категории их отнести: ведут себя отвратительно, но никакого отвращения к ним испытывать не удается. Словно в ловушку попадаешь, и возникает ощущение, что ты влип в самую середину паутины, как косоглазая муха, которая не смотрит, куда летит.

В мои планы не входило запутаться в паутине и дать себя сожрать почем зря.

Пусть он приходит, этот паук, даже с сердечками на каждой лапе и ангельской улыбкой, я сумею за себя постоять.

10

Может ли одно слово так завладеть вашим рассудком, что вы видите его повсюду и слышите беспрестанно? Оно маячит у вас перед глазами, как самолет, который тащит рекламный транспарант над полным народа пляжем в середине лета, среди бесконечного мельтешения тел. Такое чувство, что оно приклеилось к радужке глаза, как надпись помадой на зеркале. Отражение в нем разглядеть можно, но сквозь это слово.

– Исчезните!

Вот единственное, что она сказала, развязав меня. А потом сама исчезла, поднявшись по лестнице. Я думал, что смогу поговорить с ней, еще раз попросить прощения, постараться объяснить свой поступок. Правда, для начала было бы не лишним и самому в этом разобраться. Но плевать на мои сомнительные объяснения, она все равно решительно не собиралась их слушать.

Вам случалось мечтать, чтобы время повернуло вспять и вы могли бы поступить по-другому в данной конкретной ситуации? Получить второй шанс? Именно это я и испытывал, причем впервые в жизни. Точно так же впервые моя бинарная система дала сбой. Впервые возникло чувство, что у меня изменилась линия рисунка, карандаш в последние дни движется более мягко, округло. Впервые маленькая девочка сказала мне, что я смешной. Говорят, устами младенца глаголет истина.

Впервые мне стыдно за, что я сделал. Shame on you, poor lonesome cowboy[10].

Тогда я написал Простите на листочках бумаги и расклеил повсюду, хотя мое правое запястье ныло так, что больно было даже ручку держать. Что уж говорить о лодыжках и коленях!

Уходя, я облегчился в канаву. Момент экстаза, глаза возведены к небу в поисках Большой Медведицы. В силу автоматизма самого действия мы просто не осознаем, что писать, по сути, довольно захватывающее удовольствие, прямо пропорциональное степени наполненности мочевого пузыря. Надо будет почаще терпеть.

Прежде чем сесть в машину, я немного прошелся, чтобы размять суставы и унять жгучие сожаления, рвущие грудь, а потом вернулся домой, как последний кретин, не зная, захочет ли она еще когда-нибудь со мной разговаривать. Исчезните! Хорошее предложение. Вновь обратиться в пыль, в прах и рассеяться по ветру, чтобы стать ничего не значащим отсутствием. Да и кому меня будет не хватать? Одна только Мадлен взгрустнет.

В эти выходные она показалась мне ослабевшей. С того момента, как она упала у себя на кухне, Мадлен тихо угасает. Я не хочу отправлять ее в дом престарелых. Ненавижу такие места, где складируют стариков в ожидании смерти, прикидываясь, будто доставляют им кучу радости всякими кружками рисования и праздничными карнавалами. Греми бубенчиками, дедок. И мамаша Люсьен, которая беспардонно пускает слюни, вместо того чтобы дудеть в рожок. Такие заведения высасывают, как вампиры, моральный дух своих подопечных и банковские счета их потомства. Во всяком случае, моего счета не хватит. Поэтому я нанял женщину из деревни, которая приходит утром, днем и вечером и берет на себя все повседневные хлопоты. Та самая пресловутая помощница по хозяйству, которая вцепилась мне в круп с жадным взором стервятника, готового спикировать на свою добычу и разодрать на кусочки, унося последние остатки ее добра. Кроме пианино. Вот его судебные приставы получат только через мой труп. Но до этого еще не дошло. И на сегодняшний день я сижу в Ариеже как раз для того, чтобы этого избежать.

Пусть я ей и не сын, и не внук, Мадлен была мне и матерью, и бабушкой. Уж это-то я должен для нее сделать…

По крайней мере, с ней не будут плохо обращаться. Я бы не вынес, если б после целой жизни, полной бед и жертв, чтобы меня вырастить, с ней бы грубо разговаривали, оставляли в собственной моче на целый день, а то и били. Я бы с ума сошел. Когда мне приходится сталкиваться с несправедливо причиненной болью, я готов все разнести. Самый большой разгром? В четвертом классе, в тот день, когда я зашел в кабинет физики и увидел Ахилла – он стоял в юбке на столе посреди класса, в слезах, вокруг толпились те, кто над ним издевался. Он был моим единственным другом. Все издевались надо мной, потому что я был плохо одет, а над ним – потому что он вел себя как девчонка. Они его прозвали Ахилл-на-шпильках. Он от этого страдал. Во-первых, чувствовал себя не таким, как другие, и это в том возрасте, когда принадлежность к группе представляется жизненной необходимостью, и к тому же его изводили целыми днями. Я тоже не принадлежал ни к одной группе. Мне было плохо со всеми, кроме него. Он был отзывчивым. Мы понимали друг друга. В тот день они зажали его в углу, стянули с него брюки и трусы и нацепили на него розовую клетчатую юбку. Ахилл смотрел на меня с грустью и мольбой, и это сработало, как спущенный курок. Как граната, из которой выдернули чеку. Я взорвался. Сначала я заехал головой в грудь тому, кто держал его брюки, и бросил их Ахиллу. Потом я все перебил. Трем преподавателям потребовалось пять минут, чтобы меня утихомирить. Столы и стулья перевернуты, приборы и бумаги валяются по всему классу, два стекла разбиты, кран свернут на сторону. И разумеется, виновники побиты.

Меня исключили на неделю. Сперва вызвали Мадлен. Она рассыпалась в извинениях перед директором, ссылаясь на мое тяжелое детство, а выходя из коллежа, сказала мне, что гордится тем, как я поступил, только, конечно, не стоило заходить так далеко.

Ахилл так больше и не вернулся. Родители перевели его в другую школу. Я оказался в еще большей изоляции, чем прежде. Все меня боялись. Но, по крайней мере, они больше не дразнились.

Так что пусть никто и не думает причинить зло Мадлен.

И потом, пока она у себя дома, ее окружают воспоминания, знакомые фотографии на каминной полке, ее щербатый сервиз, свадебный подарок, ее кошки, родничок на заднем дворе.

С головой у Мадлен пока все в порядке, а вот со слухом и глазами хуже. Может, она и могла бы по-прежнему шить, но предпочла отдать обе швейные машинки мне – и старую, ножную, и новую, которую я купил ей лет десять назад. Она еще различает пейзаж за дверью, содержимое собственной тарелки и газетный текст, если он напечатан крупно, но вдеть нитку в игольное ушко для нее все равно что сыграть в рулетку, и это действует ей на нервы.

Куда меньше мне нравится ее настойчивое желание пригласить нотариуса. Потому что я знаю, что следующим будет кюре…

Сегодня у нас среда, а у меня до сих пор не сошли следы веревок с запястий. Это только видимая часть айсберга. А в глубине, после того случая, у меня чувство, что я ничтожество, жизнь не удалась и в свои тридцать восемь я всего лишь жалкий коп, который уверен, будто все знает, и не способен ни услышать, что ему говорят другие, ни заслужить их доверие. Не способен привязаться к кому-нибудь, полюбить, создать что-либо вместе. Не способен ощутить хоть какую-то радость. Разве что там, наверху, на ферме.

Когда я заговорил об этом с Мадлен, она сказала, что я не виноват, что в детстве мне пришлось нелегко, вот я и сам стал нелегким, как моя жизнь, но в глубине я хороший человек и однажды найдется кто-нибудь, кто сумеет поскрести и увидеть, что у меня внутри.

Пошлю Мари скребок с инструкцией по применению.

А пока, чтобы не чувствовать себя таким ничтожеством, я должен получить прощение за вчерашнее. Я не могу оставаться с этим Исчезните. Пусть она скажет мне, что прощает, я должен услышать это из ее уст. Я призвал на помощь Мадлен, чтобы она посоветовала, что делать.

– Цветы, мой дорогой. Цветы все могут загладить. Хороший букет и приятное слово.

Я предупредил аджюдана Готье, что сегодня утром буду позже. Срочное дело. Я нарабатываю достаточно сверхурочных на государственной службе.

11

Я была совершенно уверена, что слышала машину. А когда вышла из сыроварни, увидела, как она отъезжает. Что у меня делать «Интерфлоре»? Наверняка какая-нибудь ошибка. И тут ко мне приближается, спотыкаясь, огроменный букет, из-под которого торчат знакомые ножки.

– Мамааааааа! Посмотриииии! Я никогда не видела такого большого букета.

Я тоже.

Набор из штук пятидесяти роз всех цветов, такой тяжелый, что Сюзи с трудом его тащит. Я освобождаю ее от ноши, и мы идем в дом, чтобы прочесть записку, прикрепленную к оберточной бумаге.

– Это от кого, мам? От кого это? – спрашивает она, прыгая вокруг меня, как козленок среди бабочек.

– Представления не имею. Сейчас посмотрим…

Кое-какие соображения у меня имеются. Или Антуан за пирог с яблоками, но ведь пирог был не лучше, чем все предыдущие, или тот тип, неуклюжий, как медведь, но все равно притягательный.

Отцепив записку, я заметила про себя, что у меня даже нет вазы, способной их вместить. В любом случае, как говорила бабуля: Будь у тебя хоть десяток ваз, ни одна никогда не подойдет для букета, который тебе подарили. А у меня всего одна. Ее собственная, которую ей подарили на свадьбу. Но она совсем маленькая…

Тебе остается только выйти замуж и пригласить человек сто. Среди подарков наверняка будет несколько ваз. Правда, еще нужно найти кандидата, кому сказать «да», и сотню гостей.

М-да. Вообще-то вазу можно просто купить. Надо поговорить с Маджори. У нее точно есть на примете пара мест.

Я дурак,
Знаешь ты,
Что это так.
Дарю цветы
И жду прощения
За мой букет
И приглашения
К вам на обед.

Полицейский-поэт, надо же! Послание трогательное. Скорее всего, он действительно сожалеет. И есть о чем. Правда, знакома я и с другими, которые сделали кое-что похуже и даже не удосужились попросить прощения. Целый год я надеялась, что тот подонок вернется, чтобы сказать, как он раскаивается в том, что сделал. И ничего. Лишнее подтверждение, что он настоящая сволочь, не знающая угрызений совести. Или что я несчастная дуреха, которая попалась, как кур в ощип.

И то и другое, мой капитан! Настоящие сволочи без угрызений совести склонны подстерегать добычу, если та наивна и грустна.

Но, Мари, ждать каких-то пошлых извинений от тупой, бесчувственной скотины – это как надеяться, что тесто поднимется без дрожжей. Пустая трата времени.

А тут…

Бабуля тоже мне говорила, что нельзя отказывать в прощении тому, кто искренне его просит. Прощение надо использовать как влажную губку: проведешь ею по исписанной доске, и появится шанс написать на ней новый урок.

Но та история с Жюстеном как раз и послужила мне уроком. Я стала недоверчивой. Так или иначе, но, помимо ножа и мотка веревки в кармане, дедушка советовал мне сначала думать, а потом делать.

Завтра четверг, и я послушаю, что скажет Антуан. Когда я не знаю, что делать, за меня думает он. Очень удобно.

12

Ты совсем дурак, приятель, если надеялся, что она ответит в тот же вечер согласием на ужин. Двадцать лет ты ждал, пока в голове (и не только) зазвучит самба, а несколько часов тебе уже кажутся слишком долгими! Ну и что с того? Кому какое дело, если я меняю статус старого холостяка, антипатичного и внушающего жалость, на статус клуба самбы для влюбленных нейронов? Ведь речь-то об этом, разве нет? О любви? Или это долгое воздержание сказывается? Но тогда я подыскал бы себе кого-нибудь подоступнее или посмазливее. Мари не красавица в расхожем смысле слова. Вряд ли ее поместят на обложку журнала «Современная женщина». Она женщина, но не современная. Она родом из другого времени. И доступности в ней тоже нет. Значит, или я мазохист, или я влюблен.

Как тянется ожидание, пока гадаешь, что она решила сделать. Выбросила она их на помойку или поставила на кухонный стол? Второе мне больше по вкусу. Букет стоил мне целого состояния. Но я бы заплатил еще столько же, лишь бы она простила. Я жду и размышляю.

В Тулузе было проще. Никаких размышлений не требовалось. Звонил будильник, я отправлялся на службу, занимался текущими делами. Оперативником в прямом смысле слова я не был, но в тех сводках, которые я должен был составлять, передо мной проходили все человеческие странности и изъяны. Мелкие правонарушения, незаконная торговля всех видов, жестокость в семье, соседские дрязги, сожженные машины. Вечером я возвращался домой. Немного рисовал, смотрел спортивную передачу по телевизору, а назавтра все с начала. По выходным виделся с Мадлен или катался на велосипеде. Время от времени трахал соседку сверху, которая строила мне глазки у почтового ящика. Без особого пыла. Никакой самбы. Просто для личной гигиены. Никогда не забывая о презервативе, чтобы не угодить в ловушку девять месяцев спустя. Когда соседка начала устраивать мне семейные сцены, я прекратил забеги наверх, а гигиенические процедуры продолжил в ванной. Одним ударом двух зайцев.

Единственная девица, к которой я питал чувства, была внучка хозяйки, на которую работала Мадлен. Ей было семнадцать, мне пятнадцать. Мы занялись любовью в большом бельевом шкафу на первом этаже. Мой первый раз. Не ее. Роза-Лина. Я по ней с ума сходил. Но родители у нее были слишком богатые, и она дала мне понять, что ничего у нас не получится: Понимаешь, моя семья никогда не согласится. Мне нужен мальчик из хорошей семьи. Нет, я не понимал. Мы же не в Индии. К какой касте я принадлежу? Разве я еще недостаточно страдал? Или это будет преследовать меня всю жизнь?

Она вышла замуж два года спустя, за мальчика из хорошей семьи. И они сделали двух детей из хорошей семьи. И приходили на семейные трапезы хорошей семьи, ради которых Мадлен из кожи вон лезла. Слишком она добрая, Мадлен. Просто добрая. Плохо оплачиваемая. Но ее хозяйка, мещанка до мозга костей, питала к нам слабость. Или жалость? Мадам Ришар разрешала Мадлен время от времени пользоваться старой ножной швейной машинкой. В любом случае она стояла без дела. А мне дозволялось прикасаться к клавишам пианино. Когда ее внучка брала частные уроки, я прятался за занавеской, впитывая музыку. А когда инструмент был свободен, перебирал клавиши. Так и приобщился. В обратном порядке. Я не учился играть, читая ноты, я выучил ноты, наигрывая то, что я слышал. А потом Роза-Лина бросила занятия. Они ей надоели. Не страшно, я уже знал сольфеджио. Я был независим. А мадам Ришар разочарована. Она купила мне несколько нотных сборников и усаживалась в кресло у пианино, чтобы послушать, как я играю. Особенно когда почуяла приближение смерти. Она все время просила меня сыграть Траурный марш Шопена. Мадам Ришар была сморщенной, как старое яблоко, которое забыли в погребе на полке, и оно подсохло, вместо того чтобы сгнить. В один прекрасный день она мне сказала: Когда меня не станет, мой сын продаст дом и вам придется съехать, но вы заберете с собой две вещи – швейную машинку и пианино, это написано в моем завещании. Я был вне себя от радости. Настоящий Плейель[11]. Она умерла через два месяца после того, как я обосновался в первой своей квартире, пройдя по конкурсу в жандармерию. Мадлен вместе со швейной машинкой вернулась в свою деревушку в долине Аспы, а я поставил пианино в новой квартире.

Почему она не звонит?

Хотя не исключено, что я ей просто не нужен и она уверена, что избавилась от меня этим своим исчезните. А может, всем заправляет тот кобель. Не Альберт. Тот совсем не кобель, а умная, тонкая собака. Нет, я имею в виду лыбящегося гиганта. Было бы мило с твоей стороны, если бы ты перестал крутиться вокруг моей подружки, – улыбка, – иначе я проломлю тебе череп.

Здоровенный тип. Съел наш пирог с яблоками, для которого она месила тесто, а ее острые соски проступали под майкой.

Пойду приму горячий душ.

13

Антуан с трудом унял гомерический хохот, когда я рассказала ему о своих приключениях. Он представлял себе лейтенанта, связанного на полу моей кухни и умоляющего Сюзи развязать его, чтобы он мог пойти пописать.

– С тобой вечно случается что-то невероятное!

Но он все же признал, что букет роз – это серьезно. Пришлось принести ведро из сыроварни, чтобы поставить цветы в воду. И я все-таки обернула ведро алюминиевой фольгой, чтобы не была видна реклама молочной закваски.

– Люди, признающие свои ошибки, стоят того, чтобы к ним проявили интерес. Чем ты рискуешь, согласившись? После такого он тебя пальцем тронуть не посмеет! В худшем случае проведешь унылый вечер и поставишь на этом точку. В лучшем – проведешь приятный вечер и даже больше, если у вас все сложится. Он не вызывает отвращения. Физически, я хочу сказать. Сколько уже времени ты не доставляла себе удовольствия, я имею в виду твою физиологию?

– Спроси у своей собственной, она в курсе!

– И с тех пор ничего? – удивился он.

А ведь знает, что я ему все рассказываю. Даже такое.

– Еще один довод «за», – добавил он.

– А если он меня бросит, как та сволочь Жюстен?

– А если не бросит? Тебе не кажется, что ты в полном праве переключиться на что-то другое? Или из-за своего печального опыта ты поставила крест на всех мужчинах разом? А Сюзи?

– У Сюзи есть ты. Да и вообще, с тех пор, как он появился, посмотри, что здесь творится! Арест, неожиданное нападение. Он холодный и неприятный.

– Холодные и неприятные типы не знают адресов цветочных магазинов.

– Да, но он унылый, серый, жесткий и…

– Притягательный, ты сама говорила. Вот тебе еще один довод: узнаешь его получше.

– Ну, не уверена. Мне надо подумать.

– Тогда дай ему помаяться, посмотришь, что он будет делать…

Если вдуматься, так это я холодная и неприятная. Мужик посылает мне букет размером больше Сюзи, чтобы извиниться за свой ляп и пригласить на ужин, а я еще о чем-то раздумываю.

Но мне страшно. Я такая, какая есть, и теперь, когда у меня есть и Сюзи, и Антуан, зачем мне менять свою жизнь? Чтобы получить взамен что?

Я думала, что со временем забыла Жюстена, но боль все еще не прошла. Он всадил мне нож в спину, я думала, что рана зарубцевалась, а она открывается снова и снова.

Может, мне удастся выздороветь, а? Вылечит ли меня другой, или ему удастся только чуток стянуть края раны? Но мне хочется верить, что я достаточно взрослая, чтобы исцелиться самой.

Путь к выздоровлению пролегает через осторожность. Я послушаюсь совета Антуана и дам этому типу помаяться. Если он продолжит настаивать, я соглашусь.

14

В ведро поставим розы, не в вазу, не в кувшин,
Мне видеть очень грустно вокруг тебя мужчин.
С печалью от сраженья отказываюсь я.
Я чую пораженье: теперь ты не моя.
Он симпатичный парень, улыбчив и раним,
Вам быть удачной парой, так оставайся с ним.
Я знаю, миг настанет, пройдет немного дней,
И мой соперник станет, конечно, ей родней.
Пора ж свою опору и рыцаря назвать,
Ему придется скоро ей верность доказать.
Чем мил он, не сумею сказать наверняка,
Но точно, что милее он этого хорька.
Она моя отрада, на якорь ставший бриг.
Соваться к ней не надо, предупреждаю, шпик.
Она в житейском море мне светит, как маяк.
Уймет тоску и горе Мари, судьба моя.

15

Почему она не звонит? Почему мне никто никогда не звонил, кроме не в меру любопытной библиотекарши и любвеобильной соседки в старом доме, которая была совсем не в моем вкусе? Впрочем, когда надо просто кого-нибудь трахнуть, перебирать не приходится. А вот ежедневно набирать чей-то номер – дело другое…

Кстати, а какие женщины в моем вкусе?

Она должна быть маленькая, потому что я должен ощущать себя защитником, а если нужно вставать на цыпочки, чтобы поцеловать ее, или бегать вокруг, чтобы обхватить, тут мне становится не по себе.

Крепкая, потому что я собираюсь брать ее с собой на велосипедные прогулки и не хочу ждать до морковкина заговенья на каждой горке.

Умная, чтобы мне было с кем поделиться, потому что есть чем, за неимением в прошлом всего остального.

Храбрая, потому что только так можно справиться, а если я встречу девушку, которая не справляется, как же справлюсь я сам?

Чувствительная, потому что я сам такой и нуждаюсь в понимании. Только чувствительный может понять чувствительных. Тут вырисовывается одно тонкое различие между восприятием определенной формы чувствительности как достоинства и отношением к ней же скорее как к недостатку. У меня реальных недостатков выше головы, так что я не хочу добавлять еще и этот в глазах той, что меня полюбит.

Во всяком случае, после Розы-Лины и ее ответа, сработавшего как гильотина, я примирился с неизбежным. С какой стати мне надеяться найти достойную девушку, если я родился в грязи, человеческой и материальной?

Итак, кто в моем вкусе?

Маленькая, крепкая, умная, храбрая, чувствительная.

Мари.

Я действительно полный идиот. Думаю, я потерял все шансы еще раз ее увидеть, когда набросился на нее. И она права. Я ее не стою, даже если речь идет просто об ужине. Это невыносимое ожидание не дает мне заснуть уже три дня. Потому что я раздумываю, подсчитываю, пережевываю, представляю себе, надеюсь, отчаиваюсь, цепляюсь, брежу, принимаю душ, рисую. Мне даже кажется, что этой ночью я молился. Последняя надежда отчаявшегося!

Это и есть любовь? Настоящая, я хочу сказать. Та, которая творит прекрасные пары на долгие времена. Спасибо, дорогие родители, этому вы меня не научили. Мадлен дала мне любовь, любовь к ребенку, но ее саму я никогда не видел влюбленной. Поэтому кручусь как могу со своими мигрирующими нейронами, бунтующими мужскими гормонами, которые приходится усмирять холодным душем, и полным разбродом чувств. Я разберусь с ними по мере сил. Если я сумел самостоятельно научиться рисовать и играть на пианино, сумею научиться и любви.

В свое время я уже начал, но с плотского аспекта: взял в районной библиотеке в Тулузе все книги по теме женской сексуальности. Если у тебя нет машины, это еще не повод не учиться водить. Пусть у меня мало надежды встретить женщину своей жизни, тем более нельзя опростоволоситься, если чудо все-таки свершится. Некоторые мои коллеги смотрят порнофильмы по ночам, если дежурство выдалось спокойное и совсем скучное. Меня от этого мутит. Полное впечатление, что ты в мясной лавке, где на полках разложены куски мяса, а когда его переворачивают, слышно «плюх! плюх!». Это те же сослуживцы, которым я скрепя сердце спас карьеру, когда застал их в фургончике в тот самый момент, когда толстяк Дюрье собирался засунуть свой стоящий член между ног бедной девчонки, которая отбивалась, как могла, а другой тем временем удерживал ее распластанной на сиденье.

– Да ладно вам, лейтенант, она же шлюха, привыкла раздвигать ляжки, с нее не убудет. Лучше попользуйтесь разок. Хоть расслабитесь.

– Она шлюха, когда решает быть шлюхой. На данный момент она такая же женщина, как и любая другая. Убери от нее свои грязные лапы, а ты натяни штаны, иначе я прострелю тебе яйца. Вот это меня расслабит. В любом случае ничего лучшего ты не стоишь.

Еще секунд тридцать, и они вытащили бы чеку из той же гранаты, что и в кабинете физики, когда я был подростком. Только мысль об их детях помешала мне дать делу ход. Мало того, что отцы им достались полные недоумки, а тут и жить станет не на что. А вышеупомянутую девицу я отпустил на все четыре стороны, вручив ей стаканчик бодрящего кофе из автомата, координаты Анни, моей коллеги, которая специализируется на помощи женщинам, попавшим в скверные обстоятельства, и адрес приюта.

Я неприятен в общении, но я не сволочь. Тем более в отношении женщин. Если б я не вмешался, меня б это преследовало всю жизнь. Может, потому, что я слышал за перегородкой, как мать кричала отцу, чтобы он отстал, потому что она не хочет, а потом видел, как она плачет в ванной, после того как затихало его громкое поросячье сопение.

Мы слеплены из того, что нам довелось пережить, – и повторяем это или пытаемся изгнать.

Нет уж, я, готовясь к чуду, предпочитаю книги. Их приятно листать, особенно старые индийские по Камасутре. Надо полагать, что библиотекарша, которая их выдавала, решила проверить, действительно ли я все усвоил, потому что однажды она вернула мою абонементную карточку с приклеенным листочком, на котором был записан номер ее телефона. Таким образом я перешел к практическим занятиям. Похоже, курс был неплохо усвоен, потому что она попросила повторения пройденного. Но она начала ко мне привязываться. И я больше ни разу не появился в библиотеке. Купил пару книжек во «Фнаке»[12]. Этого хватило. В любом случае, я уже все прочел. А память у меня хорошая.

Доказательство – моя соседка сверху: я все помнил. И она тоже попросила повторить. И тоже привязалась.

Я не хочу, чтобы женщина ко мне привязывалась. Она рискует остаться несчастной, как Мадлен. Но ведь чтобы пара просуществовала долго, нужно хоть немного привязаться, верно?

По субботам Мари торгует на рынке в Фуа.

Откуда я это знаю? Я коп или кто?!

И тут я заколебался. Поехать поглядеть на нее тайком, чтобы мне еще поплохело? Или получшело?

Поискать другой способ выплаты контрибуций, кроме как цветами?

Но какой?

Плюнуть и сделать вид, что ее не существует?

Опять-таки, я не знаю как.

Я осторожно продвигаюсь, отыскивая ее прилавок. Народу много, погода хорошая, это поможет мне остаться незамеченным.

Она была там, в конце улицы. Прислонившись к стене углового дома, я уставился на нее. Она грациозна в каждом своем движении. Даже когда выдает сдачу. Грациозна и улыбчива. Когда я вспоминаю о неповоротливой толстухе с волосками на подбородке, которую представлял себе, впервые появившись на ферме…

Люди наверняка начинают задаваться вопросом, что я тут делаю уже больше часа, почему стою, подпирая фасад и глядя в одном направлении. Но я могу смотреть на нее бесконечно. Кто-то, наверно, задал тот же вопрос городской полиции – с чего я тут торчу уже битый час, – потому что они подошли ко мне. Моего удостоверения было достаточно, чтобы они развернулись и отбыли без лишних вопросов. Катитесь отсюда, у меня серьезное дело – вот что они прочли в моих мыслях. Ну и что? Это же правда!

Так-то оно так, но рынок подходит к концу, я должен что-то предпринять, не могу же я просто позволить ей уехать. Во всяком случае, не попытавшись хоть что-то ей сказать. Она не желает отвечать – за чем же дело стало, я все возьму на себя.

Встать на колени перед ее прилавком посреди всех зевак? Ну, до такого я еще не дошел, стыда в своей жизни я уже нахлебался. А поскольку я отчаянный трус – еще одно из моих больших достоинств, – я к ней не подойду. Перехожу улицу, решив следовать дорогой цветов.

– Здравствуйте, месье, о, столько роз я сейчас не наберу, если вы хотите букет, как в прошлый раз!

Она очень горда собой, эта цветочница, и улыбается из-за прилавка, радуясь последнему замечанию. Еще бы она меня не помнила! Одним букетом я переплюнул всю ее дневную выручку!

– Одной-единственной будет достаточно. Красной. С маленькой карточкой для записки.

– Хмм… Ей повезло!

– Это для мужчины!

На ее лице медовая коммерческая улыбка сменяется неуверенной гримасой отвращения. Я не удержался. Куда она лезет? Это ведь мое дело, верно?! Нервный смешок вырывается из ее горла, когда я говорю ей, что шучу. Она хоть успокаивается. Как смешны эти люди – делают вид, что совершенно не гомофобы, но лишены малейшего актерского дарования. Ну да, стоит сделать шаг в сторону, и все от вас шарахаются.

– Доставить?

– Нет, я сам этим займусь.

Останавливаю мальчонку, который проезжает мимо на велосипеде, и, сунув ему в руку бумажку в пять евро, поручаю незаметно положить розу и записку на прилавок торговки сыром. Проводив его взглядом, возвращаюсь на свой угол и по-прежнему подпираю стену дома.

Она понесла пустые ящики в свой фургончик. Обнаруживает розу, только вернувшись обратно к прилавку. Хватает ее, оглядывается вокруг. Я немного отступаю назад. Потом разворачивает записку и чуть улыбается, поднося розу к лицу, чтобы вдохнуть ее запах.

А могла бы бросить на землю, если б больше не хотела обо мне слышать, но она приняла ее. И вроде бы с удовольствием.

Я чувствую облегчение.

И любовь. Теперь это точно.

Мой мозг изо всех сил отказывается это признать, потому что секунду спустя поднимается буря. Перегрев миелина[13]. Разъединение синапсов. С какой стати мне влюбляться? А? Она симпатичная, неплохо сложена, один ее вид вызывает во мне гормональный всплеск, но характер у нее скверный. Она опозорила меня перед моими подчиненными; едкая и ироничная, она оставила меня связанным почти на два часа, нимало не беспокоясь о последствиях, и к тому же выставила на посмешище перед своей дочерью. Она даже не поблагодарила за букет. Она пахнет коровами, встает в пять утра каждый день весь год напролет, у нее ребенок неизвестно от кого, и живет она в дыре на краю света.

Вот, дело сделано, в одну секунду кора головного мозга нашла доводы, чтобы противостоять своему излишне эмоциональному нутру. И тем лучше, потому что никакого желания быть влюбленным я не испытываю. Нет смысла и начинать, если известно, чем это кончится. Одни проблемы и бесконечные горести. Достаточно оглядеться вокруг.

Вот только секунду спустя буря возвращается с удвоенной силой, и мой мозг опровергает сам себя по всем статьям, предатель этакий!..

Скверный характер? С каких это пор обладать характером означает, что этот характер непременно скверный? И потом, чего я ищу? Покорную женщину? Домашнюю курицу, чтобы стирала мои грязные носки и не подавала голоса, когда соберутся друзья? Кому я смогу навязать свой простой, единственный и неоспоримый взгляд на мир? Это удобно, но быстро утомляет.

Она оставила меня связанным на два с лишним часа? Но, парень, ты же вполне это заслужил! Мужчина не накидывается на женщину, как потенциальный насильник, под тем предлогом, что желает доказать ей, как она в нем нуждается, чтобы чувствовать себя в безопасности. Ведь на самом-то деле именно это ты и пытался ей доказать, а, лейтенант Деломбр? Что можешь кое на что сгодиться, будучи рядом?

Никакого ответа после того, как получила букет? Но если бы она ответила в течение получаса, я, возможно, отнес бы ее к категории доступных девиц. Ужин вдвоем – этого надо дождаться, это надо заслужить, это надо подготовить, это надо обдумать. И возможно даже, получить отказ.

Она пахнет коровами? Но у нее имеется прекрасная ванная и горячая вода в любое время суток.

Встает в пять утра? Известное дело, кто рано встает, тому Бог подает.

Дочь от неизвестного отца? Кто сказал, что он неизвестен? Он не живет с ней, конечно, но ведь где-то он существует. И потом, Сюзи просто прелесть, с какой стати она может быть препятствием для сближения с ее матерью?

Живет на краю света? Но отличная щебеночная дорога идет до самого ее дома, и как же там у нее, черт побери, красиво!

Вот так. Лишнее доказательство – если только оно требовалось, – что мой центр эмоций взял верх над корой с подкоркой, и это меня нервирует, потому что от меня больше ничего не зависит, решительно ничего. А ведь я с нею едва знаком. Это и есть любовь с первого взгляда, удар молнии? Но молния может натворить бед, она сжигает все на своем пути, и сразу же гремит гром. Это неудержимо, потаенно, опасно.

И молния ни от кого не зависит, она бьет туда, где ее не ждешь. Лично я ожидал старую крестьянку в цветастой юбке, а теперь сам дарю цветочки, потому что она маленькая, крепкая, умная, храбрая и чувствительная. В моем вкусе, и все тут!

16

Приятный был рынок. Торговля шла неплохо. Погода стояла хорошая, и клиентов хоть отбавляй. Я это люблю. И мой банкир тоже.

А потом, пока я складывала ящики, кто-то положил розу мне на прилавок. Я только увидела отъезжающего на полной скорости мальчишку на велосипеде, но был ли это он?

К цветку была приложена записка: Пойдем, возлюбленная, взглянем на эту розу…[14]

Вот тебе и новая попытка. Он выиграл свой ужин. Я все еще пребывала в сомнениях. Но я дала себе слово.

Я вернулась с рынка, оставшуюся часть дня занималась обычными делами, а вечером, уложив Сюзи, отыскала его визитку и оставила короткое сообщение на автоответчике: «Вечером в субботу, в Верхолесье, около половины восьмого. Хорошей бутылки вина будет достаточно».

Кратко, точно, без эмоций. В любом случае, на данный момент, кроме желания заняться спелеологией…

Это заставит его помариноваться еще немного, проведя несколько дней в ожидании.

У промаринованного мужика вкус приятней, это как с говяжьей отбивной, утверждает Антуан.

Я люблю хорошее вино. Надеюсь, он сумеет выбрать нечто подходящее к маринованной говяжьей отбивной. Хотя я приготовлю курицу, это уместней.

И я правильно сделала, что назначила ужин через неделю. Похоже, он ждет его с нетерпением. Это его проучит!

17

Целая неделя! Вот стерва! Она это нарочно, я уверен. Мне в наказание.

И вот уже четыре дня я жду, пока время двинется побыстрее. Но ничего не поделаешь. И даже хуже того. Бутылку вина я нашел вчера. Она мне стоила еще одного состояния. Да, Мадлен, я знаю, когда любишь, все не в счет. Лично мне всегда все не в счет, потому что никто меня не любит. Кроме Мадлен. Я недостаточно знаю Мари, чтобы любить ее. Нужно же принять хоть какие-то меры предосторожности, прежде чем пуститься во все тяжкие, верно? Например, проверить, являетесь ли вы характеро-политико-сексуально-совместимыми. Попробуйте втолковать это моему эмоциональному мозгу. Я влюблен не рассудочно, а инстинктивно. Это хуже? Или лучше? В любом случае, это так. Мне казалось, что я над собой хозяин. Но все вышло из-под контроля. На сей раз ангелок и бесенок сговорились. Не по форме, а по существу. Это красномордый с рожками надоумил меня наброситься на нее без предупреждения. А белоснежный с нимбом перехватил подачу, нашептав про цветы. И оба толкают меня к ней. Впервые они настроились на один лад, и в результате полилась неплохая музыка. Как бы то ни было, когда начинают размышлять об обоснованности чувств и о том, как с ними управляться, как с ними бороться или как вводить их в нужное русло, то неизбежно удаляются от любви. Любят нутром, а не головой. И до нового приказа нутро не размышляет.

Что я знаю о любви? Полагаю, что ничего.

Сегодня свободный день. Что ж, устроим гонки по пересеченной местности. Очередная совершенно пустая среда не поможет скоротать время. Достаю карту Национального географического института, забрасываю велосипед в машину и качу в сторону гор. Я заранее позаботился о том, чтобы мой маршрут, по подсчетам, прошел через Верхолесье где-то после полудня. Пусть мы должны увидеться в субботу – это не значит, что я не могу сделать там маленькую остановку. А что такого?

Погода чудесная, для апреля почти жарко. Что сказать о пейзаже? Весна во всем своем великолепии. Как я мог просидеть двадцать лет в Тулузе?

Я наскоро перекусываю на вершине и на полной скорости пускаюсь вниз. Останавливаюсь над фермой, чтобы отследить внутренние передвижения, но никого не вижу.

Ну и ладно, я здесь, и я иду. Въехав во двор, вижу, как Сюзи выскакивает из хлева и летит в сторону дома.

– Иди помоги маме в хлеву! А я позвоню Антуану. Давай быстрее!

Вот черт, с ней что-то случилось. Но я слышу не женские крики. Она режет свинью или что?! Я влетаю как ураган и вижу ее у ног животного куда выше ее самой. Корова стоит и выгибается, испуская отчаянный рев.

– А, как вы вовремя!.. Принесите родилку.

– Родилку?

– Деревянная штука, там, у стены.

Сюзи возвращается бегом.

– Он сейчас приедет.

– Спасибо, лапочка.

Вернувшись с этой деревянной штуковиной в руках, я вижу, как Мари исчезает в корове. На ней пластиковая перчатка, доходящая до плеча, и она засовывает всю эту перчатку в зад корове, если только не во влагалище. Где я, где коровья анатомия! Она пытается что-то нащупать внутри и в конце концов вытаскивает две ножки, которые привязывает к тому, что назвала «родилкой». Она выводит меня из столбняка, закричав, чтобы я принес ведро теплой воды. Сюзи берет меня за руку, прежде даже, чем я успеваю осознать приказ, ведет в соседнее помещение и открывает кран.

Когда я возвращаюсь с водой, деревянная часть родилки подпирает корову, а Мари изо всех сил тянет за веревку. Она даже уперлась правой ногой в коровью ляжку, чтоб было удобней.

– Помочь вам тянуть?

– Нет, если тянуть слишком сильно, будут разрывы.

Наконец появляется голова теленка, потом плечи и остальная часть туши. Корова испускает такое мычание, что кажется, будто по горам напротив начинает гулять эхо. Я за нее переживаю.

Теленок падает в солому мертвой массой. Кстати, он и впрямь, наверное, мертвый, потому что весь вялый. Мари яростно его растирает, дует в ноздри, но безуспешно. Тогда она берет ведро и разом опрокидывает его на голову новорожденному. Тот наконец реагирует. Она снова трет его пучком соломы, чтобы обсушить. Он поднимает голову и открывает бессмысленные глаза.

Машина большого мускулистого мишки с визгом тормозит на гравии в трех сантиметрах от моего велосипеда, черт его задери!!! Он проскакивает передо мной, как будто меня здесь нет.

– Все хорошо, Антуан, жаль, что я тебя напрасно побеспокоила, но мне показалось, что сама я не справлюсь.

– Ты правильно сделала. Телочка?

– Да, и очень крупная. Ошибка при осеменении. У нее одна нога загнулась назад, и я полезла ее вытаскивать. Черт, эту мне не хотелось бы потерять – телка с очень хорошей родословной. Все равно спасибо, что приехал. Останешься на чашечку кофе?

– Ладно.

Он поворачивается ко мне и протягивает руку, приветствуя. Все та же простецкая улыбка сквозь трехдневную щетину. Вот уж кому грехи отпустишь без исповеди. И все же пальцы он мне раздробил.

– Антуан, сосед Мари.

– Оливье, я… ммм… я…

– Знаю, вы лейтенант, который вел дело Жан-Рафаэля. Очень приятно. Вы проезжали мимо?

– Да, случайно.

Он смотрит на меня с глупой улыбкой. Я не умею врать, что всегда заметно, и это меня раздражает. Но иногда может сослужить службу.

– Я и вам приготовлю чашечку? – спрашивает меня Мари.

– Нет-нет, оставляю вас вдвоем. Мне бы не хотелось мешать.

Она подходит к нам с улыбкой на губах. На ее лице искреннее облегчение. Некоторые женщины, как моя соседка по лестничной клетке, довольны тем, что за один день успели погладить, помыть пол и приготовить жаркое из телятины; а вот Мари запустила всю руку в корову, которая больше ее самой, чтобы вытащить мертвого теленка и воскресить его теплой водой. Я люблю жаркое из телятины, но куда более волнующе видеть, как теленок встает на ноги, вернувшись к жизни, даже если и закончит ее в виде жаркого.

Она в крови по самую шею, в волосах влажная солома, на майке налипла какая-то кровянистая слизь рядом с огромным пятном от навоза. Она куда менее привлекательна, чем обычно, после сегодняшнего тяжелого отела, и не сейчас у меня на нее встанет, что весьма кстати, иначе в моем обтягивающем велосипедном трико вид у меня был бы поистине дурацкий!

Поддавшись настояниям Сюзи, я в конце концов остался с ними перекусить. Наверняка я показался ей действительно смешным в тот вечер, когда она обнаружила меня посреди кухни. Я все же снял велосипедную каску и расстегнул молнию на куртке и на футболке. От таких штучек в жар бросает, и я все еще не отошел от того, что она проделала. Наверняка выглядел я слегка обалдевшим – не хуже того теленка.

Мари поставила кофе, перед тем как исчезнуть наверху, чтобы быстренько принять душ. Хорошая мысль. Вот только на мне по-прежнему будут обтягивающие трико, когда она вернется и снова станет в моем вкусе. Поэтому я сажусь и незаметно прячу свой прибор между ногами, чтобы он и думать не смел о неожиданной демонстрации. Можно только посочувствовать его неспособности удержаться и не встать по стойке смирно, стоит мне ее увидеть. Или это доказательство?!

Я предоставляю Антуану вести разговор, поскольку сам не знаю, что сказать. Но он общается в основном с Сюзи. Кажется, они с малышкой невероятно близки. Ее отец? Нет-нет, невозможно. Расставшаяся пара не может сохранить такие прекрасные отношения. Они друзья, это видно. Или брат и сестра. Но остается проблема габаритов. Из одного Антуана можно сделать четыре Мари. Может ли такое быть при столь близком родстве?

Когда Мари возвращается, Сюзи уже поставила чашки, достала домашний пирог и налила большой стакан апельсинового сока.

– Хочешь, я нарисую тебе рисунок, как в прошлый раз?

Она даже не дожидается ответа и сразу приступает к делу на уголке стола.

– А мне, – говорит Антуан, – мне разве не нарисуешь?

– У тебя их уже полон дом, а у него, может быть, совсем нет.

Ни одного! Тот, который она мне сделала в первый раз, я прикрепил к холодильнику. Это первый рисунок, который я получил от ребенка. В тридцать восемь лет. Ну, все имеет свое начало. И ни племянника, ни племянницы, по крайней мере о которых я бы знал, ни девицы, которая выбрала бы меня в крестные? И конечно, никаких детей – ни явных, ни тайных. Если только какому-нибудь терминатозоиду на пике формы не удалось преодолеть латексный барьер.

Говорим мы в основном о Жан-Рафаэле. А еще я интересуюсь, все ли коровы рожают подобным образом.

– Роды у животных… – обстоятельно начинает Антуан.

По части животных я полный профан. Исключение – большие свиньи.

Наконец я поднялся, решив оставить их в тесном кругу и удалиться. Сюзи протянула мне рисунок, который я убрал в свой рюкзак. Я был в напряжении. Да нет, не между ногами. Скорее мне было не по себе. Что это за троица? Я чувствовал между ними общность, связь. Как в молекуле воды. H2O. Два атома водорода и один кислорода. И я, свободный электрон, который крутится вокруг. Вода – это жизнь. Общаясь с ними, я чувствовал себя, будто умирающий от жажды, которому дали попить. Словно сам обновляешься.

– Спасибо за помощь. Да, кстати, в субботу ничего не получится, – заявила она, даже не пытаясь как-то смягчить.

Я распался на части, не сходя с места. С теми же ощущениями, что у полудохлого теленка, когда он недавно вывалился на солому.

– Да нет же, шучу, – выдержав паузу, бросила она мне, как ведро теплой воды на голову.

Нет, правда, ну и стерва!

А с другой стороны, это официальное подтверждение в присутствии ее друга.

Ура!

18

Лейтенант отбыл сразу после кофе. Может, ему показалось, что он мешает. И то сказать, он же ничего не знает про Антуана.

Глянув на себя в зеркало в ванной комнате, я подумала, не захочет ли он отменить ужин. Я была так довольна, что сумела спасти теленка, что даже не отдавала себе отчета, как и в чем изгваздалась. Наверно, он испытал отвращение. Если он все же придет, надеюсь, нового отела в тот момент не случится. Надеюсь также, что он приедет не на велосипеде, потому что, когда он снял велосипедную каску, вид у него был диковатый. Ветер вздыбил волосы во все стороны, а пот склеил их, как фиксирующий гель. Такое впечатление, что у него на голове разлегся дохлый еж.

С другой стороны, трико потрясающе обтягивало его округлые мускулистые ягодицы, что компенсировало дохлого ежа. А когда он еще и расстегнул молнию на футболке, потому что ему было слишком жарко, я почувствовала, как внизу моего живота разворошили муравейник. Прекрасно вылепленные грудные мышцы, без единого волоска на торсе, кожа, блестящая после приложенных усилий. Вот таких я и люблю: слишком много волосатых животных я вижу в течение всего дня.

Мужик оборачивается на улице вслед красивой девчонке, чтобы глянуть, так ли она хороша сзади, как спереди, и феминистки начинают звонить во все колокола. Мачо здесь, фаллократ там. Тихо, тихо, тихо! Мы все одинаковы!.. Парень расстегивает молнию, обнажая мощную гладкую грудь, и уровень осадков у нас внутри взмывает вверх.

Надо заметить, мой собственный муравейник реагировал далеко не на всякого, и то довольно сонно. Может, потому, что со мной были Сюзи и Антуан. А может, потому, что, когда в последний раз муравейник пробудился, он оказался населен красными муравьями, которые выели меня изнутри, кровожадные и жестокие. С той поры я держу их под плотной крышкой, и пусть задохнутся все до единого.

Возможно, Антуан прав, и пора скинуть крышку. Он был так рад, что я в результате приняла приглашение. Немного побурчал, почему я не сказала ему раньше, но я думала поделиться с ним завтра, за яблочным пирогом. Уходя, он поцеловал меня, надолго задержав свою большую ласковую руку на моей щеке, как будто прощался со мной в последний раз. Ладно тебе, Антуан, что на тебя нашло? Смешно, в самом деле, не может же какой-то ужин нас разлучить!

– И все же у него такая аппетитная попка в этом трико! – бросил он мне, взгромоздившись одной ягодицей на сиденье и придерживая рукой дверцу.

Его рука на моей щеке не давала мне покоя весь оставшийся вечер. А если это все изменит? А если они не поладят? А если под той крышкой уже пусто? А если ничего не получится? А если получится?

А если прекратить наконец изводить себя всеми этими «если»?

И я снова вспомнила о вопросе, который за ужином задала Сюзи между двумя глотками апельсинового сока:

– А почему ты в этот раз его не связала?

Антуан так и покатился со смеху.

Чуть смущенный лейтенант глянул на нее с улыбкой. Я просто ответила, что сегодня он хорошо себя вел.

И это правда.

На этот раз он улыбнулся, глядя на меня.

Даже в его улыбке чувствуется какой-то надлом, что-то вымученное, как будто внутри щек натянуты ниточки, придерживающие уголки губ. А рот сопротивляется. И еще – на губах улыбка, а в глазах грусть. А улыбка как у бомжа, которому бросили монетку. Он доволен, но это ничего не изменит в его собачьей жизни. Или у парня на платформе, когда он прощается со своей возлюбленной. Улыбка грустного клоуна.

Вот только он не клоун. Он лейтенант. Но, возможно, грустный.

В конечном счете, думаю, он не больной – он просто раненый зверек, агрессивный, потому что ему больно.

Бабуля? Что ты там говорила?

Почему я их притягиваю? С Антуаном то же самое. Он быстро поправился, когда я его приютила. Вот он – большой запыхавшийся олень на пределе сил, который бежал аж из Канталя[15] в страхе, что его настигнет свора гончих, натасканных на то, чтобы преследовать, загнать, бросить на землю и остервенело порвать. Он укрылся здесь, как раз перед сигналом к расправе.

Ах ты боже мой!

А что же мне со всем этим делать?

19

Суббота. Наступила суббота.

Небольшая велосипедная прогулка позволила мне немного выпустить пар. Мое тело превратилось в огромную плотину, удерживающую необъятную массу мандража. Около пяти часов я принял душ. Не слишком рано, чтобы сохранить свежесть, не слишком поздно, чтобы мой естественный запах успел вступить в свои права. Говорят, будто то, что происходит между двумя людьми, совершенно неподвластно их воле. Так пишут в книжках. Взаимное влечение возникает потому, что две данные иммунные системы являются взаимодополняющими, что служит залогом производства более выносливого потомства, – и все прочее в том духе. Подумать только, невидимые молекулы определяют будущее человечества.

Надеюсь, ее феромоны столкуются с моими…

Бритье непосредственно перед выходом. Прическа обычная. То есть никакая. Джинсы, майка, свитер. Никакого одеколона. Только мои невидимые молекулы.

Не люблю принаряжаться. Вопрос честности. И потом, для мужиков разница между нашей настоящей внешностью и тем, во что ее можно превратить, не шире канавки. А у женщин это целый каньон. Возьмите девицу на какой-нибудь вечеринке: туфли на шпильке, короткая юбочка, белая блузка с пуговкой на груди, которая готова расстегнуться, да-да, вот прямо сейчас расстегнется, серьги, поблескивающие в такт движениям, и лицо, раскрашенное, как угнанная тачка. Супердлинные ресницы, черные глаза, матовая золотистая кожа, пухлые блестящие губы. А наутро проснетесь, она без макияжа, в застиранной синей майке – поневоле задумаешься, туда ли ты попал.

Лично я люблю женщин, которые не мухлюют. Которые достаточно красивы и ежедневно отправляясь на работу, и на вечеринке, – они не изображают ряженых на каблуках такой высоты, что страховым компаниям впору хвататься за кошельки в предвидении всевозможных вывихов, растяжения связок и прочих травм опорно-двигательного аппарата. В любом случае, терпеть не могу загулы. Для них нужны друзья. Чтобы выпить, пройтись по разным заведениям, подцепить девчонок и пополнить свой список охотничьих трофеев, а наутро не слишком грубо довести до их сознания, что они были всего лишь дичью. Покрасоваться перед приятелями. Нет у меня приятелей. Поэтому по вечерам я сижу дома.

Ведь отправиться на тусовку в одиночку можно только от полной безнадеги. Кто я?.. Брюзга?.. Бирюк?.. Я же вас предупреждал. Меня не любят. И кто сказал, что тусовки так уж необходимы, чтобы чувствовать себя счастливым? Вот я счастлив на своем велосипеде и со своими блокнотами для рисования.

А в этот вечер счастливым меня сделала дорога наверх, на ферму.

Около часа езды. Музыка по авторадио. Диск с моей домашней подборкой. Той, от которой я никогда не устаю.

Минуло только семь веков,
Остались их дела.
Их злая участь, снова ты
На память мне пришла:
Как вижу, и огни пожарищ,
И мертвые тела.

Я еще подвывал Кабрелю[16] и его рыцарям-катарам.

Почему эта песня так на меня действует? Ну да, я чувствительный. Безусловно, слишком. А может, все дело в гитаре? У меня мурашки бегут, когда он играет. Но он же играет во всех своих песнях, почему именно рыцари-катары? Может, я потомок одного из них. Кто знает?! Почему какие-то вещи трогают вас больше, чем соседа? Нам не известно ни откуда мы пришли, ни куда идем. Известно только, что мы собой представляем на данный момент.

И в данный конкретный момент, на последнем повороте к ферме, мое сердце бьется с бешеной скоростью.

Я прибыл ровно в семь тридцать. Сюзи уже поужинала, но ждала меня, чтобы поцеловать.

– Ты такой гладкий и вкусно пахнешь! Антуан всегда немного колется. Ты будешь хорошо себя вести с мамой, да?! А то она тебя свяжет, как овцу!

– Я буду хорошо себя вести, обещаю!

Я протянул ей маленький сверток, который прихватил для нее. Энергично раздирая бумагу, она широко распахнула глаза, перед тем как одарить меня еще одним поцелуем. Потому что я такой гладкий.

– Смотри, мама, цветные карандаши и толстый альбом для рисования!

– Отлично! А теперь скажи ему спокойной ночи и пошли.

Мари проводила ее в кровать, рассказала коротенькую сказку и спустилась. Я воспользовался этим временем, чтобы выставить на стол бутылку вина и сходить за оставленной в машине орхидеей. Прежде я никогда не бывал так часто в цветочном магазине. Прямо скажем, я вообще не бывал в цветочных магазинах. Мадлен предпочитает шоколад.

На огне стояла чугунная кастрюля, от которой исходил восхитительный аромат. Стол был накрыт, и Сюзи написала наши имена на кусочках картона. Она кажется действительно очень развитой для своего возраста. Я почувствовал, что меня принимают. Они говорили между собой об этом ужине, они его подготовили. Они меня ждали. От этого становится хорошо на душе. И даже чертовски хорошо. Уже двадцать лет меня никто не ждет. Я не создан для одинокой жизни, иначе был бы счастлив, что меня никто не ждет. А ведь я все сделал, чтобы так оно и было. Поди пойми.

Я погладил Альберта, который спал в своей корзине, усталый после трудового дня.

– А он быстро к вам привык, этот пес. Обычно он не так сговорчив, – бросила она, спускаясь по лестнице.

– Наверно, чувствует мое к нему расположение.

Она была очень красива. Без особых затей. Широкие черные брюки, перехваченные внизу, мягкая ткань которых подчеркивала каждое движение. Хлопковая бледно-розовая рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. И никакая больше не грозила расстегнуться. Она надела лифчик, его бретельки просвечивали сквозь ткань. Значит, ее соски будут вести себя прилично. Волнистые волосы мягко ложились вокруг платка, просто повязанного вокруг шеи. Легкий макияж. Едва-едва. Так же красива, как если бы шла доить коров. Мне было плевать с высокой колокольни на то, что она никогда не будет красоваться на обложках женских журналов. В глубине моих глаз она была красива. А я больше не был объективен.

Она улыбалась, вела себя раскованно и, казалось, была настроена провести приятный вечер, забыв о наших прошлых осложнениях.

– Спасибо за орхидею, она чудесная.

Потом взяла бутылку вина.

– Великолепный выбор.

Я остановился на анжуйском каберне позднего сбора, сказав себе, что мы могли бы начать с него в качестве аперитива, а потом допить в конце ужина.

Первое испытание я прошел с блеском. И слегка расслабился. Сердце начало успокаиваться.

Она поставила Нору Джонс – негромко, под сурдинку. Свеча на столе. Приглушенная атмосфера. Если отвлечься от металлического позвякивания перегородок в стойле и похрапывания Альберта, могло показаться, что в мире нет никого, кроме нас.

Я налил нам по бокалу, пока она хлопотала у плиты. Желудок у меня так и крутило – то ли от усиливающегося голода, то ли от нарастающего страха.

Наверно, ужины вдвоем – это как собеседование при приеме на работу: чем чаще они у тебя случаются, тем вольготней ты себя чувствуешь. Подобные этому я мог пересчитать по пальцам одной руки, причем рука вполне могла быть двупалой. А чтобы напротив сидела девушка, которая столь полно соответствовала всем критериям «моего вкуса», – такое случилось впервые.

20

В хлеву придется снова стелить солому мне,
Негоже-то коровам быть по уши в дерьме.
Скорее в своем доме я разведу бардак,
Но отказать в соломе им не могу никак.
Останешься ты с ними, разглядывать в слезах
Их жаждущее вымя и грустные глаза.
Тебе ведь очень скоро остаться без меня —
Я знаю, в офицера сестренка влюблена.
Ты завещаешь дочке в наследство его чин,
Поэтому он лучше всех остальных мужчин.
Иль ты способна все же услышать мой совет?
Она, конечно, может, но думаю, что нет.
Так, Антуан, напрасной надежды не питай
И фермерше прекрасной скорее волю дай.
Забудь про офицера, корми своих коров,
Надежнее их верность, чем женская любовь.

21

Он пришел вовремя. Очень хорошо для Сюзи. Не знаю, почему она так быстро к нему привязалась. Может, потому, что он продемонстрировал свои слабости. То, что она спасла его от паука, должно иметь для нее особое значение. А еще получить в подарок цветные карандаши и альбом для рисования! Он нашел к ней подход.

Этим вечером от него исходила совсем другая энергия. Что касается меня – никакого муравейника на горизонте, только легкая расслабленность. С самого полудня я готовилась к этому ужину, полная беспокойства и мучительных воспоминаний о своем последнем опыте.

Антуан, приехавший помочь мне с дойкой, настоятельно посоветовал мне не напрягаться и спокойно выждать. И у меня почти получилось. Я с легкостью слушаюсь Антуана.

Он выложил на стол белую орхидею с двумя веточками и хорошую бутылку вина. Как он умудрился так точно угадать мои вкусы?! Дом старый, и стены в нем толщиной в полметра. Северный подоконник – идеальное место для орхидей.

Мы уселись за стол, чтобы выпить аперитив. Молча поглядывали друг на друга, не очень понимая, с чего начать. Смущенные улыбки, опущенные глаза. Впервые у меня было время действительно его рассмотреть. У него зеленые глаза, каштановые, чуть вьющиеся волосы. Квадратное лицо. Широкий лоб, тонкий нос и четко очерченные губы. Довольно заметный шрам на подбородке, который придавал ему слегка строптивый вид, а мне дал повод прервать молчание, которое понемногу становилось решительно давящим.

– Откуда у вас этот шрам на подбородке?

– Печальный случай, когда мне было шесть лет. Крутой поворот в моей жизни. Что и обусловило мое присутствие здесь сегодня.

– Даже так?

– Теория бабочки[17]. Взмах крылышками в Ариеже и ураган в Китае. Я вот начал с урагана. А сегодня ужинаю с бабочкой.

Держись, Мари, ты же дала себе слово не поддаваться, даже на ласковые слова, особенно на ласковые слова, но, черт возьми, как же это приятно!

– Мои родители ругались, как каждый вечер, но в тот вечер, не знаю уж с чего, отец совсем осатанел. Он схватил кухонный нож. Мать кричала, что уйдет из дому, а он – что убьет ее, если она посмеет переступить порог. Он орал так, что аж слюна брызгала. Большие острые зубы, глаза вылезли из орбит, мне казалось, что передо мной огромный хряк. Он едва стоял на ногах и размахивал во все стороны ножом. Я хотел защитить мать. Он на меня не покушался, просто слишком много выпил. Это мать вызвала «скорую», потому что у меня сильно шла кровь. Когда они приехали, вместе с копами, потому что она объяснила, что случилось, этот идиот по-прежнему держал в руке нож, сидя на диване, белый как простыня: он не переносил вида крови. А мать собирала чемодан. Она даже не поехала со мной в больницу, чтобы зашить рану.

– Вы, наверно, были в ужасе.

– В бригаде скорой помощи была одна женщина. Она рассказала мне историю про маленького плюшевого мишку, который живет у них в машине. И мы разъехались. Я в больницу, отец с полицейскими, мать с каким-то парнем из деревни, из-за которого, видимо, и разгорелся весь сыр-бор. Ба-бах. Большой взрыв.

– Большой взрыв?

– Ну да, взрыв, а потом бесповоротное удаление друг от друга.

– А кто забрал вас из больницы?

22

Из больницы меня забрала Мадлен, потому что больше я никому не был нужен. Мадлен была соседкой моих родителей. Только она бывала ко мне добра. Я часто приходил к ней, потому что у нее были козы, а они казались мне занятными. Я никогда ей не мешал, а родителям было плевать, где меня носит. Она доила коз вручную, и я любил подлезть снизу и получить струю прямо в рот. Молоко было еще теплым, настоящее лакомство. Дома был ад, с отцовскими тумаками и материнским неведением. Мои дедушка с бабушкой, тоже жившие в деревне, были не лучше. Дед был грубияном, весь день орал по любому поводу, а бабушка покорной и запуганной. К тому же она представления не имела о гигиене. Я туда шел из-под палки.

А вот Мадлен была прямой их противоположностью. Маленькая, хрупкая женщина, всегда аккуратно причесанная и чисто одетая, если только она не была при своих козах. От нее хорошо пахло, и она все время мне улыбалась. А еще она была со мной ласкова. Ее дом был райским уголком.

Она пришла навестить меня в больнице и села рядом, чтобы подбодрить. А когда услышала, как социальная работница заговорила о том, что меня надо поместить в приют, то обняла меня, заявив, что заберет к себе и что, если б социальные службы позабыли о моем существовании, это стало бы наилучшим выходом, потому что она-то сумеет обо мне позаботиться. Денег у меня маловато, зато любви пруд пруди! И они не посмели ей помешать.

Социальная работница пришла к нам несколько дней спустя, для обстоятельного разговора. Перед уходом она спросила меня, хорошо ли мне у Мадлен, и я кивал головой в знак подтверждения добрых пять минут, не говоря ни слова, но глядя ей прямо в глаза… Похоже, я продолжал кивать еще долгое время после того, как дама удалилась. Как пластмассовая собачка с головой на пружинке за задним стеклом стариковской машины.

Когда я подрос и мог уже кое-что понимать, Мадлен все мне рассказала и про мою жизнь, и про ее. До большого взрыва все кануло в черную дыру. Она могла бы сказать мне, что я родом из Тимбукту и что моих родителей слопали каннибалы, я бы поверил.

Единственный отпечаток, сохранившийся в памяти, – молоко ее коз. Это моя собственная мадленка из Пруста[18]. По крайней мере, я так думаю. Все окончательно стерто. Пробки выбило, чтобы защитить проводку и не дать загореться всему дому.

– А может, вовсе не случайно ее зовут Мадлен, – заметила она, вставая, чтобы снять с огня чугунную кастрюлю и поставить ее на середину стола.

Она подняла крышку, пропев Та-дааам! Курица, тушенная с овощами и несколькими обжаренными картофелинами. Как давно я не ел ничего подобного. Я довольствуюсь малым, сидя один в своей квартирке. Никакого желания готовить. Хорошо хоть за покупками выхожу. А для чего? Стряпня – это приятно, когда есть с кем ее разделить.

– Вид аппетитный!

– Еще бы, у меня полдня на это ушло… от фермы до тарелки.

– Неужели все свое?

– Все! Овощи с огорода, курица с птичьего двора, мукой меня снабжает Антуан, я сама делаю масло, сметану и сыр…

– Где вы столько времени берете?

– Телевизора у меня нет, на шопинг с подружками я ходить не люблю и по Интернету не играю. Ну, а что за жизнь была у Мадлен?

Жизнь Мадлен? Если только можно назвать это жизнью. Смертельно печальная. Вышла замуж в двадцать лет за Марселя Травера, родила ему трех сыновей. Третий прожил всего шесть месяцев. Скоропостижная смерть. Старший умер в шесть лет от скоротечного менингита. В больнице сказали, что слишком поздно. Средний их сын продержался до двадцати лет, прежде чем погиб в автомобильной аварии. На велосипеде попал под машину, когда катил на работу к своему патрону. Он был учеником булочника. За год до того, как меня полоснули ножом по подбородку, умер и Марсель. Его раздавило каменной глыбой в карьере, где он работал. В результате все стали говорить, что на ней лежит проклятие и виной всему ее фамилия[19], она-то и принесла все несчастья. Травер – наперекосяк – так и повернулась ее жизнь. Бывают люди, на которых судьба словно ополчилась. Люди, будто предназначенные для бед. Или же избранные судьбой, чтобы собрать их все и тем самым оберечь других, более слабых, которые такого не выдержали бы.

Мадлен было пятьдесят, когда мне было шесть. Она несколько раз пыталась поговорить с моим отцом, чтобы он не обращался со мной так жестоко, но тот послал ее куда подальше и посоветовал подумать лучше о собственных несчастьях. Получив очередные тумаки, я шел плакать к ней. Она обнимала меня и плакала вместе со мной.

Жизнь скверно устроена, верно?!

В конце концов за мной никто так и не пришел – ни родители, ни дедушка с бабушкой, ни социальные службы, которые довольствовались тем, что Мадлен раз в год посылала им отчет о том, как обстоят дела. И всех это устраивало.

Но на ферме она оставаться не могла. Не хватало дохода. Она хотела обеспечить мне нормальную жизнь. Она поискала среди частных объявлений и нашла место прислуги в Тулузе. Мы уехали, оставив все позади. Я-то был счастлив покинуть деревню и проклятые для меня места. А вот для Мадлен, я это знал, все было куда труднее. Она долго плакала накануне вечером. Думала, что я уже сплю, но я слышал, как она пыталась заглушить рыдания подушкой. Перегородки были тонкие.

Мы жили под самой крышей. Привыкли друг к другу, я помогал ей чем мог. Она всегда говорила мне по-баскски: Gaitz guztiak, bere gaitzagoa. На всяку беду беда похуже найдется. А я не очень понимал, что может случиться худшего, чем случилось с ней.

Это она заставила меня закончить школу. Сам я хотел в четырнадцать лет поступить в ученики, чтобы приносить хоть маленькую зарплату. С аттестатом в кармане я сразу поступил в жандармерию, потому что это был самый быстрый и надежный способ получить зарплату и сберечь ее.

– А теперь где она?

– После смерти хозяйки нам пришлось съехать. Я устроился на квартире в городе, чтобы продолжить обучение, а Мадлен вернулась жить в свою деревню. Ей было шестьдесят два. Мизерная пенсия, которую я пополнял из своего оклада.

– Она, наверно, была рада вернуться.

– Особенно тому, что снова могла ходить на кладбище. В Тулузе она зажигала свечку на подоконнике в каждый день рождения, именины или день смерти, но это совсем не то.

– Хотелось бы мне с ней познакомиться.

Мне бы тоже хотелось, чтобы они встретились.

Потом я попросил ее рассказать о себе, потому что я пока еще почти не прикоснулся к своей тарелке. Ее-то была уже давно пуста. Я немного подложил себе курицы и овощей, чтобы подогреть первую порцию и потому что это было просто супер, и приготовился слушать ее рассказ.

С полным ртом, обалдевшими вкусовыми рецепторами и глазами в режиме запись, чтобы все запомнить и потом рисовать ее, пока пальцы не отвалятся.

23

– О чем вы хотите, чтобы я вам рассказала?

– О Сюзи.

Готова была поспорить. Было бы странно, если бы он не задавался вопросом, откуда она взялась и почему я живу с ней одна, а она никогда не говорит о своем отце.

Что ж, я упомянула Жюстена, красавца Жюстена, здоровяка Жюстена, сволочь Жюстена. Но сначала плеснула себе красного вина, которое открыла после его анжуйского каберне. Нужно было подкрепиться, прежде чем ворошить по подвалам мои мрачные и мерзкие воспоминания. Он налил себе тоже, но исключительно для удовольствия, и я про себя отметила, что если за десертом мы опять примемся за его бутылку, то вряд ли потом он будет в состоянии сесть за руль.

Шесть лет назад, когда я только-только здесь обосновалась, кооператив по осеменению скота претерпел реорганизацию, в наш район был назначен новый осеменитель и через некоторое время заехал ко мне, в Верхолесье. Похоже, мы друг другу глянулись, потому что в третий свой приезд он начал рассыпаться мелким бесом. Мол, я очаровательна, умна и ему особенно приятно готовить свой объезд, когда он знает, что должен заглянуть и ко мне. Он всегда задерживался, чтобы выпить чашечку кофе и поболтать о том о сем. Закончилось это в сене. Целых пять месяцев я во все верила. Когда он мне признался, что женат и у него двое детей, мне и в голову не пришло, что это может стать проблемой. Я пребывала на своем маленьком облаке и искренне его любила. Когда я видела одну из своих коров в течке, у меня самой все начинало клокотать внутри при мысли, что он заедет сегодня после полудня. Быстренько заканчивала все дела, принимала душ и ждала его. Мы занимались любовью повсюду на ферме. Это всегда бывало быстро, без особой нежности, потому что он делал объезд и время поджимало. Всякий раз я говорила себе, что в следующий раз будет лучше. Он заявил, что не хочет расставаться с женой, потому что она готовит ему всякие вкусности, и хотя бы поэтому он не мыслит жизни без нее. Жалкий тип! И потом, у него были дети и дом, за который надо выплачивать. Классическая схема жизни достойного отца семейства. Плюс симпатичная любовница, чтобы развеяться и отвлечься от властной, ревнивой жены с увядшим либидо. А еще чтобы удостовериться в собственной способности к обольщению и эрекции. Мне было плевать, с ним мне было хорошо, по крайней мере, мне так казалось. О будущем я не думала. Хотя нет, я начала о нем подумывать. Мне хотелось завести ребенка. И момент вроде был подходящий, но с ним я никогда об этом не говорила. Ждала, пока он попривыкнет. Мы продолжали видеться по меньшей мере два раза в неделю, в ритме течки моих коров. Романтично, не правда ли?!

А потом однажды появился бородатый старикан, чтобы осеменить номер 3312. Наверно, он отметил про себя, что я на удивление хорошо пахну для крестьянки в разгар дня, а вот я почувствовала себя плохо. Очень плохо.

– Он не предупредил вас, что сменил район? Ох ты. А ведь обычно это делают на последнем объезде.

– На последнем объезде? Он больше не появится?

– Нет, мадам, его перевели на другой конец департамента.

И тут я поняла, что тип, с которым я кувыркалась все последние месяцы, думая, что он меня любит, просто большая сволочь, эгоист и трус. Я кинулась к телефону, но он ни разу не ответил. В тот же день я достала из почтового ящика письмо, написанное на обрывке листка с логотипом кооператива. Он решил все закончить, потому что жена нашла на его свитере вьющийся волос. Ты же понимаешь, мне бы не хотелось ее потерять. Но он все равно доволен, что так хорошо провел со мной время. Ни сожалений, ни извинений за то, что сбежал не попрощавшись. Он отключил звук, как выключают радио, когда передача закончилась. Единственным облегчением, которое я почувствовала в тот момент, было то, что я по-прежнему принимала свои пилюли. Оглядываясь назад, я бы рехнулась, если б оказалась беременной от этого мерзкого типа.

В тот день я закончила вечернюю дойку, заперла дом и вместе с Альбертом кинулась бегом через поля к Антуану. Три километра, без остановки, не прекращая ни бежать, ни плакать.

А ведь он меня предупреждал. Осеменитель приезжал и к нему. Этот парень не для тебя, Мари, он скользкий, я его не чувствую. А когда Антуан не чувствует мужика, есть все основания ему верить.

– Почему? – спросил лейтенант.

– А вы не знаете?

– Нет. Чего не знаю?

– Ведь он этого больше не скрывает.

– Он что, медиум?

– Нет!.. Хотя, иногда…

– Агент секретных служб?

– Нет-нет, просто гомосексуалист…

– Ну и что?

– А то, что, когда один и тот же мужчина появляется и в его, и в моей жизни – продавец продуктов, молочный инспектор, какой-нибудь коммивояжер, – мы обмениваемся впечатлениями, и они всегда совпадают, и в физическом плане, и в том, что касается характера.

– И что же он думает обо мне?

– Для вас еще слишком рано, мы пока на стадии наблюдения. Еще две-три недели, и мы сможем вынести окончательное суждение!

После этого замечания на лице у него появилось странное выражение. Он не мог решить, шучу ли я, или мы действительно изучаем его со всех сторон, готовя подробный отчет. И чтобы он не задавал лишних вопросов, которые вынудили бы меня признаться, что я не шутила, я продолжила свою историю.

Я так плакала, прибежав к Антуану, что он не мог понять ни слова из того, что я рассказывала. Но он догадался. Это должно было случиться, и, по его мнению, давно пора. Он раздел меня и поставил под горячий душ минут на десять, чтобы я успокоилась. Сам весь вымок. Потом завернул меня в большой мягкий халат, переоделся в сухое, и мы легли у огня, на диване в гостиной. Кажется, я плакала до трех часов утра.

Он разбудил меня, принеся большую чашку кофе и свежий хлеб. Я с трудом разлепила глаза, так они опухли, но тем не менее разглядела часы. Десять утра. Я подскочила, но он уложил меня обратно.

Сам он встал в пять, покормил своих млекопитающих, и у него еще хватило времени, чтобы подоить моих коров. Он просто чудо.

Мои глаза только через неделю приобрели нормальный вид.

У меня мелькала мысль пойти набить морду той сволочи или все рассказать его жене. Не из мести, а из солидарности. Чтобы открыть ей глаза и посоветовать бежать от него сломя голову. Но это была не моя проблема. Я не стала ничего делать.

– Месть ни к чему не ведет, – говорил мне Антуан.

– Зато позволяет разрядиться, – возражала я.

– Замеси бетон, если тебе надо разрядиться, вреда от этого куда меньше, и работа продвинется.

Так я и сделала. В следующие недели я свернула горы. Антуан приезжал каждый вечер. Мы говорили, говорили и говорили. Он понял, что я возложила на этого типа безумные надежды, потому что в глубине души самым горячим моим желанием был ребенок.

– Ты правильно сделала, что не забеременела от него. Все-таки лучше питать хоть немного уважения к мужчине, которого выбрала производителем.

– Но мужчина, к которому я питаю самое большое уважение, не спит со мной.

– Почему так?

– Потому что он гомосексуалист.

Он не нашелся, что ответить. Знал, что я права.

Антуан обосновался на соседней ферме почти в одно время со мной. Альфред, бывший хозяин, умер несколько лет назад.

Антуан был нездешний, а потому искал местечко самое уединенное и самое отдаленное от Канталя, его родного района. Там ему предстояло унаследовать ферму отца, но, когда родители (выбив из него признание) и соседи узнали, что он предпочитает мужчин, все пошло прахом. Он получал анонимные письма, пережил акты вандализма, его грозили прикончить, а отец в один прекрасный день просто перестал с ним разговаривать. Безумие какое-то. Он, такой мягкий, чувствительный, весь нараспашку, не захотел бороться. Мать ничем не помогла. Она тоже считала, что для него лучше уехать туда, где его никто не знает. Впрочем, так было лучше для самих родителей. Антуан решил все начать с нуля. Иначе пришлось бы бороться всю жизнь.

Причем бороться против людской глупости. Все равно что пытаться вырастить клубнику под снегом.

А я испытала искреннее облегчение оттого, что по соседству поселится кто-то другой. Альфред не был грязным типом, он был просто грязным. У моего дедушки хватало сил смотреть на это сквозь пальцы. А у меня не получалось. Мы регулярно бывали на его ферме – во имя добрососедских отношений и чтобы помогать друг другу, когда того требовала работа. Альфред Майер родился от немца-солдата. Его мать, по этой причине обритая[20], решила дать сыну отцовскую фамилию, чтобы на крайний случай он мог обратиться в Германию. Если для нее все обернется совсем плохо. В результате несколько месяцев спустя она узнала, что тот солдат погиб, его во время Освобождения убили партизаны. Не вовремя он им подвернулся… Тогда она впряглась в работу на ферме родителей, те уже старые были, а сын, естественно, стал ее преемником. Когда старая Берта умерла, Альфред остался один, потерянный, не способный позаботиться ни о себе, ни о доме.

Это была настоящая берлога. Попробуй что-то найти. Стол, вечно заставленный грязными стаканами, служил посадочной полосой для тучи мух, роившихся по всей комнате. Просто Руасси Шарль-де-Голль[21]. Предлагая выпить, он брал со стола грязные стаканы и ополаскивал их под краном. Так что пить не больно хотелось. А дедушка был вежлив. Он выбирал домашнюю настойку, что имело побочный положительный эффект – заодно дезинфицировало стакан. Кругом царило зловоние. И еще, когда он смотрел на меня – один глаз полуприкрыт, другой выпучен, – у меня кровь стыла в жилах. Как раз в тот вечер, когда я заговорила об этом с дедушкой, он и подсказал мне насчет ножа и веревки в кармане.

А потом, в один прекрасный день, мы отправились к нему, чтобы одолжить какой-то агрегат. Искали его повсюду. Нет Альфреда. А ведь это было время Огней любви, сериала, который он бы не пропустил ни за что на свете. Бедняга, наверно, это скрашивало его одиночество. Даже редкие торговцы, которые отваживались к нему наведываться, знали, что в эти часы к нему лучше не соваться. В конце концов мы услышали, как в риге скулит собака. Она крутилась вокруг кипы сена. Подойдя ближе, мы увидели пару ног и пару рук, торчащих с каждой стороны кипы. Наверно, он пролежал там много дней, потому что в риге собрались все мухи. Прежде чем откатить кипу весом в триста килограмм, дед велел мне выйти и подождать снаружи, а еще предупредить жандармов. Я осталась. Я навидалась всякого. Но эту картину я буду вспоминать до конца жизни. Под кипой, которая его прикончила, мы обнаружили Альфреда, он был плоский, как жаба, которую переехали на дороге. Но в два раза более широкий. Пожарники[22] отвезли тело в похоронное бюро, и я так и не уразумела, как им удалось уместить его в гроб.

Его старшая сестра, которая не проявляла ни малейшего интереса ни к ферме, ни к брату, продала хозяйство общине.

А через несколько лет его арендовал Антуан.

Мы сошлись, будто знали друг друга с детства, и он очень скоро объяснил мне положение дел, чтобы избежать любой двусмысленности. Мы стали лучшими друзьями. Он был чистый, хорошо пах, и мухам в дом доступа не было.

В тот вечер, когда я явилась к нему с письмом Жюстена, я и призналась ему в любви, на которую он не мог ответить.

Прошло несколько недель, на протяжении которых меланхолия преследовала меня, как комарье летним вечером. Сколько ни маши руками, они все вьются и вьются…

А потом я начала обдумывать, не отправиться ли в Испанию на искусственное оплодотворение. Я все выяснила, дело казалось достаточно простым.

Три дня спустя я нашла у себя на письменном столе карточку осеменителя с нацарапанной запиской: Молодой кантальский бычок, горячий, хорошо сложенный, предлагает свое семя, чтобы осуществить мечту хорошенькой пиренейской брюнеточки. Произведено во Франции.

Я так и села у стола. Идея была странноватая. С одной стороны, голову сломаешь, как потом объяснить ребенку его происхождение, а с другой – очень соблазнительно представить себе ребенка от мужчины, которого я действительно люблю самой искренней любовью. В конечном счете, даже если мы не живем вместе, даже если мы не спим вместе, почему это должно выглядеть более абсурдным, чем переться через все Пиренеи за каким-то сперматозоидом? И уж во всяком случае, его предложение было куда более достойным, чем шанс сделать это с первым встречным, рискуя снова нарваться на сволочь вроде Жюстена. В моих глазах он был идеальным отцом, и пусть он гомосексуалист, разве это чем-то умаляет его достоинства?

– Сюзи знает, что он ее отец?

– Пока что нет. Он ее крестный. Мы решили подождать, пока она подрастет, чтобы все ей правильно объяснить. Тот факт, что он крестный, позволяет ему быть с ней рядом и учить, как отцу.

– Но, хм… У меня один вопрос, может нескромный…

– Как мы это сделали?

Я следила за своей температурой каждое утро. Когда наступал период овуляции, три вечера подряд Антуан приезжал ко мне, закрывался в ванной комнате, делал свои дела и сразу же давал мне шприц.

Впрыскивание, потом в течение пятнадцати минут особая поза йоги – надо стоять на руках, упираясь головой в пол, – и до следующего утра я не вставала, чтобы дать сперматозоидам возможность двигаться в правильном направлении. Он сам закрывал за собой дверь. Все равно у него были мои ключи.

Мы повторяли попытки на протяжении трех месяцев. И ничего. Во мне не уживалось. Хуже, чем у моих самых плохих коров. Мы с Антуаном здорово над этим смеялись. Профессиональный сдвиг.

А потом, на четвертой овуляции, он вышел из ванной комнаты с пустым шприцем. И сказал мне: Все, хватит! Я подумала, что он отступился, что ему надоела эта нелепая комедия. На глаза навернулись слезы. Он подошел ко мне и просто сказал: Ребенка делают не так.

Это была самая прекрасная ночь в моей жизни. Не знаю, как ему удалось, он мне никогда ничего не говорил, но я не думала ни о чем, кроме наших тел, и о том, ради чего мы это делаем. Может, он поступил так же. Или же думал о голом Орландо Блуме.

Не важно, главное, что его петушок смог и с женщиной управиться.

Сам акт, надо признать, был чисто механическим. Он не поднимал головы, уткнувшись лицом мне в шею, и совершал ритмичные движения, туда-сюда, все быстрее и быстрее. С него лил пот, как во время косьбы жарким летним днем. Я сосредоточилась на своей яйцеклетке, представляя, как она, теплая и светящаяся, перемещается по трубе в ожидании нападающих.

Наконец он хрипло выдохнул и сказал мне, что кончил. А следующий момент был совершенно изумительный. Он натянул трусы. А мне было хорошо голой рядом с ним. Мы так и пролежали, сплетясь, до глубокой ночи. Только на этот раз без слез. Он мне описывал предполагаемое путешествие своих хромосомных представителей на манер спортивного комментатора во время «Тур де Франс»[23]: Сейчас майка в горошек возглавила гонку, чтобы пробиться через шейку матки, маршрут четвертой категории сложности. Покрытие очень скользкое, видимость плохая. Но что происходит? Плотная группа участников теперь разделилась на две части, одна направилась к правой трубе, другая в противоположном направлении, к левой. Но победитель будет только один. Внимание, последнее усилие, чтобы достичь вершины яйцеклетки, финальной части забега, но кто же выйдет победителем?..

Я не смеялась, потому что крепко сжимала ягодицы, чтобы держать участников в тепле и готовности. Но как же я была счастлива…

Девять месяцев спустя появилась Сюзи.

Когда акушерка объявила нам, что ее следует поместить под ультрафиолетовую лампу, потому что у нее послеродовая желтуха, из-за которой она вся желтая, мы оба расхохотались. Сюзи выиграла свой «Тур де Франс» в маленькой желтой маечке[24].

Оливье улыбнулся. Настоящей улыбкой. Без всякой потаенной грусти. И спросил, может ли положить себе еще немного курицы.

– Конечно, я для того и готовила!

Вот досада. Я-то рассчитывала, что остатков хватит до начала недели.

24

У меня надолго язык отнялся после ее объяснений. Честно говоря, я не знал, что об этом и думать. Она воспользовалась паузой, чтобы убрать со стола и подать десерт. Я налил нам по доброму бокалу каберне, чтобы спрыснуть горячий яблочный пирог, который вкусно пах корицей.

Чем больше я над этим размышлял, тем удивительней мне казалось то, что, пережив неприкрытое пренебрежение матери, ее простой и однозначный уход, Мари выбрала для себя вариант ребенка без отца, как если бы хотела создать нечто обратное ее отношениям с матерью и сделать так, чтобы ее собственная связь с ребенком была крайне сильной, абсолютной – той, которой не хватало ей самой. С другой стороны, отец все-таки был. Правда, не совсем такой, какого подразумевает классическая схема. Да уж, привет тебе от классических схем – замшелая крестьянка, одинокая женщина в постоянной опасности, маленькие девочки, боящиеся пауков… С тех пор как я обнаружил эту ферму, мои классические схемы здорово сдали позиции.

Потом она начала расспрашивать, есть ли у меня друзья в Ариеже или вообще где-нибудь, занимаюсь ли я спортом или у меня еще какое-то хобби, что я делаю в свободное время. Ответ последовал без задержки: друзей у меня нет. Ни детства, ни вообще. В школе я сначала был козлом отпущения для остальных, а после взрыва той гранаты стал опасным психом, от которого следовало держаться подальше. Когда ты в чем-то уязвим или слишком чувствителен, то неизбежно вызываешь насмешки, и мои одноклассники не отказывали себе в таком удовольствии. В булочной, мясной лавке, на местной почте – везде я был бедным пацаном, который никому не нужен, кроме как бедной старушке, оставшейся без собственных детей, потому что все они перемерли. Разумеется, мои сверстники слышали эти разговоры. До шести лет я терпел взбучки отца и ругань матери, десять следующих прятался в углу двора – и в результате замкнулся в своем одиночестве. Причем стена была высока, чтобы никто не рискнул через нее перелезть. Чтобы защититься от окружающих, я превратился в неприятного типа. Если никто не захочет иметь со мной дела, то никто и не причинит мне боли. Железная логика. Как и моя двоичная система, где запятая носит имя Мари.

– Я так и думала, что есть трещина, – сказала она тихонько.

– Трещина?

– Ничего, ничего, я знаю, что имею в виду, а чем еще вы занимаетесь в свободное время, кроме велосипедных прогулок?

– Я рисую.

– Рисуете?

– Да.

– А что именно?

– Все. Портреты, пейзажи, животных, здания.

– Покажете мне как-нибудь?

– Если хотите.

Казалось, ей действительно интересно, чем я занимаюсь.

Это было единственным, чем я гордился. Но я берег свои рисунки, как сокровища Тутанхамона. В надежном укрытии. Даже при мысли о Мари я поймал себя на сомнениях. А вдруг она начнет насмехаться?

Надо будет подумать.

Она, в свою очередь, рассказала о блондинистой подружке, с которой дружила с первых классов и которая иногда выводила ее в свет – так стряхивают пыль с велосипеда, которым никто не пользуется и он по-прежнему стоит в сарае: надо сделать хоть пару кругов и проверить, не заржавел ли. То в кино сходят, то на распродажи, то в ресторанчик. Она зациклилась на идее подыскать для Мари парня, но представления не имела об ее идеале мужчины – в отличие от Антуана, который после множества бесед на эту тему все знал досконально. Но Мари все равно была к ней сильно привязана. Ее развлекали разговоры о жизни в обществе – именно такой жизни она всячески избегала.

Мари призналась, что по характеру она скорее одиночка и ее это полностью устраивает. А я задался вопросом, кого Антуан считал своим идеалом мужчины. А главное, не подпадаю ли я сам под это определение?

Когда в разговоре возникали заминки, я ловил себя на том, что представляю ее соски, стиснутые чашечками лифчика, на грани задыхания, взывающие о помощи. На белом коне, с мечом короля Артура в руке, я внезапно появляюсь из ниоткуда, чтобы разрубить бретельки, стесняющие их свободу, и увидеть, как они вздымаются навстречу заходящему солнцу.

Каберне позднего сбора наверняка преодолело гемо-мозговой барьер.

После десерта я попросил ее продемонстрировать приемы, позволяющие столь легко нейтрализовать индивидуума моего сложения.

– А зачем вам знать? – со смехом поинтересовалась она.

– Может пригодиться по работе.

– Разве вас не учат в школе жандармов?

– Не такому.

– Но если я вам покажу, то подставлюсь сама.

– Я же обещал ничего подобного больше не делать.

– Я слишком много выпила, не знаю, получится ли.

– Я тоже слишком много выпил, так что меня будет легче уложить.

Она на секунду заколебалась, потом встала, чтобы отодвинуть низенький журнальный столик. На ковре будет удобней, ведь это же понарошку.

– Но сначала у меня тоже для вас кое-что есть.

Она достала маленький сверток, спрятанный под диванную подушку. Подарок. Настоящий подарок. Женщина делает мне подарок, мне, Оливье Деломбру, самому одинокому человеку в мире после Робинзона Крузо. Майка! С коровой, которая танцует чарльстон, как Жозефина Бейкер[25], с бананами вокруг талии.

– Это четвертый пункт правил коровника: Возмещение ущерба, причиненного пунктом три.

– Я могу померить?

– Она же ваша.

Я даже не подумал выйти переодеться. Стянул свою простенькую майку и надел новую, ее, прямо у нее перед носом.

– Словно по мерке. У вас отличный глазомер!

– Ну, я же должна определять конституцию своих коров, чтобы подобрать им хорошего быка.

– А я хороший бык с конституционной точки зрения?

– Обычный.

Бац!

Она улыбнулась мне, взяла за руку и начала объяснять движение. Я не стал сопротивляться и опустился на колени. Да и выбора не оставалось, боль была такой же сильной, как в первый раз. В результате я оказался распластанным на полу. Так и не уловив, что произошло. Каберне, корова с бананами, волнение… На ковре действительно было удобнее. Она наклонилась ко мне. Я чувствовал ее дыхание на щеке. Мне так хотелось, чтобы она меня поцеловала. Она приблизила губы к моему уху и прошептала:

– Надеюсь, под диваном нет никаких пауков.

Потом быстро выпрямилась и проговорила, накидывая кофту:

– Нужно проверить коров.

Она уже вышла, когда мне удалось встать. Я схватил свою куртку и побежал за ней во двор.

– Вы это делаете каждый вечер?

– Укладываю мужчину на ковер в гостиной или проверяю коров?

– И то и другое!

– Нет и да. Мужчин здесь бывает немного, а с коровами – так заведено.

– Вы желаете им доброй ночи?

– В некотором смысле…

Вечер был прохладный. Она предусмотрительно оделась потеплее. Вот ведь незадача. Лишила меня удобного случая применить самое расхожее романтическое клише: накинуть ей на плечи свою куртку.

Проснись, Оливье, ты что себе думаешь? Что она пятнадцать лет каждый вечер рискует простудиться в ожидании, когда ты прибудешь, чтобы набросить ей на плечи свою куртку?

И ты действительно решил, что именно сегодня она забудет одеться, чтобы ты мог поиграть в пошлого пляжного соблазнителя?

В любом случае, она вроде бы не питала слабости к романтическим клише. Хотя роза с рынка вместе с запиской была подвешена сушиться на посудном шкафу.

Укутавшись в кофту, она спросила, почему я боюсь пауков.

Говорят, что мы помним себя лет с четырех-пяти. Я же забыл все, что было до шести лет, кроме двух вещей. Козьего молока и паука. Похоже, плохое запоминается лучше. Мне было три с половиной года. Родители отправили меня в постель без лишних слов. Не в смысле без ругани, а в смысле не рассказав никакой сказки. В доме и книг-то не было. Я их увидел только в детском саду. Итак, я отправился спать без лишних слов. При свете лампочки из коридора я увидел на одеяле огромного паука. Я выскочил из кровати и позвал, но мне велели идти спать. Я продолжал звать, и тогда меня обругали. Поскольку мой отец не скупился на тумаки, я заткнулся. Старался уследить за пауком, но в конце концов заснул на ковре посреди комнаты. Проблемы начались назавтра: опять пора было ложиться, а я не знал, куда делся паук. И тут я закатил сцену, не желая идти в кровать. Я плакал, потому что боялся, что паук заползет мне в ухо. Отцу надоело, и он влепил мне оплеуху. По крайней мере, будешь знать, почему плачешь. Они закрыли меня в спальне. Того паука я так и не нашел. С тех пор я панически боюсь пауков.

Я услышал, как Мари прошипела сквозь зубы: Как можно так обращаться с ребенком?

Можно, если ты придурок.

В стойле было удивительно хорошо; все коровы лежали. От них исходил странный звук, что-то вроде долгого хриплого вдоха.

– А что это за звук?

– Они храпят.

Все они лежали рядком на соломе и храпели. Мы какое-то время смотрели на них: она – профессиональным глазом, а я – как непросвещенный зритель. Я поднял руку у нее за спиной, намереваясь опустить ее ей на плечо. Мне хотелось обнять ее, но она этого не заметила и наклонилась за лопатой, которой принялась сгребать корм, разбросанный по проходу неуклюжими мордами. Коровы, храпевшие за минуту до этого, начали то тут, то там открывать один глаз, разбуженные знакомым звуком насыпаемой пищи, до которой снова можно было дотянуться. Некоторые спокойно вставали и подходили перекусить, другие снова принимались храпеть еще более утробно. Зрелище действительно уморительное.

А потом мы вернулись в дом. Был уже час ночи, а мы не заметили, как пролетело время. Мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался, но я знал, что ей нужно поспать, ведь через четыре часа ей уже вставать.

– Мне пора, – сказал я скрепя сердце.

– Вы что, шутите? Не сядете же вы за руль после всего, что выпили. Переночуйте здесь, а утром поедете.

У меня мелькнул проблеск надежды: она хочет, чтобы я спал здесь, с ней. Моя самая безумная мечта, фантазм, к которому устремлялись мои блуждающие нейроны всякий раз, когда за ужином возникала пауза. И я, преображенный в короля Артура, смогу освободить из плена ее соски и увидеть, как они устремляются к заходящему солнцу, которое, кстати, давно уже село, и возможно даже…

– Можете поспать на диване, я схожу за одеялами.

Ага.

Ладно.

Что делать.

С другой стороны, учитывая все, что она мне рассказала, я мог понять, почему она не хочет торопить события. В сущности, с чего она могла быть уверена, что я не новый Жюстен, мерзкий бессовестный тип, который бросит ее без всяких объяснений, грубо оттрахав? Я-то знал, что это не так, но на лбу у меня написано не было. Правда, библиотекарша и соседка могли думать то же самое обо мне. Но разрыв разрыву рознь. Они все-таки получили и свою порцию объяснений, и меня, который утирал им слезы. Я предпочитаю вооружиться носовыми платками, но потом спокойно смотреть на себя в зеркало, чем удрать, как вор, и ненавидеть себя, когда по утрам бреешься и смотришь в зеркальце.

Ну не такой уж я трус, ведь так?! Если я не подошел к ней на рынке, то совсем по иной причине.

Робость?

Если уж признавать за собой недостаток, этот куда приятней – робость. Заверните! И я переформатирую свой жесткий диск! Я не жалкий трус. Я просто робок, вот и все.

И потом, назовем-ка мы кошку кошкой. Во-первых, это не я строил глазки соседке и не я сунул телефончик в свою абонементную карточку. Далее: с теми двумя девицами все было на чистом автоматизме.

Или на человеколюбии.

Не знаю, что выбрать.

Но никакой любви там не было.

С Мари все по-другому. Я никуда не спешил, и мне хотелось быть нежным – пусть и нервным, но нежным. И если бы мне предложили закончить свои дни рядом с ней, я подписал бы все три экземпляра контракта справа внизу: Прочитано и одобрено, даже не пытаясь разобрать, что там значится мелким шрифтом. Мне было бы достаточно названия контракта: Мы с Мари жили долго и умерли в один день. И дополнительное условие: Позаботиться также о Сюзи.

Я ничего не подписал и спал на диване.

25

Вечер был приятным. Между нами завязалась любовная игра, вызывая у меня мимолетное желание разворошить свой муравейник. Я по-другому увидела этого человека, о котором судила слишком поспешно. При первом столкновении он меня разозлил. И был отправлен в категорию никчемный тип. Может быть неприятным. Избегать. Узнав, сколько он натерпелся, я стала лучше понимать его поведение. Раненое животное во всей своей красе. Показательный экземпляр. Скалит зубы, потому что ему больно. Сторонится сородичей, чтобы ему не мешали страдать спокойно. И, следуя рефлексу Павлова, избегает всего, что могло бы напомнить ему о ране. Что он мог знать о дружеских отношениях? Вечное озлобленное отторжение, не оставлявшее ему ни малейшего шанса освободиться. Что он мог знать о семейных узах? Бесконечные жестокие ссоры или печаль вдовства. Неудивительно, что это отбило всякое желание. А вот передо мной был пример почти обратный. Дедушку и бабушку связывала идеальная любовь, такая сильная, что они не могли жить друг без друга. Мне была дана изумительная точка отсчета, цель, к которой следовало стремиться, – я хотела реализовать себя через призму этой идеальной пары. Но иногда, какая бы цель ни светила впереди, ты спотыкаешься по дороге. И продолжаешь ковылять дальше. Или присаживаешься на обочине, утратив стимул. Мои ожидания не сбылись. Этот поиск идеала усыпил мою проницательность, и идиллическая картина совместной жизни была разрушена в прах грубостью и трусостью Жюстена. Возможно, я бросилась в его объятия, чтобы забыть о недоступности Антуана. Потому что именно Антуан был мужчиной с большой буквы. Моим собственным вариантом дедушки. Мужчиной, из-за которого я хотела бы умереть от печали. Но он-то мечтал не о женщине…

В результате Жюстен дал мне повод отбросить все разом, и пусть все от меня отстанут в моем одиночестве, лишь бы мне остался Антуан, и он один. Пусть мы станем особенной парой, но все-таки парой. Подобная конструкция, может, и могла стать устойчивой, но только при условии, что к ней не добавятся никакие дополнительные элементы. Ни с его стороны, ни с моей.

Я размышляла над этим еще целый час перед тем, как заснуть. Ну и ладно, устрою себе сиесту. В воскресенье могу позволить себе поблажку.

Было странно представлять его спящим там внизу, на диване. Наверно, он был разочарован. Думал провести ночь со мной. Но я была не готова, хоть и с трудом сохраняла равновесие на своей шаткой конструкции.

Разок обжегшаяся киска котяру не подпустит близко. А потому отправляет мужика спать на диван.

Три часа спустя, когда я встала, чтобы идти на дойку, котяра храпел, как мои коровы, а одна рука свисала из-под одеяла и касалась пола. Эстакада для пауков!

Я молча съела свое яблоко и вымесила тесто, которое поднималось всю ночь, а потом отправилась на дойку.

26

Меня разбудило ощущение, что на меня смотрят. Или запах теплой сдобы. А может, и то и другое.

– Ты спал здесь?

Сюзи, в великолепной форме. А мои мозги в хлороформе.

Я пробормотал что-то, чего и сам не понял. Было только семь утра. Для воскресного утра столь ранний подъем сам по себе был жестокостью, но после субботнего вечера, орошенного вином и переживаниями, возвращение в реальность оказалось особенно мучительным. Нейроны, отплясывавшие весь вечер самбу, бултыхаясь в каберне, обычно наутро не вылезают из постели. Тем более я долго пережевывал тот факт – вот оно, коровье влияние! – что приземлился на диване, и заснул лишь часа через два. Я разглядывал потолок, говоря себе, что она, наверно, прямо надо мной, мирно спит, возможно, голая под одеялом. Я под своим сразу окреп. Мальчишка мечтает о сахарной вате, и вот она, огромная, перед носом, а он не имеет права к ней прикоснуться. Даже попробовать нельзя.

– Можешь показать мне, где ванная?

– Напротив лестницы, наверху. Если нужно полотенце, они сложены под раковиной. А если в ванной окажется паук, зови меня!

Ммммм, да, то, что нужно.

Быстрое ополаскивание, экстаз мочевого пузыря.

Никаких пауков.

Когда я спустился, Сюзи уже накрыла стол на троих, даже не спросив, останусь ли я завтракать. Я начал было объяснять, что мне пора, что меня здесь давно уже быть не должно, но вчера вечером я просто не мог сесть за руль.

– Почему?

Почему? Почему? Не самый простой вопрос, теперь придется объяснять ей почему!..

– Потому что ты слишком много выпил? Мама всегда уговаривает Антуана оставить машину, если он немного слишком выпил. Но это нечасто. И глупо, потому что я люблю, когда он остается. Мне так спокойней.

В этот момент зашла Мари с молоком прямо с дойки.

– Он ведь может с нами позавтракать, мама? Скажи «да»! Скажи «да»!

– Надо у него спросить, козочка моя.

– Ты поешь с нами? Скажи «да»! Смотри, я уже тебе тарелку поставила!

Мы быстро переглянулись с ее мамой, и этого было достаточно. Малышка уже отрезала мне кусок свежевыпеченного хлеба, спрашивая, что я больше люблю – горбушку или мякиш. Сюзи без устали хлопотала вокруг меня, а я смотрел на ее мать.

Никаких кругов от усталости под глазами. Как она умудряется?! Утром я не слышал, как она встала. Надеюсь, я не храпел. Во всяком случае, моя корова продолжала танцевать чарльстон.

Стоило Мари появиться в комнате, и мои нейроны начали потихоньку протирать глаза, как вчерашние коровы, когда почувствовали дразнящий запах корма.

Я был голоден.

27

Энтузиазм, с которым Сюзи встречала каждое появление Оливье, начал меня беспокоить. А вдруг, несмотря на статус крестного, которым мы наделили Антуана, ей не хватает отца? А вдруг она увидела в этом пришельце некоего идеального отца, пусть даже не настоящего? А вдруг я начну думать так же? Что мы скажем Сюзи, когда она подрастет достаточно, чтобы спросить, откуда она взялась? Конечно правду, но ситуация сильно осложнится. Наша конструкция слегка покачивается под ветром. Или же Сюзи с жаром раскачивается на ней.

Хватит об этом, Мари. Дело сделано. Остается принимать все как есть. И будь что будет.

Оливье явно с трудом приходил в себя. И тем не менее он трижды попросил добавки хлеба. Сюзи попыталась последовать его примеру, но мой взгляд остановил ее порыв. Это не очень хорошо для желудка. Если он весь день промается животом на своем диване, меня это не очень волнует, а вот если Сюзи – дело другое.

Он уехал сразу после завтрака. Я проводила его до машины, предварительно отослав Сюзи, которая вилась вокруг, как оса вокруг плошки с медом. Она трижды попрощалась с ним, повиснув на шее. Я послала ее собрать яйца, Альберт увязался за ней.

Он поцеловал меня в щеку и надолго задержал руку на моей щеке. Это было странно – в точности такой же жест, как у Антуана накануне. Но, конечно же, смысл они вкладывали совершенно разный.

Антуан знает меня лучше, чем я сама. Это даже раздражает. После роз, приглашения и трудного отела он предсказал мне, что я влюблюсь.

В это утро рука Оливье сдвинула крышку. Я хотела выждать, но слишком много на себя взяла.

Да и что может сделать время с такого рода чувствами?

Ничего.

В один прекрасный день осознаешь, что уже слишком поздно. Думаешь о нем чуть чаще, сердце стучит в висках, и не только в висках.

Откровения, которые я выслушала накануне, возымели тот же эффект, как если бы я потерла серебряную чашу, потемневшую от времени. Ее настоящую ценность понимаешь, когда она начинает сверкать, и желание напиться из нее становится все более очевидным. Меня не особенно мучила жажда после Жюстена, этого низкопробного позолоченного фуфла китайского производства. Привлекательный внешний вид и грошовая сердцевина – стоит лишь потереть. Я твердо решила еще немного потереть Оливье, чтобы удостовериться в качестве товара.

А может, права Сюзи, детьми движет инстинкт. Когда узнаешь слабости Оливье, он кажется еще более привлекательным. Она обнаружила боязнь пауков, я – тяжелое детство.

Знаю, что большинство женщин видит идеального мужчину мужественным и сильным.

А я люблю обездоленных, уязвимых и трогательных.

Что не мешает им обладать мощным торсом, от которого бабы отпадают, как мухи.

Но я-то не муха. Мух я вижу в сыроварне – они гибнут, потому что слишком глупы, чтобы не слетаться на синий свет.

Они хотят поиграть в Звездные войны, а в результате – Бзззззз.

Теперь я с недоверием отношусь к свету.

Если только меня не влечет темная сторона.

28

Все воскресенье я просидел дома. Я снимаю маленькую студию на первом этаже, вровень с землей, с крошечным садиком. На террасе солнце весь день. Неплохо было бы проехаться на велосипеде, но мой живот был категорически против. Я остался валяться на солнышке со своими карандашами, альбомом для рисования и коровой на майке. Я думал о Мари, а мой желудок – о той краюхе. И все нарисовал: ее лицо, руки, дочь, ферму, собаку, даже коров, храпящих на сене. Я повернут на зарисовках. Если однажды я умру знаменитым, как фараон, и меня похоронят вместе с моими тетрадями, археологи через две тысячи лет смогут восстановить всю мою жизнь.

Знаменитым, как фараон! Можно подумать! Мне и роль короля Артура не больно-то удалась.

Когда мы встретимся в следующий раз? Представления не имею. Мы расстались, ни о чем не договорившись. Я чувствую, что ей нужно время. Этот поганец действительно сделал ей больно. Может, отсюда и такой характер. А вчера вечером она была сама мягкость. Тот тип оказался просто жалкой скотиной – и в любви, и в бегстве.

В конечном счете, у нее не плохой характер, а просто характер, необходимый, чтобы противостоять обидчику, в частности такому, каким был я в наши первые встречи. Наверняка она многих осаживала. Миленькая, но недотрога, с почти мужским характером – бархатная плоть, стальной костяк. Лично мне очень нравится.

Возможно, из-за рыцарей-катаров.

А возможно, потому, что она пытается разобраться в моей собачьей жизни и видит меня как облупленного. То, что за крепостными стенами. Я впервые кому-то доверился. Впервые кто-то бескорыстно ждал меня и ему была интересна моя жизнь, а не только мое тело (которое само по себе, разумеется, предел мечтаний). Но ведь есть во мне что-то хорошее?! Вчера вечером ей плевать было на это тело и на то, как я способен его использовать. Она хотела лучше узнать меня. И своими вопросами заставила меня разоблачиться. Сегодня у меня такое чувство, будто я всю жизнь существовал в виде негатива. А она проявила настоящую фотографию, на глянцевой бумаге. И я, у которого всю жизнь было плачевное представление о собственной личности, вдруг начал находить в себе кое-какие достоинства. Или мой кризис сорокалетнего возраста обещает протекать гладко и приятно?

Я вернулся туда в следующую среду. Знал, что Сюзи будет дома и обрадуется мне. Приехал я сразу пополудни, встретил меня Альберт и сразу потребовал ласки. Дверь кухни была распахнута во двор. Я постучал о косяк, исподтишка заглянул внутрь, проверяя, нет ли кого. Дом вроде пуст.

Я услышал, как они распевают в ванной комнате и хохочут после припева.

– Есть здесь кто?

– Мы в ванной! Поднимайся, Антуан!

Ага. Но я-то не Антуан. Так все равно подниматься или нет? Я заколебался. Потом дверь приоткрылась и высунулось лицо Мари.

– А, это вы. А я думала, Антуан. Что ж, все равно поднимайтесь, у меня почти все.

Она заканчивала подстригать челку дочке. Повсюду валялись волосы, а Сюзи любовалась на себя в маленькое карманное зеркальце.

– Хочешь, она и тебя подстрижет?

– Сюзи! Прекрати, может, ему вовсе не хочется.

– Надо же, я как раз собирался в парикмахерскую на той неделе, что-то они отросли, – сказал я истинную правду. – Просто у меня образовался маленький перерыв, вот я и заехал поздороваться, тут у меня расследование в соседней деревне, но мне не хотелось бы отнимать у вас время.

– А вы ничего и не отнимаете. Мама стрижет очень быстро, и она это обожает.

– Эй, ты, ведьмин хвостик, может, и мне дашь слово сказать, ладно?! Верно, я люблю стричь. И мне совсем не трудно. Раз уж все равно тут повсюду волосы валяются, можно и продолжить. Если вы не боитесь, что прическу вам сделает доярка.

Боюсь? Вот уж нет. Плевать мне на результат, даже если ничего не получится. Я никогда не причесываюсь. Наскоро вытираюсь после душа, приглаживаю пальцами и оставляю сохнуть. И потом, волосы Сюзи не производили впечатления косо постриженных.

– А вы зато поможете мне потом вытащить занозу. Она в неудобном месте, и у меня самой ничего не получается.

Я был готов попробовать. Мадлен научила меня шить, когда я был маленьким. Мари велела Сюзи прибрать свою комнату перед уходом: та была приглашена на день рождения к подружке в деревню, где-то к середине дня.

Я уселся на маленький офисный стул, спинка которого была наклонена к раковине. Она повязала мне полотенце на шею и принялась мыть голову.

Я прикрыл глаза и наслаждался каждым мгновением. Впервые она касалась меня не затем, чтобы вывернуть запястье, как тряпку. Ее десять пальцев бегали по моей шевелюре. У меня от этого шли мурашки по всему позвоночнику. Мое лицо оказалось на высоте ее грудей, и я иногда, когда она наклонялась чуть ниже, чувствовал, как сосок сквозь майку задевает мою щеку. О-о-о-ох. Я старался сдерживать дыхание, чтобы ничего не показать, но это становилось все труднее и труднее.

А потом она начала ополаскивать.

Стало полегче.

Продолжение было менее захватывающим: прикосновение расчески и ножниц не так возбуждало. Стрижка получилась идеальная. Но был ли я объективен? Обычно в парикмахерской никто не терся грудями о мою щеку. А главное, я не был влюблен в парикмахершу.

Я отправился восвояси с новой стрижкой и с как никогда сильным желанием вытащить свое тело из того маринада, в который она, как кажется, не без удовольствия его погружала. Сюзи кинулась ко мне, стоило выйти из ванной, и принялась разглядывать со всех сторон. Раз уж я все равно ехал в деревню, то подбросил ее к подружке. Минут десять в пути мы провели вдвоем.

– А что это за синяя штука?

– Мигалка. Хочешь, включу?

– Да-а-а! А сирена тоже есть?

– Погоди, вот въедем в лес, и я ненадолго ее включу.

Дикие звери могли полюбоваться, как мимо проезжает полицейская машина с ревущей сиреной, а в кабине веселая девочка и довольный коп. При новой стрижке и всем прочем. В глубине его души расцветала радуга.

Выходя из машины, она поинтересовалась, когда я приду в следующий раз и влюблен ли я в ее маму.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну это же заметно, как пупок на животе!

– А не как нос на лице?

– Ну да! Короче, все равно заметно!

– Прям очень заметно?

– Ты на нее все время так смотришь, что даже забыл вытащить у нее колючку из пальца.

Черт! Ее заноза.

Я вернулся. Бог с ним, вечером задержусь на работе попозже. Она удивилась, снова увидев меня.

– Не стоило, я бы пережила.

– Не уверен. И не хотелось идти на такой риск.

Мы устроились на скамейке на солнышке, чтобы лучше было видно.

На меня напала овечья трясучка, когда я взял в одну руку иглу, а в другую ее руку. Мне бы хотелось ее поцеловать, а я собирался ее кромсать. Когда я приложил иголку к ее пальцу, она вскрикнула. А я ведь еще даже не начинал. Я глянул на нее, испугавшись, что сделал больно. Она улыбалась своей выходке.

– Да нет же, шучу! Давайте, не бойтесь. Не такая уж я неженка. Предоставляю это мужчинам! А вы тоже теряете сознание, порезав палец листом бумаги?

– О нет! Мне повезло, у меня было детство, которое закаляет.

– Простите. Мне очень жаль. Я действительно дура.

Так оно и было. То есть не в смысле, что она дура. Ей было и правда жаль. Она больше не смела и слова сказать.

– А что, среди ваших знакомых и такие попадаются? – продолжил я разговор.

– Антуан! – ответила она рассмеявшись. – Он может сделать кесарево корове, но стоит ему пораниться, становится бледным, как молоко.

Вот это было здорово. Представить себе здоровяка Антуана, который падает в обморок от любой царапины, – от удовольствия я даже забыл, что копаюсь в ее большом пальце.

Это было началом странных отношений. Она бросала меня на землю, вывернув руку, а я колол ей палец.

Гонишь любовь в дверь, а она возвращается в окно. Хоть я и пытался думать о другом, прикосновение ее руки волновало меня. В тридцать восемь лет я впервые так держал руку женщины. С нежностью.

Оказалось, извлечение занозы с помощью швейной иглы – весьма чувственное занятие.

Конечно же, не зря я вернулся.

29

– Здравствуйте, это Мари. Я звоню из телефонной будки на рыночной площади. Обычно это вы приезжаете со мной повидаться, но раз уж я закончила с торговлей чуть раньше, то решила: почему бы мне не навестить вас, вы же обещали показать свои рисунки.

– Э-э-э… ладно… да. Я дома. Мне особо нечем вас угостить, но я могу заказать пиццу.

– Нет, нет, я ненадолго, меня ждет Сюзи.

Он продиктовал адрес. Это в двух шагах, я дошла за несколько минут. Он открывает дверь, немного смущенный, как если бы я застала его в неподходящий момент.

– У меня небольшой беспорядок, я не ждал…

Беспорядок? Да здесь куда прибраннее, чем у меня! Студия маленькая, но удобная. Для копа обстановка немного странная. Не знаю уж, чего я ожидала, может, постеров из боевиков. Ничего подобного. Чудесное пианино, на нем свеча и маленький Будда из красного воска. Много книг. Белая орхидея с двумя веточками, надо же! Репродукция Пикассо. «Герника». Я спрашиваю, почему именно она. Он отвечает: изгнание духов моего детства. Мне кажется, я не стою всего, что ему пришлось пережить. Он предлагает мне перейти на кухню и выпить по стаканчику. На холодильнике прикреплены рисунки. Я просто ошеломлена. Там есть и тот, который подарила ему Сюзи, на видном месте, а рядом ее изумительный портрет. Еще Альберт, ферма. И я.

– Как у вас получается?

– Рисую карандашами на бумаге.

Я даже не реагирую на его дурацкий ответ. Могла бы посмеяться, но стою, разинув рот.

– Да, но все эти детали и точность линий!

– Я очень наблюдателен, и у меня хорошая память.

– Сюзи просто потрясающая. Как на фотографии.

– Должен заметить, что у меня было время ее разглядеть, когда вы меня связали.

Улыбаюсь ему. Как выясняется, я все правильно сделала. Если б он сразу ушел, то не смог бы запомнить наизусть каждую черточку ее лица.

Среди рисунков – крупным планом лицо пожилой женщины.

– Это Мадлен?

– Это Мадлен.

– Она очень красивая.

– Ее я тоже помню наизусть.

– Она много для вас значит?

– Очень много.

– И часто вы рисуете?

– Постоянно.

И он мне показывает этажерку в гостиной. Целая полка блокнотов на пружине. Он дает мне один. Он весь заполнен рисунками, один прекрасней другого. У меня дыхание сперло. Он сидит рядом и разминает руки.

– Вы, кажется, нервничаете!

– Я впервые их показываю.

– Правда? Как жаль, они замечательные.

– Спасибо. Я рад, что Сюзи любит рисовать. Мне рисование очень помогает. И заменяет чье-то общество, и позволяет выразить то, что у меня внутри.

– А почему вы не выбрали это своей профессией?

– Потому что за это не платят. В смысле, регулярно и с гарантией. Чтобы помогать Мадлен, мне нужна была работа, которая сразу приносит деньги.

– А сейчас?

– Сейчас?

– Вам бы не хотелось поменять занятие?

– Трудно поменять жизнь.

– Почему?

– Незащищенность? Страх перед будущим? Начать заново, не имея ничего за душой?

– Мне бы хотелось все их пролистать. Но пора бежать.

– Придется вам вернуться, – говорит он с широкой улыбкой.

– Я вернусь…

– Когда?

Я не отвечаю. Целую его в уголок губ и убегаю раньше, чем он успевает отреагировать.

Он хорошо замаскировал свою пещеру. Неужели то, что внутри, может так отличаться от того, что снаружи? Он вынужден актерствовать, приспосабливаться. Как левша. Он был создан мягким, чувствительным, открытым, пылким, а ему навязали холодность, суровость, прямолинейность. И вот на бумаге проступают его противоречия.

Теперь он мне кажется очень красивым. Я такая. Мне необходимо наложить кальку пещеры на зримые черты лица, чтобы разглядеть человека по-настоящему.

Я хочу увидеть его снова.

30

Если б кто-нибудь меня увидел, то решил бы, что я полный кретин. Она меня поцеловала. Поцеловала. Почти в губы. Да, почти. Не совсем прямо в губы, но и не в щеку. Я хуже мальчишки, мне больше не хочется умываться. Это глупо, смешно, нелепо. Но так приятно. А я-то думал, что, пройдя возраст прыщей вокруг носа и пушка на щеках, про такого рода реакции можно забыть. Не тут-то было.

Она словно приподняла крышку, чтобы прикоснуться к плоти и проверить, достаточно ли промариновалось мясо и не пора ли его ставить в печь.

НО Я ГОТОВ ЛЕЗТЬ В ПЕЧЬ!!!

Сколько еще она будет меня мариновать?

Я сел на диван и закрыл глаза, стараясь сохранить в памяти ее запах. Запах ее сыров. Мне нравится, когда она пахнет сыром. Это отлично сочетается с моим хрустящим батоном. Мозг стал ватным, сердце трепещет. Я вновь вижу ее с моими рисунками, как никого никогда не видел. Сосредоточенная, восхищенная. Она, конечно же, первая, кому я их показал. Может, и другие были бы сосредоточенными и восхищенными. Но на других мне плевать. Именно от нее мне хочется и внимания, и восхищения. Только при ней во мне звучит самба. Только она открывает во мне того, кем я изначально должен был быть. Другие не вызывают у меня искренней улыбки. Потому что да, именно Мари вернула мне вкус искренней улыбки. Вкус к жизни. И если я загляну себе за спину, то увижу две маленькие припухлости. Два прорезающихся крыла. И мне бы стоило поберечься, если все это фальшивка. Я упаду с высоты и разобьюсь о землю, превратившись в простую коровью лепешку, мягкую и гадкую.

Но ради того, что я чувствую сейчас, в этот момент, я готов идти на риск.

Ужасно расставаться, не зная, когда наступит следующий раз. Чувствуешь и ужасное возбуждение, и ужасную неудовлетворенность. Так и подмывает кинуться в машину и догнать ее в дороге, затащить на заднее сиденье ее грузовичка и заняться любовью среди сыров; хочу, чтобы она вернулась, немедленно, и продолжила то, что начала, прикоснувшись к уголку моих губ. Но я не могу, потому что ей нужно время.

Слушай, все относительно. Ты ждешь уже двадцать лет. Остался всего пустяк. Зрелые плоды куда слаще. Ну вот, теперь я представляю этот плод. Кожа нежная, как у персика. Плоть сочная, как арбуз. Две маленькие малинки на кончиках грудей, ягодицы крепкие, как два яблока.

Что, готов твой фруктовый салат?

Нет-нет, не хватает банана! Он на подходе…

Из этого потустороннего состояния меня выводит телефонный звонок. Жаклин, соседка Мадлен. Меня это настораживает. Нет, ничего серьезного, но лучше бы вам приехать, Мадлен вас спрашивает. Нет, на самом деле она не очень хорошо себя чувствует. Последние дни она очень слаба. Хорошо, еду.

Я бросаю в спортивную сумку кое-какие вещи – альбом и карандаши, как всегда, – и сажусь за руль, чтобы ехать к Мадлен.

Я, который в мечтах жаждал распробовать фруктовый салат.

Я позвонил в отдел, чтобы предупредить, что срочно отбываю по семейным обстоятельствам. У меня осталось несколько дней от отпуска, что очень кстати. Возможно, я ими воспользуюсь. Проведу с Мадлен столько времени, сколько надо, и не уеду, пока ей не станет лучше. Она со мной сколько возилась! Долг платежом красен.

31

На этот раз, кажется, я влипла. Было трусостью с моей стороны вот так сбежать. С другой стороны, ничего особенного я не сделала. Ну, легкий поцелуй в щеку, нет, в уголок губ, нет, все-таки в щеку. Такой поцелуй ведь ни к чему не обязывает, верно? Я еще могу сдать назад, разве нет?

Это был необдуманный порыв. Меня так тронули его рисунки, что захотелось выразить благодарность. Я не нашла ничего лучшего. Проблема в том, что он ждет большего, и я это знаю. И теперь подумает, будто это был аперитив перед плотной трапезой. Я не слишком наивна. Он очень сдержан в своих наступательных планах. Жюстен, тот сразу двинул вперед тяжелую артиллерию, и я выкинула белый флаг. И тем не менее, когда мужчина кружит вокруг меня, пусть неявно, я это чувствую. Окулист внутри меня всегда зрит в корень.

Нет, не до трусов.

Даже Сюзи сказала, что он в меня влюблен, это ясно, как к бодалке не ходи. Она вечно переиначивает выражения, которые слышит, и меня это очень смешит. Кто яйцо украл, тот и корову сведет. И рыбку съесть, и журавля в небе. Глаза завирущие. И моя любимая: не убивай шкуру медведя, пока ее не купил.

В другой раз она спросила, когда я его поцелую, потому что она со своим кавалером уже разок целовалась во дворе. Эх, если б истории взрослых были так же просты и красивы, как в детстве…

А потом потянулись дни. Молчание. Легкий поцелуй состоялся в субботу. Я думала, он заедет в воскресенье. Никого. И в среду тоже. Ни письма, ни весточки. Что за дурацкая манера расставаться, не назначив следующей встречи! Может, от нежелания признать, что следующая встреча будет, а значит, это начало отношений. Я стала беспокоиться – первый знак, что я попалась. Я боялась, что с ним что-то случилось. Ну кому придет в голову сообщить мне об этом?! А в следующую минуту я говорила себе, что он просто не желает меня больше видеть. И вспоминала ту сволочь Жюстена, который уехал, не предупредив. Но я в это не верила. Не он, не сейчас и не вот так. У Жюстена за душой ничего не было, кроме трусости и подлости. А вот у Оливье… И потом, мы еще друг друга не распробовали. Если он из тех мачо, которые сматываются, получив что хотели, то концы с концами не сходятся. Тогда, может, это страх? Страх взять на себя обязательства, страх привязаться, страх перед моей неустойчивой ситуацией или перед тем, что вся пресловутая конструкция может рухнуть ему в физиономию, как раз в уголок губ?

В пятницу пополудни я позвонила в отдел и сказала, что мне нужно с ним поговорить.

– По какому поводу, мадам?

– По поводу дела Жан-Рафаэля Мартена.

От маленькой лжи еще никто не умирал.

– Я могу передать сообщение. Месье Деломбр отсутствует.

– Отсутствует? Я хотела бы поговорить непосредственно с ним. Когда он вернется?

– Не могу вам сказать, он в отпуске всю неделю, и мы не знаем, когда он вернется. Неотложные семейные обстоятельства, полагаю.

Я успокоилась: с ним ничего не случилось. Но чем объясняется это молчание? Раз семейные, значит речь о Мадлен. Или о ком-то из родителей? Вернулись? Умерли?

Я отправилась на дойку сильно озабоченная. Коровы нервничали. Поразительно, как они чувствуют мое душевное состояние. Тут никакой психоаналитик не нужен. Достаточно понаблюдать за скотиной во время дойки, и я знаю, как у меня дела. И потом, мой психоаналитик – Антуан. С ним я и проконсультировалась после ужина.

– Ага? Отплатил тебе той же монетой? Ты вон сколько заставила его ждать. Может, он решил испытать тебя.

– Ты же сам велел помариновать его!

– Да, ну и что? Моя стратегия не исключала, что и он решит помариновать тебя. В этом есть и хорошие стороны, разве не так?

– Не так!

– Конечно есть. Сейчас ты беспокоишься. Если б тебе было на него плевать, ты о нем даже не вспомнила бы.

– Ну и что?

– Ну и то: ты влюблена, и знаешь, что это означает?

– Нет.

– Что я в очередной раз прав.

– Ммм…

– Что, бесишься, а?!

– Да!

– Вот это мне никогда не надоест!

– Ну и что мне теперь делать?

– А вот это и делай.

– Что «это»?!

– Жди.

Я уложила Сюзи, которая спросила, когда Оливье придет в следующий раз. Она уже соскучилась. Больше, чем я. Хотя это еще вопрос.

Я приняла ванну, чтобы расслабиться. Почти кипяток. Она благотворно подействовала на ком, узлом завязавшийся в желудке. Даже благотворней, чем новый трактор. Такова жизнь. Потом я спустилась, чтобы отвлечься и довести себя до полного изнеможения, заполняя на кухонном столе кучу деловых бумаг. Очень утомительные анкеты, требующие полной сосредоточенности. Если я буду думать о чем-то другом, расставляя галочки в клеточках, то наверняка ошибусь, а значит, не получу дотаций в конце года. Наживка в виде барыша, способного избавить от лишних тревог и дырок в бюджете. Хотя, имея в виду, в каком положении сейчас земледельцы, не наживка заставляет их заполнять формуляры, а инстинкт выживания. Не на одних коровах свет клином сошелся. Любой крестьянин одновременно бухгалтер, секретарь, метеоролог, ветеринар, механик, ботаник, и все это – ради куска хлеба. По крайней мере, когда он зарабатывает какие-то деньги. Иногда он их теряет, да-да, теряет, несмотря на ежедневный титанический труд. Пусть сменяющиеся президенты похлопывают коров по задницам на сельскохозяйственной выставке, дабы показать, как они любят деревню, все равно они и пальцем не пошевелят, чтобы заткнуть утечки. Не хватает молодых, которые могли бы заменить тех, кто уходит на покой. Попробуйте найти кого-нибудь, кто готов прийти на смену мужику, повесившемуся в собственном сарае, потому что так и не смог свести концы с концами, или же невесту старому холостяку, который векует бобылем, потому что ни одна женщина не пожелала жить на ферме в дерьме и нищете, кроме, может, какой-нибудь румынки. Да и то поискать. Мне хоть как-то удается выкручиваться. Я занимаюсь переработкой и продаю напрямую. Никто не может навязать мне цену на молоко. Я просчитываю, сколько мне надо, чтобы прожить. И потом, люди готовы заплатить за масло чуть дороже ради милой улыбки молочницы. И я мило улыбаюсь. Но вот за других у меня душа болит. На профсоюзных собраниях меня охватывает нечто вроде яростной печали, когда я вижу здорового молодца ста кило весом, который берет слово, начинает злобную речь, а заканчивает тем, что не может выдавить двух связных слов, потому что его душат слезы, столь обильные, что все равно неизбежно выплескиваются наружу. В результате он горько рыдает, потому что не знает, как жить дальше; в любом случае, ему глубоко плевать на то, что подумают остальные, которые, к слову сказать, сами молча глотают собственные слезы, потому что реветь у всех на виду – это последняя стадия перед тем, как оставить записку на кухонном столе и пойти застрелиться в амбаре. У меня от всего этого возникает желание надеть фригийский колпак и отправиться в Париж с французским флагом наперевес, чтобы дать хороший пендель министру сельского хозяйства, который о вышеозначенном хозяйстве не знает ничего, кроме чепухи из докладов, часто составленных людьми либо ничего не смыслящими в нашей работе, либо преследующими цели, прямо противоположные задачам нашего дела. Да и что он может сказать, министр этот: встаешь спозаранок каждое утро, триста шестьдесят пять дней в году, а то и триста шестьдесят шесть, коли год високосный, вкалываешь по пятнадцать часов в сутки, зимой в такой холод, что на кончиках пальцев появляются трещинки, и ты воешь всякий раз, когда моешь руки или просто заденешь за что-то пальцем, а летом в жарищу, когда вдали погромыхивает, молишься, чтобы грозовая туча не пролилась на едва высохшее сено, и все для того, чтобы услышать от банкира, что ему очень жаль, но ничего иного не остается, кроме как прибегнуть к еженедельным вычетам, потому что твой счет в безнадежном минусе. Плюс банковские начисления, понятно?! Стервятник.

Но у меня не такие красивые грудки, как у Марианны[26]. Наверняка ее грудки сыграли свою роль в революции, верно?!

Короче, в тот вечер я пребывала в обычном сварливом расположении духа, в которое впадаю, стоит мне задуматься о перспективах нашей профессии, когда телефон зазвонил.

– Это Оливье.

Я даже облегчения не испытала. От его голоса у меня холодок по спине пробежал.

– Что-то случилось?

– Мадлен умерла.

Он проговорил это без всяких эмоций. Холодно. Защитный панцирь. Только бы не показать, как ранимо то, что внутри. Как уязвимо. Но я-то знала, что все залито океаном слез. Но лишь бы держать все в себе и ничего не выказывать. Типично для мужчин! Даже для Антуана. Наверно, все дело в Y-хромосоме.

Я подождала, давая ему возможность продолжить, но без помощи он обойтись не мог.

– Как все произошло?

– Болезнь крови, скоротечная. Я не могу много говорить, но мне нужно было вам сказать.

– Мне очень жаль. Правда. Это очень печально. Когда похороны?

– В понедельник после полудня… Простите, что не позвонил раньше.

– Ничего страшного.

И он повесил трубку.

Я так и осталась стоять, прижимая свою трубку к уху.

Как было б здорово, если б телефонная компания немедленно изобрела способ переслать меня по проводам прямо к нему и я могла бы обнять его крепко-крепко. Вместо этого пришлось довольствоваться чередой быстрых коротких гудков. Можешь повесить трубку, Мари, разговор закончен. И жизнь Мадлен тоже.

Мне было грустно. Грустно из-за Мадлен, она вроде была очень славная. И мне так хотелось с ней познакомиться…

Грустно из-за Оливье. У него только она одна и была. Я знала, какой это для него удар. Он ничего подобного не ожидал. Он не был готов потерять ее. Под своим панцирем он был раним и беззащитен. И так одинок. Так одинок.

Лисенок, выскочивший на дорогу и к тому же угодивший под грузовик.

На помощь, бабуля, с такими серьезными ранами мне не справиться. Мое дело – оглушенные птички, наткнувшиеся на оконное стекло. Котята, упавшие с чердака на солому. Ежики, застрявшие в канаве у въезда на ферму.

А тут…

32

В маленькой деревенской церквушке народу набралось немного. У Мадлен не было родных, кроме меня. Деревенский люд, какие-то соседи, которых я не помнил. В конце концов, мне было всего шесть, когда мы уехали в город. Кое-кто узнал меня. Подходили поздороваться, но как-то торопливо. Наверняка вид у меня сегодня был не слишком приветливый. И в другие-то дни…

Я не стал ничего организовывать после церемонии. Не силен я в таких вещах. Сходим на кладбище, а потом разойдемся каждый по своим делам. Душа не лежала приглашать всех на кофе с пирожными. Чтобы услышать что? Одни банальности.

Мадлен умерла. Вот и все. Одним кофе больше, одним меньше – какая им разница? Каждый продолжит жить, как раньше. Кроме меня.

Надгробную речь было тяжело слушать. Священник описал ее жизнь, упомянул о детях, о муже, обо мне, о ее мужестве, о ее великодушии. Сказал, что теперь она обрела покой рядом со своими близкими. И верно: в последний раз, когда нам удалось поговорить, за два дня до ее смерти, она была покойна, почти счастлива. Я ничего не понял. Мне казалось, что все боятся смерти, особенно когда она неминуема.

– Если когда-нибудь обзаведешься детьми, поймешь, почему я счастлива наконец-то с ними встретиться. Я буду счастлива увидеться и с тобой. Но не спеши. И заведи детей. Дети – это жизнь, да, это жизнь. Заведи детей и заботься о них. В этом и есть жизнь.

Ее последние слова. Самые последние.

Мы идем за маленьким катафалком, который неторопливо движется к кладбищу. Я возглавляю процессию. Не оборачиваясь. Не зная, один ли я шагаю, или за мной все-таки тянется небольшая вереница. Говорю себе, что если уж они выбрались в церковь, то не поленятся дойти и до кладбища. Священник читает последнюю молитву, и двое мужчин из похоронного бюро опускают на веревках гроб. Она совсем легкая, Мадлен. Священник похлопывает меня по спине перед тем, как удалиться. Все расходятся. Кое-кто пользуется случаем навестить другие могилы. Уж коль все равно оказался на кладбище.

Я присаживаюсь у разверстой дыры. И Мадлен там, в глубине. Нужно наклониться, чтобы разглядеть гроб. На меня накатывает дурнота. Там, на дне, так сумрачно и холодно. А она любила солнце и бабочек в саду. Я достаю из кармана маленький блокнот и начинаю рисовать. Меня трясет, но я должен это нарисовать. Этот момент – тоже часть моей жизни.

Я едва расслышал легкие шаги по гравию дорожки. Она присела рядом со мной.

– Ты приехала?

– Конечно. Мадлен заслужила, чтобы с ней попрощались.

Господи, как хорошо, что она здесь! Как хорошо!

Луч солнца в серой мгле. Моя бабочка в саду. Радуга во время потопа. Ветка дерева в зыбучих песках. Робинзон Крузо на моем необитаемом острове. Планета Земля во время моего большого взрыва. Та, на которой хорошо жить.

Она тихонько берет меня за руку и переплетает свои пальцы с моими. Я ищу следы занозы. У нее неухоженные руки. Трещинки в уголках коротко подстриженных ногтей и шероховатая кожа. В тот день с иголкой в руке я не обратил на это внимания.

Не важно, какие у нее руки, – само ее присутствие для меня как бальзам на душу.

Мы долго сидели так. Боль в животе отпустила.

– А Сюзи?

– У Антуана.

– А твои коровы?

– Антуан о них позаботится.

– Как ты приехала?

– Поездом. Антуан подвез меня на вокзал.

– Что бы ты делала без Антуана?

– Что-нибудь придумала бы… Я скоро поеду, у меня поезд в…

– Нет, останься, пожалуйста. Я отвезу тебя на машине. Сегодня вечером, если хочешь. Только очень прошу, останься.

Она мне улыбнулась. Она останется. Мне хотелось показать ей дом Мадлен.

Мы отправились туда пешком. Она была на редкость элегантна. Маленькие черные туфельки без каблука, прямая серая юбка ниже колен, объемный черный свитер. И маленькая шляпка с кружевами спереди, прикрывающими глаза.

– У тебя красивая шляпка.

– Это бабулина. Она надела ее на похороны дедушки, а потом отдала мне, сказав, что будет следующей. И шляпка ей больше не нужна. И оказалась права.

– Красивая.

Красивой была не шляпка.

Мы зашли в домик Мадлен. Я еще видел ее на кровати, как в тот момент, когда ее не стало.

– Она знала, что больна?

– Нет. Последние полгода чувствовала себя более усталой, но в восемьдесят два года это вроде бы нормально. А потом она стала совсем бледной. Врач решил проверить кровь. И тут увидел, что все показатели резко упали. В ее возрасте ничего нельзя было поделать. Он поговорил с ней, сказал, что осталось недолго. Она через соседку предупредила меня. Не хотела мне говорить. Не так. Это случилось в ту субботу.

– Она не мучилась?

– Нет. У нее немного побаливало все тело, но врач дал ей морфин. Вот тогда она мне и сказала, что радуется уходу, тому, что увидится со своими малышами. Вызвала нотариуса и все подписала. Дом мой. Не знаю, что с ним делать. Но продать не могу.

– Еще слишком рано об этом думать.

– Конечно. Но что я буду делать без нее?

– Что-нибудь придумаешь…

33

Дом Мадлен был совсем маленький, но обладал душой. Я заметила ностальгию в глазах Оливье, когда он оглядывал комнату и все закутки. Вот уже больше двадцати лет, как она вернулась сюда, уйдя на пенсию, и он регулярно заезжал навестить ее. Ненадолго, но регулярно. Безделушки на полке над печкой, рядом с тремя фотографиями. Муж и двое сыновей. Третьего они, наверно, не успели сфотографировать. Он умер раньше. В то время фотографии были редкостью.

Оливье не плакал. Ни во время службы, ни на кладбище. На губах у него была грустная улыбка – такая же, какую я заметила на ферме, когда он заехал на велосипеде. Только в десять раз хуже. Он не очень представлял себе, что будет делать со всеми вещами, с домом. Я посоветовала ему переждать. Дать себе время пережить траур. Оплакать Мадлен. Он вскинул на меня глаза, я увидела, как переменилось его лицо, опустились вниз уголки губ, задрожал подбородок. Я обняла его, и он заплакал. Заплакал, как ребенок. Я присела на край кровати, он встал на колени рядом, обвив руками мою талию. Он рыдал. Как налетевший шквальный дождь, когда вы можете промокнуть до костей меньше чем за полминуты. Так же неистово. Он распахнул шлюзы, и вся его печаль изливалась мне на живот. Не только из-за потери Мадлен. У меня было ощущение, что он оплакивал всю свою жизнь. Жестоких родителей, свою заброшенность, насмешки в школе, свое одиночество. Он вцепился в меня, словно крича: У меня осталась только ты!

Я плакала вместе с ним, гладя его волосы.

Мы просидели так около часа. Это напомнило мне ночь в слезах рядом с Антуаном. Но на этот раз все было куда серьезней.

Когда он немного успокоился, я предложила поехать домой. Он очень устал и наверняка мало спал в последнюю неделю. Он вернется когда захочет, но сейчас лучше уйти отсюда, немного отвлечься. Дать телу небольшую передышку.

Он сел на пассажирское место и уставился в окно, как будто стыдился показать мне свое лицо. Я села за руль. Он быстро уснул. Я слышала, как он иногда принимался плакать, а потом снова засыпал.

Мне было действительно тяжело. Рядом со мной был не тридцативосьмилетний лейтенант, а маленький покинутый мальчик, который лишился путеводной звезды и не знал, удастся ли ему отыскать дорогу.

На ферму мы приехали ближе к полуночи. Выпили травяного чая. Я принесла ему махровую варежку, намоченную в холодной воде. У него болели глаза и голова.

– Спи здесь. Так будет лучше.

Я устроила его в своей постели. Пошла переоделась и пристроилась рядом. Он обнял меня, и я прижалась к нему, чтобы заснуть. Я чувствовала, как он дышит мне в спину. Он все еще иногда всхлипывал. Но ливень вроде бы унялся. Когда прозвонил будильник, мы не шелохнулись. Он спал как младенец. Глаза у него опухли от усталости и горя.

Я встала подоить коров. Позвонила Антуану предупредить, что я дома, и попросила передать Сюзи, чтобы она после школы вернулась на автобусе.

– Как там дела?

– Тяжело. Он спал здесь. С ним все не очень. А как Сюзи?

– Спрашивает, как он. Она нарисовала ему картинку. Почему она так быстро привязалась к нему?

– Потому что он боится пауков…

Антуан не понял. Когда-нибудь я ему объясню.

34

Я проснулся в десять. Болела голова, глаза, сердце. Особенно сердце. Я еще не мог поверить, что Мадлен умерла. Вчера вечером я, наверно, выплакал все слезы, которые накопились в животе. Думаю, я перестал плакать в тот день, когда отец вздул меня из-за паука, не хотел еще раз услышать: По крайней мере, будешь знать, из-за чего плачешь. Тридцать два года без слез. Естественно, запас накопился немалый. Вчера вечером я знал, из-за чего плакал. Судьба устроила мне взбучку, которой я еще не видывал.

Только два лучика света пробиваются сквозь отверстия в форме сердечек в середине каждой ставни. Мне хорошо в этом гнездышке, в окружении мебели, натертой воском, и легких кружевных занавесок. Она повсюду развесила маленькие сердечки из ткани. Мадлен изготовила сотни таких на машинке мадам Ришар. Она продавала их на субботних рынках в нашем квартале. Чтобы свести концы с концами и купить все, что мне нужно для школы.

Этой ночью Мари была не женщиной, а любимой игрушкой, которую ребенок прижимает к себе, когда ему очень горько. Плюшевым мишкой, которым социальные работники утешают брошенных детей. И я все еще остаюсь таким ребенком. Я так по-настоящему и не вырос. По-прежнему боюсь пауков, боюсь привязаться, боюсь, что мне сделают больно, боюсь других людей, их глупости и злобы. Я прячусь в свои рисунки, как ребенок в свой вымышленный мир. Я высокий и сильный, но внутри – большой темный шкаф, в углу которого, скорчившись и обхватив голову руками, прячется маленький мальчик с грустными глазами. Мадлен заставила меня об этом забыть, но теперь неглубоко запрятанные обломки моего детства снова всплыли на поверхность. Мною владеет необъятная и бессмысленная мечта. Пережить в тридцать восемь лет то, чего мне всегда чудовищно не хватало и через что любой ребенок должен пройти, чтобы создать самого себя. Беззаботность.

Проходя мимо зеркала, висящего над комодом, я не узнал собственного лица. Никогда еще я столько не плакал, и мои веки вспухли, увеличившись раза в два. Как после приступа аллергии. Аллергия на смерть. Такое бывает?

Холодная вода ничего не изменила. Следы горя не смоешь. Я попытался улыбнуться. Результат оказался душераздирающий.

Потом я кое-как спустился по лестнице и уселся на диване. Малейшее движение усугубляло и без того чудовищную головную боль.

Мари вернулась, опередивший ее Альберт подошел ко мне, опустив голову и поджав хвост. У меня что, такой страшный вид?

– Как ты?

– Все тело болит. Особенно голова и глаза.

Она сняла у двери резиновые сапоги и в одних толстых заштопанных носках подошла, чтобы поцеловать меня в лоб.

– Ты весь горячий. Сейчас принесу тебе таблетку.

Мадлен тоже так делала, когда у меня бывала температура. У всех мам термометр на краешке губ?

Таблетка исходила пузырьками в стакане воды, который она протянула мне вместе с махровой варежкой, смоченной желтоватым молоком.

– А это что?

– Молозиво. Тебе повезло, вчера был отел, так что оно совсем свежее. Положи на глаза, увидишь, оно просто чудеса творит. Тебе что-нибудь еще нужно?

– Нет, – солгал я.

Мне пришлось дождаться, пока она снова отправится по делам, чтобы суметь внятно выговорить, вернее, тихо вышептать самую глубокую свою потребность:

– Беззаботность, мне нужна беззаботность.

Я просидел так битый час, с коровьим молозивом на глазах. Слышал, как работает трактор, лязг железок, время от времени лай Альберта. Мари тоже иногда взлаивала, чтобы ее слышало стадо.

Эффект от молозива был просто невероятный. Краснота уменьшилась, и припухлость спала, глаза больше не болели. Вид у меня все равно был никудышный, но хоть не такой отвратительный. И голове полегчало от таблетки.

Я подумывал вернуться домой. Завтра на работу. Мари предложила подождать до четырех часов, чтобы повидаться с Сюзи. Почему бы нет. В своей квартирке я только ходил бы кругами. Я взял со стола несколько листков бумаги, карандаши и поднялся на склон над фермой, чтобы немного порисовать.

Я долго наблюдал за коровами. Они мирно паслись на поле сразу за фермой. Это было забавно. Стадо жило своей жизнью, со своей внутренней динамикой. Как маленькое сообщество. Пара коров были заправилами и слегка тиранили остальных, другие были пугливыми или, наоборот, флегматичными, из тех, которым на все плевать, – они отходили подальше, чтобы их оставили в покое. В сущности, совсем как люди. Я задумался, каким бы я мог быть, если бы был коровой. Кажется, в тот день именно коровой мне и хотелось быть. Не говоря уж о том, что дважды в день меня бы ласкали руки Мари, пусть и шероховатые, привлекала сама мысль о спокойствии, отсутствии всяких забот, тревог, настроений – и всякой грусти. А с другой стороны, кто сказал, что у коров не меняется настроение? Та, которая телилась у меня на глазах, вроде бы ужасно страдала. А другая, я слышал, отчаянно мычала, когда наутро после отела у нее отняли теленка. Мари объяснила мне, что выбора нет, иначе она не могла бы доить ее и делать свой сыр. И упоминать не стоит о том, как в них сзади копается осеменитель. Они что, получают от этого удовольствие?

Итак, сегодня пополудни я размышлял над следующим философским вопросом: счастлива ли корова? По крайней мере, эти размышления не давали мне думать о Мадлен.

Через некоторое время я все-таки взялся за карандаш и стал рисовать. Коровы собрались в середине поля и улеглись все вместе. Красивая сцена.

Тут я и заметил школьный автобус, притормозивший в конце своего маршрута у поворота внизу. Сюзи была последней, кого подвозили. Я видел, как она начала взбираться в гору со своим маленьким ранцем за спиной. И не жалел, что остался. Дети – это жизнь. Она бодро шагала, иногда останавливаясь, чтобы разглядеть что-то на обочине. Наверно, цветок или зверушку. Ту, которая не ест других. Было действительно приятно наблюдать за ней в ее маленьком мире, в ее маленькой жизни. Эти мгновения принадлежали только ей. Никаких указаний ни от учительницы, ни от мамы, никаких обязательств, кроме как подняться по дороге, не забывая жить своей жизнью. Полная беззаботность. Может, она меня научит?!

Наконец я засвистел и замахал ей руками. Она ответила мне и свернула к небольшой скале, на которой я устроился.

– Как ты? – спросила она, запыхавшись, когда добралась до меня.

– Нормально!

– Ты рисуешь коров?

– Да. Меня это отвлекает.

Тогда она глянула на мой рисунок.

– Они готовят заговор.

– Думаешь?

– Да. Когда они вот так собираются, значит готовят заговор против мамы.

– А потом они что делают? Митингуют? Или бастуют?

– Нет, потому что маму не проведешь. Как учительницу. Мы тоже иногда на переменках разговариваем о том, чего нам не хотелось бы делать в классе или хотелось бы, – может, чтобы переменки были подлиннее, ну, и всякое такое. А потом никто ничего не говорит, потому что не решается, а то она будет нас ругать. И с коровами так же.

Я улыбнулся. Жизнь – это дети.

– А кто она была, Мадлен?

– Она была мне как мама и немного как бабушка тоже, потому что ей было много лет.

– Получается, это как если бы мама и бабуля умерли в один день?

– Вроде того.

– Тогда я понимаю, почему тебе так грустно. Я еще не родилась, когда бабуля умерла, поэтому я не могла грустить, но если бы мама сегодня оказалась мертвой – у-ю-юй!

То, как Сюзи говорила о смерти, с какой простотой, снова вызвало у меня слезы. Она несколько мгновений смотрела на меня, потом достала из ранца носовой платок и вытерла мне щеки. И прошептала на ухо:

– Мадлен – она как Иисус на кресте, она вернется, только ее не будет видно.

Дети – это жизнь.

35

Есть доля странности в том, что происходит между ним и мною, начиная с того дня, когда Жан-Рафаэль решил зарыться в мою солому. Когда моя подружка описывает свои любовные похождения, все обычно начинается в баре, за стаканчиком, со всяких ласковых словечек и обжиманий, а потом, в тот же вечер, продолжается под одеялом. А в отношении нас, меня и Оливье, жизнь словно колеблется, размышляет, возводит препоны и подкидывает воспоминания, творит необычные обстоятельства, которые то сближают нас, то разводят. Скоро будет два месяца, как мы тянем волынку, не решаясь на ней заиграть. Хотя вышеупомянутая подружка за тот же срок добирается до завершения очередной эпопеи. Может, вовсе неплохо, что мы не спешим, может, это добрый знак. Вопрос, что тебе больше по вкусу. Вроде разницы между фермерской курицей и курицей общепита, нашпигованной гормонами.

Он уехал. Завтра утром ему на работу. Мы долго простояли обнявшись. Я велела ему звонить когда захочет. Как обычно, мы не договорились о следующей встрече. Я дала ему с собой немного молозива, на случай, если придется сделать еще один компресс вечером. Это вещество творит чудеса. Я им все время пользуюсь, чтобы лечить коров. Трещины на вымени, нарывы, маленькие ранки.

Я использую лекарства, унаследованные от дедушки с бабушкой, у меня свой хлеб, свой огород, готовлю сама, у меня очень скромный гардероб, и был бы еще скромнее, если бы Маржори, подружка-блондинка, не вытаскивала меня дважды в год на распродажи. Да и то я чаще возвращаюсь с книгой, чем с брюками.

Я люблю называть ее подружкой-блондинкой. Вообще-то она рыжая, так что ее это смешит. Она знает, что я имею в виду: жертва моды. Она это признает и полностью соответствует. Она и меня старается обратить в свою веру, причем душой и телом, но попусту: мое тело сопротивляется. Я люблю простоту. Ее это вгоняет в неистовство: она возвела мой внешний вид в ранг великой национальной задачи[27]. Рассуждает о коучинге[28], релукинге[29] и прочих штуках на – инг, звучащих так современно. Пусть говорит, я не против. Ей это в радость. Я-то, можно сказать, в этом отношении застряла на стадии лучины. А вообще, я ее люблю. Она трогательная. Спрашивает меня, какой фирмы мои коровы, а я ее – какой породы на ней туфли. Ее массажист горло сорвал, пытаясь втемяшить ей в голову, что все ее проблемы со спиной – от головокружительной высоты каблуков. Да я назад завалюсь, если надену туфли без каблука. А главное – ей больше не понадобится массажист. Хоть один мужчина, внимательно и благосклонно взирающий на ее раздетое тело. У нее постоянно цистит, потому что она носит трусики из синтетики и слишком обтягивающие брюки, прыщи на лице, задыхающемся под толстенным слоем тонального крема, и она впадает в такое же буйство, когда ломает накладной ноготь, как я, когда у меня не заводится трактор. Я ее утешаю, когда она рассказывает об очередном типе из серии «ласковые словечки с обжиманием», которого повстречала в баре, за стаканчиком, и с которым кувыркалась недели две, пока на третью неделю он не бросил ее, как фантик от съеденной конфеты. Она изливает душу, причитая, что недостаточно красива для него, что нужно переделать груди, подкачать губы и подтянуть свисающий зад. Но все так или иначе свисает. Однажды я ей процитировала Исаака. Исаака Ньютона. «Все тела притягиваются друг к другу с центростремительной силой, обратно пропорциональной разделяющему их расстоянию, эта сила называется всемирным тяготением». Она глядела на меня некоторое время, прежде чем ответить: Ну да, я о том и толкую: меня это жуть как тяготит. Может, потому ее каблуки такие высокие. Чем больше она отдалит свои ягодицы от земли, тем слабее будет сила, оттягивающая их вниз.

В утешение я говорю: мол, ничего страшного, просто он жалкий тип, а ты достойна лучшего. Она внимательно слушает, заверяет, что впредь поостережется, а через месяц все повторяется по новой.

Она чувствует себя свободной, потому что не хочет детей. Одна мысль о них вызывает у нее отвращение. Таскаться девять месяцев с каким-то чужаком в животе, который шевелится, растет и дергается у нее под кожей, – какой ужас. А вдобавок он порвет ей промежность и отгрызет кончики сосков. Нет уж! В том, что касается выживания вида, можете на меня не рассчитывать, пусть уж он обойдется без моих яйцеклеток, этот самый вид.

Забавно, а вот мне очень нравилось быть беременной.

В результате Маржори помогает мне прекрасно себя чувствовать в моем мире. Я ей не завидую, потому что она страдает. От диктата моды, от недостойных мужиков, от одиночества. На своей горке я чувствую себя защищенной, отделенной от мира, кишащего бесполезным и недостойным.

Пусть даже Жюстен был его частью. По глупости я думала то же, что она. Может, я уродина? Что плохого я сделала? Почему он меня больше не любит? А вообще, он меня любил? Может, нет. Это было б еще хуже.

Иногда я думаю, что дичаю. Когда я в городе, у меня начинается сердцебиение, и оно утихает, едва я начинаю подниматься к себе на гору. Высота как транквилизатор. Я иду в ногу со временем только в том, что касается информатики. На сегодняшний день предприниматель никуда от этого не денется. И еще – оборудования сыроварни, это стало обязательным с их паршивыми европейскими нормативами. Нержавейка, любовь моя! У сыра уже не тот вкус.

Эх, если бы я так не скучала по вкусу сыров дедушки! Предки жили просто. Они не ели клубнику на Рождество или огурцы в феврале. Они не кидались к доктору при каждом чихе и не теряли времени, слоняясь по городу. А главное, они штопали свои носки.

Я сохранила то, что любила, из их времени и добавила прогресс, которого им не хватало. Это неплохой компромисс.

Сюзи прикрепила рисунок с коровами к холодильнику. На нем красовалось название: «Заговор». Смешно, никогда бы не подумала. А может, это правда. Кто сказал, что они не готовят бунт? Надо будет проинструктировать Альберта.

36

Я работал до вечера пятницы, машинально, без всякого увлечения, но эффективно. Надо отдать должное Фанни, которая дежурила на приеме: она хоть поинтересовалась, правда без особого интереса, все ли у меня в порядке. Я бросил, что у меня умерла мать, и тут же прошел дальше, чтобы у нее и мысли не мелькнуло что-либо сказать в ответ. Я ненавижу искренние соболезнования. Они никогда не бывают искренними. Фанни для остальных членов бригады то же, что новостная лента для журналистов: к вечеру все будут в курсе. Меня это избавит от лишних хлопот. Текущие дела и кипа поступивших жалоб позволили мне не слишком думать о Мадлен. А когда, несмотря ни на что, это вступало в голову, я вместо нее представлял лицо Мари. Верное противоядие от печали. И чем больше я думал о Мари, тем больше желал ее. Я не хотел больше ждать. Смерть Мадлен стала новым большим взрывом. В ином смысле. Я не хотел, чтобы звезды отдалялись. Наоборот. Я мечтал войти в ее солнечную систему, пересечь ее траекторию, я мечтал о столкновении. Я больше не мог довольствоваться тем, что я Луна, вращающаяся вокруг Земли. Я хотел войти в ее атмосферу. Отказаться от роли спутника, отдаленного на световые годы. Но при этом оставить себе свет – на годы. На меня словно исступление нашло, мною овладело неистовое людоедское желание вгрызться в жизнь и торопливо поглощать ее, не оставляя ни крошки. Ведь верно: в конце концов, я мог умереть завтра, на дороге, или же она – попав под трактор или пав жертвой какого-нибудь бунта скотины, на ферме, охваченной огнем и залитой кровью. Пресловутый заговор отдельной анархической коровьей группировки. Так зачем ждать? Она умеет за себя постоять. Я вполне могу попытаться!

После работы я зашел к фотографу купить рамку из навощенного дерева, как мебель в ее спальне. Вставил в нее портрет Сюзи, тот, который ей так понравился. Потом проглотил полбатона, чтобы утихомирить сидящего во мне людоеда. Мысль о встрече с ней будила во мне голод. Выжидая, когда можно будет отправиться в дорогу, чтобы приехать достаточно поздно – пусть Сюзи уже уснет, – я рисовал планеты, солнечные системы, звезды и Мари среди них. Я вел машину аккуратно: сейчас неподходящий момент, чтобы во что-то врезаться, и молился, чтобы трактор ее не переехал. Коровы наверняка уже спокойно похрапывают, так что бунта я особо не опасался.

Я припарковал машину внизу, чтобы устроить сюрприз. На кухне горел свет. И все же, крадучись пересекая двор, я заметил, как над подоконником возникла морда Альберта. Невероятная собака. Он бы расслышал, как паук ползет по полу чердака. К тому же он с успехом заменяет пылесос! Надо и мне завести такую псину.

Глядя на собаку, она, наверно, догадалась, что кто-то пришел, потому что открыла раньше, чем я успел постучать.

Я не дал ей заговорить. Положил принесенный сверток на столик у двери, взял ее лицо в ладони и поцеловал.

Она высвободилась, схватила мою ладонь. Момент истины. Пан или пропал. Пусть делает со мной что хочет. Пусть свяжет, как бычка, на плитках кухонного пола или же отправит в рай. Под взглядом Альберта, адвоката защиты, я прикрыл глаза в ожидании приговора. Когда я ощутил ее губы на своих, довольно далеко от щеки, я понял, что мои нейроны будут отплясывать самбу до конца ночи.

Господи, как же я хотел ее! Я чувствовал себя рыцарем, вернувшимся после двадцатилетнего крестового похода, когда приходилось довольствоваться безвкусной лагерной едой, которого усадили за роскошнейший стол, уставленный невообразимыми яствами. Я не знал, с чего начать. Я хотел бы сожрать ее, но знал, что ей нужно, чтобы ее дегустировали, мягко и нежно. Три звезды по «Мишлену»[30] – такое стоит смаковать! Чудо, к которому я готовился в районной библиотеке, вполне могло длиться часами, и я знал, что насыщение наступит нескоро.

Я уже не помнил, что именно рекомендуют книги в подобных ситуациях. Думаю, дышать. Но то, что я переживал, не описано ни в одной книге.

Она стянула мою куртку и бросила на диван. Я усадил ее на кухонный стол, прямо в муку, в которой она месила тесто для булочек. Муки еще хватало, чтобы вымесить ее упругую маленькую попку, которую она мне продемонстрировала на тридцатой секунде нашей первой встречи и которая с тех пор так и крутилась в моих мозговых извилинах. Я пристроился у нее между ног, чтобы чувствовать, как ее живот прижимается к моему. Но вскоре она предпочла увести меня в потаенный мирок своей спальни.

Я тоже предпочел подняться наверх. Не хотелось, чтобы Альберт присутствовал в качестве молчаливого свидетеля и размахивал своим хвостом, глядя на мой. И потом, мне очень нравилась эта маленькая комната с развешанными повсюду сердечками. Мое было готово разорваться. Если оно не выдержит, придется взять ситцевое взамен.

Она сняла с меня майку, ту самую, с коровой и бананами, и ощупала мои грудные мышцы, как сосцы у своих коров. Ее шершавые руки чуть скреблись о мою кожу. Я напряг мышцы, одну за другой. Годами я развлекался тем, что делал это перед зеркалом в ванной, вылезая из-под душа. Каждый находит себе занятие по вкусу. Ее это рассмешило.

В свою очередь я снял майку с нее. Она была без лифчика, и я наконец-то увидел ее пресловутые соски, которые столько времени бросали мне вызов. Я пососал их один за другим. Они были твердыми и выпуклыми. Она попыталась пошевелить грудью, как сделал я. Безуспешно. Тогда я немного помог. Груди были маленькими и крепкими. Это тоже ее рассмешило. Я спустил ее легкие брючки. Она не носила белья. Моя рука прошлась по ее промежности, прежде чем я поднял ее и уложил на кровать.

Ставни еще не были прикрыты, и луна мягким светом заливала спальню. Я собрал целую коллекцию романтических клише! Я не уставал любоваться игрой света и тени на ее изгибах. Как опытному рисовальщику, мне это доставляло особое удовольствие. Будет что рисовать долгие недели. Да что я говорю – годы.

Обе ее ключицы стекали от плеч к основанию шеи в почти идеальной симметрии. Одна из них чуть выступала вперед. Перелом при рождении, который неровно сросся. Впадина подмышек едва различима. Она их не брила. Мне было все равно. Это было почти незаметно. Я потянул за волоски зубами, мне хотелось все распробовать. Все понюхать.

Ну, приятели-феромоны, вылезайте из укрытия.

Ваши коллеги мужского рода в прекрасном расположении духа.

Я снова задержался на кончиках ее грудей, которые теперь устремлялись к небу, словно две пирамиды, выложенные на вершине холма, чтобы служить ориентиром и не дать заблудиться путникам. А вот мне хотелось затеряться. Ее тело – огромный остров сокровищ, который мне хотелось обойти раз за разом, прежде чем погрузиться в его недра.

В центре живота ее пупок казался совсем крошечным. Возможно, свидетельство недоразвитой пуповины. Сердце сжимается – если вспомнить ее историю. Словно слабость пуповины заранее предрекла отсутствие связи с матерью, а потом и окончательное исчезновение ее родительницы.

Я долго целовал крошечный пупок, будто пытался вдохнуть в него мою любовь – ту, которую недодала ей мать.

А вокруг – словно огромная плитка шоколада с большими дольками, которые вырисовывались под молочной кожей при малейшем движении. Наверняка сказалась работа на ферме, и мое чревоугодие взыграло еще больше. Мне хотелось ее съесть.

Чуть ниже ее заповедный сад лежал идеальным треугольником, словно указательная стрелка, направленная на вход в пещеру, которую я собирался посетить. Вот здесь я скоро и затеряюсь. Но я еще не закончил, мне нужно узнать ее всю до конца. Мои губы скользнули по ее правому бедру, пока рука спускалась по левому. Их упругость не допускала ни единой складки. Еще ниже – изгиб ноги и очень тонкие щиколотки. Мягкий пушок. Я задержался на пальцах ног, по очереди облизывая каждый. Она извивалась. Как червяк на жарком солнце, взвизгивая, что боится щекотки. Потом привстала, уселась на кровати и взяла мое лицо в свои руки, чтобы заставить меня распрямиться и прекратить эту пытку.

Что ж, охотно.

Я избавился от брюк. В них было жарко, и они жали.

Она снова легла и ждала меня. Положив обе руки ей на колени, я раздвинул ее бедра и задержался, губы на губах, сначала на больших, потом на малых, которые я раздвинул кончиком языка. Вход в пещеру был там, горячий и влажный, сладкий и молочный. Ее дыхание вело меня.

Я вновь двинулся вверх, опять пройдя по холмам и их вздымающимся вершинам. Я долго целовал ее, осторожно в нее проникая.

Мы занимались любовью более получаса, перемежая ее вздохами, улыбками, заговорщицкими взглядами. Прочтенные книжки сослужили мне службу, и я мог себя контролировать. Мне хотелось подождать ее. Дай я себе волю раньше, и мне показалось бы, что я украл у нее этот момент. Я вновь ощутил влажность ее кожи, как в первый мой визит в сыроварню.

Еще несколько секунд мы лежали сплетясь, потом забрались под одеяла и долго разговаривали, пока ее пылающее тело прижималось к моему. Эти мгновения были почти так же хороши, как предыдущие. Покой после бури.

Мне показалось, что я услышал, как зовет Сюзи. Мари успокоила меня, сказав, что с ней так часто случается во сне. Она разговаривает, не просыпаясь. В этот момент я гладил ее живот и не удержался:

– Какая была пуповина у Сюзи в момент рождения?

– Огромная. Антуан еле перерезал ее, такая она была крепкая.

Ага!

– А почему ты спрашиваешь? – заинтересовалась она.

– Просто так. Интересуюсь историей пуповин.

– А что, у пуповины есть история?

– Не знаю. Я размышляю над этим вопросом…

После чего коснулся ее грудей, напомнив ей, как они щекотали мой пах. Она удивилась: ничего подобного ей не запомнилось. И тут она призналась, какие комментарии они с Антуаном отпускали по поводу моих ягодиц и мускулов, проступающих под велосипедным трико. Мне было странно представить себе, что мужчина может разглядывать меня подобным образом. Но я же не такой, как Антуан.

К счастью.

Так мы обменивались скудными общими воспоминаниями около часа, веселясь от всей души. Я все смотрел и смотрел на нее. Это было поразительно: ее тело покрывал легкий пушок, даже там, где он обычно бывает густым. Я спросил себя, использовала ли она бритву хоть раз в жизни. Да ей и не нужно было. Это так очаровательно. Наверняка женщины очень отличаются друг от друга с этой точки зрения.

Философски размышляя о волосяном покрове Мари, я дошел до вопроса, а был ли я действительно сыном своего отца, мохнатого, как кабан. А у меня на торсе ни волоска. И чтобы обзавестись трехдневной щетиной, мне требуется дней шесть. Что-то здесь не вязалось, и меня это вполне устраивало. Я предпочитал быть сыном неизвестного, которого мог нарисовать в своем воображении каким угодно, нежели сыном этого жирного, пропитанного алкоголем борова, который искромсал мне подбородок. В тот день я решил, что моя мать переспала с кем-то за девять месяцев до моего рождения. И мне полегчало. Мне стало просто здорово. Мари своим легким пушком сейчас заново переписывала «Гернику».

А потом я обнял ее, как тогда, когда мы вернулись из страны басков. Но сегодня вечером я сжимал в объятиях не плюшевого мишку, а женщину, которую желал, и я был самым счастливым мужчиной в галактике. Столкновение прошло успешно, космический корабль прибыл на звезду и собирался там и остаться. Нет, я не вернусь на Землю. И не уговаривайте, Мыс Канаверал, я… хр-р-р-р… вы… пф-ф-ф-ф… слышимость… уфх-х-х-х… плохая… пс-с-с-с.

37

Будильник прозвонил в пять, что он проделывал ежедневно с тех пор, как ферма перешла ко мне. И это было первое утро, когда я пожалела, что у меня коровы. Я хотела только одного: остаться тут и прижиматься к нему. К нему и его подбородку со шрамом. К нему и его лоснящимся грудным мышцам, которые двигаются сами по себе.

Ну что может случиться, если я не пойду их доить? Одно-единственное утро! Только одно! Может случиться, Мари! Ты прекрасно знаешь, что им будет больно весь день, а завтра утром твоя молочная цистерна окажется наполовину пустой. Не говоря о риске маститов и прочих воспалений вымени. Когда Антуану тяжело вставать, он считает до трех, а потом вскакивает одним прыжком. Я прижалась губами к его щеке, досчитала до трех и встала. Вроде сработало. Он попытался положить на меня руку, но я уже стояла. Рука упала на кровать, а он провалился в сон. Счастливчик!

Я слегка витала в облаках и чуть не забыла закрыть вентили в цистерне. Весь удой оказался бы в дворовой канаве. Вот кошкам была бы радость. Я провозилась на двадцать минут дольше обычного. Коровы били копытами. Ну конечно, я забыла их отвязать, и доильные аппараты работали впустую. Если теория заговора верна, начаться должно сегодня, им есть за что на меня злиться. А я ничего не могла поделать, у меня в голове прокручивалась наша ночь. Я была счастлива, что дождалась, что смогла поговорить с ним о моем прошлом, – но еще и испытывала облегчение, что он приехал и взял все в свои руки. В частности – мои груди и ягодицы. Без крышки я чувствовала себя куда легче. Он был тем, что искала, лекарством от Жюстена. Деликатный и нежный. Немного похож на Антуана, но с Антуаном я не могла строить фантастические планы, представлять себе наше общее будущее и конец моего ночного одиночества. С Оливье я была в другой галактике. И тут коровы напомнили мне, что у них свой млечный путь! И что не грех бы мне сосредоточиться на делах!

Когда я вернулась в дом, Сюзи уже встала.

– Смотри, мама, что я нашла на столике у двери.

Черт, а я спросонок ничего не заметила.

– Это мой портрет. Оливье нарисовал, да? И вчера вечером завез?

– Он и сейчас еще здесь. Спит в моей спальне.

Сюзи послала мне широкую заговорщицкую улыбку, и тут я поняла, что она и впрямь развита не по годам.

– Я пошла обратно к коровам, а ты не буди его, ладно?

– Конечно, мам, не беспокойся.

Именно.

38

Я услышал, как кто-то скребется в дверь.

Альберт был на дойке.

Никаких кошек в доме нет, они ожидают теплого молока непосредственно от производителя.

Гигантский паук?!

Потом ручка тихонько повернулась. Я сделал вид, что сплю, но чуть приоткрыл один глаз. Сюзи несла поднос по размеру больше, чем она сама. Полный стакан апельсинового сока и три ломтя сдобной булки. Я вспомнил о муке. Этим утром мне достанется только ее часть. У моего живота хорошая память.

– Ты спишь? – прошептала она еле слышно.

Я не ответил.

– Ты спишь?

Она сдвинула реостат на одно деление.

Потом еще на одно.

– Ты еще спишь?

– Мм-да…

Она мне поверила. О-ля-ля! Так пользоваться наивностью маленькой девочки! Но соблазн был велик… Тогда она присела на краешек постели, с подносом на коленях, несколько секунд колебалась, глянула на меня, на поднос, потом отпила глоток апельсинового сока и отщипнула кусочек булки. Это было очаровательно.

И что теперь? Или я сяду в кровати, рискуя, что она подскочит и все перевернет, или я продолжу притворяться трупом, и она слопает весь мой завтрак. Итак, я начал тихонько потягиваться, ворча, как медведь, приходящий в себя после спячки. Она послала мне улыбку дитяти из церковного хора, которое только что запустило руку в кружку с пожертвованиями. Я послал в ответ улыбку кюре, который делает вид, что ничего не заметил.

– Спасибо, моя хорошая!.. Э-э-э, да здесь мыши завелись! – заметил я, указывая на отгрызенный край булки.

– А все из-за кошек. Ленивые толстухи! Только и делают, что вертятся вокруг коров. Ну и сам видишь, мышам здесь раздолье!

Какая она славная!..

Дальше она затараторила – разумеется, чтобы быстрее сменить тему.

– Я так рада, что ты улыбаешься. А тогда на тебя смотреть было грустно. Сразу видно было, что у тебя на душе мышки скребут.

Я поглощал свою булку и улыбался.

– Ты женишься на маме?

Последний кусок попал не в то горло…

– Знаешь, пока рановато для такого рода решений.

– А вот я знаю, что поженюсь с Луи.

– Может, подождать немного, а?

– Я-то рада буду, получится, что ты вроде мой папа.

Ай!

Я еще откусил от булки. Все одно пропадать!

Потом она отправилась за книгами в свою комнату и устроилась рядом со мной. Я воспользовался моментом, чтобы натянуть майку и трусы. Почитал ей ее любимые истории. И попробовал бы я только пропустить хоть фразу или изменить хоть слово – она знала все наизусть!

39

Оливье, он милый, щеки у него такие гладкие, и рисует он здорово. Он даже меня нарисовал и подарил маме, чтобы она повесила в спальне.

Он мне правда нравится, потому что мама с тех пор, как с ним познакомилась, стала куда веселее. Она очень старается не показывать, но я-то вижу. Хотя она начала с того, что связала его, как свиной рулет, мама – она такая, к ней не подступись. И ко мне тоже, кстати. Мальчишкам во дворе лучше со мной не задираться. А то как дам по ноге, и пусть потом жалуются учительнице.

Он большой и сильный, но боится пауков. Смешно, что он вот так боится. Я ж ему объяснила, что маленькие зверушки больших не едят, а он не верит. А я беру их спокойно в руки – щекочутся, и все. Но я больше люблю земляных червей. Они холодные и все время извиваются.

После той истории со свиным рулетом он подарил маме много цветов и стал очень славным.

А еще потом мне было грустно, потому что он потерял сразу и свою маму, и бабушку. Обеих в один день, нелегко ему пришлось. Но мама утешила его, а потом они стали обниматься.

Мне бы очень хотелось, чтобы мама его тоже любила, потому что тогда они могли бы пожениться и у меня был бы папа, как у всех девчонок в школе. Гаэль и Амели все время рассказывают о своих папах, которые водят их в бассейн или катают на санках. У меня очень хороший крестный, но это не то же самое, что папа. Когда у тебя есть папа, он живет с тобой в одном доме. Вот мне иногда ночью страшно, потому что я слышу всякие звуки в лесу или на ферме, а иногда – прямо под крышей. Мама говорит, что это мыши, но мне все равно страшно. Когда я спрашиваю у мамы, а где же мой папа, она отвечает, что все объяснит, когда немного подрасту. Поэтому я ем суп и уже учу таблицу умножения. Может, так пойдет быстрее и она наконец объяснит.

А еще, если б у меня был папа, у меня мог бы появиться братик или сестренка и мы бы вместе играли во дворе.

Я принесла ему завтрак в кровать, чтобы ему захотелось вернуться, а может, и остаться.

40

– Тебя Сюзи разбудила?

– С трудом…

Я знала, что она не устоит. И снова отослала ее поискать вместе с Альбертом яйца. Какое счастье, что мои куры несутся каждый день, а она это обожает. Когда-нибудь она меня поймет. Я поцеловала Оливье. Он привлек меня к себе, но я не поддалась. Не люблю пахнуть коровами, и потом, нам было не так спокойно, как вчера вечером.

– Из-за тебя я черт знает что натворила с коровами.

– Ну и ладно, оставайся со мной. Пусть себе строят заговоры!

– В следующий раз возьму тебя с собой на дойку, вот тогда и умничай на здоровье.

На что он ответил, принявшись разминать мне груди:

– А почему бы нет?! Мне начинает нравиться.

И нам обоим начало нравиться. Не дойка, а любовь. Любовь повсюду и по-всякому. В сене – классика. На мешках с зерном в амбаре – неописуемо. Я старалась перебрать все места, где побывал Жюстен. Это помогало затянуться ранам. Промывание мозгов и перепрограммирование тела. Мы прошли курс любви, как другие проходят курс бальнеотерапии[31]: погружаясь два-три раза в день в теплые воды. Самое невероятное место? Когда он зашел ближе к полудню в сыроварню, а я как раз складывала утварь. Оставалось только все вымыть. Он снял с меня брюки, уложил на стол из нержавейки и взял меня без всякой подготовки, держа на весу мои ноги, на которых болтались тяжелые белые резиновые сапоги. Я плескалась в теплом молоке, которое смачно плюхало о закраины стола в ритме движения его бедер. Мы смеялись во весь голос, и по сыроварне гуляло эхо. Я сказала ему, что вся вымокну. Он ответил, что свежее молоко полезно для кожи, совсем как молозиво. Самое забавное, что он оказался прав. У меня еще три дня кожа на спине была гладкой-прегладкой.

Весна подходила к концу. Лето было великолепным. Антуан радовался за меня, Сюзи преобразилась. Оливье стал спокойнее. А у меня залечивались раны. Он не жил на ферме – слишком далеко до работы, но приезжал на выходные и в свободные дни.

В субботу после рынка я приходила к нему в его студию и там могла кончать в полной звуковой свободе.

А потом погода стала портиться. Процесс наверняка начался уже давно, может даже, с самого начала, незаметно – до того дня, когда я осознала перемены. Я почувствовала, что Антуан сделался хмурым, как осенняя пора с ее первыми туманами. Он стал приезжать реже, едва говорил со мной, не так увлеченно общался с Сюзи. Ссылался на работу, хотя ее было не больше обычного.

Однажды утром он не подошел к телефону. Тогда я отправилась к нему сама. Он молча плакал за кухонным столом, помешивая ложечкой в чашке с кофе. Я села напротив.

– Скажи мне, что происходит.

– …

– Я же вижу: ты замыкаешься в себе, как устрица. Так было с бабушкой. Ты ведь не умрешь с горя, правда?!

Чтобы Антуан выложил, что у него на сердце, его пришлось пинать, как боксерскую грушу, и оказывать помощь по методу Геймлиха[32] – двумя кулаками по животу, – чтобы заставить выплюнуть то, что застряло у него в горле и мешало говорить.

– Все стало по-другому.

– Что стало по-другому?

– Ты, я, Сюзи, мы трое.

Этого-то я и боялась.

– Ты ревнуешь?

– Нет, я не ревную. Плевать мне на Оливье. Он не в моем вкусе.

– Но ты боишься, что он займет твое место…

– Ты видела Сюзи? Она только о нем и говорит. У меня такое ощущение, что я больше не существую. Я ее отец, а она почти что называет папой Оливье.

– Мы же договорились, Антуан.

Какое-то время он молчал. Его глаза напоминали два горных родника. Вода, которая вытекает из скалы и сбегает по склону. Беззвучно.

– Мы договорились, что не будем скрывать ее происхождение, но расскажем все, когда она будет достаточно большая, чтобы понять. Сейчас слишком рано.

– А если она найдет себе другого папу, будет слишком поздно.

– Слишком поздно для чего? Ты никогда не потянешь на классического отца семейства, потому что нам не быть настоящей семьей.

– Ну да. Я же не настоящий мужчина.

– Я никогда такого не говорила. Но признай, что она всегда будет искать отца. Это неизбежно, ведь подружки рассказывают ей о своих. Или же расскажем ей все, но что она поймет?

– Ничего; ничего она не поймет. Это плохая мысль.

– Ты жалеешь?

– Нет. Как я могу жалеть, глядя на Сюзи? Было бы неверно от нее скрывать.

– Ты хочешь перебраться ко мне в дом и делать вид, что влюблен в меня?

– Тоже нет! Тьфу! Гадость какая!

– Ну, спасибо тебе! Значит, я не должна подпускать к себе другого мужчину, чтобы у нее перед глазами был только ты?

– Да нет же. Смешно даже. Не идти же тебе в монашки только потому, что я педераст. Но меня это гложет, вот и все. Я слишком люблю вас и не хочу, чтобы вам причинили вред. Она моя дочь. Если бы я был мужчиной для женщины, ты была бы моей, верно?!

– С какой стати ему причинять нам вред?

– Ты так же говорила о Жюстене.

– Хм…

На этот раз он мне врезал по полной и без предупреждения. Но я не дрогнула.

– Имей в виду, я за ним слежу. Если он только пальцем шевельнет, я его изничтожу.

Я знала, что он на это способен. Жюстен тоже знал, именно поэтому я его больше никогда не видела.

– Послушай, мне надоело, что ты дуешься. Ты мой лучший друг, и ты мне нужен. А еще ты крестный Сюзи, и ей ты тоже нужен.

– А впечатление такое, что с ним вам обеим никто больше не нужен…

– Ну что же, значит, с вами обоими нас переполняет счастье. Можешь попользоваться нашим избытком и взять немного для себя.

В тот день я поняла, что сложностей нам не избежать. Антуан держал Оливье под прицелом, и я знала, что при малейшей оплошности он не упустит случая поставить его на место. Я понимала его. Он был отцом, и его защитный рефлекс делал ему честь. Вот обратное должно было бы насторожить. Возможно, подписываясь под нарядом на осеменение, он недооценил глубины отцовских чувств, которые разовьются с рождением Сюзи.

Я оказалась между ними, и мне приходилось совершать чудеса акробатики, чтобы не задеть ни того ни другого. Каждый из нас уже имел дело с бессердечными скотами, и каждый боялся за другого. Я волновалась за них, а они хотели оберегать меня. Но между ними отношения были более сложными. Что-то вроде дьявольского треугольника, одна сторона которого никогда не будет такой же прямой, как другие. Все было бы проще, если бы отцом был Оливье. Но тогда Сюзи не была бы Сюзи. А я и представить себе не могла ее другой.

Меня преследовало ощущение, что я стою посередине доски, которая служит им двоим качелями. И пытаюсь сохранить равновесие на поперечине. Я приближаюсь к одному, и качели склоняются к нему, я сдвигаюсь к другому, и все повторяется, но в противоположную сторону.

И я не видела выхода…

41

Желание больше не было лихорадочным и навязчивым, оно стало скорее разумным и приятным.

Не то чтобы я изучил ее всю. Хотя не было ни одного квадратного сантиметра, которого бы я не знал. Ее иногда смущало, что я шарю по всем ее тайничкам, но я же пересчитывал родинки. Их было много. И некоторые в самых укромных уголках. Иногда мне приходилось включать настольную лампу, чтобы случайно не пропустить ни одной, и она чувствовала себя немного неловко. У нее возникало ощущение, что она на приеме то ли у дерматолога, то ли у гинеколога – на выбор. Но я быстро гасил свет и только надеялся, что гинеколог после осмотра не занимался с ней тем же, чем и я. Задача требовала методичного подхода. Я нарисовал ее тело на листке, а потом разделил его на сектора, как тушу быка на плакате у мясника. И складывал листочки с результатами в ящик ее прикроватной тумбочки. На полный подсчет у меня ушел целый месяц. Потому что я мог делать это, только когда мы занимались любовью у нее в спальне, что случалось не так уж часто. Семьсот сорок девять. По крайней мере, ей не потребуется консультация дерматолога. Я знал их все, и если бы хоть одна начала меняться, я бы сразу заметил. Любимым моим местом был маленький уголок справа от пупка, где родинки сложились в форму Большой Медведицы. А я, с тех пор как узнал о ее существовании, и в свои тридцать восемь не мог удержаться, чтобы не задрать нос к небу в звездную ночь и не отыскать ее…

В нас осталось желание, но ослабела потребность. Как путешественники вырабатывают определенный ритм, менее напряженный, чтобы выдержать всю дистанцию. А раз уж я предполагал закончить свою жизнь рядом с ней, следовало поберечь лошадку. Мужчины об этом не распространяются, но когда лишние двадцать лет путаются у тебя под ногами – и между ног тоже, – это чувствуется.

В любом случае, я получал столько же радости от существования рядом с ней, как и в ней самой. Одна только мысль, что после рабочего дня я поеду наверх, к ней, оказывала тот же эффект, что и мои гигиенические души, от которых я, впрочем, не полностью отказался – все зависело от согласованности наших расписаний. В выходные я мог часами смотреть, как она работает. На тракторе она была точна, эффективна, но крайне экономна в движениях. Антуан был скорее из тех, кого заносит на щебне и кто тридцать три раза дернется туда-сюда ради одной-единственной задачи. Небось топлива у него уходило море. Его трактор был маленький, совсем крошечный по сравнению с хозяином – словно тринадцатилетний мальчишка уселся на пластмассовую игрушку, но он лихо с ним управлялся. Однажды я сказал об этом Мари, и она хохотала до упаду, что меня удивило. Она подержалась за бока, прежде чем смогла объяснить: у Антуана была одна теория, которая с неизбежностью соответствовала моему замечанию.

Как же я люблю, когда она смеется. Будто щедрый глоток кислорода – для меня, который до этого момента жил, задерживая дыхание.

Желания Мари тоже слегка поутихли, когда она начала понимать, что Антуан совсем захандрил. Я тоже смутно чувствовал неладное. Его отношения с Сюзи стали не совсем такими, как в момент, когда я вошел в их жизнь. А я совершенно не представлял, что мне делать в их совершенно дикой ситуации. Я не мог отталкивать Сюзи под тем предлогом, что крестный на самом деле ее настоящий отец и что ему будет больно, если она начнет искать себе другого. Но я также не мог на голубом глазу отнять у него дочь и надеяться, что он не среагирует. Хотя он в эти игры играть не желал, чем здорово выводил меня из себя. В конце концов, идея помешать Мари уехать в Испанию принадлежала ему. Они все хорошо обдумали. Только вот не приняли во внимание возможность появления нового мужчины в жизни Мари. А я взял и появился. Если бы она съездила осемениться в Испанию, ситуация была бы проще. Но не мне судить. В любом случае, дело сделано, и результат оказался скорее трогательным. У нее был ум матери и улыбка отца. К тому же она неплохо рисовала. Так что и мне нашлось местечко в этой маленькой семейке, и я решительно был настроен рисовать с ней вместе, чтобы развить то, что в ней уже было заложено.

Итак, что делать? Мы не могли попросить Сюзи игнорировать меня и снова стать исключительной собственностью ее отца/крестного.

Отношения с Антуаном становились напряженней с каждой неделей. Он приходил все реже, забирал к себе Сюзи только от случая к случаю и посылал Мари куда подальше, когда та просила помочь. А со мной практически не разговаривал.

Прибавьте сюда его собственную мать, которая приехала к нему на недельку и объявила, что отец хочет продать ферму и намеревается всласть попользоваться деньгами и потратить по максимуму, чтобы его пидору-сынку досталось как можно меньше.

Какой же сволочью надо быть, чтобы не только придумать такой план, но еще и осуществить его.

Антуан был вне себя. Не из-за бабла. Хотя наследство для крестьянина часто означает возможность купить трактор побольше. Так-то так, но нет, Антуану было плевать.

Нет, Антуан был вне себя из-за глубины презрения к тому, кем он был.

Да пошло оно все! Если он злится на родителей, пускай, я сам злюсь на своих, но с какой стати забиваться в угол и брюзжать на весь мир…

42

О счастье, мама рядом! Мы все-таки родня.
Зачем же мрачным взглядом ты смотришь на меня?
Ты, мамочка, не рада, что сын твой голубой?
Тогда пореже надо нам видеться с тобой.

Ужасное мученье мне без тебя, Мари,
Я был твоею мишенью, как при игре в шары.
Но ты сейчас похожа на шарик бильбоке.
Я быть привыкну все же от милой вдалеке.

Мари, с тобой в разлуке прилягу на кровать,
Без друга и подруги привыкну вековать.
Не больше буду стоить, чем все холостяки.
Хотел тебя присвоить я телу вопреки.

Вся проблема в Сюзи, твою мать, как же я ее люблю!

43

Я впервые увиделась с его матерью. Антуан никогда о ней особо не распространялся. Никто не выставляет напоказ постыдные секреты и отвратительные семейные подробности, в которые и поверить-то трудно. Ведь, по сути, открещиваться от своих генетических предшественников означает не исключать риск, что ты и сам являешься носителем того, что для тебя настолько неприемлемо. Антуан искал укрытие в дальнем уголке нашей горной долины, чтобы забыть, откуда, а главное, от кого он произошел. А вовсе не для того, чтобы взбалтывать свое прошлое, как взбалтывают свиную кровь, чтобы помешать ей свернуться. Нет, Антуан хотел прижечь раны, прижечь по живому, зажав ремень в зубах, чтобы никогда больше об этом не говорить. О своем отце он даже не упоминал. После того как Антуан во всем признался, тот больше не сказал ему ни слова. Возможно, это он стоял и за оскорбительными письмами, и за актами вандализма. Неужели некоторые родители до такой степени неспособны с этим смириться? Я думала, что для отца и матери важнее всего благо их детей.

А оказывается…

Но я все чаще встречаю примеры абсолютно обратные. Они хотели, чтобы он женился на девушке из их деревни, отцу которой принадлежали земли чуть выше по склону, сразу за их фермой. Обговоренный брак с целью расширить землевладение. Ему пришлось признаться в своей гомосексуальности. Дольше разыгрывать комедию было невозможно. И потом, у него была и своя гордость, и своя честь.

Они не виделись уже лет шесть. Антуан больше не возвращался в Канталь, а она не покидала своего дома. Он звонил ей два раза в год. На ее день рождения и на Рождество. Профсоюзный минимум. Он не мог понять, с какой стати она заявилась на целую неделю, чтобы повидаться с сыном, по которому вроде бы совсем не скучала.

Его это не воодушевило. В последние недели он был ворчлив, не пускался в доверительные разговоры, как раньше, – из-за Оливье, но эту новость все-таки пришел мне сообщить. А еще спросил, может ли он как-нибудь зайти вместе с ней, чтобы представить свою крестницу, которой так гордился. Я не видела никаких препятствий.

Она была мелкой старушонкой, несмотря на свой высокий рост. Теперь мне стало понятнее, откуда взялись габариты Антуана. Ей было шестьдесят четыре, а на вид лет на десять больше. Конечно же, в синтетическом платье с кричащим узором, в коричневых туфлях на толстом каблуке и серой кофте домашней вязки. Тряпка тряпкой. Маржори хлопнулась бы в обморок. Она воплощала классический стереотип старой крестьянки в цветастой юбке и с толстым задом. Это с виду. А характер еще гаже. Антуан нервничал, когда нас знакомил. Он предупредил, что мать у него со странностями. Меня смутили ее глаза. Коварный, лживый, почти мучительный взгляд. Я попыталась вспомнить, кого она мне напоминает. Есть! Куницу, которую я застала в амбаре, когда она пыталась утащить в пасти куренка. С видом невинным, но убийственным.

Она непременно желала расцеловать Сюзи, которая спасалась от нее на груди у Антуана. Потом принялась расспрашивать меня – что я делаю на ферме, как давно мы знакомы, и наконец ее понесло:

– Видишь, Антуан, как было бы здорово – маленькая семейка, как у твоей подружки.

– Хватит, мама! – попробовал он остановить ее сухим тоном.

– Правда-правда, милая женушка, которая подарила бы мне внучков, и отцу было бы приятно.

– Хватит же! – вспылил он.

Как ни в чем не бывало она продолжала, обращаясь ко мне:

– Вам не кажется, что это досадно – такой красивый мужчина?! А ведь у нас, на ферме, все для него было готово. Не такое уж хитрое дело – влюбиться в красивую девушку. Она красивая была, эта Сандрина, которую мы тебе подыскали. Но Антуан никогда и пальцем не пошевелил, чтобы нас порадовать.

Она выговорила это слащавым, чуть коварным тоном. Вроде гестаповца, который невозмутимо посылает один электрический разряд за другим.

– А мне кажется, досадно, что вы не принимаете сына таким, какой он есть.

Я не сдержалась. Такая уж я. Когда наезжают на дорогого мне человека, я показываю зубы. Даже если это его мать. Особенно если это его мать. Она повернулась спиной и сделала вид, что рассматривает коров. Я уверена, что она даже не понимает, какую боль причиняет сыну. Как мог Антуан появиться на свет из этого живота? Антуан, мой лучший друг, создание нежное, чувствительное, умное, уважительное и великодушное. Ошибка кастинга, реинкарнация, которая пошла наперекосяк, и вот вам результат: агнец, приземлившийся среди волков. Как Оливье.

И нечего тут мудрствовать лукаво. Я просто притягиваю агнцев, спасающихся от волков! Скоро смогу приют открывать.

В последний день он узнал, зачем она приезжала. Чтобы объявить ему о продаже фермы. Но они давали ему последний шанс: одну неделю, чтобы вернуться в Канталь, и верную дорогу к тому, чтобы вернуть себе хозяйство, – при условии, что он женится все на той же Сандрине. Свободной и десять лет спустя. Судите сами, что это была за красотка.

Он отвез мать на вокзал, вывел на платформу и отбыл, не дожидаясь поезда.

Приехал ко мне, и мы проговорили весь оставшийся день. Совершенно раздавленный.

Стыдящийся того, что познакомил меня с матерью.

Ну, не у него одного такая.

Несчастный от чувства, что его бросили.

Кто?

Страшащийся одиночества.

А я что, не в счет? Так, только чтобы жизнь подмаслить? (Мое масло чуть дороже, из-за улыбки молочницы в качестве довеска.) А он их теперь даже не замечал, моих улыбок.

Я все последние недели надрывалась, пытаясь втемяшить ему это в голову, но он не желал слушать. Нет, никто тебя не бросал, ну конечно, я по-прежнему тебя люблю, само собой, и Сюзи тоже. Нет, в наших отношениях ничего не изменилось. Да конечно же, приходи на ферму когда захочешь. Нет и нет, ты нам никогда не мешаешь. Ну, если только я не лежу полуголая на кухонном столе.

– Ага, вот видишь?! – поспешил он встрять.

Ну что ж он все передергивает! Никогда такого за ним не водилось. Он прекрасно знал, когда Оливье на работе, а мог и позвонить перед тем, как прийти.

Помянешь волка, то есть другого агнца, то есть агнца, который стал для некоторых волком, так он тут как тут: Оливье приехал на выходные. Агнец из Канталя собрал свои горести, как запихивают учебники в ранец, едва прозвенел звонок. Книжки уложены, оп, ранец на спину, хоть он и тяжелый. Не может же он выказать себя слабаком, это он-то, который грозился размазать в лепешку моего возлюбленного за малейшую провинность.

Пианино послужило переломным моментом – я в любом случае уже с трудом выносила сложившееся положение вещей. Сюзи мечтала научиться на нем играть, восхищаясь своей школьной учительницей. Но без инструмента дома занятия мне казались довольно бессмысленными. Как если бы я училась делать сыр, не имея коровы. А потом в один прекрасный день учительница сказала мне, что некая старушка в деревне отправляется в дом престарелых и отдает свое пианино. Я воспользовалась случаем. Тем более – задаром. Мне оставалось заплатить только за настройку. Но его надо было перевезти. По необходимости я попросила Антуана подъехать со своим фургончиком, а Оливье – со своими мускулами. Дом был небольшим, но пианино стояло на втором этаже, куда вела лестница из двух пролетов с поворотом. Оба в молчании чесали затылки. Встал вопрос, не был ли в свое время дом возведен вокруг пианино. Но пожилая дама – кстати, очень милая – заверила, что его туда втащили, она сама это наблюдала, и что их было всего двое. Она продолжила, заметив, что раньше мужчины были куда крепче, потому как привыкли к тяжелой работе в поле. Антуан подскочил. Она задела его больное место. У них получится, чего бы это ни стоило. До лестницы они его дотащили сравнительно легко. А вот дальше дело застопорилось. Они долго препирались относительно верной методики. Ведь единожды приступив, они лишались права на ошибку. Затем возникла проблема порядка следования. Кто пойдет первым, взяв на себя основной вес? Тот, кто сильнее, априори. Антуан был убежден, что крестьянская работа больше способствует развитию мускулатуры, чем служба в полиции. Но Оливье мог ему не завидовать. Уж мне ли не знать. Помешан на горном велосипеде. Тут они и начали ссориться. Оливье снял футболку, чтобы продемонстрировать мышцы. Секунду спустя мне была вручена футболка Антуана. Он был поплотнее и шерстист. Это мне в нем и нравилось: в его руках я себя чувствовала как на мягком матрасе, потому что густота волос ощущалась даже сквозь майку. Да, ведь Антуан не снимал майку, обнимая меня. И штанов тоже. В отличие от Оливье. Так вот, Антуан был, безусловно, сильнее Оливье, но я решила придержать язык. В конце концов, чего ради? Чтобы навлечь на себя громы и молнии того, кто пойдет сзади? Оливье уступил, и Антуан двинулся первым. Если б я не оказалась заблокированной на втором этаже, я бы, конечно, подождала их снаружи, лишь бы не слушать петушиные бои, которые они вели на протяжении всего спуска. Было невыносимо наблюдать, как на каждой ступеньке они обмениваются колкостями. У тебя руки-крюки, а вы, копы, уверены, что всегда правы, да что ты понимаешь в пианино! А ты, что ты понимаешь в настоящей работе!

Если б не Сюзи, я бы плюнула. С другой стороны, раз уж они в это ввязались, обратного хода не было. Добравшись до фургона, Оливье предпочел устроиться в кузове вместе с пианино под тем предлогом, что его надо придерживать на поворотах. Антуан не промолвил ни слова. Как и я. Ситуация была напряженной. Я чувствовала, что он готов взорваться. Скороварка, которая уже сварила картошку и вот-вот сбросит давление. Вместе с картошкой.

Все началось по новой на ферме, когда пианино надо было пристроить в гостиной. Я задумала небольшую перестановку, для чего потребовалось сдвинуть диван, который, к несчастью, служил убежищем восьмилапому чудовищу. А лапы-то волосатые. Оливье подскочил, и Антуан обозвал его девчонкой. И понеслось! Тут же в ответ получил «жирную деревенщину», что, несмотря на очевидную долю истины, содержащуюся в оскорблении, обычно выводило его из себя.

Естественно, они перешли к рукоприкладству, но проявили деликатность, удалившись выяснять отношения на улицу. Я даже не попыталась вмешаться. В конце концов, это могло стать выходом, который позволил бы покончить с их нелепым соперничеством, от которого страдали все. Мужские разборки. Навешают друг другу тумаков, а потом похлопают по плечам за большой кружкой пива.

Когда у Оливье пошла кровь из носа, я все-таки испугалась, как бы они не повредили друг друга всерьез. В ответ он разбил Антуану бровь. Я поднялась наверх за примочками и пластырем. Спустившись, прежде чем выйти во двор, я поставила в холодильник несколько банок пива, на случай, если… Они все еще дрались. Ни один не мог взять верх, как в хорошем вестерне, когда ковбои дерутся до полного изнеможения. Мне хватило времени сходить за молозивом к корове, которая накануне отелилась. Очень мило со стороны коров поставлять молозиво всякий раз, когда в нем возникает необходимость. Это не заговор, а гуманитарная помощь. Когда я вернулась и уселась на маленькой скамейке у кухни, они все еще не расцепились, но усталость уже давала о себе знать. Оба были в плачевном состоянии. Маловероятно, что сегодня вечером Оливье будет пересчитывать мои родинки.

– Сюзи скоро придет из школы. Вряд ли она будет вами гордиться.

Они даже не услышали.

В зрачках Альберта маячили два вопросительных знака.

– А что ты хочешь от меня услышать? Мужчины эволюционировали не намного больше животных. Самец вечно гарцует перед самкой. Знаешь, может, все дело в гормонах.

Он навострил уши и побежал к повороту встречать Сюзи. Та появилась веселая, и я наблюдала, как ее личико переменилось при виде этой парочки, мутузившей друг друга. Она бросила ранец и кинулась к ним, крича:

– Вы что, совсем свихнулись? Прекратите сейчас же!

И врезала каждому ногой по щиколотке. Вложив в это всю душу. Отчасти благодаря усталости, оба рухнули рядышком, держась каждый за свою голень. Что до этой девочки, сразу видно, из какого чрева она вышла. Никаких ошибок в кастинге. Сюзи заорала еще громче, потому что весь день заранее радовалась своему пианино, а им – каждому – нарисовала по картинке в благодарность. Она принесла рисунки и разорвала перед их носом, посыпав обрывками их головы. А потом исчезла в своей комнате.

Она горько плакала, упав на постель.

– Почему они дерутся, мама?

– Потому что очень сильно тебя любят, я думаю.

– Ну и что?

– А то, что твой крестный боится, что ты его забудешь, раз появился Оливье, а Оливье боится, что ему не найдется места среди нас.

– Но у нас места хватит на всех. Ты же мне сама все время говоришь, что любовь не делится, а множится.

– Конечно. Пойдем им объясним? Ладно?! А потом поможешь мне их полечить, потому что они немножко побитые.

– Какие дураки.

– Знаешь, мужчины иногда хорохорятся, чтобы показать, какие они крутые, но это потому, что они ранимые и им нужно как-то себя успокоить, так что не будем слишком уж на них сердиться.

Когда мы вдвоем спустились во двор, оба стояли на коленях посреди разбросанных обрывков и каждый пытался сложить свой рисунок.

– Гляди, этот, наверно, от твоего.

– Ага, а у меня тогда кусочек твоего неба.

– А вот эти сердечки, кажется, вон оттуда…

– Бросьте, я вам еще нарисую, – сказала Сюзи. – Идите сюда, мы с мамой вас полечим, и предупреждаю, это щиплет. Можете сколько угодно изображать из себя суровых вояк, мы все равно будем знать, что вам больно, потому что вы, мужчины, очень ранимые.

Как я люблю ее!

Они подошли, смущенные, хлопая друг друга по спине и улыбаясь словам Сюзи, которая с высоты своих пяти лет покончила с их враждой. Мне бы следовало предложить ее услуги президенту республики, чтобы положить конец израильско-палестинскому конфликту.

Они по очереди отправились под душ, а мы наложили на их раны компрессы из молозива. После чего Сюзи сыграла нам «Лунный свет»[33], пока они попивали пиво, сидя рядом на диване. Затем она объявила им, что любит обоих одинаково и так будет всегда.

И я присоединяюсь.

44

Попробуйте получить хороший жизненный урок от пятилетней девчушки. Сами увидите, это заставит задуматься. И возможно, даже все переменит. Ну, как говорила Мадлен, дети – это жизнь, и иногда достаточно посмотреть на них, чтобы многое понять.

Когда Сюзи наподдала нам по ногам, чтобы мы прекратили драться, она установила между нами новое равновесие. Назавтра я заехал к Антуану, чтобы официально закрепить перемирие, начало которому положила Сюзи. Больнее оказался не удар по лодыжке, хотя врезала она на удивление сильно, а то, что она разорвала рисунки, которые от всего сердца приготовила в благодарность. В тот день на мировом чемпионате кретинов мы на равных разделили первое место, и Сюзи вручила нам медали, заодно дав понять, как нелепо драться за гипотетическое первенство там, где нет никакого соревнования.

Я впервые оказался у Антуана дома. Ничего общего с жилищами тех крестьян-холостяков, в которых мне уже довелось побывать. На подоконнике небольшие горшки с цветами, повсюду книги, и не только о лечении мастита у коров или размножении животных. Среди прочих – целая полка психологических исследований. Дом был маленький. Центральная комната с большим обеденным столом посередине, клеенка на котором истерлась только в одном месте от слишком частого соприкосновения с губкой – лицом к телевизору и спиной к печке. Можно представить, как зимними вечерами, вернувшись из хлева, он любит ужинать, глядя восьмичасовые новости и грея спину.

Рядом со столом кресло, укрытое пледом и собакой, которая его грела. Бордер-колли с потрясающе добрым взглядом. Каков хозяин…

– Как его зовут?

– Зигмунд.

– Серьезно?

– Серьезно. Но я зову его Зиг, так проще.

– И как он ладит с Альбертом?

– Отлично, они беседуют об относительности психоанализа.

– А как твоя щиколотка?

– Блин, эта крошка такая же сильная, как ее мать!

– А что у нее от отца?

– Наверно, характер?

– Ну да, точно. Теперь понял.

– Дурачина! – сказал он улыбаясь.

Помолчали, ожидая, пока пролетит ангел. Я проконсультировался с собственным ангелом на правом плече, который с появлением Мари стал важным и надутым. Трудно заново вступить в беседу с кем-то, кто решил вас игнорировать, хуже того – всячески дает понять, что вам здесь не рады.

– Чего ты на меня злишься?

– Потому что не хочу их потерять.

– А с чего тебе их терять?

– Потому что ты хочешь их для себя.

– Я никого не хочу. Я только хочу быть счастливым.

– Я тоже.

– А это несовместимые вещи?

– Они моя единственная настоящая семья.

– Моя тоже. Но я не предъявляю на них исключительных прав.

– Но с Сюзи так и получается.

– Для нее это внове. Я быстро ей надоем. Хочешь, я с ней поговорю.

– И что ты ей скажешь?

– Все это. Она умная, поймет.

– Да, это в ней тоже от меня.

– Иди ты!

– Ты же любишь Мари, а?

– Вот сам ты веришь в удар молнии, в любовь с первого взгляда?

– Ну, что до меня, знаешь… Вообще-то, я не верю в любовь. А от удара молнии скотина сгорает заживо в запертом хлеву.

– Ладно, тогда в эффект бабочки. Мари взмахнула ресницами, и ты чувствуешь в животе ураган, и твои пласты сдвигаются в тектоническом танце, вздымая вулкан, в глубине которого закипает магма, готовясь выплеснуться на свет, чтобы…

– Эй-эй, не распространяйся о своем вулкане, ладно! Кому-кому!

– Мари открыла мне новый мир – таким, каким я всегда должен был его видеть. Даже ее паршивый характер и тот мне дорог. И потом, заниматься с ней любовью…

– Тсс, это меня не касается.

– Хотя тебе тоже есть что рассказать.

– Что ты хочешь знать?

– Хорошо ли было.

– А, тебе интересно, может ли голубой получить удовольствие с женщиной!

– Я должен быть уверен.

– Уверен в чем?

– Что ты когда-нибудь не передумаешь.

– А я уверен в том, что оставил Канталь, чтобы избежать женитьбы на той психопатке.

– Но Мари – это Мари!

– А женщина всегда женщина. Я не могу. Это так.

– Но ты же смог, по крайней мере один раз.

– Я настроился.

– И как именно?

– Я думал об Орландо Блуме.

Господи, эти двое знают друг друга как облупленные. Пусть сам Антуан сомневался, но я-то знал, что он никогда ее не потеряет. Мари так привязана к нему. Конечно, больше, чем ко мне. Меня привела в ужас мысль, что она может быть слишком к нему привязана и мне так и не удастся найти свое место. У нас за плечами нет общей истории, их дружбы, их общей дочери. Они не были парой, так чем же они были?! Чем-то особым, для чего в словаре пока не нашлось определения. И уж тем более его не было в тех книжках, которые я выбирал на библиотечной полке, отведенной проблемам сексуальности. Смесь любви, дружбы, генетики – и все это на фоне полового несовпадения. И среди всего этого мне предстояло выработать собственную позицию. Привнесенный элемент, новая деталь, вставленная в двигатель, которая разладила его ход.

Я начал убеждать себя, что все складывалось слишком хорошо. Типичная реакция тех, кто запрограммирован на несчастья. Если идет дождь, они делают вывод, что солнце – это их субъективная фантазия. Мари не была субъективной фантазией, мои руки на ее коже служили достаточным подтверждением. А вот то счастье, к которому я прикасался кончиками пальцев? Просто невероятно, насколько человек способен сомневаться в своей мечте, когда та сбывается. Ведь Мари действительно была воплощением моей самой безумной мечты. Найти кого-нибудь, кто заставит меня выйти из сумрака. Оливье Деломбр, вперед, к свету. Свету, который озарит мой выбор, мои желания. Мари – мой божественный свет. Тот, который на Троицу сияет над головами апостолов. И я воскресаю, освобождаясь от своего детства, лишившего меня всякой надежды на радужное будущее.

Но я не был единственной планетой в солнечной системе Мари. Антуан был ее лучшим другом. Единственным. Она знала его как свои пять пальцев. Он мог бы стать ее вариантом дедушки, если бы выбрал классическую дорогу. Но ничего классического здесь не было, кроме музыки в зале для дойки. Говорят, коровы от нее лучше доятся. Надо будет попробовать в участке. Может, станет легче вытягивать из подследственных признания. Нет, никакой классики. Оригинальность интереснее, но ее куда труднее принять.

– Мари тоже тебя любит.

– Она тебе это сказала?

– Она мне говорит все.

– Все?

– Все.

– Даже…

– Да нет. Она говорит только то, что хочет сказать. В любом случае, меня не интересует, чем вы там занимаетесь в темноте. Она мне говорит, что чувствует. Говорит, что ты залечиваешь ее раны. Что у тебя не слишком вздорный характер, поэтому она может оставить при себе свой. Что ты рисуешь жизнь такой, какой ей хотелось бы ее видеть. Что в тебе есть надлом, который делает тебя ранимым, но он же позволил свету войти и придал красок твоей пещере.

– Какой пещере?

– Не пытайся понять. У Мари свои заскоки. Я тоже не все просекаю.

– Ну, и как же мы будем жить вчетвером?

– Уважая друг друга. Не кидая друг другу в морду тяжелые предметы и тухлую рыбу, и…

– Ты сейчас о чем?

– А то ты не знаешь? Ордральфабетикс? Сетавтоматикс?[34]

– Я предпочитаю Астерикса, он самый умный!

– Да ладно тебе!

– Ну конечно, ты ж у нас самый крутой, да? Так ты вчера говорил, с пианино.

– А я куда упал[35], когда был маленьким? Какое у меня было волшебное зелье?

– Мари! На Мари ты упал, когда приехал сюда, ведь так? Она тебе во благо, она делает тебя сильнее, ведь так?

– Да!

– Вот она и есть твое волшебное зелье. А раз уж ты на нее упал, нет у тебя больше права к ней прикасаться. Мой черед ловить кайф.

– Нежданный рыцарь, получи свою принцессу. Теперь уж мне она без интересу.

– И часто ты говоришь александрийским стихом?

– Со своими коровами – постоянно. И скажи Сюзи, что в ее интересах по-прежнему дарить мне рисунки, иначе я не позволю ей поить моих телят из соски.

– У тебя есть скотч?

Ни один из нас так и не смог выбросить на помойку рисунок Сюзи. Мы извели целый рулон скотча, но каждый восстановил свой рисунок.

Потом я помог ему накидать коровам соломы, не прерывая разговора. О нашем детстве, наших мучениях. О том, как его просто-напросто отвергли, потому что он был гомосексуалистом. Мне это напомнило Ахилла и ту нежность, которую я к нему испытывал. Антуан рассказывал об отце, тупом и средневековом, который говорил об алжирцах как о собачьем отродье, о неграх как о скопище дикарей, а уж о педерастах… Тем более что им оказался его собственный сын. Верх оскорбления, ошибка природы, паршивая овца, которую надо удалить из стада, как Ахилла тогда в школьном дворе. Все-таки жизнь странная штука, она заставляет тебя заново переживать что-то тридцать лет спустя.

Он спросил, что я помню о своих родителях. И я осознал, что встреча с Сюзи пробудила во мне воспоминания о себе самом в ее возрасте. Болезненные. Тумаки, оплеухи, наказания. Какого рода? Выставляли на улицу в одних трусах, когда я плакал. Мне было плевать, я шел к Мадлен. Ставили на колени на кромку лестничной ступеньки, заставив сложить руки на голове. А если я плакал, то получал добавку. Ремнем – классика. Только отец бил тем концом, где металлическая пряжка. Закуток в моей комнате: стенной шкаф, где я спал сидя. Удар кулаком и прижигание сигаретой – но это только во время каникул, чтобы учительница не заметила. Представляете, какая извращенность?

У Антуана это вызвало тошноту. Он был счастлив, что обошелся только несколькими порками, которые разогрели ему задницу. Спросил, а как же социальные службы, та же учительница.

Конечно, она что-то замечала. Далеко не сразу после моего поступления в школу. Отец был грубой скотиной, но достаточно хитер, чтобы не оставлять видимых следов. Она заметила синяк на моей щеке в тот день, когда его оплеуха сбила меня с ног и я ударился об угол. Мать постаралась замазать синяк. Не тут-то было!

Учительница отвела меня в сторонку, чтобы побеседовать. Она была ласковой и поняла, что я не мог себе позволить ничего говорить. Пообещала, что поможет мне. Но она не могла оставлять меня в школе на целые сутки. Вечером я должен был возвращаться домой. Пока мое дело дойдет до Департамента социальных служб, пока его рассмотрят, пока будет проведено расследование, я три раза успею умереть. Если бы не тот удар ножом, может, они в конце концов и подыскали бы мне другую семью. Но тот случай здорово ускорил процесс.

Я рассказал, почему боюсь пауков. А он объяснил, почему «жирная деревенщина» – это оскорбление, которого он не выносит.

– Потому что это презрительное прозвище. А еще я не жирный.

– Как Обеликс?!

– Да пошел ты, – смеясь кинул он мне, возвращаясь на кухню.

Потом я заскочил на ферму, чтобы хлебнуть волшебного зелья и пересчитать родинки.

45

Семьсот сорок девять.

Я держусь как могу.

Но мы не так много спали.

Как я ни горела желанием узнать содержание их беседы, ответом мне был категорический отказ.

Государственная тайна.

Хотела бы я превратиться в маленькую мышку, сидящую там, под кухонным буфетом, и подслушать их. Безусловно, речь шла обо мне. Требуется внушительная доза уверенности в себе, чтобы с полным безразличием относиться к тому, что о вас говорят другие. Ведь нас гложет постоянная потребность удостовериться, что поводов для беспокойства нет, что мы любимы. И однако, мы вечно пропускаем разговоры, которые непосредственно нас касаются. Выйдя из булочной, у школы, на рынке… Везде и повсюду мужчины и женщины говорят о других мужчинах и женщинах. Это в человеческой природе. И лучше бы иногда оставаться в неведении.

Что до меня, то мне достаточно знать, что они меня любят. И тот и другой. И я его спросила. Это уж точно не государственная тайна, верно?!

И почему ж ты мой так привлекаешь взгляд?
Допреж тому виной твой аккуратный зад.
Но также чистый лоб и ясные глаза.
Счастливей в мире копа, чем я, найти нельзя.
Всегда твой шоколад мой дразнит аппетит.
Меня не только зад, но твой живот манит.
Я также осязать люблю твои соски
И грудь, что можно взять в ладонь одной руки.
Прав иль не прав, тебя люблю я целиком —
И твой премерзкий нрав, и очи с огоньком.
Мне на тебя сменять легко весь белый свет.
Тесней тебя обнять – другого счастья нет.

– С каких пор ты заговорил александрийским стихом?

– С тех пор, как Антуан представил меня своим коровам.

46

После нескольких месяцев такой жизни возвращение на равнину начало действовать на нервы. Проделывать весь путь каждое утро, чтобы добраться до участка, – это было немыслимо. А видеть их только по выходным мне было катастрофически мало. Заставить Мари перебраться в город – просто невообразимо. Словно выкопать огромный дуб и надеяться, что он приживется в кадке с песком посреди сквера. Оставаться рядом с ними, сохранив свой пост в жандармерии, представлялось невозможным по чисто организационным соображениям. Бросить все, чтобы соединиться с ней, – соблазн, искушавший меня ежедневно, но на что тогда жить? На жалкую пенсию, которую я получу, если уйду в отставку сейчас, явно не протянешь. А Мари и так еле-еле сводит концы с концами. Я подумывал обосноваться вместе с ней, выращивать бордер-колли для крестьян, сдавать в аренду горные велосипеды горожанам, соскучившимся по свежему воздуху, и проложить маршруты по окрестным горам, но все это требовало инвестиций. И что лично я могу вложить в дело? Мой банкир, рассевшийся на своей ветке мертвого дерева, никогда не согласится помочь. Дом Мадлен не стоит ничего. Одна комната и крошечная пристройка, без удобств. Выручка с продажи не стоит той эмоциональной ценности, которую этот дом для меня представляет.

Для Мари все обстояло проще. Ей ничего не приходилось менять в своей жизни, чтобы разделить ее со мной. Она оставалась при своей ферме, своей работе, своем ритме, своих привычках. Приспосабливаться должен был я. А еще я чувствовал, что в эмоциональном плане она более независима. Если мы не виделись неделю, потому что были слишком заняты, я просто заболевал. И сходил с ума в ожидании, когда увижу ее в субботу после рынка. Мари была куда более уравновешенна. Она умела ждать и обходиться без моего присутствия. Меня это нервировало. Я задавался вопросом, любит ли она меня так же, как я люблю ее, и настолько ли я нужен ей, как она мне. Я привязался, а она казалась свободной от меня. Сидя в одиночестве за пианино в моей городской квартирке, я снова начинал чувствовать себя жалким типом. Иногда у меня возникало желание заставить ее подождать, чтобы посмотреть, как она отреагирует. Но даже это я не мог заставить себя сделать. Она была для меня всем, а я для нее, как мне казалось, ничем. Когда я с ней об этом заговаривал, она отвечала, что конечно же нет, я ей дорог и мы найдем выход, нужно только проявить терпение. Наверняка я впал в депрессию, потому что в тот период заполнял рисунками тетрадь за тетрадью. И знал, что мне потребуются годы, чтобы скопить достаточно и задуматься о радикальных переменах. Но я не был уверен, что продержусь так долго при подобной жизни – неустроенной и неудобной.

А потом наступил тот ноябрьский вечер, когда я приехал на ферму, воспользовавшись завтрашним свободным днем.

Она была какой-то необычной. Позволила ласкать себя, домывая посуду. Я хотел ее. Сюзи уже легла. Но я чувствовал, что мысли ее где-то витают.

– Что-то не так?

– Нет-нет.

Мари не умела лгать. Но не желала этого признавать.

– Ладно тебе, говори, что случилось. Тебе не хотелось меня увидеть?

– Конечно же хотелось, что ты!

– Может, предменструальный синдром?

– Отстань от меня с этим!

В дни перед месячными и во время она бывала в отвратительном настроении. Длилось это недолго, но лучше было вести себя аккуратно и не лезть под руку. Вопрос прозвучал глупо, ее цикл я знал наизусть. Эти дни всегда приходились на начало выходных. В перспективе – весь уик-энд воздержания, потому что она не терпела ни малейшего прикосновения, даже если я просто хотел ее обнять. Но в тот вечер до месячных было еще далеко.

– Тогда говори, в чем дело.

– Я получила письмо от нотариуса из Монпелье.

– И что нотариусу из Монпелье от тебя надо?

– Моя мать умерла. И я единственная наследница.

– И ты знаешь, сколько она тебе оставила?

– Да. В письме говорится о ста пятидесяти тысячах евро деньгами. Но мне все равно, я откажусь.

– Что?

– А с какой стати я должна их принимать? Она передала мне только свои гены, не любовь. Я не хочу этих денег. Они дурно пахнут. Меня от них тошнит. Сначала бросают дочь, а потом успокаивают свою совесть, оставляя ей деньги? Кстати, может, это даже не она так решила. Наверняка так положено по закону. Что еще хуже.

Меня охватила ярость. Я-то всю жизнь видел, как бьется Мадлен, чтобы выжить и позволить мне сделать то же самое. Я, который отчаянно и безуспешно искал способа переехать к ней и знал, что единственным настоящим препятствием является отсутствие денег. Я действительно был вне себя от ярости. Для меня эти деньги означали новую жизнь, любовь с Мари, счастье осуществления мечты и ежедневного существования рядом с теми, кого я любил. Мать и дочь.

– Ты не можешь так поступить!

– Почему бы и нет?! Это мое наследство, и я могу делать с ним что хочу.

– Ты прекрасно знаешь почему! Это же счастливый случай, о котором только мечтать можно, чтобы я смог перебраться к тебе. И ты поставишь на этом крест?

– Не вижу связи. Я не хочу строить наше будущее на ее деньгах.

– Забудь ты про свою историю и подумай о нашей, о Сюзи!

– Обойдемся и без них.

– Разумеется, тебе-то легко. Тебе не нужно ничего менять в жизни. Это мне приходится выкладываться, чтобы приехать к тебе, чтобы найти способ жить здесь. А ты спокойно ждешь.

– Ты не обязан ничего делать, если тебе это так в тягость.

– Что мне в тягость, так это твой эгоизм. Только ты одна и страдаешь в этой жизни. У меня тоже не было матери, она забыла меня в больнице. Мой отец был скотом. Но если бы я получил письмо от нотариуса, я бы взял деньги.

– Ну а я нет.

– Совершенно неуместная гордыня. Ты окопалась в своем мирке и забываешь о других. Но тогда и другие про тебя забудут, и в результате ты останешься одна в своей тмутаракани, без денег, без друзей и, уж конечно, без меня.

Я ушел, не обернувшись. В крайнем раздражении. Поверить невозможно. Собственный крошечный пупок ей важнее, чем я. Она предпочитала забыть о нашем будущем, лишь бы не вспоминать о своем прошлом. Отказываясь от этих денег, она все равно что отказывалась от нас. Жизнь преподнесла нам на блюдечке выход, а она не пожелала взять.

Я орал, сидя в машине, и давил на газ – плевать мне было на риск и на деревья, которые я едва не задевал. Плевать мне было на все, даже на Мари. Я бросился, не раздеваясь, на постель и проплакал до утра.

На работу я не пошел, но воспользовался свободным днем, чтобы скачать прошение о переводе. Не важно куда. В любом случае, никто меня нигде не ждал. Я хотел уехать как можно скорее и как можно дальше. Я действительно был жалким типом. Ей я был не нужен.

Несколько дней спустя я написал письмо Антуану, чтобы предупредить, что уезжаю, что попросил о срочном переводе, а значит, все могло произойти в ближайшее время. Я просил его позаботиться о Сюзи, потому что она потрясающий ребенок, и объяснить ей, что мой отъезд вовсе не означает, что я ее больше не люблю. А еще я написал, как мне жаль, что мы с ним больше не увидимся, потому что он отличный парень, но на ферме мне отныне места нет.

Он знал о моих мечтах, мы с ним о них говорили. Мари оставалось только объяснить ему, как она их разбила.

47

Я разозлилась, что он так это воспринял. Я-то думала, он меня понимает и не будет возражать, если я от них откажусь, хоть это и большие деньги. Я была уверена, что мы обойдемся и без них. Ведь мы же на них не рассчитывали. Конечно, с ними было бы легче и он смог бы сразу перебраться к нам на ферму. Его работа ему не нравилась. Но тогда до конца дней мне казалось бы, что я живу под сенью несуществующей матери.

Я рассердилась, что он ушел, даже не поговорив со мной. Но я думала, он вернется. Он всегда возвращался. Однако прошло пять дней без всяких известий.

На шестой день в моем дворе внезапно возник Антуан.

– Что случилось, Антуан?

– Приехал за разрешением набить ему морду. Он ведь свалил, да?

– Да.

– Вот сволочь, да я его…

– Я сама виновата.

– Сама? Как это – сама?

Я протянула ему письмо от нотариуса.

– Но это ж здорово! Теперь вы сможете осуществить все ваши планы! Он ушел из-за ста пятидесяти тысяч евро? Он что, совсем сдурел?!

– Он ушел, потому что я не хочу этих денег.

– Ты не хочешь… ты хочешь сказать, что отказалась от… да ты головкой стукнулась или как?!

Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. Не дав мне и слова вставить, он разразился речью, как будто заранее вызубрил ее наизусть.

– Мари, ты просто с дуба рухнула! Почему ты не хочешь этих денег?! Потому что они от матери? Но деньги – это деньги, у них нет ни запаха, ни чувств. Это всего лишь инструмент, который позволяет жить, обмениваться, покупать и продавать. Она не оставила тебе дом, где ты вынуждена была бы жить, она передала тебе деньги. И эти деньги – шанс для вас обоих, даже для троих. Ты подумала о Сюзи? Что ты ей скажешь, твоей дочери? Что он уехал, потому что больше вас не любит? Ты же знаешь, что это вранье! Он вас любит, я знаю. Я думал, ты мечтаешь иметь семью, как твои бабушка с дедушкой. Тебе не кажется, что она практически у тебя под носом, эта твоя мечта? И ты решила все испортить под предлогом, что это деньги твоей матери? Но если ты отбрасываешь все, что исходит от нее, потому как тебе противно, так иди и повесься в стойле, в конце концов, ты тоже исходишь от нее, разве нет?! Не все, что исходит от этой женщины, проклято. Может, у нее были свои причины уехать, ты же ничего не знаешь. Ты судишь ее, не зная, не зная ни какой она была, ни почему так поступила. Мне казалось, тебе удалось немного от нее отстраниться. Ты даже гордилась, говоря, что не скучаешь по ней и что сумела стать собой и без нее. Но если с тобой все настолько в порядке, то можешь спокойно брать эти деньги, и плевать тебе, что они от матери, от отца, от папы римского, если они позволят тебе стать счастливой. Это наследство, возможно, компенсация за всю твою жизнь. Ее не было рядом, тебя это мучило, и не спорь со мной, а ты хочешь устроить то же самое Сюзи? Ладно, я ее отец, но Сюзи нужен мужчина в доме, настоящий, который проводит там все вечера, ест вместе с ней, слушает, как она рассказывает, что было в школе, чья зубная щетка стоит рядом с ее, который читает ей всякие истории перед сном и защищает от чудовищ. Ты и сама все это делаешь, но это не одно и то же. И потом, ей нужен мужчина, который ласкает ее маму, который целует маму в шею и спит с ней, потому что ей нужен образ любящей пары, чтобы обрести свое собственное равновесие. А этого я ей дать никогда не смогу. И так-то она была зачата не совсем обычным способом, может, теперь она заслужила немного стабильности, а?! А Оливье, что он должен на сегодняшний день думать? Что ты предпочла отказаться от всех ваших планов – довольно серьезных, верно? – под тем соусом, что так и не смогла смириться с уходом матери? Но он-то здесь ни при чем. Верно, это твое наследство, твои деньги, но когда любят, то делятся всем, разве нет?! Радостями, горестями, долгами и наследством. А ты предпочла дать ему уйти. Ты же видишь, чего он только не выделывал с самого начала, только чтобы покорить тебя. А ты позволяешь ему выкладываться, не беря на себя никаких инициатив, ссылаясь на то, что у тебя, мол, незатянувшиеся раны. А у него, как думаешь, нет собственных ран? У нас у всех свои раны, и если мы хоть немного не будем заботиться друг о друге, как же мы сможем выздороветь? Он-то заботился о тебе, он был ласков как ягненок, стараясь заставить тебя забыть о том скоте, который прошелся по тебе до него, он замечательно вел себя с твоей дочкой, потому что, как я думаю, он ее искренне любит, а ты даже видеть не желаешь, что ему нужно. Ты прекрасно знаешь, что он не выбирал такую жизнь, он поступил в жандармерию, чтобы помогать своей Мадлен. Ты же сама говорила, он художник, он не тот мужик, который должен носить ствол и охотиться за плохими парнями этого мира. Потому что он мягкий. Немного одинокий, немного грустный, но мягкий. И начало его жизни большой удачей не назовешь. Он мог стать злобным, как его отец, или трусом, как мать. Ему повезло с Мадлен, которая дала ему немного любви. Теперь она ушла, и он остался со своей работой, которую не выбирал, по уши влюбленный в девицу, которая ждала только его, но забывает включить голову, когда речь заходит о будущем, потому что слишком поглощена прошлым. Ты трусишь или что?! Он предоставил тебе недостаточно доказательств? Чего ты ждешь, чтобы быть счастливой? Что твоя мать вернется? Но она умерла, твоя мать, и сегодня она вернулась в виде денег. Блин, Мари, да возьми ты эти деньги, и пусть у вас будет та жизнь, которая вам подходит. Ты же любишь его, так?! Это мужчина, которого ты ждала, так?! Ты мечтаешь, чтобы он бросил свою работу и переехал сюда, так?! Значит, сделай это для себя, для Сюзи, для него, пожалуйста, сделай это для меня. Потому что я, даже в мечтах, даже с миллионом евро, никогда не смог бы заполучить такую жизнь. Чудесную семейную жизнь в райском уголке. А теперь кончай реветь как корова и иди сюда!

Он прижал меня к своей мохнатой груди и дал мне выплакаться. Он приехал, чтобы получить разрешение набить морду Оливье, а в результате размазал по стенке меня. Я знала, что он прав. Антуан чувствовал все, понимал все, анализировал все и во всем был прав. Это по-настоящему действовало на нервы. После его неоспоримого вердикта у меня оставалось две возможности: либо повеситься в стойле, либо принять наследство и надеяться вновь увидеть Оливье. Я выбрала вторую, пообещав Антуану сдержать слово и не зная, как это сделать и вернется ли Оливье. Без него эти деньги мне были не нужны.

В этот момент появилась Сюзи. Еще от ворот она услышала вопли Антуана.

– Хочешь, я еще раз дам тебе по ноге, чтобы ты не доводил маму до слез?

– Нет, но я хочу, чтобы ты все время повторяла ей, что у нее мерзкий характер и чтобы она не забывала про свое обещание.

– А что она обещала?

– Сама увидишь! Напоминай ей, что она обещала, а остальное я беру на себя.

В следующие три дня Сюзи утром и вечером спрашивала меня, не забыла ли я про обещание. У меня не было никаких шансов забыть.

Но у меня не было и никаких известий от Оливье, а позвонить ему я не могла. Я боялась, как бы он действительно не уехал, и была неспособна его удержать. Мне было страшно. Это было смешно. Гротескно. И я ничего не могла поделать. У меня действительно мерзкий характер.

48

Я получил решение о срочном переводе через неделю после того, как отправил свой запрос по Интернету. И был удивлен подобной оперативностью. Обычно ответа на такую просьбу, как моя, приходится ждать месяцами – кроме случаев, когда речь идет об угрозе жизни. Эмоционально я был уже мертв, но на это начальству плевать. Поскольку я был готов отбыть в любом направлении, они сразу же подыскали мне место. Наверно, их это устраивало. Моя просьба подоспела в нужный момент. Шартр. Я даже не знал, где это. Может, на северо-востоке?! Я, который полагал, что гора Сен-Мишель[36] располагается где-то в Центральном массиве[37], всегда не доверял своим познаниям в географии.

Да и на кой они мне сдались, на самом-то деле.

Я не подыскивал себе приятное местечко, я только хотел уехать из этого. Отрезать кисть у запястья, чтобы избавиться от боли в пальце. Идиотизм. Мне нужна моя кисть. И мне нужна Мари. Ну и что теперь? Наложить повязку и продолжать терпеть? Терпеть, что я отхожу на второй план, когда речь заходит о ее матери? Терпеть, что не могу жить вместе с ней и что ее устраивает подобное положение вещей? У меня ныло сердце. Оно разломано надвое. Как сухой каравай. Кругом полно крошек. Вот если бы она позвонила и сказала, что ей очень жаль, что она меня любит и сделает все, чтобы мы могли жить вместе, в том числе возьмет деньги… Но звонка не было. Я не понимал, что произошло. Мы могли быть самыми счастливыми на земле. Мы были согласны во всем, занимались любовью с неописуемым наслаждением, у нас были одинаковые планы и одинаковое видение жизни.

И вдруг – ба-бах.

Может, мы слишком любили друг друга. Или же я все навыдумывал с самого начала.

Мне дали свободную неделю на переезд и обустройство на новом месте. В первый же вечер весь мой багаж был собран. Жил я в меблированной квартире, так что собственных вещей у меня было немного. Кое-какая одежка, проигрыватель, велосипед и альбомы с рисунками. И еще мое пианино, которое я отправил на хранение в ожидании, пока не выясню, где на этот раз приземлюсь.

На следующее утро, загружая пожитки в машину, я услышал знакомый шум. Звук опережал изображение. Наконец фургончик Антуана показался на углу улицы. Не знаю, приехал ли он попрощаться, но он мог бы выбрать и другой способ передвижения. Все на него уставились. Но теперь Антуану было плевать на взгляды окружающих. Он достаточно от них настрадался.

Он остановился посреди дороги, как не слишком совестливый работник доставки, включил габаритные огни и направился ко мне.

– Собирался уехать, не сказав «до свидания»?

– Я написал тебе письмо, ты что, не получил?

– А как же, получил!.. Ты уже все закончил?

– Запру квартиру, оставлю ключи соседке, привяжу велосипед и уеду.

– Положи велосипед в фургон, так проще, и езжай за мной на машине.

– Но вело…

– Не спорь!

Я и не спорил. У него был такой решительный вид, что я не посмел ему перечить. Смутное воспоминание о пианино. Мне дали целую неделю на благоустройство. Так что, если он хочет прокатиться со мной, что ж, у меня будет возможность с ним попрощаться.

Он остановился у большого привокзального паркинга, сделал мне знак поставить машину и усадил рядом с собой в фургончик.

– Можешь объяснить, куда ты меня везешь?

– В том-то и дело, что не могу. Пристегнись, не то жандармы привяжутся… а с ними не столкуешься… знаю одного такого! И можешь поговорить со мной о жизни, или о политике, или даже о футболе, о чем хочешь.

Он поехал по направлению на Тарб, потом на Биарриц. Мы остановились купить газеты и что-нибудь перекусить, и я читал ему последние новости, пока он рулил. Когда он свернул к долине Асп, я всерьез начал задавать себе вопросы. Интересно, что мы будем делать в фургончике для перевозки скота в долине моего детства. У меня сжалось сердце, когда мы проезжали через деревню Мадлен. Вдали на склоне виднелось кладбище. А потом мы приехали на ферму. Скотоводческую. Он водил как псих, меня укачало. Мужик вроде бы знал Антуана. Отобранные овцы были готовы.

Выяснилось, что напрасно мы покупали перекус: жена того типа наготовила на всех. Антуан не хотел задерживаться, он должен был вернуться сразу после полудня. Но вернуться куда? Хотел отвезти овец к себе на ферму? Решил теперь заняться производством овечьего сыра?

Мы загрузили хороший сноп соломы, прежде чем завести овец. Антуан закрепил мой велосипед на крыше. Перед отбытием я отошел пописать в канаву и заметил, как он поставил в кузов фургона большой деревянный ящик. В два часа мы пустились в обратный путь.

– И ты не хочешь сказать, что будешь делать с этими овцами?

– Хочу разнообразия… Надоел мне александрийский стих: овцы говорят прозой.

– А деревянный ящик – это что?

– Это деревянный ящик.

Ладно.

В конце концов я задремал под рокот фургончика. Я практически не спал всю неделю. Перед глазами все время вставало лицо Мари. В половине седьмого вечера мы оказались у вокзала в Фуа. Он велел мне взять с собой документы и следовать за ним. К тому времени его загадки мне уже порядком осточертели. Мне нравился Антуан, но вся ситуация начинала действовать на нервы. А потом, когда мы вышли на платформу номер три и я увидел Сюзи, с воплем кинувшуюся мне на шею, я начал понимать. Понимать, что с самого утра Антуан только тем и занимался, что пытался нас помирить, меня и Мари. Она сидела на скамье в дальнем конце платформы. Встала, улыбнулась мне странной улыбкой – как раз перед тем, как Антуан вручил нам большой конверт и велел Сюзи поцеловать нас на прощание. Потом они оба исчезли на эскалаторе, держась за руки и хохоча как ненормальные.

Поезд Биарриц – Марсель прибывает на вокзал, просьба отойти от края платформы.

Мы зашли в вагон, нашли наши места, обозначенные на билетах, прикрепленных к конверту. Поезд тронулся. Мы поцеловались не сразу, сначала держались за руки, глядя в окно. Молчание означало больше, чем любые речи.

К концу первого часа дороги она прошептала мне на ухо:

– Прости меня.

Мы подняли разделяющий нас подлокотник, и я держал ее в объятьях до самого Монпелье. Перед тем как поезд въехал в здание вокзала, я прошептал ей:

– И ты меня.

Открыв конверт, она улыбнулась:

– Кажется, он приготовил нам игру «пройди по маршруту». Наверняка отголоски его скаутского прошлого!

Он написал нам адрес нотариуса. Встреча была назначена на завтра, на одиннадцать утра, а обратный поезд в три часа дня. Приехав на вокзал Монпелье в полночь, мы должны были взять такси и дать шоферу адрес. Когда тот высадил нас перед отелем, мы сначала решили, что он ошибся, потому что на дощечке у входа красовались четыре звезды, но на стойке регистрации выяснилось, что Мари действительно числится в списке бронирования.

Номер 69. Ну что за придурок!

Нас это здорово рассмешило.

Как подростки, мы начали целоваться в лифте. Я обвил ее ногами свою поясницу, испытывая большой соблазн нажать на кнопку «стоп», но лифт уже сам остановился на нашем этаже. Зайдя в номер, Мари вытаращила глаза и открыла рот. Она попыталась заговорить, губы ее шевелились, не издавая ни звука. Осторожно потрогала окружающее кончиками пальцев, словно проверяя, настоящее оно или нет. Комната была огромная, необъятная кровать поперек себя шире. Красивые пастельные тона, подсвеченные мягким рассеянным светом. Зайдя в ванную комнату, она на мгновение вынуждена была прислониться к стене. Мне показалось, что она сейчас лишится чувств. Там располагалась огромная угловая ванна с чем-то вроде пульта управления. Все везде сияло.

Я вставил пробку и открыл воду. Добавил порядочную дозу пены. Когда я обернулся, она все еще была здесь.

– Это просто невозможно, такая роскошь. Мне как-то не по себе.

– Так воспользуемся этим, Мари. Может, больше нам такого не видать. Кстати, будет о чем рассказать Сюзи.

Потом я раздел ее и отнес в ванную. Она лежала у меня на руках. Мари, моя маленькая Мари. Если б Антуан не появился, я сидел бы уже где-то в Шартре, в захудалой гостинице у окружного шоссе, умирая от одиночества. А тут, склонив голову на ложбинку на моем плече, лежала самая соблазнительная женщина на свете, а мы оба – в горячей ванне. Ее маленькие соски выступали из пены, как две ягоды малины из блюда взбитых сливок. Я обожаю малину. Потом она какое-то время играла с пультом среди бурлящей ванны. Мне кажется, эрекция у меня началась еще в лифте. А она развлекалась, включая то большие пузыри (мне в ягодицы), то маленькие повсюду, маленькие и большие, синий свет, потом розовый, потом зеленый, потом синий, маленькие пузырьки, снова большие. Она напоминала маленькую девочку в рождественский вечер со своими новыми игрушками, она терлась о борта, как медведь о кору. А я ощущал, как мой бретонский маяк колеблют набегающие волны, но он гордо возвышается среди бури, и из вершины его струится свет – свет моих нейронов, отплясывающих самбу. Наконец я развернул ее, и мы оба погрузились в воду, не отрывая друг от друга глаз. Мне казалось, она пытается рассмотреть, что у меня там, в глубине, позади глазных яблок.

У нее была пена на кончике носа, а у меня пенился весь мозг.

Когда вода стала еле теплой, мы укутались в два огромных пушистых халата, которые грелись на радиаторе. Мгновение чистого счастья. Халаты были такие уютные, что мы не стали вылезать из них, занявшись любовью – начав с того, что отдали должное номеру комнаты, и закончив в полном изнеможении, с переполненным сердцем около трех часов ночи, сраженные сном. Мы так и спали в халатах.

После завтрака, достойного Пантагрюэля, мы снова поднялись в номер, чтобы в последний раз заняться любовью в лучах четырех звезд. Именно там мы решили, что у нас будет четверо детей. Сюзи уже есть. Осталось всего трое.

Я забрал с собой халаты, запихав их в ее небольшую сумку. Позвонил на стойку портье, чтобы они внесли их стоимость в счет. Такой уж я. Мадлен, Мадлен! Мари спросила, не смог бы я забрать и ванну с пультом. Мы спустились в холл. От меня немного пахло баранами – ничего, кроме вчерашней одежды, с собой не было, – но Мари вроде бы не обратила внимания. Я надеялся, что и нотариус не заметит, хотя какая разница, все равно нам с ним больше никогда не встречаться.

Когда дежурный администратор протянул нам счет, Мари вцепилась в стойку. Я подумал, ей сейчас станет дурно, как в ванной. У нее вырвался нервный смешок, и она полезла в сумку за чековой книжкой. Я опередил ее со своей банковской карточкой. Мне было ни холодно ни жарко оттого, что я выложил половину месячного заработка за эту волшебную ночь. Да еще они не посчитали халаты. Премия за мою честность?

Нотариус сделал свою работу без всяких выкрутасов. Он зачитал Мари правила вступления в наследство.

– Есть какие-нибудь особые условия, чтобы его принять?

– Никаких. У вашей матери не было ни других детей, ни мужа. Вы единственный бенефициант завещанного имущества. Она поручила мне продать все после ее смерти и вручить вам чек, вот он.

Мари дрожала, когда его брала. Она вложила его в конверт, который согнула пополам, чтобы он поместился в маленький кожаный бумажник, который затем убрала во внутренний карман своей сумочки. Как трогательны все эти предосторожности.

– Она также поручила мне передать вам это письмо. Вы не обязаны читать его в моем присутствии.

И тут я заподозрил, что с ней внезапно случился приступ болезни Паркинсона: она никак не могла снова расстегнуть свою сумочку, чтобы убрать и письмо тоже. Я положил руку ей на плечо. Она испустила глубокий вздох, пытаясь овладеть собой. Я взял письмо и сам положил его в сумочку, потому что Мари ничего не могла удержать в руках.

Выходя, она взяла меня за руку, и некоторое время мы молча шагали. Когда я повернулся к ней, чтобы поцеловать, она беззвучно плакала. Я чуть сильнее сжал ее ладонь, и мы пошли выпить кофе.

Прежде чем отправиться на вокзал, по ее настоянию мы зашли положить чек в банк – так она почувствовала себя легче. Для нее этот чек весил три тонны. Но мало что изменилось. Оставалось еще письмо. Две тонны. По крайней мере, деньги были в безопасности. Для Мари это было целое состояние. Что говорить обо мне!

49

На обратной дороге в поезде мы строили всяческие планы, связанные с фермой. Какой из амбаров перестроить под велосипеды – южный или северный? Купим стадо овец, чтобы тренировать собак, или достаточно будет коров? С чего начнем – с собак, или пока ограничимся велосипедами? Кто будет спать слева, а кто справа в кровати? Где разместим детей, если у нас их будет еще трое? На небольшом чердаке над сыроварней? Или – почему бы нет? – пристроим две дополнительные комнаты.

– Ты когда перестанешь принимать свои таблетки? – спросил он.

– Не знаю, может, допью эту упаковку.

– А много осталось?

– Еще два месяца.

– А сегодня утром приняла?

Бли-и-ин! Я забыла взять с собой коробочку. Приготовила сумку для поездки туда-обратно, а таблетки забыла. Ошибочное действие[38]. Вот и ответ на вопрос Оливье. И если ребенок в стадии морулы[39] сейчас разгуливает где-то по моим маточным трубам, это будет дитя любви, можно не сомневаться.

Крохотный живчик
Штурмует крепость,
А спустя несколько месяцев…

Мне пришло это в голову, когда мы ехали в поезде, и послужило поводом рассказать о моем увлечении хокку. Это такие коротенькие японские стихи в три строчки. Мне нравилась их строгость, стремление к максимальному упрощению ради того, чтобы добраться до сути. Дойка – момент особой творческой плодовитости. Я записывала свои хокку в маленькую записную книжечку, засиженную мухами, которую повесила над цистерной с молоком, и время от времени, выбрав вечерок, переписывала в красивый блокнот, полученный однажды в подарок, когда Маржори покупала свою пятьдесят восьмую сумочку.

Потом я прислонилась к стеклу, пока его карандаш наносил штрихи. Он разбудил меня, когда мы въезжали на вокзал в Фуа, и показал мой портрет, над которым красовались три строки:

Спящее лицо.
Любимая едва задремала.
О, дивная ночь.

Да что он делает в жандармерии?

– Ты по-прежнему меня любишь?

– По-прежнему.

– А если у меня груди отвиснут?

– Я их подниму.

– А если у меня кожа на ляжках станет пупырчатой?

– Я ее разглажу.

– А если я буду все время забывать, где мои очки?

– Я их найду.

– А если у меня будет вставная челюсть?

– Я положу свою в тот же стаканчик.

– А если я не смогу больше ходить?

– Я буду тебя носить.

– А если я стану злой?

– Я тебе не дам.

– А если я заболею?

– Я буду за тобой ухаживать.

– А если я умру первой?

– Я тебя переживу.

Я успокоилась. Он любил меня ровно так, как надо, чтобы жить счастливо, но не страдать безмерно от моего отсутствия. Я не хочу мужчину, который скажет, что не может без меня жить.

Когда мы приехали на ферму, Антуан был там.

– А твои коровы?

– Не говори, что не знаешь, какой я трудоголик.

Сюзи бросилась нам на шею.

– Идите посмотрите, какие они милые!

Милые? О чем это она? В хлеву Антуан оборудовал отдельный загон для овец в ожидании, пока мы придумаем что-нибудь получше. Там было пятеро ягнят. И правда очень милые. А я-то не могла понять, почему от Оливье со вчерашнего дня пахло баранами.

– Да нет, не они!.. Идите сюда, вы, парочка!

Антуан реквизировал один из моих загонов для телят и поместил туда пять щенков бордер-колли. Ответ на еще один вопрос, заданный в поезде.

Но я задавала себе еще тысячу других. Это он – мужчина моей жизни? Останется ли он таким, как сейчас? Научится ли работать на ферме? Сможем ли мы выносить друг друга ежедневно? Умеет ли он готовить? Не беременна ли я уже? Станет ли он хорошим отцом? А будет ли…

– Ты идешь, мама?

Мы провели чудесный вечер. Объяснили Сюзи, что Оливье больше не уедет, что он будет работать вместе со мной и оставаться здесь каждый вечер. Она пожелала, чтобы он рассказал ей историю на ночь. У Сюзи была целая библиотека. Она это обожала. И я всячески ее поддерживала. Оливье будет рассказывать ей истории, которых сам никогда не слышал: его родители были слишком никчемными, а Мадлен слишком бедной.

Мы убрали со стола, Антуан и я. Вот и случай поблагодарить его.

– За ужин? Ну, это пустяки.

– За Оливье.

– К вашим услугам, госпожа моя!

– Почему ты все это сделал для нас?

– Мне жутко нравится его поджарый зад, обтянутый велосипедным трико.

– Преееекратиии!

– Сознайся, было б жаль дать ему уехать.

– Но я не хотела, чтобы он уезжал…

– Тогда почему ты его не остановила?! Гордость заела, да?!

– Не гордость, а глупость! Или незажившие раны? Страх наколоться в третий раз. Мать, Жюстен.

– Он заходил сегодня утром.

– Жюстен?

– Собственной персоной.

– Чего он хотел?

– Тебя повидать. Жена его бросила. Ну и он, конечно же, решил разведать, не свободна ли ты.

– Ну и?..

– Думаю, он больше не сунется.

– Что ты ему сказал?

– Заехал кулаком в морду. Я не слишком разговорчив с такими типами.

– Ты и с Оливье так поступишь, если он меня бросит?!

– Можешь на меня положиться.

– Хорошо, что ты гомик.

– Да ну? Правда?

– Иначе ты до сих пор сидел бы в своем Кантале.

– Но ведь у него действительно симпатичная попка, скажи?!

Это да. Но всю следующую неделю, боюсь, это Оливье разглядывал мою. Я втащила картонку с его альбомами для рисования в спальню и каждый вечер пролистывала два-три, целиком уйдя в его творения, как спелеолог, впервые открывший Ласко[40], – такое вот у меня возникло умственное либидо. Его же либидо выражалось в более классических формах, и чего только он со мной не выделывал. Лишь бы не мешал перелистывать страницы…

А-а-ах, он был здесь. Его широкие плечи, нежный взгляд, ласковые руки, изумительные рисунки, мускулистый зад, и возможно, двадцать три его хромосомы в моем маленьком животе…

50

Три недели спустя после нашего возвращения на ферму Мари отвела меня на свое любимое место. Небольшой уступ на краю леса, обрамленный двумя высокими утесами, возвышающийся над полем позади фермы. Отсюда открывался вид на все ее владения, и на горы вокруг, и на добрую половину деревни. А вон там, в глубине, выглядывал кусочек крыши фермы Антуана. Она называла этот уступ обсерваторией. Именно здесь я нарисовал «Заговор».

– Идем, ведь пора уже открыть то письмо, верно?

– Хочешь, чтобы я был рядом?

– Конечно; как говорит Антуан, когда любят, то делят все: радости, горести, долги и наследство. Или ты надеялся и луковицу нарезать, и слез не пролить?

– Я не предлагал тебе проливать слезы.

– И то верно. Ты мне его прочтешь. Тогда я смогу закрыть рот и сдержать слезы.

Я обнял ее, как тогда в ванной четырехзвездочного отеля, – пузырьков не было, зато был свежий воздух. А мне нужен был воздух, чтобы прочесть его, это письмо весом в две тонны.

Моя дорогая Мари,

как сказать тебе…

Видишь, я не знаю, с чего начать. Думать о тебе всю жизнь и попытаться выразить это в нескольких строчках… Наверно, ты сердишься на меня и думаешь, что я тебя бросила. Это верно, я уехала. Ты была совсем маленькая, а я уехала. Из трусости. Когда я забеременела тобой, я уже знала, что жизнь с твоим отцом продлится недолго. Мы не любили друг друга. Не так, как положено нормальной паре. И потом, у меня было хрупкое здоровье. Точнее, хрупкая психика.

Когда ты родилась, я сломалась. Жесточайшая послеродовая депрессия. Несколько месяцев пролежала в больнице. Твой отец был в постоянных разъездах, и тобой занимались его родители. Врачи меня наконец выпустили, полагая, что я на верном пути. Но я не смогла вернуться. Мне казалось совершенно невозможным воспитывать тебя одной. Я чувствовала себя глупой, беспомощной, слишком ничтожной, чтобы быть матерью. А твои дедушка с бабушкой так хорошо о тебе заботились. Я всегда следила за тобой. Моя подруга из вашей деревни, Жаклин – ты ее знаешь, жена булочника, – регулярно посылала мне весточки. Когда булочником стал ее сын, она не отступилась и все равно продолжала слать мне весточки, расспрашивая всех и каждого. Она описывала тебя как крепкую девочку, веселую, самостоятельную, которая казалась счастливой со своими бабушкой и дедушкой. И чем больше времени проходило, тем сложнее было вернуться. Я жалела об этом всю жизнь. Я любила тебя с первых мгновений, любовью сильнее любви, которая заставила меня уйти, чтобы избавить тебя от моей уязвимости и сомнений. И продолжала любить тебя. Я хотела тебе об этом сказать.

И еще одну важную вещь я должна тебе сказать – так велел мой врач. Твоя бабушка умерла больше десяти лет назад от рака груди. У меня самой сейчас последняя стадия. Врач дает мне от месяца до двух. Он спросил, есть ли у меня дочь, потому что ее нужно поставить в известность: этот рак передается по наследству, и наиболее эффективной предупредительной мерой было бы удаление обеих грудей в возрасте до сорока лет, чтобы рак не успел проявиться. Лучше всего было бы показаться этому врачу.

Вот, и это тоже я должна была тебе сказать: ты должна обратиться к онкологу.

Я надеюсь, что эти деньги позволят тебе осуществить свои мечты.

Хотела бы я оставить тебе только это наследство.

Я сложил листок, не говоря ни слова. Если бы она не была такой гордячкой и не притворялась, что счастлива и без матери, возможно, она была бы счастлива вместе с ней. Волей-неволей почувствуешь и свою долю вины, причем немалую. Но в любом случае было слишком поздно. А когда слишком поздно, себя винят еще больше. Потому что слишком поздно. Люди просто ненормальные.

– Сожаления ничего не дадут, верно?! – спросила она.

– Думаю, нет. Кроме опыта.

– Видишь, мать оставила мне сто пятьдесят тысяч евро и восьмидесятипроцентную вероятность умереть от рака груди. Будь мой выбор, я бы предпочла не получить от нее ничего. Для полного спокойствия мне надо будет удалить обе груди. Что ты на это скажешь?

Я засунул обе руки ей под майку, чтобы подумать над вопросом.

– Скажу, что они напряжены больше обычного.

– Знаю. А через девять месяцев они будут полны молока.

Это был странный способ объявить мне о своей беременности, после чтения письма мертвой матери.

Но дети – это жизнь.

Радость – не первое слово, которое пришло мне на ум после ее заявления. Мне потребовалось время, я должен был переварить, размять эту историю, чтобы мой кусок пластилина перестал походить на «Гернику» и принял новые формы. Я и так ощущал свою долю ответственности за отношения с Мари. А тут я должен буду нести ответственность за новое существо, в создании которого принял участие. Когда на протяжении вашего короткого детства вам вбивали в голову, что вы просто кусок дерьма, трудно внушить себе, что можешь стать чем-то иным. Дерьмом с чувством ответственности?! Можно прочесть все книги Франсуазы Дольто[41] и знать теорию назубок, но есть некая сила внутри вас, которая направляет наши действия, и источник этой силы не наши знания, а само наше естество. Да, Мари вернула мне краски жизни, веру в себя. Но кто даст гарантию, что ее бальзам действует и изнутри? У опасных психопатов, серийных убийц иногда ангельские лица.

Мари ни о чем не беспокоилась и повторяла мне это сотни раз, как напоминают ребенку убрать обувь. Ты будешь прекрасным отцом. В конце концов я ей поверил, и моя радость росла в том же темпе, что ее живот.

Это странно. Я думал, что после чтения письма ее покойной матери она будет плакать, много говорить о ней, жалеть, что не стремилась ее увидеть. Но нет. Ни слова. Она перевернула страницу. Может, она знала, что стоит приоткрыть дверь печали, как туда хлынет волна горьких угрызений, не давая дышать и ложась тяжким грузом на долгие годы. Или же она отмахнулась от самого материнского существования, чтобы забыть отравленный подарок, носителем которого могли быть ее гены.

Нет, как истинный предприниматель, она говорила со мной о вложении этих денег. Сколько потребуется мне в качестве инвестиций, что мы будем делать с оставшимися. Она ничего не хотела тратить впустую. Ванна-джакузи, которая для нее стала абсолютной необходимостью – как для ее мышц, ноющих после работы в сыроварне, так и в качестве воспоминания о нашей ночи под звездами, – не в счет. Долг памяти, как она говорила.

Я не сразу приспособился к работе на ферме. Прощай, сокращение рабочего времени, тридцатипятичасовая рабочая неделя и утренний сон. Мне казалось, она преувеличивала, когда ворчала на крестьянскую жизнь. Теперь я понял. В глазах других у нас было преимущество: мы оставались полудикарями. Никакой необходимости ходить куда-то по вечерам или уезжать в отпуск, чтобы быть счастливыми. Живи себе в ритме времен года, следуй собственным потребностям, а иногда и желаниям – это та роскошь, которую не купишь ни за какие деньги.

51

Даже лучшему другу никогда всего не расскажешь. Ну, или не сразу. Чтобы защитить его. Чтобы защитить себя, отрицая мерзкую реальность.

То, что я хранила глубоко в себе, Антуану я не сказала. Я подправила правду, чтобы сделать ее менее болезненной, менее серьезной в его глазах. Понимала, что, узнав ее, он будет с ума сходить – со всеми возможными вытекающими последствиями. Он был мягким, ласковым, чувствительным, но с некоторыми вещами просто не мог смириться. Я это знала.

Но я ощущала, что эта запрятанная правда рано или поздно прорвется, как горный поток. Прогуливаешься себе по леднику, солнышко, чудесный горный воздух, прекрасные виды, а под тобой он рокочет, подтачивает, вьется, тащит камни и куски льда, острые, как ножи.

Я не сомневалась, что, резко отталкивая Оливье в ежемесячные легко предугадываемые дни, я рано или поздно вызову у него желание разобраться, в чем тут дело. Теперь, когда он жил со мной и мы делили наши ночи, он, скорее всего, захочет глубже меня понять.

Я не выносила, когда он меня трогал во время месячных. И теперь он тем более не мог такого не заметить – ведь когда я забеременела, эти моменты отторжения исчезли.

Однажды вечером он спокойно попросил меня объяснить.

– Мари, я же чувствую, что что-то неладно. Если раз в месяц у тебя болят груди или живот, потому что в тебе бродят гормоны, – это я допускаю, но то, что ты не выносишь даже моего прикосновения к твоей руке или поцелуя в шею, мне нужно понять.

Больше ты убегать не можешь, Мари. Игра в прятки закончилась. Он поднес тебе тазик, выверни же в него ту правду, которая тяжестью лежала в желудке столько лет. Будет на мгновение тяжело, но потом тебе станет легче.

Он держал меня в объятиях. Мы были одни на ферме. Сюзи ночевала у Антуана. Идеальный момент, чтобы все выложить начистоту.

Мне потребовалось время, чтобы выдавить хоть звук. Но он терпеливо ждал, поглаживая мою щеку. А что он потом скажет? Не впадет ли в ту же ярость, какой я опасалась у Антуана?

– Ну же, Мари, скажи мне, кто причинил тебе боль.

– Жюстен.

Это Жюстен причинил мне боль. В тот день, когда я позвонила ему, чтобы сказать, что у одной из моих коров течка, я решила, что мы поговорим за чашечкой кофе, и пусть то малое время, которым он располагал, будет потрачено на что-то другое, а не на любовь, ставшую почти механическим и ожидаемым ритуалом. Когда он приехал, то бросился на меня, как и во все предыдущие разы, задрав майку и запустив руку в мои брюки.

– Не надо, Жюстен, не сегодня.

– Но почему?! Ты меня больше не любишь?

– Люблю, но сегодня не надо. Мы же не обязаны делать это каждый раз…

– Но я-то хочу!

– А я не хочу. Не сегодня, – сказала я чуть резче, чувствуя, что его жесты становятся настойчивей.

– Ну же, расслабься немного.

– Жюстен, у меня месячные. Я не хочу этим заниматься во время месячных.

– А, в этом все дело?! Вот чепуха. Во время месячных лучше скользит, сама увидишь…

– Нет, Жюстен!

Я не хотела и все же уступила. Я боялась, что он больше не вернется. Я думала, что это я такая ненормальная, что отказываю ему во время месячных, и все же это внушало мне отвращение. Он уложил меня на пол, прямо на кухонный кафель, и сделал свое дело, даже не заметив, что я молча плачу. Конечно, ему было плевать на несколько пятнышек крови на его брюках, он всегда мог сказать, что это от коровы. А я себя коровой и чувствовала. Той, в которой копаются с полным безразличием. А потом он поднялся и пошел к раковине, чтобы тщательно обтереться бумажным полотенцем. Я заперлась в туалете и оттуда услышала, как он бросил, что ему пора, сегодня день тяжелый.

– Видишь, было неплохо?

И ушел.

Выйдя из туалета, я поднялась принять душ. В слезах. Намылила кончики пальцев и запустила их себе в вагину, стремясь уничтожить все следы его пребывания. Я чувствовала себя грязной, позорной. Лучше б все вокруг было в крови, но я бы не уступила. Что заставляет человеческое существо делать что-то против своей воли? Страх. Преданность. Трусость. Откуда берется чувство, что ты влюблена, если другой – всего лишь образ того, что ты хотела бы любить? Образ. Мы любим любить. И не всегда того, кто согласен взвалить на себя эту роль. Я так и не поняла, почему у меня не выбило предохранители, когда я начала осознавать, что он приезжает только потрахаться, что ни на какие разговоры он не способен, что нежность ему была так же неведома, как мыло хряку. Значит, я была в таком отчаянии, что бросилась в его объятия, как бросаются со скалы?

Возможно, потому я и разбилась вдребезги у подножия этой треклятой скалы, а пятно крови тому свидетельство. Спустившись, я его вытерла и закрыла тему. Но не закрылась рана. Можно положить доски на колодец, поверх навалить строительные блоки в три слоя, потом толстый слой бетона, насыпать землю и засадить ее цветочками, он все равно останется там, глубокий, влажный и холодный.

Я думала, он приедет извиниться, что в следующий раз будет весь в раскаянии, более ласковым, более нежным и я забуду этот случай.

Ты полная дура, Мари.

Я его больше не увидела. И я поняла, что он попросил о переводе в другой район еще до того, как приехал в тот день на ферму. Он хотел трахнуть меня напоследок перед отъездом. А значит, это было преднамеренно.

– Почему ты не рассказала Антуану?

– Потому что он бы его изничтожил. А ты знаешь, что потом случается с убийцами.

– Почему ты не подала жалобу?

– Подать жалобу? Он был моим любовником! Кто бы мне поверил, если б я явилась с надутым видом и заявила, что меня изнасиловал мой собственный любовник? Это как с проститутками, некоторые мерзавцы думают, что могут творить с ними что угодно, раз уж это их ремесло, верно?

– Ну, не совсем.

– Девять раз ты согласна, а на десятый это изнасилование? Что-то мне слабо верится. В любом случае, уже слишком поздно.

– Никогда не поздно, это часть процесса выздоровления.

52

Три дня спустя Анни припарковалась во дворе фермы, в синей жандармской форме, с ноутбуком в руках.

– Привет, Анни. Спасибо, что приехала. Она бы не добралась до участка.

– Еще бы я не приехала. Ты немало сделал для женщин, когда был в Тулузе. А сейчас ты где работаешь?

– Здесь!

– Здесь? На ферме?

– Новая жизнь. Полная смена курса.

– Ты выглядишь получше.

– Получше?

– Расслабленный. Меня это радует.

– А ты как?

– По-прежнему. Знаешь, насилие по отношению к женщинам – в этой области перебоев не бывает.

Анни была единственной из коллег, к кому я испытывал симпатию. Она работала в отделе, который специализировался на актах насилия по отношению к женщинам. Я часто направлял пострадавших к ней, потому что она умела слушать. Не я. И потом, я был мужчиной. Между женщинами откровенные признания более естественны.

При нашей первой встрече, во время однодневного курса по работе с жертвами сексуального насилия, который она читала нам, интернам, когда она излагала основные принципы, я задал ей несколько вопросов – правда, в частном порядке, у кофеварки. Прежде чем ответить, она заметила, что от меня исходит отрицательная энергия и что это не так уж неисправимо, по крайней мере для некоторых: возможно, она пыталась таким образом подтолкнуть меня к работе над собой, дабы улучшить мои навыки общения. Это так бросалось в глаза или она была наделена исключительной прозорливостью? Существует два вида антипатичных людей. Лохи, которые забывают о необходимости интерактивного взаимодействия между индивидуумами одного социума во имя существования и развития вышеозначенного социума, и те, которые страдали, а потому защищаются от пресловутого социума, полагая, что вдали от него им будет не так плохо, а сам социум без них станет более благополучным и сбалансированным; во втором случае антипатичность сочетается с почти болезненной робостью и чувствительностью: как правило, индивидуумы второго типа пытаются укрыться и компенсировать недостаточность социальных связей уходом в артистические сферы, такие как музыка или живопись, или же глубокой потребностью в общении с природой, и все это обычно сочетается с очень высоким интеллектуальным коэффициентом, чем частично и объясняется их поведение, основанное на самоизоляции – инстинктивной, но продуктивной и внутренне богатой, что делает их, в отличие от лохов, очень интересными людьми, но людьми замкнутыми, а значит, одинокими. Наверняка к концу ее тирады глаза у меня стали как у копченой селедки, ведь я еще ковылял где-то в середине. Понимание отставало от звука, как при плохой связи с другим краем света. Вы наверняка относитесь ко второй категории. Это видно по вашим глазам. Значит, она читала по лицам людей, как пальцы слепого считывают текст по Брайлю. Я так и остался стоять, не сгоняя суровых морщин со лба, но почувствовал, что меня понимают. В дальнейшем мы часто сотрудничали.

Я предложил Мари, чтобы они поднялись поговорить в спальню – там им будет спокойнее. Я грудью защищу их от любого, кто попытается проникнуть в дом.

К чертям корову, хряка и телка,
Осеменителя, эксперта молока.
Не допущу я даже паучка,
Чтобы Мари довериться смогла.

Черт, это заразно, что ли. Можно подумать, сама долина навевает лирические думы своим обитателям. Мари со своими хокку, Антуан и его александрийские стихи, и Сюзи… Сюзи сама по себе была поэмой.

Мари спустилась с покрасневшими глазами и кривой улыбкой. Той, которая означает, что полного облегчения не наступило, потому что оно недостижимо, но долг выполнен, и воздушный шар освободился от части груза, чтобы подняться повыше.

Анни уехала, поцеловав меня на прощание и шепнув на ухо, что Мари Берже наверняка может служить отличным противоядием от антипатичности…

53

Антуан меня пугает. Когда он спешит, кажется, что он сейчас выскочит из машины еще до того, как та успеет остановиться, и ее пробег закончится в стойле среди коров.

– Зачем это жандармы приезжали? – с беспокойством спросил он.

Он пересекся на въезде с машиной Анни.

– Только ОДНА жандармша, чтобы помочь затянуться ранам.

– Каким ранам? От Жюстена? Тебе нужны жандармы, чтобы залечить раны от этого говнюка?

– Я подала жалобу.

– Жалобу? Почему?

– Сядь, я тебе объясню.

Через некоторое время он вылетел из дома, отчаянно ругаясь, и устремился к своей машине, чтобы, по всей видимости, не мешкая прикончить Жюстена.

– Мля! Куда я ключи засунул? – еще громче выругался он.

– Они у меня, – спокойно отозвался Оливье. – Не хочу, чтобы ты наделал глупостей.

– Не лезь ко мне, я знаю, что мне делать.

– Мари ты нужнее здесь, по эту сторону холма, а не в тюремной камере в Тулузе. Ну же, идем выпьем кофе и предоставим действовать правосудию.

Антуан рухнул на диван, взялся руками за голову и заплакал, как мальчишка. Эта картина останется на всю жизнь впечатанной в мою сетчатку. По его щекам текли мои слезы. Он до такой степени разделял мою боль, что был совершенно раздавлен. Сто десять килограммов эмпатии. И все лично для меня. Куда лучше молозива, чтобы заживить рану. Он много раз говорил мне, что поддержит, что будет всегда рядом. Его горе было тому неопровержимым доказательством.

Именно этот момент выбрал мой ребенок, чтобы впервые толкнуть меня изнутри.

Я подумала о Маржори и ее чужаках.

Я подумала об Антуане, который на этот раз не был отцом. Но был другом. Вернейшим из верных. Самым прекрасным, самым сильным, самым большим, самым мягкосердечным.

Я подумала о Жюстене. Пошел он к черту.

И главное – я подумала об Оливье, который все сделал, чтобы замуровать мой колодец, не задев цветы, растущие поверх.

Наша вторая звезда взошла на небосвод.

54

Роды оказались незабываемыми.

Все было продумано. Мы должны были по дороге завезти Сюзи в деревню к Гаэль, ее подружке, и предупредить Антуана, как только там окажемся. Он не намеревался лично перерезать пуповину, но ему очень хотелось хоть немного проводить нас. Мари не желала заранее отправляться в роддом и сказала, что сама почувствует, когда пора. А по мне, следовало на последнюю неделю беременности снять номер в гостинице напротив больницы.

– Перестань так беспокоиться. Все будет хорошо. Я привыкла к родам. Я их принимаю раз в неделю.

– О чем ты, ведь это ж коровы!

– Все мы по-прежнему млекопитающие! Может, слегка эволюционировали. Как бы то ни было, когда это проходит быстро, то проходит хорошо.

Но мы не приняли в расчет мотор нашей машины, который не нашел ничего лучшего, как заглохнуть, даже не успев завестись. Наверняка аккумуляторы. Провались оно все в дальнюю задницу! Я обматерил руль. Как будто он мог понять. Паника превращает тебя в идиота. После двенадцатой безуспешной попытки провернуть ключ зажигания – паника действительно превращает в идиота – Мари, поначалу очень спокойная, предложила подумать о другом способе транспортировки. Не ехать же на тракторе. Я позвонил Антуану.

Он приехал полчаса спустя. Когда мы услышали тарахтение фургончика, я посмотрел на Мари, выпучив глаза. Она смеялась. Но не во время схваток. А мне было не смешно, ну совсем не смешно, я даже не мог сделать вид.

– Господи, где ты валандался?! И почему притащился на скотовозке?!

– Я въехал на машине в ограду двора. Хотел побыстрее, ну и вот. Передняя ось вдребезги.

Мари, по-прежнему спокойная, заметила нам, что пока не о чем беспокоиться, она чувствует, что время еще есть. Потом спросила, не сесть ли ей самой за руль.

Антуан припарковал фургон как попало во дворе роддома. В любом случае, парковочные места были для него слишком малы.

Мари становилось по-настоящему тяжко. Каждые две минуты. Подвески фургонов для перевозки скота совершенно несовместимы с рожающей маткой.

Мы сцепили руки, чтобы перенести Мари в положении сидя. Тут-то она и решила, что пора ее пузырю лопнуть. Маленькая жидкая струйка отслеживала наш путь по асфальту парковки, как у машины, из которой течет масло. Очевидно, та же мысль мелькнула у Антуана, когда он сказал Мари, что ей не мешало бы сменить картер[42]. Мари вообще любила смеяться – и даже в такой момент. Итак, мы добрались до дверей родовой с женщиной на руках, которая корчилась от боли при каждой схватке и от смеха, когда ее отпускало, и с маленькой струйкой, следовавшей за нами по полу. Акушерка устроила Мари на каталке и заявила, что при родах может присутствовать только один папа.

Антуан двинулся вперед вместе со мной, и мы застряли в дверном проеме. Я глянул на него немного удивленно. Ему что, хватило одного раза, чтобы выработать условный рефлекс, как у собаки Павлова? Или же это было потаенное желание, внезапно вырвавшееся наружу ошибочным действием? Мари по-прежнему хохотала, а акушерка бросала на меня странные взгляды. Смесь вопроса, досады и презрения. Антипатична до крайности. Я подумал об Анни и ее теории лохов.

Ну вот, нас обоих отнесли к категории странных типов, тем более что бригада видела, как мы въехали на парковку в фургончике для скота.

Сами роды прошли хорошо, если не считать насупленной физиономии акушерки. Мари и я были счастливы. Мы назвали его Жозефом, в честь дедушки.

Пуповина нормальных размеров.

Классно!

У меня не возникло ни малейшего желания объяснять мою теорию пуповин акушерке. Чем меньше ощущалось ее присутствие, тем лучше я себя чувствовал. Я-то покинул сумрачный берег антипатичности. Хотя я пока не решил, принадлежит ли она к категории лохов или к буколико-артистическим сверходаренным натурам.

С их идиотскими правилами посещений мне пришлось выйти, чтобы дать Антуану глянуть на Мари и Жозефа. Он пробыл недолго. У акушерки было много дел…

– Тебе не кажется, что ты ее уже где-то видел? – спросил он, выходя.

– Нет, не припомню.

– А вот я точно уже видел, но где?!

– Может, когда Сюзи?..

– Нет-нет, акушерка у Сюзи была просто чудо. Ладно, пойду выпью кофе и вернусь к вам, когда ее переведут в палату.

Мари уже рвалась домой. Из-за Сюзи, из-за коров, из-за всего, из-за собственного спокойствия и своих гор. Я же хотел сделать, как для них лучше, а лучше им, на мой взгляд, было здесь.

Когда Антуан вернулся, у него был готов ответ на возникший у него же вопрос.

– Я знаю, где ее видел. Она номер один в списке «Национального фронта»[43] на региональных выборах и красуется на плакатах в городе. Акушерка, которая возглавляет список «Национального фронта». Разве здесь нет конфликта интересов?! Нет, это просто в голове не укладывается.

Из-за своей принадлежности к очевидному меньшинству, да еще и часто преследуемому, он считал своим долгом защищать всех прочих.

Мы как раз говорили об этом, когда она вернулась с какими-то бумагами. Мари спросила, что она должна сделать, чтобы уехать домой.

– Уже?! Вы только-только родили. Это опасно, вы хоть понимаете?!

– Я знаю. Но за мной будет хороший уход.

– Вижу, – заметила та с чопорным видом, по очереди разглядывая каждого из нас.

Мы, безусловно, не внушали особого доверия за рулем фургончика для перевозки скота.

Обычно покидать роддом разрешается только по прошествии двадцати четырех часов как минимум.

– А иначе?

– Иначе только под расписку.

– Можете подготовить бумаги?

– Только потом не жалуйтесь, если дело обернется плохо.

Мегера.

Мне не очень хотелось, чтобы Мари возвращалась домой так быстро, но уж если она вбила себе что-нибудь в голову, даже лучшие дипломаты мира не смогли бы ее переубедить. Обязательным условием было найти машину с медицинским оборудованием и детским сиденьем. Только и всего…

Когда акушерка снова вошла в палату, даже не постучав – если уж кто решил быть антипатичным, так до упора, – держа в руках бумаги на выписку, рецепты и прочие документы на рождение ребенка, Антуан не смог удержаться!

– Скажите, я вас видел повсюду в городе на плакатах. Номер один «Национального фронта». Я не ошибаюсь?

– Нет, месье.

– Тогда просветите меня. Я всего лишь простой деревенский увалень, к тому же гомосексуалист, эмигрант из далекого Канталя, да и башка у меня не очень варит. Если верить вашим великим гуру, которые заявили об этом в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году, то гомосексуализм – это биологическая и социальная аномалия.

– И что же?

– А то, что я задаюсь вопросом: как же вы можете выполнять свою работу, ежели вы номер один «Национального фронта». Я хочу сказать, а как же смуглолицые пациентки или же вовсе черные – вы им отказываете в анестезии?! Или как?!

– С какой стати?!

– Ну, пусть немного помучаются, уж не знаю…

– Это просто смешно, месье!

– А нелегалы или, там, маргиналы – пусть рожают в чартерах?

– Совершенно неуместные нападки! Я добросовестно отношусь к своей работе.

– Ах, простите, я-то думал, что для того, чтобы добросовестно помогать женщинам и встречать новую жизнь, нужно быть очень гуманным человеком.

– Вы хотите сказать, что мне недостает гуманности?

– Я хочу сказать, что доктринам «Национального фронта» недостает гуманности, да. На этом биологическая и социальная аномалия больше не смеет отвлекать вас от добросовестной работы.

Она ушла, немного бледная, с ничего не выражающим взглядом.

Как и положено лоху.

После полудня мы уже были на ферме, Сюзи хлопотала вокруг братика, мы с Антуаном вокруг коров, а деревенский доктор вокруг Мари.

Восемнадцать месяцев назад я приехал в Ариеж, не строя особых планов, погруженный в свои альбомы для рисования, не надеясь на чудо, и набрел на неисчерпаемый источник, гнездо, открытую жилу, где достаточно нагнуться, чтобы зачерпнуть пыль. Звездную!

55

Природная склонность к штампам и банальностям наталкивала на мысль, что Оливье, бывший коп с двадцатилетним стажем, в общении со своими детьми окажется строгим и властным отцом.

Ничего подобного. Даже тени желания повысить голос и той не было. И не потому, что Сюзи не его биологическая дочь, я чувствую, что он такой же и с Жозефом, который, едва научившись передвигаться, не переставал вытворять всякие глупости под умиленным взглядом отца. К счастью, тот наделен чувством опасности, а потому не дает ребенку убить себя током, утонуть или быть затоптанным коровами. Но все это без единого запрета, без ругани и нотаций. Он переключает внимание. Блистательно. Можно сказать, это целое искусство. Правда, малыша так правилам поведения не научить.

Я никогда с ним об этом не говорила. Мне плевать на теоретический образ строгого отца, который должен отстранять мать от детей и учить их уважать правила и законы. Я ведь знаю, почему он всячески уклоняется от этой роли. Он слишком боится повтора. Ему знакома только наиболее садистская сторона строгости. Когда я сержусь на Сюзи, он уходит. Не выдерживает. И кто мог бы бросить в него камень?

Что ж, пусть остается удивительным отцом, который часами играет с Сюзи и тетешкается с Жозефом, читает им как минимум три истории каждый вечер, с огромным удовольствием рисует и играет в прятки с малышом. Папа-наседка, как говорят.

А я время от времени изображаю полицейского. Бойцовая курица вместо бойцового петуха, в некотором смысле!

Он не часто говорит о своем детстве. Настоящий мужчина. Несклонный выставлять свои кастрюли напоказ, да еще греметь ими при всех. Ну, или почти так. Я-то ведь не все.

– Но ты ему и не психоаналитик, – говорит мне Антуан.

– Зато ты мне именно он.

– Потому что таков твой выбор. А если его выбор – ничего не говорить, ты не должна на него сердиться.

– А вдруг ему это поможет выговориться. Вот я рассказала ему о Жюстене, и он помог мне смириться.

– Ты женщина.

– Ну и что?! Женщинам проще вывернуть душу наизнанку, чем мужчинам? С чего ты взял?!

– Женщинам необходимо кому-то довериться. Мужчинам нет. Не всем, по крайней мере. Он выглядит несчастным?

– Нет.

– А ты несчастна?

– Нет.

– Ну и чего ради вы вечно ищете какой-то подвох?! Оставь его в покое! Дети и ты – вот для него лучшее лекарство.

Ладно. Если Антуану так кажется. С годами я перестала задаваться вопросом, прав он или нет. С очевидностью не поспоришь. Он обладает удивительным свойством: живет в теле и с мозгом мужчины, но при этом развил в себе женскую чувствительность. Затейливая смесь половых особенностей – отсюда его проницательность и мощный эмоциональный интеллект.

Антуан подарил мне Сюзи, предсказал, что я влюблюсь в этого антипатичного копа, практически бросил меня в его объятия, страдал из-за этого, потом свел нас снова, когда я была настолько глупа, что едва не потеряла его. Он всегда помогал мне на ферме, когда я больше не справлялась, поддерживал меня, когда руки опускались; он наподдает мне по заднице, когда возникает такая необходимость, и раскрывает объятия, когда я нуждаюсь в утешении. Он находит выход из любого положения, идет ли речь о механике, животных или психике, он разделяет наши радости и наши горести, наш смех и наши мятежные всплески. А главное, он и дальше собирается бдеть над нами, как волчица над своим выводком, потому что, как он говорит, вы в любом случае не сможете обойтись без меня, вам ведь так необходимы мое возвышенное сознанье, всеобъемлющие знанья, ума острота и фургончик для скота.

Тридцать лет спустя…

56

Сегодня чудесное утро. Весна наступает. Ласточки на бреющем полете проносятся через двор. У меня побаливают бедра. Наверно, переусердствовал, занимаясь любовью с Мари. Реактивный артроз. В семьдесят лет такое бывает. Сидя в моей маленькой обсерватории, я грежу с открытыми глазами, глядя на ферму внизу. Она, верно, готовит обед – овощи с огорода, первые в этом году, фермерскую курицу, кусок сыра на куске еще теплого хлеба, тесто для которого она ставила подниматься на углу буфета.

Отчего бы и не погрезить…

Со мной такое случается время от времени, с тех пор, как она ушла: я вижу отдельные срезы нашей жизни и смакую их, как ломти ее хлеба, – вплоть до рези в желудке, если переел. А ведь хлеб давно выпечен и вынут из печи и остыл за долгие годы, но остается вечно теплым в моем сердце.

Так уж устроена наша галактика, состоящая из света и черных дыр.

Мари не только продолжала работать, несмотря на новую беременность, но и считала долгом чести таскать Жозефа всюду, куда могла. Примотанный чем-то вроде куска ткани к ее спине, он следовал за каждым ее движением. За исключением трактора, она так и продолжала свою работу – новое дитя в животе, малыш за спиной. Как я ни предлагал свою помощь, она все хотела делать сама. Ей казалось, так получалось лучше.

Чем бы дитя не тешилось…

Это был ее верблюжий период, вроде как у Пикассо голубой или розовый. А мне ужасно нравилось.

Несколько месяцев спустя к нам присоединилась Зоэ, новая звезда в нашей маленькой галактике. Эти роды обошлись без всяких севших аккумуляторов, эпических путешествий в фургончике для скота и акушерок-лохушек. Мари решила рожать дома. С помощью свободомыслящей акушерки и деревенского доктора. Она была согласна отправиться в больницу при малейшем сигнале тревоги. Хоть этого я добился. Великая победа над ее решимостью. Беременности никак не сказались на ее мерзком характере. Скорее, они его усугубили.

Она оказалась права, все прошло быстро и хорошо.

Разумеется, она кормила грудью. Как Сюзи и как Жозефа. Она, которая носилась с молозивом своих коров и лечила им все на свете, производила молоко куда лучшего качества. Что само собой разумеется. И оно правда было изумительным! Когда я занимался с ней любовью, из ее грудей выступали жемчужные капли, и мой язык устремлялся к ним.

Перед каждым кормлением она гладила их, чтобы проверить степень наполненности. Не из-за профессионального рвения, а по забывчивости. Она никогда не помнила, какой грудью кормила в предыдущий раз.

– Я их не глажу, а ощупываю…

Она тискала свои титьки, а мой типчик так и дыбился! Потому что она оставалась по-прежнему привлекательной, несмотря на растяжки, параллельными линиями пересекшие живот, не такие округлые груди, подчинившиеся, как ягодицы ее подруги, закону Ньютона, не такой уже подтянутый зад: сколько можно накапливать запасы, выкладывать их, накапливать снова, и так с каждым рождением.

Два года спустя она снова забеременела. Наученный опытом, я решил, что можно сразу предаться бурной радости. Но радость продлилась недолго. Это была наша четвертая звезда, и она отправилась прямиком на небо. За две недели до родов однажды утром она почувствовала, что ребенок меньше движется, а после полудня движение прекратилось совсем. Смерть в утробе. Смерть в душе. Мы заранее решили назвать его Уриэль, как ангела. В роддоме нам предложили похоронить его на городском кладбище на участке, отведенном для ангелов – мертворожденных детей. Она глянула на врачей, как если бы те говорили на белорусском. Разве мы могли оставить его там? Мы купили маленький участок на кладбище над деревней, недалеко от могилы ее дедушки и бабушки. Если идти через поля и лес, ходу не больше двадцати минут – когда спускаешься. А подниматься минут сорок пять. Она ходила туда каждый день на протяжении полугода, вместе с детьми. Это была их маленькая послеполуденная прогулка.

Мари понадобилось два года, чтобы немного оправиться. Хотя оправиться от такого невозможно. Ты снова встаешь на ноги, но следы падения не проходят. Ты хромаешь. Например, она не могла говорить об этом без слез. И одно это уже было большим прогрессом. Мы вспоминали Мадлен. Бедная она, бедная. По прошествии времени Мари снова начала писать хокку. Грустные, трогательные, душераздирающие.

А потом жизнь вернулась и стала еще насыщенней. Стихи обрели легкость. Это испытание заставило нас по новому почувствовать жизнь. Мы ею лакомились. У других само существование вызывает отвращение или анорексию[44]. Несчастные. Нами владело одно желание: наслаждаться нашими тремя детьми, нашей взаимной любовью, немногочисленными друзьями. Мы снова начали улыбаться, потом смеяться, потом любить друг друга с пылом первых дней. Дни, которые мы проводили вместе, были проникнуты нежностью и изобретательностью. Мы оставляли повсюду записочки. Всякие: Люблю тебя; Целую; Гм, я тебя хочу или Быстрей бы вечер. И по-прежнему хокку. В свои она вкладывала глубину и духовность, а я к своим относился несерьезно. Ее это злило.

Наслажденье слизывать мед
С кожи твоей,
О моя тартинка.

Но в конце концов она невольно улыбалась.

Ее слезы печали, как капли кислоты, жгли мое сердце, а ее улыбки – как успокоительный бальзам. И я старался делать себе тартинки на протяжении всего дня. Потому что ее улыбки стали еще прекраснее, чем раньше. В них проступала незажившая рана и победа, свидетельством которой они были.

Маржори осталась ей верна. Ее блондинка-подружка, которую я звал рыжей курочкой[45]. Потому что перечитал все книжки из библиотеки Сюзи. Ее это ужасно злило, но на что ей было жаловаться? Ведь мог бы и оранжевой коровой звать. Она так и не унялась до сорока пяти лет. Порхает-порхает, влюбляется, потом хандрит. Мари не обращала внимания. Я настоял, чтобы они по-прежнему устраивали совместные выходы в свет. Брал на себя вечернюю дойку, и раз в месяц Мари проводила с ней полдня в городе. Когда я видел, как они отправляются, то готов был поспорить, что вернется она с кучей критических замечаний. Не по поводу Маржори, а по поводу города. Наутро проверял:

– Хорошо было?

– Ну да, неплохо… Тишина такая… Посмотрел бы ты на людей в автобусе, никто друг на друга даже не глядит. Грустно до смерти.

Победа.

А потом у Маржори случилось НМК – нарушение мозгового кровообращения. Серьезное, но излечимое. Шесть месяцев ежедневных восстановительных занятий. Достаточно долго, чтобы ее логопед успел в нее влюбиться. Мари звала его деревенским петухом. Я так и не понял почему. Вдовец, двое детей. Ему было плевать на обвисшие ягодицы, слишком маленькие груди и качество эпиляции лобка. Наверно, он полюбил ее за ранимость. А Маржори, в сущности, вполне устраивало, что она войдет в уже готовую семью. Никаких чужаков вынашивать не придется. В любом случае, уже поздновато. Они с Мари продолжали видеться. Их отношения стали глубже. Маржори полностью поменяла жизнь. Мари всегда говорила, что эта история с кровообращением вправила ей мозги. Они ходили гулять в горы над фермой, в бассейн, в библиотеку. И Мари чувствовала себя лучше. Теперь она едва выносила посещение центра города с его толпами народа. Молодежь, которая громко разговаривала и забывала уступать места старикам – их никто этому не научил. Бомжи, которые просили милостыню с бутылкой алкоголя, стоящей рядом на тротуаре, – все это вгоняло ее в тоску. И люди, все более замкнутые, – что один, что другой. Копы, которые патрулировали город с дубинкой и стволом в кобуре – она тут же думала обо мне – и любое действие воспринимали как потенциальное преступление. Она просто заболевала от чтения раздела хроники в газетах, настолько ей казалось невозможным, что мир мог докатиться до такого. В конечном счете, я был похож на нее. С моей аллергией на человеческую жестокость, глупость, злобу и то насилие, которое из них проистекало. Она – потому что всегда была от них защищена здесь, высоко на горе, я – потому что был рожден среди них. С чего меня понесло в жандармерию? Чтобы поступать как Зорро, который хотел оградить хороших людей от других, плохих. Чтобы защитить женщин от их скотов-мужей, а детей – от кухонных ножей. Я насмотрелся на несчастных малышей вроде меня самого, с глазами, в которых плещется ужас, когда мы приезжали по вызову соседа, услышавшего крики. Я ничего не мог для них сделать. К черту тебя, Зорро, вместе с плащом и шпагой! Ты никогда не сможешь помешать скотам. Жандармерия? И чтобы зарабатывать на жизнь тоже, конечно же. Но я мог бы стать спасателем, или продавцом машин, или мусорщиком. Убирать помойки, почему бы нет! Это я, который маленьким чувствовал себя никому не нужным отбросом. Никому, кроме Мадлен. Но я никогда не добрался бы до Мари, если б стал мусорщиком. Или спасателем. Ну, если б продавцом сельхозтехники – может быть. Я был тайно убежден, что она подходила мне, как туфелька Золушке, и что все течение моей жизни вело меня ко встрече с ней. В результате это ведь из-за моих родителей я получил Мари. Без их перебранок не было б той ножевой раны. Без ножевой раны не было б Мадлен. Без Мадлен – никакой жандармерии. Без жандармерии – никакого Жан-Рафаэля. Нет Жан-Рафаэля – нет Мари. А без Мари – никакой туфельки у меня на ноге.

Мари, туфелька моя. Если я скажу это Антуану, он опять заявит, что у меня язык без костей. Мари, туфелька моя.

Она, которая передвигалась на каблуках, как корова на ходулях.

Мари, моя принцесса. Моя собственная Золушка. Если бы я не встретил Мари, возможно, я на всю жизнь остался бы один. Так и тянул бы лямку унылым копом. Заполнял бы альбомы рисунками, которые никто никогда не увидел бы. Вышел бы на пенсию, дав дорогу молодым. И умер бы на своем диване от сердечного приступа, где меня бы и нашли мумифицированным три года спустя, ведь новый почтальон, мальчишка, взятый на временную подработку и достаточно добросовестный, чтобы быть принятым в штат, доложил бы, что больше не может втискивать корреспонденцию в мой почтовый ящик, так как тот переполнен.

Молния редко попадает дважды в одно и то же дерево. Я из тех везунчиков, которые оказываются в нужном месте в нужное время.

Кроме Маржори и Антуана, мы обзавелись еще несколькими друзьями в округе. Немногими, но хорошими. Как вино. Лучше изредка откупорить добрую бутылочку, чем что ни вечер хлебать всякую бурду. Две пары, с которыми мы дружили, были отличного розлива, к тому же с годами становились только лучше. Мы говорили обо всем – о политике, социальных проблемах, образовании. Хоть мы и жили уединенно в нашей заброшенной долине, мы были открыты миру.

Этой открытости способствовали и мои велосипеды. Я потратил целый год, чтобы разметить весь район. Мари сделала буклеты со схемами маршрутов. Штук двадцать горных велосипедов, и дело пошло. Обустройство пристроек для овец и собак стоило нам некоторой части бюджета, а на оставшееся мы купили дом у поворота внизу. У тех самых старичков, которые ничего не видели и не слышали во времена Жан-Рафаэля. Им нужно было оплачивать дом престарелых, вот дети и продали. У Мари сердце разрывалось видеть, как они отбывают, – они были такие милые, но уже недостаточно самостоятельные. Месье не мог больше передвигаться, а его жена слепла. В тот день Мари заставила меня пообещать, что ее никогда не поместят в приют для стариков.

– Лучше положи меня между двух подушек в тот день, когда я впаду в старческое слабоумие, а потом как следует надави на верхнюю.

Я пообещал, хотя был уверен, что мне подобная услуга понадобится раньше, чем ей. Тогда мы решили, что возьмем обещание с детей, когда они станут достаточно большими, чтобы его выполнить. По одному на подушку, а третий пусть следит, как бы никто не зашел, потому что мы хотели умереть вместе – тогда пережившему не придется горевать. Мы говорили об этом смеясь, шутка еще никого не убивала.

Мы смотрели, как уезжают наши старики-соседи, а потом Мари регулярно их навещала, чтобы поговорить об их доме, который мы переоборудовали под деревенский постоялый двор для тех, кто брал напрокат велосипеды, и для горожан в поисках покоя, которые покупали у нас сыр – и коровий, и овечий. Но собак мы не продавали, никогда. Нам нужны были доказательства. Наличие стада. Иначе мы бы отправили наших псов в ад. Ад скуки и бездействия.

Мы смотрели, как растут наши дети, с облегчением отмечая, что они вполне социально уравновешенны. С такими родителями-дикарями, как мы, было чего опасаться в плане интеграции нашего потомства. Обычно от собак родятся собаки, а от кошек кошки. А от волков волки… или же ягнята, – любила она добавлять, сравнивая меня с моим скотом-отцом, а Антуана с его лисицей-матерью. Вовсе нет, отвечал я, поскольку мой отец не был моим отцом, я понял, что это генеалогическое отклонение, проведя рукой по ее покрытому пушком телу в первый раз, когда мы занимались любовью. Степень ее ворсистости определила мое происхождение. Это ее смешило.

Итак, у наших троих детей были друзья детства, как у всех прочих, желание отправиться навстречу приключениям, как у всех молодых. Мы гордились их успехами в учебе и тем жизненным путем, который они выбрали. Все трое решили помогать другим. Сюзи стала врачом, Жозеф воспитателем, а Зоэ учительницей. Мы были удовлетворены переданным по наследству представлением о ценностях. А еще тем, что они остались неподалеку. Никакого другого края Франции или мира. Однако Сюзи испытывала потребность пребывать как можно ближе, несмотря на довольно бурное начало ее отрочества, связанное с раскрытием тайны ее рождения. Случилось это однажды летним полднем, на двенадцатом году ее жизни. Жозеф ушел на день рождения, Зоэ спала после кормления в своей кроватке, Антуан остался пообедать с нами. И тут Мари все ей выложила. Сюзи посмотрела на Антуана, на меня и заорала, что мы сволочи, потому что все от нее скрывали и она думала, будто ее отец умер. Мари и Антуан получили по первое число, недостойные родители, эгоисты, совершенно не думающие о ее, Сюзи, счастье, а я был обвинен в пособничестве. Потом она умчалась со всех ног. Мари поднялась к Зоэ, которую разбудили все эти вопли, Антуан так и остался сидеть, приклеившись задницей к стулу. Мраморная статуя, которая вскоре заплачет кровавыми слезами. Я сжал его плечо и отправился догонять Сюзи. Черт побери, ну и быстро ж она бежала! Она добралась до обсерватории и издалека прокричала мне, что не желает ни с кем говорить. Я прибег к своим старым полицейским навыкам и отрывочным знаниям о ведении переговоров, которые нам вбивали в голову. Сидя внизу, под ней, я подождал, пока гроза хоть немного уляжется. Потом начал медленно приближаться, остерегаясь, тем не менее, пересекать ее границу безопасности.

– А чего ты хотела?

– Чтобы мне сказали правду.

– И что бы ты из нее поняла?

– …

– Ничего. И стала бы задаваться новыми вопросами.

– Ну и что?!

– А то, что, на мой взгляд, они были правы. И даже если это не так, ситуация такова, какова она есть. Родители иногда ошибаются. Но твои всегда хотели сделать, как тебе лучше. Ты не можешь их за это упрекать. Тебе даже повезло. Не как некоторым другим. Я знаю, о чем говорю.

– Ты не знаешь, каково это: узнать, что тебе врали все двенадцать лет.

– Тебе не врали все двенадцать лет, тебя оберегали от слишком сложной для тебя правды, чтобы не лишать тебя радости и невинности маленькой девочки. Да, я не знаю, каково это, когда тебе врут двенадцать лет, но я знаю, каково это – иметь мерзких, презирающих тебя родителей.

А потом я рассказал ей о пауке, наказаниях, ударе ножом, заброшенности. И той радости, с какой я наблюдал, как она растет в совершенно иных условиях.

Это она пересекла мою границу безопасности и обвила руками мою шею.

Ей потребовалось несколько недель, чтобы переварить, отторгнуть, пережевать, снова проглотить, снова пережевать и, наконец, окончательно переварить эту новость, вернувшись к прежним радостным отношениям с родителями. Это было менее успокоительное зрелище, чем когда то же самое проделывают коровы. Те не пережевывают двенадцать лет лжи. Только сено. Кстати, это зрелище стоит всей предродовой софрологии[46], которую предложили Мари. Сядьте напротив жующей коровы, и гарантирую, что не пройдет и четверти часа, как вы впадете в гипнотическое состояние.

В двадцать лет Сюзи сошлась с Луи, ее дружком из детского сада, с которым встретилась на вечеринке призывников. Они вспомнили, какими обещаниями обменялись в детском саду во время прогулки, это их растрогало, потом появился маленький Квентин. Два года спустя они осознали, что детсадовское обещание, каким бы очаровательным оно ни было, не является достаточно прочным и определяющим основанием для их будущего. Они остались в хороших отношениях. Вот тогда-то Сюзи и обосновалась в одной из построек ничего-не-видевших-ничего-не-слышавших.

И у Жозефа, и у Зоэ появились дети: у одного два ребенка, у другой три. Каролина, Поль, Симон, Сара и Апполина. Двух последних Мари уже не застала.

Сюзи нацелилась на практику доктора Мейера, деревенского врача, который должен был через несколько лет уйти на покой. Слишком привязанная к нашей долине, она не мыслила своей жизни вдали от нее. А пока перебивалась временными заработками, замещая отсутствующих медиков.

Доктор Мейер регулярно приходил к Мари, раз в год. Он знал, что сама она к нему не пойдет. Он добился от нее обещания, что она, по крайней мере, будет делать ежегодную маммографию после того, как ей исполнится сорок.

В пятьдесят восемь нож гильотины упал.

Подозрительный узелок.

Биопсия.

Рак.

– Думаешь, мне следовало дать их отрезать в сорок лет? – спросила она.

Я и представить себе не мог ничего подобного. Так изуродовать женщину, мою женщину, из простой предосторожности. А если ее гены не несли рака?! Это как казнить приговоренного, хотя он невиновен.

Но рак в ее генах был.

В любом случае, тогда Мари об операции и слышать не желала. Ей нужны были ее маленькие грудки. И точка.

Последовал долгий разговор с Сюзи. Мари хотела все знать. Методы лечения, операции, последствия, вероятную продолжительность жизни. Я оставил их вдвоем. Не мог я это слушать. Мари, моя Мари с раком в груди. Сюзи навидалась такого и во время учебы, и пока стажировалась, а потом – на операциях и заполняя больничные карты. Она отрезала груди, удаляла ганглии, которые доводили некоторых женщин до того, что у них практически отнималась рука, настолько больно было ею шевельнуть. Она восстанавливала молочные железы, срезая кожу с внутренней стороны ягодиц, чтобы цвет ее максимально соответствовал восстанавливаемому соску. Немного силикона, и вы получали новую женщину. Результат мог быть и потрясающим. Но Сюзи знала, что такой, как раньше, эта женщина не будет. Никогда. Она умела их слушать, этих выживших женщин – если они выживали. Год. Два. Пять лет. Если удавалось прожить еще дольше – уже неплохо. Но она также знала, что рак лечится все лучше и лучше, что все больше и больше женщин выкарабкиваются, возвращаясь к нормальной жизни. Даже если речь шла не о выздоровлении, а о ремиссии. Об отсрочке. Почему то же слово используют применительно к приговору виновному? Была ли Мари виновна? В чем? В том, что она дочь своей матери? В том, что не пожелала расстаться со своими грудями?

Сюзи знала, что матери предложат двустороннюю ампутацию с обширным выскабливанием лимфатических узлов с пораженной стороны, химиотерапию со всеми ее побочными эффектами, возможно, облучение. И это в том случае, если нет метастазов…

Потом мы пришли поговорить сюда, в наш уголок, и говорили долго.

– Что ты об этом думаешь?

– Не знаю, Мари, ничего не знаю.

– Можешь меня представить без грудей, без волос, без сил, неспособной даже руку поднять?

– Я буду любить тебя по-прежнему.

– А как я вынесу все эти процедуры? Четыре или пять операций, постоянная химия…

– Можно снять маленькую квартирку рядом с больницей.

– А мои коровы?

– О них есть кому позаботиться. Я, Антуан. Можно нанять скотника на некоторое время. Или просто остановиться. В конце концов, тебе скоро на пенсию.

– А малыши? Я ж их почти не буду видеть.

– Они будут навещать тебя.

– Ты хочешь, чтобы я это сделала?

– Я ничего не хочу, Мари, я во всем поддержу тебя, как смогу.

– А если я ничего не буду делать?

– Если ты ничего не будешь делать?

– Если я дам развиваться раку, без всякого лечения, без операции. Если я продолжу жить, как если б его не было?

– Что тебе сказала Сюзи?

– Что трудно судить. Никто не осмеливается. Рак – это пугает. Уклонисты не входят в статистику.

– Это означает, что ты рискуешь уйти еще раньше.

– Возможно.

Мне стало нехорошо. Я внезапно осознал, что рискую ее потерять. Не зная, когда это может случиться: через три месяца, через год, три года, пять лет или больше. Даже с лечением и всеми процедурами пять лет – это считалось хорошо. А без…

Но я также осознал, что для Мари попасть в эти шестерни означало медленную смерть. Больше ни коров, ни фермы, ни привычной жизни в окружении близких. Бесконечные дни боли, взаперти в больницах, которые она ненавидела. Мой дубок, крепко-накрепко укоренившийся на своей горе, который выкорчевали и поместили в горшок, в тепло, в больницу. Для нее это было немыслимо. И для меня тоже, что верно, то верно. Я не хотел отдавать ее никому. И уж тем более раку.

– Я буду рядом, что бы ты ни решила.

– Тогда я ничего не буду делать.

Последовавшие несколько недель были тяжелы для всех. Я уезжал на велосипеде в лес, чтобы поплакать. Ведь я сказал, что буду рядом и все для нее сделаю. Но чтобы поддерживать ее, а не чтобы оплакивать ее судьбу – по крайней мере, не у нее на глазах. Тяжелее всего принять ее решение было Сюзи. Она-то знала, на что способен рак. Почему же ее мама не оставляла себе даже шанса выздороветь? Ладно, о выздоровлении речи не шло. Но она все равно не понимала, до какой степени для Мари было невозможно покинуть ферму, уйти.

Ей все объяснил Антуан. Он знал Мари лучше, чем кто-либо. Не считая меня. Но он был отцом Сюзи. И в конце концов она смирилась.

Так жизнь совершила новый разворот, отличный от того, который мы пережили после смерти Уриэля.

Я не знал, сколько еще времени мне осталось рядом с Мари, а потому воспринимал каждый день как последний. Мы говорили о будущем, но пользовались каждым мгновением. Меняли свои планы, чтобы насладиться неожиданным лучом солнца. Вносили игру фантазии в самые обыденные жесты и особую чуткость во все удовольствия, замечать которые до того просто забывали.

Я все-таки добился от Мари, чтобы она немного сбавила обороты. Пусть доберется до пенсии, не напрягаясь. Ведь рядом я, хорошо сохранившийся и способный ее подменить. Соответственно, мы уменьшили поголовье, завязали с рынком, хотя я продолжал заниматься собаками и велосипедами. Она продержалась шесть лет. Шесть лет ела овощи, пила молозиво своих коров, занималась своими делами и наслаждалась внуками. Шесть лет счастья для меня. Я получил свою добавку. Как бесплатная жареная картошка в столовке для двенадцатилетнего пацана – простые радости. Потому что неожиданные. Добавка Мари, которой я лакомился вволю, не слишком задумываясь о той суровой, беспощадной диете, на которую вскоре посадит меня жизнь. Я лакомился ею, как теплой клубникой из сада в июле, я ею лакомился и в прямом, и в переносном смысле. Потому что она оставалась привлекательной. Ее груди немного обвисли? Ну и что?! У меня тоже с возрастом кое-что начало обвисать. Мы занимались любовью немного реже, с меньшим пылом, но большей нежностью. И потом, для меня держать ее в объятьях, видеть ее улыбку, говорить ей: Люблю тебя, ласкать ей затылок – это все равно что заниматься любовью.

Я восхищался ею больше, чем когда-либо, ее мужеством, ее решимостью, ее отстраненностью. Мы много говорили об Уриэле. Он помогал ей смириться и принять. Она знала, что он ждет ее где-то там. И теперь лучше понимала Мадлен, которая не боялась смерти. Мари тоже не боялась. Ей было грустно покидать нас, но она не боялась.

Сюзи заняла место доктора Мейера. Он стал домашним врачом Мари. Как Сюзи могла бы сменить его в заботах о Мари? Этот период совпал с началом ее угасания. У нее стало болеть повсюду – голова, спина, живот. А еще ужасная усталость. Сюзи этого и боялась. Метастазы…

Врач прописал болеутоляющие и кучу прочих утоляющих, чтобы помочь справляться с побочными последствиями рака, которые грозили стать все более обширными.

Антуан смастерил ей маленький драндулет на подвесках от старого трактора, чтобы я мог возить ее на прогулки, прицепив к своему велосипеду. А потом, когда она уже не могла ходить, я носил ее на руках повсюду, куда мог. В хлев, когда менял коровам сено, в наш уголок над фермой, в ее спальню, когда ей хотелось отдохнуть. Или удобно устраивал ее на тюках соломы у поля, где я тренировал собак на паре десятков наших овец. Я не рисовал ей барашка, как Сент-Экзюпери в «Маленьком принце», нет, я рисовал самими барашками. Мне достаточно было трех хорошо выдрессированных псов, чтобы составить фигуру в форме сердца из пятнадцати овец. Ее это веселило.

Она сильно исхудала и весила теперь всего тридцать пять кило. Ее маленькие грудки совсем оплыли, а соски походили на шляпы снеговиков, оставшиеся на земле после оттепели. Под пупком шоколад исчез давным-давно.

Она читала книги о смерти, как если бы готовилась к вступительному экзамену. Элизабет Кюблер-Росс[47], сопровождающая, и другие люди, свидетельствующие о своем near death experience[48]. Я спрашивал, помогает ли ей это.

– Ведь беременные женщины читают книги о родах…

Я ухаживал за ней, как за больным ребенком. Стараясь доставить любую маленькую радость, которая могла бы скрасить ее дни. Перестелить чистые простыни, выпить холодной воды, посмотреть на закат солнца с нашей скалы. Она благодарила за все, как будто я совершал нечто необычайное.

А потом она угасла очень быстро. Пожелтела. Это печень, сказала Сюзи. Когда поражена печень, остается совсем немного. Мы говорили, говорили, говорили. Она была заторможена, но еще понимала, что я ей говорил. А что было понимать? Все сводилось к одному слову. Я любил ее. И хотел, чтобы она это знала. Чтобы она узнала до того, как уйдет, что была великой удачей моей жизни, женщиной моих грез, что придумала для меня самую прекрасную из галактик, пусть даже одна из звезд оказалась во многих световых годах от нас. Что она подобрала меня, как раненого воробья, и сделала из меня орла. Что она была моей молнией, моей туфелькой, моей принцессой. Она клала мне руку на щеку и ласково улыбалась.

Она захотела увидеть нас всех вместе в последний раз. Сюзи, Жозефа, Зоэ, Антуана и меня. Чтобы мы выпили с нею шампанского. И пожелали ей доброго пути. На следующий день она впала в бессознательное состояние. Доктор Мейер сделал так, чтобы она не страдала. Зоэ и Жозеф вернулись к своим семьям, чтобы защититься от этой неминуемой смерти, которая слишком глубоко потрясала их. Чтобы поговорить о бабе Мари с их детьми, которые все время о ней спрашивали. Сюзи осталась со мной. Антуан вернулся к себе. Опустошенный.

В последнюю ночь я спал рядом с ней. Ее дыхание было слабым. Когда я почувствовал, как она заметалась, я понял, что начался великий переход. Она прочла об этом в своих книгах. Я отнес ее в наш уголок и держал в своих объятиях.

Она угасла в пять часов утра, когда занимался день. В час дойки. Я прокричал ее имя, чтобы высечь его на оранжевых от солнца скалах напротив нас. И смотрел, как разгорается день. Мари заснула навсегда.

Сюзи пришла и села рядом с нами, плача.

Я наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Мама – она как Иисус на кресте, она вернется, но никто ее не увидит.

Она улыбнулась мне сквозь слезы и поцеловала ее в лоб.

Я так и сидел там, совсем как сегодня.

Когда я прихожу сюда, я вместе с Мари.

На кладбище, когда все разошлись, я испытал совершенно то же чувство, что и с Мадлен.

Высшая сила.

Зов пустоты, как у края обрыва. Эта яма у моих ног, глубокая и темная, была черной дырой нашей галактики, которая неудержимо притягивала меня, чтобы поглотить навеки. Я обещал Мари не поступать как ее бабушка, поднять голову, держать ее над водой, и держать высоко, но разыгравшиеся сейчас силы были куда мощнее хилых обещаний сверхчувствительного типа вроде меня. Антуан ухватил меня за плечо, развернул к себе и сжал в объятиях. Такое было впервые. И я понял. Я понял, почему он стал отцом Сюзи, почему был лучшим другом Мари, ее наперсником, психоаналитиком, ее мягким тюфячком в вечера печали. Он был ее Аммой[49]. Знаете, та индианка, которая уже обняла двадцать пять миллионов человек, потому что ее переполняет любовь? Вот только никто не выстраивается в очередь к Антуану, чтобы он их обнял. Но только потому, что никто не знает, что он существует, спрятавшись в своей горной долине. Иначе очередь страждущих выстроилась бы до самого Северного моря.

Его двадцать три природные хромосомы должны были впитать всю человечность его предков, чтобы породить существо столь великодушное. Или же у него было новообразование на железе эмпатии, если такая существует, или это чудо Господне, если вы веруете. Именно эта сила, эта необъяснимая и щедрая нежность позволила мне сдержать обещание и не умереть от горя.

Через несколько месяцев после ухода Мари Антуан тоже получил письмо от нотариуса из Канталя. Его отец умер и оставил ему неподъемное наследство… его мать! Он и впрямь осуществил свою угрозу и продал ферму. Они оба переехали жить в маленькую квартирку в городе, и отец постарался растратить все семейные деньги до последнего гроша. На выпивку, угощение собутыльников и, по некоторым слухам, на благосклонность дам, которые позволяли ему забыть о жене. У последней не было никакого официального статуса, так что после смерти мужа она осталась и без денег, и без пенсии.

Тогда социальный работник и нотариус обратились, что естественно, к ее единственному сыну, взывая к долгу заботы о тех, кто тебя породил. У него было два выхода: оплатить ей дом престарелых или забрать ее к себе. Его статус сельхозпенсионера не позволял ему сделать первое, и ему пришлось скрепя сердце выбрать второе, что, разумеется, вылилось в кошмар, который ни в одном сне ему не мог бы привидеться. Она была едкой, властной и злой. Мало ей было портить ему жизнь, она к тому же получала от этого злобное удовольствие. Ходить она не могла, зато голова у нее была в полном порядке и коварство, которое было ей присуще, никуда не делось. Но она появилась в жизни Антуана не в тот момент. Уход Мари не оставил ему ни сил, ни желания переносить эти психологические издевательства. Не то чтобы им двигало чувство мести, просто он это отвергал.

Он устраивал ее в кресле на кухне, включал телевизор, ставил на стол еду так, чтобы она могла дотянуться, и уходил на весь день к нам. Что до утреннего и вечернего ухода, он предоставил это сиделкам и дарил им на Рождество и на Пасху шоколадные конфеты в качестве компенсации. Или выражения сочувствия. Или извинения за то, что повесил на них эту ношу, за которую, впрочем, не нес никакой ответственности.

Когда она начала орать ночами напролет, оскорбляя его, он перебрался ночевать сюда. По отношению к матери Антуан давно уже оставил позади мыс угрызений, обид и обязательств и теперь плыл по спокойному, тихому морю, далекий от чувства вины и свободный от любых сыновних эмоций, подразумеваемых коллективными приличиями общества, которое игнорирует тот факт, что любовь к родителям не является абсолютным долгом. Сиделки его не осуждали. Напротив, они понимали и его бегство, и его безразличие, потому что мать Антуана принадлежала к той категории людей, которые в силу неизвестно какого уж зловредного переселения душ всю свою жизнь портили жизнь другим и, словно дрянное вино в пластиковых бутылках, с годами превращались в уксус. А потому, не имея возможности досаждать сыну, она принялась за бедных девушек – кстати, искренне посвятивших себя уходу за стариками – и проявляла по отношению к ним редкую злобность, так что они, столкнувшись с ее мерзкими выходками, могли утешаться разве что шоколадом.

Обнаружив ее однажды утром в кровати уже окоченевшей, он испытал облегчение. И грусть – не потому, что потерял мать, а потому, что ему досталась именно такая.

Когда он сказал себе, что теперь может вернуться в свой дом, вновь ставший уютным, то понял, что не испытывает такого желания. Как и я. Поэтому он продал свое хозяйство, переселил нескольких молочных коров сюда, исключительно ради удовлетворения своей потребности в рогатом скоте, и купил небольшое шале, которое поставил чуть выше на горе над фермой. Он не желал, чтобы в деревне начали судачить. А мне было плевать. Но я полагаю, что косые взгляды посторонних были только предлогом не признаваться даже самому себе, что после целой жизни, проведенной в одиночестве, ты уже не можешь приспособиться к жизни в коллективе, даже если весь коллектив состоит из одного друга.

Мы обустроили себе уголок у въезда на ферму, с южной стороны. Большая скамья у каменной стены и две ящерицы на солнышке.

Сюзи прозвала нас Статлером и Уолдорфом, как двух стариков из «Маппет-шоу». Ее сын больше склоняется к «Астериксу на Корсике». Три старые собаки, разлегшиеся у наших ног, дополняют картину – едва приоткрывая один глаз, когда подъезжает машина. Мы играем в шахматы или отвечаем на вопросы туристов на велосипедах.

И говорим о Мари.

Сегодня Сюзи должна привезти мне книгу, которую она опубликовала за счет автора, на часть тех денег, которые мать положила в банк на ее имя, когда получила наследство. На протяжении шести месяцев я рисовал иллюстрации к ее хокку – тем, которые она сочиняла в доильне и записывала потом в маленький блокнотик, облюбованный мухами.

– Останется след. Ее сердца и твоих рук, – сказала мне Сюзи.

Моему сердцу потребовалось больше года, чтобы найти строки, которые будут ее эпитафией.

Отныне я твердо знаю, глядя с высоты моей обсерватории, как дети приходят на обед, что никогда меня не найдут мумифицированным на диване через три года после смерти, потому что я нашел свою царицу Египта и она сделала меня фараоном.

В очах твоей любви
Величье этих гор
И божественное сияние.

Спасибо…

Эмманюэлю, мужчине, которого я люблю и который всегда со мной, как маяк на берегу моря. Будь оно спокойным или бурным, он стоит, неколебимый, указывающий путь…

Андре, моему отцу, который передал мне эту радость писать и неукоснительно поддерживает меня во всех моих жизненных планах…

Габриэль, моей матери, которая поступала так же, и теперь, как бы далеко она ни была, наверно, гордится мной…

Всем тем мужчинам и женщинам – я не смогла бы их перечислить, – которые не пожалели времени, чтобы прочесть написанное мной и поддерживали в этом увлекательном начинании…

И особенно – Эмилии…

Девушкам из «читательской группы» за их нежную благожелательность…

Оливье, внезапно возникшему «старшему литературному брату», за его ценнейшие советы и сверхвеликодушное постоянное присутствие, которое меня и развлекало, и успокаивало…

Членам комитета по чтению, которые прочли и оценили мой роман. Они были первыми, кто прочел меня, не будучи со мной знаком. Их одобрение очень меня тронуло…

Изабель за ее профессионализм и успокоительные речи во время этих эмоционально насыщенных «родов», а главное – за ее терпеливость, по многим причинам…

Моему издателю Жан-Лорену Пуатвену, который тем самым осуществил мою самую невероятную мечту. Я ему за это бесконечно признательна.

Наконец, спасибо жизни, судьбе и тому маленькому огоньку надежды, который, после небытия, позволил мне вновь подняться и продолжить путь. Отныне я знаю, что меня сопровождает мощная сила, бдит надо мной и те прекрасные вещи, которые случаются со мной, не обходятся без нее. Я даже подозреваю, что некий ангел стоит за всем этим…