/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, sf_history

Революционная сага

Андрей Марченко

Из письма В. И. Ленина председателю Реввоенсовета Республики Л. Троцкому от 5 февраля 1918 г


Андрей Марченко

Революционная сага

   "...На Южфронте сложилось архинеблагоприятное положение с авиацией и военлетами. Нельзя ли хотя бы для нужд аэроразведки привлечь ведьм и прочую летающую нечисть, сочувствующую большевикам?.."

      Из письма В. И. Ленина председателю Реввоенсовета Республики Л. Троцкому от 5 февраля 1918 г.      

"...

   You say you want a revolution well you know

   We all want to change the world

   You tell me that it's evolution well you know

   We all want to change the world

   But when you talk about destruction

   Don't you know that you can count me out (in?)

   Don't you know it's gonna be Alright

   Don't you know it's gonna be Alright

   Don't you know it's gonna be Alright

   ..."

The Beatles "Revoluton"

Вместо предисловия

Все началось с того, что в семье палача ожидали наследника, а родилась девочка. Не то, чтобы родители были не рады ребенку, просто отцовский топор для нее оказался тяжеловат.

А может быть, дело в том, что один старик на распутье семи дорог подобрал щенка. И не съел его, как было принято в те времена и в тех краях, а пес со временем отплатил старику ровно тем же — пожалел его самого. В нашем мире это не так уж и мало.

Или нет… История завязалась, когда один старый дракон, возможно, последний в этом мире, вроде бы стал страдать цингой и после целое поле оказалось засеянным драконьими зубами. А что вы собственно хотите от дракона? Ведь ему не положено быть вегетарианцем: братья-чудовища просто засмеют. Вот и наслаиваются нездоровый образ жизни, вечная изжога, нервы опять таки.

Насчет нервов дракона можно понять: в те далекие времена, когда они летали над землей, слова «непорочная» и «красавица» не противоречили друг другу. Хотя, что для взрослого дракона полдюжины субтильных девственниц? Так, перекус на один зуб. Даже если свалить рыцаря, разумеется, благородного, то вместе с конем еды будет поболее. Но ты попробуй их из доспехов выковырять!

К слову сказать, некоторые считают: драконы исчезли из-за того, что не стало больше благородных рыцарей и непорочных красавиц. Был нарушен экологический баланс, и драконы натурально вымерли с голодухи.

Впрочем, последнее предположение для нашего повествования не имеет ровно никакого значения. Как и стоматологов, нас интересуют зубы, но не личная жизнь субъекта. По крайней мере, данного субъекта.

А вообще, если смотреть шире, у любой истории обычно имеется более одного начала. Ниточки из разных земель, времен, сходятся, переплетаются, образуя его самый — Клубок Жизни.

Он катится, сталкивается с иными историями, теряет обрывки некоторых нитей, подхватывает совершенно чужие судьбы и имена. Отдельные волокна становятся такими тонкими, что не выдерживают коллизий, зато в самом клубке, будто ниоткуда, рождаются совершенно новые истории.

Но обычно клубок распадается, веревки рвутся на клочки, являя то, что в синематографе любят обозначать пошлейшим словом «Fin».

Как бы история не завершалась, жизнь продолжается. То или иное приключение может закончиться, но никогда не оборвутся все ниточки.

Пройдет время. Месяца, года, может быть столетия. Может — четверть часа…

И кто-то своей рукой, не обязательно сильной, не обязательно умелой, соберет обрывки, добавит нечто свежее, все перепутает, бросит новый клубок и скажет ему: "Катись!"

Старик и село

…Места здесь были дикими.

И дорог здесь почти не имелось, все больше тропы. Да лучше бы путнику с теми, кто эти тропы проложил, не встречаться вовсе. Потому что не людьми они проложены. И еще хорошо, если зверями, потому как неизвестно, что смотрит на тебя из темноты, из вод глубины темной, неизвестной.

И лучше не кричать, не звать тут на помощь. Ибо на зов твой наверняка кто-то явится, но вот что поможет именно тебе — сомнительно.

Здесь все сокрытое, потаенное, здесь время меряют годами, расстояния — сотнями верст. Тут можно спрятать не человека, не село, а целый город, смутную волость.

Тут где-то рядом текла неспешная река, но она пряталась меж холмов, рощиц, за деревьями. И можно было пройти где-то вдоль русла много часов, ориентируясь по жужжанию комаров, но так и не найти воду.

При местном морозе река промерзала до самого дна. И в ней выживали лишь те рыбы, жабы, водоросли, которые могли вмерзнуть в лед, а весной оттаять и жить дальше.

Но реке и того было мало. Порой, в самые лютые морозы лед начинал движенье, крошился в глыбы, в мелкие осколки и это месиво ползло по руслу куда-то туда, в ледовый океан.

И хутор эту дикость ну совершенно не менял. Не то чтоб дома в нем были на куриных ножках, или по его улицам бродили медведи… Ну в самом-то деле, как медведи могут бродить по улицам, если таковых не имеется. Улиц, не имеется, а не медведей.

Из-за деревьев на эту деревушку долго смотрел старик.

У его ног лежала собака. Выглядела она, как и хозяин, то есть довольно неважно: где-то шерсть слежалась, проступили ребра. К деревне она не проявляла никакого интереса. Только тихо лежала у ног своего хозяина.

Тот щурил глаза, безмолвно шевелил губами… Отчего, почему? Читал ли какую-то неведомую молитву, считал ли дома по печным трубам. Да и сам знал ли он, какое слово пытаются произнести его губы?

Старик хотел увидеть кого-то, прежде чем жители деревни обнаружат его. Но нет: никто из домов не выходил. Не скрипели ни петли дверей, ни ворот колодца. Не залаяла собака, не закричал младенец. Неужто лентяи здесь такие живут, что спят до полудня?

Путник закрыл глаза, обратился в слух, принюхался: не тянет ли откуда блинами, или хотя бы березовым дымком? Нет, ничего… Пусто. Над печными трубами не дрожал воздух, никто не жег огонь. Что было понятно: на улице и без того стоит жара, греть хаты, жечь дрова будто бы не надо.

Деревня имелась — в этом не оставалось никаких сомнений. Это был не мираж, как в прошлый раз. Но не чувствовалось в ней человека. Вовсе ничего не чувствовалось.

Старик открыл глаза и немного подумал.

Затем пошел к домам. Шел, не таясь по чистому полю, хотя мог бы попробовать прошмыгнуть по оврагу. Но по крадущемуся человеку могли ударить без предупреждения. Человека, идущего открыто, могли окликнуть.

А могли и не окликнуть… Что поделать, времена смутные, ничего не понять: своих нет…

Собака бежала следом.

На околице имелось две сгоревшие хаты. Одна сгорела полностью, осталась только печка с закопченной как снаружи так и изнутри трубой. Дом второй сгорел где-то на две трети.

Непонятно, отчего не сгорел весь: то ли селяне затушили то ли, положим, пошел дождь.

Хотя какой там дождь?.. Когда такие хаты горели всерьез, их вряд ли мог затушить любой ливень.

Прошел мимо погорелых домов, по главной улице.

Ждал окрика, шагов, может быть выстрела.

Но нет, тишина…

Решил пошуметь сам:

— Эй, хозяева… — крикнул он, не обращаясь ни в какую сторону, ни к какой хате конкретно. — Даст кто-нибудь путнику водицы испить?

Тишина. Нету никого. И только где-то за рекой кукушка щедро отмеряла года. Старик замолчал, улыбнулся и прислушался, вспоминая цифры… Хотелось верить, что кукушка ворожит ему лично. Во всяком случае, других людей не было видно.

Хлебом-солью его не встречали. С иной стороны дробью тоже не угостили.

У дороги стоял колодец. Древний, сложенный из бревен, от сырости и лет он почернел. Старик подумал, дескать, неудобно: просил же воды. Откинул крышку колодца. Ведро там имелось, его не забрали, вероятно, решив, что негоже оставить гостей без воды. Или же никто не посчитал его своим.

Вода была хорошая, вкусная, студеная.

Старик закрыл колодец, снова крикнул:

— Есть кто живой?

Снова нет ответа.

— Ну и славно… — подытожил старец.

Рядом с колодцем висел кусок рельсы. Смотрелась она здесь по крайней мере неуместно — до ближайшей железной дороги было верст двести. Казалось странным, диким — везти тяжелую рельсу за двести верст, дабы просто повесить ее на столбе, сзывать народ в случае пожара и других общественных мероприятий.

Конечно, ближе к центру деревеньки имелась церквушка с обязательной колоколенкой. Но что делать, положим, если ключ от колокольни неизвестно где, или, скажем, горит непосредственно Храм Божий?

Рядышком с рельсом висела колотушка из дюймовой трубы. Как бы между прочим, старик взял ее и ударил в рельсу. Сначала слегка, потом замолотил все сильней и сильней. Дескать, вот он я, хулиганю, выходите…

Разумеется, никто не вышел. Только собака, что бежала вслед за ним, стала метаться, бегать вокруг хозяина.

Собака… — подумал старик. — Собаки. Собаки здесь не лают…

Положим, человек может укрыться за дверями, за ставнями. Но собаки, с непосредственностью ребенка наверняка бы лаяли на чужака, а уж тем более на чужую собаку.

Но нет: все та же тишина.

Собак здесь не было вообще. А были ли здесь люди?

В этих местах собаки — и друг, и транспортное средство, и еда…

Без собаки, конечно, можно прожить. Только есть шанс, что таковая жизнь окажется довольно короткой…

Старик прошелся по улице. Та еще имела контуры, но уже начала зарастать травой. Сколько надо времени траве, чтобы справиться с дорогой? Тем более, если покрытия на ней никакого, состоит она из грунта и в первый же дождь превращается в непролазную грязь.

В конце улицы имелась небольшая площадь с уже упомянутой церквушкой. Тут же стоял навес, под ним стол с двумя лавочками.

Свою сумку старик поставил на столешницу, извлек из нее тубу. Оттуда вытряхнул бумаги, отыскал среди них карту, сложенную многократно и, разумеется, протертую на углах.

Пройденный путь старик сверил по карте.

Та врала: в этой местности не были обозначены ни дороги, ни селения. Даже река, вдоль которой старик вышел к этой деревне, была обозначена неуверенной тоненькой ниточкой. Да и та была заштрихована горизонтальными черточками — болотами.

Меж тем, за неимением информации, чтобы как-то заполнить пустующее место, заносили совершенно ничтожные отметки.

Но картограф совершенно не подозревал о существовании этой деревушки.

Старика это полностью устраивало.

Оставив вещи под навесом, пошел к церкви. Поднялся по скрипучему деревянному крыльцу в пять ступенек. Дверь была приоткрыта и будто приглашала узнать, что за ней. Сулила крышу над головой, может быть покой, защиту. Но старик остановился, задумался. Крест оставался на куполе, но что-то в этой церкви изменилось, стало неправильным.

Старик не боялся этого изменения, думал: а стоит ли креститься. Наконец, все же перекрестился, открыл дверь, вошел.

Деревенская церковь не была бедной. Эта церковь казалась просто нищей…

Обычно, чтоб указать крайнюю степень нищеты говорили: "беден, как церковная мышь". Если мышь живет в деревенской церкви, то она не просто бедная, но и безумная. Зачем воровать просфоры и грызть воск, если полно дарового зерна в амбарах, на полях?

В этой церкви не имелось ни свечей, ни просфор, ни, разумеется, мышей, которые могли бы их грызть.

Все более-менее ценное и транспортабельное вынесли аккуратно и неспешно. Лишь со стен смотрели осиротевшие апостолы.

Это был не банальный налет с битьем стекол и непременной грязью, не грабеж, когда берут самое ценное, а остальное портят. Здесь, видно, работали всем миром, с толком, с расстановкой. Церковь просто собралась и переехала.

Старик вышел на улицу, посмотрел на звонницу — так и есть, колокола тоже не было… Было видно — его спустили, а не сбрасывали наземь как всегда в смутные времена.

…Еще немного подумав, отправился к ближайшей хате. Дверь той тоже была лишь прикрыта. Горшки с геранью оказались выставлены на улицу — авось не пропадут. Забирать их не стали — тащить тяжело, а в доме.

В сенях имелись держаки от кос и лопат, но ни штыков ни лезвий не имелось. Оно и понятно — зачем куда-то тащить дерево, его и так везде полно.

Имелись лавки, стулья, столы, кровати матерые, заслуженные, на которых, вероятно было зачато не одно поколение местных жителей. Но не было скатертей, занавесок, подушек одеял.

Было видно, что люди уходили отсюда с расстановкой, спокойно. Брали необходимое, дорогое. Остальное прибирали аккуратно, наверное, собираясь вернуться.

Имелись, к примеру, сундуки, из тех, которые обычно тащат вчетвером, ставят в угол, где они уходят в тень, медленно врастают в дом. О таких сундуках хозяева обычно забывают сами, вспоминаю обычно только после похорон, когда надо куда-то сложить вещи умершего.

Но перед тем как уйти, с этих сундуков смахнули пыль, вспомнили о них еще раз. Хозяйки сняли занавески, сложили в вековые сундуки, проложив их напоследок от моли лавандой.

Наверное, перед самым отъездом всей семьей плотно покушали на дорожку — неизвестно когда еще придется пообедать под крышей. Хозяйки вымыли казанки от недоеденного борща — чтоб не завелась плесень. Какие-то горшки забрали с собой, какие-то убрали на печь.

Присели на дорожку, как водиться помолчали: вместе, но каждый о своем.

Сели — и поехали!..

-//-

Пришлому чем-то не понравилась хата, в которую он вошел сначала. Вроде и ладная, и крепкая, но не под него строилась. Слишком просторно для одного старика. Мужик, что ее строил, был, наверное, высок, широкоплеч, или считал себя таковым.

Как по базару, старик прошелся по деревне, выбрал себе хату. Не слишком большую, но ладную. Зашел, осмотрелся, остался доволен. Собачка вбежала вслед за ним.

Присел за стол. Снял с плеча мешки, развязал маленький, достал колечко колбасы, полбуханки хлеба, стал кушать сам, не забыл и про собаку. Когда отобедал, нашел крынку, снова сходил с ней к колодцу.

Затем старик нашел тряпицу завесить окно — в комнате стало темно, словно вечером. Бросил на лавку плохонькое одеяло вместо матраса, рогожку накрыться. Мирно прилег отдохнуть с дороги.

Под кроватью клубочком свернулась и собака.

Старику казалось, что его приключения закончились.

Он сильно ошибался…

Бой на рассвете

…А на улице во всю стоял сентябрь.

Утром было прохладно, солдаты кутались в бурки, шинели. Но ближе к обеду солнце уже жгло нещадно, к вечеру можно было запросто купаться в реке. Но все же становилось ясно: не то веселье, вот и осень пришла.

И с веток уже не таясь, срывался какой-то еще зеленый, но огрубевший лист.

Все больше солдат в батальоне, попробовав ногой кожу воды, говорили:

— Неа, сегодня купаться не полезу. Нету дураков. Вода холодная.

Но с деревьев, с круч, с помостов сигали другие. Ныряли с головой, быстро, зная, что если входить в воду понемногу, тогда, конечно холодно. А если вот так, с головой броситься, тогда не очень студено. Зябко станет, когда из воды вылезешь — с полей, даже вечером ветер дул совсем не теплый.

А пока они подначивали тех, кто остался на берегу:

— Да какая же она холодная? Холодная она станет, когда замерзнет. А сейчас она как кипяток! Только остывший шибко.

Но утром так вообще реки сторонились. Тянуло от нее сыростью и холодом осени поздней. А еще русло затягивало туманами. От туманов вообще не жди добра, а у этой реки и репутация была неважная. Не то русалки тут жили, не то иная какая-то несознательная нечисть. Вроде бы, как началась война, нечисть притихла, до времен получше залегла на илистое дно, Но порой все же шалила. То водяной у кого-то утянет какое-то тряпье у тех, кто на речку постираться собрался, то еще что-то…

А как-то утро сложилось вовсе невнятно. К реке отправилось трое с ведрами, ну и, разумеется, с оружием. Времена все же неспокойные. По нужде и то лучше отлучаться с наганом.

И в самом деле — скоро от реки, послышалась стрельба. Кто-то кричал.

На ноги поднялся весь батальон. Многие рванули к реке, кто в чем был. Но были встречены пулеметной очередью. Залегли.

Командир части еще спал, поэтому первым о происшествии узнал комиссар. Появилась крамольная мысль: не будить комбата, принять командование на себя, добыть первую победу. С иной стороны, опыта было ровно никакого. Опять же, а что командовать? Крикнуть: «Вперед»? А что далее?

Вернее, что именно — ясно. Дальше река. Густые камыши, вероятно, заболоченный берег. Комиссару Чугункину подумалось: это все равно, что атаковать туман, болото.

Опять же: скажем, он крикнет: вперед! Положим, даже рванет сам. А вдруг за ним никто не побежит. И стрелять противник будет только по нему. И до реки бежать далече, за неимением иных целей, его успеют пристрелить раз пять.

Умирать в самом начале блестящей полководческой карьеры не хотелось.

Пока Чугункин сомневался, из палатки появился, протирая глаза, комбат Аристархов:

— Что тут у вас?

— У нас тут бой, а вы спите! — вспылил комиссар Чугункин.

— Вас так послушать, — ответил комбат, — так я вообще никогда спать не должен. Лучше доложите диспозицию.

Чугункин не нашел ничего веского, чтобы ответить на первый, а, особенно, на второй вопрос.

К счастью, его спас кто-то из рядовых:

— Ваше высокоблагородие… — по старой привычке начал доклад солдат, но тут же исправился. — Товарищ комбат, противник прижат к реке, но отстреливается.

Как раз принесли первого раненого. Им оказался один из тех, троих, ушедших поутру за водой.

Был это паренек молодой, всего боящийся, а потому и осторожный.

С его слов выходило так: отстал от сослуживцев, а, потому, к месту стычки подошел последним. Вроде бы, возле водопоя его товарищи с кем-то зацепились, началась пальба.

Именно пареньку батальон был обязан тем, что противник не вышел из соприкосновения. Когда началась стрельба, он упал на землю, перекрыл единственную дорогу, ведущую с водопоя, и стал патрон за патроном посылать в сторону места столкновения. Повредил он при этом только камыш, но зато самого его задело рикошетом.

Но ничего толкового сказать он не мог: ни сколько было противника, ни что случилось с его товарищами.

Чугункин сурово покачал головой, дескать надо будет взять человека на карандаш. Но Аристархов потрепал раненого по плечу:

— Молодец, что не побежал…

После этого комбат поступил еще удивительней: не рванул к месту боя, до которого-то и было с четверть версты. Аристархов побежал в сторону обратную, вскарабкался по склону. Чугункин догнал его где-то посередине, когда военспец остановился возле дерева и стал рассматривать диспозицию. С высоты было видно немногим больше.

Комбат прислушался: сухо стреляли винтовки. Из них палили бойцы его подразделения.

Им отвечали из камыша. Сухо и коротко трещал пулемет — стрелок бил наверняка, экономя патроны. Гремел пистолет, била винтовка.

— Ну что? Начнем атаку?

Аристархов покачал головой. Затем посмотрел вверх, туда, где шумели листвой деревья, и отчего-то вдруг сказал:

— А сегодня славный ветер.

Со склона спустился быстро, проходя через расположение батальона, бросил:

— Приготовить факелы! Подпалить камыши!

С этим проблем не возникло: наломали веток, обмотали их тряпьем, плеснули керосином из "летучей мыши".

Факела полетели в камыш. Противник среагировал, попытался положить факельщиков. Но слишком поздно. Один факел добросить не удалось, он упал на дорогу, зато остальные попали по назначению.

Камыши не вспыхнули словно порох, но загорелись быстро — последние две недели стояли сухими. Горели с треском, пепел взлетал хлопьями садился на деревья, ложился, словно снег на землю, на бойцов.

Но камыш, как известно, произрастает из воды, из грязи, водой питается, потому очень скоро все русло затянуло дымом.

Ветер погнал дым к водопою.

Стрелять продолжали обе стороны, но уже не так чтобы сильно. Солдаты палили, чтоб противник не поднимал головы. Тот огрызался, вероятно, даже не целясь.

Наконец, Аристархов крикнул так, чтоб было слышно и в камышах:

— Прекратить огонь! — и после паузы добавил уже в сторону реки. — Эй, там, сдавайтесь что ли…

Из камышей на узкий пляж выбрался человек. Был он изрядно измазан речным илом, его крутило от кашля.

— Бросай оружие! — крикнул Аристархов.

На песок полетел ручной пулемет, винтовка, за ним шлепнулся и пистолет.

— Пусть и другие выходят! — крикнули ему.

— Нету других. — прокашлял сдавшийся, — Я тут один.

На всякий случай солдаты подождали, пока прогорят камыши. Но действительно никого не нашли — ни живого, ни мертвого…

Пока пленного вели к командирам, тот кашлял, тер глаза, из-за чего лица долго не было видно.

Но еще с шагов двадцати Аристархов опознал пойманного:

— О нет…

Зато пленный, протерев глаза, широко улыбнулся:

— Женька, ты что ли?

— Товарищ комбат, — ожил комиссар, — вы знаете пленного?..

— Служили вместе…

-//-

За неимением какого-либо помещения, допрос проводили на свежем воздухе. Все формальности будто были соблюдены. Пленный, комбат, и комиссар находились на маленькой полянке. В саженях десяти стоял солдат с винтовкой — вроде караульного.

— А что рассказывать? — пожимал плечами пленный. — Поил лошадь… Подходят двое, просят закурить. Я отвечаю: сам не курю и другим не советую… Один взбеленился, дескать, будет мне какой-то хмырь советовать! И за винтовку схватился… Ну я быстрей оказался — а то меня положили бы.

— А вам не приходило в голову, что солдаты рабоче-крестьянской армии хотели вас просто испугать? Пошутить? — заметил Чугункин.

— У меня с империалистической войны три ранения и одна контузия. — врал пленный дальше. — Я таких шуток не понимаю напрочь. На войне ведь как: если в тебя целятся — в тебя стреляют.

— А когда набежали солдаты, неужели вы тоже не видели на фуражках звезды, красные околыши.

Допрашиваемый пожал плечами:

— Вы знаете, из камышей был неважный обзор. Оно ведь как — подымешь голову, тебя сразу и хлопнут. Да и не знал я, что это солдаты рабоче-крестьянской армии. Мне показалось — бандиты бандитами. Если бы они представились — может быть, не стрелял бы. Хотя, честно говоря, в том не уверен…

Чугункин кивнул и задумался: да, действительно, моральное состояние верной части оставляли лучшего. Всего три дня назад двух поймали на мародерстве. Суд тянулся десять минут, приговор к расстрелу был приведен в исполнение публично взводом красноармейцев.

Чтоб разбавить молчание, Чугункин спросил:

— А как вас звать-то?

— Геллер моя фамилия. — ответил пленный. — Рихард Геллер.

Чугункин посмотрел на Аристархова. Тот коротко кивнул: именно так.

Молчание продолжилось, но, наконец, Чугункин поднялся и сообщил, что ему надо отлучиться по делам. Хотя по лицу было видно: не по делам, а по нужде. Может, он мог бы отойти за ближайшие кусты, но отчего-то не стал этого делать.

Возможно, сделал это намеренно, дабы оставить старых знакомых наедине. Глядишь, пока комиссара не будет, все и решиться: может пленный рванет, а его кто пристрелит. Может, побегут оба, часовому придется тяжелей, но этот военный специалист уже давно был под подозрением комиссара. И если случится предательство, то пусть это произойдет сейчас.

Проходя, Чугункин что-то шепнул часовому. Тот кивнул и напрягся.

Молчание, оставленное комиссаром продолжалось и далее. Аристархову не хотелось разговаривать вовсе, он злился на Клима, за то, что тот ушел, оставив Евгения в дурацком положении.

Заговорил пленный:

— Когда мы с тобой виделись последний раз? Кажется, совсем недавно…

— В прошлом году. — отрезал Евгений.

— Я же говорю — недавно.

Аристархов кивнул:

— Ну да, еще недавно было лето, а нынче уже пол-одиннадцатого… Сейчас год — это целая эпоха.

Еще когда они служили вместе, Геллер заметил: с Аристарховым совершенно невозможно говорить, когда тот сам того не хочет. Будет отвечать односложно. Станет эксплуатировать тот факт, что все его считают чужаком, делать вид, что не понимает о чем речь.

Ну вот, времени все меньше и меньше. Придет комиссар — и выбраться отсюда станет сложней. Что делать, что делать, ведь действительно: так могут и убить.

Потому Гелелер пошел напролом:

— Аристархов, приятель, ты же меня не убьешь? Ты меня отпустишь?

Строго говоря, приятелями они никогда не были. Бывало, пили вместе, играли в штос по-маленькой, не столько ради выигрыша, сколько для удовольствия. Везло все больше Геллеру, но поскольку ставки были невелики, то Евгений зла на штабс-капитана не держал. Но и особо нежных чувств не испытывал…

— Отпусти, не убивай, — частил пленный, — глядишь, и я тебя когда-то отпущу.

— Если я тебя сейчас пущу в расход, — ответил Аристархов, то и в перспективе мне тебя бояться не надо…

Геллер замолчал и кивнул: в словах Аристархова была просто убийственная логика.

В вихре гражданской войны пленных часто не брали, раненых добивали.

Геллер не питал иллюзий: его никто не любил. Женька Аристрахов, которого он за глаза звал «жиденком» или «выкрестом», наверняка не был исключением. Мало того: Геллера боялись многие, подавляющее большинство тех, с кем он сталкивался. Говориться же, что католические храмы строят не для красоты, а для того, чтобы вселять в сердца страх и панику. Геллер был человеческим аналогом католического собора.

Многие думали, что как раз Аристархова Геллер не пугает. На самом деле это все обстояло не совсем так: чувство было загнано так глубоко, что о нем часто забывал и сам носитель.

Может и вправду: если расстрелять пойманного, одним полуврагом станет меньше. Но что это меняло глобально? Аристархову внезапно стало жаль пленного: все же как ни крути, человек смотрит в глаза смерти.

— Ты уж прости… — Евгений задумался, подбирая обращение. — Прости, старина, но тут не от меня все зависит. Здесь от меня вовсе ничего не зависит на самом деле. Есть у нас комиссар — как он решит, так и будет…

— А может, рванем отсюда вдвоем?..

Аристархов покачал головой.

Когда Чугункин вернулся, то застал лишь хвост разговора:

— Тебе надо было бросать оружие и уходить за речку вплавь.

— Да ну тебя! И чтоб я там делал мокрый без коня и оружия…

Затем похлопал себя по карманам. Опровергая данные ранее показания, из промокшей одежды достал пропитавшийся водой коробок со спичками, портсигар серебряный, тяжелый. Отщелкнул крышку — внутри было пусто.

— Ну вот… — обиделся Геллер на портсигар, затем повернулся к Аристрахову. — У тебя не будет закурить?

— Я не курю — ты же знаешь…

Геллер пожал плечами.

— Ну, мало ли, вдруг начал? Времена нынче нервные. А у товарища комиссара нету?

— Он тоже не курит. — отрезал Аристархов даже раньше, чем Чугункин успел открыть рот.

— А у солдат попросить хотя бы махорочки?

Прием был стар как мир, и Аристархов его, безусловно, знал: сперва выторговать у хозяев папиросу. А уж если они для тебя сбегают — так это вовсе хорошо. Затем закинуть ногу на ногу, прикурить, повести разговор неспешно, словно пленный здесь на самом деле — господин.

— Не боись, до смерти еще покуришь! — Срезал Аристархов.

…И улыбнулся.

Но улыбочка у него получилась настолько кривой, что Геллер заметно вздрогнул.

— И на что ты надеялся?

— Да как-то особых планов не было… Думал, может удастся просидеть в камышах до вечера.

— До вечера еще далече… — заметил Аристархов.

Геллер отмахнулся от этого рукой как от несущественного:

— Был случай, меня прижали вот приблизительно так же к реке, только ближе к вечеру и бандиты настоящие. Уже думал: смерть ко мне крадется. Ну а затем сбросил кожух в воду, его понесло течением. Бандиты — давай по нему палить. Пока догнали кожух, пока вытащили его на берег, пока разобрались что их надули — от меня и след простыл. Да и стемнело. Тужурки, конечно, жаль, но оружие я тогда не оставил. А вот помню мы как-то с Гришкой Мышковским…

— Вы знаете товарища Мышковского? — ахнул комиссар.

— Ну да, а как же! Глыба, а не человек. А как он стреляет по-македонски!

— И чем вы с ним занимались? Вероятно, экспроприациями?

Геллер покачал головой:

— Да нет, меня пригласили, дабы найти и устранить одну личность, врага трудового крестьянства. Я был уполномочен Румчерод'ом, а товарищ Мышковский определялся мне в помощь, и, соответственно, как наблюдатель.

Чугункин открыл рот так широко, что чуть не вывихнул челюсть: надо же какой человечище: не просто знал Мышковского, а даже…

Еще через пять минут Геллер уже курил папироски злые солдатские, набитые не то табаком, не то чаем.

Допрос превратился в пересказ Геллером, событий старых, посвежей и совсем новых. Из разговора выходило, что Мышковского, знаменитого экспроприатора и убежденного большевика пленный действительно знает. Аристархов в этом практически не сомневался. Заодно был уверен: за этот год, пока они не виделись, Рихард наверняка обзавелся знакомствами среди анархистов, эсеров. С монархистами, пожалуй, он был знаком ранее.

Однако, Геллер это не уточнял, а Аристархов наводящие вопросы не задавал. Особой выгоды от смерти Геллера тоже не предвиделось.

Да и вообще, комбат в этом разговоре чувствовал себя совершенно лишним. Сказать, будто было нечего: Мышковского он не знал, идеям марксизма он сочувствовал лишь формально, в анкетах. На самом деле коммунистическое учение ему была до фонаря. Равно, как и миллион иных догм и заветов. В этом он был схож с Геллером.

Однако, последний мог беседовать на тему любую, оказывался в центре внимания хоть в великосветском салоне, хоть среди взбудораженных крестьян. Аристархов же терялся часто в кампании даже трех человек.

Краем глаза это заметил Чугункин, и постарался вовлечь в разговор уже зевающего комбата.

— Кстати, а как тут в мое отсутствие вел себя товарищ пленный? — справился комиссар у Аристархова.

— Просил отпустить, — не стал скрывать комбат.

— А в самом деле. — улыбнулся Чугункин. — отчего бы и не отпустить товарища Геллера?

Аристархов неопределенно мотнул головой, дескать, решайте сами.

— Впрочем, может, вы присоединитесь к нам? Рабоче-крестьянской армии нужны квалифицированные командиры.

Геллер улыбался широко, совсем не пытаясь скрыть свою радость: очевидно, что оставаться пленным ему остается немного.

— Нет, спасибо… — ответил Геллер. — У меня имеется совершенно иное задание. К сожалению, не имею права его разглашать…

Чугункин едва не всплеснул руками. Определенно, наш человек, бдительный, умеет хранить секреты. А вот если бы его расстреляли, кто бы выполнил задание Партии?

В том, что Геллер выполняет задание Партии, Чугункин практически не сомневался.

-//-

…Прощались довольно тепло.

Пленному не только вернули коня, но выдали сухой паек на три дня. Отсыпали бы и дефицитных патронов, но пулемет Рихарада использовал вовсе редкие, французские…

Когда за Геллером простыл след, Аристархов наконец заговорил:

— Ваш Мышковский — грабитель… Гангстер. И мы отпустили бандита…

— Да полно вам. И Мышковский, и ваш знакомый — наши, благородные революционные разбойники. Те, кто отбирает деньги у богатых… И отдает их партии.

— А как же бедные?

— Ну сами подумайте — что можно отобрать у бедных? Как говорил Маркс: только цепи…

Пролетарию нечего пропивать кроме золотых цепей буржуазии! — подумал Евгений.

Но промолчал…

Жизнь в селе

Если вдуматься, в обезлюдевшей деревне нет ничего странного.

Всякое случается: молодежь тянется в города. Сначала в ближайший, потом побольше. Самые удачливые умирают в столицах. Старики и неудачники доживают век самостоятельно в деревнях.

И наступает день, когда последний, похоронив предпоследнего, умирает в своей постели или падает лицом меж недополотых грядок капусты.

Или вот бывает, положим, живет народ, никто его не трогает. Или почти никто. И соответственно он никого не беспокоит.

Но приходит время, и что-то меняется, появляется на ровном месте. Не то шило в заднице, не то бес в ребро, не то луч из космоса лупит в голову. Или же напротив — в ту же голову бьет иное, довольно приземленное вещество.

И народ срывается с места, закладывает детей и жен, рубит лодки, из домов переселяется в повозки. Идет войной на ничего не подозревающих соседей. Или просто идет… Но оставляет за собой вытоптанную степь. И волей-неволей другим народам надо срываться с насиженного места, уступая проход спонтанным переселенцам.

Была то не первая, увиденная стариком пустая деревня. Попадались ему и более старые, такие, где деревья прорастали прямо в избах, выбрасывали ветки в окна. Там тоже никого не было — жители ушли давно неведомо куда, даже выкопав с местного жальника кости своих предков.

Были и другие, где жители помирали от болезней, эпидемий. Самым странным было село, где все обитатели скончались в один момент: умерли младенцы в люльках, рука, качающая колыбель повисла как плеть. Кто-то заснул вечным сном, запрягая лошадь. Та, так и не запряженная, лежала рядом. Вот, кто-то умер, перекапывая огород, не выпустив лопату из рук.

По улицам той деревни старик прошел почти безбоязненно: что бы их не убило, того уже не было. Но задерживаться в той деревне старик не стал: что случилось раз, может произойти и повторно.

Да и вообще деревня та ему не понравилась — место нехорошее…

-//-

Старик стал обживаться: прошелся по домам еще раз, теперь совсем спокойно, проверяя, что и где хозяева оставили.

Оно ведь как бывает: люди все разные, для каждого ценность той или другой вещи — понятие относительное. Кто-то заберет и камень, который вместо гнета при кваске капусты использовался. А кто-то рукой махнет: зачем ту или иную вещь за леса-моря тянуть? Неизвестно еще, чем там заниматься будем.

И заступ найти удалось, и топор… Ведра…

Прошелся старик по огородам, посмотрел, где чего не убрали. Там сельдерей с петрушкой зеленеет. Сям — морковку хозяева начинали дергать, да бросили: мелкая. Вот она в земле и дозревает.

Нашлось даже немного съестного. Но все больше такое, что либо попорчено: горшки с вареньем неизвестной давности, крупа, наполовину с жучками. Яблоки моченые, бочонок с огурцами солеными…

Прошелся старик и по дорожкам, что шли от поселка, туда, где бортники мед когда-то качали. Сходил на лесопилку, нашел орешник. Прогулялся к прудам. Зашел даже на местный жальник.

Земли здесь было много — хватало с лихвой даже на кладбище… В иных местах под кладбища отводили места поплоше, лепили бы могилы тесно друг к другу, покойных сносили будто ненужные вещи на свалку.

Но не здесь. Тут места не жалели. Кладбище разместилось в сосновой рощице, над рекой в месте тихом и красивом. Похоже, его размечали по той же схеме, что и поселок. Соседи в поселке со временем становились соседями по кладбищу.

Оставались незанятые поляны, вероятно оттого, что дом, семья получала свой участок вне зависимости, была ли нужда в нем.

Кресты ставили деревянные, но могилы старались привалить камнями. Хотя бы на время, чтоб у местных зверей не было возможности раскопать покойника.

Кладбище выглядело довольно ухоженным. Но пройдет время, одни деревья упадут, но рядом вырастут другие, корнями сломают могилы, растащат камни, кости, что лежат под ними.

Среди прочих могил, имелось еще одно, довольно странное захоронение, чуть не на самой опушке рощи. Но размещалось оно не сразу, не ближе к селу, а чуть в стороне. С одной стороны — покойников таскали не то чтоб далеко, с иной — не шибко в хорошее место…

Это была братская могила. Над ней стоял крест побольше остальных, имелась и табличка: имена и фамилии. Где-то полностью, где-то инициалами, где-то присутствовал только один знак — все что осталось от имени. Порой, имелся год рождения. Абсолютно точно было обозначено одно — дата смерти. Как водиться на братской могиле, она была единой для всех.

Здесь похоронили чужаков. Не стали возиться с персональной могилой — вырыли яму побольше, и… А фамилии и другие данные взяли с бумаг, найденных в карманах убитых. У кого-то это были письма, у других — документы.

Старик обошел все кладбище. Нашел и другие могилы с этой же датой финала — весна текущего года. Эти покойники лежали на своих фамильных участках. Лишь одна могила на кладбище была моложе этого смертного дня. И то всего лишь на сутки. Вероятно, в этот день кто-то из сельчан был ранен, но умер на день следующий.

Старик надолго задумался. В кладбищах вообще нет ничего хорошего, а это вовсе пугало.

Означали эти могилы одно: гражданская война добралась и этакую глушь, к прудам, к бортям…

В начале думал уйти сразу же, но решил — чего переться на ночь глядя, решил дождаться утра. Но утром задождило — по грязи уходить не хотелось. Старик подумал, что по размокшим дорогам сюда ехать не всякому захочется.

Ну а после убедил себя, что бояться решительно нечего: если за неделю, что он в деревне ничего не произошло, то и дальше худого не будет.

Да и не от гражданской войны он прячется, ну а если она сюда и явится, то он маленький, как-то выскользнет.

-//-

Больше всего в деревне нравилось собаке.

На цепь старик ее, вероятно, никогда не сажал, да и вообще считал это человеческое изобретение вредным.

Потому собака пользовалась полной свободой. Порой отсутствовала весь день, и возвращалась хоть и уставшая, но довольная.

С наступлением осени мыши-полевки потянулись к домам. Но в этом году все было иначе — из всего села лишь один дом сулил тепло, забытую корочку хлеба. С иной стороны не имелось ни мышеловок ни кошек. Наверное, оттого мыши были растеряны, метались из норы в нору, из дома в дом.

Собака гонялась за ними и многих догоняла. Поэтому хлопот с ее кормежкой не было никаких. Впрочем, и пользы от собаки не имелось также.

Старик продолжал обустраиваться. Сносил в выбранную хату всякую разность, что-то складывал в сарай. Целую комнату забил всем стеклянным, что удалось найти — все больше пустыми бутылками.

Затем стал эту посуду наполнять.

Особо обрадовал его найденный в одном в доме самогонный аппарат.

Ловил жаб, затем резал их острым ножичком, сделал самострел и найденной дробью бил птицу… Собирал травы в том числе и ночью, в том числе на кладбище.

Теперь работал он каждый ходил в лес рубил дрова. Отдельно складывал чурки березовые, осиновые. Различал даже сосновые и еловые.

Затем каждую траву кипятил на определенном сорте дров. Разливал по бутылочкам, смешивал, что-то пил сам, что-то давал своей собаке. Иной декокт выплескивал на траву. С той происходили вещи странные — иная сгорала в мгновение. После другой капли на лысой площадке земли прорастали побеги, спящие в ней до поры до времени. Начинали зеленеть, словно сейчас не излет осени, а самая что ни на есть весна. Да вот беда — жизнь свою цветочную, краткую проживали они еще быстрей. Утром прорастали, к обеду начинали цвести, а на закате уже лежала пожухлая солома.

И снова начинались опыты, проверка концентраций. Драхмы и унции, моменты и атомы…

-//-

А однажды, обходя свои владения, старик нашел железный лабаз, закрытый на замок. Раньше старик его не замечал — стоял он заваленный со всех сторон. Как видно о нем забыл прежний хозяин. Может, просто не было времени искать ключ, может содержимое того не стоило…

Старик дернул замок, надеясь, что его содержимое сгнило, что высыплется на землю ржавой трухой. Но нет: в замке лишь с довольным лязгом стукнулись какие-то части.

Попробовал открыть его Словом: выдохнул заклинание в замочную скважину. Но замок остался все таким же: холодным и закрытым. Вероятно, прежний хозяин не очень верил в чистую механику, и купил замок не то заговоренный, не то с серебром в механике. Серебро, как известно, к волшебству — нейтральный металл.

Старик посмотрел по сторонам — может рядом есть какой-то прутик, проволочка, чтоб поковыряться в замке — авось откроется. Толку с того все равно бы не было — старик особо в открытии замков без ключа не практиковался.

Нашел гвоздь, покрытый ржавчиной до такой степени, что ржавчина отваливалась хлопьями. Старик для порядка поковырялся в замке, но было ясно: чтоб узнать содержимое лабаза, надо сбивать замок. Колотить по нему молотом так, что на звук в иные времена сбежалась бы вся деревня. Вероятно, именно на это и рассчитывал хозяин…

Но тут послышалось:

— Ключ под камнем…

Старик обернулся. За его спиной, в шагах трех стоял мужчина лет тридцати. В руках у него был садок с раками.

Но еще тогда показалось — какой-то он странный. Вроде бы и стоит он здесь, рядом, а будто и нет его. Будто лет тридцать, а присмотришься: не то больше тридцати, не то вообще нет возраста.

И еще лицо было у него с синим отливом, и холодом тянуло даже за три шага. Что-то нехорошее в нем было. Но, с иной стороны, встречались люди, в которых нехорошего было гораздо больше. Ну и что с того? Не виноват же человек, что родился хромым, косоглазым да еще и рыжим?

С иной стороны, если с первого взгляда ничего плохого в человеке не замечено, то это еще не значит, что плохого нет вовсе. Что он в будущем не поступит еще хуже, чем косоглазый и рыжий.

Старик ногой откинул камень. Под ним действительно лежал ключ. Но прикасаться к нему никто не торопился.

— Это ты его сюда положил? — спросил старик.

Мужчина покачал головой.

— Это не твое, но и не мое. Я не могу открыть этот замок, да и мне без разницы, что там лежит. Но вдруг там то, что тебе надо? И если ты попользуешься, а потом положишь на место, закроешь на замок, а ключ вернешь под камень — никому вреда не будет.

Ключ, тем не менее, продолжал оставаться на земле.

Дабы хоть что-то сказать, старик проговорил:

— Ты местный? Я тебя никогда здесь не видел.

— Странно, что ты не сказал, что не видел здесь ранее вовсе никого. А сам появился только неделю назад.

Отчего-то эти слова убедили старика. Он нагнулся и поднял ключ с земли, вставил тот в замок.

Замок открылся с тихим звуком «крак».

Внутри сарая имелась бочка, три ведра и тележка. Все это было щедро затянуто паутиной. Содержимое сарая явно не стоило замка.

— Так ты отсюда? — спросил старик, возвращая замок на место.

— Жил когда-то здесь…

— Потом съехал?

— Можно сказать и так…

Установилось молчание, и пришельцу пришлось пояснять:

— Мы почти соседи. Я тут рядом живу.

Пришелец неопределенно махнул рукой в сторону реки.

— За болотом? — попытался догадаться старик.

— Нет… — пришелец смутился. — Не за болотом, а непосредственно в нем…

За рекой действительно имелось болото. Но насколько далеко оно простиралось, где оканчивалось — не проверял. Имелись какие-то вешки, но и по ним старик идти не решился. Можно было заблудиться в трясину, свернуть не в ту сторону. В конце концов, может владелец этих вешек хранил на болоте нечто ценное. И устроил по пути несколько ловушек. А узнаешь о них только когда тебя засосет по пояс.

Чтоб там кто-то жил, старик не замечал. Не было тропинок, вообще следов человека. Может, тропы были скрыты от взгляда людей, проходили где-то под водой, по речному песку, который следов не держит.

Но с иной стороны, кому придет мысль жить посреди болот, когда вокруг столько свободного места?

Дом на болотах — роскошь ненужная. Во-первых, далеко таскать камни и дерево. Во-вторых, еще до того как достроишь, дерево начнет гнить, а на камне появится мох да плесень. А если дом построишь, то проживешь в нем недолго — воздух на болотах нездоровый — все гниль да сырость.

В общем, человек на болоте жить не будет. Если он, конечно, человек неглупый и вообще…

Ответ пришел в голову немедленно. Действительно — все сходилось.

— Ты — нежить?

Пришелец потупил взгляд:

— Ну да… Точнее говоря — утопленник. Меня русалка утащила.

— И ты пришел за мной?

Мужчина махнул рукой:

— Да нет… Просто зашел, как сосед к соседу.

Старик промолчал.

— А что, нельзя? — спросил мужчина.

— Наверное, можно.

— Ну вот и ладно. А я ведь не с пустыми руками. — ответил утопленник, и протянул старику садок с раками.

Те ползали по садку, задумчиво шевелили усами и клешнями.

— А как тебя зовут? — спросил мужчина.

Старик задумался: а действительно, как? Он так давно не разговаривал, что забыл названия некоторых вещей. Раньше он говорил со своей собакой, но та не отвечала, зато понимала его с полужеста. Оттого общение сошло на нет. Надобность в словах отпала.

Потому старик долго не отвечал, подбирая нужное слово. Наконец вспомнил:

— Геддо.

— Ну а я Федот… Послушай, а у тебя нет самогона? Ну хоть чуточку? Истосковался, просто сил нету.

Самогона у Геддо не имелось. Но с иной стороны — долго ли умеючи?

-//-

Словно седина в иной шевелюре, в кронах деревьев появлялся желтый лист. На иных деревьях рыжий лист появлялся равномерно в местах разных. Но на орехе вдруг за ночь вспыхнула желтизной целая охапка листьев, но остальные остались зелеными. Отчего? Ночью произошло нечто, что испугало дерево? Или просто мимо проходила осень, да и решила похулиганить: вплела в сентябрь немного ноября.

Скоро осень состарится, станет злой мачехой, старухой. Начнет водить к себе в гости зимние деньки, да затем и сама сгинет под сугробами.

Геддо предвкушал: скоро вьюги и метели, дождь и распутица. Славная непогода по которой из дома не выйдешь, не то что куда-то попрешься.

Дороги разбухнут от дождей, станут болотами. Проехать по ним не будет никакой возможности — разве что осторожно пройти по обочине. А после завалит их снег, что и видно не будет, где та дорога была. Что шлях, что чистое поле — никакой разницы. И знающий человек пропустит нужный поворот, не найдет деревню, путь к теплу. Но если человек такой уж умный, он не станет дразнить волков, шляться, рискуя сгинуть в снежной пустоши. Он будет сидеть дома, жечь дрова да пить чай.

Геддо ждал этих времен с нетерпением.

Но затем наступила обманка — бабье лето. Дороги просохли. Солнце палило так нещадно, словно собиралось на зимние каникулы, а перед этим выплескивало на землю все положенное на полгода тепло.

Но сколько времени оставалось этому ложному лету?

Немного. — успокаивал себя Геддо. — Очень немного.

А пока он коротал осень с утопленником. Пил с ним самогон на крылечке своего дома.

Рядом, в бадье с дождевой водой плескались русальчата.

В дом Федот-утопленник не заходил — не пускал оберег, повешенный над порогом.

— А оберег лучше не снимай. — говорил Федот. — Еще моя жена зайдет или еще кто из наших. У нас на болоте сейчас спит Лихо. Пока оно тихо. Но лучше не дразнить его…

Самогон тянули под малосольные огурцы. Для его изготовления пришлось на пару дней прервать опыты.

— А так, в общем, хорошо живем. Детишки у нас… Только вот жена борщ не умеет готовить и вообще огня боится. И вообще — как баба малость холодна…

На земле нежилась собака. Хоть и в деревню она вошла лишь кожа да кости, сейчас она отъелась на мышах. Ребра обросли жирком, шерсть лоснилась.

Русальчата брызгали на собаку водой, но та смотрела на их игры ленивым глазом.

Федот бросил палку, распорядился:

— А-ну принеси.

Собака не пошевелилась, будто подумала: "Ну вот еще глупости. Была бы тебе нужна эта палка, стал бы ты ее выбрасывать."

— А это она или он? — спросил Федот, указывая на собаку.

— Ума не приложу. Как-то совершенно не задумывался.

— А как зовешь животинку?

— Да ты ее зови — не зови — все равно не прибежит. Глухое оно. Ну вот я и подумал, если не отзовется, зачем придумывать имя?

Федот пожал плечами:

— И все же чудно, что она на меня так реагирует.

— Как именно?

— Да никак! Это как раз и чудно. Обычно животных нежить раздражает.

— К слову… Я ведь следил за тобой. — заметил Федот наливая самогон по кружкам. — Или кто из моих детей смотрел — ты ведь траву собирал на кладбище. Ты колдун?

Геддо кивнул.

— Чернокнижник? — сделал следующее предположение Федот.

— Нет.

Чокнулись, выпили, закусили огурчиками.

— Тогда зачем тебе не спать ночами? — продолжал Федот. — Ходить на кладбище?

— Что касается ночей, то некоторая трава только после захода солнца силу имеет. А другая — исключительно на кладбище растет…

— То бишь покойников подымать не будешь?

— Снова нет…

— Ну оно и хорошо. У меня на тутошнем жальнике моя бабка лежит. Ох и не хотелось бы, чтоб она воскресла.

Затем оба немного помолчали, подумали каждый о своем.

— Может, тебе чего-то разэтакого надо. — спросил Федот. — У нас на болотах чего только не имеется.

Геддо покачал головой. Дескать, нет спасибо. Как-то своими силами справится.

— Ну и ладно… А за еду не беспокойся. Ты только скажи — нагоним и рыбы и раков. Только знай — таскай. Насолим на зиму, наварим ушицы… Хороша ведь уха да под самогон?

И подмигнул Геддо. Тот совершенно честно кивнул: да, действительно, хороша. Впрочем, уха и без самогона хороша, да и если самогон сварен для себя, то его можно с чем угодно употреблять.

Со стороны леса на деревню наползали тяжелые грозовые тучи.

— Ладно. — поднялся Федот. — Пора мне идти.

— Бывай… — отозвался Геддо. — Заходи завтра, я грибов нажарю…

-//-

Непогода обрадовала Геддо дождем. Но тучи на небе не задержались. Воробьи переждали краткий ливень под крышами, и как только дождь прекратился, стали плескаться в лужах, предвещая погоду жаркую, солнечную.

Лето давало свою последнюю гастроль.

Небо лило на землю ничем неразбавленную жару.

Солнце пекло в полную силу, как будто выплескивая все недоданное за лето тепло в один день.

Вы устали от комаров? Думаете: зачем выдумывать адские муки, когда есть комары?

Не можете уснуть жаркими августовскими ночами? Ну-ну, ну-ну. Вспомните еще жаркое лето, да поздно будет. Жать его будете, но не все доживут, лягут в твердокаменную зимнюю землю.

Вот именно в такой жаркий день все и случилось. Из-за леса появилось четверо конных. Ехали не спеша, совершенно не таясь. О чем-то беспечно разговаривали. Один, отпустив удила, крутил цигарку.

Геддо следил за ними из окошка. Думал не высовываться, сидеть тише воды, ниже травы. Но люди эти совсем не походили на того, от кого старик скрывался.

Он вышел на крыльцо дома, постоял немного. Затем пошел к калитке. Собака бежала за ним.

Отряд заметил старика еще с околицы. Но не стали торопить лошадей. Проехали улицей также неспешно, как проделали весь этот путь.

Когда уже были на месте, в трех шагах от Геддо — остановились. Стали рассматривать старика.

Был тот не то чтоб диким… Командир отряда задумался, подбирая подходящее слово. И как ни странно, это ему удалось. Старик был не диким. Он был одичалым.

Старик думал о другом: это были совсем не те, кого он опасался. Тем, кто будут посланы на его поиски сообщат приметы, его слабые и сильные места. Дадут оружие иное нежели шашки, пистолеты и винтовки.

Вот так молчали долгие несколько минут, глядя друг на друга.

Было жарко. Казалось, под форменной фуражкой мозги начинают плавиться.

— А что, дед, кроме тебя в деревне другие полезные ископаемые имеются? — наконец спросил главный. — В смысле другие люди?

Старик покачал головой:

— Не-а. Один я тут.

— Ну и стоило сюда ехать? — спросил командир у своих спутников.

Те пожали плечами: дескать, наверное, все-таки зря ехали. Но коль уже приехали…

Стали спешиваться.

— Устали, поди, издали ехавши… Вам, наверное, с дороги водицы испить хочется студеной?

— Да нет старик, тут одной водой не отделаешься…

И, не дожидаясь приглашения, стали входить во двор к Геддо.

Хотя во двор имелись ворота, они были закрытыми. А старик стоял в узкой калиточке и никак нельзя было пройти, его не задев.

Впрочем, главный даже и не старался не задевать. Будто даже специально задел Геддо плечом, втолкнул его во двор.

Старик действительно попятился во двор. Чуть не наступил на свою собаку.

Четверо вошли во двор. Шли будто вальяжно, но было в них что-то скрытое, сильно, взведенное как пружина. Случись что — вздрогнут, из расстегнутых кобур вылетят пистолеты и в воздухе станет тесно от свинца.

Гости огляделись, осмотрели двор.

Остались довольны.

Геддо, чтоб далеко от дома не ходить, свои эликсиры испытывал тут же. За сим в палисаднике густо цвело вишневое деревце. Растерянные дикие пчелы гудели в этом бело-зеленом крошеве. Все это невыносимо пахло весной.

Под вишней имелась грядка моркови — была она поменьше репки из легендарной сказки, но ботва была по пояс, неизвестно как глубоко уходил корешок, но на поверхности было видно плод размером с мужской кулак. При этом сравнении мужчину следовало бы подобрать побольше. Имелась капуста, головку которой одному не унести в руках — только катить.

Особое место занимали помидоры — хоть и были они размером как обычные, но росли на кустах размером с двухлетнее деревце.

— Тэкс… — ухмыльнулся главный. — А это что у нас растет? Да ты, старик, я так смотрю, куркуль? Кулак?.. Рабочие в городах голодают а у вас тут… Прям сады Гефсиманские.

Вероятно, имел он в виду сады все же дивные, Вавилонские. Но это были уже тонкости. Нюансы.

Его, похоже, совершенно не смущало то, что помидоры в этих краях обычно не растут, а вишни никак не могут цвести в октябре.

И потянулся рукой, чтоб как яблоко, сорвать помидор.

— Не трогайте их… — попросил Геддо. — Они могут быть опасны! Надо сперва на животных пробовать.

— Да пошел ты! — ответил человек в кожанке.

И небрежно смазал рукой куда-то в направлении старика. Ударил не то чтобы сильно — в эпоху сабельных атак некоторые дамы пощечины бьют сильнее.

Но старику хватило и того.

Он, охнув, рухнул на землю, да так неудачно, что сам себя стукнул по носу. Пролилась первая кровь — пока что из разбитого носа.

Густая кровь, цвета пурпурного упала вниз, тут же обернулась корочкой пыли. Старик тут же поднес руку к лицу, зажал нос.

Но было уже поздно: пока капля падала, что-то изменилось в этом мире.

Собака очнулась от полудремы, словно лениво поднялась на все четыре лапы, неспешно подошла к старику.

— Смотри-ка, — бросил кто-то из прибывших, — этот блошиный питомник еще двигается.

— Нет… — заклинал старик. — Только не это, не сметь! Пусть бьют.

Собака не слышала — была она глухой. Да и если б слышала — что это изменило? Искушение было сильней.

Она подошла к старику, прямо с земли слизала капельку крови.

— Эй, дед, да ты свою шавку что, не кормишь?.. — предположил тот же балагур.

Остальные услужливо засмеялись…

И тут собака прыгнула.

В мгновение произошла трансформация: от земли оторвалась некрупная собака породы, будто обыкновенной, дворовой. Но в прыжке стала больше, тяжелей, ударила в грудь ближайшему пришлому так, что тот не удержался на ногах — и, махая руками, рухнул в пыль.

Трое выхватили пистолеты — закружили вокруг борющихся, но стрелять опасались.

По крайней мере, сначала.

Что было дальше — старик не видел. Он по-прежнему лежал на земле.

Вокруг него что-то происходило что-то ужасное, но он не желал знать и видеть что именно. Он прятал голову в руках, смотрел на мир по-воровски, один прищуренным глазом. Да и тем видел совсем немного: лишь узкую полоску земли под собой.

Вокруг него звучали выстрелы, мелькали тени, шла борьба.

Что-то треснуло, лопнуло, будто разорвалась ткань. Короткий крик.

Прямо на полоску земли под стариком упала тугая красная струя. Кровь тут же обернулась в серую оболочку пыли.

Геддо снова закрыл глаза.

Но совсем скоро все затихло.

Даже не открывая глаза, Геддо понял: мир стал другим. Вместо неуместной весны теперь пахло вовсе неуместной кровью.

Как бы то ни было надо вставать. Старик поднялся, все же открыв глаза.

Его собака лежала тут же рядом, в пыли. Могло показаться, что она здесь совсем ни при чем, если бы не полосы крови на ее шкуре.

Строго говоря, кровь была везде. Просто на собаке ее было больше всего. И еще: теперь он не просто лежал, а словно маленький щенок трепал кусок материи. Окровавленной, как и все остальное, ткани.

Присмотревшись, Геддо рассмотрел в ней рукав от кителя. И внутри него, кажется, еще что-то было.

— Фу! — крикнул старик. — А ну брось гадость!

Глухая собака не заметила этих слов. Геддо топнул ногой. После этого животное действительно оставило рукав и побрело к дому.

В воздухе густо висел запах крови.

На земле лежало… Впрочем, точное количество трупов установить не представлялось возможным. Некоторые части были разбросаны на всем пространстве поля боя. На первый взгляд мертвых имелось от двух с половиной до трех с четвертью.

— Нет, ну я же их предупреждал! — частил старик. — Совершенно честно и предупреждал.

На улице паслись четыре лошади. Выглядели они так, словно здесь, во дворе ничего и не происходило, их не испугали ни выстрелы, ни кровопролитие.

Лишь через месяц после описываемых событий, Геддо понял — те были привычными…

Глупо было полагать, что ничего не произошло. Что достаточно закопать покойников, присыпать кровь песком и все вернется на круги своя.

Нет, не вернется. Эти четверо пусть и не ехали именно к нему, здесь оказались не просто так. Они не были разбойниками — во всяком случае, в примитивном смысле этого слова. Их наверняка кинутся, и сюда прибудет сорок, четыреста, четыре тысячи — сколько надо, чтоб установить здесь свой порядок.

Может, некоторым удастся противостоять — собака уложит в пыль еще десятки, может — сотни. Но все равно найдется кто-то достаточно умный, чтоб не дать убить себя, но уничтожить собаку, убить старика.

Геддо это совершенно не устраивало.

Следовало бежать — чем скорей, тем лучше. Но что делать с плодами своих трудов.

-//-

— Федот! Федот! — кричал Геддо в сторону болота. — Ты где!

Зашумела трава за его спиной. Старик быстро обернулся, но Федот уже стоял тут будто вырос он из-под земли, из-под воды. А может, именно так все и обстояло.

— Ты звал меня?

— Федор… — начал Геддо и замолчал.

Что говорить? Что в его дворе лежит четыре покойника? Что их задрала собака. Что?

Федот сам пришел на помощь:

— Ты весь в крови… Это твоя кровь?

— Нет.

— Недавно в деревню приехали. Они…

— …мертвы.

В ответ Федот кивнул: спокойно, без осуждения. Дескать, ничего неожиданного, он догадывался, что тем и закончится.

— Это сделала твоя собака?

Теперь пришла очередь кивнуть Геддо.

— Вот, оказывается, отчего она на меня не кидалась. Она тоже нечисть… И что ты теперь будешь делать.

— Я ухожу сейчас. — ответил Геддо. — Может, пока этих кинутся, пройдет дней пять. Но мне нельзя терять время.

— Может, пока укроешься у нас на болотах?

— Нет, — ответил Геддо быстро, так что понятно стало: обдумывал он и этот вариант, да ничего в нем хорошего не нашел. — Нет, мне надо уходить дальше.

Немного подумав, Федот кивнул:

— Ну что же… Если решил уходить — уходи. Останавливать не буду.

Однако Геддо не торопился.

— Что-то еще? — спросил Федот.

— У меня будет к тебе просьба…

— Говори?..

— Все то, что я посадил перед домом надо уничтожить. Может быть — вместе с домом.

— Боишься, что твои труды попадут в злые руки?

— Зачем в злые? Достаточно просто в неумелые… Я сниму обереги, выставлю самогон за порог, разожгу в печи огонь… Сделаешь?

Федот кивнул.

Царь Всея Руси… Ну или какой-то ее части

Из-за леса солнце поднималось крайне неохотно.

Сначала выглянуло осторожненько из-за леса: от этого мира нынче можно было ожидать всего что угодно. Затем осмотрелось: а стоит ли мир солнечных трудов, не следует ли подремать где-то за облачком.

Но как назло, ни одного облачка рядом не оказалось.

И солнце поползло все выше, по-осеннему лениво начало обогревать землю.

В привычном порядке солнце осветило лесок, рощу, холмы. Проверило: все ли на месте. Мир будто бы оставался прежним. Реки все так же текли к морям. Деревья по-прежнему росли вверх, хотя некоторых не хватало.

Рассвет неспешно добрался до деревни.

Здесь будто бы все оставалось на месте, но что-то за ночь изменилось.

Ленивая дорога, по которой хорошо, если раз в день кто-то проезжал, сейчас была разбита сотнями копыт.

Да и сама деревня изменилась, затаилась: народец местный, просыпающийся обычно рано, носа из дому не казали, собаки жались по будкам, все больше скулили, нежели лаяли.

Луч солнца осветил крыши, заглянул в окна. Стал будить людей, которых еще вчера здесь не было. Пришлые, похоже, от побудок до рассвета были не приучены. Дремали даже часовые на крылечке, ждали своего часа те самые кони, что протоптали дорогу к этой казалось бы забытой всеми деревушке.

Рядышком стояло две тачанки.

В самой большой избе отходил ото сна Афанасий Костылев — командир этого войска. Пытался уцепиться за обрывки сна, кутался под теплое одеяло. И вроде было сонно, и заснуть как-то не удавалось.

Наконец, все-таки поднялся.

Недовольно осмотрелся, глядя на ком сорвать злость. Но в комнате кроме него никого не имелось. День начинался определенно неудачно.

Хотя, с одной стороны, нынче имелась крыша над головой, но с иной — оставаться в одной деревне более чем на сутки было опасно.

Вообще дел на этот день было запланировано много.

Необходимо было решить, куда отряду двигаться дальше. Жаться по лесам, перебиваясь мелкими деревушками? Или рискнуть, и захватить какой-то городишко? Хорошо бы, если бы при нем был какой-то банк, чтоб его, значит, экспроприировать. Или арсенал с винтовками. Хотя, если в городе есть оружие, вероятно атака, будет отражена…

Следовало так же придумать какое-то название себе, да и своему отряду. Назваться «атаманом»? «Батькой»? Нет, не то — атаманов нынче по два на версту.

Афанасий скривился: со вчерашнего вечера крутило живот, мучили газы. Последнее было не так уж и страшно ночью, в одиночестве. Но перед коллективом становилось как-то неудобно.

С утра привычно заболела голова — обидно было, что вчера не шибко и пили-гуляли. Так, приняли с дороги…

К тому же заныл зуб. Стало вовсе противно — до ближайшего зубодера было верст двадцать.

В порядке лечения, Афанасий прополоскал зуб самогоном. По завершении процедуры продукт сей принял вовнутрь, то есть просто проглотил.

Затем взбил пену, стал бриться. Пока лезвие снимало щетину, проглоченный самогон впитался в желудке, растекся теплыми ниточками по телу. Становилось легко.

Сняв последнюю полосу пены, протер кожу все тем же самогоном. Лицо приятно охладилось, защипало над губой — похоже, бритвой срезал прыщик.

После бритья угостился еще рюмочкой.

Сделалось легко, жизнь определенно стала налаживаться.

Посмотрел на себя в зеркало. Остался определенно доволен.

— Ну чем я не царь? — спросил Афанасий у своего отражения.

Возражений не последовало. Отражение кивнуло вслед за хозяином.

Мысль, сдобренная самогоном, показалась ему не такой уж и вздорной. Афанасий несколько раз прошелся по избе, примеряя ее так и этак. Мозг, разгоряченный алкоголем, ответы давал быстрые, хотя и не совсем логичные.

Все удивительно сходилось. Стране никак нельзя без царя. А он чем плох для высокой должности? Ну ведь ясно, что ничем не хуже остальных.

Оставался сущий пустяк — необходимо было поставить в известность и остальных. Разумеется, начать со своих, потом растолковать это волости, губернии, всему миру. Сделать это толково, с расстановкой — что называется по-царски, соответствующим приказом.

Но в первую голову — надо известить полкового колдуна о том, что он произведен в придворные маги. Посоветоваться с ним опять же не мешало.

Афанасий вышел в соседнюю комнату. За столом в тумане дешевого табака его люди пили не менее дешевый чай и играли в засаленные карты.

— Ребята, а узнаете ли вы о мне природного государя Всея Руси Афанасия Первого? — спросил Костылев.

Ребята смерили своего командира недолгим взглядом, молча кивнули, дескать, все нормально, узнаем. Царь — так царь. Только в карты не мешай играть.

Из дома вышел на улицу. Услышав скрип двери, вздрогнул и принял надлежащую стойку дремавший доныне часовой. Афанасий расслабление заметить не успел, но на всяк случай показал часовому кулак.

Колдун занял маленький домишко напротив того, где поселился Костылев и его штаб. При этом квартировал отдельно, отказался даже от охраны, которую так любезно предлагал ему Афанасий.

Как и у штаб-квартиры Костылева, у дома колдуна еще днем ранее имелись иные хозяева. Но если Афанасию и его подручным пришлось прежних хозяин выгонять прежних хозяев прикладами, то Лехто просто что-то шепнул своим предшественникам, и те чуть не побежали.

Первым делом, войдя в деревню, Лехто уточнял, имеется ли в распоряжении селян колдун или знахарь. Врачи, фельдшеры с дипломом его совершенно не интересовали.

Зато если имелась какая-то бабка-повитуха, которую учила ее предшественница…

Лехто брал свой саковяжик и шел к ней. Надо сказать, колдуны традиционно обитали на отшибе, но Арво это никак не пугало. Почти всегда Лехто проводил вместе с местным колдуном вечер, порой оставался на ночь.

Иногда Лехто возвращался в деревню в сопровождении своего коллеги, не столь мрачный, сколь обычно и будто бы выпивши. Лехто вообще никто не видел смеющимся. Но улыбаться он мог — не разжимая уст, лишь краешками губ.

Порой Арво приходил в одиночестве и серьезным.

Но бывали случаи, когда Арво возвращался один, а местного волхва находили убитым. Об этом бойцы эскадрона узнавали заранее — в такую ночь небо над избушкой колдуна наполнялось сполохами, подымался ветер, на местном жальнике ярче разгорались синие огоньки. Говорили, будто это два колдуна дерутся, и многие бы желали, чтоб Лехто проиграл, сгинул.

Порой, ведуны попадались матерые, здоровые, но итог в подобных случаях был один.

Местный — убит, убит жестоко. Порой выпотрошен, порой — оторваны, отрезаны конечности. Казалось, местного пытали, хотя Лехто не брал с собой никакого оружия. В самом деле — не мог же топор или сабля поместиться в его чемоданчике. К тому же, в таких случаях, вся избушка была забрызгана кровью, но Лехто пренепременно возвращался чистым.

Комментариев от Арво Лехто не поступало. Но никто и не просил у него объяснений.

Колдуна боялись. Но факт победы Лехто над местным колдуном внушал некую гордость — все-таки эта деревенщина не чета эскадронному волшебнику.

В этой деревне имелся лишь какой-то медик, отправленный сюда будто в ссылку, но осевший, женившийся, наплодивший детишек. Лехто он не заинтересовал совершенно, потому ночь эскадронный колдун провел в избушке

Возле ее двери Афанасий остановился и постучал. Ответа не последовало. Формально колдун был его подчиненным, но реально в это верилось только в приступы сильного оптимизма. На самом деле Костылев вряд ли вошел бы когда без приглашения в дверь, за которой находился Лехто. Так запросто можно было узнать на собственном примере что именно происходит с туземными колдунами.

Потому, не дождавшись ответа, Костылев постучал еще раз: дольше, громче и настойчивей.

— Войдите! — послышался ответ.

И хотя Костылев не успел притронуться к двери, та распахнулась сама. Лехто в это время стоял в другом конце комнаты.

Костылев вошел в хату.

Колдун был не один.

На лавке у окна Оська Дикий колол лучину. Делал это неспешно, со взглядом совершенно отсутствующим. Было это довольно извинительно: у солдата отсутствовало ухо, часть скальпа с головы было просто срезана и утеряно неизвестно где. Рубаха Оськи была незаправленой, грязной и дырявой. Грязь и дырки были связаны: на теле солдата имелось два пулевых отверстия.

Как Оське удалось в одном бою схлопотать одновременно сабельную и пулевые раны, Афанасий не вникал. Но твердо знал следующее: после взятия деревни имелось трое раненых. Оська в их число не входил. Его отнесли к часовне, полагая сегодня зарыть.

Афанасий присмотрелся — несмотря на то, что Оська двигался и колол осину, живым он не выглядел.

— Но он же мертвый… — прошептал новоявленный самодержавец.

Оська поднял голову от работы и полудивленно посмотрел в сторону Афанасия: дескать тут и так с утра чувствуешь себя убитым, а тебе что-то говорят, отвлекают.

Тогда вмешался Лехто, зашептал:

— Тише, тише… Не расстраивайте его. Ну умер человек — с кем не бывает…

И рукой показал на соседнюю комнату: дескать, следуйте за мной.

Вчера там размещалась лаборатория колдуна. Ничего особенного, пробирки склянки, походный перегонный куб.

Но сегодня почти все бы инструменты были запакованы и спрятаны в баул. Остались только хрустальный шар и жаровня, на которой стоял кофейник.

За закрытыми дверями заговорил быстрей, громче

— Хотите кофе? — спросил колдун.

Афанасий покачал головой.

— Ну как хотите.

Колдун не настаивал. Строго говоря, кофе он заваривал только для себя, не ожидая гостей. Да и вообще — кофе ноне дорого.

В маленькую чашечку Лехто налил ароматную коричневую жидкость, добавил сахара — немного, лишь на кончике ложки. Размешал, сделал первый глоток. Благостно улыбнулся.

— Я вас слушаю.

Афанасий боялся колдуна. Часто спрашивал — отчего тот пристал к сотне. Ведь мог бы запросто обойтись сам по себе. Но нельзя было не согласиться — с Лехто жить было намного проще. Однако, собранный баул наводил на мысль, что колдун куда-то засобирался.

Впрочем, подумал Костылев, с этим можно и подождать. Может, если ему сказать про пост придворного мага, он передумает.

Афанасий открыл рот, чтоб заговорить, но поперхнулся, вспомнив про сидящего в соседней комнате Оську.

— Э-э-э… — пробормотал он, кивнув в сторону дверей.

— Ах, это… Вчера мне попалось довольно интересное заклинание. Не смог побороть искушение попробовать. Думал, это какая-то нелепица, но нет, сработало…

Афанасий открыл рот:

— Да ведь это можно такое войско поднять! Нынче в могилах ведь миллионы…

— Но-но… — осадил его Лехто. — я не говорил, что подыму миллионы. Я и десятка не подыму — заклинание дорогое. А толку от мертвецов мало: лошади их боятся…

— Можно дохлых лошадей найти. Нынче с этим просто…

Лехто продолжал:

— …А еще он медлителен. Я вопрос пока не исследовал, но думаю, далее реакции будут затухать. Затем он ведь довольно уязвим: ему может оторвать руку, ногу…

— Жалко.

— Что поделать… — колдун сделал еще один глоток. — Надеюсь, Вы не имеет ничего против моих экспериментов?

В ответ Афанасий категорично закивал: опыты Лехто обычно не были бесплодными и часто помогали.

— Впрочем, я так понимаю, вы пришли не за этим? — спросил колдун.

Афанасий набрал воздуха побольше и выдохнул:

— Я — царь!

Лехто это не удивило, он даже не изменился лицом.

— Великолепно… И давно это с вами? Я, признаться, ожидал чего-то подобного, но вот так сразу…

Костылев смутился: нет, не то… Cлишком резко ляпнул, не подготовил человека. Надо учесть на будущее.

Немного подумав, продолжил.

— Я вот что подумал… А не объявить ли себя царем?.. Многие пытались.

— Пытались. — кивнул Лехто. — Да плохо кончили. Емельян Пугачев… Три Лжедмитрия… У первого еще что-то получилось, год поцарствовал…

— Ну, мне бы хоть годочек по-царски пожить.

Лехто посмотрел в глаза претенденту на престол так, что тот отвел взгляд. Афанасий понял, что сболтнул лишнего.

Потому затарторил быстро, дабы скрыть свою растерянность:

— Ведь страна, империя отчего рухнула? Оттого, что царь слабину дал! Эвон, Иван Грозный, Петр Первый головы рубили, а страна крепла, росла. Потому что народец страх божий имел! А вот дал Александр Второй слабину, отменил крепостное право — вынул хребет из страны. И поползла всякая гниль! Свобода!.. Распоясались до того, что царя убили, который к слову это самое крепостное право отменил. Страна начала расползаться! Сначала продали Аляску.

Вообще-то с Аляской все обстояло сложней. Ее не продали, а сдали в аренду. На время попользоваться значит, в долг… Лехто так и сказал.

— В долг? — еще более оживился Афанасий. — В долг это хорошо! Возьмем с процентами! Долг надо отдавать! Попользовались и будет! А вот кому его отдавать? Николай Второй неизвестно где и непонятно жив ли. Стало быть Аляску надо вернуть мне! Природному царю Афанасию Первому!

И последнему, — подумал Лехто но промолчал.

— …И если вдруг со всей Россией у нас не выгорит, — продолжал Костылев. — мы там и осядем! На Аляске-то…

— Америка будет в восторге от такой перспективы — не выдержал колдун.

Впрочем, о такой вещи как сарказм, "природный царь", очевидно не подозревал.

— Так вот, о чем… — продолжал Костылев. — Аляска — на хрен. В Польше — Маннергейм, в Финляндии — Пилсудский.

— Наоборот…

— Неважно! Так вот, о чем я… Основой страны должна быть крепкая самодержавная вертикаль! Демократия нам вредна. Ибо выборы — это треволнения, а нашему народу волноваться нельзя ни в коем разе. Надобно чтоб без выборов — от сына к отцу. Вернее — наоборот. Для этого перво-наперво надобно восстановить крепостное право!

— За этим никто не пойдет, — покачал головой Лехто.

— Как это не пойдут!? — искренне возмутился Костылев. — Пойдут бывшие помещики-крепостники. Ну и будущие тоже… мы пообещаем тем, кто придет сейчас душ по пятьсот. А кто позже — тем только по двести. Вот помещики к нам и хлынут! А крепостнический строй — самый человечный. Только при нем человек — главное богатство.

— Помещиков мало.

— А помещики приведут своих будущих крепостных крестьян!

— А тем-то что обещать будешь?

— «Тем-то» это кому? Крестьянам? А мы им воли пообещаем! Как в Отечественную войну, в тысяча восемьсот двенадцатом… Ну и царя твердого… Да пойдут! Никуда не денутся! Все продумано.

— Все равно как-то странно. Зачем им бороться за то, чтоб их закрепостили, а потом освободили? Ведь они и без того свободны?

Колдун вздохнул горько: с какими идиотами приходится работать.

— В Европе нас не поймут-с… — сказал он.

— А нам Европа — не указ. У нас эта… Суверенная страна.

Костылев был явно рад тому, что вспомнил этакое редкое слово: «суверенная». Ну что попишешь — царь все-таки. Газеты читаем!

Лехто вздохнул еще раз. Одним глотком допил уже остывшее кофе. Завернул чашку в припасенную суконку — чтоб не разбить. Спрятал ее в баул.

Все же уезжает, — подумал Костылев.

— Ну а вас, я так думаю, первым же указом надо назначить придворным магом…

Убийственный, по мнению Костылева, аргумент, прозвучал совсем не так, как задумывалось. И сначала Афанасий решил, что колдуне его вовсе не расслышал. Собирался произнести аргумент снова, с надлежащей дикцией, но Лехто покачал головой:

— Пост придворного мага мне совершенно не нужен… Но хотя да, должен признать, какая-то правда в ваших словах есть. Пожалуй, мы возьмем их за основу.

«Мы», «возьмем»… — все эти слова подействовали на Костылев успокаивающе. Проскользнула нотка гордости: надо же какой он, Афанасий, умный. Все ловит просто на лету.

— Впрочем, — продолжил маг, — давайте поговорим о делах.

— О делах? — удивился Афанасий.

А о чем же они говорили только что?..

— Сегодня утром нас окружили. — Продолжил Лехто.

— Кто? Сколько?..

Ну вот… А так хорошо день начинался.

— Кажется красные, силами от батальона до двух. Думаю, около полудня пойдут на приступ. Потому я отдал распоряжения где-то к десяти готовиться к прорыву

Афанасий немного опешил: если колдун отдает в его сотне распоряжения, тогда какой из него, из Костылева царь?

Лехто, похоже, угадал мысли Афанасия:

— Да полно вам! Я просто не стал вас будить, беспокоить, сочтя, что вы заняты вопросами глобального планирования.

На столе рядом с жестянкой каши, куском хлеба в треноге стоял еще неубранный хрустальный шар.

Лехто щелкнул пальцами — внутри хрусталя поплыли картины: их село со стороны. Люди с винтовками, в дрянном обмундировании. Звезды на фуражках… Мелькнул пулемет… Вот человек отчего-то в солдатской шинели смотрит в бинокль, рядом с ним другой, одетый в кожанку.

На прорыв!

— Воевать надо по-суворовски, не числом, а умением. Тем паче… — хохотнул Клим Чугункин. — что численное превосходство у нас имеется.

— Ну и где вы видите численное превосходство? — печально спросил Аристархов.

При этом он смотрел в свой трофейный цейсовский бинокль. Глядел комбат в ту сторону, где вероятно, находился противник, но Чугункину показалось, что его собеседник вопрошает: где это самое преимущество? Где, я вас спрашиваю? В бинокль его рассмотреть не могу!

И сказано это было так спокойно, что Чугункин смутился:

— Ну как же… Вы же сами говорили, что у нас семьсот штыков… А у противника — полторы сотни…

— Полторы сотни конных, да две тачанки… А конный пешему, знаете ли, не товарищ. У них, можно сказать, классовое неравенство. К тому же, что фронт окружающего всегда длинней фронта окруженного.

На это Чугункин не нашел, что сказать. Все же военным специалистом он не был. А вот комбат Аристархов служил еще в царской армии, прошел если не всю Империалистическую, то значительную ее часть.

А он, Чугункин…

— Суворов вообще оказывает дурное влияние на командиров и солдат. — продолжал Аристархов. — Чего стоит его идиотское выражение насчет дуры-пули и молодца-штыка. Попробуй повоевать нынче штыком — много побегаешь? Я так думаю, что до первого исправного пулемета.

— Ну тогда были другие условия ведения войны…

— Ничего подобного. Вы, кстати, не слышали про то, как убили адмирала Нельсона? Жили они, кстати, с Суворовым в одно время… Будто бы адмирал во время битвы прохаживал по своему кораблю, а какой-то солдат, не читавший генералиссимуса Суворова, но достаточно меткий, опознал Нельсона по ордену и всадил в него пулю. А через пятьдесят лет точно так же застрелили Нахимова. Он пулям, знаете ли, не хотел кланяться. А тут еще мундир с золотыми эполетами — для хорошего стрелка лучше мишени не придумаешь. Отсюда вывод нумер два: если не хочешь попасть на прицел какой-то деревенщины, не читавшей умных книжек — не выделяйся. Лучшая форма командира та, которая не отличается от формы рядового.

Чугункин замолчал в растерянности: казалось, что Суворов вполне благонадежный легендарный командир, сродни богатырям былинным. Возможно, за критику светлого образа, Аристархова следовало бы заподозрить в инакомыслии. Однако, последний тезис об униформе, как нельзя лучше соответствовал приказу об отмене знаков различий и званий.

Появился денщик Аристархова. Конечно же, после революции он перестал быть номинально прислугой офицера. Но, тем не менее, свои старые обязанности выполнял прилежно. Чугункин, было, думал сделать выговор военспецу, но денщик быстро пришел к выводу, что комиссар — тоже начальство, и стал прислуживать и Климу.

И комиссар довольно скоро проникся скромным обаянием буржуазии. Оказалось, что денщик чай готовит вкусный, одежку стирает чище, штопает лучше. Ну и в самом деле — каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается, в чем есть необходимость. Ведь никто не требует, дабы денщик готовил лекции о международном положении, следил за моральным состоянием доверенной части.

Попивая чаек, Аристархов думал о предстоящем бое, и, по его мнению, разговор о Суворове был закончен. Но иначе считал Чугункин — пока он тянул кипяток, придумывал аргументы. В конце-концов он — комиссар. Негоже так просто сдаваться:

— Он не потерпел ни одного поражения… — наконец заметил Клим.

— …Поскольку знал, когда надо отступать. Это да, этого у него не отнять. Ведь знаменитый переход через Альпы — просто выход из окружения. Иначе бы он столкнулся с закаленной французской армией. Да и какие его победы? Ну подавил польское восстание, разбил плохо обученных турок, и еще худших вояк Емельяна Пугачева… Кстати… Выходит он вообще реакционер и каратель… Боролся с народными выступлениями…

Этот довод вовсе выбил из колеи Чугункин подавился чаем, и Аристархову пришлось похлопать комиссара по спине. Не то, чтоб помочь продышаться, не то чтоб успокоить:

— Ничего. Историки будущего подкорректируют прошлое… Исходя из революционной необходимости…

Говорил это тихо и спокойно, так что его никто кроме Клима и не слышал. Звучало так, словно военспец извинялся за причиненное неудобство и успокаивал.

Но Клим все равно обиделся. Ему показалось, что комбат просто смеется над ним. Но что комиссар мог с ним сделать. Даже если это и было скрытое оскорбление, то призвать в свидетели Чугункину было некого.

Клим напустил на себя строгость и серьезность. Дескать, он, комиссар, выше всей это демагогии военспеца.

И действительно, Чугункин заговорил совсем другим тоном:

— Товарищ военный специалист! Изложите, пожалуйста, диспозицию.

Комбат потер бороду:

— А что тут излагать. Все просто до безобразия. Деревня, из нее две дороги. Одна из дорог ведет на лесопилку, другую мы сейчас оседлали. Если они уйдут в лес, то тем лучше — выбраться на конях они оттуда не смогут. Останется только прочесать лес.

Дорога из деревни шла меж двумя холмами. Как раз на одном они сейчас и находились. Чугункин осмотрелся, прищурив глаза: поля перед собой, дорогу, деревушку в ее завершении. Выглядело так, словно будущее поле боя он видел первый раз в жизни.

— А если они постараются обойти нас полем? — спросил комиссар.

— Они не пойдут на прорыв через поле. Часть его перепахана, как видите. В таком случае им придется либо оставить тачанки, либо двигаться медленно. А потом все равно выбираться на дорогу. Я поставил пикеты, на случай подобного маневра. Если оный случится — мы перегруппируемся!

— Перегруппироваться во время атаки противника? Вы что, обезумели?

В голове у комиссара Чугункина пылало. Как это так — выставить почти весь батальон в одном месте, а в остальных — лишь слабые пикеты? Это что, называется, окружить противника?

Правильно его предупреждали: надо быть бдительным, а то, что твориться сейчас — это заговор военных специалистов!

— Правом данным мне революционным советом республики, приказываю произвести перегруппировку немедленно!

— Хоть пулеметы оставьте на месте! — воскликнул Евгений.

— Кстати, а что у нас с пулеметами?

Аристархов прикусил язык. Если бы помалкивал, глядишь, все и обошлось.

Но приходилось отвечать:

— Один стоит меж холмами. Оба других — на высотах. То бишь, на холмах. В случае прорыва противника по дороге, мы откроем фланкирующий огонь…

Он кивнул и показал головой на стоящий рядом «Льюис».

— Да вы что! Вы же форменный вредитель!!! Немедленно распределить пулеметы равномерно по всему фронту! — распорядился Чугункин. Потом, подумав, что враг может ударить и через холмы, смягчился. — Впрочем, один пулемет оставьте при нас. Мало ли что взбредет в голову этим бандитам — вдруг решат прорываться по дороге…

…и налетят на нас. — додумалось Климу. Но эту мысль он отогнал. Ему не хотелось думать, верить в то, что его последнее распоряжение вызвано банальным опасением за собственную шкуру.

— Смею вас заверить, что именно сюда они и ударят. — сказал Аристархов.

— Почему?

— Потому что это единственное не противоречащее здравому рассудку решение. В остальных местах или нельзя прорваться вовсе или прорвешься в место еще хуже этого.

— Именно потому, что это кажется вам очевидным они поступят как-то иначе. Исполняйте мои распоряжения!

Ну а как ты такие распоряжения выполнишь? — думал Аристархов. — С таким друзьями не надо никаких врагов. Как распределить три пулемета на фронт в десять верст? Как размазать целый батальон на этой дистанции?

Потому новые приказы Аристархов раздавал быстро и максимально непонятно для штатского комиссара.

Люди забегали. Чугункин действительно, ровным счетом ничего не понимал в этой беготне, но вида не показывал, считая, что так и надо.

Впрочем, пулеметы с холмов все же пришлось убрать — оставили только один, установленный на телеге, которая стояла на дороге.

В это время Аристархов ругал себя — и как его угораздило ввязаться в эту историю? Внутренний голос отвечал: а что, разве были варианты?

Да нет, признаться, выбор был. Можно было, к примеру, податься в карательный отряд.

Работы там было много: в губернии шумят мужички, то и дело кого-то вырезают.

Крестьяне ведь очень недовольны продразверсткой. Отдельно недовольны тем, что зерно, собранное часто на крови, потом попросту сгнивает. Не знают люди пришлые, что с этим зерном делать, как его хранить, распределять…

Оно-то как было: крестьяне везли в город еду, получали в обмен мануфактуру или скобяные изделия к примеру.

А сейчас заводы стоят, рабочие заняты революцией, то есть не работают. Спрашивается: за кой ляд кормить бездельников?

Вместе с продразверсткой часто приходят агитаторы, которые объясняли, что это временные жертвы во имя мировой революции. Агитаторы вообще были забавными, наивными людьми, над ними можно было бы вволю посмеяться да вытолкать их за околицу. Только за их спинами стояли люди иные, с винтовками. Их лица были суровы, ведь если они не отнимут этот хлеб, то голодными останутся уже их дети, жены в городах.

Воевать с крестьянами было не в пример легче, чем, скажем, с белогвардейцами, не говоря уж про немцев. Но детские слезы били сильней, чем пулеметы, попадали прямо в сердце.

Потому, когда появилась задача найти и ликвидировать банду Костылева, Аристархов устроил так, чтоб это задание поручили его батальону.

Казалось, что это задание хоть и не сильно простое, но более привычное задание: найти и уничтожить.

Однако, довольно скоро выяснилось, что власти у него не больше чем у свадебного генерала. Любой его приказ может отменить комиссар, да и к тому же солдаты в батальоне, особенно из последнего пополнения довольно часто имели собственное мнение.

Да и все остальное…

— Жаль, что у нас все пулеметы — «Льюисы». -задумчиво проговорил Аристархов. — Хоть бы один «Максимка» был…

— Любите отечественную технику? — улыбнулся Чугункин. — Вы патриот?

— Патриот… Но к оружию это отношения не имеет. У «Льюиса» диск маленький. У «Максима» укладка же на две с половиной сотни патронов…

— Товарищ Аристархов, простите, но вы перестраховщик! Вы же сами говорили — противник имеет сотню сабель. Хватит одного пулемета системы «Льюс»! Всего два диска, да винтовки солдат, и с противником будет покончено!

— Кстати, пулемет «Максим»…

Но он прервался.

В деревне явно что-то происходило. Меж домов, сараев то и дело мелькали всадники. Вот из деревни показалась колонна — пресловутая сотня и две тачанки.

Аристархов сбежал с холма вниз, к телеге с пулеметом. Комиссар следовал за ним.

На лице Чугункина легко читался испуг: он совершенно честно не ожидал прорыва здесь. Но к его счастью, никого его лицо не волновало.

Все, кроме него, через прорези прицелов, смотрели на наступающую кавалерию.

Хватило бы, вероятно одного выстрела шрапнелью, — думал Аристархов, — что покончить с ними.

Ан нет, прут как на параде… Создавалось впечатление, будто знают они, что здесь только один пулемет и людей с сотню…

От деревни бандитская сотня шла на рысях. И только когда до холмов оставалось с четверть версты, пустила лошадей в карьер, рассыпавшись неширокой лавой. Даже за грохотом копыт было слышно, как сотня шашек вышла из ножен.

Кто-то пальнул из винтовки. Кажется, промазал. Оглянулся на комбата. Тот посмотрел на стрелявшего и покачал головой: рано.

Все ближе и ближе полторы сотни саженей, сотня…

Когда до лавы осталось саженей семьдесят, Аристархов скомандовал:

— Огонь!

Закашлял «Льюис», ударили винтовки, сам Аристархов палил из своего пистолета.

Казалось, вот сейчас живая масса столкнется со свинцовым ливнем, споткнется, рухнет наземь. Погибшие на полном скаку лошади сомнут траву, вспашут землю.

Мгновение, второе.

Сейчас…

Но нет, лава неслась дальше. Кто-то из солдат беспокойно оглядывался, перезаряжал винтовки. Пулеметчик косился на пулемет.

Выпущенные пули не причиняли наступающим никакого вреда.

Когда до противника оставалось саженей двадцать, комбат отдал приказ:

— Отходить на холм! Уйти с дороги!

Впрочем, не будь этого приказа, и через мгновение бы солдаты побежали сами. Да что там: за грохотом копыт, оружия и сердец, не все слышали тот приказ. И бежали по собственному разумению. Кто-то лез под телеги, кто-то совершенно испуганный бежал по дороге.

Остальные оттягивались на холмы, готовясь к круговой обороне. Но высоты совершенно не интересовали наступающих — они просто выходили из окружения. По ним по-прежнему стреляли, но пули все так же никому не причиняли вреда.

Один солдат, не поняв в чем дело, поднес руку к стволу, нажал курок… И завопил от боли: пуля пробила руку.

От конницы рванул и Клим, побежал по дороге, как и большинство солдат молодых, необстрелянных.

Было это неправильным решением — конники легко догоняли бегущих, рубили шашками.

Все заканчивалось быстро.

Блеск. Сталь. Удар! Крик!!! Хруст, кровь! Горячее дыхание — не разобрать чье.

На мгновение Чугункин обернулся, и это спасло ему жизнь. Он не заметил канаву, увидев которую он бы наверняка перепрыгнул. И уже за ней бы его достала сабля.

Но нет, Клим споткнулся, рухнул в придорожную яму, конь пролетел над ним. Уже занесенная сабля рассекла воздух.

Только потом совершил еще одну глупость: высунул голову из ямы. Тут же едва не схлопотал копытом от следующей лошади, но испугаться забыл.

Сотня уходила.

Мимо пронеслось две тачанки. На второй Клим увидел кроме возницы и пулеметчика еще какого-то человека, совершенно неуместного на гражданской войне. Этот пассажир, носил очки, имел бороду-эспаньолку, одет в приличный костюм, на голове котелок. Картину довершал баул, стоящий на сиденье рядом и маленький саквояж непосредственно на коленях у таинственного пассажира.

Выглядело так, будто врач, практикующий в данной волости, едет по делам…

Сотня прорвалась, потеряв лишь одного человека пленными. Да и тот оказался таковым лишь по досадному недоразумению. Конь споткнулся и рухнул на землю, его всадник скатился на землю. Пытался снова подняться, но конь, испуганный стрельбой, умчался.

Палили и по нему, стоящему на земле в паре саженей, но каким-то непостижимым образом промахивались. Вероятно бы истыкали штыками, но пленный счел за лучшее отбросить винтовку и поднять руки вверх.

С холма спускался комбат Аристархов. Хотя вокруг все выглядели испуганными и растерянными, комбат выглядел спокойным и серьезным. Его вид успокаивал солдат.

Говорили будто, в году пятнадцатом или шестнадцатом немецкий снаряд угодил в блиндаж, где находился Аристархов и еще несколько человек. Остальных попросту не нашли, думали, что не выжить и капитану. Но хирург и дежурное божество были в хорошем настроении — Аристархова вытащили с того света.

Из тела вынули сколько там осколков. На самый крупный, из груди, извлечь не удалось. И он якобы был до сих пор возле самого сердца комбата. Говорили, что именно эта сталь его сердце охлаждала, и потому командир всегда спокоен.

Шрамы на теле Аристархова имелись, но только историю про осколок он ни опровергал, ни подтверждал.

По полю боя ходили солдаты, собирали раненых, считали убитых.

Скоро комбат подошел к кювету, в котором лежал комиссар.

— Живы? — спросил Евгений.

Комиссар растерянно кивнул. Он лежал в яме, прислушиваясь к чувствам. Да, безусловно, он был жив. И будто даже не был ранен. Это расстраивало больше всего. Хоть бы плевая царапина, кожанка, порванная бандитской пулей, шашкой. Уж на совсем крайний случай сгодился бы перелом. Но нет, все конечности были целы…

— Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда говорил о вероятном направлении прорыва? — скупо улыбнулся комбат.

Чугункин еще раз кивнул. Отчего-то он ожидал, что Аристархов будет произносить обличительные речи, затем пристрелит его…

Вместо этого, Евгений подал руку Климу:

— Ну вставайте же… Осень, земля, поди, холодная. Простудитесь еще.

Проскочила мысль: простуда приговоренных к смерти мало кого заботит. Значит, пока казнь отменяется.

— Где-то вы были правы. — рассуждал Аристархов. — Здесь не помогли бы три пулемета, ни дюжина. Я сам палил из пистолета. С таких расстояний обычно не промахиваются, но я никого даже не ранил.

Клим наконец поднялся. Черная кожанка была украшена рыжими пятнами глины. Чугункин попытался их оттереть, но только больше размазал.

— Нас прервали атакой… Но я что хотел сказать: пулемет «Максим» это не русское изобретение. Что ли американцы его придумали… У нас его доработали толково, но идея все же не наша.

Чугункин опять кивнул.

Кто-то оставался в поле, но часть батальона, во главе с комбатом и комиссаром все же входила в деревню.

-//-

Крестьяне проявили чудеса расторопности, и над зданием, где полчаса назад квартировала банда, реял красный флаг.

Но местные сочли за лучшее попрятаться по домам. В подобном положении все хаты вдруг оказывались с краю.

И все же центральная площадь не была полностью пустой. На ней стояла сгорбленная фигура. Еще держалась на ногах, но шаталась словно пьяная. В одной руке была сабля, во второй руке обрез.

— Пьяный что ли? Проспал прорыв? — спросил Аристархов. И крикнул уже стоящему на площади. — Эй, бросай оружие!

Вместо этого стоящий поднял обрез и пальнул в строну Аристархова. Выстрелил не целясь и явно выше голов.

Несмотря на численное превосходство противника, инсургент не собирался сдаваться.

Комбат дал знак: остановиться.

— Не стрелять! — крикнул он.

Но сам тут же отобрал у одного солдата винтовку, оттянул затвор, осмотрел магазин, ствол. Дослал патрон, приложил винтовку к плечу, прицелился любовно и нежно. Словно на стрельбищах на выдохе, нажал на спусковой крючок.

За мгновение пуля пролетела через площадь, ударила в грудь врагу. Тот вздрогнул, но устоял.

Аристархов передернул затвор, звякнула гильза. Опять прицелился, выстрелил. Фигура в прицеле опять вздрогнула, но не упала.

— Что за черт!

— Это, наверное, вредительство, — зашептал Чугункин. — с завода нам прислали неисправные пули. Я извещу кого надо! Виновные будут наказаны!

Аристархов покачал головой.

В это же время противник стрельнул еще раз, его пуля ушла в белый свет, как в копеечку, никого не задев.

Теперь Аристархов целился долго. Невыносимо долго, кому-то показалось даже, что комбат и не думает стрелять, смотрит на мир через прорезь прицела. И прозвучавший выстрел оказался для многих неожиданностью.

Стоящий на площади мотнул головой и стал медленно оседать. Сначала упал на колени, затем рухнул лицом в пыль.

Аристархов перебежал небольшую деревенскую площадь, выбил ногой из рук упавшего обрез, саблю. Осмотрелся по сторонам — не появиться ли еще кто. Тихо…

Стали подходить солдаты. К стоящему посреди площади Евгению приблизился Клим.

— Ну что, он мертв? — спросил комиссар.

Человек на земле выглядел мертвее мертвого — последний выстрел Аристархова снес инсургенту пол-лица.

Но такой уж был день — во все что угодно поверишь.

Аристархов нагнулся, коснулся рукой распростертого тела. Руку держал долго.

— Мертв. Мертвее не придумаешь. Думаю, уже два дня. Он совершенно холодный…

— Не понял?.. — спросил подошедший Чугункин.

— А что тут понимать. Эти две раны, — Аристархов штыком коснулся тела. — вчерашние. Кровь запеклась… А это…

Затем штык коснулся двух других отверстий, маленьких, почти незаметных на грязной и дырявой рубахе.

— Это мои пули. Я стрелял уже по трупу.

— Невероятно!

— Дурацкий день. — согласился Аристархов. — Ну отчего у меня такое впечатление, что я не проснулся.

Как бы победители

Батальон входил в деревню.

Солдаты выглядели довольно неважно: неделю они гонялись за этим бандитским эскадроном, ночевали в поле, на голой земле, не жгли костров… Почти загнали зверя… А догнать пешему конных — дорого стоит…

Но за четверть часа труд, страдания недели идут прахом, противник уходит. Да уходит без потерь, зато тебе приходиться тащить раненых да убитых.

Аристархов смотрел на свое войско, стоя на крыльце избы, в которой еще пару часов назад квартировали Костылев и его подручные.

На солдат нельзя было смотреть без содрогания. Солдаты ободранные, одетые в тряпье, вероятно, содранное где-то с пугал. Иногда бинты намотанные прямо поверх шинелей. Обувь — ботинки с обмотками, латанные сапоги, порой даже лапти. Солдаты напоминали не регулярную армию, а банду.

Евгений тяжело вздохнул и зашел в избу.

В доме после костылевцев было тепло и накурено. Иных трофеев не имелось. В комнате уже находился Чугункин и пленный. Клим пытался расколоть последнего, но получалось это не весьма. Евгений как раз застал конец реплики пленного:

— …Только давайте условимся. Расстреливать два раза законы не велят.

Аристархов подошел, кивнул и даже улыбнулся:

— Ну, хорошо, положим от пули ты заговорен… А как насчет прочих неприятностей. Я ведь могу попросить у кого-то шашку тебя пощекотать. Или что еще дешевле — найти веревку и подходящее дерево. Извини, мыла не предлагаю… Я бы и рад, но нету…

Пленный поежился. Комбат продолжил:

— В общем, я не знаю, как тебя звать и знать хочу. Выходов у тебя два. Один — на дерево. Второй: ты признаешь, что до сего момента заблуждался, но отныне прозрел и готов бороться за власть Советов. Товарищ Чугункин и я тебе поверим, примем в ряды Рабоче-крестьянской армии. Но ты должен оправдать наше доверие. Рассказать мне, своему командиру, что происходило в той банде, в которую ты попал, разумеется, по недоразумению. И советую тебе поторопиться.

Пленный надулся:

— Куда торопиться? Вашему слову поверить — себя обмануть. Ведь вздерните…

— Еще никто не сказал, будто Евгений Аристархов не сдержал своего слова. — отметил комбат. — А торопиться тебе надо из тех соображений, что скоро обед. И если ты к нему не управишься, я не успею поставить тебя на довольствие, соответственно обеда ты не получишь. Будешь голодать до ужина.

Пленный задумался, но не так чтоб крепко — скорей просто для порядка. Вероятно, он давно уже решил стать разговорчивей, но ждал еще одного аргумента.

Наконец согласился:

— Хорошо, вы меня убедили…

Аристархов довольно кивнул:

— Логика — вообще страшная сила. Убийственная просто.

И пленный стал рассказывать…

Говорил сбивчиво, быстро, словно торопился на все тот же обед. Его не перебивали, слушали внимательно. При этом Аристархов улыбался и кивал, а Чугункин демонстративно сохранял спокойствие и серьезность, иногда проверяя, на месте ли «Наган».

Из речей пленного выходило, что оный действительно попал в смутное войско совершенно случайно. Ни в каких грабежах-бесчинствах, разумеется, не участвовал, и даже не слышал о таковых. Получалось, что этот повстанец святее Патриарха Московского и Всея Руси Тихона, и дышит непосредственно в нимб апостолам.

Но Аристархова и Чугункина интересовали иные показания: про тех, кто командовал прорвавшимся эскадроном. Эти показания выглядели еще сказочней повествований о праведности пленного. Но вот беда — совсем недавно батальон Аристархова попал именно в сказку. При этом сказку выбрали пострашней…

На своем непосредственном командире пленный почти не остановился, зато много рассказал о колдуне. Впрочем, многое Аристархов видели собственными глазами: эскадрон заговоренных от пуль, восставший из мертвых.

— …Этот человек — чудь, самоед не то карел не то финн. — вещал пленный об Лехто. — Его все боятся! Даже Афанасий, командир-то наш. И я боюсь его сильней, чем Афанасия. Афанасий-то что? Пошумит, посулит зуботычин да расстрелов, но к утру все забудет. А этот не говорит ничего, сразу бьет! Рукой махнет — человек отлетит через площадь, или вот заживо загорится ярким пламенем!

— Самоед, говоришь… — переспросил Чугункин. — Я слышал, что финны дикие до такой степени, что едят в голодные годы своих детей и стариков…

Но Аристархов покачал головой:

— Ничего подобного. Я сам служил с финном — никого он не ел… Спокойный, тихий человек был. А что касается «самоедов» — то это у них название народа такое, от саамов происходит. Карелы и финны — саамы, вроде как русские и украинцы — славяне…

Когда пленный выговорился, долго сидели молча. Каждый думал о своем. Пленный сидел, сдерживая дыхание, пытался выглядеть кротким, незаметным. Но через пару минут молчания не выдержал:

— Ну так как… — начал осторожно и замолк.

Аристархов, задумчиво махнул рукой:

— Можешь быть свободен… Скажешь, что я распорядился тебя накормить.

Когда пленный ушел, снова молчали. Аристархов все так же думал, глядя куда-то в угол. Клим поднялся и прошелся по избе, остановился у окна.

Проговорил:

— Надо распорядиться все же пустить его в расход. Только не стрелять, конечно, а приказать кому-то его тихо удавить.

— Нет! — Аристархов был так категоричен, что Чугункин вздрогнул.

Комбат не просто возражал, он ставил точку.

Но Чугункин этого сразу не понял:

— Мы же не клялись…

— Хуже! Мы ему дали слово. Что будет, если нашим словам никто не будет верить?

— Ну он же наверняка бандит! Его, вероятно, есть за что расстрелять.

— Вероятно, расстрелять всех есть за что. Меня — за происхождение, за мои погоны. Вас — за то, что Вы сегодня утром бежали с поля боя.

Это был удар ниже пояса — Чугункин ожидал, что утренний бой забыт. Хотя Клим и подготовил контраргумент, к данному времени тот забылся. Пришлось вспоминать его:

— Но бежали все!

— Бежали все! Но после команды! И кроме вас, все бежали в нужную сторону!

Чугункин замолчал, подбирая нужный довод, но Аристархов махнул рукой:

— Лучше скажите, что будем писать в рапорте об операции. Почему ушел неприятель?

— Ну что-нибудь придумаем, — пожал плечами комиссар. — скажем, что не успели полностью окружить и противник выскользнул в щель.

— Я этого не подпишу.

— Отчего?

— Оттого, что это ложь. Скажите, вы, что государство рабочих и крестьян тоже на лжи строить будете?

Комиссар, было, потянулся к револьверу, но вспомнил — комбат выхватывает свой «Кольт» гораздо быстрей, и стреляет лучше. По событиям нынешнего дня, он мог запросто пристрелить комиссара, заявить, что последним овладели демоны. И целый батальон подтвердит: да, в этот день происходило непонятно что.

Приходилось искать иные пути.

— А что писать-то?

— Правду. — отрезал Аристархов. — что же еще?

— Да после нее нас за умалишенных примут!

— Пусть меня лучше примут за умалишенного, нежели за преступника, который упускает бандитскую сотню…

-//-

Аристархов оказался верен своему слову: написал такой доклад, от которого кто-то смеялся, кто-то крутил пальцем у виска. Рапорт Евгения, сочиненный к тому же хорошим, грамотным языком переписывали и давали читать друзьям, разумеется под строгой тайной.

Чугункин вовсе вывернулся серым волком: сначала он вовсе долго никакого объяснения действий батальона не давал. Но когда его все же прижали, выдал на гора очередной шедевр — на сей раз крючковоротства. Объяснения были написаны настолько обтекаемо, что установлению истины не способствовали совершенно никак.

Разумеется, и комбата и комиссара взяли на карандаш, начали расследование. Однако, все свидетели-красноармейцы или ничего не видели, или подтверждали слова комбата. Единственный пленный так же подтверждал показания Аристархова, от себя добавляя, что он ныне сознательный красноармеец, а вот раньше попал под колдовство этого самого не то финна, не то карела. К слову сказать, Клим признавал, что вчерашний пленный вел себя ниже воды, тише травы, политзанятия посещал…

До особого решения и Клима и Евгения отстранили от работы в батальоне. Он получил нового командира и комиссара.

Климу доверили партийную ячейку на местном заводишке, Евгений стал инструктором физкультуры в местном пехотном училище.

Казалось, на их карьере можно было поставить крест.

-//-

Хотя в училище Аристархов друзей так и не нажил, в дежурства старался заступать вместе с пулеметным инструктором.

Тот хоть и был известным отшельником, Евгения не избегал.

Они сидели вдвоем, но каждый сам по себе. Пили водку без закуски, без тостов и даже в разнобой. Оба старались не смотреть друг другу в глаза.

Этого инструктор очень не любил.

Лицо у того было исполосовано жестокими сабельными шрамами. Как потом узнал Евгений, таковых у коллеги имелось двадцать семь штук. Не хватало уха, трех пальцев и глаза.

И инструктору вместо прагматичной черной повязки выдали глаз фарфоровый. Вероятно, причиной тому была вечная усталость учителя пулеметного дела, но взгляд фарфорового глаза был намного пронзительней, нежели взор живого ока.

Во время порывов между занятиями вдвоем выходили на улицу, всегда на одно и то же место. Инструктор, чье имя история не сохранила, курил. Евгений просто стоял рядом. Иногда за весь перерыв не произносили ни слова.

Это была странная пара, не менее странным было место их прогулок.

Маленький дворик здания, в котором размещалось пехотное училище, с трех сторон был огражден высокими стенами.

Светило еще яркое осеннее солнце, и вроде в дворике можно было бы погреться… Однако прямо в створ между стенами дул ветер.

Казалось: ветре должен дуть во двор не чаще чем раз в дня четыре или же того реже. Ведь кроме ветров северных и южных, западных и восточных, бывают ветра, скажем, на юго-восток. Случаются и вовсе дни безветренные.

Но нет. Каждый день в дворике дул ветер.

Может быть, дело было в улочках этого городка — в любую погоду они разворачивали ветер в пространство между корпусами училища. Хотя скорей, виной тому был какой-то странный местный закон природы: ибо ветер выл во дворике даже когда во всем городе стояла абсолютная тишь.

Потому в дворик народ обычно не собирался наоборот, все обходили его стороной или старались пройти быстрей, подымая воротник.

Уже неизвестно, зачем выходил во двор инструктор пулеметного дела… А Евгению этот бесконечный ветер отчего-то был симпатичен.

Завод бронепоездов

На заводе бронепоездов в городе Скобелеве имелся довольно странный токарный станок.

Его сделали где-то в Российской империи. Имелись штифты, на которых когда-то крепилась табличка, ныне сорванная. Ольга думала, что сделано это было не из хулиганства, а из нежелания позориться. Подобные станки производились на одной немецкой фирме, стоили баснословно дорого, но надо признать, цена была обоснована. Некоторые детали оригинального немецкого станка представляли коммерческую тайну. Скажем, нельзя было понять, как выходила фреза при обработке управляющих кулачков. И фреза ли то была? Ковка? Литье? Тогда как разнималась пресс-форма? Матрица?

Отечественные конструкторы не смогли разгадать загадку и поступили иным способом — кулачки сделали разъемными. Были не то проигнорированы не то просто незамеченные и другие загадки.

В результате безымянный токарный станок работал, но как-то странно. Самопроизвольно переключал скорости, набирал обороты, включал фрикцион, менял резцы. То бишь, можно было попытаться его настроить на производство какой-то детали. Но определить заранее, что именно изготовит станок — не представлялось возможным.

Многие ремонтники тратили на него свое свободное время, да только проку с того не было. После хороших слесарей станок работал, как и раньше, после плохих — не работал вовсе.

На том заводе бронепоездов Ольга слыла слесарем замечательным. Раз она без чертежей разобрала и собрала английский винторез. Но за этот станок никогда не бралась. Вероятно, именно поэтому ее слава оставалась незапятнанной. Лишь изредка смотрела, как его разбирали другие. Наблюдала издалека, чтоб не стоять над душой, и обычно никто этого не замечал.

В этом агрегате, от которого отказались даже отцы-создатели, Ольгу смущало иное. Бывало, иной токарь на быстрой подаче въезжал в деталь в патрон. При этом ломало резец, выворачивало заготовку… И такую ошибку допускал человек, специально обученный и со всеми органами чувств.

В данный станок можно было поставить любую разумную комбинацию кулачков, но это ничего не меняло. Станок просто изготавливал не ту деталь, которую от него хотели. Порой, мог сделать партию одинаковых никому ненужных железяк, иногда мог на одной настройке из дести заготовок сделать десять различных фитюлек. Но никогда, ни при каких обстоятельствах станок изготовленный из металла, лишенный глаз, не ломал резцы. Он замедлял подачу перед торцом, уводил ненужный инструмент по свободной траектории, резал резьбу по поверхности, а не в воздухе.

В цехе постоянно не хватало болтов, подшипников, и слесаря на ремонтируемые станки запчасти снимали с агрегатов списанных, брошенных да и просто ненужных. Да только непонятный станок не трогали — бытовала легенда, что детали с него снятые заражены этой хаотической болезнью, и станок, на который они будут поставлены, тоже начнет выделывать фортеля…

В день тот, когда Ольга ушла с завода, станок отечественный но безымянный никто не трогал. Да что там — он пылился уже с пару месяцев.

Ремонтировали другой станок — попроще, но тоже токарный и винторезный. С зачарованным он стоял рядом…

Верней, уже ремонт закачивали…

-//-

— А, в общем, тут ничего сложного… — вытирая ветошью руки, проговорила Ольга. — Этот рычаг одну шестерню из коробки убирает, а вторую наоборот — в зацепление вводит. Верхняя идет на ходовой винт, как видите, а нижняя — на ходовой вал. Чтоб зацепление раньше не случилось — на одной стороне рычага три десятки снято. На глаз и пальцем это не почувствуешь. Надо брать штангенциркуль… А вы этот рычаг вверх ногами поставили. Здесь три десятых не хватает, тут три десятых лишних. Итого имеем шесть десятых нахлеста. Потому у вас две шестерни сразу и включалось. Нортон тянет суппорт и ходовым валом и ходовым винтом — двойная подача во всей красе… Как результат — постоянно срезало шпонку. Ну что, понятно?

Ответа не последовало. Механики крепко задумались.

Сказать, дескать, да все ясно — все равно, что расписаться в том, будто эта деваха больше мужиков знает. Оно то, конечно так и есть. Да вот признавать это обидно.

Молчать дальше? Еще хуже. Этак она и посторонние решат, что остальные механики ничего в своей профессии не смыслят. Оно вон и так — девчонку над ними поставили. Куда уж дальше.

И самое плохое в этом положении было то, что деваха действительно оказалась права: да, рычаг с проточкой, да действительно никто ее не заметил. И это хорошо, что станок ограничивался только тем, что срезал шпонку, коей цена — копейка. Если бы двойная подача включилась в коробке скоростей, то вместо половины шестерен была бы сплошная стружка.

— Ну так что, понятно? — переспросила Ольга. — Я могу идти?

Слесарь старый, седой, промасленный, наконец проговорил:

— Замуж бы тебе надо, Ольга.

Как ни странно это сработало.

Ольга фыркнула, швырнула ветошь в поддон, и пошла прочь.

В сборочные корпуса, куда она шагала, можно было попасть, не выходя во двор. Всего-то надо было пройти до конца пролета в дверь, затем пересечь мастерские. Сделать каких-то пару шагов меж цехами, через тишину и вот снова цех. Снова грохот металла, шум прессов…

Но Ольга вышла на улицу.

В большинстве цехов общаться, даже со стоящим рядом, можно было только криком, а с шагов двадцати уже не помогал и крик, разговаривали все больше знаками. Стены цеха от шума хоть и спасали, но на улице единственно можно было разговаривать, не повышая голос. Шепот же терялся за низким рокотом.

Пусть и возводили стены на совесть, машины за ними работали тоже в полную силу, не таясь. Скажем, в хорошую погоду паровой пресс, привезенный, страшно сказать — из самой Америки, было слышно аж за пять верст.

Но в цехах всегда стояли вечные сумерки и вечная поздняя осень. Высокие окна пропускали мало света, а многие тысячи пудов металла высасывали холод из земли и охлаждали воздух до полумороза. Порой на станках пилили болванки не стальные, а скажем, алюминиевые и тогда вместо снега в цеху шла стружка.

А на улице стояла та самая разновидность осени, которую легче всего спутать с наиромантичнейшей весной. Погода стояла теплая, солнце светило хоть и ярко, но в воздухе присутствовало нечто, что говорило: лета сейчас нет. Но то ли закончилось оно, то ли приближается с каждой минутой — понять было трудно. Ибо такой закон природы: зима может закончиться несколько дней назад, сгореть дотла в солнечном свете, быть отпетой птицами… Но с каждым часом, с каждым днем приближается зима новая, может еще более жестокая, холодная…

Вдоль стены цеха, на запасном пути стоял бронепоезд с двуглавым орлом на локомотиве. Он был уже оплачен монархистами.

Рядышком, в сборочном цеху последние доводки шли на другом бронепоезде, который заказали малороссийские бандюки.

Несмотря на смутное время, завод не оставался без работы.

Война Империй переросла в войну гражданскую. Нужда в бронепоездах не пропала. Даже напротив, нужда в бронепоездах росла.

Зато рекламаций приходило гораздо меньше. Фронты были нестабильны, бронепоезда то и дело переходили из рук в руки. Часто случалось, что прежние владельцы сами раздалбывали свое имущество: порой, чтоб не досталось врагу, порой уничтожали все же перешедший на сторону врага бронепоезд во встречном бою.

Через открытые ворота Ольга вошла в сборочный цех. Мимо бронепоезда прошла вглубь, почти в самый дальний от ворот угол цеха. Совсем недавно здесь все было завалено колесными парами, отложенными до выяснения — иными словами браком.

Теперь же на этом месте собирали по чертежам Ольги броневой трамвай полиции. Он был уже почти готов. На своем месте стоял газолиновый мотор мощностью в сто восемьдесят лошадиных сил. Он вращал генератор, который через электротрансмиссию питал ходовые электродвигатели. В случае наличия контактного провода поднимался пантограф и трамвай шел от сети.

Кроме места для водителя-командира, стрелков имелся отсек для десанта в десять полицейских при двух самокатах или одном мотоциклете.

В упомянутый день собирались ставить на трамвай вооружение. Пока Ольги не было на месте, успели поставить пулеметы — четыре системы Гочкиса.

Сейчас собрались ставить основное оружие — из ящиков лебедкой извлекли горную пушку Норфельда-Максима, новенькую, только что из арсенала, еще в заводской смазке.

Ольга была весела, как гимназистка, получившая именно то платье, о котором долго мечтала. Как-то сразу забылось глупейшее поведение слесарей в цехе механообработки… И эта поломка, в общем-то, пустяковая настолько, что больше времени терялось на то чтоб дойти отсюда до станка и обратно, чем собственно на ремонт.

Пока подогнали броневую маску по месту, укрепили тумбу — хоть и незаметно, но прошло времени достаточно, чтоб устать и проголодаться.

Наконец, один рабочий, молодой парень снял фуражку, отер с лица пот, сказал:

— Ольга Константиновна, сударыня вы наша! Нам бы на обед сходить… Покурить хотя бы?..

Из кармана комбинезона Ольга достала хронометр, открыла крышку. Кивнула: да, действительно: перерыв начался уже четверть часа назад.

— Да, господа… Прошу прощения. Спасибо за работу. Можете отдыхать.

На перерыв рабочие шли с приподнятым настроением, меж собой шушукаясь: дескать, слышали, господами нас называет!

Меж тем Ольга осталась у трамвая. Когда все ушли, поднялась на броню крыши, облокотившись на башню, присела, и что-то писала, рисовала в своем блокноте.

Из окон галерей лился свет, было тепло и уютно, настолько, насколько может быть уютно на дюймовом листе броневой стали.

Отчего-то во все времена после обеда в цехе становилось тише. Не то люди уходили на обед и не возвращались, не то работали спокойней, медленней. Ибо говориться же: вся жизнь борьба, до обеда с голодом, после обеда со сном…

В общем, ничего Ольге не мешало заниматься набросками.

Или почти ничего.

-//-

Возле бронетрамвая появился мальчишка, работающий на заводе посыльным. Он пробежал мимо, не заметив Ольгу, затем бегал по цеху, спрашивал что-то у рабочих. Те все больше отвечали на вопросы неопределенно, то есть попросту отмахивались. Иные все же указывали ему точное направление — к трамваю.

Он возвращался, обходил трамвай вокруг, снова пускался в расспросы отходил дальше.

И только с третьего раза обнаружил Ольгу.

— Эй, мадмуазель! Вас к себе управляющий требует!

— Так-таки и требуют? — спросила Ольга. — Может, просит?

— Не-ка! Требует!

— Хорошо… Я сейчас приду.

— Он требовал немедля!

— Если так немедля, мог бы и сам прийти — не велик начальник. — и, видя замешательство мальчишки, добавила. — Ну не могу же я оставить без надзора боевой трамвай. Тут оружия на многие тысячи…

…Посыльный ушел.

Дождавшись ушедших на обед, Ольга велела запирать трамвай и расходиться по домам — отдыхать. Все равно с такой беготней никакой работы сегодня не будет. Для порядка рабочие поворчали, дескать, откладывать негоже, работу все равно надо делать. Но все же были в душе довольны — осень на улице, и дома и во дворе работы невпроворот. А еще вздремнуть неплохо было бы…

— Меня к управляющему вызывают… — словно оправдывалась Ольга. — Неизвестно на сколько разговор тот затянется.

Рабочие сочувственно покачали головами. Управляющего они не любили. Считали его сидящим не на своем месте.

К примеру, случались такие диалоги:

— Отчего сидите, не работаете? — спрашивал управляющих у отдыхающих рабочих.

— Да вот, надо отверстия просверлить, резьбу нарезать. — объясняли рабочие. — Метчики есть, а за сверлами уже пошли…

— Ах вы, бездельники! Давайте пока нарезайте резьбу, отверстия потом просверлите!

Да и Ольге управляющий не нравился. Впрочем, складывалось мнение, что он нравится только себе. И то не всегда.

Как бы то ни было, через четверть часа Ольга по гулкой лесенке поднялась в кабинет управляющего. Постучалась. Ей разрешили войти.

Управляющий почувствовал, как в кабинете тут же запахло померанцем.

— Что вам угодно? — спросил управляющий с милой улыбкой.

Как подсказывал опыт, улыбка та не сулила ничего хорошего.

— Вы меня вызывали…

— Ах да, — управляющий сделал вид, что забыл. — Действительно вызывал.

Он улыбнулся еще шире, так, что казалось, будто его лицо вот-вот от улыбки лопнет.

Ольга почувствовала смутное желание врезать по этой морде, и даже нащупала лежащий в кармане гаечный ключ. Но в последний момент сдержалась.

— Дорогая Ольга Константиновна! Я должен признать, что ваш труд заслуживает наивысшей оценки. Благодаря вам, мы получили много призов, дипломов. В частности, я бы отдельно хотел отметить модель бронедрезины. Нам неимоверно тяжело будет без вас обходиться. И, тем не менее, со следующей недели мы постараемся с этим справиться…

Сначала Ольга даже не поняла, что ей сказали. Начали за здравие, а закончили за упокой. Она уволена…

За что? — подумала она.

— Ну понимаете… — начал управляющий и замолчал.

Нет, наверное, не подумала а сказала вслух… — спросила Ольга.

— Вас не устраивает мой круг познаний?

— О! Думаю, даже на тульских оружейных заводах не найти столь одаренного мастера.

— Вам не нравятся мои чертежи? Мои изобретения?

— Ну что вы!

— Так в чем же дело?

Приказчик потупил взгляд

— Вы смущаете мастеров.

Чем именно она их смущала было понятным. Пусть она ходила все больше в комбинезоне, прически носила короткие, да и те прятала под беретом. Но все же она была женщиной, девушкой, молодой, красивой. И вместе с тем она чужая здесь…

Нет, конечно, женщины на заводе имелись. Порой положение занимали особое, работали на станках уникальных. Но всегда оставались работницами, никогда не поднимались даже в самое незначительное начальство.

Лица здешних работниц отражали накопленную из поколения в поколения усталость.

Периодически им даже дарили цветы — как правило, пышные но дешевые хризантемы или одну изначально тощую гвоздичку. Цветы стояли в банках рядом со станками, рядом с припасенными резцами или заготовками.

На цветы садилась пыль, оседали пары масла. И через неделю-другую цветы не вяли, мумицифицировались, становились цвета бурого, словно изготовленные из проржавевшей стали.

— Я понимаю — каждый из них хуже вас. — успокаивал управляющий. — Да что там… Вероятно, все вместе они не сделают того, что можете вы. Но в то же время, много ли проку будет, если вы останетесь единственным механиком на заводе?

В кабинете их имелось два окна: одно выходило в цех, другое на улицу. Ольга посмотрела сначала в первое, но рассмотрела немного — в цехе было темнее, чем в кабинете.

А за другим окном бесновалась настоящая осень. Седели поля, ветер все чаще рвал лист с деревьев. На зиму глядя почернела вода в местной речушке.

По железной дороге все дальше от завода уходил бронепоезд. Тот самый, монархический.

И внезапно Ольга рассмеялась. Делала это громко, безудержно, что задрожали стекла в рамах.

Управляющий испуганно стал наливать воду, протянул ее девушке дрожащими руками, но та покачала головой и вытерла слезы с глаз.

— А какого черта?

Управляющий покосился на икону в углу кабинета?

— Какого черта, — переспросила Ольга. — какого черта я должна за эту работу цепляться?

Затем встала и вышла из комнаты.

Управляющий вздохнул не то чтоб с облегчением.

…По той же лесенке Ольга спустилась в цех, пошла через пролет.

Из своего окна управляющий смотрел ей в спину.

Ольга не оборачивалась.

Лишь остановилась возле механиков тех самых механиков, с которыми общалась утром. Сейчас они пытались вынуть вал из корпуса редуктора. Как бы они не вращали вал, получалось, что та или иная его часть не могла выйти, цеплялась за выступы, приливы, ребра жесткости.

Наконец, кто-то заметил Ольгу. Улыбнулся ей. Улыбка получилась такой же фальшивой как и управляющего. Ольга опять сжала ключ в кармане.

— Кстати, Ольга Константиновна, как же отсюда вынуть вал?

— Меня это уже совершенно не волнует. Я тут больше не работаю.

Кто-то чертыхнулся. Вал, конечно, можно было разрезать. Но как тогда его вставить назад? Разрезать коробку? Как ее собирать назад? Сварить? Так это же чугун…

— Ну хоть объясни мне, как этот вал попал внутрь корпуса? — не сдавался механик.

— Так же, как мухи попадают внутрь оконного переплета. — ответила Ольга и не прощаясь ушла.

-//-

Надо сказать, что редуктор этот хоть и никогда более не был больше собран, не работал, пережил всех упомянутых в этой истории. Сначала он просто валялся в цехе, старые механики к нему посылали молодых слесарей. Говорили им, дескать, разбери. Из-за колонн смотрели на мучения новичков, смеялись. Новички мучались: кто больше, кто меньше, но всегда сдавались.

Проходило время. Вчерашние механики-неофиты, набирались опыта, и уже сами отправляли к упомянутому редуктору новичков.

Однако, шутка выплеснулась за пределы завода и в местном ФЗУ этим редуктором пугали поступающих.

Поскольку шутка себя исчерпала, подумывали коробку вместе с валом сдать в переплавку. Но вывезли в соседний город, в машиностроительный институт. Там эту коробку хранили на кафедре инструментов и машин.

Начинающих изучать это предмет, подводили к агрегату и предлагали извлечь вал. Тем, кому это удастся, обещают зачет или экзамен на «отлично». Но оценка не была никем востребована.

Уход

Через калиточку в воротах Ольга вышла из механического цеха, по узкой дорожке отправилась к себе, в цех сборочный.

И где-то посередине пути рядом с дорожкой сидел совершенно незнакомый черный кот. Вероятно, кот, потому что кошки обычно не бывают такими худыми.

Вопреки распространенному заблуждению, черные кошки не приносят беды. Вообще, как недавно установили исследователи, перебежавшая дорогу черная кошка сулит мелкие траты. Что, конечно, тоже неприятно, но совсем не страшно и привычно.

Несчастье приносят только черные коты. Но с иной стороны, попробуй установить какого пола темнота?

Вот сейчас, — думала Ольга, — сейчас я подойду ближе. Он поднимется и рванет под ноги, перебежит дорогу. Почему-то коты и кошки всегда старались проскочить под ногами. Может, они стремятся перебежать дорогу человеку, дабы человек не успел перебежать дорогу им?..

И тогда дорога начнется с дурного предзнаменования. Что останется делать? Повернуть назад, в цех? Вернуться к этому редуктору, объяснить все же, как вынуть старый вал и поставить новый?

Но нет: кот внимательно смотрел на Ольгу.

На всякий случай Ольга сделала несколько шагов вперед. Даже если кот и рванет через дорожку, то можно будет обойти это место. Хотя неизвестно, куда побежит эта чернота дальше, где посеет дурное предзнаменование, какие дороги им уже пересечены. Ведь всякое может случится… а может и не случится, может пронесет…

Еще шаг. Кот не сводил с Ольги глаз.

Попытаться спугнуть кота? Тогда точно он прыгнет на дорогу. И хорошо если на дорогу — этот отнюдь не выглядел пугливым.

Вот уже до кота можно было дотронутся, если бы тот конечно позволил. Но девушке отчего-то не хотелось к нему прикасаться.

Шаг.

Вот кот уже не спереди и сбоку, а просто в стороне.

Отчего-то этот экземпляр породы кошачьих решил пропустить человека — может быть впервые за историю сосуществования этих видов.

Ольга облегченно выдохнула и пошла дальше.

Кот благожелательно смотрел ей вслед.

-//-

Здесь лампы светили так странно, что при ходьбе в определенном месте человек обрастал несколькими тенями одновременно. Казалось, будто за твоей спиной вырастает еще один человек.

Новички здесь часто вздрагивали, но затем многие к этому привыкали и проходили место без остановок.

Вот появилось две тени, третья тень выскочила откуда-то сбоку и стала догонять остальные. Внезапно вспыхнула тень четвертая.

Ольга обернулась:

— Здравствуй Игорь.

— Здравствуй Ольга. Говорят, ты уходишь.

— А кто такое говорит?

— В данный момент — я.

Удивительно — к своему кабинету шла дорогой короткой, остановилась лишь на минутку возле слесарей.

Меж тем Игорь уже все знал.

Вообще у Ольги складывалось мнение, что Игорь знает слишком многое. Но предпочитает молчать.

На заводе он работал давно, задолго до появления Ольги. Был он человеком сухим как на внешность, так и на слова. Выглядел не то чтоб старым, но седым. Меж тем седина та казалась странной. Вот он помотает головой и седина слетит с него словно какая-то пыль.

Должность он все эти года занимал небольшую — а именно сменного мастера. Но многие произносили его должность упуская первое слово и произнося второе через явную большую букву.

Говорили, что Мастер даже живет где-то в цеху. Во всяком случае, никто и никогда не видел его в городе… Но и его жилья пока так же никто не обнаружил.

Обладал он странным чувством юмора, ходил по верхним галереям без страховки и попадал туда каким-то таинственным образом.

— К себе идешь? — спросил Игорь, хотя безусловно знал ответ и на этот вопрос.

— Ага. Собрать вещи.

— Все-таки уходишь? Жаль, мне будет тебя не хватать.

— Не я ухожу, меня уходят.

— Не говори глупостей! Ты уже полчаса уволена, и что я слышу?

Мастер замолчал.

И без того молчания было слышно — цех продолжает работать.

Тяжело ухала паровая машина, за стеной свистел промышленный вал, который шел от нее через весь цех.

Через ремни и муфты он крутил каждый станок в этом цеху. Станки, к слову, тоже изрядно шумели…

— Ничего особенного я не слышу. А что слышишь ты?

— А то, что цех продолжает работать. Если бы ты не хотела уходить, сейчас бы стало все. Где-то в шестерни бы попала стружка, где-то кто-то насыпал бы в масло пыли. Почему этого не произошло? Или, может быть, завод рассыплется в прах как только ты выйдешь за ворота? Может, мне самому следует паковать вещи?

Ольга остановилась возле работающего сейчас огромного станка.

На нем работал такой себе Вовка Шредер. С такой фамилией ему не надо было никаких кличек.

Главной целью его жизни было выспаться. Хотя надо признать, упорства ему было не занимать, например, говорили, что он может прокопать траншею даже в котельном железе.

Сейчас Шредер растачивал вагонное колесо. Рядышком лежало еще несколько заготовок…

— Что ты видишь? — спросила Ольга.

Мастер пожал плечами.

— Станок, рабочий, колеса…

— Как ты думаешь, что будет завтра с этими колесами?

— Здесь же будут лежать.

Ольга кивнула:

— Ну да. И завтра, и послезавтра. Может даже, не в этом году. Но придет день, и они выкатятся с завода. Увидят мир, намотают тысячи верст, сотни тысяч.

— Они ничего не увидят. У них нет глаз. Это довольно характерно для вагонных колес.

Ольга посмотрела на Игоря печально и с укоризной.

— Я же образно… Я хочу уйти вслед за колесами. Посмотреть на тот мир, за который воюют наши бронепоезда…

— Воевать за мир невозможно. Бронепоезда несут войну.

— Ну вот, снова ты за свое…

Дошли до кабинета Ольги. Он был оборудован в комнатушке, где маляры хранили свои бочки с краской. Маляров здесь не было уже года три, равно как и краски, но запах ее остался.

И еще — в этой комнатушке не было ни одного окна. Только небольшое отверстие для вентиляции, кое из-за холодов обычно было забито паклей. Да и что толку с такой вентиляцией — отверстие все равно выходило в пыльный, пропахший маслом, краской и горящей стружкой цех.

Ольга села за единственный в комнате стол, стала выдвигать ящики один за другим, перебирать содержимое. Большая часть содержимого возвращалась назад, но что-то, в основном записные книжки, откладывалось на стол.

Пока Ольга перебирала свои вещи, Игорь прошелся по кабинету.

В углу лежали какие-то провода, пруты, батареи, трансформатор…

— Что это?

— Думаю сделать из вольтова столба оружие самообороны. Вернее уже «думала»… Все-таки пока получается неважно батареи на спину, трансформатор на грудь, два щупа-разрядника в руки. Противник поражается на расстоянии вытянутой руки электрическим разрядом.

— Непрактично, тяжело. Винтовка удобней. И бьет дальше.

— Ну да. — кивнула Ольга. — только всегда ходить по улицам с винтовкой неудобно. Меж тем, устройство будет уменьшатся. Батареи станут размером с палец, трансформатор поместится на ладони…

Игорь поджал плечами: дескать, он не знает, но всякое может быть. Мнения Ольги он никогда не ставил под сомнение, даже когда они были один на один.

Вместо обоев к стенам были пришпилены чертежи. Неизвестно, когда Ольга прицепила к стене первый лист. Наверное она сама не помнила, этого, равно и то, что на этом листе нарисовала. Какие-то эскизы превращались в чертежи, в деталировки — позже в конкретные механизмы, как это произошло с бронетрамваем полиции. Что-то останавливалось на уровне чертежей общего вида. Некоторые так и оставались всего лишь эскизами.

Но эскизы со стен Ольга никогда не снимала. Во-первых они утепляли жиденькие стены. Во-вторых, привязывалась к ним, считала, что рано или поздно пригодиться любая идея. Поэтому когда лист заполнялся, поверх него крепился новый, чистый…

Некоторые проекты Ольги были Игорю известны. Например, вот висели наброски самобеглого бронированного парового молота. По идее, он был предназначен для разрушения долговременных оборонительных сооружений. Но заказа даже на пробный экземпляр не поступило — перед армией даже в отделенной перспективе не стояла задача штурма подобных укреплений.

А вот проект парового танка с тросовой гусеницей. Конструкция совершенно пожаробезопасная, с рациональными углами бронирования… Но к счастью или сожалению на вооружение российской армии поступали вполне сносные бронесани «Остин-Кегресс», именуемые за кордоном как "русский тип танка".

— А это что? — показал Мастер на незнакомые ему чертежи.

— Это?.. Это ракета… Вот смотри — это кабина, здесь находится командир экипажа, пилот… Тут двигатели, здесь топливо…

Игорь всмотрелся в чертеж внимательно, думал, водил пальцем по линиям. Наконец заметил:

— А кочегар?

Ольга опешила:

— Кочегар?

— Ну да. Двигатель вижу, а вот куда садить кочегара — не понимаю.

— Это же ракета! Здесь совершенно иная система! — начала Ольга.

…И остановилась. Мастер зевнул — похоже, это было ему не интересно. Может быть, даже наверняка он знал, что кочегар здесь неуместен. Может, пытался пошутить.

— Ладно… — проговорил Игорь — Давай прощаться… Я пойду.

— Куда?

— Есть хочу — умираю. Пойду, какого-то токаря загрызу.

Ольга не улыбнулась. Бывало, на заводе действительно пропадали рабочие. Говорили, де, вышел опохмелиться и не вернулся.

Игорь ушел неслышно. Не скрипнула даже дверь, хотя Ольга уже полтора месяца все никак не могла намеревалась смазать надоевшие своим скрипом петли.

Не было слышно и шагов по металлическому полу пролета. Казалось, Игорь никуда не ушел, а остался стоять за дверью. Но старожилы знали: Мастер может пройти через весь цех, что никто его не заметит.

-//-

Рано утром Ольга покинула завод. Сделала это на борту бандюковского бронепоезда.

Его перегонял старый опытный машинист вместе с двумя молодыми кочегарами.

В отсеках у орудий скучала обслуга, навербованная приморским бандитами прямиком с какого-то миноносца.

По отношению к даме, да и к прочим все вели себя крайне пристойно… Не пили сивуху, не играли в карты даже на интерес. Было понятно — среди бандитов имеются люди серьезные.

Когда от города отъехали верст на десять, послышался рев гудка скобелевского завода бронепоездов. Он как раз будил рабочих, извещая их о начале нового трудового дня.

Говорят, в хорошую погоду да при соответствующем ветре гудок можно было расслышать за сорок верст от завода. А у птиц, пролетающих рядом с гудком разрывалось сердце.

Но на расстоянии десяти верст, да еще за шумом бронепоезда гудок слышался словно плач, стон.

Кому-то могло показаться, что завод оплакивает уход своего лучшего механика…

Но Ольга так не считала.

Его высокоблагородие комбат

Трактир назывался "Под Красной Звездой".

В нем уже наступил коммунизм, пусть и только для военных. Денег тут не брали принципиально, зато за талоны, в кредит и просто под честное слово всегда предлагали посетителям одно и то же: а именно кислую квашеную капусту, к ней пиво такое разбавленное, что оно более напоминало квас.

Обслуживали в трактире плохо часто хамили. Убирали редко, если убирали вовсе. Вероятно, нынешние власти рассуждали так: наступит момент, когда грязь внутри, превысит ту, что снаружи. И посетители вместо того чтоб мусорить, начнут помещение очищать.

Но Аристархов заходил туда частенько, хотя бы потому, что, работая в училище, получал множество талонов, но обменять их на что-то мог Не во многих местах.

Садился или у окна или у стены, а чаще — где повезет. На халяву народа сбегалось много.

Зайдя в этот раз, Евгений обнаружил, что его любимый стол занят, но сидит за ним его бывший денщик.

Обменялись рукопожатиями. Аристархов присел напротив. Спросил:

— Меня ищешь?

— Да нет, просто зашел. Но видеть рад…

Не спрашивая разрешения, принесли обычный набор: всю ту же капусту с пивом.

— А я ведь, ваше высокоблагородие, теперь в батальоне заместо вас… — сообщил денщик. — Совет меня выбрал. Говорят, что я при вас дольше всех был, ну и многому научился. Только ведь что с меня толку — башка у меня дурья. Только и того с меня толку, что чай вам готовить… Думал отказаться: говорят, мол, под трибунал отдадим…

Аристархов прихлебнул пиво и печально улыбнулся. Дескать, ничем не могу помочь.

— А все-таки, мож дадите мне по старой памяти пару советов? Чему вас там учили?

Улыбка Евгения стала еще печальнее:

— Меня, братец, не для гражданской войны учили. А на гражданской войне обычные законы не срабатывают. Один воевал без резервов, победил, отстоял город — молодец. Второй в абсолютно такой же ситуации проигрался, его зарубили — уже через неделю о таком никто не вспомнит.

— Во-во! Про резервы и всякое такое! Может, книжку какую посоветуете почитать? Я ноне грамотный!

— Да какая там книжка… Нынче резерв — это фактор не надежности, а хаоса. Это ты у себя в тылу держишь шайку, которая вдруг что — ударит тебе в спину. Один хороший агитатор стоит полка.

За соседним столом кто-то хвастался:

— Из этого нагана я убил министра временного правительства. Надо его в музей снесть! Дабы поколения светлых времен смотрели на энто революционное, красное оружие!

Старичок, похожий не то на ходока, не то паломника к Гробу Господнему отвечал:

— А разве в министре было какое зло?

— Ну а как же! — искренне удивлялся убийца. — это же был министр! Кровопийца! Буржуй!

— А чего это был министр?

Убийца пожал плечами: сие было ему неизвестно: вероятно то был владелец какого второразрядного портфеля.

— А может, то министр был образования или там главный над лекарями. Может, он всю жисть о народном благе пекся, как Плевакий?

…Новоиспеченный комбат сделал глоток пива, спросил:

— Так что, о гражданской войне нет книг?

— Боюсь, что есть… — ответил Аристархов.

И отхлебнул из своей кружки. Казалось, что там не пиво, а вода, которой мыли бочки из-под пива.

— И как она называется? — оживился денщик.

— "Апокалипсис"… — и наклонился над столом так, что его середина оказалась где-то под животом. — Мне тут историйку рассказывали… Была тут атака беляков недалеко. Половина красного батальона разбежалась, дезертировала. И что делают с другой половиной? Отдают ее под суд ревтрибунала! Где логика-то? Их-то за что, они ведь не побежали!!!

И, сообщив тайну, вернулся на свое место.

К ним подошел усталый солдат в серой шинели и папахе с красной ленточкой и винтовкой. На штыке последней сквозняк трепал квитки:

— Предъявите ваши мандаты! — потребовал человек с ружьем. — Кто вы такие?

— Никто. — отвечал Евгений, уже знакомый с местными правилами.

— Как это? — удивился солдат.

— Нас здесь нет. Мы плод твоего воображения.

— А-а-а… — зевнул солдат и побрел далее.

Как ни странно, пиво хмелило… И Аристрахов выражался не то чтоб сдержано:

— Ну вот, положим, сделают большевики танк. Бронелохань то бишь… В него посадят механика-водителя, стрелка, командира и десять комиссаров. Ну и скажи, кто будет сторожить сторожей?

— Каких еще сторожей? — Удивился денщик.

— Комиссаров…

И запоздало Аристархов замолчал и прикусил язык. Его ординарец был самого востребованного ноне происхождения, а именно рабоче-крестьянского.

Самому Аристархову с происхождением повезло меньше. Вернее не повезло вовсе.

— А вообще… — ответно опьяневший денщик уже сам нависал над столом, желая сообщить нечто секретное. — Я б был бы вами — бежал бы. К Врангелю там, к Дутову, к Краснову. Там — жисть… Там она — Рассея старая, завоведная. А здесь что? Новодел какой-то…

— Ну и бежал бы… — ответил Евгений, отворачиваясь от его хмельного дыхания.

— Да куда мне с моим суконным рылом… — ординарец выглядел откровенно расстроенным. — А, в самом деле… Отчего бы вам не рвануть?

И тут Аристархов ответно навис над столом так, что ухо ординарца оказалось рядом с его устами. Прошептал:

— Потому, что у меня нет иной родины кроме армии. Я — еврей…

Затем вернулся на свое место, сообщил:

— Ладно, пойду я… Нет времени, дела…

Он врал: и дел у него не было, и время свободное он мерил днями. Но отчего-то хотелось быть одному, хотя и осточертело уже одиночество…

-//-

Для своих сослуживцев по армии царской, он был евреем. Для евреев же — предателем, выкрестом…

Вышло так: семья, где родился Михаил, отец Евгения, была бедной. Мало того, она была бедной еврейской семьей, и Михаил изначально звался Мойшей. Даже Мойше Левинзоном.

На еврейскую общину тогда налагалась повинность: сдать в рекруты столько-то детей. За мальчишку Мойше было некому заплатить выкуп, и он попал в армию. Без спроса был крещен, стал Михаилом, записан в кантонисты, то есть в число детей, закрепленных за ведомством военным. Крещение изменило не только имя. Евреи-кантонисты лишались и своих прежних фамилий. Новые же приобретали по месту крещения, по имени ныне здравствующего императора, по имени крестного отца. Левинзона переименовали по имени полкового священника — он стал Аристарховым…

Отец его служил, как водится, тяжело: начал рядовым, затем прошел всю унтерскую лесенку. И уже с седыми волосами получил чин подпоручика, затем поручика. То есть стал офицером, "его благородием". Мало того, последний чин давал право на потомственное дворянство.

Своего сына Михаил тоже крестил, и отдал в юнкерское училище. Ведь если задуматься, в армии не так уж и дурно. Во всяком случае, довольно недорого…

В старую веру, разумеется, не вернулся и сам: а что с нее проку, если бывшие единоверцы сдали Мойше-Михаила в рекруты…

Когда в революционном году с офицеров начали срывать погоны, иногда вместе с головами, Аристархова долго не трогали. В полку образовался совет, но на власть командира он не посягал. Затем солдатам стало будто совестно: выходило словно они несознательные.

И они пришли к офицеру, потупив глаза, но с винтовками.

Аристархов все понял, сказал, что погоны спорет сам. Но оружие не сдаст: великолепный американский «Кольт», купленный своим коштом и кортик с лентой Анны третьей степени. Впрочем Анненский бант, в простонародье именуемый «клюквой», был цвета вполне революционного, красного.

…Была у Его Благородия капитана Аристархова еще одна черта, возможно многократно спасшая ему жизнь. Уже не понять, досталась ли она Аристархову от отца, или же Евгений додумался до нее сам. Офицер очень любил солдатскую шинель. Нельзя сказать, что та была заговоренной или приносила ему счастье. Шинели Аристархов менял регулярно. Но шили ему форму под заказ из сукна польского. К слову сказать, польское сукно дерюга-дерюгой, куда ему до материи английской. Но все же надо признать — дерюга качественная.

Под пулями Евгений ходил в шинельке с виду солдатской.

Правда, его несколько раз останавливали патрули, приняв Аристархова за самовольщика-вольноопределяющегося. Но капитан просто расстегивал шинель…

Да и две революции на самом деле мало что в нем поменяли. Он не верил никому. В иные моменты переставал верить и себе. Перепроверял собственные расчеты.

Беда в том, что кто-то считал за него…

Бунт по недоразумению

Достоверно неизвестно, какие слова произносят герои перед смертью.

Разумеется, саги и статьи корреспондентов расскажут нам, что герой произнес нечто патриотическое, патетическое.

Но общеизвестно, что скальды и журналисты следуют хорошо, если в обозе армии, и о подвиге узнают, как правило, со вторых уст. Со вторых, потому что первые уста, а именно сами герои, во время этого подвига часто погибают.

Уцелевшие же нередко врут. Делают это по многим причинам: во-первых, о мертвых, тем паче о героях, не принято говорить плохо. Ну и как объяснить журналисту, что герой перед гибелью не сказал ни одного слова, если не считать матерщины.

Во-вторых, как известно, подвиг одних — это ошибка других. И не было бы, скажем, нужды героическом в штыковом бое, если бы отделение получило положенное патронное питание.

Порой, случается и наоборот.

Положим, на реке Лагуни получился казус. В отряде речных мониторов, подчиненных не то монархистам не то Комучу случилась поломка на мониторе «Хрипящий». Командир приказал начать ремонт, и к клотикам, согласно новонаписанному уставу, подтянули маленькие красные флажки.

Означали они опасность, то, что на судне ведутся сварочные работы.

Но ранним утром на палубу вышел капитан другого монитора и заметил у соседа флаги, расцененные как большевицкие.

Комендоров разбудили и дали приказ: потопить бунтарский монитор. Те пытались всадить снаряды под ватерлинию, но закисшие ото сна глаза грешили, и два снаряда просто плюхнулись в воду.

Зато на «Хрипящем» большинство бодрствовало.

"Аврал! — пронеслось по отсекам. — Измена!".

Не в пример лучше обученные комендоры «Хрипящего» вывели из строя бомбардирующий их монитор, поставили дымовую завесу. Мощный, газолиновый, не паровой двигатель раскручивал винты и уводил монитор вниз по реке.

Но еще до того как скрыться за излучиной кормовое орудие дало залп бризантным, которым подпалило лесобиржу и нефтехранилище. Дым от последнего было видно за десять верст.

Ошибку обе стороны поняли позже, когда их разделяли все те же десять верст. Но идти на примирение обоим сторонам как-то не хотелось. Это значило признать собственные ошибки.

За сим, было поставлено: монитор «Хрипящий» считать мятежным, и, по возможности потопить.

На «Хрипящем» в свою очередь наскоро сформировали Совет матросских депутатов, и решили: топить всех, кто встанет на их пути. Тем паче, что у противника оставалось ровным счетом полтора монитора. То бишь один находился на плаву, а второй, после боя с «Хрипящим», сам был вынужден стать на ремонт.

Совет так же принял решение, по образу и подобию броненосца «Потемкина», идти за кордон, в Констанцу и там разоружаться. Но оказалось, что река эта течет не на юг, а в строго обратном направлении. Мало того, в море не впадает, а разбивается на множество речушек и теряется в болотах.

В этих болотах и прятался монитор, изредка осуществляя набеги за провиантом. Изначально собирались искать и газолин, но на болотах нашли нефтяной колодец. И монитор с тех пор заправляли светлой сырой нефтью.

А так шла обыкновенная революционная работа: собрания, выработка постановлений, отправка беспроволочным телеграфом поздравлений в Кремль. Часто плавали по реке, высаживали десанты для сбора ягод, орехов.

Но затем ударили морозы, монитор вмерз в лед.

Восстание закончилось само по себе.

Как минимум до весны.

-//-

А в городе Амперске, что от реки Лагуни отстоял на верст двадцать, советская власть хоть и была установлена еще в ноябре 1917, но как-то не прижилась. И вроде бы люди, попавшие во власть, были незлые, доступные, да все при них разладилось. Закончились в городе даже дрова, хотя вокруг города леса огромные росли.

К представителям победившей революции ходили жаловаться на жизнь, ходоков пускали в высокие коридоры, даже поили чаем. Только в чае вечно чего-то не хватало — то кипятка, то сахара, то заварки. Хозяева кабинетов от этого тушевались, извинялись, но чаем поить не переставали. Бывало, иного ходока не отпускали, пока он не выпьет хотя бы три чашки чая.

Усаживали в кресла кожаные, спрашивали, дескать, на что жалуетесь?

Жаловались обычно на одно:

— Кушать нам нечего. Как лошади сено жрем…

— Ну да, ну да… Сейчас, конечно, тяжело, но придет время — и мы даже лошадей будем кормить не сеном а только овсом.

— Детки малые плачут…

— А ваши дети при коммунизме будут в университетах учиться! Вот такое светлое будущее наступит!

Ну так светлое будущее будет еще когда? А кушать хочется непосредственно сейчас!

Но ходок уходил немного успокоенный — во власти, оказывается, тоже люди могут бедствовать. Эвон, даже чай пьют без кипятка!

Закончилось все это без кровопролития. Какие-то люди, серьезные, одетые хорошо, но неброско, вошли в эти самые кабинеты и предложили предыдущим владельцам уматывать.

Затем закрыли все те же кабинеты для постороннего доступа, заявив, впрочем, что власть в городе отныне принадлежит им. А кому конкретно — остальным знать не положено.

Народ воспринял контрреволюцию с удовлетворением. Дескать, мы теперь дураками не будем, перед следующей революцией сделаем запасы.

И вообще, — отметил все тот же народ, — не дело это организовывать революцию осенью, когда дел и без того невпроворот. Их надо делать или зимой — на холоде революционные массы становятся посговорчивей. Дескать, еще одного аспида повесим на фонарном столбе, и айда по домам.

Или же летом — как раз все расслаблены, делать особо нечего… Тут только главное уложиться до сбора зерновых. Яблоки-то, в связи с революционной обстановкой пропадут, сгниют под яблонями. Но что такое яблоки по сравнению с мировой революцией. Ради того, чтоб другие не ели рябчиков и не пили шампанское, можно самим год без яблок посидеть…

Драка в трактире

В смутное время и деньги были смутные. Ассигнации с орлом двуглавым коронованным, керенки опять же с орлом, но уже раскоронованным. Норовили расплатиться даже билетами военного займа, теми самыми под пять и одну вторую процента…

Хозяин придорожного трактира не оставался в долгу — в его заведении кормили отвратно. И мясо было подгорелым, и пиво разбавляли нещадно. В общем, не еда, а сплошное расстройство желудка.

И народец здесь обращался не самый изысканный. Руки перед трапезой не мыли, ели быстро, не обращая внимания на правила приличия. Ввиду того, что часто обедали здесь в первый и последний раз, посетители старались удалиться по-английски. То бишь, не прощаясь и не расплачиваясь.

Но было еще это бедой небольшой — за последние два месяца трактир три раза поджигали, в основном неудачно, но один сарай все же сгорел.

Неизвестно, отчего владелец не бросал свое занятие вовсе. Наверное думал, что хуже быть просто не может и не сегодня-завтра дела пойдут лучше. Но приходил новый день и неприятно удивлял. Хозяин подсчитывал убытки, мечтал о небьющейся посуде и мебели, которую невозможно поломать.

Тот день вроде бы проходил спокойно. Означало это, что клиентов было немного.

Возле окна, отперевшись на бутылку пива сидел человек уже не первой молодости, но не седой. Свой стол, рассчитанный на шесть персон, он занимал безапелляционно: на части помещалась его доеденная трапеза и недопитое пиво, на остальной столешнице валялась шляпа и безобразным горбом возвышался видавший виды макинтош.

В обеденном зале было предостаточно места. Но ясно было с полувзгляда — даже если трактир набьется под завязку, этот человек все равно не уберет плащ шляпу, будет неспешно заканчивать трапезу в одиночестве.

Еще ближе к кухне спешно поглощала свой обед девушка.

Казалось — все нормально. Эти шуметь не будут, вероятно расплатятся по счету. Проблемы могли возникнуть, наверное, с мужчиной. Но владелец трактира уже был ученым и отлично знал, когда и как избегать проблем.

Но такие времена — беда появилась без предупреждения. На большой дороге появились конные.

Трактирщик затаил дыхание: а вдруг обойдется?

Но нет — конные остановились, спешились.

Хлопнула дверь, открытая ногой. Зашли четверо, щедро теряя грязь со своих сапог.

По трактиру прошли грозно, шумно, словно не жаль им было этого мира, этого трактира, этого пола, помытого женой трактирщика только вот этим утром.

Гости не подошли к мужчине. Лишь посмотрели на него зло и сурово. Тот почувствовал взгляд, но не стал прятать глаза, а сам холодно посмотрел на входящих. Те не выдержали, отвели взгляд. Мужчина вернулся к прерванному обеду.

Дольше и совсем иначе смотрели на девушку, но пока оставили ее в покое. Уселись за столик в самом центре зала. Расселись каждый у своего края стола, так, чтоб видеть весь трактир.

— Хозяин! Выпить и закусить! И не боись, не жлобься, расплатимся!

Трактирщик стал метать на стол. Делал это не шибко весело, отлично понимая, что обещание расплатиться — не более чем красивое обещание, не имеющее с реальностью ничего общего.

Конечно, — думал трактирщик, — можно их напоить в драбадан, а потом обобрать. Но, во-первых, может статься, что у них столько финансов не имеется, и драбадан просто не окупится. Во-вторых, придя в себя, гости могли начать качать права. Но этого можно было избежать, устранив гостей. А что, дело житейское — времена нынче неспокойные… Этих уж точно никто не кинется.

Ведь эти гады, могут пить до утра. А если их никто не спугнет, будут сидеть в трактире хоть целую неделю, порядочных клиентов пугать, а затем хорошо если уйдут не расплатившись, а так ведь могут и красного петуха пустить.

Позвать кого-то на помощь? — думал трактирщик. — Так ведь потом с помощниками не расплатишься. А это ведь стреляные ребятки: расселись так, что врасплох не возьмешь. Кого не попадя звать нельзя. Как будет времени за полночь, надо будет сыпануть им в пива яду да закопать рядом с предыдущими. Дорог нынче яд, да что поделать… Нет, определенно, сплошные убытки.

Думая так, трактирщик тем не менее, метал на стол. Под видом водки в запотевшем штофе подали очищенный самогон. К нему квашеную капусту, затем на первое — щи, со сметаной и чесноком, на второе — каша с тушеным мясом.

Прибывшие выпили по первой.

Алкоголь попал на старые дрожжи, стало веселей.

Главарю вовсе показалось, что он просто неотразим.

Ах, как восхитительно от него пахнет чесноком, как умело, как виртуозно он умеет ругаться матом. А еще он уверен в себе, силен. Такие определенно нравятся бабам. А если не нравится — то его такие мелочи его волнуют не сильно.

Хотелось любить и быть любимым.

Главарь думал потребовать, дабы хозяин трактира позвал свою жену, но заметил, что, совершенно кстати в помещении, уже имелась какая-то дама.

Правда, как на его, главаря вкус, худая, наверное, какая-то институтка. А может даже какая-то графиня. Но разнообразия ради — можно…

Не очень смущал и посторонний мужчина у окна. Возможно, бывший офицер он выглядел чересчур интеллигентно, чтобы быть опасным. Да что там, дабы произвести на барышню большее впечатление, этого хлыща можно и пристрелить.

По залу главарь прошелся развязанной походкой, задев по пути ни в чем не повинный стул.

— Нельзя ли пригласить дамузаель к нашему столу? — спросил главарь у девушки.

— Нельзя… — отметила девушка и вернулась к своему супу с лапшой.

— Может, все же вы будете столь любезны, и согласитесь…

— Не буду, уж простите…

Тяжелая рука легла на плечо Ольги и подняла девушку со стула.

— Будешь… — прошептал бандит. — Тебе понравится с нами! Сама потом будешь проситься.

Девушка стояла перед главарем — такая маленькая, такая хрупкая рядом с ним.

Сотоварищи главаря отвлеклись от еды и наблюдали за действом похохатывая.

…И тут произошло нечто старенное, непонятное. Девушка крутнулась на месте, освобождаясь от руки на плече, выскользнула волчком из-под ладони. Бандит попытался ее схватить, но поймал лишь воздух. Потерял равновесие, но будто выровнялся… И тут же получил несильный удар по спине…

Мгновением позже он лежал лицом прижатый к столешнице. Промелькнула мысль, что надо набить хозяину морду, дабы тщательней вытирал столы.

Попытка распрямиться не удалась — тут же взорвалась болью рука, заломанная за спину.

Его приятели вскочили на ноги, и положение тут же изменилось — руку отпустило. Главарь развернулся на каблуках, уверенный в том, что теперь то он не попадет впросак.

Но в лицо ему тут же ткнулся ствол пистолета.

— Руки вверх… — произнесла девушка почти нежно.

Она не говорила, что будет стрелять. Это было понятно без слов.

Скосив глаз, главарь смог рассмотреть оружие. Это был не дамский револьверчик, а вполне порядочный ухоженный немецкий «Parabellum».

Пистолет этой марки имел ту неприятную особенность, что его ствол не был заключен в ствольную коробку. Лишь на конце ствола имелось утолщение с мушкой.

И теперь он чувствовал, как ствол вползает, вдавливается в его ноздрю. И прицел с утолщением совсем его не спасут, а скорей наоборот…

Трое оставшихся, было, сделали несколько осторожных шагов, обходя зону конфликта полукругом. Но из кармана пиджака дамы появился иной пистолет, маленький, жилетный. Из такого можно было сделать лишь один-два выстрела, а потом пришлось бы долго перезаряжать. Однако, отчего-то нарваться на эту единственную пулю не хотелось.

— Ни с места… И руки… Если вы будете держать руки так, что я их видела, ваши шансы остаться живыми резко возрастут.

Огромные «маузеры», где-то более похожие на винтовку, чем на пистолеты оставались в своих огромных деревянных кобурах. Они выглядели устрашающе, били далеко и точно, да вот беда — выхватить и взвести такую махину быстро, было невозможно.

— Ну, давай, скажи что-то, чтоб у меня был повод разнести тебе голову вдребезги!

Вместо того, чтоб разговаривать, главарь перестал дышать.

— А жаль… Твоя смерть была бы неоценимым уроком для твоих товарищей… Наверное, обойдемся без морализаторства. По той причине, что значения этого слова вы не знаете. За сим буду кратка. Если вам удастся выйти из этого дома живыми — садитесь на своих лошадей и скачите, пока те не падут. А затем идите пешком. Потому как если я увижу ваши морды еще раз, то посчитаю, что вы меня преследуете. И перестреляю без разговоров. Я понятно излагаю?

Трое кивнули. Четвертый по-прежнему не дышал.

Девушка кивнула:

— Будем считать, что молчание — знак согласия. А теперь быстренько, тихонько — вон отсюда, чтоб не было мучительно больно за руки, которые я вам сейчас поотрываю!

Ствол «парабеллума» вышел из ноздри хлопком, будто выдернули хорошо притертую пробку из небольшой бутылки.

И тут же все четверо сделали шаг назад, отступили, словно какой-то хорошо сыгранный кордебалет.

— Стоять! — одумалась дама. — За обед расплатитесь!

Из чьего-то кармана появилась серебряная монета, большая как чайное блюдце.

— Достаточно ли? — спросила девушка.

Трактирщик только кивнул. Горло пересохло, в нем застревало дыхание, не то что звуки.

— Вон пошли! — распорядилась девушка.

Четверо были рады стараться.

Еще через две минуты за окнами простучала дробь копыт четырех лошадей.

В трактире стало мучительно тихо. Так тихо, что слышно стало, как под половицей скребется мышь. И тут Ольга услышала, что за ее спиной кто-то хлопает в ладоши. Она обернулась. Ей неспешно рукоплескал второй посетитель этого забытого трактира.

Еще он давился беззвучным смехом:

— Браво, мадам ей богу браво! Снимаю перед вами шляпу, и между прочим — лишь немногие удостаивались такой чести. Вы мне определенно симпатичны!

Шляпа по-прежнему лежала на столе, но мужчину это не смутило. Незнакомец поднял ее со стола, надел только для того, чтобы тут же поднять словно в знак почтения.

— Рихард Геллер. — представился он. — К вашим услугам…

— Ваши бы услуги мне не были лишними минут пять назад.

Новоявленного собеседника это не смутило:

— Да бросьте вы! Вас прикрывали двое.

— Двое?

— Двое… Я и мой «Шошет».

Геллер немного поправил макинтош. Под ним был ручной пулемет.

Отчего-то именно так и назвал Геллер свое оружие, на какой-то непонятно-щегольской манер: «Шошет». Все остальные обычно звали оружие более экономичными тремя буквами…

— «Шош». - узнала Ольга пулемет. — хорошая машинка, сравнительно легкая. Только последние три патрона хронически заклинивает.

— И снова браво! Обожаю дам, которые разбираются в оружии… Не пересядете ли ко мне? Здесь так неуютно и тоскливо.

— Спасибо. — ответила Ольга впрочем убирая пистолеты. — Но если одиноко и тоскливо вам, зачем пересаживаться мне? И предыдущий случай вас ни на какие мысли не наводит?

— Хорошо. — согласился Геллер. — А если я к вам пересяду, вы меня убьете сразу? Или дадите немного насладиться вашим обществом.

— Смотрю, от вас так просто не отвяжешься. Ладно, чего уж тут, присаживайтесь. Но если чего пойдет не так, как вы себе надумали — уж не обессудьте.

Рихард кивнул и стал переносить свои вещи. Сделал это в два захода — сначала перетащил свой пулемет, потом остальные вещи. Наконец, набросил макинтош поверх пулемета.

— К слову. — сказал Геллер, хотя последнее слово было произнесено минуты три назад. — К слову, а как вас зовут?

— Ольга.

— Очень приятно, Ольга! А чем в данный исторический момент вы занимаетесь?

— Приблизительно ничем.

— Ну надо же! Мы с вами, оказывается, коллеги!

Вокруг стола суетился трактирщик: запоздало вытирал пыль, переставлял приборы. Всем своим видом пытался показать свою услужливость.

— Да не дрожите вы так — этой банде каюк. — попытался успокоить его Геллер. — На следующем привале они друг друга порешат. Ну не допустят те трое, чтоб ими командовал кто-то проигравший ба… pardon… очаровательной даме. Ну а тому будут колоть глаза, что его опозорили…

— Не изволите чего-то заказать еще? — не унимался хозяин заведения.

— Когда изволим, брат, мы тебя пренепременно позовем. А пока — ступай, не мельтеши…

Трактирщик действительно удалился.

Геллер посмотрел в окно, вздрогнул… Отвел взгляд…

— Простите за вопрос… — Рихард с деланным наслаждением втянул воздух. — Ваши духи… Это кажется, цветы померанца?.. Кажется "Цветок невинности", фабрикации братьев Ферье?..

Ольга кивнула.

— Я говорил, что вы мне нравитесь? — продолжал Геллер.

Ольга кивнула:

— Да.

— Ну скажу еще раз. Лишним не будет. Могу повторить и третий раз — гулять так гулять… Вы вдохните воздух на улице. Если не отвлекаться на календарь — чистая весна!.. Слушайте, у меня есть великолепная идея — а давайте объединимся! Думаю, из нас выйдет отличная пара.

— Объединимся для чего?

— А! Это неважно! Какая-то работа для нас обязательно найдется.

— Нет, спасибо, я предпочитаю работать в одиночестве.

Из кухни через дверную щель в обеденную залу протерлась кошка. Осмотрелась, решила, что сойдет за хозяйку. Проследовала затем через весь зал, подошла к столику, где сидели Геллер и Ольга, и не то зевнула, не то беззвучно мяукнула.

Понятно было: кошки в этом заведении ловить мышей разучились давно и жили исключительно с подачек поваров и посетителей.

Рихард, так чтоб не видела Ольга, показал кошке кукиш. Дескать, уходи, ничего тебе здесь не обломиться.

Кошка, как ни странно все поняла, и, подняв хвост трубой, не теряя достоинства, отправилась обратно на кухню.

Геллер вернулся в разговор:

— Я тоже, как видите, люблю одиночество.

— Вы знаете, меня раздражают такие люди…

Геллер удивленно вскинул бровь:

— Какие…

— Есть определенный тип людей, которые говорят: "я люблю одиночество". Но начинаешь вникать в вопрос, оказывается у них семья, дети, работа. Эти люди никогда не ели одиночество полной ложкой. Не знают, как это встречать одному Рождество с Новым годом. Как жить, когда до ближайшего человека верст двести.

— Вы мне не верите? — Геллер сделал вид, что обиделся.

— Нет. — не стала врать Ольга. — Вы похожи на человека поверхностного. Вам признаться в любви — все равно, что убить человека.

— Уж не пойму, комплимент это или оскорбление… Просто вот такой я человек — стараюсь все решать сразу, брать быка за рога. Если человек мне нравится — я прямо говорю об этом. Если он меня раздражает — сразу стреляю. Ибо, вероятно, я его тоже раздражаю, и он тоже собирается выстрелить…

Ольга промолчала. Сделала вид, что суп с лапшой увлекает ее больше собеседника.

Потому говорить снова пришлось Геллеру:

— А, в самом деле, чем я плох для вас? Мы в воде ледяной не тонем и в огне почти не горим!

— Сие есть достоинство сомнительное. Смею заметить, что навоз коровий так же не тонет и горит крайне неважно.

— Экая вы злая! Давайте я вас поцелую, вас расколдую. Вы станете доброй и еще более красивой.

Ольга улыбнулась донельзя печально.

— Не думаю, что поцелуй тут может что-то изменить, тем более ваш…

— А давайте все же попробуем! Ведь поцелуй поцелую рознь. О поцелуе одного человека забываешь на следующий день, о другом поцелуе помнишь всю жизнь, вспоминаешь о нем на смертном одре, рассказываешь про него внукам, детям, если таковые имеются. О некоторых поцелуях ходят легенды.

— Например, об иудином поцелуе…

— Ну зачем вы так. — обиделся Геллер. — Вот на вашем поцелуе я бы смог бы работать многие месяцы — на самом деле я неприхотлив. Давайте условимся так: вы меня поцелуете, а я целую неделю не буду никого убивать без крайней на то нужды. Разве вам не хочется так просто спасти чью-то жизнь? А может это любовь, поздняя как эта осень?

— Нет. — Покачала головой Ольга. — Это не любовь. Это только флирт… Этакая полу-любовь как средство от полу-одиночества.

Вновь появился трактирщик. Поставил перед Ольгой чашку чая, блюдечко с нарезанным лимоном и плюшкой. Затем принялся убирать со столов ненужную посуду, протирать их.

Геллер, понял, что это дело одной минутой не ограничится. Потому сказал Ольге:

— Простите, я вас оставлю ненадолго.

— Отхожее место на улице, справа за углом. — услужливо подсказал трактирщик.

Геллер покраснел, словно курсистка попавшая по недоразумению в мужскую баню.

— Странный вы все же человек, Рихард. — в первый раз за разговор Ольга назвала Геллера по имени. — Я вижу, вам проще убить человека, чем признаться девушке, что хочется в туалет.

— Нижайше прошу прощения… Давно хотелось. — оправдывался сконфуженный Геллер. — Но сначала думал посидеть, потерпеть, пока на улице немного потеплеет. Затем ваше представление отвлекло.

— Да идите уже… До весны вам-то все равно не получится дотерпеть…

Нужник, как и трактир, был убогим. И, выйдя из него. Геллер закурил папироску. Пока курил — прохаживался, иногда нюхая рукав кителя.

На улице было холодно, но Рихард не спешил.

Ему все казалось, ткань пропиталась вонью нужника. И теперь Геллер ждал, пока она хоть немного выветрится.

Когда же Геллер вернулся, за его столом никого не было.

От девушки простыл и след. В воздухе медленно таял аромат ее духов.

Первым делом проверил пулемет — тот стоял на месте. Затем спросил трактирщика:

— А где дама?

— Она изволила откланяться. Расплатилась и уехала.

— Верните мне ее деньги. Немедленно и все до копейки.

В то время копеек в ходу уже не было, но суть фразы осталась трактирщику понятна.

Ему подумалось: сейчас этот посетитель заберет деньги, сам не расплатиться… Казалось, совсем недавно трактирщик избежал беды гораздо большей, чем два нерасплатившихся клиента. Но и теперь хозяина заведения уколола жадность.

Впрочем, все обошлось.

Геллер спросил:

— Сколько мы вам должны?

Трактирщик удивился настолько, что даже забыл обсчитать.

Впрочем, Геллер не забыл и про чаевые.

Еще через несколько минут простыл след и от Геллера.

Оставшись один, трактирщик стал пересчитывать деньги. Начал с бандитской монеты, думал, что серебро поддельное, напополам с мышьяком. Но нет, монета была чеканки хорошей. Пересчитал деньги оставленные мужчиной — те не выглядели столь надежно как серебро, но будто все же настоящие.

Разложив перед собой выручку, трактирщик ломал голову: а где же подвох? Неужели в этот день ему удалось получить прибыль. Да, будто так…

Но его тут же уколола другая мысль:

А вот если бы он не сказал, что девушка расплатилась, этот визитер, вероятно заплатил за двоих. Но что потом? Ведь если он встретит опять эту девушку, узнает, что та все-таки заплатила… Тогда он выделит время, чтоб найти трактирщика, и показать тому, что так поступать нельзя.

Вырисовывался поразительный вывод: выгоднее быть честным.

Хотя бы иногда.

-//-

Следующий посетитель трактира тоже был странным. Впрочем, это как раз было привычным. Время на дворе стояло такое, что нестранные сидели по домам.

Где-то через час, после того, как Геллер покинул заведение, через порог заведения переступил солдат при винтовке с черным бантом в петлице.

Чтоб не наследить, сел сразу у входа.

Попросил каши с капустой и шкалик водки.

Заказал немного, как обычно делают люди стесненные в средствах, но намеренные все же расплатиться.

Смущал только бант в петлице. Хоть и был он черным, но уж сильно напоминал большевицкий аналог. Ну и что с того, что черный — вдруг красной материи не нашлось?

Поэтому, выставляя заказанное, как бы между прочим, трактирщик поинтересовался:

— А вы, случайно, не из коммунистов будете?

— Никак нет. А что такое?

— Заведение не обслуживает большевиков авансом. Они все ходят с мыслью отменить деньги. Да только-то их отменят когда, а платить они не желают прямо сейчас…

Встреча у реки

У реки, возле перекрестка дороги полевой и прибрежной стоит серая мельница.

Отчего она серая? — спросит кто-то.

А кто его знает…

Должна же мельница быть хоть какого-то цвета. Без цвета никак нельзя.

Ну а вот отчего она именно серая? Может быть потому, что у того, кто эту мельницу строил, не было иной краски. А, может, она на самом деле не серая, а, скажем, зеленая. Просто очень запылилась за те года, что здесь стоит.

А стоит та мельница издревле. И когда первый человек протаптывал здесь первую дорогу, мельница уже крутила свои колеса. Может статься, что это вовсе первая мельница на земле. И именно глядя на нее, человек задумался: а не поставить ли силы природы себе на службу?

Мельница та довольно странная. У нее имеется два колеса — есть ветряк и водяное. Затем, никто не везет на нее зерно — даже в полночь. Да и не ждут никого на этой мельнице. По крайней мере, никого из людей. Будь иначе, в мельнице бы предусмотрели двери или хотя бы окна. Но кого этим удивишь в Эру Великого Негостеприимства?

Был случай: пыталась залетная банда, состоящая из нетрезвых мужчин, ворваться в мельницу. Налетели под вечер, да всю ночь бродили вокруг здания в поисках входа. Лишь под утро поняли, что такового не имеется. Стали рубить угол шашками, но только затупили оружие. Обиженные бандиты побрели прочь, впрочем, разложив у стен мельницы костры. Но хворост сгорел, не повредив серость.

Всем остальным прохожим невдомек, что у мельницы нет дверей и окон. Ибо, проходя по дороге, видят они две-три стены и решают, что дверь в четвертой. Где-то похоже думают те, кто по реке сей изволят плавать.

Может быть, сюда собранный урожай приносит Мрачный Жнец. Как известно, ему не требуются ни двери, ни дороги.

Но иные утверждают: это Мельница Ветров. Дескать, водяное колесо, через передачи вращает ветряк, а тот разгоняет ветры по белому свету. И в самом деле — в тех местах никогда не бывает безветрия. Но верно и другое: вода около мельницы никогда не замерзает. Соответственно имеется мнение и противоположное: это ветра заставляют воду течь. Но с иной стороны, тысячи рек справляются с переносом воды сами, и лишь на одной речушке имеется Серая мельница.

Возможно, здесь производят туманы: мешают воздух с водой. А затем невиданные посланцы разносят туманы по иным землям, разливая их по лощинам, оврагам, поймам.

Может статься, тяжелые жернова перетирают время. Размеливают эпохи, века до муки секунд?

Никто этого не знает.

Еще говорят, что некогда попал в эти степные края моряк. И сказал он, что это не мельница вовсе, а корабль. Придет время и он отойдет от берега, отрастит второе колесо, да и поплывет по своим делам.

Но пока стоит эта мельница на старом месте, колеса ее вращаются бесшумно — не скрипнут, не стукнут, только вода бьет по плицам…

-//-

Через проходящий мимо серой мельницы прибрежный тракт с поля к реке ползла улитка. Была она маленькая, никак не больше ногтя на мизинце. Ползла, как водиться, медленно.

Сначала Ольга прошла мимо, но, задумавшись вернулась. Не то чтоб движение на дороге было оживленным — хорошо, если утром за полчаса по ней кто-то проезжал, проходил. Но, беря во внимание скорость движения улитки, шансов выжить у той было немного.

Ольга подняла ее и бросила в камыши. Подумалось: "случись Последний суд, вдруг и зачтется".

Но следующую улитку встретила всего за семь шагов. Эту Ольга тоже подобрала, но выбросила в поле — до него было ближе.

И тут же увидела, одну, другую, третью… Все они ползли от поля к реке. Зачем? Может, потому что лето заканчивалось, и в камышах они собирались зимовать?

Ольге стало жаль выброшенной в поле улитки — теперь той придется рисковать, пытаться переползти дорогу еще раз. Идти в поле, искать ее?

Нет, Ольга решила помочь тем, кто был ближе, стала собирать их с дороги. Когда в жмене находилось дюжины две, стало ясно: всем тихоходам не помочь. Из травы на дорогу выползали все новые и новые твари.

Стало ясно: шанс переползти дорогу был не у всех. То там, то сям попадались раковины неудачников. Но выживших это не печалило. Их вообще ничего не печалило. Улитки даже не думали дожидаться более благоприятной ночи — просто ползли и все. Брали не скоростью, а количеством.

Ольга бросила в камыши собранную дюжину и зашагала дальше, стараясь не наступать на улиток. Это было все, что она могла для них сделать.

Далее река делала излучину. Повторяя изгиб русла, поворачивала и дорога. На повороте росла могучая ива. Казалось, что именно об нее споткнулась река, и теперь обтекает ее стороной.

Как раз из-за поворота, навстречу Ольге вышел старик. Шел он небыстро, опираясь на посох, за ним устало брела собака.

…На том берегу, из-за леса вылетел лихой и голодный ветер. Завывая, разогнался в поле, прижал к земле траву, спрыгнул с невысокого утеса, поднял по глади воды небольшую волну, но наигравшись той, бросил ее в камышах. Выбравшись на берег, застучал ветками дерева, растущего у излучины, и стал подыматься по склону.

Но движение, начатое ветром, не прекратилось. Что-то пока небольшое сломалось в дереве. И эта неправильность росла, убегала вглубь ствола. Вот дерево удивленно кракнуло…

Старик если и услышал тот звук, то не придал ему значения. Что поделать: чем ближе к зиме, тем сильнее стонут деревья, скорбят об опавших листьях, жалуются на наступающие холода, боятся, что не переживут морозы.

И когда старик проходил как раз под деревом, ветка качнулась, словно догоняя улетевший ветер.

…А затем рухнула наземь.

Может, человек посноровистей и успел бы убежать с опасного места, но это был явно не тот случай. Старик с интересом поднял голову, разглядывая, что же там, наверху так шумит.

Продолжалось это совсем недолго — через секунду старика на дороге уже не было. Вместо него, словно высокая трава, качались ветви ивы.

Собака, которая следовала рядом со стариком, теперь металась вокруг упавшей ветки.

Ольга вдруг поняла, что бежит. Рванула на помощь, сама того не осознавая. Скорлупы улиток трещали под ногами десятками. Но на это Ольга внимания не обращала.

Но, пробежав с пару саженей, увидела, что из веток поднимается старик — живой и будто невредимый. Тот пошатываясь, выбрался из завала, прошел немного и присел на придорожный камень.

Как бы то ни было, бежать смысла более не было. Уже спокойным шагом Ольга подошла к старику, тот подвинулся, освобождая место на камне. Девушка присела. Вдвоем смотрели на дерево и на то, что перестало быть его частью.

— А ведь вас запросто могло убить. — проговорила Ольга.

— Могло. — согласился старик с видом безразличным.

В самом деле — разве это новость. Нынче такие времена, что убить может по пять на дню.

Вероятно, не справившись с холмом, ветер опять стекал в дол. Проскользнул по дороге, и потрепав иву, побежал будто бы к серой мельнице. А может, и вовсе не к ней…

— Эк неладно ветка упала… — заметил старик. — дорогу перегородила.

Что-то прошептал под нос.

Ольга подумала: старик явно сдвинулся умом. Его ту едва не убило, а он про какую-то дорогу шепчет. Но дальше произошло нечто такое, что заставило Ольгу задуматься о целостности своего ума.

Ветка вздрогнула, напряглась. Словно какой-то тысеченогий спрут поднялась на тонких прутиках, качнулась. Ольге показалось на мгновение, что вот сейчас он набросится на них, довершит то, что не сделал своим падением, задушит…

Но нет, вместо того ветка, теряя листья, обошла дерево и поползла в камыши. Те трещали и ломались — за веткой оставался широкий проход. Затем раздался всплеск. Обломанная ветвь поплыла по реке. Пройдет время, она потеряет листья, ветки-прутики оторвет. Они начнут жить собственной жизнью, сами станут деревьями. А ствол со временем приткнется к берегу, пропитается водой, осядет на дно, превратившись в живописнейшую корягу…

Но это случится в будущем.

А пока коряга крутилась, занимая в водах реки удобное положение.

Мимо сидящих, со стороны, откуда явилась Ольга, прошла матушка, неспешно толкая перед собой коляску с младенцем. Получалось странно: версты три Ольга не видела человеческого жилья, откуда бы могла выйти мамаша. А толкала она коляску совсем не спеша, так, что Ольга должна была бы обогнать ее с полчаса назад.

Но нет. И матушку и коляску Ольга видела впервые в жизни.

Вежливость предполагала поинтересоваться пройденными дорогами.

— Откуда идете? — спросила Ольга.

— Э-э-э… — старик кивнул на дорогу, по которой пришел. — Оттуда…

В его словах девушка совсем не почувствовала желание обидеть. Очевидно, собеседник просто не знал названия мест, через которые шел.

— А идете, — предположила девушка, указав в противоположную сторону, — наверное, туда?

Геддо пожал плечами:

— Можно и туда сходить… К слову, в краях, откуда вы путь держите, спокойно? — спросил старик?

Ольга покачала головой.

— Я, знаете ли, работала на Скобелевском заводе бронепоездов. Не так давно у нас один состав купила… Э-э-э… группа людей преступных наклонностей издалека. Но пока они бронепоезд перегоняли, то сделали несколько пробных налетов на города. Ну знаете ли: прибывают на вокзал или на окружную. И говорят, мол, пусть граждане славного города вынесут нам отступные, выкуп. А иначе мы… В смысле они… Открываем огонь…

— И как, несут?

— А куда они денутся?.. Да вот только бронепоезд уйдет, а за ним остается рваная рана: в ограбленных городах народец злится, собирает ополчения. Поглядывает косо в сторону городов неограбленных. Те на всяк случай свою армию вербуют… Ну коль пошли такие дела — вспомнят старые обиды… Оно ведь как: если долго махать шашкой, то наверняка чья-то голова слетит. А у вас как, спокойно было?

— Было-то спокойно. — согласился старик. — да только то и слово, что «было». Жил, понимаете ли, никого не трогал. Затем появились какие-то смутные люди. Не то большевики, не то наоборот. Очень скоро их не стало, но разве покой после этого вернешь?

— Вы их убили? — Девушка смотрела на старика удивленно, но совсем без удивления.

— Не совсем я… Мой пес. Сделал он это помимо моей воли, но я ведь все равно в ответе, разве не так?

Собака в это время лежала возле их ног. Ольга присмотрелась к ней: с виду обычная дворняга, не самая крупная из тех, что доводилось видеть. Если бы такая повстречалась на пути — ничего ни приятного, но и ничего страшного. Но если деревья могут ползать, то от дворняг можно ожидать всего, чего угодно.

— А вы куда идете, если не секрет?

— Теперь моя очередь сказать: «э-э-э»… Сама не знаю.

— Хм… А нам оказывается по дороге… Не желаете ли составить кампанию. Вдвоем оно как-то веселей бродить? Только сразу хочу предупредить — со мной может быть опасно.

Девушка кивнула: ничего страшного, бывает…

— Куда пойдем? — спросила девушка.

— Туда, где не было меня, и куда не заходили вы… Таких мест, я думаю, достаточно. Может, среди них найдется место поспокойней. Хотя, как мне кажется, спокойствие ноне роскошь, которую никто не в силах себе позволить.

Через мосток возле серой мельницы они перешли через реку. По пыльному шляху пошли к леску. К тому самому, откуда вырвался ветер, их познакомивший.

Допрос без пристрастия

…А в середине октября в комнату, где квартировал Чугункин, зашел Аристархов. Постучался в дверь и тут же, пока Клим не успел ответить, вошел.

Не смотря на то, что на улице было довольно тепло для октября, в помещении натопили жарко, густо.

Клим сидел за столом и что-то черкал в бумагах. Поднял взгляд, увидел Аристархова, улыбнулся:

— А, это ты!

Евгений улыбнулся и кивнул, дескать, да, действительно: он и есть…затем осмотрелся по сторонам. Остался доволен:

— Я смотрю, ты хорошо окопался… В смысле устроился. Прямо хоромы… Даже с граммофоном.

Кабинет Чугуника хоромами, безусловно не был — просто неплохо обставлен, что по временам текущим временам было редкостью. Особое место действительно занимал граммофон, действительно дорогой: с ящиком из палисандрового дерева, трубой блестящей, как бы не позолоченной.

Но Чугункин отмахнулся:

— Ай, с этим граммофоном просто беда! Только для вида стоит. Ему все равно, какую пластинку ставить — хоть «Интернационал», хоть романсы — одинаково играет только "Боже, Царя храни". - и шепотом добавил. — При это фальшивит жутко.

Клим указал Евгению на стул:

— Ну присаживайся, рассказывай как ты… Давно ведь не виделись?

— Где-то с неделю. — кивнул Аристархов.

— Но вчера кто-то о тебе рассказывал… Ты все там же, в училище.

Аристархов кивнул.

Город Мгеберовск был мал. Не то чтоб все всех знали, но люди пересекались часто. Бывало, в ином разговоре один собеседник назовет чью-то фамилию, а второй воскликнет: ба, да я же его совсем недавно встречал!

Так же происходило с Аристарховым и Чугункиным. Бывшие сослуживцы пересекались часто, слышали друг о друге с третьих уст. Но друзьями так и не стали. Все же разными они были людьми: бывший комиссар и бывший комбат.

— А я сегодня так усердно работал! — продолжал Клим. — Даже не обедал и чай не пил! Ничего, завтра чай попью четыре раза, и два раза схожу обедать!

Евгений не понял, была ли это шутка, но на всякий случай улыбнулся.

— А, впрочем, ну его в болото, отдохну! — продолжал Чугункин. — Попьем чайку! Не каждый день увидишь старого боевого товарища…

— Ну, положим, не такой он уж я и старый.

Клим действительно захлопотал у буржуйки. Топил дровами, тяги не было никакой, и скоро вся комната оказалась затянута березовым дымом. Впрочем, бывший комиссар относился к этому весело:

— А что поделать! Слуг нету, денщиков не имеется! Со всем приходиться управляться самому!

Чайник закипел быстро — то ли жидкости в нем имелось немного, то ли вода в нем была уже теплая. В двух жестяных кружках Клим приготовил чай, подал его Евгению.

Пили чай за столом. Надо сказать, что чай получился у Чугункина неважный: просто сладкая водица с легким привкусом заварки.

Клим, похоже, это понимал и стеснялся:

— Да… А твой денщик, помниться, такой вкусный чаек готовил! Как бишь его звали…

Ну надо же, — подумал Аристархов, — провести полгода с человеком рядом, но не узнать, как его зовут.

Но вслух сказал:

— Антип его зовут…

Во время чаепития Чугункин перебирал бумаги на столе:

— Пишу, понимаешь, доклад к годовщине Октябрьской революции! — пояснил он. — Надо отметить, ладно получается.

Он снова ушел в бумаги, наконец, нашел нужную, с гордостью прочел:

— "Все мы рождаемся в муках, но это совсем не значит, что нам не дано стать в этой жизни счастливыми"…

Клим ожидал реакции от Аристархова, но тот только отпил еще чая из кружки…

Потому Клим был вынужден продолжать разговор самостоятельно:

— Много проблем, бед… Бывают возмутительные случаи. Например, если раньше раненые красноармейцы говорили, что до свадьбы заживет, то теперь все, даже тяжелораненые утверждают, что заживет до победы мировой революции. А вот ты веришь в возможность мировой революции?

— Да нет, все же надеюсь, что все обойдется.

Прошло несколько секунд, пока Клим все же понял, что именно сказал Аристархов. Открыл, было, рот, дабы выразить возмущение словами бывшего комбата. Но не успел.

— Нам повестка пришла. — произнес Аристархов. — Надобно явится в Че-Ку…

И допил чай.

Лицо Клима мгновенно стало грустным:

— Ну как же так! — пробормотал он. — Я же верой и правдой.

— Вот, наверное, и хотят тебя отметить. Собирайся, давай. Времени нет совсем.

Действительно, Клим начал одеваться. Делал это сумбурно. Натянул ботинки, потом решил, что неплохо бы переодеть штаны. Разулся. Затем вспомнил про недопитый чай. После снова начал обуваться, но поскольку так и не переоделся, опять разулся.

— Это все из-за того боя, наверное… — шептал он под нос.

— Наверняка. — согласился Евгений.

— Ну ничего, я прямо там и скажу, что я не с тобой!

— Без меня тебя просто не пропустят. Повестка-то у меня…

Наконец, Клим оделся, натянул фуражку.

Спросил у Аристархова серьезно:

— А ты как думаешь, что будет?

— Думаю, ничего смертельного. По крайней мере — в этот раз.

Евгений действительно считал так. На то были весомые причины. Его успокоило то, что на допрос его вызвали посыльным, да еще и попросили заскочить к Чугункину.

А посыльного Евгений мог бы свалить одним ударом.

С иной стороны — это могла быть и хитрость. Даже если бы Аристархова пришло арестовывать пятеро, он бы перестрелял их как щенят, для пущего драматизма вышел бы в окно, и, может, через недельки две был бы у Деникина или Колчака.

Не то чтоб туда сильно хотелось, но сидеть в тюрьме ЧК хотелось еще меньше.

-//-

В парадном у входа стоял часовой вида чересчур классического: в шинели до пят, папахе и при винтовке с примкнутым штыком.

Евгений бы вероятно проскочил сам: он просто напустил на себя вид занятой, солдату только кивнул. И шел так, словно ходил в это здание ежедневно. Он уже почти прошел часового, но все испортил Клим: он на что-то засмотрелся, наступил на грязь и поскользнулся. Падая, схватился за винтовку часового. Часовой хоть и не стал подымать тревогу, но словно очнулся, выдрал из рук Клима винтовку, взял ее на изготовку.

— Ваши документы! Вы куда?

Обращался он больше к Климу, потому как Евгений уже открывал дверь. Но Аристархову пришлось вернуться.

— Вольно, рядовой. — обратился он к часовому. — все в порядке. Мы по повестке.

— К кому?

— Да мы сами не знаем. — признался Евгений. — В повестке нет фамилии. Только кабинет. Если я не ошибаюсь — девяносто шесть. Имеется таковой в этом здании? Иначе, мы, пожалуй, и входить не будем…

Часовой стал еще суровей, но дорогу освободил безусловно:

— Проходите. Вам на самый верх, на чердак.

Последний кабинет на третьем этаже имел номер тридцать семь. Единственный кабинет на чердаке действительно шел под цифрой девяносто шесть.

Какими соображениями был обусловлен этот скачок — оставалось непонятным. Может, это было вызвано конспирацией, необходимостью забить кому-то баки. Возможно, отсутствующие кабинеты все же имелись, положим, где-то под землей — об этом здании во все времена ходили слухи нехорошие.

У двери Аристархов и Чугункин остановились, долго не решали что делать. Хорошо, если бы если бы возле кабинета имелись лавочки, а на них восседала очередь. Тогда можно было бы спросить: кто крайний, и ждать своего череда в установленном порядке.

А здесь — чердак, совершенно неуместная на нем дверь. Что делать: войти без стука? Это невежливо. Постучаться? А вдруг за дверью только новый коридор.

Но без всякого стука из-за двери послышалось.

— Ну входите же! Долго там будете стоять еще?

В кабинете за столом сидел мужчина вида усталого, одетый в штатский костюм. Перед ним лежали кипы бумаги. Стоял полевой аппарат знакомой Аристархову модели «Эриксон».

Евгений попытался протянуть лист с повесткой, но это было совершенно лишним.

— Я так понимаю, — начал владелец высокого кабинета, не глядя на поданную бумагу, — что сейчас вижу комбата Аристархова и комиссара Чугункина.

— Так точно товарищ… — браво начал Аристархов и осекся. — Товарищ?.. Э-э-э?..

— Давайте обойдемся без имен.

Обошлось без обычных в таких случаях ритуалов по перекладыванию бумаги. Сидящий за столом сказал:

— В сентябре этого года батальон под вашей командой имел боевое столкновение с бандой некого Костылева.

Он не спрашивал. Факт этот был владельцу кабинета известен наверняка. Впрочем, Аристархов отлично понимал, что если его вызывают с Чугункиным, то говорить будут о том самом бое…

— Напомните, какие потери были в батальоне? — спросил хозяин кабинета, хотя по лицу было ясно — такой ничего не забывает. Даже не надейтесь.

— Двадцать три убитых во время боя, один скончался в тот же день, тринадцать раненых.

— А каковы потери были бандитской группы?

— Один пленный. — был дан отрепетированный ответ.

— Не желаете ли чего добавить к своим показаниям? — продолжал опрос сидящий за столом.

Аристархова это насторожило и обрадовало одновременно: до сего момента ему предлагали не просто дополнить, а переписать наново. С иной стоны, его рапорт еще никто до сих пор не называл показаниями.

Чердачные комнаты имеют еще одну особенность — сюда стекается тепло и запахи их всего здания. Аристархову показалось, что в этот кабинет приходит нечто большее — все слухи, все мысли не только этого здания, но и всего города. Здесь все взвешено, отмерено, отрезано еще до того как ты в этот кабинет вошел.

Потому казалось: увиливать, называть вещи другими именами — бесполезно.

Аристархов решил пойти в наступление:

— То были не показания, а рапорт…

На удивление чекист быстро сдался:

— Хорошо, рапорт… Так вы ничего за это время не вспомнили? Может, были какие-то незначительные детали? Лица? События?

Аристархов покачал головой. Чугункин повторил его движение.

— Пожалуйста, словами, — настаивал чекист. — Качание головой в протокол не заносится.

Протокол не велся, но Евгений решил этого не замечать.

— Нет. Я описал все, что было.

— Хорошо… Тогда я задам вам несколько вопросов…

Человек в штатском замолчал, словно ожидая разрешения. Если таковое и требовалось, думал Евгений, то чисто формальное. И чтоб не нервировать хозяина кабинета, коротко кивнул:

— К вашим услугам.

— Объясните, к примеру, — начал штатский, — отчего вы банду Костылева называете то эскадроном, то сотней?

— Сотня — это подразделение в казачьих войсках. Примерно соответствует эскадрону в кавалерии. А тут часть явно не казачья, хотя нельзя сказать, что это часть сугубо не казачья, не линейная кавалерия. Всего там намешано. Банда она и есть банда.

— Тогда почему не говорите просто: «банда».

— Слово «банда» не характеризует численный и количественный состав противника.

Штатский кивнул.

— Что еще можете доложить о противнике?

— Имеется две тачанки, на которых установлены пулеметы. С виду — «Льюсы». Во время боевого столкновения они не стреляли. Возможная причина: недостаточное патронное питание.

— Вы видели самого Костылева?

— Имеем словесный портрет, но в лицо не знаем. Вероятно, во время прорыва он находился среди кавалерийской лавы.

— А колдун? Арво Лехто?

То, как штатский произнес эту фразу, не понравилось Аристархову. Владелец кабинета не сделал положенную в таких случаях паузу, дескать, не могу вспомнить, как зовут этого, как его…

Нет, напротив, сказал сразу. Фамилию эту он выучил хорошо — не забудет и среди ночи, и не надо будет его будить, дабы это имя выспрашивать. Ибо у штатского уже бессонница от этих событий и канальи этого…

— Лехто… Арво Лехто.

— А? — очнулся Аристархов. — простите, задумался…

— На первый раз прощаю. — ухмыльнулся хозяин кабинета. — Я спросил, видели ли вы Лехто.

— Нет. Говорили, что он был на какой-то из тачанок. Но я не рассмотрел. Тогда мне было неизвестно, что это такая важная птица.

— А сколько было от вас до тачанок?

— Саженей сорок…

Штатский кивнул, да, дескать с такого расстояния не рассмотришь. Но сдаваться не собирался:

— Может, кто из солдат его рассмотрел лучше… Пленный мной допрошен, признаться, но хотелось бы получить полную картину.

Чугункин вздохнул и вступил в разговор:

— Я его видел…

Хозяин кабинета и Аристархов посмотрели на Клима с удивлением. Во взгляде бывшего комбата еще явно читалась злость.

Ну кто тебя за язык тянул. — думал Евгений. — С такой зацепки этот мерзавец раскрутит дело.

И действительно, штатский улыбнулся:

— Как близко вы его видели?

Полуиспуганно Клим посмотрел на Евгения, но тот отвел взгляд. Дескать, чего уж тут. Выкладывай как было, все равно это раскачает.

— Саженей пять… — признался Клим.

Улыбка штатского стала шире.

— Так-с… А вы, получается, были не вместе во время боестолкновения… Как же так получилось?..

Клим замолчал. Евгений попытался выпутаться:

— Видите ли в чем дело… Ввиду неопытности в военном деле товарищ Чугункин во время отступления двигался не совсем в нужную сторону.

— Ага… Иными словами — в панике бежал?

Клим в мгновения ока вспыхнул, стал просто пунцовым.

— Ну-ну… — продолжил штатский, почти смеясь. — Не переживайте так. У вас наверняка будет шанс свою слабость искупить. Но странно, товарищ Аристархов, что вы этого факта в своем докладе не указали.

— До вас у меня никто про колдуна не уточнял. Мало того, предлагали его из рапорта убрать. Скажем повиниться, что мы были во время боя не слишком трезвые… Такой бы рапорт вас устроил?

К тому времени штатский стер со своего лица веселье, молча покачал головой. Подперев голову рукой, он смотрел в окно. По причине чердачности помещения, стена с окном была наклонена вовнутрь, а рама самого окна стояла вертикально. Евгению подумалось, что этот чекист неспроста выбрал место на чердаке — случись заварушка, он уйдет по крышам. А чтоб в это самое окно не проникли посторонние, наверняка под некоторыми черепицами скрыты ловушки.

Молчание затягивалось. Из кармана штанов штатский достал портсигар, такой же неброский как и хозяин. Открыл, достал папироску, завальцевал гильзу за ухом. Подал портсигар гостям:

— Курите, товарищи…

Клим и Евгений покачали головами.

Хозяин закурил и снова задумался. Пока папироска тлела в пальцах все трое молчали. Но жизнь папиросы недолгая — скоро она была раздавлена в приспособленном под пепельницу блюдце.

Аристархов решил, что определенная фаза беседы окончена.

— Теперь мы можем спросить, что все же происходит?

Чекист задумался. Аристархову показалось, что ответ ему известен. Он действительно угадал:

— Спросить, вы конечно, можете. — ответил чекист. — но не факт, что вам кто-то ответит…

Затем чекист задумался опять, Аристархов внутренне кивнул: именно такого ответа он и ожидал. Но оказалось, что Евгений угадал лишь на половину.

Человек за столом продолжил:

— …Хотя бы потому, что нам самим неизвестно, что конкретно творится в губернии. Это покамест секретно, будем надеяться, что таковым и останется. Но так уж получилось, что вы — часть этой тайны.

Аристархов посмотрел в глаза чекисту. И увидел там то, что не хотел видеть. А именно: им никуда не деться, им откроют эту тайну в любом случае. Эта перспектива совершенно не радовала ни Евгения ни Клима. Хотелось жить обычной скучной жизнью, не сталкиваться с эскадроном заговоренных от пуль. Не рисковать жизнью, не ночевать в чистом поле — летом это выглядело как увлекательное приключение. Но ночи становились все холодней…

Однако все было решено за них:

— Есть тут деревушка. — продолжал чекист. — Где-то в августе к ней отправили боевую дружину, дабы собрать провиант, необходимый городу. Расчет был такой: два дня туда, день и ночь на месте, затем два дня назад. Только группа эта не вернулась ни через пять дней, ни через неделю. Чего греха таить — встречается несознательный элемент в изрядном количестве. Происходят чапанные восстания — за власть советов, но без большевиков. Под черным знаменем анархии… В общем, пришлось нам слать человека, дабы выяснить — что произошло.

Чекист не стал уточнять, как именно это происходило. Может, кто-то пробирался в одиночку все больше лесами. Боялся каждого шума, опасался ловушек. А может иначе, шел по дорогам коробейником, распевая незамысловатые песни… Вполне вероятно, что этим разведчиком был их нынешний собеседник.

Все это было неважно.

— И вы представляете себе, эти селюки вырезали взвод боевой партийной дружины!!! Оно-то где-то и понятно. На медведей с рогатиной ходят, когда нет пороха… Затем упаковали свои манатки и ушли в неведомом куда! Дома оставили, и ушли! Как это вам понравится?

Аристархову было на это совершенно наплевать. Ушли — так ушли… Но из вежливости и субординации он изобразил на лице внимание, удивление и умеренное возмущение.

— Строго говоря, деревня эта не стоит того овса, который съедает лошадь, пока довезет седока. Ее даже на карты не заносили… Но с иной стороны, мы должны были дать урок жестокости… Потому изредка туда стали наведываться отряды, просто проверить — а не вернулись ли они? И вот две недели назад туда заехала группа. Вернулся только один — весь в крови. Утверждал, что якобы встретили там какого-то старика, а затем на них набросилась вурдалака, который и задрал троих товарищей, а его покусал. Казалось бы бред! Мы отправили туда дозор, и действительно нашли тела. Действительно: три человека задраны каким-то животным, вероятно, все же волком. Четвертый тоже изрядно покусан. Что характерно, все четверо — стреляные воробьи. В смысле испытанные боевые товарищи, стреляют с обеих рук. И, кстати, у револьверов барабаны отстреляны. Но противник ушел без потерь. На месте полно кровищи, но неясно чья она.

Чекист задумался, что еще добавить к сказанному. Но ничего на ум не пришло.

— Такие дела, товарищи! Ничего не напоминает?

Аристархов набрал воздуха и выпалил:

— Нет, абсолютно ничего. Я же говорил, у нас был колдун возраста среднего. Здесь же старик да еще с вовкулаком… Нет, совершенно ничего общего.

Чекист неодобрительно покачал головой:

— Вы, товарищ Аристархов, допускаете поразительную близорукость! Это все события одного порядка! Что у нас твориться в губернии? Во всем мире побеждает пролетарская революция, а здесь… Сотня заговоренных от пуль! Вовкулаки! Выходит: диалектический материализм — на свалку! Бессмертное учение Энгельса-Маркса — на фиг…

— Может, следовало бы послать на поиски того самого, покусанного, — осторожно предположил Чугункин. — он этого волка знает в лицо… В смысле в пасть.

— В морду, — поправил Аристархов.

— Все дело в том, что товарищ Овсов пребывает на излечении после боя с нечистой силой. Урон его здоровью причинен немаленький, процесс выздоровления проходит тяжело, так больной плохо переносит сыворотку Пастера…

— Это чего? — встрял Чугункин.

— Прививка от бешенства. — шепотом пояснил Аристархов.

Но человек за столом пояснял далее:

— Долгое время излечение вовсе казалось невозможным и даже рассматривалось решение усыпить больного морфием.

Теперь не выдержал Аристархов:

— Ну как же так его можно усыпить? Он ведь живой человек!

— Не беспокойтесь, мы бы это сделали, когда он превратился бы в волка. Так что все продумано, товарищи… А вы как к этому относитесь? К бешенству-то?

— В детстве кололи от столбняка… — пожал плечами Евгений. — Это вроде от бешенства привит…

— Вот и хорошо, — заключил штатский.

— Но у меня есть важная работа, — попытался привести последний аргумент Клим. — мне поручено подготовить на заводе доклад к годовщине Коммунистической революции.

— Считайте это заданием партии и правительства. В случае успеха операции вы получите достойное вознаграждение. Как задача-максимум вам следует найти и ликвидировать этого недополубога Лехто. После чего вызвать боевую дружину и уничтожить банду Костылева. Вместе с тем — искать старика с вовкулаком. Особые приметы оных вы получите…

— Их тоже… Ликвидировать?.. — спросил Аристархов.

В его тоне явно слышалось нечто наподобие: "За кого вы нас держите? За Неда Пинкертона и Абрахама Ван Хелсинга?"

Но сам чекист был настроен реалистично:

— По всей видимости старик и вовкулака к известности не стремятся, и, вероятно, губернию покинут… А вот угрозу банды Костылева и Лехто недооценивать нельзя… Завтра утром я буду вас ждать тут. За ночь обдумайте и сформулируйте свои предложения. Не стану вас больше задерживать…

-//-

А немногим восточнее части под монархическим триколором задумали разгромить части коммунистические. И сделать это не в лоб, а организовать правильное окружение, котел.

Охват был задуман красиво, несимметрично, в стиле Шлиффена.

Центр связывает противника обороной и даже немного отступает, завлекая. Левый фланг подполковника Кузьминова по сильнопересеченной местности пробирается строго на восток, через леса, через болота, обходя укрепленные посты, перерезая коммуникации, перенося через трясины орудия на руках.

Зато правый фланг, усиленный кавалерией, должен был пойти сначала тоже на восток, затем на север, покрыть почти семьдесят верст и встретится с войсками Кузьминова, замкнуть кольцо.

Части подполковника Кузьминова, выполнив боевую задачу, вышли к безымянной высоте, взяли под контроль стратегический мост, ожидая, когда к разъезду подойдут войска Подлецова.

Но подполковник Подлецов поступил в полном соответствии со своей фамилией. Он не стал замыкать наступление, вместо этого взял городишко Великий Кокуй, крупный по названию и местным меркам, но совершенно незначительный со стратегической точки зрения.

Но казалось подполковнику: зачем идти к какому-то разъезду, если можно стяжать славу освободителя целого города.

Взять, к слову городишко было совсем не сложно — только того и дел было, что шмальнуть из трехдюймовки да разогнать взвод красноармейцев.

Узнав об этом, в штабе плевались, рвали волосы, обещали за упокой души подполковника Подлецова поставить прямо тогда, не дожидаясь кончины оного.

Но подлецам, как всегда везет.

Красные не провели регонсценировку, не разведали, что кольцо окружения не сомкнулось. Ударили, вернее, бежали по пути кратчайшему, по лучшей дороге — на Великий Кокуй, полагая, что местный гарнизон держится. И налетели на пулеметную пургу войск подполковника Подлецова.

Убитых на самом деле было мало: у большинства хватило поднять руки и стать под знамена трехцветные. Те, кому это было невозможно по политическим мотивам, по званию просочились вокруг города…

По-хорошему Подлецова надо было или расстрелять или сорвать погоны да отправить рядовым на передовую. Но нет — подполковнику повезло. В городишке было найдено восемь сотен винтовок. А так же на станции Решетнково, отстоящей от города на верст этак семь, разъезд захватил вагон набитый серебром.

Правда, винтовки были итальянской выделки, и патронов к ним в этих краях практически не имелось. Да и с серебром получилась небольшая неувязка. Решетниково, если ехать на восток, был станцией конечной. То бишь отправить вагон в белый тыл оказалось невозможным.

Слитки пришлось выгружать на телеги и везти их за пятьдесят верст на телегах. Где-то треть серебра по дороге пропала.

Генерал Бутусов, руководящий операцией, скрепя сердцем присвоил Подлецову чин полковника и тут же убрал из линейных частей, перевел в штаб.

Подлецов приказа не послушал. Заявил, что красных он бил и бить будет, и объявил себя военным комендантом города.

Можно, конечно, было объявить Подлецова мятежником, но хватало врагов и явных. И генерал Бутусов сделал вид, что так и надо.

Полет

Выходя на улицу, Евгений пробормотал:

— Тятя, тятя, наши сети притянули мертвеца. Наши сети вообще ничего кроме мертвецов не притягивают, потому как в озере этом рыбы отродясь не водилось! так что извольте жрать мертвеца!

— Жень… — заговорил Чугункин.

— Чего?

— Ты прости, когда я сказал, что колдуна видел… Не подумал.

Аристархов совершенно честно махнул рукой:

— Не бери в голову, не думаю, что это глобально что-то изменило. Нас бы все равно послали на поиски. Пошли по домам.

На перекрестке бабушка продавала пирожки.

Евгений остановился около нее, достал из кармана бумажник:

— А с чем у тебя пирожки, бабушка, с мясом?

— Какое тебе мясо, сыночек. Мясо ноне кусается! С горохом пирожки… Будете?

— С горохом так c горохом. Дайте два…

Расплатившись, Евгений принял пирожки и тут же отдал один Чугункину. Бабушка спрятала купюру и зачастила:

— Оно и хорошо, что с горохом, а не с мясом. Вчерась, говорят мальчик у Купцовых пропал. Кто говорит: рванул на Дон к Корнилову, а кто — что его поймали и на холодец пустили:

— Кого пустили на холодец? — не понял задумчивый Аристархов. — Корнилова?

Но бабушка не стала объяснять. Только махнула рукой и сказала

— Кушайте на здоровье.

Затем широко перекрестила покупателя, будто давая понять, что разговор закончен.

Крестное знамение подействовало: Евгений вздрогнул, посмотрел бабке в глаза. Та отчего-то зарумянилась.

— А скажи-ка, мать, имелась ли у вас в городе нечисть и прочие пережитки царизма?

Старушка кивнула:

— А как же, имелась и имеется! В городе домовые шалят. То муку рассыплют, то в молоко плюнут, да оно и скиснет. Еще, говорят, домовые девок портят, к бабам наведываются. Оно-то, если вдова, то даже хорошо, а так… За городом, оно похуже: водяные, русалки, лешие.

— Ну а как с домовыми борются?

— А зачем с ними бороться? Начнешь драться с ними — они начнут драться с тобой. Конечно, кто иконами все углы завесит… А я так сметаны поставлю за шкаф — он наестся и сидит тихо…

— А вы видали домовых? — встрял Чугункин. — может, их и нет вовсе.

— Ну ведь сметана пропадает! Стало быть, кто-то ее ест! Отчего не домовой?

— Отчего не кош… — начал, было, Чугункин, но почувствовал, как Аристархов толкнул его локтем.

— А вот если… — помялся Евгений. — Если нечистую силу надо непременно изгнать? Что тогда делать?

— Тогда надо батюшку звать, дабы он окропил помещение.

Евгений задумчиво потер подбородок.

— А вот если нечисть позлобнее будет, побольше, то тут и изгонятеля надо посолиднее? Наверное, батюшка местный не справиться? Кого бы позвать еще?

Последний вопрос был задан тихо, будто Евгений размышляет, говорит сам с собой. Однако бабушка со всего размаха влетела в ловушку.

— Это вам надо в Еремовск ехать! Там в Новомихайловской церкви батюшка Никодим служит. Так в его храме благодать исходит! Он-то сам с вами не поедет, а вот может, даст совет или иконку.

— А вы сами там были, что в церкви за благодать-то?

— Сама не была, врать не буду. Желала бы туда съездить, да далече выбираться. Да рассказывают, что там ангелы поют, архангелы промеж молящихся ходят.

— Еремовск, говорите? — переспросил Аристархов. — Какая церковь?

— Новомихайловская! Да вы не сомневайтесь… Там, верно, каждый скажет, где чудотворная церковь стоит! — сказав это, бабушка резко перешла на шепот. — Его даже большевики боятся…

…На том разговор и закончился. Аристархов побрел прочь молча и задумчиво. За ним размашисто шагал Чугункин.

Пару кварталов просто молчали.

Прошлись по набережной. Местная речушка нрав имела такой же тихий как и жизнь в городке. Из-за чего вода застаивалась и первые поселенцы гордого имени реки не придумали, именуя ее меж собой речкой-вонючкой. После, когда город облагородился, русло почистили, сделали уже. В реке появилось некое подобие течения. Но реку по-прежнему именовали Вонючкой — так исторически сложилось.

Наконец, Клим все же не выдержал:

— И что, мы поедем в эту церковь? Где это видано, чтоб большевик шел на поклон к попу! Имейте ввиду, товарищ Аристархов — о вашем космополитизме я извещу кого следует.

— Вы об этом человеке в кабинете нумер «96»? Известите его непременно! А еще спросите: где это видано, чтоб по губернии моталась сотня заговоренных от пуль! Где это видано, чтоб оборотень набрасывался на комиссаров! После ваших слов он наверняка одумается, объявит убитых и раненых обманом зрения, вернет вас писать статейки, а меня — в школу к этим оболтусам!

И нельзя было понять из слов Аристархова: то ли он хочет вернуться в училище к этой рутине, то ли напротив, готов на любое дело, лишь бы из города этого выбраться.

— А вдруг это все происки врагов революции! — не сдавался Клим. — И поп нам не поможет, а поведет в строго противоположную сторону.

— Такой возможности исключать нельзя. — согласился Аристархов. — Но я не вижу другой возможности в этом убедиться… Лишним не будет, хотя тоже думаю, что ни черта не выгорит… Но по другой причине.

— По какой?

— Не может быть, чтоб проблема так просто решалась. Этак бабку послушать — пойди в церковь, поставь свечку, на крайний случай — закажешь службу — и все сложится. Кстати, ты когда-нибудь был в Еремовске?

— Неа. А вы?

— На карте видел. И этот город мне положительно нравится.

— Чем же?

— Тем, что до Еремовска триста верст. Мы туда на перекладных неделю добираться будем. И обратно где-то столько же. Пока ездить будем — глядишь, и изловят вурдалаку или банда заговоренных перемрет от сыпного тифа…

-//-

В кабинете «96» говорить пришлось все же Аристархову. Безымянный хозяин, вопреки ожиданиям Клима, выслушал Евгения внимательно.

И вынес краткий вердикт:

— Согласен. Одобряю. Какие-то сведенья об этой церкви доходили и до меня — так что действуйте.

— Так мы завтра отбудем?..

— Завтра? — переспросил хозяин тоном не то чтоб удивленным, но вопросительным.

Причем вопрос хозяин кабинета, похоже, задавал только себе.

— Ну да, надо получить довольствие, собрать оружие, вещи…

— Как раз сегодня в Еремовск летит аэроплан. Я устрою, чтоб вас взяли на борт и позабочусь о денежном довольствии, провианте, документах. Вам на сборы — два часа вполне достаточно!

— Я боюсь высоты… — начал Чугункин, но поперхнулся, налетев на взгляд человека в штатском. — Но если Партия прикажет…

— Уже приказала. Уж будь уверен. — ответил штатский сразу за всю Партию.

Было произнесено это тоном человека, с которым спорить — опасно для жизни.

Климу и Евгению оставалось только кивнуть.

Вероятно, хозяин кабинета или подозревал, что кто-то к грядущей миссии относится без вдохновения или просто хорошо разбирался в людях.

Потому, дабы никто не опоздал к отлету аэроплана, к Евгению и Климу приставили человека тоже в штатском, но очевидно менее важного, чем хозяин кабинета с большим номером.

Но и этой важности вполне хватило, чтоб из гаража выделили машину — правда конструкции убогой, древней еще на паровой тяге. Выглядела она как шарабан, у которого украли лошадей вместе с оглоблями, а вместо них сзади прикрутили печь-буржуйку с трубой высотой в сажень.

Подстать паромобилю был и шофер — весь как будто запыленный, провалявшийся в чулане со времен англо-бурской войны и извлеченный на свет вот только сегодня, по случаю.

Машина была медлительной: трогалась лишь через полминуты после того, как водителю говорили ехать. Двигалась машина лишь немногим быстрей спешащего пешехода, и мальчишки легко ее догоняли и бежали рядом со смехом и улюлюканьем. Водителю и пассажирам оставалось только одно: соблюдать серьезность.

На каждой остановке запыленный водитель проверял уровень воды в баке, прогар топлива в топке, порой доставал из-под сидения полено и отправлял его в огонь.

Остановок было несколько. Сначала заехали на квартиру к Чугункину. Тот на удивление быстро собрался, вышел лишь с небольшим чемоданчиком. Но Аристархов умудрился управиться еще быстрей. Из казармы, где он обитал, вернулся вовсе налегке. Если что и было взято, то уместилось в карманах.

— Сказал дежурному, что койку я освободил. — пояснил Евгений. — И чтоб меня не ждали…

Потом заехали в местный арсенал. Туда зашел только уполномоченный штатский и Аристрахов. Шофер с Чугункиным остались отпугивать детвору.

Из арсенала Аристархов вышел с бряцающим пакетом и вся кампания далее отправилась в цейхгаузы. И хотя местные красноармейцы ходили в городе оборванные и заплатанные, склад был набит мануфактурой если не под завязку, то уж больше чем на половину — точно.

Густо пахло нафталином, но со слов начальника складов, помогало это слабо — моль тут водилась такая матерая, что на нафталин чихала и била даже кожу.

Переодевались тут же, в маленькой коморке при складах.

Аристархов по-прежнему оказался в солдатской шинели, но теперь солдатская одежда была одета и под нее.

Евгений бросил Чугункину пакет с тряпьем.

— Вот, возьмите, переоденьтесь.

Клим открыл пакет. Там лежали широкие, но коротковатые штаны из домотканого полотна, рубаха-косоворотка, кепка с пуговицей. Все это явно было снято с чужого плеча. Особенно заметно это было по рубахе: кроме заплатки она имела возле ворота плохо застиранное ржавое пятно. В лучшем случае предыдущий хозяин сильно порезался при бритье, а в худшем, самом отвратительном — ему перерезали горло и рубаху сняли с трупа.

Чугункина передернуло:

— А скажите, этот маскарад так необходим?

Свою тужурку он считал если не неуязвимой броней, то уж точно богатырским доспехом.

— Можете не переодеваться, — кивнул Аристархов. — но давайте договоримся сразу: случись передряга — вы меня не знаете. А я вас… Не думайте, что комиссарская одежда во всех вызовет восторг.

— Марксистское учение побеждает… — начал зачем-то Клим.

— Скажете это, когда вас к стенке расстрельной прислонят.

Клим Чугункин начал резво переодеваться. Пока он попадал в рукава, Аристархов проверил оружие. Себе в дорогу он выбрал короткий маузеровский карабин. Чугункину вручил два пистолета — маленький «браунинг» и злой револьвер «бульдог», что бьет неточно, но дырки делает размером с блюдце. Свой «Кольт» Евгений убрал куда-то под руку.

— Ого… — удивился Чугункин.

— Плечевая кобура, — объяснил Евгений, — изобретение наших американских друзей. Жутко удобная вещь — давно искал. А у этого жука, представь себе, таких дюжина!

На нос Евгений нацепил пенсне со стеклами тонкими, совершенно плоскими. Было это сделано исключительно для маскарада. В очках он выглядел каким-то поэтом, недавно переболевшим тифом…

Комнатушка, выделенная для переодевания, была маленькой и Клима с Евгением чуть не первый раз за весь день остались с глазу на глаз.

Через единственное в комнате окно было видно, как у автомобиля о чем-то курят смотритель складов, шофер и сопровождающий человек в штатском. Из трехаршинной трубы паромобиля шел ароматный березовый дым…

— А знаешь… — проговорил Аристархов. — Я тут подумал и понял, что номер на кабинете…

— Какой?

— Девяносто шесть…

— А… Так что же?

— Я думаю, что девяносто шесть — это цифра, обозначающая нелюбовь.

Теперь задумался Клим, но совсем ненадолго:

— Мы тут одни… — ответил он. — И должен вам заметить, что вы уж слишком задумчивы. Это вас к добру не приведет.

— Послушайте, но ведь должен же кто-то из нас думать?

После был аэродром. Когда паромобиль выехал к ангарам, комиссар вынул брегет и отщелкнул крышку. Остался доволен: до назначенного срока оставалось еще двадцать минут.

Впрочем, авиатор был уже готов и ждал только пассажиров.

Военлетом оказался розовощекий крепыш, одетый в кожаную куртку, шаровары, сапоги и опять же кожаную фуражку. Все это обилие кожи невыносимо скрипело, отмечая каждый его шаг.

На фуражке имелась старая эмблема русской авиации: двуглавый орел, держащий в когтях пропеллер. Орлу этому здорово не повезло: для начала у него отломали короны, затем пробили в груди отверстие, куда законопатили красную звезду.

Штатский сдал ему Клима и Евгения, но уезжать не спешил. Пока шли у аэроплану, Клим несколько раз оборачивался и неизменно видел автомобиль. В нем, словно при приеме парада стоял штатский, смотрел им вслед, курил тонкую папироску. Второй рукой он что-то сжимал в кармане плаща. Клим отчего-то не сомневался, что там было оружие…

К аэроплану пришлось идти долго — где-то с пол-версты. Подымался ветер, разглаживал траву на земле, как заботливый хозяин гладит шерсть любимой собаки. На причальной мачте все тот же ветер трепал чулок, указывающий направление ветра. Однако, мачта была пуста, не было пассажиров, ожидающих прибытия рейсового дирижабля.

Да и все три эллинга были закрыты. То ли были они пусты, то ли просто их закрыли от приближающейся ночи и непогоды. А может быть, с ними происходило то же, что и с паровыми автомобилями. Их время прошло, они потихоньку ломались, их чинили, но не так чтоб тщательно. Старые списывали при первом удобном случае, а новых уже не строили.

Выглядел военлет недовольным. Аристархов мог его понять — все-таки наступал вечер.

— Вы, наверное, важные люди… — бормотал авиатор. — Или дела ваши важные, коль летите на ночь глядя.

Чугункин нахохлился, а Аристархов кивнул:

— Да, где-то так…

— А что, до утра не подождет? Ночью-то летать не слишком ладно.

— Отчего так?

— В этой области движение в небе большое… Давайте за мной…

И пошел через поле к ангарам.

Аэроплан конструкции инженера Арбалетова уже стоят на поле аэродрома.

До революции сей самолет носил имя личное "Святитель Николай". Но когда власть изменилась, название, разумеется, тоже поменяли. Закрасили старое название, а поверх краски нанесли новое: "Председатель революционного совета Республики борец за свободу товарищ Лев Троцкий". Хотя надпись писали буквами не сильно большими, но все равно, места не хватило. И последние два слова писали плотнее, так что буквы лезли друг на друга.

Выглядел аппарат конструкции Арбалетова не очень надежно. Сначала Чугункину показалось, что это вовсе груда фанеры неаккуратно сложенной, небрежно перевязанная проволочками.

Потом рассмотрел два двигателя на консолях крыла, понял, что именно на этом агрегате им и предстоит лететь. От этого Чугункину стало по-настоящему страшно.

— С другой стороны, хорошо, что у самолета два двигателя. — попытался успокоить себя Клим. — Если один двигатель откажет…

— …то второго как раз хватит долететь до места крушения. — ухмыльнулся авиатор.

— А может действительно, не стоит лететь на ночь глядя?

— Да нет. — ответил вонелет. — Надо лететь. Мне на обратной дороге еще забирать военкома. Направляют к нам, в Мгеберовск… Да вы не бойтесь, как-то долетим. Мне такие полеты не в первой. Луна полная, на аэродроме уже предупреждены — разожгут костры…

На Чугункина успокоения подействовало строго противоположным образом. Особенно не понравилось слово «как-то». Военный летчик уловил замешательство.

— Еще раз прошу: не волнуйтесь. У меня в империалистическую войну было почти семьдесят боевых вылетов, три сбитых немецких аппарата, один воздушный таран. И отдельно прошу не помогать мне в полете ценными советами. Я как-то сам управлюсь…

Пилот занял место за штурвалом. Пассажиры — места за ним.

Техники крутанули винты. Двигатели завелись, немного почихали как после простуды, но прогрелись, набрали обороты.

Аппарат тронулся. Пробежал по полю, сначала медленно, затем все быстрей, подпрыгивая на колдобинах. Наконец, оторвался от земли, пошел ровнее.

Земля уходила вниз и назад, самолет стал подыматься выше, к звездам.

В небе висела полная луна, под крылом аппарата лежала земля: сонная, покрытая темнотой. Но несмотря на то, что на небе ясно проступили звезды, в вышине еще оставалось довольно светло.

Лететь оказалось холодно, в открытом кокпите ветер забивался за каждый отворот, в каждую складку одежды. Наверняка у крепыша-военлета все кожанки изнутри были подбиты мехом. Аристархов надвинул на брови фуражку, шарф поднял до носа, спрятал руки в рукавах.

Стало действительно теплее.

Хотелось спать, и Аристархов действительно задремал. Проснулся от того, что кто-то его трясет за плечо.

Аристархов спросонья попытался подняться с кровати. Ему это не помогло, потому как обнаружил он себя в тесном кокпите. За плечо его тряс Чугункин и показывал куда-то в сторону. Евгений послушно повернул голову и действительно был удивлен.

В метрах пятнадцати от них в воздухе висела обнаженная девушка. Евгений закрыл и открыл глаза, ожидая, что наваждение пропадет. Однако, девушка наваждением не являлась.

При дальнейшем рассмотрении оказалось, что она все же не висит, а сидит на метле. А вот эта метла…

Тут Евгений вспомнил, что находится он в кокпите самолета, самолет тот летит, и эта барышня — тоже летит на метле со скоростью такой же как и аэроплан.

До нее было совсем недалеко — может быть саженей десять. Поэтому можно было рассмотреть ее довольно хорошо — все, кроме, пожалуй, цвета глаз.

Вопреки распространенной легенде, была она не рыжей, а шатенкой. И теперь ветер развевал слегка курчавые волосы. Евгению захотелось знать: а чем пахнут эти волосы? Хотелось зарыться в них носом, закрыть глаза, не чувствовать ничего кроме этого запаха.

Казалось, что пронизывающий ветер и осенне-зимний ветер совершенно не беспокоит ведьму.

Она улыбалась. Казалось, что и улыбается она именно ему, Евгению.

Евгению она показалась редкой красавицей: высокий лоб, щечки, ниточку губ, едва заметные ямочки у губ.

Подумалось: а ведь их миссия совершенно противоположна существованию таких вот обнаженных летающих объектов. И, может, шут с ним, с материализмом, коль есть такие ведьмочки…

Может, стоило бросить, перекричав рев двигателей: Девушка, а чем вы занимаетесь этим вечером? Ах, уже почти ночь? Но не беда — может, Вы найдете свободную минутку завтра? На этой неделе?..

И действительно — встретиться, забыть эти дурацкие марши, атаки с гражданской войной… Жить рядом с ней, плодить детишек, самому стать с годами ведьмаком.

Когда дети подрастут, рассказывать, как они познакомились с мамой — на высоте двух верст.

Но совместный полет продолжался недолго. Через минут семь ведьма заложила вираж и ушла вниз и влево.

— На шабаш полетела. — раздался крик молчавшего доселе военлета. — Луна полная — вот они и летают. Я же говорил — в такие ночи движение в небе большое. Эта еще ничего — попутная была. А пару раз со встречными — едва разминулись!..

-//-

А ведьма, меж тем, пролетела над опустевшей деревней, над брошенной церквушкой, пронеслась в аккурат над улицей, рядом с домом, где совсем недавно обитал Геддо. Положила метлу в повороте как раз над рекой. Прошла на бреющем над леском — прутья метлы едва не задевали вершины деревьев.

Болото, с которого приходил к нему Федот, действительно было большим. На такой территории могло бы размеситься какое-то государство поменьше.

Но с иной стороны, что делать на болотах целому государству? Это город можно построить, вбив быки да отсыпав дамбы. А тут? Целая смутная волость, где живому человеку ни шага без опаски сделать нельзя. Уйдешь в трясину, и следов не останется, кроме пузырей.

Зато нечестии на болоте было раздолье. Еще никто не слышал про гнома или лешего утонувшего в болоте.

Потом жили они здесь в свое удовольствие, ходила в гости друг к другу. Прокладывали тропинки, валили ветки да бревна в гать. Порой отправляли гонцов в другие места нечистые, чаще на болоте появлялись новенькие.

Обычно, это были заурядные утопленники, призраки, но иногда появлялось такое, чего доселе не было. А что поделать — мир развивался, вширь и вглубь, из стороны в сторону да и чего греха таить — вкось и вкривь…

Случилось то, что через болото тянули железнодорожную линию. Делали это без лицемерия, кое в следующие года в этих краях образовалось. А именно нагнали каторжников, которые рубили лес, таскали землю на насыпь, заспали болото и дохли здесь же как мухи.

И действительно — скоро нитка железной дороги разделила болото на две почти равные половины. Дорогу открыли без особых торжеств, начали движенье. Но в одну ночь с пятницы поезд, въехавший на болота с одной стороны, с другой стороны не выехал. Утром выслали на его поиски дрезину с путейцами.

Поезд они нашли где-то посередине — в топке остывали угли, локомотив был исправен, да только ни от машиниста, ни от кочегара не осталось ничего. Даже пузырей на болоте.

Путейцы пожали плечами, состав отогнали на станцию. Там и придумали версию, что, дескать, машинисту и кочегару чего-то привиделось на болотах, они остановили локомотив, вышли на топи, где благополучно и утонули.

Все бы было б хорошо, да только вот история повторилась ровно через четыре недели, тоже в пятницу. Кто-то предложил, что утонуть в болоте — ума много не надо, а дураки, как известно, умирают по пятницам… Потому в такие дни надо отправлять машинистов поумней.

Только эта гипотеза продержалась недолго, а именно минут пять. Дело было утром, и луна не успела убраться с неба. Путеец показал на нее — та была полной…

В общем, по этой ветке машинисты поезда старались не водить, а уж ночью в новолуние — тем более. Отдельно не было согласных вывести локомотив на линию в ночь на пятницу. Что называется — дураков нету.

А в году 1914, в октябре месяце на фронт германский шел эшелон с солдатами. И все как-то один к одному сложилось — снова пятница и полнолуние, машинист неместный, с другой линии.

В общем, стрелковый батальон исчез вместе с командирами… Надо ли говорить, что кочегар с машинистом пропали опять?

Был скандал, затем расследование, кое ничего, разумеется, не дало. Зато вспомнили, что линию освящали чисто формально только на конечных станциях. Теперь батюшку с кадкой святой воды не шибко спешно провезли на дрезине. Святой отец кропил рельсы, шпалы и окружающую местность.

Нечисть смотрела на это действо издалека.

А затем словно в отместку за святую воду пропал товарняк. И что характерно — произошло это днем, правда, туман стоял. Но пропал начисто — не только машинист, а локомотив с тендером и еще двадцать семь вагонов. Вот так просто — линия, с которой не свернуть, состав в тысячи пудов…

Как кот языком слизал.

Правда, злые языки утверждали, что начальник дистанции этот поезд украл и подал в Бразилию. Но доказательств, конечно, не имелось…

Линию закрыли. Составы пошли в обход, делая крюк в двести верст.

И где-то за два года вся линия ушла в болото.

Лишь у станций, которые эта линия соединяла некогда, имелись рельсы, уходящие прямиком под тихую воду…

-//-

…Поезд, украденный с железнодорожной магистрали, стоял совсем недалеко от того места, где проходила некогда магистраль — может верст пять. Теперь в нем жила семья гремлинов — одна из самых первых в этом мире.

В приборах, и механизмах, что везли на Восток Дальний и далекий, ехали они осваивать новый край.

Семья гремлинов не стала на болоте своей. Они только то и были что нечистью, существами разумными, но непохожими на людей. Но с иной стороны-то и для остальной нежити они выглядели непривычно. К тому же иные существа помнили времена, когда человеком здесь, что называется, и не пахло. И гремлины были здесь новичками. Да и остались бы таковыми еще лет пятьдесят.

Ведь гремлины они кто такие? Это существа, которые живут в различных механизмах, приборах и делают так, что у данных устройств появляются функции, кои конструкторам и в кошмарах не снились.

Чтоб кто знал: гремлин существа роста маленького даже рядом с невысокими гномами. Цвета они сумеречного. Поскольку в цехах и в механизмах стоят вечные сумерки, гремлины остаются в них невидимы.

Им бы стоило сдвинуться с места, идти дальше на восток, к прежней цели. Но, видно, на семейном совете решили: когда-то цивилизация, прогресс дойдет и до этого места. А они уже будут здесь первыми, и, возможно, единственными.

А на болоте какая техника? Только все тот же украденный поезд.

Потому особых занятий на болоте у гремлинов и не было. Посему, пребывали они в благостном безделье, заплывали жирком. Отец семейства порой нападал на проходящие мимо поезда, выбирался даже в ближайшие городишки. И тогда, к примеру, будильники начинали трезвонить среди ночи, будили хозяев даже в самый сон. Причем иногда эти часы даже не были заведены.

Но отчего-то в городе надолго не оставался — возможно, слишком масштаб будильников был слишком мелок, может привык жить на болоте… Этого никто не знал. Может даже сам гремлин.

А младший, вместо того чтоб технику курочить, стал ее напротив собирать. Начинал с вещей никому ненужных, а потому и безобидных.

Но где-то в конце года 1916-го года, как раз перед тем, как убили Распутина, молодой гремлин все-таки собрал приемник. Думал сложить и передатчик, дабы общаться со всем миром, но процесс прослушивания новостей, переговоров так увлек, что стало как-то не до передатчика.

Мир кипел, бурлил. Где-то продолжалась война, в бой шли первые танки, летали аэропланы, из-под воды через перископы следил за происходящим экипажи подводных лодок. Гремлин слушал передачи и чертил на земле схемы, как, по его мнению, должны выглядеть эти утсройства.

А затем громом грянуло — Революция! Сначала одна, затем мятеж, после — еще одна революция.

Молодежь, будь она человеческой, гномьей склонна всегда к радикализму, к желанию мир изменить.

Посему, собирались вечерами, когда проходимость радиоволн лучше. Сидели кружком у черной тарелки динамика. За шумом пытались различить слова, затем пересказывали друг другу, кто чего разобрал.

Слушали подпольную радиостанцию "Призрак коммунизма", затем "Голос Шамбалы" и "Свободный Теночитлан", вещающую из Швейцарии «Искру».

И уже иначе смотрели по сторонам — хотелось выбраться из этого болота в мир иной, человеческий и бренный. Все на том же болоте создали подпольный комитет. Впрочем, от кого он был в тайне, в подполье — никому не ведомо. Всем окружающим на этот комитет было как-то наплевать.

Ну а потом и того больше — по городам и весям отправили гонцов с посланием. Дескать, вскорости на болоте состоится Первый Всероссийский съезд нечистой силы.

Со всех сторон, из мест насиженных на болото делегации слетались, сходились, да и чего греха таить — сползались. Впрочем, делегации — громко сказано.

Многие на этом съезде представляли сами себя, да и прибыли не из идейных соображений, а просто так: за кампанию или со скуки. Ибо скука — наипервейшая беда, когда живешь долго, особенно в какой-то глуши.

И в указанный день, пусть и трехчасовым опозданием означенный съезд начался. Призывая к порядку, председательствующий гремлин застучал в колокольчик, снятый по такому случаю с украденного поезда.

— Товарищи! — возвестил председатель. — Первый съезд депутатов народов Древних и Малых, существ Межвременья, прошу считать открытым.

Далее, для соблюдения процедуры, требовалось прочесть поздравительные телеграммы, письма полученные съездом.

Письма имелись — целых три штуки. Однако, президиум, сформированный к слову из бывшего подпольного комитета, с молчаливого согласия решил эти письма не оглашать. Два было написано на неизвестном языке, да так небрежно, словно кто-то расписывал перо. Третье письмо, напротив, было написано почерком каллиграфическим. Но содержало все больше ругань и предложения комитету не заниматься

— Первый пункт повестки съезда — утверждение повестки работы. Кто за это предложение — прошу…

Но его прервал сидящий в первом ряду Кащей:

— Слушай, а может, перейдем к сути дела? Я, конечно, бессмертный, но это совсем не значит, что мое время ничего не стоит.

Оратор закашлялся и выпил воды. Из черепа. По виду — человеческого.

Вода была болотной, иной здесь просто не имелось. Но она взбодрила говорящего. И он продолжил с новой силой:

— Как многие из вас знают, в городе Петрограде победила социалистическая революция. Власть перешла к народу.

— А нам-то с того какая радость? — спросил все тот же Кащей.

Кащея на болоте не любили. И через две минуты общения с ним, гремлин начал понимать по какой такой причине.

Говорили, что Кащей Бессмертный на самом деле Агасфер. В пользу данной гипотезы выступало бессмертие, профиль Кащея и злато, над которым, он якобы должен чахнуть. Однако, того злата никто не видел, а сам Кащей жил в свое удовольствие. На болото он прибыл на орловском рысаке. Одет был франтом: костюм по последней дореволюционной моде, котелок, жилет со множеством брелоков, рубашка с воротничком стоячим, накрахмаленным.

Седые волосы были напомажены и уложены, в тонких пальцах тлела папироска.

Молоденькие ведьмочки то и дело поглядывали на Кощея и из кокетства прикрывали свою наготу.

— Многие года, даже столетия. — вещал оратор. — нашему народу не давали возможности развиться. И только Великая Октябрьская революция открывает перед нечистью широкие перспективы. Это наша революция, которую мы должны поддержать всеми силами.

— А какой радости ради? — поинтересовался Кащей.

— Хотите увидеть, какой знак носит их армия?

— Ну и какой?

Из-за трибуны гремлин поднял заранее приготовленный кусок бересты, на которой кошенилью была нарисована пятиконечная звезда.

— Вот! — С триумфом возвестил гремлин.

На местах действительно зашумели. О чем именно — с трибуны невозможно было разобрать.

— Ну и что тут такого? Красный пентакль. Совершенно элементарный знак — чего еще можно было ждать от жалких людишек. Если бы они рунами что-то осмысленное написали, я бы еще подумал. А так…

И Кащей махнул рукой. Дескать, разбирайтесь сами. Без него. Поднялся с места и ушел с места. Но не уехал, а остался в стороне, будто ждал чего-то. Или кого-то.

За это гремлин был Кащею крайне благодарен: без него съезд пошел гораздо легче.

— Марсова, красная пятиконечная звезда, иначе кельтский крест, — пояснял председательствующий. — есть символ волшебный. Сие есть знак посвященным, что к власти пришли наши, колдуны…

Гремлин осмотрел свою аудиторию. Она его не вдохновляла — единства здесь вряд ли можно было достигнуть. С правого края сидели люди — в основном колдуны и все те же же легкомысленные ведьмочки. С людьми живыми смыкались те, кто были людьми — но в далеком прошлом. Утопленники, упыри, оборотни. Больше всего присутствовало солдат с того самого поезда, который шел на фронт.

Дальше — те, кто на людей походил, но ими не являлся от рождения. Как то гномы, заблудший эльф…

Гномы появились здесь давно — в те времена, когда недра сего края осваивать начали. Из-за кордона царь Петр выписал сюда специалистов лучших в горном — немецких из Шварцвальда. Среди прочих приехали некоторые, кои хоть и имели немецкие пачпорта, на самом деле немцами не были.

Строго говоря они и людьми-то не были…

Проходили года — гномы множились. Делали это путем как естественным, так и вызовом из-за границы многочисленных кузенов, внуков и дядьев — благо у гнома родословная длинной с прославленную гномью бороду.

Жили обособленно, обрусели, одичали. Немецкий язык забыли вовсе, а на древнекельтском исключительно ругались.

Мужики из сел окрестных считали гномов каким-то местным народцем. Что касается прославленного гномьего долголетия, то никто его и не замечал. Для людей гномы все были на одно лицо. Впрочем, того же мнения гномы были и о людях.

Дальше начиналась самая странная аудитория, к которой принадлежал и сам гремлин — те, кто походил только на себя. Имелись лешаки, похожие скорей на деревья, другие твари, не поддающиеся никакой классификации. Когда одна такая попала в капкан непонятно как оказавшегося здесь зоолога, то тот обозначил ее в своем дневнике как "особо крупная рогатая двугорбая мышь".

Присутствовал даже один ходячий рыцарский доспех. Неизвестно, что было в этих гремящих железяках. И остальная нечисть была совсем не горела желанием узнать что там внутри.

Доспехи ходили по лесу, били медведей — животное достаточно смелое и глупое чтоб не сбежать. Затем медвежьим салом тщательно протирал сталь, чтоб не пошла по ней ржавчина, смазывал стыки. Те все равно скрипели. Еще чаще доспехи натирали свой меч. Лесные старожилы говорили, что некогда к этому огромному двуручному мечу имелись и ножны. Но когда из них извлекали меч, шум было слышно за три версты. Потому доспехи ножны или потеряли или где-то спрятали до поры до времени.

— Вот послушайте, какое воззвание передает восставший Петроград! Вождь мирового пролетариата говорит: Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим, шахты — гномам.

— Что, прям так и сказал? — оживился делегат от гномов.

— Нет. — признался гремлин. — Но я так понимаю, что народы, крестьяне и земля имелись в смысле широком. Широчайшем просто… Народы: человеческий, Древний или эльфий, Малый народец. А кто вы, гномы, вы есть, как не трудовой народ…

Бородатые коротыши закивали: дескать это вся остальная нечисть — бездельники, а мы самые что ни на есть трудовые.

И тут гремлин выпалил то, из-за чего все и заваривалось:

— Но революция в опасности! И нам, всем небезразличным к делу революции, следует сформировать интернациональную дивизию нечисти и отправится на помощь революционному Петрограду!

И тут началось то, что журналисты в газетных отчетах о съездах называют прениями, а все остальные — гамом и криками. Трещали руками-ветками лешие, скрипели доспехи, пронзительно визжала двугорбая жаба!

— Да здравствует Великая Октябрьская революция! — орал луженой глоткой гном.

— За веру, царя и отечество! — кричали солдаты.

Шум гремлин слушал этот шум с удовольствием. Ну надо же — почти все как у людей.

За поляной, довершая общий шум, ревели гномьи ездовые медведи. Отправляться в далекий путь пешком было неудобно. Да и зимой, положим, гном в снегу оставлял следы, кои некоторые охотники принимали за детские. Потому в неких краях появлялись байки, легенды о зимнем ребенке.

Но оседланный медведь оставлял следы только медвежьи.

А когда дошло до записи, оказалось, что о дивизии думать рано. Даже полк — было слишком. От силы батальон. Но для пущего пафоса все равно подразделение именовали дивизией. Что не говори — звучало солиднее.

В армию записались, среди прочих, ходячий рыцарский доспех, две двугорбые жабы, тридцать солдат из пропавшего в 1914 году батальона.

Но больше никто из людей и из тех, кто некогда ими был в армию не пошли.

Пытались, к примеру, позвать утопленника:

— А ты, Федот, пойдешь с нами?

— Не-ка, не пойду.

— Что боишься за свою шкуру? — пытались взять его на «слабо».

— Я уже мертв. — спокойно ответил Федот. — Потому резону за шкуру бояться нету. Что касательно, бороться за свои права и свободы, то мне известна только одна причина их сдерживающая: а именно моя жена.

— Ну а как же родное болото?

— Я чего думаю… Мое болото никому не надо. Ну а какой смысл защищать то, на что никто не позариться?

— А вдруг придут болото осушать. Добывать, скажем, торф…

— Когда придут — тогда и поговорим. Короче, не хочу идти и все тут!

Хотя гном и кричал если не больше, то громче всех, пошел не в армию, а домой, сославшись на то, что победу он будет ковать в тылу.

Не пошел в бой и Кощей:

— Я, конечно, бессмертный, но с другой стороны чего лишний раз Косую дразнить? Да и далеки мне эти все идеи.

Кащей свистнул. Из леса на поляну выбежал его конь.

— Мы будем бороться с бабизмо-ягизмом! Ну, ничего, придет наше время, сорвем мы с тебя твои барские наряды! — шептал ему в спину гремлин.

Несмотря на возраст, Кащей на слух не жаловался. На чувство юмора — тоже.

— Я бы предпочел, чтоб это сделали они… — улыбнулся он в сторону ведьмочек.

Те захихикали.

Уже держа коня за трензеля, пошутил:

— Эх, я бы порвал тельняшку на груди, но желательно на чужой и желательно на женской…

Ведьмочки засмеялись громче и совершенно откровенно.

Надо ли говорить, что ведьмочки тоже не пошли на войну?

Пьянство с мертвецом

…Неизвестно, как крестьяне узнали о приближении сотни. Может, кто-то живущий на выселках в доме сокрытом кустами был разбужен грохотом копыт…

И пока эскадрон петлял по дороге проложенной намеренно серпантином, вестник рванул тропой тайной, короткой.

Может, тревогу поднял какой-то бортник, удалившийся от деревни по делам своего ремесла. Сложил костер из веток смолистых, еловых бросил туда побольше мха для дыма и ушел, спасаясь от беды, все глубже в лес.

Как бы то ни было, когда сотня появилась ввиду деревни, грянул нестройный залп. Толку с него было вовсе никакого — пули вылетели в белый свет как в копеечку. Некоторые зарылись в землю перед эскадроном, другие пролетели над головами наступающих.

Затем загремели иные выстрелы. Но стреляли уже не залпом, а как придется: кто когда успеет перезарядить винтовку.

Деревня оказывала сопротивление.

Кстати, крестьян можно было понять.

Приходили белые и грабили. Приходили красные — и опять грабили. Появлялись странные люди, без знамен и особых идей и снова грабили, портили баб.

Налетчики понимали, что шанс вернуться в эти края минимален, поэтому грабили бестолково, не оставляя ничего на развод.

Те, кто переживал налеты, сначала дрожали, как осиновый лист, затем, когда беда была далече, сжимали кулаки.

Потом успокаивались, думали: это был последний раз. Должны же они успокоиться когда-то?

Но проходило время, и в деревню приходила новая беда.

Наконец, терпение лопнуло. Из земли были вырыто оружие, которое прятали еще деды-прадеды, вернувшиеся с турецкой войны.

На свет явились винтовки кремниевые, капсульные, мушкетоны, скорее похожие на мортиры. Более поздние, унитарные винтовки: переделочные, систем Ле Фоше, Гра-Копачека, Крнка, именуемые в народе как «Крынка». Были и более новые, разработанные под руководством американского генерала Бердана.

Порох просушили, отлили пули.

Но вот беда: почувствовав в руках оружие, большинству казалось, что они — высотой с горы сильней былинных богатырей. Как-то забывалось, что у нападающих тоже есть оружие, и опыта обращения с ним будет поболее.

Посему, селяне, экономя порох, оружие не пристреляли.

И это только в книгах дубина крестьянской войны побеждала хорошо обученную армию. В реальности налетчики были готовы ко всему. Закаленные в боях и грабежах, они ждали боя постоянно. Бандиты проживали каждый день как последний, но крайний день этот отодвигали, как могли. Отлично понимали, что их никто не будет любить даже за деньги, и поэтому ненавидели всех. Часто от малейшего шума припадали к гривам лошадей, хватались за шашку, карабин. Били, не глядя, на звук, а лишь потом разбирались — что именно их всполошило.

Потому залп в сотне восприняли как сигнал: конники рассыпались лавой и стали гнать лошадей, стремясь быстрей пересечь простреливаемое пространство.

Кто-то из крестьян не выдержал, бросил оружие и бежал. Это было второй ошибкой: бежать бы в леса стоило раньше, когда гонец доставил вести о надвигающейся беде.

Порой, та или иная пуля била в грудь летящей лошади. Та рушилась в траву, всадники кубарем слетали на землю, но не поднимались в пешую атаку, а били из своих карабинов.

И вот, лава врывается в село, влетает в улицы, кони перепрыгивают заборы. Мелькает сталь шашек. Кто-то пытается бежать, подымает руки. Но нет, не будет им пощады.

За несколько минут сопротивление подавлено, деревня взята.

Ее жители были обречены. Их выгнали из домов, лишь немногие селяне успели одеться. Солдаты выгоняли детей из-под лавок, заглядывали в нужники, протыкали штыками скирды сена. Делали это на скорую руку, знали — все равно кто-то уйдет. А если проверять все тщательно, играть с каждым в прятки, то так и до весны не управиться.

Всех согнали в большой сарай на околице. Двери закрыли, поставили часовых. Подогнали одну тачанку, лошадь выпрягли, но пулемет навели на ворота. Сквозь щели сарая крестьяне видели немного.

Рядом с сараем имелась площадка, на которой стоял колодец-журавель. Уж не известно, кто его сделал, из каких таких соображений, да только сделал это так капитально, что можно было поднимать на нем не ведра, а целые бочки с водой.

Когда сотня входила в деревню, то проезжала рядом, и, вероятно, Лехто ее заметил, запомнил.

Отчего именно Лехто? — спрашивали иные бойцы.

Оттого, — отвечали другие, что такая казнь никому в голову не пришла бы.

Казнили троих.

Не ставили к стенке, не расстреливали из винтовок или пулеметов — патроны нынче в дефиците. Не рубили шашками. Не перебрасывали веревку через сук ближайшего дерева.

К казни подошли творчески.

Совсем недалеко от сарая старыми хозяевами деревни был давным-давно выкопан колодец, вокруг него положен сруб. Но вместо привычного ворота имелся сделанный скорей по малороссийской моде журавель.

Кто бы колодец не ставил, делал это на века — балка журавля, была дюйма в три в поперечнике и могла выдержать не то что ведро с водой, а, наверное, и человека.

Собственно, выяснением последнего предположения сотня и занялась. К стороне, где было ведро, привязали веревку потолще и удавку. На другой край навесили жернова. Затем веревкой подтянули свободный конец к земле так, что удавка оказалась на уровне человеческой головы.

Крестьяне заключенные в сарае, собрались у ворот. Сквозь щели смотрели на приготовления. Было предельно ясно: ничего хорошего от этого устройства ждать не приходится.

Только вот под чью шею петля та завязана?..

Собралась сотня…

Вот на второй тачанке прибыли командиры…

…Крестьяне выдохнули с облегчением — вели троих, со связанными за спиной руками. По случаю казни они уже были ободраны и одеты кое-как в тряпье.

Приговоренных подвели к колодцу.

Не читали приговоров, не произносили речей. Никто не спрашивал у приговоренных последнее желание, не стали вспоминать о священнике.

Просто атаман смутного войска кивнул головой — приступайте.

И действительно, приступили. Одного подвели к месту казни, накинули петлю на шею.

Ударил топор. Груз потянул один конец балки вниз, сначала медленно, затем все быстрей, разгоняя длинное плечо до скорости просто молниеносной.

Небольшой запас веревки был выбран за мгновение ока. Тело оторвалось от земли стремительно. Вот только что оно стояло на земле, но взлет, движение в небо на полсажени…

Затем груз дошел до нижней точки, ударив в землю гулко, остановился. Но человек продолжал лететь выше, словно снаряд диковинного метательного орудия. Только совсем ненамного, может на пять дюймов. Веревка прослабилась, но, достигнув высшей точки, тело обрушилось вниз.

Снова натянулась веревку, задрожала балка.

Контргруз словно собирался пуститься в обратный путь, но нет, даже не отрывался от земли.

Повешенный качался, словно какой-то безумный маятник.

Но меньше чем, через минуту, всякое движение прекратилось. Лишь что-то капало из штанин приговоренного.

Палачи поймали конец обрубаной веревки, за него подтянули журавль в начальное положение, вынули повешенного и тут же подвели следующего.

— Ай, бедныя…

Еще с час назад против этих самых людей дралось деревенское ополчение. Многие, кстати, положили головы. Еще полчаса назад хозяйки готовы были выцарапать глаза любому постороннему, кто прикоснется к их горшкам.

Но сейчас беззащитный приговоренный к смертной казни вызывал жалость.

— Шынок, шынок… — шептала скучающему часовому из-за ворот сарая бабушка. — А за шо их так?

«Сынку», которому было хорошо за сорок лет, почесал бороду, стриженную в последний раз, вероятно, кровельными ножницами.

— За шо… За грабеш-ш-ш…

В сарае одобрительно зашептались. Ишь ты, за грабеж вешают. Наверное, в войске порядок строгий. Верно, зря их свинцом встречали. Ну а то, что одеты как оборванцы, да ведь сейчас просто так мануфактуры не найти.

— А шо, у вас в армии грабить нельзя? — забрезжила смутная надежда.

— Можно. Но только по команде. А энти, вишь, не дождались…

Но на третьем приговоренном случился сбой. Когда тело отделилось от земли на пядь, раздался треск, словно от ружейного выстрела. Контргруз опустился на землю, но и край балки, к которой был подвешен приговоренный, на мгновение словно задумался и тоже пошел вниз.

Балка раскололась на две части, и приговоренный упал на землю. Рядышком рухнул обломок бруса.

В толпе бандитов зашептались, стали оглядываться на командиров: что будет дальше? Прикажут отпустить? Или, напротив, без затей вздернут на ближайшем дереве? Пристрелят? Иные говорили: Костылев сам по себе, наверное бы, отпустил. Да что там, может быть, и до виселицы дело не дошло бы в былые-то времена.

Но шут его знает, что в голове у этого колдуна. И виселицу эту шутовскую он придумал. У нашего-то человека хватит разума поставить лишь обычную шибеницу похожую на качели или «глаголь». В крайнем случае — «костыль». А так и вовсе вздернет приговоренного без затей на ближайшем дереве.

Все же негоже казнь в опыт превращать…

Но Лехто молчал. Так же не двигался и Костылев.

Палачи запоздало бросились поднимать лежащего на земле. Но скоро выяснилось, что попытки тщетны.

Третий приговоренный был также мертв. Не то сломало шею рывком в начале короткого, длиною в человеческую пядь, полета, не то его удушило во время этого самого взлета. А может, он просто умер от страха. Ведь бывает, что приговоренный к колесованию умирает от страха, не дойдя, пять шагов до эшафота. И палач колесует уже покойного. Но что с этого за удовольствие для почтенной публики?

Хотя все приговоренные к казни были мертвы, собравшаяся сотня оставалась на месте. Ждала каких-то дальнейших приказов, продуманных слов. Но нет. Так же молча Лехто тронул возницу за плечо: поехали.

Сотня расходилась по деревне.

В сарае большинство выдохнуло с облегчением: пока пронесло…

Слишком рано…

-//-

Арво Лехто хотелось если не напиться, то хотя бы выпить. Совершенно кстати в саквояже имелась припасенная бутылка. Он мог выпить ее самостоятельно, но одному пить не хотелось.

Вероятно, он мог бы пригласить к своему столу кого-то из эскадрона, даже того же Костылева.

Но на его приглашение вряд ли бы кто откликнулся бы. А в случае если бы и кто и согласился, то, разумеется, из вежливости, чтоб не расстраивать колдуна. И приглашенные пили бы со страха не пьянея, с оглядкой, стараясь не сболтнуть чего лишнего.

К всеобщему счастью, Лехто никого и не звал. Он не хотел, чтобы в эскадроне видели его расслабленным. Арво в свою очередь боялся сказать что-то не то, такое что заставит потом свести в могилу собутыльника. Еще больше опасался что-то выболтать, но забыть об этом, и, следственно, не уничтожить свидетеля.

Меж тем, Лехто серьезно считал, что пить одному — довольно зазорно и вредно.

Потому вечером, придворный маг взял свой саквояж и отправился на край деревни, к дому местного гробовщика. Погибших в утреннем бою селян сносили именно сюда. Тут же лежало пять человек из сотни. Двое погибли при штурме деревни, и сюда же принесли казненных на виселице придуманной Лехто.

Лехто прошел мимо покойников, постоял некоторое время на пороге. Смотрел на деревню, на закат.

Затем открыл дверь и вошел в дом.

В мастерской у гробовщиков обычно пахнет хорошо, пахнет праздником, Рождеством и Новым Годом. Если принюхаться, первым делом чувствуешь запах сосновой стружки. Даже не потому что таковой больше всего, просто пахнет она ярче.

Но это пока глаза закрыты. А откроешь их — а вокруг гробы, крышки к ним да кресты.

Когда работы было много, то гробовщик спал в мастерской непосредственно в гробу. Если же работы не имелось — на топчане в комнате. По удобству и топчан и гроб были равноценны.

Вообще, говорят в гробах спать полезно, не то для осанки, не то вовсе для здоровья вообще. Наверняка это враки — иначе бы все спали в гробах, а в могилу опускали кровати.

Просто гробовщик кровать выгодно пропил — ибо напоминала она ему о покойнице-жене.

Несмотря на обилие работы за порогом, никакой активности в мастерской не наблюдалось.

Пылился рубанок. Стоял на верстаке сделанный до половины гроб.

На то была веская причина.

Местный гробовщик помер позапрошлым днем.

Гражданская война предоставляла много шансов не дожить до следующего утра, но старик-гробовщик умудрился помереть самостоятельно.

Четыре дня назад он налетел в темноте на штырь, пропорол живот. К лекарю обращаться не стал, понадеявшись на авось. Сам перевязал рану, предварительно промыв ее самогоном — известным целебным народным средством.

Рана сначала ныла, но гробовщик глушил боль тем же самогоном.

Однако, через два дня старик слег, но до последнего думал, что выкарабкается, и священник для соборования приглашен не был. Да и бежать за ним было некому — старик жил один.

Последние шесть часов — лежал в горячечном бреду. Казался тот старику обыкновенным похмельем, и перед ним не проносилась прошедшая жизнь, дела свершенные, недоделанные или вовсе неначатые.

Последние часы своего сознания старик пытался вспомнить, что же он такое выпил, что его так трусит. Но вроде нет, не пил ничего такого, нет…

Нашли его только утром, когда он уже остыл. Обнаружил сосед, заглянувший, дабы взять немного дюймовых гвоздей. Гвозди пришлось брать без спросу.

Новость о смерти гробовщика по деревне разнеслась быстро, но хоронить его не торопились — родственников у него не имелось.

К слову сказать, подобный случай уже имел место быть, когда скончалась бабулька в хате на краю деревни. Она пролежала там недели полторы. Люди обнесли все добро, вынесли имущество вплоть до надколотого горшка. А затем одной ночью хата запылала. Хату не тушили — разве что приходили погреться.

Последние два дня жизни гробовщик не топил печь. Тем более никто не стал возиться с печкой после его кончины. Потому в доме было довольно прохладно — за одну ночь все тепло вытекло в трубу, зато налился холод. Потому в доме было довольно зябко.

Лехто натолкал в печку дров, вытащил спички, но открыв коробку, раздумал. Словно выплюнул в печь заклинание. Тут же на бревнах заплясало веселое пламя. Поверх дров Лехто высыпал ведро угля. Из печи тут же пошел дым, огонь загудел низко и будто с усилием… Колдун удовлетворенно кивнул и закрыл печку.

Затем подошел к лежащему гробовщику. С момента смерти его так никто и не трогал. Гробовщик не выглядел спящим. Не выглядел он и умершим во сне. Он был полноценным мертвым, скончавшимся в муках. Туманный взгляд открытых глаз, искривленный рот. Мышцы уже окоченели, и вздумай его кто-то похоронить, глаза следовало бы прикрыть пятаками…

Впрочем…

Из своего саквояжа Лехто достал осьмериковый штоф с водкой. Поставил его на стол. Затем вытащил необходимые снадобья, влил одно в рот покойника. Целую минуту, а то и более произносил заклинание…

Ничего не произошло.

Колдун ругнулся: заклятие было долгим, достаточно произнести неверно одну букву, и в лучшем случае ничего не происходило. В худшем на зов заклинателя мог явиться какой-то демон или даже сама Смерть. Говорят, старуха имеет скверный характер, шуток не понимает. Вызовы ложными не признает, не любит уходить с пустыми руками…

Лехто произнес заклинание наново: теперь это заняло у него минуты полторы. Еще с четверть минуты ничего не происходило…

-//

Попав в Небесную канцелярию, гробовщик стал в конец длинной очереди.

За эту душу ангелы и черти отнюдь не боролись. Даже наоборот. С учетом войны на земле, работы у конкурирующих организаций было невпроворот.

И в самом деле — гробовщик успел нарушить чуть не все заповеди, что не мешало быть ему почти мучеником.

Особо не грешил, жену свою — покойницу колотил не то чтоб сильно, а так, для порядка. С иной стороны и гробовщику тоже доставалось — частенько его били и односельчане, и клиенты и просто случайные люди. Он не подставлял левую щеку, потому как здесь никогда не били в правую, а сразу лупили под дых. И уже лежа на земле, гробовщик сносил удары почти молчаливо. Если появлялась лишняя копейка, то, бывало, бросал ее нищим. Когда у кого-то не было денег на гроб, то гробовщик легко уступал продукт своей работы в долг. И никогда своим должникам не напоминал о долге. Да что там — иные семьи задолжали ему за три-четыре гроба…

И вот сейчас его душа стояла там же, куда попадали его клиенты. Он заглядывал поверх голов, прикидывал: ведь там впереди, наверняка имеется кто-то из его знакомых? Может, они заняли место и для него? Глядишь, не так скучно будет стоять в этой очереди… По случаю гражданской и мировой войны очереди скопились длинной в несколько лет: буквально совсем недавно закончили разбор дел погибших еще под Эрзурумом.

Или, может, обзавестись друзьями поближе?

Но нет…

Вокруг него стояли солдаты, кои еще не отошли от боя, в котором убили друг друга. Все в серых шинелях, но одни с трехцветным деникинским «углом». Другие — с похожим «углом», одноцветным, красным, острием вверх…

То и дело вспыхивали споры, драки. Но солдат примиряло то, что они не могут причинить друг другу вреда, да и стоят в одной очереди…

Но затем, внезапно в очереди образовалось пустое место. Пропала одна душа.

Такое случалось и раньше: иным просто надоедало стоять, они выдумывали способы, чтоб исчезнуть. И действительно исчезали: переставали верить в очевидное, возвращались в мир, где умерли, становились призраками.

Эти души списывали в разряд потерянных, и последнее время демоны регистраторы делали это с несказанным удовольствием: все-таки меньше работы.

-//-

…Затем покойник открыл глаза, сел на топчане.

— Ты пить будешь? — спросил его Арво.

Старик кивнул, скорей рефлекторно. Кто же в здравом уме да на нашей земле откажется от выпивки?

Смущал чужак в его мастерской, но это уравновешивала поставленная на стол бутылка не самогона, настоящей водки. Впрочем, и с грядущим возлиянием не совсем все было ясно: часто после попоек гробовщику мерещились черти. Но в этот день они ему показались перед пьянкой.

Гробовщик попробовал свой лоб — жара будто бы не было, рана не саднила…

— Да садись же. — указал пришелец на место напротив себя.

Тут же принялся разливать водку по мельхиоровым чаркам.

Выпили. Долгожданный стакан не принес гробовщику облегчения. Напротив озадачил еще более: вроде бы и не ел давно, должен бы захмелеть быстро. Но нет… В голове стоял все тот же туман. Не становилось ни веселей, ни печальней.

— Я живу как в царствии слепо-немо-глухих… Или словно в пустыне… — жаловался Лехто, разливая по второй. — Мне надо кричать изо всех сил, чтоб услышали хотя бы ближайшие. Надо три дня делать что-то, что не забудут на следующий день. И если я зажгу костер, то они почувствуют огонь, только когда он прижжет их задницы… Они не заметят знамения, чуда, пока оно не подымится и не клюнет их ниже пояса… Давай выпьем…

…И вторая чарка не принесла облегчения.

— Ты лекарь? — прошептал недавний покойник и удивился своему голосу. Звучал он глухо, губы шевелились с трудом, словно на жутком морозе.

Лехто покачал головой и скривился так, будто его оскорбили.

Старик кивнул — в докторов он не верил. И на то была весомая причина.

С года два назад он подхватил какую-то быстротечную заразу. Еще утром вроде был здоров, но к полудню бился в горячке, терял сознание. Температура была такой высокой, что от простыней шел не пар, а дым.

Послали в соседнюю деревню за врачом. Тот вздохнул, собрал инструменты, сел в двуколку и покатил на вызов. Ехал неспешно, думал: пока доеду, авось и помрет…

Но случилось иначе.

Доктора на полпути перехватили иные посланцы: на охоте ранили местного предводителя дворянства. Врач, недолго думая, повернул. И рана казалась не шибко страшной, и пациент был поприбыльней.

Но получилось совсем наоборот. Предводитель умер в жутких мучениях, зато гробовщик пошел на поправку.

— …Вся беда в том, что растет поколение разбойников. — продолжал колдун. — Или как говорят большевики: перманентных революционеров. Они не умеют ничего кроме как грабить, убивать, махать шашками. Книгами растапливают печь. Картами Таро играют в подкидного дурака.

Своего гостя гробовщик слушал в пол-уха, но постоянно кивал. Лехто от старика большего и не требовал.

— …они думают, — кивнул Лехто куда-то за пределы дом, имея ввиду, очевидно, свое смутное войско. — что получили к своей колоде козырного если не туза, то короля. И я буду магией прикрывать их никчемные грабежи, способствовать восшествию на престол этого недоцаря Костылева. А ведь иной бой мне обходится дороже, чем они за неделю намародерствуют! И не я в их колоде — король, а они у меня проходят картами мелкого достоинства. Что поделать — других у меня пока нет. С иной стороны — совершенно не жалко пожертвовать эту мелочь… А знаешь все ради чего?

Гробовщик, конечно же не знал. Да и все равно ему то было. Старик пожал бы плечами, скажи ему, что все его односельчане по приказу вот этого собутыльника согнаны в сарай и ноне ждут не то приговора, не то пощады. А скорей всего не сделал бы и того. Ему было ленно.

Тем паче, на своих односельчан он держал обиду: никто к нему не зашел поведать, пока гробовщик лежал в горячке.

— Власть… Они ищут власть такую же мелкую, как их душонка. Над губернией — им в самый раз… Но я… Я знаю: есть средство, покорить весь мир. Всего-то и надо, что собрать части головоломок, сложить их воедино. Пройти через поле, длиннее, сложнее иной жизни. Найти дверь, открыть замок… Освободить сокрытую силу, обуздать ее, вылепить по своему образу и подобию. И владеть миром…

Старик о чем-то вспомнил, поднялся из-за стола. Лехто насторожился, словно приготовился бросить какое-то заклинание. Но нет: гробовщик прошел к шкафу, вернулся оттуда с кулем ржаных сухарей и сыром, позеленевшим от плесени.

— И то что, сегодня казнили троих… Ах, да ты же не видел. Я приказал сегодня трех солдат казнить… Наверное, многие считают меня за это людоедом — на самом деле сделано это во благо этой сотни и вообще человечества! В сотне появится хоть какое-то подобие дисциплины. Человечеству будет дадено устройство, умерщвляющее быстро, надежно, безболезненно, и стало быть гуманно…

Пили дальше.

Лехто о чем-то рассказывал. Старик кивал. Удивлялся про себя: почему водка так плохо хмелит, отчего у него, гробовщика, притупился вкус. И водка не обжигает, пьянит плохо, и сыр почти не пахнет. Ведь разило от него пару дней назад просто жутко — мыши разбегались…

Наступало утро, мутное как стакан сивухи. Лехто был во хмелю, не спал всю ночью. Но что за беда — вздремнуть можно было и в коляске.

Впрочем…

Порывшись в саквояже, колдун достал две микстуры, проглотил обе. Подождал, пока исчезнут хмель и усталость. Колдун поднялся, осмотрелся: все ли в порядке — не забыл ли он чего. Вот выпитый штоф, вот собутыльник…

Ах да…

— Вставай. — приказал Лехто гробовщику.

Тот выполнил распоряжение, хоть и сделал это небыстро. Пусть в доме за ночь и потеплело, мышцы были словно налиты свинцом.

— Отойди вот в тот угол! — продолжал командовать колдун.

Гробовщик снова послушался.

— Изыди! — Лехто щелкнул пальцами.

Покойник повалился в такую ароматную сосновую стружку.

…Где-то безумно далеко и, в то же время, совсем рядом ругнулись демоны-регистраторы…

Все еще на этом свете Лехто достал папироску, вытащил коробку со спичкам. Закурил. Тушить ее не стал, а бросил на пол, в стружку.

Спичка была самая дешевая, не шведская, и не потухла, а продолжала тлеть…

— Кто будет хоронить гробовщиков? — спросил непонятно кого Лехто.

От стружки начинало пахнуть сосновым дымком…

Лехто, слегка пошатываясь, вышел из избы…

Веселое пламя уже карабкалось по одежде гробовщика.

-//-

Эскадрон втягивался в лес.

За ним пылала деревня. В огне ревели коровы, было слышно, как лопаются стекла в домах. От домов вспыхивали деревья, горели фантазийно, роняя на землю факела веток.

Горел и сарай, однако двери его были открыты. Люди расходились по деревне, каждая семья к своему кострищу. Шли неспешно, никто не торопился тушить свой дом.

Когда случались пожары, тушили, обычно, всем миром. И, кстати, не всегда получалось. Здесь же пылало все, не хватило бы воды в колодцах, рук подавать ведра.

В свете костров у людей появлялись длинные тени

Людям было тепло…

Разгром Мгеберовска

Не смотря на секретность, слухи все же поползли по городу, и уже не понять, откуда они проистекали. Может, сболтнул кто из врачей, что пациент одной из палат военного лазарета не просто по-собачьи метит углы, но и обрастает шерстью, лезут клыки…

Возможно, проговорился кто-то из солдат батальона, столкнувшегося с сотней Костылева.

А скорей всего разболтали люди и оттуда и оттуда. И слухи втекли в город с разных направлений, множились и усиливались. Ну а когда слухи поступают от источников независимых, им и веры больше.

Стали поговаривать, что среди лесов полно оборотней, они сбиваются в стаи, и нападают на красноармейцев. Или вот, что в некой чаще появился вампир-монархист, и каждый, кого он укусит, превращается в убежденного монархиста-черносотенца, или хотя бы в конституционного демократа.

Дальше — больше. Пошли слухи, что нечисть уже рядом, в городе. Когда человек поскальзывался на картофельной шкурке, он клял не нерадивую хозяйку, которая не донесла очистки до помойки, а нечистую силу, которая эти шкурки разбрасывает под ноги православному народу.

Когда муж, придя с работы ранее положенного, находил жену в объятиях совершенно постороннего человека, то опять же крайней становилась сила нечистая. Дескать, злой демон-искуситель именуемый не то инкубом, не то суккубом вселился в бренное тело и призывал к разным непотребностям. И что самое странное — многие обманутые мужья верили в подобное. Ибо говориться: если человека любишь истинно, то найдешь сотни оправданий в его пользу. Ежели человек оный тебе ненавистен, то в самой обыденной фразе будет обнаружены тысячи двусмысленностей.

Появились и оригинальные истории, не связанные никак с событиями реальными. Дескать, на окраинах появляется призрак убитого на Империалистической войне вахмистра. Вечерами он бродит по околицам и кричит: "Все в окопы! Война до победного конца!"

Да вот только выяснилось, что это вахмистр уже сорок лет как жив. И с войны вернулся целым, если не считать контузии. Да только домой так и не зашел, а пропивает память и медали в кабаках, а как напьется — орет…

Вовсе нелепый случай произошел в парикмахерской: некий человек, лет средних зашел сделать стрижку. И надо такому случится: парикмахер, будто рассмотрел на темечке у клиента сакральные три шестерки.

Парикмахер отлучился в соседнюю комнату, якобы за свежими полотенцами, там топором из швабры заготовил кол, нашел цепочку из серебра…

Вернулся к ничего не подозревающему клиенту, и серебряной цепочкой его натурально задушил. Потом всадил контрольный кол в сердце. Затем все же достал бритву и сбрил волосы с темени убитого.

Безусловно, крайние два родимых пятна сильно походили на шестерку. Но вот среднее никак шестеркой не являлось. Уже больше казалось восьмеркой…

-//-

…Как-то нелепо все получилось, невнятно.

В этих местах война велась вдоль железнодорожных магистралей, по берегам рек судоходных, вдоль больших дорог.

В глубинку доходили лишь отголоски битв. Сюда забирались разбитые бригады, банды, чтоб зализать раны, пополнить потери.

Вести были обрывочные, путаные, порой приходили скопом, или напротив, обгоняли друг друга, доходили не в том порядке, нежели произошли. Или, вот скажем, что иное событие вовсе выпадало из общего потока.

Новости доставлялись какими-то окольными путями, с людьми, которым доверия не было никакого. Например, в одной деревне довольно долго считали, что известие о революции придумали в соседнем селе, где, как известно, живут сплошные врали.

Сюда, на периферию периодически отсылали на руководящие посты людей не шибко благонадежных или провинившихся из тех, для кого расстрел — это слишком много.

Можно было держаться надежды, что в случае крупной победы над кем-то тебя заметят, вернут. Или пришлют на смену того, кто проштрафился больше тебя.

Но вот беда: не было здесь над кем крупно побеждать!

В эту глушь своих неугодных отправляла чуть не каждая власть. Бывало, конечно, что представители антагонистических режимов устраивали перестрелки вплоть до смертоубийства, но часто все ограничивалось банальным мордобитием. А дальше всеобъемлющая, древнерусская тоска примиряла, комиссар и урядник садились рядом, и пили горькую из одного штофа, орали одни и те же песни.

Но не таким был военком Рабынин, посланный на прозябание в славный город Мгеберовск.

От предложенного стакана самогона с перцем не отказался, но выпил его залпом, без закуски — для пущей злобы.

К себе на стол затребовал карты города и окрестностей. И среди прочих достопримечательностей узрел на карте город Амперск, связанный с Мгеберовском убогой грунтовой дорогой.

Спросил военком у своих немногочисленных подчиненных: что происходит у наших соседей, в Амперске. Подчиненные пожали плечами.

Хорошо, — вопрошал военком далее, — а советская власть там, по крайней мере, установлена?

Да, — отвечали ему, — как-то устанавливали, но сейчас будто бы уже ее там не имеется.

А что имеется? — задавал новый вопрос прикомандированный.

Ответом ему было еще одно поджатие плечами. Никому то не было неизвестно…

Кто там? Белые? Или над городом развевается черный флаг анархии? То было неизвестно.

Военком даже не пожалел недели времени и наведался к соседям на рекогносцировку. Прошелся по улицам Амперска, наблюдая за положением вещей в нем. Кому власть в городе принадлежит конкретно — установить не удалось. Но явно не советская: ибо город цел, не разграблен, торговцы продолжают набивать мошну, а оболваненный народ несет им свои кровно заработанные копейки.

Военком вернулся назад, предварительно купив в Амперске отрез хорошего английского сукна. Такового в Мгеберовске не имелось.

По возвращению заявил: дескать, кто бы в городе не верховодил — сковырнуть его проще не бывает. Войск в городе не имеется, и с тремя тысячами войска да под его командованием советская власть победит.

Объявили мобилизацию: город дал пять с половиной тысяч под ружье.

Ружей имелось всего полторы тысячи, но в поход пошли все, напевая песню о том, что оружие и свободу добудут в бою.

Голодные, босые шли по грязи, с одной винтовкой на троих, дабы установить самый справедливый в мире строй. В багаже несли надувную статую Маркса, дабы по освобождению города установить ее на центральной площади города. Что называется — романтики от революции.

Но вот ведь беда — им ответили прагматики-контрреволюционеры.

Революционному ополчению дали зайти в город, в улицы опустевшие, с забранными ставнями окнами, закрытыми передними.

И когда, отряд шел по улицам, оглядываясь, словно туристы по сторонам, предвкушая скорый сон, кто-то всесильный, но незримый дал команду. И пулеметчики повернули на шкворнях тело оружия, выбили стекла слуховых окон и раскололи тишину: тра-та-та-та!

Убили, конечно, не всех. Кому-то удалось бежать, кто-то во время поднял руки. Раненых, к слову тоже собрали и выходили. И пленных отпустили уже на следующий день — разумеется, без оружия…

Победители спустились с чердаков. И оказалось, что воинство, разбившее революционную армию, хорошо вооружено, экипировано. Обнаружилось, что командует войсками штабс-ротмистр, который якобы еще помнил генерала Скобелева.

Этот штабс-ротмистр ушел в отставку вскорости после войны русско-японской. Мундир повесил в шкап, жил на пенсион, выписывал газету "Русский инвалид", захаживал в пивнушки.

Но неизвестная рука извлекал его из отставки и забвения, поставила во главе войска. Или может, не так все было, и штаб-ротмистр, имени которого история не сохранила, твердо знал о том что придет время и его пренепременно позовут.

И вот это время пришло.

По случаю боя мундир был извлечен из шкафа, вычищен, поглажен. От него нестерпимо густо пахло лавандой.

Сам же штабс-ротмистр выглядел подтянутым, веселым и помолодевшим лет на двадцать.

На площади Амперска он произвел первый и последний смотр своего войска. Сюда же сходились будто бы непричастные жители этого городка: обыватели, респектабельные матроны с отпрысками. Собрались здесь же и незамужние барышни, дабы как принято в подобных случаях бросать в воздух чепчики и кричать разные глупости.

На площади стояло две сотни пехоты, полуэскадрон кавалерии, и даже один блиндированный автомобиль — броневик «Роллс-Ройс».

И странное дело — солдаты победоносного войска не были незнакомцами. Вот в первом ряду стоял приказчик бакалейного магазина, что от площади в двух шагах. А вот старший мастер мануфактуры скобяных изделий. Или вот целый взвод с паровой лесопилки братьев Симеоновых.

Неизвестно было только кто сидел за рулем неизвестно откуда взявшегося броневика. Хотя многие догадывались, что это был шофер при муниципалитете — Костя Розберг. Вверенный ему служебный «драймлер» уже пятый день стоял в гараже.

А из-за окон муниципалитета, никем не замеченные, на площадь смотрели настоящие хранители этого города.

Делали это осторожно, так что не было видно ни их рук, ни лиц — лишь будто сквозняком колыхало тяжелую занавеску.

И после состоявшегося парада войско двинулось из города — прямиком на оплот революции — город Мгеберовск.

Впрочем, революционное войско уже было разбито. Как и все командиры-самоучки, военком Рабынин о резерве и тыловом охранении как-то забыл. И вся операция сводилась лишь к тому, чтоб пройти расстояние, спугнуть остатки власти, установленной у соседей.

И действительно — поход получился вовсе бескровным.

Лишь в местном арсенале заперся военком Рабынин, заваривший все это дело и заявивший, дескать, что будет стоять, вернее, лежать за пулеметом до конца. Оставалось непонятным, как именно он оказался в городе — не то успел вернуться из Амперска, не то и вовсе туда не ходил.

Победившие махнули на него рукой: ну и сиди там без еды и воды. На второй день военком сдался. Его обезоружили и отпустили на все четыре стороны. Пару дней бывшего военкома можно было встретить в городе, затем пропал, удалился куда-то. Только куда именно неизвестно — возможно рванул куда-то где, можно было начать новую жизнь. Благо таких мест на земле имеется множество. Возможно, вернулся с докладом туда, откуда его привез аэроплан конструкции Арбалетова.

Власть в городе обрела ту же самую форму, что и в соседнем Амперске.

Насчет того, кто именно этими двумя городами руководит, появлялось много различных слухов, все чаще произносили слово «масоны».

Дескать, эта организация пришла в эти края вместе с сосланными декабристами, врастала в жизнь, и вот, наконец, вышла наружу.

И очень скоро даже бабки на базаре знали, что масоны это те, кто придумали слово «архетип», а так же греков, кои это слово якобы произнесли первыми. Сочинили так же вообще всю древнюю историю, а так же прорыли туннель не то в Тибет, не то прямо в Америку. И, якобы именно из этого туннеля и появилось оружие, обмундирование тех войск, что разбили революционный отряд военкома.

-//-

…Но еще до того как военком сдался вместе с арсеналом, произошло событие незамеченное обывателями, но сыгравшее определенную роль в судьбе губернии.

Когда во Мгеберовск входили вооруженные силы вольного города Амперска, местная телеграфная станция прекратила свою работу, оборвав передачу очередной депеши на полуслове.

Сами телеграфисты покинули станцию в неизвестном направлении, впрочем, оставив аппараты в целости и сохранности.

Новые власти хоть и добрались до телеграфной станции, дверь выставлять, на ночь глядя, не стали. Ограничились тем, что помещение опечатали.

Но ночью у дверей телеграфной станции появился уставший немолодой человек, одетый в штатское. Осмотревшись по сторонам, принялся за дело. Аккуратно срезал печати новой власти, затем заранее припасенной канцелярской скрепкой вскрыл замок власти предыдущей.

Войдя в помещение, свет зажигать не стал, но телеграфный аппарат включил.

Затем отбил принесенное с собой сообщение — краткое, но предельно ясное.

После того выключил аппарат, покинул помещение телеграфной станции, закрыл замок, приклеил печати ровно на то место, где они были, и удалился в ночь.

Словно и не было ничего.

-//-

Так иногда случалось.

Посреди иной ночи телеграфный аппарат начинал работать. Телеграфист вскакивал с кушетки, подбегал к телеграфу, ожидая принять сообщение важное настолько, что никак нельзя терпеть до утра.

Но вместо важной депеши с соседней станции приходили телеграммы от неизвестно как появившейся на линии девушки.

Она не сообщала никаких эпохальных вестей, а рассказывала телеграфисту, что в эту ночь ей не спиться… Кстати, а отчего не спит ее собеседник? А сколько ему лет? Какого цвета глаза?

Барышня явно флиртовала: говорила, что сидит у телеграфного аппарата абсолютно одна, что она одета не то в неглиже, не то и вовсе без оного. И что девушке холодно, и она хочет тепла. Варианты одеться потеплее просто не рассматривались…

В общем, получалась если не любовь по телеграфу, то легкий флирт.

Сперва телеграфисты ездили на соседнюю станцию бить морду провокаторам. Те словно ждали драки. Но после мордобоя и непосредственно во время замирения за бутылкой первача выяснялось, что местных телеграфистов так же разыгрывает какая-то сволочь.

Устраивали обходы линии, на предмет незаконных врезок и повреждений. Но ничего не находили. Да и честно говоря, не шибко-то искали, потому что иногда в ночную смену ну такая скукотища! Тем паче, что телеграфная линия тянулась через леса дремучие, вероятно местная нечисть тоже шла в ногу со временем, обзаводилась телеграфными аппаратами, радиоточками.

Потому, когда на станции в Егорьевске ударил звонок телеграфного аппарата, разбуженный дежурный вскочил на ноги чуть не с воодушевлением.

Занял свое место, надеясь, что остаток ночи можно будет провести нескучно. А может статься удастся эту барышню закадрить, пригласить на свидание. Только, чур, в городе, на болота он не ходок…

Но нет, вместо любовной переписки телеграф выдал непонятную мешанину букв. Насчет такого у телеграфиста была донельзя четкая и краткая инструкция: передать начальству.

Начальство забрало телеграмму с кивком вместо благодарности. И чуть не в полном составе штаба сели за разбор полученного. Ясно было, что сообщение полученное из Мгеберовска, зашифровано.

Стали гадать и думать — что же там написано. Ведь раньше общались с эти городом без «флагов», то бишь — шифром. И не то чтоб никто никаких кодов не знал — все в штабе были большевиками если не старыми, то в годах. У всех был опыт подпольной работы, все проходили школу конспиратора: лепили чернильницы из хлеба, писали меж строчек молоком всякие непристойности, стреляли с обеих рук и бросали бомбочки по чучелу градоначальника. Разумеется, у революционеров был свой шифр. Для шифрования пользовались какой-то книгой. Номер страницы записывали в числителе, а в знаменателе — номер буквы. Ломался этот шифр легко — при том условии, что у вас есть те же книги, кои потенциальный революционер имеет при себе.

Но для непосвященного выглядел, как какая-то бумажка, оброненная не то математиком, не то бухгалтером.

Разумеется, в депеше, зашифрованной этим кодом, были только цифры. Но в телеграмме, полученной из Мгеберовска напротив, имелись сполшные буквы.

Поскольку из Мгеберовска больше сообщений не поступало, решили — город захлестнула контрреволюция и теперь морочит головы революционерам.

Неизвестно бы, сколько и дальше потеряли время из-за этой депеши, но через полчаса в помещение штаба вошел военный специалист, имевший в армии Николая Кровавого чин — страшно сказать — майорский. В силу этого звания, доверия к нему не было никакого, и к слову сказать, позже этого военспеца расстреляли. Сделали это на всякий случай — все из-за того же звания.

Но тогда кто-то просто из озорства прикрыл часть сообщения и спросил: можешь прочесть?

Военспец кивнул: могу. Многие сначала подумали, что бывший майор так ответил тоже баловства ради. Но тот читать начал быстро, почти без подготовки.

Сообщение было зашифровано простым кодом Цезаря.

— Простая циклическая замена, — пояснил бывший майор, уже после того как из его рук забрали телеграмму. — «А» заменяется на «Д», «Б» на «Е»… «Я» на «Г». В начале империалистической была иная система шифров. Но ее без труда читали австрияки и немцы. Потому стали код Цезаря пользовать. Толку от него почти столько же, но нам возни было поменьше…

После объяснений, военспеца выставили за дверь и прочли депешу полностью.

Затем долго молчали. Кто-то думал, остальные делали вид, что заняты тем же. Впрочем, даже те, кто действительно думал, считали за лучшее держать свое мнение при себе же.

Ждали комментариев от человека важного, облеченного властью, который в края эти попал из самой Москвы. И звездочка на его фуражке была не чета местным аналогам — вырезанным из жести и крашеным фуксином. Красная звезда с молотом и плугом этого начальника была тоже московская, изготовленная на ювелирной фабрике братьев Бовье.

И москвич действительно заговорил:

— Мгеберовск, получается, потерян?

Все промолчали. Скажешь, что нет — соврешь. Согласишься — тебя же и объявят крайним, хотя и Мгеберовск ты видел раз в жизни, да и то на карте.

— И Амперск тоже?..

Молчание стало оглушающим. В такой момент не рыпайся, а лучше — не дыши. Заурчит в желудке — считай, пропал.

— Что еще в том районе происходит?

В районе в том не происходило ровным счетом ничего хорошего. Поэтому москвича ими старались не раздражать…

Но коль на то уже пошло…

— У Кокуя дивизия товарища Кузина разбита частями полковника Подлецова. — послышался осторожный голос. — Штабу вроде бы удалось спастись, погрузились на пароход, да комиссар расстрелял лоцмана по подозрению в измене. Без лоцмана пароход разбили о камни. Поскольку все на борту к тому же были пьяны, то большинство утопло…

Москвич встал и неспешной походкой прошелся к стене, на которой висела карта уезда. Рассматривал ее долго. Наконец повернулся к присутствующим.

— Так что, у нас в том районе боеспособных частей не имеется? — спросил москвич.

— Нет…

— А небоеспособных?

— Да, наверное, кто-то и имеется, по лесам рассыпанный. Да их попробуй только найди.

По всему получалось, что положение в этой местности складывается наизабавнейшим образом. Получалось, что красные разбиты не пойми как и не пойми кем. Пропали, словно в омут канули. Зато из словно из этого тихого некогда омута лезет всякая гадость.

— А этот полковник… — заговорил военком.

— Жихарев… — услужливо подсказал кто-то.

— Да, именно… Он из белых, вероятно?..

— Ну да. Из бывших.

Военком про себя с облегчением вздохнул — это хотя бы привычнее.

— Впрочем, положение небезнадежно. — продолжил военком. — В резерве армии, насколько я знаю, есть крайне специфический батальон. Думаю, эта задача вполне подходит для этого подразделения.

Весь военный совет дружно кивнул головами. Ну а как тут не согласиться.

— Да, и эти двое… Как их… Где они пребывают?

Кто-то сверился с текстом шифровки.

— В Егорьевске…

— Соблаговолите отбить в Егорьевск депешу, дабы те продолжали работу в указанном направлении.

-//-

На перекрестке стоял столб цвета черно-белого, полосатого, с непременными табличками сколько верст до Петербурга, Москвы и отчего-то до Тобольска.

Но Геллера заинтересовало не это.

На второй белой от указателя стрелки имелись царапины. Казалось, кто-то играл в «крестики-нолики» по каким-то странным правилам, в линию, с непонятными дополнительными знаками.

Однако Рихард легко прочел сообщение. Хотя и всматривался он в эту надпись долго, произносил какие-то слова, слоги, буквы — проверял себя. Затем кивнул и улыбнулся. Сел на лошадь и отправился совсем не в сторону столиц, не дорогой, которая согласно указателю вела к Тобольску.

Лошадь выбивала пыль из шляха безымянного, заросшего ковылем.

-//-

Гуляло солнце в городском саду славного города Мгеберовска.

Гулял и народ — еще с утра доставал из шифоньеров одежду приличную, но пропахшую нафталином. Грелись утюги, гладились юбки, накрахмаленные рубашки, блузы, выводили стрелки на брюках. До зеркального блеска начищались штиблеты. Затем господа обыватели выходили на улицу, шли на променад.

По причине того, что городишко был мал, место прогулок занимало совсем немного места. Всего-то и было, что городской сад да набережная. И часто бывало: пришедшее семейство прогуливалось по набережной неспешно, чинно раскланивалось со встреченными знакомыми. Да и с незнакомыми тоже здоровались — так, на всякий случай. Ведь город мал, и если ты кого-то не узнал, то, может быть, просто забыл человека. А если и не знал доселе — что за беда, наверняка есть общие знакомые…

Но пройдя саженей сто, доходили до конца прогулочной зоны. Дальше были городские кварталы — тоже довольно приличные как для городка глубоко провинциального. Но гулять среди них не хотелось — они были привычны по жизни обыденной.

Посему одиночки и пары, семьи и просто группы молодежи, дойдя до ворот сада поворачивали и шли назад. Снова здоровались, кланялись — и так до других ворот. Гуляющие ступали осторожно, дабы не задеть шуршащий по земле листопад.

Ветер срывал лист с деревьев, растущих на набережной, бросал его в воды реки. Делал это задумчиво, по одному листку, так словно гадал: сбудется — не сбудется. Река же в тот день будто спала, текла лениво, и слабенький ветерок легко гнал лист против течения.

Из ресторации «Константинополь», принадлежащей неизвестно как попавшим в эти края туркам, музыканты вынесли стулья, инструменты. И репетировали на свежем воздухе себе на забаву да для удовольствия почтенной публики. Играли чопорные вальсы и легкомысленные польки.

Афиши зазывали в расположенный рядом синематограф на "Пиковую даму" в постановке Протозанова.

Вдоль городского парка шли рельсы. Когда-то давно, еще до империалистической войны в городе задумывали пустить трамвай. Сталелитейный завод, расположенный совсем недалеко производил в избытке рельсы, но в этакую глушь трудно было доставлять трамваи. Тем паче, что если везти электрические, то к ним надо было приобретать и электростанцию, и провода… Думали найти пойти своим путем, все же не Европа здесь. Пустить, к примеру, трамвай на газолиновой тяге или вовсе на паровой? Заодно будет чем обогреть пассажиров, тем паче что зимы тут на полгода. Правда, к вагоновожатому и кондуктору следовало добавить чумазого кочегара, но это смущало меньше всего…

Затем решили, что двигатель, тем паче паровой — это сложно, склепали тележки, думали пустить классическую конку.

Но за дело взялся местный силач, некогда отставший от проезжавшего по этим краям цирка. В былые времена на обозрение почтенной публике он сдергивал с места на сортировочной станции пассажирский состав и катил его с полверсты. Разумеется — не в гору.

В скором времени за умеренную плату он уже впрягался в вагон трамвая и довольно резво тащил его три версты от кольца и до кольца по набережной реки Вонючки. Сделав полный круг, выпивал кружку пива.

На зиму этот транспорт закрывался.

Так продолжалось три года, но в одну зиму силач спился и умер от белой горячки.

Транспорт пытались возродить. Правда, для полного эффекта приходилось впрягать не меньше шести человек. Из-за этого мускульный трамвай пришел в упадок. Ибо когда тележку тянет силач — это аттракцион. Когда же шестеро человек — более походило на картину "Бурлаки на Волге" господина Репина.

К гражданской войне уже сгнил вагончик в депо, затем оно само пошло дымом. Остались только рельсы. Да и те потихоньку уходили под грязь.

И все больше во время таких променадов те, кто постарше вспоминали об этом не то транспорте, не то аттракционе, рассказывали молодым…

…Но вот, издалека послышался чеканный шаг. Маршировали лихо, не щадя сапог и брусчатки. Отцы семейств прервали разговоры, барышни приготовились бросать в воздух чепчики и прочие подручные предметы.

Но нет, несколько рано…

Из-за угла действительно вышел полувзвод солдат. Но перед ним на телеге везли двух штатских закованных в кандалы. Те, как и надлежит заключенным, выглядели неважно — заросшие, в одежде мятой.

Выглядели растерянными, взгляд прятали, а когда все же один поднял голову, то, здороваясь, кивнул некоторым из собравшихся.

Люди охали: заключенные были многим знакомые. Один владел текстильной мануфактурой, другой скучно именовался финансистом. Кто бы мог подумать, — шептали люди, — что мы их увидим так, в кандалах? Ведь с приходом новой власти дела у этих двоих пошли хорошо. Многие обыватели даже считали их масонами.

Но если эти двое были масонами, то оставались таковыми недолго.

Корнет, ведущий процессию, осмотрелся и кивнул в сторону одного из домов. Дескать, да, этот вполне сгодиться…

Затем отволокли закованных к стене, полувзвод перестроился в две шеренги, первая встала на колено. Вскинули винтовки.

— Пли! — выплюнул корнет.

От залпа задрожали стекла в окнах, вздрогнули обыватели. Люди в кандалах осели так словно их сморила усталость.

— Оружие — к но… — командовал дальше корнет. — ГЕ!

Двадцать прикладов стали на мостовую.

— Первая шеренга! Встать! На ре… — МЕНЬ!.. Взвод! Нале-ВО! Шагом… МАААРШ!

И прилежно чеканя шаг, расстрельная команда удалилась.

Народец продолжал гулять — но уже задумчиво. Оркестр из ресторана замолчал. Лишь через четверть часа один музыкант на гитаре стал наигрывать "Умер бедняга в больнице военной" — песню народную, но на слова Великого Князя.

Убитые остались лежать у стены. Тела исчезли ночью, утром дворники, страдающие бессонницей, засыпали кровь припасенным на зиму песком. Еще через два дня люди, пожелавшие остаться неизвестными, заштукатурили побитую пулями стену.

-//-

Возле здания комендатуры Амперска появился странный всадник.

Он остановил коня у крыльца, спрыгнул на земь, и как был с шашкой, с заброшенным за плечо ручным пулеметом, стал решительно подниматься по крыльцу.

Часовой попытался, было, его остановить, но тут же получил щедрую зуботычину. Он понятливо принял на караул, проглотил кровь из рассеченной губы и проводил гостя взглядом, полным неподдельного восхищения.

Гость быстрым шагом прошел через фойе. Перепрыгивая через две ступеньки, стал подыматься по лестнице. Взошел на второй этаж, на третий последний, но прошел и его.

Поднялся на пустой чердак.

Шел твердо, печатая шаг, под его поступью трещали и стонали половицы. И хотя в дверь кабинета за нумером "девяносто шесть" посетитель не постучался, его визит не оказался неожиданностью для хранителя кабинета.

Еще до того как дверь открылась, оный сжимал под столом взведенный «Моргенштерн» — пистолет системы немецкой, с патронами такой мощности, что пуля запросто могла прошибить стол, незваного гостя, дверь за его спиной, пролететь коридор и впиться в противоположную стену. Конечно, дырявить стол и дверь было жалко, но что поделать…

Но незваный гость себя таковым не считал. Ручной пулемет снял и поставил у двери, рядом с корзиной для зонтиков. После прошелся к столу и сидящему за ним владельцу кабинета.

Подал руку хозяину. Тот на рукопожатие демонстративно не ответил, продолжая сжимать под столом «Моргенштерн».

Гостя это не смутило, он без спросу взял стул, уселся на него без спросу, и заявил:

— Я пришел!

Хозяин кивнул, дескать, вижу…

— Великолепно. А куда именно, не скажете?

Посетитель пожал плечами. Печально улыбнулся, будто жалея собеседника: такие взрослые, а такого пустяка не знают.

— Я, знаете ли, всегда прихожу в это здание. В этот кабинет.

— А что в этом здании было-то? В этом кабинете?

— При белых здесь размещалась контрразведка. При большевиках — ЧК. - помолчал и добавил растягивая буквы для особо непонятливых. — Че-Ка… А в этом кабинете — особый отдел. Quis custodiet ipsos custodes… Здесь обычно размещается тот, кто сторожит сторожей.

Хозяин кабинета улыбнулся, но свою улыбку спрятал за рукой поднесенной ко рту. Спросил:

— К слову, с кем имею честь?

— Рихард Геллер — к вашим услугам.

Затем Геллер поднял правую руку, положил ладонь на грудь. После свел пальцы в полукулак и отвел его от тела, словно вырвал сердце. Затем руку повернул ладонью к полу и разжал пальцы — уронил то, что было на землю…

— Присаживайтесь. — разрешил хозяин кабинета. — Великая провинциальная ложа города Амперска имени Александра Дешара рада приветствовать Брата. Откуда вы?

— Был посвящен в двести седьмую полковую ложу. Но с тех пор меня изрядно помотало.

— И что привело вас в сей кабинет?

Рихард не стал темнить:

— Я испытываю некоторые материальные затруднения и вынужден искать работу…

— Брат нуждается в помощи?.. — осторожно спросил владелец кабинета.

— Не сколько помощи… Я нуждаюсь в работе.

Владелец кабинета задумчиво пожал плечами. Мол, ничего зазорного в том нету, но с другой стороны, чем помочь Брату — еще не знаю…

Но попытаюсь…

— Давно в этом городе? — спросил хозяин.

— Признаться, только прибыл. Кстати, я видел, как на набережной двоих отправили на тот свет. Просто так, вывели, поставили к стене, и взвод их расстрелял. Я сам, случалось, расстрелами командовал и даже нескольких пристрелил собственноручно. Но вот так, на набережной, перед честным народом. Нет ли тут какой ошибки?

Хозяин кабинета печально покачал головой:

— Да расстреляли их за пустяки на самом деле. Один попался на казнокрадстве, другой поставил в армию дрянное сукно. И по законам военного времени их приговорили к крайней мере… Но граждане этого не знают, и строят предположения. Может быть, следующими на расстрел поведут их? Времена нынче такие… Сейчас эра не милосердия, но жестокости. То, что им пустили пулю в голову — это еще гуманно. У большевиков последнее время какая пыточная мода: скальпелем делают надрез вокруг запястья, а потом кожу снимают словно перчатки. Говорят в Харькове особенно этим сильны… А на Волге, рассказывают, набивают полные трюмы пленного офицерья, заваривают выходы. Выводят баржу на середину реки и открывают кингстоны. Дешево и сердито… К слову… Это не моя епархия, но я мог бы устроить вам для вас должность палача.

— Merci, но это определенно не мое. Каждый раз после расстрела, было чувство, словно рукой попал, pardon, в дерьмо… В определенном смысле оно так и было — все кого я расстреливал, были мародерами, дезертирами… Хоть бы один попался революционер, который бы не канючил под стволом, а спел «Марсельезу»…

Последние слова Геллер произнес с легкой полуулыбкой. И продолжил:

— Мне ближе убивать человека защищенного, охраняемого, пусть и не подозревающего, что он попал в прицел.

— Наемный убийца? — спросил владелец кабинета.

— Пусть так. Но я считаю это охотой. Охотой на человека. На зверя самого опасного, самого умного, равного…

Хозяин кабинета задумчиво пошутил:

— "Так, так, так — сказал пулемет". Это очень интересно. Я непременно подумаю о вас. А пока вам надо отдохнуть. В гостинице «Варшава» вам как Брату предоставят бесплатно лучший номер.

— Уж лучше я в общем порядке обойдусь номером скромнее. Не дело, если я начну на каждом углу распространяться, что принадлежу к Ложе… Или стану привлекать чье-то внимание.

Хозяин кабинета кивнул, уже не скрывая улыбки. Ответ был правильным.

— Отдыхайте…

-//-

Наступала ночь, темная, густая…

Не взошла луна, свет звезд не пробивался через густые облака. Да и те были черные, сваренные на совесть. Не летали ведьмы даже по самым неотложным делам — по такой погоде разбиться проще простого.

Собаки скулили и забивались поглубже в будки, люди закрывали ставни, задергивали тяжелые шторы. Казалось, оставь щелочку, и ночь, темнота вползет в комнату, зальет все черным сиропом. И не спасет хозяев даже самый сильный фонарь. И когда наступит утро. Если, разумеется, наступит… Тогда затекшую темноту надо будет выскребать из-под кроватей шваброй, выносить на улицу в ведрах, относить подальше от дома, сливать в какой-то овраг.

Но, как водится, та ночь была не навсегда.

Конечно, некоторые не доживали до утра, но были и те, кто после шлепка повитухи напротив извещали мир о своем прибытии.

Для всех прочих, начинался день обычный, рутинный, будничный. Они шли в гимназии, на службу, на мануфактуры.

Но нет, что-то в городе изменилось.

После работы отцы семейств заходили в булочную якобы за хлебом. Убедившись, что остались в булочной одни, спрашивал — а нет ли случайно местечка в секции масонской ложи? Дескать, если надо — могут предоставить характеристику с места работы. Разумеется, выданную по месту требования…

Булочник, ранее замеченный в войсках Ложи, определенного ответа не давал, но улыбался загадочно.

Отцы семейств большего и не просили.

Даже дети играли в масонов.

Ребятишки ставили сцены расстрела. Большинство маршировали с палками вместо винтовок, пытаясь шагать как настоящие солдаты в ногу. У них это почти получалось, но их башмаки не отбивали от земли желаемую дробь. Двое же шли намеренно не в ногу, с опущенными головами. Затем они послушно становились к стенкам. Идущие в ногу перестраивались в шеренгу, приставляли «ружья» к плечам.

Играющий офицера, махал рукой, все в шеренге выдыхали звук «паф». Дети у стенки падали, стараясь принять при этом как можно более фантазийные позы.

Затем поднимались…

Барышни-гимназистки шушукались в своих комнатах, краснели, волновались.

Злился владелец синематографа — если такие мероприятия войдут в привычку, то жди падения сборов.

На следующие выходные на набережную вышло еще больше людей.

Но расстрела не было.

-//-

— Вы знаете, — зевая, сообщил владелец кабинета зашедшему Рихарду. — Я вчера советовался с друзьями относительно вас…

— И работы для меня нету?

— Ну отчего же? Напротив, она нашлась удивительно легко. Присаживайтесь…

Геллер расположился там где же, где и вчера. Пулемет поставил рядом со стулом, закинул ногу на ногу, ладони на колене свел в замок. Изобразив на лице умеренное внимание, приготовился слушать.

И действительно, хозяин кабинета заговорил:

— Должен предположить, что работа крайне специфическая…

— Отлично. Обычно именно такую я и предпочитаю.

Хозяин кабинета кивнул и продолжил:

— Признаться, я очень далек от народа. Меж тем, в городе и окрестностях ходят нехорошие слухи. Дескать, ведьмы не помогают повитухам, а наводят мор на скот, колдуны сбиваются в банды. Водяным и лешим уже не сидится на болотах. Но мы просвещенные люди и отлично знаем, что никакой нечисти, как то: колдуны, оборотни, вурдалаки, не существует. И думается мне, вам можно поручить миссию, дабы оных действительно не существовало.

Теперь понимание на лице Рихарад стало откровенным. Еще вчера ему попалась сиреневая листовка, отпечатанная на гектографе. Такой полиграфией ранее пользовались революционеры., Всего-то что и надо — желатин, глицерин, вода да емкость под формат листа. Дешево и сердито.

Но в отличие от революционной пропаганды, коя обычно конкретики не содержала, листовка была заполнена вполне четкими объявлениями.

Впрочем, от этой конкретики объявления не становились менее странными.

Одно, к примеру, гласило:

"…

Продам: чудотворные иконы с инструкцией по использованию. Установка, гарантия.

…"

Или вот обновленческая церковь "Новейший завет" звало народ на то, что у них именовалось богослужениями. Объявление среди прочего гласило:

"…

Мы работам до последнего посетителя!

Мы молимся до последнего грешника!

…"

Очевидно, вспоминая листок, Рихард задумался слишком надолго, поэтому хозяин кабинета спросил:

— Вам не нравится работа?

— Нет, отчего же… Просто не знаю, с какой стороны подступиться к этому вопросу. Желаете, чтоб я начал отлавливать бабок наводящих порчу? Или может… Даже не знаю — нету никаких предположений!

— Хотите особые приметы? — полулыбнулся хозяин.

— Ну да. Жить без особых примет скучно…

Конец смутной армии

Дорога шла между холмов, а за ними делала поворот.

Как раз из-за поворота навстречу костылевскому эскадрону выступал полубатальон…

Лехто попытался подобрать надлежащее слово для тех, кто двигался им навстречу, но не смог.

На них двигались непонятно кто. И был их не полубатальон, а более. В обман вводил малый рост некоторых участников.

Так, скажем, впереди двигались существа ростом не более локтя, сотканные, казалось, из сумерек. За ними прыгали жабы размером с небольшого бычка. Шагал будто рыцарь в полных латах. Рядом с ним шли мертвые солдаты. Лехто отметил: это были настоящие качественные живые мертвецы.

Явно смерть встретила их давно: это было заметно по превратившейся в лохмотья форме, по оружию вида довольно ржавого.

Меж тем, эти мертвецы были не четой колдовству Лехто: оживленному Озимову или тому гробовщику из сожженной деревни. И тот и другой были отуплены смертью, рассыпались на ходу. А эти солдаты, похоже, обладали сносными реакциями.

Скрепя ветвями-суставами шли лешаки, рядом с ними, расплескивая воду — водяные. Да что там: имелось даже двое полупрозрачных ледяных, существ сложенных из живого льда. Якобы, такой лед появлялся вследствие замерзания живой воды. Но Лехто никогда не видел ледяных ранее. Да и слышал о них крайне мало. А то, что слышал, частично оказалось ложью. Так говорили, что ледяные живут только на севере и появляются лишь в жуткие морозы, когда плевок на лету превращается в сосульку.

С утра было прохладно, и у некоторых шел пар изо рта… Но не появилось даже корочки льда на лужах… А, меж тем, ледяные тут…

Сотня и батальон сближались. Не было сомнений ни в намерениях, ни в политических пристрастиях нежити руки мертвецов сжимали винтовки. Над смутным войском висела красная хоругвь. Висела, а не развевалась она, вероятно, из-за метода покраски. Что-то красное капало с ткани.

— Что это такое? — удивился Костылев. — Это что, комуняцкий паноптикум на марше?

— Заворачивай сотню. — прошипел колдун. — Уходим отсюда… Быстро!!!

Но Костылев уже жил грядущим боем, раздавая команды.

Да, в общем, солдаты и без того знали что делать.

Тачанки и правда развернули. Кавалерия оставила дорогу — освободила директрису пулеметчикам. Сама же пошла лавой слева и справа прямо по полю.

Метрвецы-солдаты вскинули винтовки, дали залп. Вернее попытались. Пребывание в сыром лесу не пошло на пользу ни механике винтовок, ни патронам. Многие винтовки вовсе не выстрелили. Редко какая пальнула во второй раз. Никто не выстрелил в третий раз.

Зато ровно заработали пулеметы.

Вдребезги разлетелся один водяной, лопнула, нашпигованная пулями двугорбая жаба.

Ну а дальше пулеметчики огонь прекратили: лава вошла в боевое соприкосновение со смутной армией. Та действовала крайне непрофессионально: сбилась в кучу…

Но оказалось, что сабля — не совсем то оружие, что годится против нечисти. Шашки рубили мелкие сучки и куски коры у леших, но особого вреда им не причиняли — в самом деле, попробуй срубить дерево саблей, тем более если то начнет обороняться.

Свистел меч, скрипели латы ходячих доспехов.

Мертвецы солдаты дрались спокойно, не боясь умереть.

…Умереть, умереть, умереть…

Умирали солдаты костылевской сотни.

Лошади плохо чувствовали себя рядом с нечистью, не слушались команд, становились на дыбы, норовили сбросить седока.

Всадников стаскивали сучьями из седел.

Жабы плевались какой-то слизью. Целили все больше в глаза. Может, слизь и не была ядовитой, но здоровья тоже не добавляла.

— Ну сделай… Сделай что-то! — теребил Костылев Лехто за рукав пиджака. — Ты же можешь!..

Сотня таяла. Кажется, люди были в меньшинстве.

— Я тебе говорил не ввязываться в эту драку? — напомнил Лехто.

Костылев завыл:

— Уничтожь этих тварей!

— Каких именно? — криво усмехнулся Лехто. — Там ведь все смешалось!

Но через четверть минуты выкрикнул первое заклинание. От тачанки, поджигая придорожные кусты, пошла огненная волна. Лошади шарахались от нее. Но все же не понесли. Они были приучены и к дыму, и к огню, и к бою. Зато побежали лешие — но огонь был быстрей. Они вспыхнули словно хорошо просмоленные факелы.

Затем было произнесено еще одно заклинание. С обеих сторон дороги сгустились низкие, не выше колен тучи. Они стали сползаться… Ударила молния, побежала по земле, словно змея.

— Надо же, угадал… — прошептал удивленно Лехто.

Пробежав в центр дерущейся толпы, молния будто потерялась. Но вдруг ударила вверх, к небесам.

Взорвался второй ледяной, замертво упали водяные, задымились и с грохотом осыпались рыцарские доспехи.

Дальнейший бой не затянулся. Через каких-то пять минут рухнуло последнее тело — изрубленный упал мертвый солдат. Теперь он стал мертв до невозможности.

Лехто спрыгнул с тачанки и пошел к месту битвы. Костылев осторожно следовал за ним. На ногах оставалось человек двадцать из всей сотни. Некоторые из них были легко ранены. Тяжелораненые лежали все больше на земле. Очевидно, что многие пострадали от огня и молний заклинаний Лехто.

Колдун осмотрелся по сторонам. Медленно таял фрагмент тела ледяного. В нем было видно вмерзшую рыбку, кусочек водорослей.

На земле лежали дымящиеся доспехи. Через дыры в броне и вывороченное забрало выползали контуженые змеи.

Странно, но нигде не было видно тел, цвета сумерек.

Ногой Лехто тронул убитую пулеметами двугорбую жабу:

— Кстати, знаете, как эти твари охотятся? Сидят, и плюют в глаза проходящим мимо.

— Вероятно, плюются отравленной слюной?

— Да что вы… Обыкновенной слюной и плюются. Но оплеванные обижаются, опрометчиво бросаются на обидчика… И попадают в яму-ловушку, вырытую жабами…

Затем Лехто занялся сортировкой раненых:

— Этого перевязать и пусть едет в седле. Этого грузите в тачанку… Этого…

Короткий жест, заклинание резкое, как удар мизерикорды.

— Этот бы все равно бы не выжил… Вероятней всего.

К Лехто подошел Афанасий. Спросил:

— К слову… Хотел спросить… Вы тогда, на тачанке, после того, как сотворили молнию, сказали, что угадали. А что именно угадали?

— Направление… Это довольно хаотическое заклинание. Молния могла пойти в нашу сторону.

— Да ты… Ведь нас могло убить…

— У меня был амулет от молнии.

— Но у меня-то амулета не было! — возмутился Костылев.

Лехто отмахнулся. Для него это было совершенно несущественно.

-//-

Все дальше и дальше шел на восток эшелон.

Громыхал состав на стыках рельс, лязгали буфера вагонов.

В будке паровоза открывались створки топки, кочегар быстро швырял туда лопатой уголь. Из топки шел жар, он наполнял кабину, обжигал лица просто смотрящих в сторону шуровочного отверстия.

Но вот пламя снова запиралось в своем жилище, кочегар делал глоток из жестяного чайника, подвешенного на цепочке.

Машинист давал свисток — но для того, чтоб предупредить кого-то о своем присутствии, а просто так, со скуки. Смотрел вперед, глядел на манометры, но не назад не оборачивался.

Ибо был его сегодняшний груз странным и непривычным.

Уже тридцать лет водил составы машинист — многое повидал, грузы возил разные: и лес, и прокат, и свинцовые гробы с генералами, погибшими в Манчжурии.

Возил, заключенных, конечно и служивых в ту или иную сторону доводилось транспортировать.

Но таковые солдаты на его памяти были впервой.

И вроде бы все было как обычно: солдаты, одетые в привычные серые шинели. топили в теплушках печи, о чем-то разговаривали меж собой. Курили папироски, шутили, прозрачно смеялись.

Пели в вагонах песни. Эти песни пугали — будто бы и распевали мелодично, красиво, тихо, но вместе с тем с могильной тоской. И что самое жуткое — не по-русски.

И уж совсем странное дело: не матерились, не напивались до бесчувствия. Да что там — кажется, что вовсе не пили.

На станциях солдаты получал кипяток, провиант, табак. Начальник этого батальона, туго затянутый в кожу, выбирался в здание вокзала, требовал прямой провод с командованием фронта, затем разговаривал на непонятном языке. И даже если кто-то перехватывал эти переговоры, то понять все равно был не в состоянии. Ибо любой шифр можно записать, потом обмозговать. То здесь забредший на телефонную линию шпион мог различить даже не слова, а звуки. А записать, запомнить это было просто невозможно.

Бывало, в это время, на платформу выходили старушки-соладтки — поправить свои дела денежные, продать не то пирожков с зайчатиной, не то самогонки матерой, на волчьей ягоде и мухоморах настоянной.

Ждали, что какой-то солдатик бросит на перрон письмо, дабы бабушка его переслала мимо цензуры военной в отчий дом. Бабушки, наверное, и рады были бы стараться, только лишь вскрыли бы конверт, почитали бы в тесном кругу и отправили бы в почтовый ящик — авось дойдет когда-либо.

Но нет, солдаты оставались в вагонах, пирогов и самогонку не покупали, писем не бросали.

И состав летел дальше. Впереди локомотив-компаунд, коломенского завода. За ним — двадцать семь вагонов. «Пульман» с офицерами, крытые вагоны в которых ржали лошади, платформа с пушками, теплушки из труб которых подымался ароматный дымок.

Наконец, в последний раз лязгнули буфера меж вагонов, заскрипели тормоза. Состав закончил свое движение, солдаты и их командиры покидали вагоны. С платформы на высокий перрон скатывали орудия, выводили из вагонов лошадей.

Отцепив состав у пакгаузов, машинист повел паровоз в депо.

Пока на круге разворачивали паровоз в сторону противоположную, машиниста нашел начальник депо.

Сообщил прибывшему плохую весть:

— Тебе сейчас назад состав вести…

Обычно, даже почти всегда, машинисты в таких случаях возмущались. Требовали время, чтоб отдохнуть, выспаться.

Но нет, этот сначала спросил:

— С чем состав?

— Товарный… — осторожно ответил начальник.

— Без людей?..

— Ни единого человека.

— Это хорошо… Поведу, как только будете готовы.

Тогда начальник депо сообщил вторую плохую новость:

— Слышишь, там в последнем вагоне с Сысоевских мануфактур сто пудов динамита. Вроде бы рвануть не должно, да и я приказал поставить вагон подальше от локомотива. Но ты там осторожней вези. Мало ли что… А то как шандарахнет…

Вообще-то вместо «шандарахнет» было использовано иное слово, кое цензура тщательно и с удовольствием вымарывает.

Машинист пожал плечами:

— Динамит так динамит…

Туман

В таких деревнях улиц нету, ограничиваются только номерами. А чаще и они отсутствуют — все друг друга знают. И, действительно, зачем придумывать, к примеру, имена улицам, если таковых не имеется. Только дорога откуда-то куда-то и домов двадцать вдоль нее. Тем паче, что имя деревни и так едва придумали.

Здесь на волость — один почтальон. Пишут сюда немного, да и народа тут почти нету. И если все же случается непредвиденное — приходит письмо, то почтальон не бросается его везти. За двадцать верст ноги бить, только потому что кому-то письмо пришло? И месяцами лежит конверт, ждет, когда скопиться постпакет потолще, или не случится какая оказия. Скажем, едет по селам господин урядник, или в какой-то медвежий угол помещают ссыльного.

…К слову, был тут один случай. Отправили не то марксиста, не то бакунинца на ссылку в деревушку с названием таким, что уж лучше бы ее цифрами именовать.

А ссыльный, дабы не помереть со скуки, стал детей счету да грамоте учить. Оно, казалось, правильно: и ссыльный исправляется, и детишкам в школу за три версты бегать не надо. Да только раз приехала комиссия и в полном составе упала в обморок. Дети, не дожидаясь победы мировой революции и даже ее начала, на уроках вместо "Боже, Царя храни" поют "Интернационал"!..

Газеты, журналы, выписанные в эту глушь, часто приходили с месячной задержкой. А часто не приходили вовсе — не то возницы рвали их на самокрутки, не то почтальоны, чтоб лишний раз не бить ноги, жгли корреспонденцию в печках.

Потому этакая глушь действовала на ссыльных благотворно. Они спивались, забывали бриться, обрастали бородами, женились на местных селянках. За обрушившимися наследниками забывали о классовой борьбе, становились совершенно своими…

-//-

…Да только иногда случается и наоборот — вырастает человек ну совершенно не от мира его породившего. Вообще надо сказать, что у мира много обличий, но не все они будут уместны в той или иной местности.

Положим, рождается в деревне мальчик.

И деды его, и прадеды и отец что называется от сохи. Предки его сбегали из церковно-приходской школы на реку, в лес. В более зрелом возрасте водили девок на сеновал. Вследствие чего считать умели максимум до дюжины, читали по слогам.

К тридцати годам отпускали бороды, после чего начинали стареть медленно и безнаказанно.

Но вот случается перекос и на свет появляется ребенок, который из школы не сбегает, а, напротив, ходит туда с удовольствием. Затем от занятий при свечах, керосинке или вовсе нищенской лучины портится зрение, он одевает очки, оставшиеся от бабушки и начинает тайно копить на новые, собственные в тонкой щегольской оправе. В положенное время женой не обзаводится по причине того, что перед этим он никого на сеновал не таскал. Поскольку в устной речи тоже не практиковался, начинает пропускать некоторые буквы, может быть картавить. Его отец начинает коситься свою на жену: ведь не было в роду таких, не было!

И когда наступает время отращивать бороду, вместо утвержденной в поколениях окладистой, вырастает бородка, именуемая интеллигентскими кругами как вандейковская, а среди прочего народа — как козлиная.

И поняв, что сделать с этим нечего, вчерашний мальчишка сбривает ее словно вор.

Но вот что непонятно — каким образом тяга к знаниям, испорченное зрение и вандейковская бородка связаны? Может близорукие глаза и переполненный знаниями мозг, выделяют какое-то вещество, которое вредит росту волос на каких-то участках кожи, мешает произносить те или иные звуки.

Впрочем, это так, к слову пришлось.

Разговор-то о другом будет…

-//-

В тот день на завалинке у брошенной хаты местные мужики пили не в обычной своей кампании. Угощали пьяницу приблудного, который пришел из каких-то далеких краев. Ответно, гость развлекал местных побасенками.

Говорил на тему актуальную: о мировой революции и ее вожде.

Жили здесь люди фанатично бедные. Всякая копейка, рубль, попавший к ним в карман были вызовом их надлежало тут же потратить, пропить или прогулять. В крайнем случае — потерять.

Оттого идеи большевиков здесь воспринимали более чем благосклонно. Ну а как же — это денег не будет не только у них, а у всех!

— И что рассказывают… — говорил приблуда. — Бывает, сидят солдатики у костра, пьют чай или там чего покрепче. Подсядет к ним старичок вроде как погреться. В разговор втянется, чарочку со всеми выпьет, или даже свой штоф даст, жалобы солдатские выслушает. А на следующий день — раз, и нету тех бед, на которые солдатушки роптали. Жалование и довольствие выпишут, а командиров тех, что деньгу солдатскую зажилили — к стенке или на фонарный столб. А все потому что этот старик — сам Ленин.

Люди здесь жили простые. Можно сказать элементарные. Верили почти во все услышанное. По крайней мере пока это услышанное не конфликтовало.

Но тут как раз наступил такой момент.

— А я слышал, что Ленин — он громадный. — возразил местный. — Кулачищи с пуд! Ударит кого — дух вон!

— Да нет! Роста он обыкновенного, даже маленького. А вот сила у него и правда богатырская. Сам может ведро водки выпить!

— Да ты шо!!! — с уважением удивлялись мужики.

— Истинную правду вам говорю! Сам видел!

Но старик из местных, совсем старый зашамкал беззубым ртом:

— Школько лет влашть меняетшя — завшегда такое плетуть! И про царя Николу такое говорили. И про батюшку евойного Аляксандра…

— Ты бы, дед, помолчал. — останавливал его кто-то помоложе. — Ты еще Ермака помнишь!

— А шо! — соглашался дед. — Помню. И батюшку его помню — Тимофея! Этот да!!! Пил! Я вот даше фамилье Ермака помню. А вам ее не шкажуть — потому как она матерная!

Но мужикам было не до покорителя Сибири.

— А к слову! Из какейных будет твой Ленин? Чегой-то мне его фамилье не ндравится. Он из духовных, или, не приведи Господь, из учителей?

— У него две фамилии. — объяснял приблудный. — Ульянов и Ленин. — Первая, ясен-пень, от улья. То бишь деды его, прадеды пчелами занимались, бортники, стал быть! Ну а вторая фамилия от лени — чего тут непонятного. Точно говорю вам — наш человек! Вот и все дела до копейки!

Местные мужики дружно закивали: и правда, ладно выходит.

Ведь учителей и ученых в деревушке не любили. Во-первых, от них так и жди какого-то подвоха. Взять того же не то марксиста, не то бакунинца. Во-вторых — они чужаки, неместные. Это пьяница, простой да везде — свой…

Но вот на дороге к деревне появились двое — старик, и рядом с ним девушка. Затем разглядели и собаку, бегущую за ними.

Запросто могли уйти на другую сторону избушки, укрыться за стенами дома. Но этого не стали делать: чего им стесняться в своей деревне?

Думали: это идет слепой нищий с поводырем. Глядишь — еще какое-то развлечение будет. Песни станет петь, милостыню просить жалостливо.

Но оказалось: старик не выглядел ни бедным ни, тем более, слепым. Да и его спутница вышла из обычного возраста провожатых.

Пришельцы вовсе бы прошли мимо пьющих мужиков без остановки, даже не поздоровавшись. Но кто-то из пьяниц крикнул:

— Эй, старик, что в мире деется?

— Да откуда мне знать? — бодро откликнулся остановившийся старик. — Я думал, вы чего-то мне чего-то расскажите.

Отчего-то такой ответ смутил пьющих. Кто-то все же собрался с мыслями, ответил:

— Ну дак… Леворюция в мире… — и повернулся к приблуде за помощью. — Какая, ты говорил?

— Социалистическая…

— Во-во, она самая.

Геддо покачал головой и печально улыбнулся. Дескать, это уже год как не новость. Вместо этого спросил:

— А вы все пьете?

— Ну да…

— Самим-то не надоело разум пропивать?

— Ой, надоело… — запричитал кто-то. — Да шо поделать…

— А что, хотите бросить пить?

— Ну дык… А как же… Хозяйки бранятся…

Геддо кивнул, прошептал заклинание, нарисовал в воздухе какой-то знак. Сообщил тоном, нетерпящим возражений:

— Все! Больше пить не будете ничего крепче вина, да и то по праздникам.

Затем повернулся и пошел дальше, в село. За ним последовала девушка и собака.

Пьяницы проводили их взглядом, затем вернулись к тому, из-за чего, собственно, и собрались. Жидкость мутную и злую разлили по разнокалиберным чаркам.

— Ну, поехали…

Поднесли емкости к губам… Запах сивухи ударил в нос, вспомнилось, как тяжело эту гадость глотать. Как потом это пойло будет стремиться выплеснуться обратно, и вероятней всего успешно. И какой противный запах будет у этого полупереваренного самогона. Как за него будет бранить жена, гонять слабого мужа, бить его тяжелым полотенцем… Но самое тяжелое придет вместе с утром: запах в комнате будет стоять такой, что и самому станет противно, во рту — сухо, и ни одну мысль не подумаешь без головной боли. А на опохмел хозяйка и полшкалика не нальет… Спрашивается: если пить она его не дает, то на кой хранит? Явно ведь бережет на похороны мужа…

И спрашивается: на кой пить?

Иной пьяница смотрел на лица своих товарищей, ожидая найти поддержку. Но вместо нее видел лишь сомнения.

Кто-то даже ставил полные чары на место.

— Что-то пить не хочется…

-//-

— Что мы здесь делаем? — спросила Ольга, оглядываясь по сторонам.

— Я думаю здесь заработать немного денег…

— Зачем?.. У меня хватит финансов на десятерых…

Геддо покачал головой:

— Негоже жить на чужие деньги. Тем более, когда легко можно заработать свои.

— Думаете, если у них будет меньше денег, им не на что будет пить? Напрасно… Особенность есть такая: на то чтоб пить и жить денег хватает, а на то чтоб просто жить — нет.

По дороге, коя обросла домами, стала главной улицей деревушки, прошли в самый центр.

Кроме небольшой церквушки, нескольких рядов маленького базарчика, центр отмечало то, что на тридцать саженей дорога была замощена брусчаткой.

Старик и девушка разместились как раз на лавках базарчика, словно прохожие, остановившиеся для отдыха. Впрочем, отчего «словно» — оно так и было. Только вместо провианта, из сумки старик извлек пакетик с порошком, плеснул на него из фляги воды. Достал флакончик толстого стекла, выдернул хорошо притертую пробку. В воздухе сразу запахло весной. Добавив пару капель в смесь, Геддо снова закрыл флакон.

Затем, из получившейся жижи стал что-то лепить, бормоча под нос не то заклинание, не то молитву. В его пальцах масса набухала, превратилась в что-то наподобие большой снежинки.

Осмотревшись по сторонам, старик бросил ее через дорогу, туда, где росли огромные тыквы.

Но, перелетев дорогу, комок не упал на землю, а завис в воздухе, где-то на высоте человеческого роста. Растекся в темно-серую летающую лужицу, никак не более полусажени в поперечнике.

Ударил гром, блеснула молния.

Пошел дождь.

Хозяйки, судачащие о чем-то возле колодца, удивленно обернулись, глядя на портативный дождь.

Продолжалось это совсем недолго — может, через пять минут упала последняя капля, облачко растянуло едва заметным ветерком. Но, там где пролился дождь, зеленела грядка тыкв если не каретных, то размером небольшую двуколку.

Привлеченные волшебством, бабы отошли от колодца. Но так и не решились куда подойти: то ли к тыквам, то ли к причине их возникновения. Потому и толпились посреди дороги.

Геддо пришлось прийти им на помощь:

— Как живется, селяне?.. — не то чтоб крикнул старик, но сказал достаточно громко он. — Какие у вас тут беды? И не нужна ли какая помощь? За умеренную плату, разумеется…

И бабы тут же запричитали…

…Как водиться, в глуши жилось тяжело.

Здесь полгода медведи и охотники дрыхнут, затем охотники четверть года гоняют медведя, после еще четверть — медведь гоняет охотников.

Еще говорили, что кроме медведя-шатуна в местных краях иногда видели медведя-ползуна.

Само собой, беспокоила нечистая сила. Колокола на деревенской церквушке с нею явно не справлялись.

Некоторые опасения внушало местное озеро. Туда впадала неширокая река, и по логике вода никуда оттуда деться не могла. Однако, озеро из берегов шибко не выходило.

Сначала думали, что по дну реки течет вода в обратную сторону. Но нет, ныряльщики это не подтвердили.

Появилась мысль, будто в озере сидит кто-то достаточно большой, который выпивает всю эту воду. И если те же ныряльщики так и не смогли найти это чудовище, то это ничего не значило. Озеро, надо сказать, этой гипотезе способствовало: глубокое, поросшее осокой, с водой мутной, зеленой в любое время года. Да и не шибко хотелось находить это самое чудовище. Ибо, если ты сможешь его увидеть — значит и оно тебя видит.

Нет, конечно, воды жалко не было. Пусть пьет на здоровье. Пугало иное — напившись однажды, эта тварь могла захотеть перекусить.

Геддо слушал внимательно и кивал.

Лишь раз селянки заметили присутствие Ольги. Женщина вроде бы молодая, но замотанная в платки как заправская бабка, спросила:

— А вы чем, сударыня занимаетесь?

— Сейчас ничем. — отвечала Ольга. — Я вроде как в отпуске. Отдыхаю, значит. А до этого собирала вагоны, локомотивы… Это такие самобеглые дома…

— Ну надо же!!! Вы, наверное, великая мастерица. Наверняка дома те строили без единого гвоздя?

— А как же! Без единого гвоздя! Исключительно на болтах и заклепках!

Далее ругали своих суженых: и пьют много, и в дом ничего не несут. И лупят их, баб… Хотя, в общем, люди они хорошие. Им бы взяться бы за ум, да где ж его найти!

…Геддо кивал, но становился все серьезней: по всему выходило, что работы в этой деревушке не найти.

Хотя…

— Стойте, не тарахтите… Может, он скажет, чего нам с туманом делать.

— С каким туманом? — оживился Геддо.

-//-

В прошлом году, богатом на революции, в аккурат после Ивана Купала возле деревни появился туман. Обнаружился он на заре, и никто тогда особого значения этому мареву не придал. В самом деле: если вглядываться в каждый встречный туман — наверняка проморгаешь нечто важное.

Но вот что странно: важным оказался именно туман.

Он не рассеялся к полудню, пережил весь день… Да что там — целый год кружил вокруг деревни.

Но с иной стороны — марево это не медведь, не стая волков.

Туман-то что, его можно обойти, даже, если попадешь в него, наскочишь по неосторожности — убежишь…

А вот, положим, кто нездешний заплутает, попадет в эту дымку, выйдет к деревне, обессиливший, будто черти на нем год катались. А вот, скажем, попадет в него корова — тварь глупая, бессловесная, так пиши — пропало. Если живой ее найдешь, то молока уже не будет. Да и мяса, скорей всего, тоже.

Но если зазеваешься, то найдешь от своей коровы рога и копыта. А меж ними — мешок с костями. Все туман высосет…

Конечно, с мгой пытались бороться: рубили его шашками, ходили на него же с более традиционными рогатинами. Даже два раза стреляли дробью и пулями. Ничего не помогало.

Думали — зимой туманов не бывает. И действительно — всю зиму он не тревожил крестьян. Да вот только как началась весна: снова здравствуйте.

Пройдет по роще — в ней наступит осень. Завернет в поле — и рожь взойдет по три колоска на квадратный аршин.

Ну а с погостом и вовсе получается нехорошо…

Кладбище здесь находилось совершенно рядом с деревней. Да что там — оно почти находилось прямо в деревне: дома охватывали две стороны жальника полностью, и одну — до половины. Достаточно было выйти из иного двора — пересечь улицу и оказаться среди могил, среди крестов.

В деревне был обычай: чем более покойного уважали, тем ближе его подносили к кладбищу. Гроб с голытьбой подзаборной грузили на дроги или сани чуть не сразу за двором. Преставившихся хозяек доносили до угла — как раз до места, где обычно бабки собирались посудачить. Но иного человека мужики несли от порога дома до самой могилы через всю деревню.

Однако, случалось, что человека и уважали, и жил он тут же — рядом с кладбищем. Тогда несли его на жальник дорогой кружной, через соседние улицы, словно иную диковинку.

Да вот только когда появился туман, похороны с выносом тела на кладбище сошли на нет. Не то чтоб в деревне никто не умирал. Отнюдь нет.

Просто после похорон туман заползал на могилы. Утром родственники находили цветы, положенные к кресту вялыми, сам крест — покосившимся, а то и вовсе вывернутым. И земля могильного холма оказывалась осевшей… А уж что под ней творилось — никто и не предполагал. А после таких похорон туман становился злей, гуще, быстрее.

Потому людей дорогих хоронили, разумеется, до поры до времени, не на кладбище, а в углу огородов.

На случай, чтоб туман не разозлился, не стал искать покойных в деревне, голытьбу все же относили на погост…

-//-

— …И вы желаете, чтоб я сей туман изничтожил? — спросил Геддо.

Бабки бодро закивали головами и закудахтали:

— Ну да! А то! Поможи, добрый человек — век бога молить за тебя будем! Да и можна не изничтожать его вовсе! Прогони — и хватит! Пусть с другого села питается! Тут всего ничего до него — пятнадцать верст! А то что! Мы с мгой исстрадались — пущай и они помучаются! А то ведь…

— Простите, что перебиваю… — вмешался Геддо. — А кроме молитв, какие активы мы получим?.. Иными словами: вы платить будете? И сколько?

Бабью трескотню как ножом срезало.

— Ну что же, значит, поговорим серьезно. Как деловые люди.

-//-

К удивлению Ольги, с крестьянками удалось столковаться. Много денег бабы честно не обещали. Зато обещали расплатиться натуральными продуктами: мясом и колбасой, сыром, ситным хлебом, хоть дровами да сеном.

Потому, после обеда, поданного в качестве аванса, Геддо засобирался: из своей сумки извлекал какие-то пакеты, флаконы, раскладывал их по карманам жилета. Затем долго стоял, что-то шептал, проверяя на месте ли то или иное снадобье, легко ли оно выходит, не прохудился ли где карман.

Было видно, что для волшебника жилет — это не форма одежды. Это уйма карманов, нашитых на тряпицу с пуговицами.

Затем Геддо взял свой посох, осмотрел его — не появилась ли где трещинка, не завелся ли шашель. Делал это так тщательно, что хозяйка их принимавшая, засомневалась в намерении колдуна идти на туман.

И сердобольно решила помочь.

— Вы бы не ходили сейчас. Утром и вечером туман-то самую силу имеет. Тем паче осенью… Мы вам хату пустую под ночевку найдем, а завтра днем идите уже…