/ Language: Русский / Genre:sf,

Локальный Конфликт

Александр Марков


Марков Александр

Локальный конфликт

МАРКОВ Александр Владимирович

Локальный конфликт

Часть 1

Глава 1

Водителю отчего-то постоянно хотелось выбраться из колеи, словно здесь ему было неуютно. Но до него по ней прошел уже не один десяток машин, а значит, если боевики и оставили здесь мины, они давно уже обезврежены. Обочина была пустой. Ее не украшали остовы обгоревших машин. Похоже, никто на этой дороге не подрывался.

Ночью боевики могли прятаться вдоль нее, поджидать колонны, а заслышав гул двигателей, поставить в колею фугас и, слегка засыпав его снегом, отойти на безопасное расстояние и затаиться - прямо как мальчишки, которые, положив на рельс огромный гвоздь, гадают, что же получится, когда на него наедет поезд. Но поезду с рельсов не уйти, а водитель БМП мог выбирать свой путь, так что, когда у него возникали хоть какие-то сомнения, он объезжал подозрительный ему участок дороги.

Если бы не эта колея, они давно бы сбились с дороги и заблудились в темноте.

БМП вздрагивала, переваливаясь с борта на борт, похожая на клоуна, с его знаменитой утиной походкой. Ее броню, словно мухи тарелку с вареньем, облепили егеря в маскхалатах, да так густо, что за их телами невозможно разглядеть, какой краской выкрашена бронемашина. Белой, наверное. Их тела прикрывали броню, как своеобразная активная защита. Пулям и осколкам будет тяжело до нее добраться.

Больше всего они напоминали бездомных нищих, которые, пережидая ночь на улице, сгрудились возле вентиляционной шахты. Вместо шахты - решетка над двигателем. Из-под нее била слабая струя теплого воздуха. Его теплом мог согреться лишь тот, кто сидел на решетке. Она располагалась почти сразу за башней. Броня здесь была ровной, чуть шершавой - можно спокойно заснуть, не боясь скатиться во сне под гусеницы. К тому же со всех сторон подпирают тела товарищей, прижавшихся друг другу, сберегая капли тепла. Тепло все равно терялось. Они уже сейчас представляли довольно жалкое зрелище. Лучше не думать о том, во что они превратятся через час, когда наконец-то доберутся до базы. Нет, право же, место за башней было на броне самым удобным и безопасным, защищенным почти со всех сторон. Только сверху ничего до самых небес. На таком механизированном троне восседать богдыхану, повелевающему несметными толпами... У человека, который занимал его, под началом несметных толп не было, его подчиненных можно пересчитать по пальцам, и добился он всего четырех маленьких звездочек на погоне, хотя командование обещало ему, что вскоре эти звездочки сольются в одну большую.

В глазах у капитана Николая Кондратьева застыли печаль и усталость. Кожа на лице обветрилась, начала шелушиться. Он не раз в такие вот минуты порывался послать все к черту, вытребовать отпуск да приплюсовать к нему отгулы, причитающиеся за сверхурочные, уехать куда-нибудь в глушь, не в Саратов, а подальше, чтобы отдохнуть, благо отпускных ему набегало месяца четыре, а потом... потом... он никуда не уедет отсюда.

Рыжие волосы на его макушке стали редеть, сквозь короткую прическу просвечивала лысина. Он прикрывал ее вязанной шапочкой, а поверх нее носил еще и каску. Борода росла погуще, тоже рыжая, с медным отливом, колючая и жесткая, как проволока, ее крошечные кусочки инплантировали на щеки и подбородок. Об нее приятно чесать руки, как об ершик, но проволока эта каждый день становилась все длиннее.

Егеря заснули, им грезилось, будто кусок земли, на котором они сидели, оторвался вместе с вентиляционной шахтой, его унесло течением, и теперь они оказались посредине снежного океана. Спрыгнешь в снег - утонешь. Остается ждать, когда их прибьет к берегу.

Холод брони постепенно просачивался сквозь ткань комбинезонов, добирался до кожи. Кожа становилась твердой и бесчувственной до такой степени, что уже не ощущала холод. Не заметишь, как заработаешь себе простуду, ревматизм или какое-нибудь воспалительное заболевание мочеиспускательных каналов, а чтобы излечиться от этих напастей, придется потратить на лекарства все премиальные, заработанные в Истабане...

Если снять перчатку и дотронуться до брони ладонью, она прилипнет, точно металл смазан хорошим, еще не засохшим, клеем, а растворителем для него служило только тепло, и пока БМП не заедет в ангар, егеря могли бы не бояться, что свалятся с нее. Но клей почему-то действовал избирательно и не приклеивал к броне комбинезоны.

Ночь набросила на них полупрозрачное покрывало, сквозь которое едва проступали очертания гор. Снег от лунного света искрился на вершинах и склонах, будто их усыпали сахаром, битым стеклом или осколками Луны, которая треснула, после того как в нее ударилось несколько космических кораблей. От нее отвалились огромные куски и либо рухнули на Землю, либо стали ее спутниками. Хорошо еще, что люди вовремя остановились и перестали посылать на Луну свои экспедиции - и так от нее осталась едва ли половина. Уж не от стыда ли она старалась спрятаться за облаками?

Где-то слева от дороги лежало селение Юлай-юрт, еще более далекое, чем Луна, потому что ее хоть иногда было видно, а селение растворилось в темноте. Его вообще могло там не оказаться. Возможно, на его месте давно уже образовался в земле похожий на незаживший рубец провал, куда свалились все дома вместе с жителями. Проверять, верна ли эта догадка, никому в голову не приходило. Из-за того, что бронемашина то и дело вздрагивала, егеря не могли почувствовать подземных толчков, а все звуки заглушало разносившееся на многие километры вокруг тарахтение двигателя, поэтому они не могли слышать, как дышит земля.

Морозный воздух обжигал кожу на лице. Хотелось, прижавшись к броне, втянуть голову в плечи, словно макушкой можно задеть небеса, а они окажутся твердыми, как камень, и ты обязательно набьешь себе шишку.

Если все же попробовать забраться внутрь БМП, то там станет так же тесно, как килькам в консервной банке: не то что совсем не повернешься, но дышать будет трудно. Впрочем, умереть от удушья - это не самое страшное. Куда менее приятная перспектива - свариться в собственном соку, если в машину попадет граната или под ней рванет противотанковая мина. Лучше получить контузию, осколок или пулю. Тогда хоть есть надежда выжить.

Теоретически от всяческих неожиданностей они были застрахованы. Метрах в ста над ними летела "Стрекоза". Управляющий ею пилот с приходом ночи переключился на инфракрасное сканирование. Только так он мог хоть что-то увидеть. Именно пилот "Стрекозы" двумя часами ранее, когда небо было еще серым, обнаружил выходившую на дорогу неподалеку от бронемашины группу людей в белом камуфляже. Но они предупредили о своем появлении тремя зелеными ракетами. Егеря, возвращающиеся с задания. Не будь этого сигнала, водитель БМП, увидев их, вряд ли стал бы терять время на выяснения - влепил бы по ним из пулемета, не раздумывая. Он хорошо усвоил принцип американских полицейских: чуть что - стреляй, разбираться будешь потом. Когда водитель подъехал к егерям поближе, остановился, чтобы разглядеть их. Странные они были и казались призраками. У одного на голове был мешок. Остальные сейчас стаскивали его. Сжалились наверное, дали немного подышать воздухом, не смешанным с пылью, скопившейся в мешке, и не отфильтрованным мешковиной. Но руки пленника так и остались скованы наручниками. На левой стороне его лица расплылся фиолетовый подтек. Глянув на него, водитель обомлел и на несколько секунд потерял дар речи.

- У-у, - протянул он зачарованно, - Зарахаев.

- Вот и я говорю, что он, но некоторые сомневаются, - усмехнулся один из егерей. У него были капитанские нашивки на рукавах.

- Не-е, точно он. Откуда вы его взяли?

- Он, бедный, заблудился, не знал куда идти, плакал от страха, и тут мы случайно на него набрели, пришлось брать с собой. Время-то знаешь какое - опасное. Пропадет он один, бедолага, - капитан, изменив тон, со снисходительного на серьезный, резко закончил, - нам надо побыстрее доставить его куда следует.

- В зоопарк, что ли?

- Шутник, - улыбнулся капитан, - правильно догадался. Очень редкой породы зверь. В природе почти вымер. В зоопарке от посетителей отбоя не будет.

Пленник понимал речь, но злился молча, боясь сказать что-нибудь в ответ, видимо хорошо уже знал, что за этим может последовать.

- Машина у меня старая. Постоянно ломается. Из-за этого и в дороге подзадержались, - сказал водитель.

- Ну, милый, какая есть. Поехали.

- Поехали. Вот только мест в салоне на всех нет. Десантники там у меня.

- Ну, хоть бедолагу-то нашего приютите? - капитан кивнул на пленного.

- Думаю, да.

- И на том спасибо. Только смотрите - не придавите в темноте. Эй, десант, слышите меня, - заговорил погромче капитан. - Я бы его и сам придавил, но очень с ним хочет поговорить руководство.

- Хорошо, хорошо, - послышалось из трюма машины. - Поехали побыстрее.

- А мы как-нибудь на броне ночь коротать будем. Не в обиде. Лучше сидеть на броне, чем топать к базе пешком.

Война в Истабане перешла в партизанскую стадию. В таком виде она могла продолжаться не месяцами, а десятилетиями. Опыт такой известен еще с XIX века. С той поры изменилось только вооружение враждующих сторон. Боевиков осталось немного, но никто не питал надежд на то, что они побросают оружие, вернутся к мирной жизни, станут обрабатывать давно заброшенные поля, которые за последние годы пахала разве что артиллерия.

На левом крыле бронемашины виднелась вмятина. Ее немного выпрямили, чтобы она не задевала гусеницу, да заменили поврежденный взрывом каток и траки. К счастью, никто тогда на броне не сидел. Тем взрывом немного оглушило экипаж и водителя. Его голову сейчас плотно облегал шлем. Водитель мог услышать лишь переговоры по рации, а проклятья, которыми осыпали его сослуживцы, доставались ветру...

Веки липли одно к другому. Как только глаза закрывались, тут же сон подбрасывал в сознание точно такие же картинки, которые должны были видеть глаза: ночь, звезды, дорогу, снег. Но как только ему казалось, что теперь пришло время подбросить в сознание что-то отвлеченное, водитель наезжал на очередную кочку и все просыпались.

Так они ехали минут двадцать.

Двигатель взвыл. Из выхлопной трубы вырвалось слишком большое облако отработанных газов, оставив позади БМП нечто, напоминающее дымовую завесу. Ветер тут же погнал ее обратно и накрыл едким газом егерей. Те зажали рты ладонями не очень расторопно и успели наглотаться этой гадости. Но это была последняя вспышка жизнедеятельности двигателя, после которой он, очевидно растратив слишком много сил, заглох. В недрах БМП еще несколько секунд работали какие-то механизмы, издавая звук, очень напоминающий тот, что получается, когда водишь ершиком по металлической трубе. Вскоре и они затихли. Чуть раньше БМП остановилась, совсем как упрямый ослик, который расхотел отчего-то идти дальше. Что же показать ему, чтобы он опять пошел? Не морковку же. Может, канистру с дизельным топливом?

Еще какое-то время егеря оставались на броне. Им забыли объявить, что поезд дальше не идет и надо его освободить. Лишь когда из люка выбрался водитель, скатился по броне и стал внимательно оглядывать машину, будто диковинку, которую никогда прежде не видел, они, чертыхаясь, стали слезать с насиженных мест, прыгали в снег, проваливаясь почти по колено. Их было семь. Ботинки еще не промокли, но ногам сразу же становилось зябко и неприятно. Люди слишком рано поверили в то, что они через час доберутся до базы, где их ждут горячая еда и постели. Размечтались. Всегда нужно готовиться к худшему варианту развития событий. Тогда любой другой исход может показаться удачным.

- Что у тебя стряслось? - лениво спросил у водителя капитан Кондратьев, возглавлявший отряд егерей и оказавшийся в этой группе, которая помимо егерей состояла еще и из пяти десантников, самым старшим по званию. Если, конечно, не брать в расчет пленного, носившего в армии сепаратистов звание полковника.

- Не знаю. Говорил я, что машина старая. Почти двадцать лет... Постоянно что-то летит.

Водитель мог добавить еще и то, что запчастей для такой старой машины достать трудно. В основном их приходится снимать со списанной техники, а состояние этих деталей тоже далеко от идеального. Они очень быстро изнашиваются. Чтобы запастись ими в избытке, наверное, надо совершить налет на музей. Ближайший из них находился в соседней губернии.

В голосе водителя не было ни злости, ни причитаний. Он с грустью стал подумывать о том, что ему, возможно, не удастся своими силами исправить поломку и тогда придется связываться с базой, ждать пока оттуда придет ремонтная мастерская, привезет сломавшуюся деталь или, в худшем случае, возьмет БМП на буксир и поволокет за собой. Это значит, что им еще, как минимум, два-три часа придется побыть на морозе, а у многих и без того зуб на зуб уже попадал не всегда. Они окоченели. Не дай Бог, придется рыть окопы и прочие фортификационные сооружения, чтобы переночевать в относительной безопасности.

Вгрызаться в твердую землю, похожую на ту, что лежит в зонах вечной мерзлоты простыми саперными лопатками, - работа трудная и непроизводительная. Лопатки обязательно вскоре затупятся. Небольшую ямку, дай Бог, выроешь к утру, когда необходимость в укрытиях отпадет. Вот подрывать землю гранатами - более прогрессивный метод. Жаль только, что он очень шумный.

Можно пойти искать селение Юлай-юрт и попроситься на ночлег у местных жителей. Но те пугливы и неприветливы. Услышав, что кто-то бродит за оградой, с хлебом солью встречать на порог не выйдут, а скорее организуют прием при помощи салюта из всех имеющихся в арсенале видов оружия. Обычно в таких домах не обходятся гладкоствольными ружьями, место которым в историческом или краеведческом музее. Припрятывают что-то более существенное.

- Плохо ты за машиной следишь, - у егеря было добродушное лицо, маленький и подвижный, он почему-то напоминал какого-то юркого насекомого, которое все никак не удается прихлопнуть тапком, - у меня дома "Мерседес". Ему тоже двадцать лет. Он меня не подводит.

- Ты, наверное, его холишь и лелеешь, держишь в теплом гараже и в сроки загоняешь в автосалон ТО делать? - егеря не представлялись водителю. Он не знал, как их зовут.

- Конечно. Как же иначе? Я же не хочу застрять на дороге в самый неподходящий момент.

- А в Россию когда пригнали твой "Мерседес"?

Егерь задумался. На лбу у него от трудных размышлений наморщилась кожа, а губы стали шептать какие-то цифры.

- Шесть лет и четыре месяца, - наконец произнес егерь.

- Ну, вот видишь. Всего-то шесть лет и четыре месяца, - с издевкой сказал водитель, - а до этого твой "Мерседес" по чистым и ухоженным автобанам катался. Там он и до пенсионного возраста без проблем дожил бы. Да не до собачьей пенсии, когда год - за шесть, а до человечьей. Представляешь, купил себе машину к совершеннолетию и катайся на ней всю жизнь. Иногда подмажешь там, подделаешь что-то, резину еще поменяешь по сезону. Вот и всех забот, - он сделал небольшую паузу, потом резко продолжил, - а БМП этот эксплуатировали и в хвост и в гриву, не особенно заботясь - сколько она протянет. Она давно уже должна была сдохнуть, как загнанная лошадь. Да ты знаешь, что она в Афгане уже духов молотила, когда ты еще в пеленки писался. Подгузников тогда еще не было. Писался?

- Откуда я помню, - пробурчал егерь.

- Писался, писался. Не увиливай.

- Может быть, но с арифметикой у тебя плохо. Мне двадцать семь. Следовательно, когда эта БМП только вышла за ворота завода, мне уже было семь, а я, извини, пеленок тогда уже не носил - в штанишках бегал.

- В коротких?

- Летом - в коротких, - егерь начинал сердиться.

- Ладно, не обижайся, - сказал водитель, - могу подкинуть интересное занятие. Когда уйдешь на покой - можешь проследить ее боевой путь, - он кивнул на БМП, - поверь мне, узнаешь очень занимательную историю. Если бы она все это время простояла в смазке, законсервированная на складе, тогда, конечно, ты мог бы возмущаться, а так... Да любая машина давно накрылась бы при таких нагрузках.

- Сдаюсь, - примирительно сказал егерь. - Тебе помощь нужна?

- Нет. Сам справлюсь, - сказал водитель.

- Голубев, ты в очередной раз меня убеждаешь в том, что худая голова языку покоя не дает, - сказал капитан Кондратьев своему подчиненному, когда ему надоело, что водитель тратит время не на исправление, а на перепалку с егерем, - не мешай ему. Когда понадобится ломовая лошадь, я тебя позову.

- Так точно. Рад стараться. Разрешите идти, ваше благородие? скороговоркой выпалил Голубев, смешав в своем ответе все пришедшие в голову реплики из устава царской армии.

- Отдыхай.

- Слушаюсь, - он не стал добавлять, хотя и хотел, "и повинуюсь", потому что эти слова были из другой постановки.

- Эй, Верховцев, - послышалось из бронемашины. Из люка высунулся радист. Он только что разговаривал с пилотом "Стрекозы". Топлива у того осталось минут на десять. Он хотел улетать на дозаправку, выяснял, что стряслось внизу и надо ли присылать ему замену, - может, мне сразу запросить помощь? Зачем тебе мучиться, рученьки белые марать.

- Отстань, без тебя хоть вешайся, - огрызнулся водитель.

- Могу дать веревку и мыло.

- Веревку, может, и возьму, но потом. Мыло себе оставь. Помоешься. От тебя несет как от помойного ведра.

- Ладно, ладно. "Стрекоза" нас хочет покинуть. Спрашивает, сколько тебе времени надо на починку.

- Не знаю. Может, долго.

- Понял. Так и сообщу. Пусть на замену другую "Стрекозу" вызывают. Радист опять нырнул в трюм бронемашины.

Временное безделье занять было абсолютно нечем. Можно, конечно, впрячься в БМП, наподобие бурлаков, и попробовать протащить ее вперед. Весила она поменьше, чем баржа, а десантники и егеря казались покрепче тех бедолаг, что были изображены на картине Репина, но вряд ли усилий всех их хватит на то, чтобы сдвинуть бронемашину хотя бы на несколько сантиметров. Толку никакого, зато можно весело провести время. Лучше, если застряли бы две БМП. Тогда можно было и вовсе разделиться на две команды и устроить соревнования, достойные Книги рекордов Гиннесса.

Ох, и сигаретки не выкуришь. Вдруг в ближайших кустах сидит снайпер, еще не успевший превратиться в ледышку, греет окоченевшие руки своим дыханием, посматривает по сторонам, прикинувшись то ли камнем, то ли холмиком, обросшим кустами, видимо из-за этого он понатыкал в свою одежду веточек. Ноги у него уже обморозились. О валенках он не позаботился (не любит он ничего, что связано с русскими), а теплые ботинки - в такую погоду от холода защищают не долго. Вот и мучается теперь. Тем не менее он сможет приладить приклад к плечу, заглянуть в оптический прицел и нажать на курок разок-другой, прежде чем его накроют из станкового пулемета. Если снайпер араб или негр, непривычный к местному климату и снег видевший разве что по телевизору, на фотографиях и в холодильнике, а лед - в бокале с коктейлем, то он давно уже распрощался со своей душой. Отойди чуть в сторону от дороги, наткнешься на скрюченные ледяные скульптуры. Художественной ценности они не представляют. Никто не пойдет их искать. Но...

Экспериментировать не стоило. Огонек сигареты - прекрасный ориентир для снайпера - мишень, которая приободрит даже полумертвого.

А вот валенки - мечта. Жаль, что их по уставу положено носить только милиционерам. Они так комично в них выглядят, управляя движением на городских улицах. Зато не мерзнут.

Десантники, похоже, не собирались выбираться из трюма, неприветливые, то ли боялись, что их теплые места займут, то ли заснули все и не почувствовали, что машина остановилась. Странно, что они не расслышали грохот шагов по броне - они такие громкие, что всем в трюме должно казаться, что колотят возле ушей и со всех сторон, по всему корпусу, снизу тоже, точно и там кто-то бродит.

Задний люк приоткрылся со скрипом, тусклый сноп света выпал на снег, сжался в испуге, а потом в него прыгнул десантник да так и остался стоять в этом пятне, увязнув. Он что-то держал в руках, бережно поддерживая сверху и снизу, что-то очень напоминающее снаряд небольшого калибра. Зачем он ему? Когда он оказался в пятне света, то стало видно, что гильза снаряда красная, раскрашенная синими цветочками, а сам снаряд - маленький совсем, тупоносый, серебристый. Теперь-то все увидели, что никакой это не снаряд, а термос. Десантник распрямился, кости его захрустели. Он улыбнулся, промычал: "ох, хорошо", хватая воздух носом и ртом. Десантник выставил термос впереди себя, легонько взболтнул.

- Ребятки, чайку не желаете?

- Ты еще спрашиваешь? Да мы тут на свежем воздухе все окоченели, сказал Голубев.

- Хорошо вам. Мы там внутри все задохнулись.

- Потому и не выходите?

- Нет. Не поэтому. Но противогазов-то у нас нет. Не знаю кому и лучше.

Десантник отвинтил колпачок, служивший и чашкой, протянул его егерю, а сам зубами вытащил большую пробку, заткнувшую ему рот, как прочный кляп. Теперь он мог только мычать.

- М-м-м.

Егерь превосходно все понял и подставил кружку. Теперь он смотрел, как в нее льется ароматная густая жидкость.

- Хватит, хватит, - сказал егерь, почувствовав, что к тому времени, как кружка наполнится до краев, стенки ее так нагреются, что он просто не сможет держать ее в руках. И без того пар обжег егерю нос, когда он поднес кружку к губам, а чай - гортань. Он выпил чай слишком быстро, почти не почувствовав его вкуса. В желудке стало тепло.

- Спасибо. Давно мечтал.

- Всегда готов.

На запах стянулись все егеря, странно, что он не выманил из трюма десантников. Кондратьев, Евсеев, Луцкий и Кудимов, которому и протянул чашку Голубев со словами: "Рекомендую. Очень вкусно". Сам он отошел в сторону, чтобы над душой не стоять, потому что ему хотелось еще чаю, но если давать волю своим желаниям...

Только один егерь остался на броне - возле башни, похожий теперь на охотника, взобравшегося на убитого им страшного зверя. Охотник позирует и ждет, когда знакомые запечатлят этот исторический момент для потомков. Башню он повесит в квартире на стене - среди остальных трофеев, а фотографию будет носить с собой и небрежно демонстрировать своим менее удачливым коллегам. Но было слишком темно. Снимок мог выйти нечетким. Чтобы получить понятное изображение, его надо обрабатывать на компьютере.

Егерь мотал головой из стороны в сторону, приставив к глазам бинокль. В инфракрасном свете округа тоже казалась безжизненной. Возможно, надо проводить наблюдения в каком-то другом спектре.

Горы покрывала зеленоватая дымка, кусты шевелились от ветра, снег искрил, и если смотреть на него с минуту, то начинало резать от боли глаза, словно в них попала соринка. Но пейзаж не заслуживал такого длительного внимания к себе и уже через несколько секунд надоедал. Периодически егерь отрывал бинокль от глаз, видимо проверяя - не прилип ли он к коже, и с заметным удовольствием переводил взгляд на копошащихся внизу товарищей. Эта картина успокаивала его. Ему приказали наблюдать за местностью. Когда глаза немного успевали отдохнуть, ему приходилось вновь прикладываться к биноклю, совсем как алкоголику, который не может расстаться с бутылкой и, переведя дух, цедит из нее пойло маленькими глотками, растягивая удовольствие. Он боится подумать, что бутылка когда-нибудь опустеет. На новую он не наскребет в карманах денег. Придется либо просить милостыню, либо ограбить кого-нибудь... А егерь продолжал пить глазами эти горы, снег, темноту. Он успеет опьянеть от них. До рассвета еще так долго.

Его глаза так устали, что, увидев вспышку света, он вначале принял ее за галлюцинацию. К тому же она была очень короткой. Пока глаза передавали информацию о ней в мозг по нервным сенсорам - вспышка уже погасла.

Егерь старательно протер глаза тыльной стороной ладони. Нет, не показалось. Была эта чертова вспышка. Хорошо хоть не выстрел.

Там в горах нет никаких поселений, а если кто-то вздумал разжечь костер, то огонь не угас бы так быстро.

- Топорков, чайку попей, - закричали егеря наблюдателю.

- Спасибо. Чуть попозже.

Он отыскал глазами Кондратьева. Тот оперся спиной на левый борт БМП, положил обе руки на автомат, повешенный, как хомут, и болтавшийся на уровне живота. Только что радист сообщил капитану, что они остались без воздушного прикрытия. "Стрекоза" улетела на дозаправку, а замены ей не нашлось. Все выполняли какие-то задания.

Егерь загрохотал ботинками по броне. Кондратьев обернулся на звук. Наблюдателю не пришлось даже слезать с машины. Он только присел на корточки и почти на ухо сказал капитану:

- Я видел свет. Вспышку света. Вон там. - Топорков махнул рукой, указывая направление, и держал ее на весу, пока капитан всматривался в темноту. - В горах, - закончил егерь.

- Вспышку света? - тихо протянул Кондратьев. - Занятно. Как она выглядела?

Егерь задумался, подыскивая наиболее подходящее сравнение.

- Ну, появился свет и исчез. Знаешь, как на лестничную клетку, где лампочек нет, дверь открыть и тут же закрыть.

- Занятно, - повторил Кондратьев, достал из сумки карту, развернул ее, положил на броню, - мы здесь, - ткнул он пальцем в карту, потом задрал голову вверх, чтобы свериться со звездами, и вновь вернулся к карте. - Да, здесь. Где был свет?

Эту карту егерь хорошо знал. Пожалуй, смог бы довольно достоверно воспроизвести ее, но прежде чем указать место, он вначале посмотрел на башню БМП и провел от нее невидимую прямую, которая исчезала где-то в горах.

- Вот там где-то. Примерно, конечно. Темно. Точнее не определю, - он будто извинялся.

- Хорошо, - сказал Кондратьев. Не чем иным, кроме похвалы, он не мог поощрить егеря, не отдавать же ему плитку шоколада из пайка. Послюнявив грифель карандаша, капитан нанес на карту жирную точку.

На душе стало скверно. Чувствуешь, что тучи сгущаются, небо темнеет, и вскоре налетит сильный шторм, а берега не видать и укрыться негде. Остается только ждать. Мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Километров пять с половиной, прикинул Кондратьев на глаз. Вымерять линейкой это расстояние - труд напрасный. Ошибешься метров на сто. Что они значат? Ничего. Пешком, даже оставив возле БМП часть снаряжения, не дойти. Проваливаешься в рыхлый снег вначале по щиколотку. Затем, когда отойдешь подальше от дороги, начнешь увязать по колено. Не остановишься вовремя утонешь по шею, а то и с головой уйдешь под снег, и приятелям, если они не окажутся в такой же ситуации, придется вытаскивать тебя, как из болота. Последние километры будешь передвигаться еле-еле, а в голове останется одна мысль: послать все к чертям, повернуть обратно, забраться на БМП, вытянуть гудящие от усталости ноги, остудить горящий рот несколькими глотками воды.

Отправляться в горы на БМП - еще хуже. Она так тарахтит, что боевики, пока проедешь эти пять с половиной километров, успеют хорошенько спрятаться или вовсе уйдут от греха подальше, вообразив по страшному шуму, что за ними пришла не иначе как целая дивизия федералов. Ищи их тогда. Они могут пометить свой путь минами. Искать тогда будет полегче, но гораздо опаснее. На полный желудок лучше не думать о том, что может в этом случае остаться от десантников, егерей и БМП. Даже не рожки и ножки, а что-то плохо поддающееся идентификации.

Отчего-то Кондратьев сразу вообразил, что там находится база "сепаратистов", где окажется не меньше одного-двух десятков вооруженных до зубов головорезов. Они не выпускают автоматы из рук уже по нескольку лет, так что началась взаимная диффузия атомов, и чтобы оторвать их от оружия, придется проделать небольшую хирургическую операцию. Сложной аппаратуры она не требует - хватит и тесака. Не нужно и большое мастерство хирурга. А сейчас головорезы греются возле костра, никого пока не трогают и будут очень недовольны тем, что кто-то потревожит их, заставив выходить из тепла на мороз.

Идти на заведомо гиблое дело - много ума не надо. Про них подумают, что исчезли в горах. Одной легендой станет больше. Вскоре их будет так же много, как и о Бермудском треугольнике. Еще экспедиции исследователей паранормальных явлений начнут сюда со всего мира приезжать. Вот боевики обрадуются такому количеству потенциальных заложников! Это может существенно пополнить их капиталы.

Взревел двигатель и, словно прочищая горло, выплюнул из выхлопной трубы первый сгусток газов, закашлял, едва не заглох, но потом заработал-таки без надрывов, точно принял чудодейственное лекарство, которое вмиг излечило его от всех болезней. Рецепт знал только водитель.

- Все. Можем ехать.

Водитель вытирал рваной тряпкой испачканные в масле и земле руки. Оттирались они плохо. Тряпка была грязной. На ней с трудом угадывались выцветшие краски баскетбольного клуба из Вашингтона. Можно было предположить, что когда-то тряпка эта украшала торс водителя. Он провел ладонью по лбу, смахивая капельки пота, но вместо них оставил на коже темную полосу. Попробуй он стереть ее, и еще больше вымазался бы маслом. Могла получиться маскировочная окраска. Не по сезону только. Сейчас нужно краситься в белое.

- Ладно. Дома умоюсь, - в сердцах бросил водитель.

- На броню, - приказал Кондратьев, - всем смотреть по сторонам. Зорко. Поехали!

- А махнуть рукой, - вставил Голубев.

Кондратьев не махнул, а отмахнулся, постучал прикладом автомата по броне, когда все егеря оказались на БМП. Стучал он не сильно, чтобы водитель, не дай Бог, не оглох окончательно от этого звука.

БМП рванулась вперед, выбрасывая из-под гусениц куски льда и комья спрессованного снега, оставляя позади себя два безобразных шрама. Все, кто сидел на броне, качнулись назад, совсем как пассажиры автобуса, которым управляет новичок, и схватились за скобы, чтобы не свалиться. Но водитель приноровился, выбрал правильный темп, так что, кроме холода, егеря вплоть до базы больше никаких неудобств не испытывали.

Глава 2

Алазаеву совсем не нравилась роль, в которой он сейчас оказался, мышь, загнанная в нору, возле которой бродит кошка, принюхивается и роет землю. Когда-нибудь она наконец-то наткнется на вход в нору. Еще полгода назад Алазаев мог разгуливать по всему дому, совсем не опасаясь кошек. Их здесь просто не было.

А вот Малик - счастливая душа, как ни в чем не бывало, уставился в телевизор, поглощавший все его внимание. Прогреми возле его уха в эти секунды настоящий, а не киношный выстрел, вряд ли Малик вышел бы из полугипнотического состояния. Он не увидел бы разницы. Изредка он издавал что-то вроде "у-у", будто разучился говорить, клацал зубами, причмокивал языком и покачивал головой. Загляни ему сейчас кто-нибудь в глаза, увидел бы там восторг, совсем как у маленького мальчика, которому рассказывают сказку или только что помахали перед носом игрушкой, а он все никак не может об этом забыть. Иногда Малик оборачивался, искал кого-нибудь, кто разделит с ним восторг, но взгляд его натыкался на уставшие, разбросанные по полу и лежанкам, как ненужные вещи, тела. Он смотрел на них, взгляд его постепенно тускнел, восторг пропадал, а затем, поникнув, немного ссутулившись, Малик вновь поворачивался к телевизору. Через несколько секунд плечи его распрямлялись, он приободрялся и опять заводил старую песню, исполняя которую клацал зубами, причмокивал и завывал. На экране Шварценеггер, не целясь, косил направо и налево глупых колумбийцев. Они выбегали из укрытий прямо под его пули, словно хотели их поймать. Вот только мишени на груди они почему-то нарисовать забыли.

Малик сидел на корточках на коврике, положив перед собой автомат, и время от времени стискивал ладонью приклад. Малику было шестнадцать и, хотя в этой жизни он умел только стрелять, бросать гранаты и закладывать мины, он еще сохранил в глубине души остатки детской наивности. Когда-то он умел читать, но за последние годы почти разучился и теперь складывал буквы в слова с таким трудом, будто это была хитроумнейшая головоломка, одолеть которую могут не многие. Но это его нисколько не огорчало. Гораздо важнее уметь воевать - тот, кто овладел этим ремеслом, всегда может постоять за себя и найти работу, а от умения читать - пользы почти никакой. Разве что документы проверять.

До войны Малик жил в пригороде столицы Истабана. Отец его погиб случайно в самом начале беспорядков от пули, которая предназначалась вовсе не ему - пошел в магазин, а возле него завязалась перестрелка между какими-то группировками, делившими сферы влияния. В тот же год его мать вместе с братом и двумя сестрами накрыло авиабомбой. Малик в это время куда-то отлучился, боялся, что получит нагоняй, возвращаться не торопился, а когда вернулся, то на месте дома нашел только развалины. Разбирать их и искать выживших никто не собирался. Малик расплакался, постоял возле развалин, но сочувствия не нашел. На него почти не обращали внимания. У всех и без него проблем вдруг стало невпроворот. Судьба ждала его незавидная - ходить побираться, чтобы не протянуть ноги от голода, а то и приобщиться к воровству, пока кто-нибудь из обворованных не прихлопнул бы его, как таракана. Мстить-то за мальчишку некому.

Алазаев над сиротой сжалился. По прошлой жизни - спокойной и беззаботной, он знал отца Малика, хотя друзьями они никогда не были, да и товарищами их нельзя было назвать. Он просто знал отца Малика. Алазаев надеялся, что, когда окажется на небесах, Аллах зачтет ему это благодеяние. Может, оно перевесит все его грехи, и его определят в рай. Малик же был предан ему душой и телом, что немаловажно, когда большинство выполняет твои приказы только до тех пор, пока ты можешь платить им, а стоит начаться финансовому кризису, как тут же окажешься без сподвижников. Малик выполнял функции, схожие с адъютантскими.

Проблему "Что делать?" вот уже не первое столетие пытаются разрешить более светлые, чем у Алазаева, умы. Получается у них не всегда хорошо. На вопрос "Кто виноват?" он ответ уже подыскал.

Громкое слово "сподвижники" плохо лепилось к людям, окружавшим Алазаева. Они впали в какое-то в отрешенное от реальности состояние, потому что даже самые глупые из них начинали понимать, что, взяв наперевес автомат, обмотавшись пулеметными лентами и повесив на пояс гранаты, как украшения на новогоднюю елку, из окружения все равно не выберешься. Новый год давно прошел, поэтому ожившей и одичавшей елке, да еще увешанной взрывоопасными погремушками, на равнине рад никто не будет. Перспективы либо подорвешься на собственных гранатах, либо тебя загонят обратно в горы, да не на прежнее теплое и обжитое местечко, а куда-нибудь подальше, где по горным тропам бродят разве что горные козлы, контрабандисты, да изредка попадается снежный человек.

Многие сейчас спали, укутавшись с ног до головы в одеяла, чтобы не очень досаждал холод. Двое с методичностью запрограммированных машин чистили автоматы, заботливо, с любовью протирая их тряпочками и, как в подзорную трубу, заглядывая в дуло, даже не отделив при этом от автомата рожок с патронами. "Ну, хорошо хоть с предохранителя не сняли, - думал Алазаев, поглядывая на боевиков, - а то заденут курком за что-нибудь, всех перебудят и напачкают в пещере". Занятие это так поглощало "сподвижников", что они, как и Малик, ничего уже вокруг себя не замечали, были самоудовлетворены, как философы, познавшие после долгих мучительных размышлений таинства мира.

Побросать здесь все оружие, отмыть запах пороховой гари на руках и лицах, переодеться во что-то более мирное, чем камуфляжная форма, и попробовать просочиться сквозь фильтрационные лагеря? Нет. За мирных жителей, которым осточертела война и которые хотят побыстрее взяться за пахоту (все-таки весна на носу) их примет только слепой, да и то вначале принюхается к ним и спросит, а что это, уважаемые, от вас так порохом несет.

Еще три месяца назад Алазаев, предвидя, что вскоре возникнут, мягко говоря, некоторые осложнения, приказал своим людям организовать в горах небольшую базу. Они тогда роптали, не понимали - зачем она нужна. Заложники могли их выдать, поэтому строили ее только те, чья судьба была предрешена. Она была рассчитана на два с половиной десятка человек. Но, когда пришло время ею воспользоваться, столько людей у Алазаева уже не было.

Сколько еще дней просидишь в этом убежище? Берлога, конечно, не могла сравниться с пятизвездочным отелем и даже на две звезды вряд ли тянула, но все же здесь было гораздо комфортнее, чем в катакомбах, в которых обитали партизаны, воевавшие с немцами на Крымском полуострове, и уж тем более в гробу... Телевизор, свет, еда, тепло - что еще нужно в этой жизни, за исключением уюта, который может создать только женщина. Но женщин среди них не осталось. Раньше была одна. Снайпер. Хороший снайпер. Зря патроны не тратила, как некоторые, кто любит пострелять вверх и попугать птичек да необстрелянных новобранцев, коих среди федералов давно уже не попадалось. Она говорила, что родом из Москвы, а по национальности - не разберешь. Может, и славянка. Денег почти не просила, довольствовалась малым и уж точно не думала заработать здесь на безбедную старость. Воевала с азартом, получая от этого удовольствия. Таких женщин лучше не злить. Они как дикие кошки. Но ее уже недели две как убили. Крупнокалиберные пули станкового пулемета, которые установлены на бронемашинах, оставляют от человека трудноузнаваемые ошметки, а в нее их попало штук пять - не меньше...

Не просидят они в убежище долго. Даже несколько месяцев не просидят. Рано или поздно, но федералы все равно их найдут, а если и не они, то какой-нибудь доброхот обязательно наткнется на их следы и сообщит об этом новой администрации, а там уже надо будет готовиться к приему гостей. Плохо, что придут они, предварительно не сообщив о времени визита. Как известно, нет ничего хуже непрошеных гостей.

Опять же, вскоре запасы продуктов закончатся. Какое-то время продержишься на консервах и сухарях, а потом придется отправиться на добычу провианта. Видимо, это станет последним их походом. Паломничество к святым местам за продуктами, нет, не так он хотел расстаться с жизнью. Совсем не так. Да и вовсе не хотел он расставаться с ней. Но вариантов было так мало, что из плохих приходилось выбирать наименее плохой.

- Малик, ты же видел этот фильм, - сказал Алазаев.

- Да, командир, - отозвался Малик, - он очень интересный.

- Извини, но я тебя прерву.

- Ты опять будешь смотреть новости?

- Да.

- О тебе в них ничего не скажут.

- Хвала Аллаху. Я не стремлюсь стать телезвездой. В последнее время кого-то вспоминают, только когда подранят или убьют. Ты что же, хочешь, чтобы и со мной случилось то же самое?

- Нет, нет, - замотал головой Малик. Он-то мечтал, чтобы его показали по телевизору, но, конечно, не в виде окоченевшего окровавленного трупа.

- Узнаем, что творится вокруг нас. Разве тебе это не интересно?

- Интересно.

- Правильно. Развивай любознательность, - назидательно сказал Алазаев. Он вдруг понял, что Малик тянет время, хочет уболтать его и таким образом дождаться окончания фильма. Алазаев улыбнулся.

Месяца четыре назад в отряд попали корреспонденты какой-то французской телекомпании. Сам Алазаев отказался от участия в съемках, а вот его подчиненные, несмотря на то, что Аллах гневается, когда изображают живых людей, не упустили шанса попозировать перед телекамерой, улыбались во все зубы, трясли оружием, стреляли в воздух и кричали о том, что они полны решимости дать отпор федеральным войскам.

Французы едва сдерживались от радости, чуть ли не танцевали, смеялись, раздавали коробками привезенные с собой шоколадки. Было весело, как на празднике. Французам предложили жареную баранину. Тем понравилось, и они извинялись, что не подумали захватить с собой вино и теперь не могут ничем, кроме шоколадок, угостить хлебосольных хозяев. Вместо вина пили водку.

Вскоре эти кадры стали показывать на всех российских каналах. Французы наверняка их выгодно перепродали. "Сподвижники" же с той поры регулярно просматривали выпуски новостей, каждый раз надеясь, что опять увидят себя. Подробностей на экране не разглядишь, но боевики тыкали в экран пальцем, показывая - кто где стоит, хлопали друг друга по плечам, точно оказались на трибуне во время футбольного матча.

Эти кадры попадались до сих пор, иллюстрируя рассказы о последних событиях в Истабане. Теперь, конечно, не так часто, как раньше. Но и боевики утратили интерес к новостям. Ничего хорошего для них там не сообщалось. Большинства из тех, кого они видели на экране, уже давно не было среди живых. А кому приятно оказаться в одной компании с мертвецами? Но теперь Аллах не должен сердиться на них.

Шварценеггер так и не успел расправиться со всеми своими противниками.

- Я куплю тебе кассету с этим фильмом, - сказал Алазаев, переключая канал.

- Ты давно уже это обещаешь. Сам куплю кассету, - огрызнулся Малик, ты постоянно мне мешаешь. Я бы его давно уже записал.

- Писал бы сейчас.

- Я знал, что ты мне не дашь досмотреть.

- Есть хочешь?

- Нет, - бросил Малик, - пойду погуляю.

- Правильно - это очень полезно для растущего организма.

Малик поднялся, закинул автомат на плечо и выбрался из пещеры еще до того, как стали передавать очередной выпуск новостей. Сообщения из Истабана шли в самом начале выпусков, если, конечно, не случалось ничего сенсационного в Федеральных округах, в Центре или в мире, будь то пожары, убийства политических лидеров, землетрясения, захват заложников или массовые беспорядки. На сей раз в мире было спокойно.

Алазаев немного приглушил звук. На экране мелькали знакомые места. Он смотрел на них с ностальгией и завистью, потому что доступ туда для него был закрыт. Это чувство сродни тому, что появлялось у простых советских граждан, когда они смотрели передачу "Клуб кинопутешественников". Такие "путешественники" знали историю дальних стран даже лучше, чем люди, их населяющие, вот только видели они эти места лишь на экранах телевизоров и никогда там не оказывались.

Пало Эгенбекское укрепление. Истребленные и рассеянные отряды боевиков группками по пять-десять человек пытаются уйти за границу. Остался лишь один крупный отряд, но он зажат в горах, как в бутылке с узким горлышком, через которое боевики, неся ощутимые потери, периодически пробуют выскользнуть. На все эти попытки федеральные войска отвечают усилением обстрелов и бомбежек. Они расчертили предположительное место дислокации отряда на квадраты и методично обрабатывают их всеми видами оружия, дозволенными международной конвенцией. А может, применяют и недозволенные. Поди проверь. Международных наблюдателей среди них, кажется, нет, а информация дается дозированной. Потом несколько экспертов бурно обсуждали вопрос: началась ли в Истабане партизанская война или по-прежнему продолжается вооруженное противостояние, будто это было так важно, что от правильного ответа ситуация в республике сразу же изменится. Наконец болтовня закончилась. Весь экран заполонила верхняя часть тела ведущего, потом его заключенное в рамку изображение отъехало в правую сторону, а в левой возникла другая такая же рамка. В ней томился репортер, сжимавший в руках микрофон. Ждал он, видимо, долго. Нос его покраснел скорее от холода, чем от выпитых для бодрости и сугрева горячительных напитков. Репортер стал что-то говорить, часто сбиваясь, - вероятно, не из-за того, что нервничал, а просто устал и замерз - челюсти плохо двигались, а под глазами отчетливо стали видны синяки, точно его не так давно поколотили. Изо рта репортера вырывались клубы дыма, прямо как у огнедышащего дракона.

Алазаев насторожился, сделал звук чуть громче, но не таким сильным, чтобы не разбудить спящих. Смысл слов ускользал от него. Он, видимо, пропустил ключевую фразу, после которой смотри, не смотри - все равно ничего не поймешь. Он все никак не мог сосредоточиться, впрочем, сейчас это было не самым главным.

Репортер был довольно известен. Алазаев, следивший за новостями в Центре еще до того, как началась так называемая контртеррористическая операция в Истабане, видел его сюжеты из Государственной Думы, Совета Федерации, Белого дома и Кремля.

Он ощутил какое-то странное чувство. Словно по его телу пробежала слабая волна тока, срывая со своих мест все внутренние органы и, как кровь, обтекая ребра, сердце, легкие, накатываясь на мозг. Рано. В России так не казнят, а если он окажется в Америке, то вряд ли совершит преступление, после которого его посадят на электрический стул.

Рука Алазаева коснулась пульта управления видеомагнитофоном. Там была уже какая-то кассета. Когда он нажал на кнопку записи, магнитофон откликнулся вначале серией пощелкиваний, а потом довольным урчанием, точно кот, полакомившийся сметаной. Алазаев записал все прямое включение и выключил магнитофон только тогда, когда пошел новый сюжет и стало ясно, что сегодня этот репортер в кадре больше не появится, а тема Истабана исчерпана.

Алазаев тупо смотрел в экран телевизора, пробуя ответить на вопрос: зачем он записал этот репортаж. Хорошо будет, если при этом он не стер кусок какого-нибудь фильма, из тех, что нравились Малику. Пацан таскал в своем рюкзаке несколько кассет, боясь с ними расстаться, точно они были своеобразным талисманом. Чтобы фильмы занимали поменьше места, он переписал их на самые длинные кассеты, которые сумел раздобыть. Четырехчасовки. На каждую влезало два фильма, а значит, он сумел вдвое сократить свою ношу.

Алазаев прокрутил кассету назад, дотронулся до кнопки воспроизведения, немного не рассчитал - на экране появилось какое-то заокеанское мордобитие, но оно тут же исчезло, так что Алазаев не успел даже расстроиться. Запись начиналась с полуслова. Понять, о чем идет речь, можно было секунды с десятой-пятнадцатой. Алазаев нажал на паузу. Изображение застыло. Экран на уровне шеи репортера прорезала вздрагивающая полоса, отделив голову от туловища. В каком-то из фильмов так можно было увидеть свою судьбу. Или почти так.

Магнитофон начал раздраженно жужжать, совсем как насекомое, которое отогнали от переполненного нектаром цветка. Оно ждет команду продолжить трапезу.

Алазаев озабоченно почесал бороду. Он отрастил ее вовсе не из-за того, что был приверженцем ваххабизма. Напротив. Всевозможные религиозные отклонения он терпеть не мог и к ваххабизму относился настороженно. Просто с бородой было зимой теплее, времени на уход за ней требовалось немного, иногда подровнять ножницами, расчесать, но без этого тоже можно обойтись, а вот бриться каждый день - куда хлопотнее.

Генератор мерно гудел. К этому звуку все уже привыкли и не замечали его. Он стал фоном. Но говорить приходилось чуть громче, чем обычно. Зато, если выйти на свежий воздух и немного отойти от убежища, на тебя наваливалась такая тишина, что барабанные перепонки начинали вибрировать, как после очень легкой контузии.

В убежище скопилась полумгла, потому что растрачивать энергию на электрическое освещение боевики не хотели, пользовались керосиновыми лампами или фитильными фонарями. Но их было явно недостаточно, чтобы совсем прогнать темноту.

Алазаев нашел глазами Рамазана. Тот только что выбрался из-под одеяла, сел на матрац, подогнув по-турецки ноги, выпрямил спину и остался в этой позе, немного покачиваясь вперед-назад, как болванчик после легкого прикосновения. Алазаев не видел, открыты ли его глаза. Может, он все еще продолжал спать. Но в эту секунду магнитофон опять разразился серией щелчков. Он отпустил пленку, совсем как собака, которая еще секунду назад ухватила брошенную ей палку, но теперь потеряла к ней интерес. Экран стал черным. Рамазан вздрогнул от этого звука, повернул голову к телевизору, но уставился не на экран, быстро смекнув, что там все равно не появится ничего интересного, а на Алазаева. Они смотрели друг на друга с таким же выражением в глазах, какое, наверное, бывает у двух лунатиков, повстречавшихся посреди ночи на крыше дома.

- Подойди ко мне, - сказал Алазаев.

Рамазан был не от мира сего. Его вечно блуждающий взгляд никак не мог сосредоточиться на одной точке, и когда кто-нибудь с ним разговаривал, то не мог избавиться от мысли, что Рамазан беседует с кем-то другим, а тебя вовсе не замечает, смотрит то ли в сторону, то ли вовсе в пустоту. Что он там видел? В советское время он несколько лет провел в психиатрической больнице, но вел себя там тихо и смирно, считался среди самых перспективных больных, которые когда-нибудь могут излечиться. В конце концов его выпустили на свободу, обязав раз в месяц приходить в больницу на обследование. Впрочем, когда пришли перемены, следить за ним перестали, как и за другими больными. Они разбежались кто куда и, к настоящему моменту, скорее всего уже повымирали. Изредка речь Рамазана становилась несвязной, слова не собирались в предложения, он заикался, а потом и вовсе замолкал, погружаясь в собственный мир, и тогда из него нельзя было вытянуть ни единого слова - жги его огнем или ставь к стенке. Но порой взгляд его прояснялся, тело напрягалось и, всматриваясь куда-то впереди себя, а там обычно ничего не было, кроме стены убежища, Рамазан изрекал фразы типа: "Миром правит зло. Не ходите на перевал". Потом он поникал, вновь превращался в умалишенного, без которого не обходится ни одно селение. Алазаев подумывал приставить к нему человека, чтобы тот записывал все слова, произнесенные Рамазаном. Вдруг тот скажет что-то важное... Во время жестокого боя, когда воздух был насыщен пулями, точно пчелами на пасеке, Рамазан мог встать в полный рост, запрыгать, затанцевать или спеть песню странно, что до сих пор ни одна пуля в него не попала, словно он успевал от них увернуться. Кто-то им восхищался. Но в других случаях, когда обстрел был не столь жарким, Рамазан мог лежать, втиснувшись в землю, и не шевелиться, как мертвый, точно хотел обмануть пули и осколки, чтобы они поверили в то, что он уже мертв, и перестали обращать на него внимание.

Сколько ему лет, сказать было трудно, но, судя по седеющим волосам и изрезанному морщинами лицу, никак не меньше пятидесяти. В этом возрасте надо уже давно обзавестись домом и нянчиться с внуками.

Алазаев выменял Рамазана у одного из полевых командиров, дав взамен заложника, за которого вполне можно было получить приличный выкуп. Это было второе деяние, которое Аллах просто обязан отметить, когда станет думать, куда отправлять Алазаева после смерти. Но если и этого окажется недостаточно, чтобы перевесить все его грехи, придется срочно жениться, нарожать и вырастить не менее трех дочек. За это Аллах простит все.

Полевой командир был доволен тем, что расстался с обузой, коей являлся для него Рамазан. Вот только выкуп за заложника он получить не успел. Через месяц его отряд попал в засаду и был полностью перебит.

Рамазан встал с матраца, завернулся в одеяло, как в халат, подошел к Алазаеву. От него исходил тяжелый неприятный запах давно немытого тела. Алазаев и сам не благоухал.

- Зачем ты меня позвал? Ты же не чувствуешь боли?

- Нет, я здоров. Ты мне нужен для другого.

Рамазан опустился на корточки. Лупоглазый, как жаба, и такой же внешне отталкивающий, если не сказать страшный, не приведи Господь увидеть такого ночью, разрыв сердца может случиться. Рука при виде его так и тянется к ножу, чтобы немного подправить физиономию, срезая отвратительные бородавки, усеявшие кожу. Алазаев никак не мог привыкнуть к внешности Рамазана, и, когда тот приблизил к нему лицо, отмахнулся, а потом, уже справившись со своими чувствами, устыдился, подумав, что невольно его обидел. Но Рамазан ничего не заметил или сделал вид, что ничего не заметил. Он уже привык к тому, что люди обычно гонят его прочь.

- Посмотри, - Алазаев опять отмотал пленку на кассете немного назад, на этот раз рассчитав время точно. Когда экран осветился, шел выпуск новостей. - Запомни этого человека. Тебе придется с ним поработать.

- Что ты хочешь сделать?

- Я хочу, чтобы ты кое-что ему внушил.

- На расстоянии ничего не получится. Мне нужно его видеть. Ты хочешь его похитить?

- Да.

- Устроишь налет на федеральный пресс-центр а Илегуне?

- Нет. Это слишком сложно. Во-первых, у меня не хватит людей. Во-вторых, если мы разрушим пресс-центр, то как же станем получать информацию о том, что происходит в Истабане?

Рамазан слушал не перебивая. Он только слегка кивал головой. Сейчас были те минуты, когда он пребывал в полном здравии, разумно вел диалог и вполне мог сойти за нормального, даже за очень умного человека. Алазаев знал, что продлится это недолго, от силы минут десять, поэтому поспешил закончить разговор, опасаясь, что в любую секунду Рамазан вновь может впасть в состояние сомнамбулы.

- Ты понял? Ты должен с ним поработать.

- Хорошо. Но как ты его захватишь?

- Это не твоя забота. Она не должна тебя беспокоить.

- Я сделаю все, что ты захочешь.

Вентиляторов, а тем более кондиционеров, конструкция убежища не предусматривала. В воздухе стоял густой запах человеческих тел. По малой и большой нужде выбегали на свежий воздух. Морозец бодрил, кусался, потому все спешили побыстрее избавиться от отходов и снова спрятаться в тепле. Дышалось уже с трудом. Никто не подумал расставить по углам кадки с пальмами или другими растениями, поглощавшими углекислый газ. Вскоре пещера превратится в некое подобие газовой камеры. Поддерживать чистоту хотя и старались и даже назначали каждый день ответственного за санитарное состояние убежища, но с мусором ослабевшие боевики уже не справлялись. Его можно было просто выбросить, но тогда это выдало бы расположение базы. Тряпки, обертки и прочий хлам могли увидеть с вертолетов или "Стрекоз" они часто барражировали над горами. Периодически над Истабаном пролетал спутник слежения. Зарывать мусор в землю или снег было слишком муторно, вот и скапливался он на полу. Хорошо еще, крысы здесь не завелись. Но все равно, скоро надо убежище бросать. Не век же здесь сидеть. Пусть оно достанется федералам захламленным, а не чистеньким и прибранным.

В глубине пещеры было сооружено некое подобие клетки. Там сидели три заложника. Все возрастом примерно чуть за двадцать. Они давно не брились, заросли, как дикие люди, а пахло от них, как из помойки, из-за давно нестиранной, уже превратившейся в лохмотья одежды, едва прикрывающей немытые тела. Из-за этого близко к заложникам никто не подходил. Еду, похожую на баланду, которую подают в следственных изоляторах, приносили, заткнув нос пальцами. Задержав дыхание, быстро ставили миски на пол возле решетки и уходили, точно в клетке прятались звери, которые могут вырваться на свободу и разорвать на куски всех, кто попадется на их пути. Боевикам постоянно приходилось урезать свой паек, хотя переводить продукты на заложников не стоило. Это было плохое вложение капитала. Прибыли оно не принесет никакой. Заложники тянули худые руки из-за решетки, жадно пили баланду, а потом вылизывали миски. Боевики ждали, когда же наконец они передерутся. Гладиаторским боем это не назовешь, но будет небольшая забава. Может, настроение немного поднимется и на душе станет не так противно. Для этого нужен какой-то внешний раздражитель. Можно поставить возле решетки не три миски, как обычно, а одну.

Все заложники выросли в соседней губернии и были захвачены во время набега на приграничное с Истабаном село. Хорошие работники, которые пригодятся в хозяйстве. В былые времена за них удалось бы выручить неплохие деньги, но сейчас вид у них был не очень товарный от недоедания.

Раз в день их выводили на прогулку, чтобы они справили нужду, закопали в снег содержимое большого алюминиевого таза, служившего им в клетке вместо туалета. Такие прогулки совершались по двум причинам. Во-первых, если держать пленников постоянно в клетке, то отвратительный запах от нее пропитает все убежище, так что в нем очень скоро просто невозможно будет вздохнуть. Во-вторых, клетка может стать источником всяких инфекционных заболеваний, того и гляди, разразится эпидемия какой-нибудь заразы, а медикаментов, чтобы побороться с ней, почти никаких.

Большую часть времени пленники спали, словно медведи в берлоге. Сбежать пока они не пробовали, то ли только вынашивали план, то ли смирились с судьбой. Перепродать их было уже некому. Получить выкуп от родственников - надежда пустая, слишком много времени уйдет на их поиски. Вскоре заложники станут обузой, от которой лучше избавиться. Жаль. Товар все-таки неплохой. Все или почти все их органы были в хорошем состоянии, не отравленные ядовитым городским воздухом или плохой пищей и годились для пересадки. Алазаев понимал теперь, что значит кризис перепроизводства, когда товар - за неимением покупателей и рынков сбыта - просто приходится уничтожать.

В свое время, когда в Истабане было поспокойнее и его осаждали разнообразные представители сопредельных и не сопредельных государств, Алазаев наладил контакты с торговцами и людьми, и человеческими органами.

Но ему не везло. У него были слишком могущественные конкуренты, и в его сети не попадались такие рыбины, как полномочный представитель президента в Истабане или хотя бы журналист богатой компании, которая, чтобы вызволить своего сотрудника из плена, может выложить приличную сумму бело-зелеными бумажками. При бережном отношении к деньгам, не очень увлекаясь рулеткой в Монте-Карло и Лас-Вегасе, их хватит до старости. Если, конечно, получилось бы выбраться за границу. Хорошо мечтать! Реальность оказывается всегда гораздо хуже. Алазаеву попадались мелкие сошки. Право, не захватывать же в заложники тех двух французов, что снимали их когда-то. И все-таки торговля людьми, а ей занимались в Истабане очень многие, совершая набеги на соседние губернии, прямо как степные кочевники, позволяла Алазаеву содержать небольшой отряд наемников. Это не было пределом его мечтаний, и в то время, как остальные полевые командиры на всех углах и перекрестках кричали, словно кандидаты в какие-то органы власти, о том, что они хотят создать в Истабане исламское государство, Алазаев искал способы заработать деньги. Полевые командиры становились очень известны. Их аудитория пополнялась журналистами из иностранных средств массовой информации, воспринимавшими сказанное как некую экзотику, наподобие той, что питала воображение читателей в начале ХХ века, когда из статей в газетах и журналах они узнавали о каннибалах или охотниках за человеческими головами. Цепочка была очень простой. Эти статьи делали полевого командира известным, затем он мог рассчитывать, что какая-либо организация, заинтересованная в ослаблении влияния России в Истабане, может выделить ему приличные деньги. Но потом поток средств мелел, приходилось браться за истребление куриц, несущих золотые яйца, проще говоря - за охоту на западных журналистов. Ну и ладно. Жить-то как-то надо...

От нефтяной трубы и от перегонки черного золота в бензин Алазаеву перепадали сущие пустяки. Рынок наркотиков поделили без его участия. У него хватило ума не ввязываться в его передел, как делали многие. Все они уже у Аллаха или в других таких же далеких местах. Вряд ли им хорошо сейчас, и они небось мечтают вернуться немного назад во времени, чтобы пойти по другой дороге. Последуй он их примеру, а ведь уговаривали, обещали чуть ли не горы золотые, и давно бы уже валялся в какой-нибудь безымянной яме, как бродячая паршивая собака, присыпанный карболкой, чтобы не распространялась всякая зараза от гниющей органики. Хуже такой могилы - не придумаешь.

Через фильтрационный лагерь ему не пройти. Обязательно кто-то опознает, хоть его внешность была и не так известна, как других полевых командиров. Лавры голливудских кинозвезд не давали им покоя, и они записывали публичные казни на видеокассеты, которыми завалили все блошиные рынки Истабана. "Оскаром" или "Никой" их вряд ли наградят, но вот контрразведка федеральных войск оценит эти творения по заслугам. Против Алазаева такого компромата не существовало. Он просто не мог столь расточительно использовать ценный человеческий материал. Но все же... Пожалуй, он не отделается даже максимальным сроком заключения. Вышки ему не избежать. Алазаев корил себя за жадность - нужно было бежать, как только федеральные подразделения перешли истабанскую границу, обиженные на идиотов, что вздумали вторгнуться в соседнюю губернию. Они напоминали тех безумцев, которые возомнили себя могущественнее богов и решили бросить им вызов, а боги раздавили их ладонью, как комара. Алазаев внушал себе, что это не надолго, что федералы не пойдут дальше реки, встанут на той ее стороне, возведут оборонительные сооружения, наподобие тех, что когда-то построили немцы на побережье Франции. Обложат Истабан бетонной стеной, как волка красными флажками, и никого не будут пускать в Россию. Это не страшно. Если не ввязываться в бесполезные сражения, когда у тебя автомат, гранатомет, а у противника гаубицы, бронетранспортеры, танки и авиация, переждать немного, то потом жизнь вернется в прежнее русло. У федерального центра вновь возникнут какие-то первоочередные задачи, из-за которых он на некоторое время забудет о существовании Истабана, и если не напоминать о себе, то такое положение может длиться годами. Какие они идиоты, что вторглись в соседнюю губернию! Нельзя было позволять этого. Тогда бы сейчас Алазаев продолжал заниматься своим бизнесом. Денег много не бывает, а тех, кому нужно заменить печень, почку или сердце, в мире не счесть.

Небольшая взлетная полоса, сделанная на льду замерзшего озера, пустовала. Ее засыпал снег. Напоследок можно было заработать. Любой из полевых командиров хорошо заплатил бы за то, чтобы его вывезли за территорию Истабана. Но маленький самолетик "Скайхоук" фирмы "Локхид", на котором прилетал врач, осматривал пленных и говорил, кто его устраивает и какие органы нужны, - задерживался. В последний раз он прилетал три недели назад. Сейчас он боялся русских. Зря. После того как сгорел на аэродроме единственный транспортный самолет, который был в распоряжении боевиков, авиация повстанческой армии Истабана перестала существовать, и все самолеты российских ВВС были ориентированы исключительно на наземные цели. Алазаев не хотел упускать последний шанс. Когда прилетит самолет, он предложит врачу и пилоту хорошие деньги за билет в один конец. Они просто не смогут отказаться. Только бы врач прилетел. Алазаев чуть было не пошел на улицу, чтобы посмотреть - не летит ли самолет.

Магнитофон стал воспроизводить какую-то потасовку, и Алазаев отключил его. Главным участником мордобития был Сталлоне, лихо раскидывающий в разные стороны вставших в очередь солдат Советской армии. Одеты они были в слишком шикарные шинели, которые не положены даже офицерам. Алазаев понял, что затер-таки часть кассеты Малика. Если он обнаружит сей факт, то кричать и капризничать, конечно, не будет, поскольку этого не позволяла субординация, но обиду затаит. Не хотелось его огорчать. А вот пришлось. Жаль.

Магнитофон выплюнул кассету, будто она пришлась ему не по вкусу. Пленки на кассете осталось совсем мало. Фильм шел к концу. Алазаев заставил магнитофон вновь проглотить кассету, а потом прокрутил ее на самое начало, думая, что у Малика не скоро появится время, чтобы досмотреть ее. Может, никогда не появится. Тогда он ни о чем не узнает и не обидится. Кстати, пора ему и возвращаться, а то замерзнет ненароком.

Глава 3

Голова болела так, словно всю ночь ею пробивали стену. Где в палатке найти такие крепкие стены? Ох, хоть анальгин глотай, но, скорее всего, он не поможет, и лучше сразу же отправиться к врачам - выпрашивать обезболивающее.

Тело провело несколько часов в положении эмбриона, возомнило, что это его естественное состояние, и теперь не хотело принимать более привычную и удобную позу, откликаясь на каждое робкое движение тупой, озлобленной болью. Стоило только пошевелиться, и сразу появлялось чувство, будто мышцы отваливаются от костей.

Во рту застоялся неприятный привкус, будто накануне Кондратьев так оголодал, что ел давным-давно просроченные продукты. Но в этом случае у него уже должен был вспухнуть живот, и сейчас он корчился бы от боли в желудке. Затолкать бы в рот подушечку "Дирола". Все равно какого. Здесь не до изысков и пристрастий. Кондратьев сунул руку в карман, но нащупал лишь помятую бумажку. Это все, что осталось от пачки с жевательной резинкой. Новой - не достать даже у врачей. Капитан разочарованно скривился, будто проглотил что-то очень невкусное. Чем же заглушить противный привкус? Вот в чем вопрос.

Вчера, вернее сегодня ночью, они добрались до базы без происшествий. Командир полка глаз не сомкнул, дожидаясь подчиненных и, когда наконец-то ему доложили, что все вернулись, он устроил им разнос. Ему и так редко удавалось прикорнуть, а что такое мягкая подушка и одеяло, командир вспоминал лишь в мечтах... Речь его была эмоциональной и переполненной часто встречающимися в разговорах словами, которые в теле и радиорепортажах заменяются попискиванием, а в статьях или книгах - многоточием. Из-за этого фраза приобретает многозначительность и некую незаконченность, словно принадлежит какому-то оппозиционеру, привыкшему, что все научились читать между строк и поймут, что он сказал.

Полковник готов был взять "газик" и выехать навстречу застрявшей в ночи БМП, а потом сопровождать ее до базы. Так ему было бы спокойнее. Боевики активизировались, перешли к тактике засад. Пилоты "Стрекоз" почти не спали, но все равно не могли обнаружить все западни. Полковнику не хотелось, чтобы его часть упоминалась в различных СМИ, наряду с елесеевским ОМОНом и староосколовским спецназом, которые понесли в последние дни очень большие потери. Чуть ли не все убитые и раненые, значащиеся в сводках за неделю - а цифры эти в несколько раз выше среднестатистических, - именно из этих подразделений.

Беды не случилось. Но раздражение в полковнике прямо-таки клокотало, как кипящая вода в чайнике. Остудить его не смог даже вид плененного полевого командира. Капитан сразу же продемонстрировал его, как только заметил полковника. Но полевого командира уже ждали двое в серых одеждах. Контрразведка! Чем-то они напоминали архангелов, которые пришли забрать очередного грешника на страшный суд. Они видели так много горя и страданий, что лица их окаменели, и теперь никакие эмоции уже не могли проступить сквозь белую, как гипс, кожу. Кондратьеву показалось, что, увидев их, до сего времени пытавшийся держаться бодро и даже с каким-то вызовом, будто ничего не случилось, и его вскоре освободят, полевой командир вдруг задрожал, как от холода. "Нет! Нет... Только не этим", - молили его глаза, но ничего сказать он не мог, в горле пересохло - там потерялись все звуки, и только тихий хрип вырывался из широко открытого рта. Пленный дернулся и поник, когда контрразведчики повели его, обступив с обеих сторон. Его спина ссутулилась, точно у немощного старика. Двое по бокам поддерживали его, помогали идти, а то он давно упал бы от слабости. Прежде чем дело дойдет до суда, ему хорошенько промоют мозги. Не все могли вынести эту процедуру...

Простым смертным не стоит запоминать лиц этих посланцев. Капитан не смотрел им вслед.

Потеряв свой главный козырь в разговоре с полковником, Кондратьев оправдывался вяло. Он знал - стоит ему что-нибудь вякнуть в ответ, как монолог полковника еще больше затянется. Кондратьеву очень хотелось спать. Он думал: пусть уже лучше полковник побыстрее выпустит пар и успокоится. Запала у него осталось немного. Минут на десять.

Капитан не позаботился заранее вставить тампоны в уши. Сейчас ему очень хотелось их хотя бы заткнуть. Но как это сделаешь? Руки вытянуты по швам. Если он поднимет руки к ушам, то это вызовет у полковника новый прилив воодушевления. Ему бы сейчас на трибуну. Вот уж где применил бы свои ораторские способности с большей пользой! Агитируй он при этом электорат голосовать за свою кандидатуру в нижнюю палату парламента, наверняка бы заполучил там вожделенное место. До следующих выборов три года. Может, сподобится? Чтобы написать предвыборную программу, ума много не надо. Хватит одной ночи. Вполне успел бы изложить ее тезисно, пока ждал БМП. Так, что там главное? Землю - фермерам, фабрики и заводы - рабочим. Кто-то такое уже писал. Не беда. Новое - это хорошо забытое старое. Итак, продолжим. Рабочих - предпринимателям, развивать реальный сектор экономики, не вывозить капиталы из страны, снизить налоги, повернуться лицом к производителям. К кому окажется повернута спина и то, что пониже, - еще не ясно. Вот. И не обязательно все это выполнять. А то, когда наступит время новых выборов, придется ломать голову и придумывать новые лозунги, а так вполне можно обойтись и старыми. Еще похвалят за то, что не изменяешь раз выбранной линии, как то делают некоторое приспособленцы, которые хотят постоянно оставаться на плаву в так быстро меняющемся потоке политической конъюнктуры...

Кондратьев, уже пребывая в полусонном состоянии, понял, что полковник начинает выдыхаться, а его речь постепенно приобретает назидательный стиль, как у учителя, втолковывающего ребенку, как надо жить. Капитан решил сменить тему разговора.

- Господин полковник, один из моих бойцов утверждает, что видел свет в горах.

Полковника точно окатили холодной водой.

- Фонарь? Выстрел? - встрепенулся он, вмиг став похожим на хищника, который прислушивается к шорохам ночи.

- Говорит, как будто дверь открыли.

- Покажешь на карте. Пошлем утром "Стрекозы". Пусть посмотрят, что там такое. Если, конечно, будут не заняты. Теперь иди спать. Кругом марш! Чтобы духу твоего здесь не было.

Это было часов пять назад. За пять часов хорошо не выспишься, но хоть на сонную курицу походить перестанешь. И то хорошо.

Капитан стал протирать глаза, провел ладонью по шершавому, как наждачная бумага, подбородку, покачал головой. Через пару недель такой жизни станешь неотличим от ваххабита. Не попасться бы в таком виде на глаза радисткам и медсестрам. Будет стыдно. И как им только удается в полевых условиях всегда оставаться такими красивыми и опрятными - на форме не видно ни пятнышка грязи, разве что на сапогах немного, а подкрашенные личики благоухают духами фабрики "Новая заря", которые подарил на Новый год президент. Они, наверное, никогда не спят, а свободное от дежурств время, проводят возле зеркала, спрашивают у него: "Кто на свете всех милее? " и радуются оттого, что зеркало показывает их отражение... Ты же, как ни старайся, уже к полудню превращаешься в собрата трубочиста, который вместо печных труб лазил по грязи. На лице слой ее такой толстый, что кажется, будто это маскировочная раскраска. Ужас.

В палатке - нехитрый скарб. АКМ под подушкой держать не станешь слишком он большой. Вот УЗИ еще можно. Но они годятся только для уличных и комнатных разборок. Автоматы выстроились возле стенки палатки. Стенки такие податливые, что видно, как по ним гуляет ветер, перекатываясь волнами. Пробраться внутрь у него никак не получается. Из-за этого он злится и поджидает солдат возле порога. Только откроешь мембрану, как лицо тут же обожжет холодом, хоть обратно лезь, кутайся в одеяло и сиди там безвылазно.

За ночь в палатке так надышали, что воздух загустел, стал почти непрозрачным. Его хотелось раздвинуть руками, разогнать. Свет лился через окно, заделанное полиэтиленом - таким же прозрачным, как бычий пузырь, который использовали в своих избах древние славяне. Поэтому в палатке всегда полумгла, будто время застыло здесь примерно через час после рассвета.

Капитан натянул холодную форму. Грязь и пот на ней засохли. Она напоминала брюки джентльменов удачи, угодивших в цистерну с цементом. Кондратьев влез в ботинки, крепко зашнуровал их, чтобы нога не ходила ходуном. Пусть уж лучше окажется в колодке. Грязь отваливалась от подошв кусками. Пластилиновая страна. Капитан, чтобы не очень напачкать, поспешил побыстрее выбраться из палатки. Разумнее было бы взять ботинки в руки и надеть их уже на улице. Но он подумал об этом слишком поздно.

Глотнув морозного воздуха, он чуть не задохнулся, как от слишком крепкого спиртного. Мороз опалил ноздри и горло. Из глаз покатились слезы, веки тут же слиплись. Он протер глаза рукой. Теперь лишь ресницы цеплялись одна за другую, но смотреть было можно. Высоко в небе прошел вертолет. Капитан проводил его взглядом, задрав голову вверх. В шее что-то хрустнуло. На лицо упало несколько снежинок. Они тут же растаяли.

БМП походили на стадо встревоженных коров. Они громко верещали, рыли землю гусеницами, фыркали, выплевывали клубы дыма. Причину этого беспокойства Кондратьев не знал. Может, пока он спал, что-то стряслось и вместо обещанного после окончания боев отдыха их вновь бросают на выполнение какого-то задания? Но если б один из отрядов, заблокированных в горах, прорвался на равнину, капитан узнал бы об этом одним из первых, и, если его не подняли ночью по тревоге, значит, ничего плохого не случилось. И все же...

Капитан осмотрелся повнимательнее. Солдаты прибирали лагерь, наводили чистоту, будто ждали высшее командование из федерального центра. Обычно у него так мало времени на осмотр, что военачальники успевают только оценить внешний вид и, уже исходя из этого впечатления, расставляют свои оценки той или иной части. Победитель имел все шансы получить внеочередное звание. Хотел ли полковник стать генералом? Конечно! Командующий пожаловал, министр или, о Господи, сам президент, который отличается непредсказуемым поведением и может в течение одного дня выступить перед депутатами нижней палаты парламента с поздравительной речью по случаю наступления Нового года, а потом прилететь в истребителе на часок в Истабан.

Рассудив, что если он и впредь будет стоять возле палатки как истукан, то ничего путного не узнает, капитан двинулся к штабу полка.

Заходить в штаб желания не было. Из головы все еще не шел недавний разговор с полковником. Отвлекать его, без веской на то причины, от важных и безусловно государственных дел, было бы неправильно. Но все же надо напомнить ему о свете в горах.

Как назло, ни одного офицера на глаза не попадалось, точно все они вымерли, а солдаты, оставшись без присмотра, занимаются непонятно чем.

Дверь штаба - небольшого фургончика на колесах, привезенного сюда гусеничным тягачом, резко отворилась. Поспеши капитан немного, она угодила бы ему прямо по носу - и тогда точно не обойтись без посещения санчасти. Кондратьева чуть не сбил с ног пулей вылетевший полковник. Их встреча напоминала бы столкновение локомотива с легковым автомобилем, все-таки полковник был куда как массивнее капитана. Солдаты смеялись, что если полковник сядет на броню, то она не выдержит его веса и прогнется. Но Кондратьев сумел увернуться.

Красноватые от бессонницы глаза полковника горели от возбуждения. Он зыркал по сторонам, и казалось, что его взгляд может испепелить не хуже, чем лазерная пушка из фантастического фильма. Шинель он не застегнул, а только набросил на плечи. Ветер тут же разметал ее полы. Из-за этого полковник стал похож на летучую мышь. Еще капюшон и маску вместо меховой шапки - тогда он станет новой разновидностью бэтменов. Раньше они встречались здесь только цвета хаки.

- Господин полковник, разрешите обратиться? - перехватил командира полка Кондратьев.

- Обращайтесь, только очень быстро, - полковник остановился.

- Можно узнать, что происходит?

- Можно, - полковник сделал паузу. - Объяви своим, что к нам пожалует некто лорд Дрод - член Британского парламента от оппозиционной партии. Ты же знаешь, что он приперся в Истабан с инспекционным визитом от Совета Европы.

- Не знаю, господин полковник. В последние дни телевизор смотреть не удавалось, радио тоже не слушал, а газеты все недельной давности.

- Серость! Хоть лекции вам читай. Короче, будешь со своими солдатами крутиться неподалеку от лорда. Он решил посмотреть, как мы живем. Может, с кем-то захочет побеседовать, спросить, как мы тут воюем. Отвечать четко. Террористов - уничтожим. Все мировое сообщество за это нам должно сказать спасибо. Мирное население нам радо, встречает как освободителей. Понял?

- Понял, господин полковник.

- И смотри у меня, без фокусов. Лорд по итогам визита будет доклад делать в Европейском парламенте. От него зависит - оставят ли нас в этой организации или выгонят в шею.

- Нам нужен этот Европейский парламент?

- Не знаю. Но, если политики хотят, чтобы мы в нем состояли, значит, нужен. Лорда ждем к полудню. Кстати, телевизионщиков будет много, сколько не знаю, но много - и наших, и иностранных. Станете телезвездами. Что сейчас делают твои солдаты?

- Письма домой строчат, думаю. С компьютерами у нас слабовато. Приходится по старинке - на бумаге.

- Вот видишь, а так смогут передать привет родным прямо на камеры. Телевизионщики это любят. Да, приведи себя в божеский вид, а то на свинью похож, которая в грязи валялась.

- Господин полковник, можно еще один вопрос?

- Утомил ты меня, задавай.

- "Стрекозу" бы послать - горы проверить. Помните, вчера я об этом говорил, или хотя бы вертолетчиков.

- Забудь, - отмахнулся полковник, - "Стрекозы" заняты, вертолетчики тоже. Все оберегают лорда. Не дай Бог, что с ним случится. Скандал выйдет мировой. Если он ногу подвернет или нос расквасит - сраму не оберешься. Скажут: "Не смогли уберечь единственного лорда. Позор". Так что охранять его будут, как президента. Горы завтра посмотрим. Никуда они не денутся.

Никакого пятновыводителя у Кондратьева не было, тем более времени, чтобы элементарно постирать форму, а потом вывесить ее сушиться на солнышке. Вернуть ей былой вид он не сможет, сколько угодно ломай над этим голову. Предстать перед знатным, а может и не очень знатным, но все же вхожим в Королевский дворец лордом, этаким босяком, место которому не в приличном обществе, а на окраинах большого города, где расплодились помойки и кормящиеся на них бездомные, стыдно, как и ронять честь мундира русского офицера, который с одинаковой легкостью может окрутить дочку богатого коммерсанта, станцевать модный танец на великосветском приеме, сыграть на пианино и... что там еще входит в джентльменский набор? Волей-неволей пришлось выбивать из формы засохшую грязь. Денщика у Кондратьева не было. Через полчаса кропотливой работы форма хоть и не дотягивала до того, чтобы назвать ее чистой, и в операционную его ни в коем случае в ней не пустили бы, но зато грязь теперь была не видна, сливаясь с маскировочными пятнами.

Солдаты решали ту же проблему. Очень скоро они нашли компромиссный вариант. Если на форму накинуть белый маскхалат, то вид в результате получался недурственный. Предвкушая сомнительное развлечение, солдаты не сильно, больше себе под нос, чем на публику, ворчали, что накануне визита лорда надо было привезти сюда кремлевскую роту. Уж от нее-то, от ее вида, британский парламентарий остался бы в восторге.

Сказать точно, когда приедет лорд, было нельзя. Он мог где-нибудь задержаться и появиться уже к вечеру или, напротив, сперва ринуться в расположение части и только затем отправиться по другим объектам.

- А разговаривать с ним можно? - спросил Голубев.

- Не воспрещается. Только, Голубев, умоляю, не выдай ему какой-нибудь государственной тайны. Тебя же тогда, а заодно и меня, засудят, как предателей Родины.

- Это что же, лорд шпион, что ли?

- А вот этого я тебе не говорил, - сказал капитан, - у него официальный визит. Он представитель оппозиционной партии. Никто, видимо, в родном парламенте его в грош не ставит, вот он и хорохорится за границей. Хоть здесь, среди безграмотных русских туземцев, которые, окромя лаптей, медведей, да щей с кашей, ничего в жизни не видали, он хочет почувствовать себя фигурой значимой. Наши все для этого делают. Сопровождение ему дали такое, точно он премьер-министр Англии. Я думаю, он и в Новую Зеландию поехал бы, если б его так же встречали, но там его встретили бы попроще, а может, и совсем не заметили. От того, как он себя здесь поведет, зависит, заметят ли этот визит у него на острове. Рейтинг свой повышает за наш счет.

- Знакомо. У нас буянят тоже в основном партии, которым в Думе и места-то не нашлось. Забудут о них, если иногда не поскандалить. Значит, лорд тоже будет скандалить?

- Не исключено. Но он будет делать это вежливо.

- Как это? Наденет белую перчатку, отвесит мне пощечину, а я, вместо того, чтобы огреть его прикладом, должен подставлять другую щеку? усмехнулся Голубев.

- Надеюсь, до этого не дойдет. Он станет выпытывать, не гонят ли тебя командиры в бой силком, а может, ты хочешь отсюда поскорее убраться, но боишься, что, если убежишь, тебя поймают и накажут. Загонят в Сибирь лес валить. Судя по его выступлениям, он еще не понял, остались ли у нас лагеря для политзаключенных или их уже нет. Но не бойся. По-русски он знает слов десять. Общаться будешь через переводчика. Мы тебя остановить успеем, а переводчику объясним, как все правильно перевести.

- Отсюда я хоть сейчас уехал бы, - грустно протянул Голубев, - но ведь опять зараза эта разведется. Видел я, что они и здесь, и в соседних губерниях делали. А тайн я никаких не знаю. Ну, машине, на которой мы ехали сюда, двадцать лет. Какая это тайна? Справлять ее юбилей будем? Это, скорее, от начальства надо оберегаться, а лорда на юбилей можно и пригласить. Они, иностранцы, когда водки немного глотнут, становятся добрыми такими, компанейскими, пробуют песни наши горланить на свой манер.

- Слово "водка" он скорее всего знает, так же как "виски" или "текилла". Вид у него такой, что за воротник закладывать должен. По поводу тайн? Знаешь, бывают случаи, что возбуждают уголовные дела против тех, кто передал иностранцам информацию, которую узнал из журнала "Моделист-конструктор". И денег получил за нее - гроши, а вот те, кто по крупному промышлял, к тем никаких претензий. Странно все это. Но про машину лучше не говори, не стоит. Приедет лорд домой, начнет направо и налево трезвонить, что у русских на вооружении техника, которую можно в антикварный магазин сдавать. Все-таки на салонах мы им носы-то утираем, да и в Косово с Боснией братьям сербам послали не самую плохую технику. Пусть НАТОвцы и дальше думают, что у нас этого добра завались, ну, просто девать некуда, что перестройка и конверсия нашу армию несильно подломили. Парламентариям европейским такая информация будет неинтересна, но думаю, вернувшись, лорд будет общаться не только с ними.

- Да знают они все прекрасно. Лучше нас знают, - сказал Голубев, а потом добавил, - ладно, скажу, что больной скорее жив, чем мертв.

- Да, как только лорд нас увидит, он так и подумает. Мы тебя делегируем с ним пообщаться. Готовь речь.

- Есть.

Слушая этот разговор, егеря улыбались. Они отдыхали, расслаблялись после нескольких очень трудных суток. Сейчас про них лучше забыть. А вспоминать - когда вернешься домой, соберешься с друзьями за столом и начнешь рассказывать о том, как все было, немного привирая, конечно, как это часто бывает с рыбаками, которые уверяют, что поймали чуть не кита, а на самом деле выловили рыбку... чуть поменьше. Может на ладони уместиться.

Первым делом лорд Дрод заглянул в фильтрационный лагерь. Десантники к его приезду успели отоспаться. Настроение у них поднялось. Все заблаговременно высыпали из палаток. Им только хлеба с солью не хватало. "Эх - плакат-то мы забыли нарисовать", - в сердцах подумал Кондратьев, завидев вертолеты в небесах, суету в лагере и тень приближающейся кавалькады. Что-нибудь типа "Welcome lord Drod.

Эти упущения исправлять было уже поздно.

"Ну да ладно, обойдется. Не обеднеет страна, если кредитов не дадут. Может, лучше даже будет. Своей головой думать станем, а то отвыкли как-то. Все на добренького дяденьку надеемся. Да и чему нас этот дяденька научит? Сам-то он учился совсем плохо. Какая империя у него была, а теперь что осталось? Ничего. Одни воспоминания".

Корней Иванович Чуковский предвидел подобную ситуацию, но все перевел на детский язык. Теперь приходилось переводить обратно. Медведями, ехавшими на велосипеде, очевидно, были спецназовцы, облепившие броню БТРа, хромой собакой - представительская "Волга", выкрашенная в традиционный черный цвет и поэтому очень заметная. На крыше у нее была установлена массивная, но пока бездействующая мигалка - и без того все старались обойти кавалькаду стороной, будто она была переносчиком чумы или холеры. Следом за "Волгой" тянулась стая разномастных иномарок. Их водители уже смирились с тем, что передвигаться приходится со скоростью черепах. Но лучше так, чем оказаться в кювете, из которого тебя вытащат, когда на помощь подойдет танк или БМП. Среди иномарок затерялся микроавтобус "Фольксваген-транзит". На нем-то и ехал лорд Дрод.

Это был самый лучший микроавтобус, который удалось отыскать в Истабане. Но ни одно чудо иностранной автоиндустрии не может долго сопротивляться дорогам, которые в течение последних нескольких месяцев перемалывали гусеницами бесчисленные орды танков, бронетранспортеров, БМП и еще кое-какой техники, о существовании которой знать лорду не стоило. Его изрядно потрясло на кочках и рытвинах. Может, выступит с инициативой перед европейскими парламентариями - выделить безвозмездно некоторую сумму на восстановление дорог в Истабане. Но вряд ли от него можно ждать такого подарка. В лучшем случае деньги дадут под приличные проценты.

Кавалькада остановилась. Кто был тараканом - пока оставалось загадкой.

В отдалении барражировали вертолеты, словно их пилоты стеснялись подобраться поближе к эпицентру событий и были вынуждены наблюдать за ними издалека.

Пока лорд приходил в себя после поездки, пространство перед его микроавтобусом заполонили добры молодцы ростом метра по два. Они оказались увешаны таким количеством разнообразного оружия, что находиться рядом с ними было страшно. Вдруг рванет что-нибудь? Начнется цепная реакция. Глубокие тогда будут воронки. От тяжести даже их метровые в обхвате плечи немного клонились к земле, будто на них была еще возложена миссия поддерживать небесный свод вместо отправившихся на пенсию атлантов. Увидев это оружие, егеря закусили от зависти губы. Мобильный отряд, сопровождавший британского посланника, вполне мог разметать в пух и прах небольшое соединение истабанских террористов, если те вдруг надумали бы захватить лорда в плен, чтобы затем попросить за него выкуп. В российском бюджете статьи на расходы, связанные с выкупом лорда, предусмотрено не было, как, впрочем, и на эту поездку тоже. Поговаривали, что для того, чтобы организовать ее, пришлось кого-то лишить премиальных. А вот для британской казны лишние два-три миллиона фунтов такая малость. Но Истабан жителей туманного Альбиона интересовал мало. Куда важнее для них были вопросы: кто же станет чемпионом премьер-лиги и завоюют ли английские клубы какой-нибудь из европейских футбольных кубков, а может и не один. В последние годы трофеи эти увозили то испанцы, то итальянцы, а британским болельщикам, известным своим неуемным нравом, оставалось лишь вымещать злобу на обитателях стран-победительниц.

Из иномарок высыпали высокопоставленные представители администрации, министерств обороны, иностранных и внутренних дел. Затем из автобуса резво выскочил лорд Дрод. За этим процессом внимательно наблюдали в объективы телекамер с десяток операторов. Лорд лучезарно улыбнулся в пространство, пока еще не решив, кого он должен покорить этой улыбкой. И тут он заметил девушек-радисток. Они выбрались из своей палатки, чтобы посмотреть на иностранца. Событие чем-то напоминало приезд зоопарка или цирка-шапито в захолустный городишко. Именно на девушек обрушилось все обаяние лорда, весь его лоск. Они устояли, прыснули, отвернувшись, чтобы не смущать иностранца и не ухудшать международное положение. Лорд смекнул, что наткнулся на преграду, на разрушение которой уйдет слишком много времени, может, и всей его жизни для этого не хватит, а он надолго задерживаться здесь не собирался, поэтому предпочел заняться менее стойкими твердынями.

Лорд оказался внешне худосочным, похожим на преподавателя изящной словесности, место которому в старом университете - в его тихих, уютных библиотечных залах, покрытых слоем многолетней пыли из-за того, что современная молодежь предпочитает книгам другие носители информации. Однако этот щуплый человек, которому, окажись он в метро или в нашем автобусе, непременно уступили бы место, вклинился в толпу с решимостью нападающего хоккейного клуба профессиональной лиги, рвущегося к воротам противника и расшвыривающего в стороны защитников, мешающих ему забросить шайбу в сетку. Становилось страшно от мысли, что тонкая металлическая оправа с толстыми стеклами, увеличивающими размеры его глаз, слетит с изящного прямого носа, упадет в грязь, и ее непременно кто-нибудь раздавит. Но спецназовцы надежно прикрывали своего центрфорварда с флангов.

Лорд едва доходил до груди солдатам из охранения, окружавшим его со всех сторон. Если бы вокруг собралась большая толпа, как на митинге, да задние ряды, которым ничего не видно, надавили на спины передних, сплюснув лорда между солдатами, то он стал бы похож на котлету в гамбургере. Но массовкой на этом митинге были в основном официальные представители и, чтобы услышать или увидеть иностранца, в спину друг друга они не пихали. Повезло лорду.

Вообще-то все это очень напоминало визит уже немного выжившего из ума богатенького и старенького родственничка, который еще не знает, кому завещать свои денежки, поэтому все стараются ублажить его и выполнить любой каприз. Вот только деньги-то на самом деле не его.

Лорд Дрод нахлобучил на лысую голову некое подобие колониального пробкового шлема, обтянутого шелком. Казалось, что он приехал на охоту в одну из подвластных ему территорий, но по рассеянности забыл в метрополии ружье. Это упущение легко исправлялось. Любой солдат охранения с радостью расстался бы с частью своей ноши, снабдив лорда гранатометом или автоматом, из которого вмиг убьешь слона, тигра или даже мамонта с динозавром, если таковые вздумают показаться охотнику на глаза. Лорд, видимо, еще не понял, что звери эти здесь не водятся и охоту ему могут устроить разве что на горных козлов или, если уж ему захочется, на засевших в горах террористов. Но в этом случае, конечно, надо избавиться от прессы, чтобы она не могла скомпрометировать непорочное имя лорда.

Солдаты охранения мучились с Дродом уже несколько часов. Всерьез они его не воспринимали и, посмотрев на британца, тут же отводили взгляд в сторону, утыкали лица в ладони, чтобы заглушить смешки и спрятать то и дело возникающую ухмылку.

Лорд с самого начала поверг их в крайне не соответствующее серьезности обстановки состояние. Он спросил у задержанных боевиков, которые временно, пока идет предварительное следствие, содержались в фильтрационном лагере, успели ли они поговорить со своими личными адвокатами. Истабанцы помалкивали в ответ. Это можно было расценить как то, что они не поняли переводчика. Дрод повторил вопрос. Один из задержанных был, судя по документам, турецкоподданным, приехавшим в Истабан преподавать Коран в одном из местных медресе, при этом, правда, он едва изъяснялся на арабском, а из священной для каждого мусульманина книги знал лишь несколько цитат. Смекнув, что лорд воспринимает обстановку неадекватно, он принялся плакаться, что их очень плохо кормят, того и гляди с голоду начнешь пухнуть. Похоже, у него этот процесс уже начался. Очень он был опухший. От жира.

От таких речей Дрод сильно возмутился, топнул ногой, и из него полился словесный поток, из коего следовало, что русские грубо нарушают права человека. Турок же вначале хитро улыбался, но потом стал изменяться в лице. Он понял, что лорд вскоре уедет и забудет обо всем, а вот русские могут на нем отыграться. Оставалось ему надеяться, что турнут его под зад ногой, как иностранца, и не будут связываться, чтобы не портить с Турцией отношений...

Лорд трепался. Солдаты охранения тихо делали ставки - сумеет ли он до конца своей поездки сотворить еще что-нибудь несусветное. Начало было впечатляющим...

Официальные представители в двух словах объяснить лорду некоторые элементарные вещи не могли, поэтому предпочитали поддакивать, полагая, что британец впал в старческий маразм, поэтому ему во всем надо потакать, а то, не ровен час, случится истерика или того хуже - припадок.

Лорд Дрод напоминал им доброго дедушку. Общаясь с ребятишками в лагере для беженцев, он спрашивал, вкусную ли они едят кашу. Лицо его при этом делалось приторно сладким, как у Деда Мороза, который спрятал за пазухой шоколадку и готов был отдать ее ребеночку, как только тот ответит на вопрос, но затем отчего-то шоколадку давать передумал. Ответ, наверно, ему не понравился.

Совсем с другим выражением на лице общался лорд с сопровождающими его военными. Лицо Дрода становилось словно высечено из камня. Он думал, что выглядит несокрушимо, как античный герой, а на самом деле его физиономия напоминала карикатуры из старых журналов, высмеивающие капиталистов, наживающихся на эксплуатации рабочего класса. Тьфу, нечисть...

Полковник в глубине души плевался и прямо-таки сходил с ума от желания высказать лорду все, что он о нем думает, но внешне столь негостеприимные его настроения никак не проявлялись. Прежде чем его оттеснили от лорда, он успел бросить ему краткое приветствие "Good day. How are you?" и даже получить на это какой-то ответ, но не разобрал какой, после чего их диалог прервался. Полковник верил, что навсегда. Кондратьев ухватил промелькнувшее на лице полковника выражение. Его можно было описать одной фразой: "Поскорее бы этот цирк закончился". Не любил командир полка официальных визитов, особенно таких, считая, что толку от них никакого и кроме лишней нервотрепки ничего они не приносят. Но, поди, расскажи все это лорду. Он-то убежден в важности своей миссии, думает, что выполняет нужную работу и не хочет понять, что на самом деле он здесь сильно мешает. Но пусть это втолковывают ему дипломаты - мягко и не обидно. Капитан подмигнул полковнику, показывая жестом, что все в порядке и не стоит так расстраиваться. Полковник отмахнулся, но скорбное выражение на его лице немного смягчилось.

Лорд хотел было проскочить малочисленный пикет истабанских женщин, топтавшихся возле входа в лагерь, но одна из них ухватила его за рукав куртки, что-то заверещала, часто сбиваясь от волнения, а переводчик все никак не мог уловить смысл сказанного и тоже запинался. К разговору подключились и другие женщины. Лорд притормозил, с минуту внимательно слушал не столько переводчика, сколько женщин, пробуя, видимо, по мимике и жестам догадаться о том, что они говорят. Понять их было нетрудно, говори они хоть на языке давно вымершего народа. Женщины жаловались, что дома их разрушены, работать негде, денег - нет, есть - нечего, мужья у кого погибли, у кого пропали без вести, у кого воюют, а гуманитарной помощи, которую привозят сюда различные организации, на всех не хватает. Живут они в палатках - там бывает холодно. Палатки эти почти такие же, что и у солдат, но тем проще - у них жены с детишками в России остались, да и еду горячую солдаты получают регулярно, а беженцы - нет. Здесь они были не правы. Солдаты, особенно те, кто днем и ночью обстреливал засевших в горах боевиков, тоже горячую пищу получали не каждый день, а голод утоляли тушенкой и хлебом. Но никто женщин перебивать не стал. Пусть выговорятся. Им действительно было плохо.

Лорд кивал, хмурился, потом стал похлопывать остановившую его женщину по плечу. Она так разнервничалась, что голос ее вначале сорвался на крик, а потом она охрипла и готова была расплакаться. Уткнувшись в плечо Дрода, женщина что-то всхлипывала. Переводчик прислушивался к ее бормотанию, выуживая отдельные слова, но чаще непонимающе разводил руками.

- Я разберусь во всем. Я помогу, - сказал лорд.

"Тоже мне нашелся Спаситель, - скривился капитан, слышавший слова Дрода. - Можно подумать, он одним своим словом способен остановить здесь войну, отстроить разрушенные селения, дать всем работу и помирить. Он и накормить-то никого не сможет. Зато армейские повара готовят с утра до вечера. Помимо солдат мирных жителей еще кормят. Перед раздаточными пунктами каждый день выстраиваются длинные очереди. Тут уж не до кулинарных изысков. Приготовить бы хоть что-нибудь, что голод уймет. Но лорд считает нас, наверное, захватчиками. Он-то помнит - какой была Британская империя, превратившаяся из Пенителя морей в антикварный магазин, где на пыльных полках красуются сокровища, когда-то вывезенные из утраченных колоний. Завидует он России. Зависть свою высокими словами прикрывает. Россия-то, несмотря ни на что, по-прежнему огромная и по-прежнему Великая. Последняя Великая империя мира. Как бы она ни называлась. Последняя - из четырех. А Истабан - не колония. В России колоний нет и не было. Россия - это Россия. Кто захочет урвать кусок - глотку перегрызем. В соседних губерниях за такое посягательство - глотку рвали и здесь уже начали. Лорд ничего не сделает, посотрясает воздух, а потом, когда увидит, что небеса висят по-прежнему и не падают от его слов на землю, когда все здесь начнет успокаиваться, хотя пройдет еще много лет, прежде чем это произойдет, он тоже успокоится и займется какой-нибудь другой проблемой - станет бороться за права сексуальных меньшинств или за запрещение клонирования человека. Ему надо оставаться в центре политических процессов, иначе его забудут.

Женщина все продолжала всхлипывать, от плеча британца не отрывалась, а того, что сказал ей лорд, наверное, было слишком мало. Дрод не знал, как ему выйти из этой ситуации. Так можно было простоять очень долго, а ему еще хотелось посмотреть часть. Дрод поднял глаза, посмотрел на переводчика. Тот все понял, кивнул.

Женщину мягко оттеснили от лорда, приклеили к кому-то другому, а она, похоже, этого и не заметила, продолжая причитать и жаловаться.

На территорию военного лагеря женщин не пустили. Они не очень и настаивали, понимая, что это закрытая зона, и наблюдали за происходящим со стороны. Совсем как вертолетчики.

Но лорд сильно выбился из графика. Остаток визита прошел как-то скомканно, в спешке. Дрод бегло пробежал взглядом по рядам БМП, по палаткам, направился к одной из них, видимо намереваясь заглянуть туда, но потом передумал, махнул рукой, развернулся, что-то сказал сопровождающим и двинулся обратно к микроавтобусу.

- Так себе, старикашка, - разочарованно сказал Голубев.

- Ты же с ним не поговорил, - сказал капитан.

- Жалко. Когда еще такой шанс представится.

- Сплюнь.

Голубев сделал вид, что трижды плюнул через левое плечо.

- Что это первая рота засуетилась? - неожиданно встрепенулся он. Оса их, что ли, в одно место укусила, - ответа на вопрос егерь не ждал.

Солдаты выскакивали из дальних, расположенных у края лагеря палаток, наспех застегивали куртки, забирались на БМП. Лорд, услышав рев заработавших двигателей, остановился как вкопанный, точно наткнулся на невидимую преграду, повернулся, а потом удивленно, через переводчиков, стал выяснять у сопровождающих его официальных лиц, что происходит.

"Ну что еще там? - нервничал Кондратьев. - Разве нельзя было дождаться, пока лорд не уедет, а то вот останется теперь выяснять, отчего такая суета началась".

Что там наплели Дроду, неведомо, но ответами он, видимо, остался доволен, коротко рассмеялся и уже без всяких сомнений отправился к микроавтобусу. Следом потянулась многочисленная свита.

Кавалькада стала быстро удаляться, точно место это ей было до омерзения противно. Капитан хотел проследить за ней взглядом, пока она не сольется с горизонтом, но к нему подбежал батальонный командир майор Выхухолев. Шинель - нараспашку, спина немного согнута, руками хватает полы шинели, чтобы не сильно развивались, и балансирует, чтобы не упасть, лицо красное, разгоряченное - то ли из бани, то ли немного выпил, но спиртным от майора не пахло. Взгляд его был немного ошалелым, но явно не от обилия генеральских звезд на погонах, которые он несколько минут назад имел честь лицезреть.

- По машинам, быстро. В селе за горкой идет бой. Девятая рота там, похоже, крепко завязла. Наткнулись на огромный отряд боевиков, - майор говорил с одышкой, не успев восстановить дыхание, из-за этого он запинался.

- Есть, - бросил капитан.

- Кондратьев, - майор остановился, - я считаю, что использовать егерей в зачистке села все равно, что, как говорил Менделеев, топить печку ассигнациями, но сверху пришла директива - твоих людей отправить в первую очередь. Думаю, что операция будет необычной. Напролом - не полезем. Ну, там будет видно.

Майор побежал поднимать по тревоге остальных. По громкой связи делать это пока боялись - вдруг лорд услышит.

"Какой огромный отряд? Откуда? - недоумевал Кондратьев, - село-то вот уже три недели как зачищено, и ничего там не нашли, кроме нескольких автоматов, припрятанных в сараях да подвалах. Это простительно. Время неспокойное. Каждый думает о своей защите, а автомат в таком случае в хозяйстве - вещь незаменимая, нужнее, чем грабли и вилы. Автоматы конфисковали. Владельцев даже наказывать не стали. Откуда боевики-то там появились? Из-под земли выползли или из воздуха материализовались?"

Но времени на все эти вопросы, да и на их обдумывание, не было. Он вскоре обо всем узнает. До села очень близко. Только бы лорд не узнал об этом, еще взбредет старому пердуну в голову посмотреть на боевые действия. "Не гладиаторы мы, чтобы с трибуны за нами наблюдать, и за лордом глаз да глаз будет нужен, а то залезет, куда не надо".

Глава 4

БМП стала уклоняться влево, переваливаясь через высокие сугробы, ограждавшие дорогу с двух сторон, как бордюрные камни. Дорога была очень узкой. Двум машинам на ней не разъехаться, если они встанут лоб в лоб. БМП перекосило, на колее осталась лишь левая гусеница. Такой же маневр чуть ранее проделали идущие впереди машины, чтобы уступить дорогу мчавшимся навстречу двум БТРам. Капитан заметил, что у первого закоптился левый бок. Видимо, взрыв прогремел рядом, по броне ударили только осколки, и ее опалило огнем, подпортив внешний вид, но не причинив особого вреда. На втором БТРе повреждений вообще не было заметно, но капитан не видел, что творилось у них на другой стороне. Хорошо бы бронетранспортеры остановились, тогда появится шанс разузнать - что же происходит в селе и на его окраинах.

Приблизившись к колонне, БТРы сбавили скорость, выползли на обочину. Их затрясло мелкой дрожью, а колеса несколько раз провернулись вхолостую, почти не продвинувшись вперед, пока они пробивали себе дорогу в сугробах они разметали их, точно снегоуборочные машины, проскочили стороной колону бронетехники и вновь вернулись в колею. Капитан, провожая их взглядом, мог ручаться головой, спорить с кем угодно, что в бронетранспортерах сейчас были раненые, которых везут в госпиталь.

На обочине валялась бетонная стелла, присыпанная снегом, так что сперва ее можно было бы принять за обычный сугроб, но уж слишком угловатым он был.

К селению, как медведи на запах разлившегося меда, стекалась бронетехника, очень разная. От танков до минных разградителей. Приказ был обложить селение со всех сторон, ни в коем случае не лезть туда до тех пор, пока обстановка не будет разведана, пока не подвезут гаубицы и пока не подойдет пехота.

Над селом кружила пара Ми-24, но несколько дымных столбов, поднимавшихся почти до небес развесистыми кронами и начинавших возле основания густеть, меняя цвет с темно-серого на черный, не их работа. Вертолетчики вообще не сделали пока ни одного выстрела. Они спустились уже довольно низко, точно испытывали судьбу, и теперь в них, наверное, попадешь из газового баллончика, уж из дамского пистолета - точно, хотя дамы, ежели таковые находились в составе бандформирования, отдавали предпочтение громоздкому снайперскому ружью.

На окраине села в одиночестве стояла БМП. Пулемет у нее был слишком задран вверх, точно он собирался обстреливать воздушные цели или вершины гор. Но до гор, поросших казавшимися очень тонкими и чахлыми деревьями, похожими на нездоровые волосы на лысеющем черепе, было так далеко, что ни о какой прицельной стрельбе речи быть не могло. Скорее всего, пули вообще не долетят до них, ослабнут где-то на подлете и упадут на землю дождем. В селе большинство домов были одноэтажными, так что задирать высоко пулемет, чтобы, к примеру, снять боевика, засевшего на чердаке, не стоило.

Чуть позади бронемашины в снегу чернела воронка, будто это был ход в подземный мир, куда тролли, гномы или кто там еще живет, хотели утащить одну из гусениц бронемашины. Но она оказалась для них слишком тяжелой, они ее бросили. Наполовину гусеница свалилась в воронку, наполовину лежала на снегу, как фантастическая железная змея, которая застыла, выползая из норы.

Другую гусеницу сорвало чуть позже, вместе с передним катком, прямым попаданием гранаты. Еще какое-то время БМП двигалась на одних катках, а потом застряла, погрузившись в снег и землю почти до днища. Между днищем и землей остался очень маленький просвет - люк, может, и откроешь, но вряд ли протиснешься в образовавшуюся щель, а это значило, что экипажу пришлось выбираться через задние двери и крышу кабины.

Вокруг БМП на снегу виднелись еще три черные проплешины, но снег до земли они не проели, а еще там было несколько уже начинавших темнеть красных пятен.

БМП немного занесло в сторону, развернуло боком, точно ее водитель развил слишком большую скорость, а потом не справился с управлением на плохой и скользкой дороге. Ее внесло прямо в деревянный забор. Бронемашина подмяла его под себя, перемолов катками доски в щепки.

Угол одноэтажного дома, в сад перед которым вломилась БМП, был снесен взрывом, в стене зияла пробоина, все стекла вылетели, в рамах осталось только несколько острых осколков. Вокруг дома были разбросаны кирпичи, куски стекол, точно осколки шрапнели. Снег припорошила кирпичная пыль. Угол обвалили, видимо, гранатометом, дыру в стене проделали тем же орудием. Пушка с первого же выстрела превратила бы строение в неузнаваемые развалины. Дом через дорогу, тоже одноэтажный, сохранился чуть лучше, хотя и в нем почти не осталось стекол, а на кирпичной стене отчетливо виднелись выбоины от пулеметной очереди. Она проходила прямо через пустующую оконную раму, из которой выползал слабенький черный дым.

Один из танков сунулся в село, чтобы вытащить эту БМП, но не добрался до него, получив три попадания, и убрался восвояси - все равно живых в бронемашине не осталось.

Влево от БМП метрах в пятнадцати, прямо возле еще сохранившейся ограды, зеленел холмик. Снег не шел, холмик еще не засыпало, а от него к бронемашине тянулось два ряда небольших лунок. И без бинокля было понятно, что это.

Подошедшие БМП стали веером растекаться вокруг села. Следом примчались два крытых грузовика, из которых сразу же, как только они остановились (водители еще не успели даже заглушить двигатели), высыпало человек тридцать десантников.

"Ого, и конотопцев сюда прислали", - присвистнул капитан, рассмотрев нашивки. Основные силы этой части располагались в километрах десяти к северу от села.

- Привет, коллеги, - сказал Кондратьев.

- Здравия желаю, - откликнулся лейтенант конотопцев, который, судя по всему, возглавлял этот небольшой отряд. - Не скажете, что здесь стряслось?

- Почти ничего не знаю, лейтенант. Говорят, банда. Но сколько их понятия не имею.

- На вид село такое мирное, - протянул лейтенант, - черт, БМП нашу, сволочи, пожгли. А село это я сам зачищал. Никого здесь не было, - он полез в нагрудный карман комбинезона, достал непочатую пачку сигарет "Золотая Ява", содрал целлофановую обертку, распечатал пачку и протянул ее капитану.

- Спасибо. Бросил я, - сказал Кондратьев.

- Завидую, - лейтенант достал сигарету, закинул ее в рот, быстро прикурил от одноразовой пластмассовой зажигалки, затянулся. - А я вот все никак не могу отвыкнуть, - он посмотрел на тлеющий огонек на кончике сигареты, - кубинские сигары, конечно, лучше, но уж очень долго их курить. Нет на них сейчас времени. Вам-то как удалось бросить? Испугались умереть от рака легких?

- Нет. Просто разонравилось.

- Надо покурить какой-нибудь трофейной американской дряни. У боевиков ее много попадается. Может, и мне разонравится.

Село вымерло. Даже собаки не тявкали - попрятались куда-то. Все его жители, догадываясь, что может последовать вскоре после появления на окраинах села федеральных сил - на улицы не выходили, хоронились в подвалах.

Пока можно было составить лишь предварительную картину того, что здесь произошло. Но похоже, что командир девятой роты конотопских десантников старший лейтенант Павел Лангов страдал легкой формой ясновидения. Никак иначе не объяснить то, что он неожиданно решил изменить запланированный маршрут, сделал небольшой крюк и оказался возле села как раз в тот момент, когда в него втягивался хвост колонны боевиков. Десантники увидели их согнутые, нагруженные всевозможным военным скарбом, спины. Боевики так быстро растворились среди домов, что их можно было принять за видения, за мираж, если б не следы, которые они оставили на дороге.

В дальнейшем интуиция подвела Лангова. Теперь уже и не узнаешь - на что он рассчитывал, если, конечно, не прибегнуть к помощи спирита. Безусловно, он не был настолько наивен, чтобы думать, что боевики, завидев его роту, побросают оружие, выстроятся вдоль центральной улицы, а потом стройными колоннами двинутся сдаваться. Вероятно, он подумал, что отряд боевиков маленький, скорее даже не отряд, а остатки разбитого отряда, численностью не более десяти - пятнадцати человек, поэтому, сообщив об увиденном, не стал дожидаться подкрепления, решил провести здесь маленькую победоносную войну и ворваться в селение на спинах боевиков. У него было десять БМП и пятьдесят человек. Кто же мог подумать, что боевиков в селении окажется несколько сотен. Лангов так и не понял, что залез в улей и разворошил его, а стоило его БМП приблизиться к селу, как сразу три гранатометчика попробовали его остановить.

Откуда они появились, никто не заметил. Словно выбрались из нескольких нор или вообще материализовались из воздуха. От таких мыслей рука невольно тянулась перекреститься и отогнать нечистую силу. Их качало из стороны в сторону, то ли они так устали, что гранатометы стали для них слишком тяжелыми, то ли снег проваливался под ногами, и боевики боялись, что упадут прямо в преисподнюю, то ли они приняли какие-то стимуляторы кокаин или что-то попроще. Они двигались неуверенно, как по болоту, ощупывая дорогу впереди себя. Двое так и не смогли привести в действие свои адские машины. Пулеметчик срезал их одной очередью. Они уткнулись в снег, прежде чем пальцы успели нажать на курки, и стали раскрашивать снег кровью - это, кстати, доказывало, что они не фантомы. Все легче на душе. Но вот третий выстрелил таки из своей шайтан-трубы, угодив прямо в гусеницу, а потом, когда он тоже уткнулся в снег, на хромую БМП набросилась следующая партия гранатометчиков... БМП быстро загорелась. Из нее успели выпрыгнуть лишь три человека. Лангова среди них не было.

У второго лейтенанта, на которого свалилось нежданно-негаданно счастье командовать остатками роты, хватило ума больше не геройствовать, а обиду проглотить - для этого ему пришлось до крови закусить губу. Он видел, что стряслось с первой БМП, и не стал рисковать оставшимися машинами. Село лейтенант щедро обстрелял из всего, что было у него под рукой, прикрывая отход уцелевших десантников. Живы они остались каким-то чудом и, уже оказавшись среди своих, все никак не могли прийти в себя, лепетали что-то неразборчивое, когда их расспрашивали.

Рота заняла оборону, прикрывая выходы из села, но боевики молчали. Если они захотели выбраться, то остатки роты могли задержать их минут на пять, от силы - на шесть, после чего десантников смяли бы. Но им повезло. Боевики никуда уходить из села не хотели. А потом подошло пять танков из мотодивизии генерала Кормушина, чуть позже - бронемашины и пехота. В окружении своих конотопцам стало не так одиноко.

Если б не приступ ясновидения Лангова, федералы узнали бы о том, что в село вошел отряд Лабазана Егеева на день-другой позже, а за это время боевики могли обжиться, и тогда выкуривать их из села стало бы гораздо сложнее...

Выходит, что лейтенант тот многим сохранил жизнь... Выходит, что... когда его извлекут из покореженной бронемашины, ждут его торжественные похороны с оркестром, салютом и почетным караулом...

Лабазан Егеев именовал себя генералом, но под его началом, даже в самые удачные для него времена, было не более тысячи человек, теперь же примерно вдвое меньше, так что на генеральские погоны он претендовать никак не мог, но так уж издавна повелось, что любой разбойник с большой дороги, который называет себя борцом за справедливость и свободу своего народа, приказывает всем, чтобы к нему обращались с почтительностью, не соответствующей его настоящему статусу. Даже командир шайки, состоящей из тридцати головорезов, крест-накрест опоясанных пулеметными лентами и увешанных гранатами, все равно будет требовать, чтобы его называли генералом.

Из-за места действия изменяется лишь доминирующий цвет формы у рядовых членов отряда: то он черный, то желтый, то белый - в зависимости от того, происходит заварушка в Африке, в Латинской Америке, Азии или Европе. Чтобы подтвердить свои полномочия и звание, такой самозваный генерал начинает придумывать знаки отличия собственной, пусть и немногочисленной армии, устав и традиции. Но обычно через какое-то время все заканчивается ожиданием у стенки автоматной очереди. Редко кто отступает от этого сценария.

Кондратьев, рассматривая село в бинокль, все никак не мог вспомнить, чем же оно славилось до войны. А ведь считалось селом очень богатым. Село насчитывало домов триста. Многие из них построены недавно. Кирпичная кладка была совсем новая, ярко-красная, почти не потускневшая. Кое-где дома и вовсе стояли недостроенными, а рядом с четырехугольными коробками, смотревшими на мир через пустые оконные проемы, похожие на глазницы облизанного разложением черепа, лежали кирпичные штабеля, стопки досок, металлические листы, шифер, бетономешалки, корыта. Село напоминало дачный поселок, который еще не успел до конца обустроиться - участки, что ли, раздали несколько лет назад? Может, причиной всему был финансовый кризис, заставивший многих пересмотреть возможности в сторону уменьшения своих запросов, поэтому пришлось срочно вносить коррективы в проекты строительства. Или хозяев подстрелили во внутренних разборках? Тогда на недостроенных домах должны были появиться таблички с надписью: "Продается". Кондратьев ни одной такой таблички не усмотрел.

Наверняка под каждым домом предусмотрен подвал, который на самом деле больше похож на блиндаж, где можно в относительном комфорте переждать какое-нибудь стихийное бедствие - типа штурм села федеральными войсками. Если пойти по самому простому пути, не терять время на выяснение того, кто сидит в подвале - мирный житель или боевик, обнявшийся с пулеметом, и бросать туда, как кость голодной собаке, подарок в виде гранаты, все равно работы непочатый край. Хватит на несколько дней веселой жизни с фейерверками, как на празднике, и автоматной трескотней, от которой ни на секунду не сомкнешь веки для сна. От таких перспектив на душе становилось противно. Боевики, когда их начнут выкуривать из подвалов, безропотно сидеть там и дожидаться предназначенных им подарков не захотят и тоже подготовят федералам сюрпризы. Настроение от этого портилось еще больше. Очевидно, что сводки потерь за эту неделю будут выглядеть гораздо хуже предыдущих. Это может пагубно повлиять на умы простых граждан страны и дать темы для критических статей оппозиционным правительству газетам и журналам. В центре начнется политический скандал. Круги от него докатятся и до Истабана. Хорошо бы к этому времени завершить операцию...

Дым стал светлеть. Огонь, похоже, съел все, до чего сумел добраться. Теперь он затухал. Темнело, и дым постепенно становился и вовсе неразличимым на фоне сгущающихся сумерек. Возможно, он вновь станет заметен, когда на небе появятся луна и звезды. Но к тому времени огонь уже погаснет, а дым рассеется.

Свет в домах никто не зажигал. Село медленно проваливалось в черную бездну.

Кондратьеву показалось, что он разглядел какое-то темное бесформенное пятно, появившееся из одного двора и быстро исчезнувшее в другом напротив. Едва ли это был человек, если только он не встал на четвереньки. "Ну, хоть собаки живы, - подумал Кондратьев, - жаль, что пес не залаял".

Командование вело переговоры с боевиками. По крайней мере, пыталось вести. Все понимали, что ни к какому приемлемому результату стороны не придут. Начинать бой ночью - безумие. В село они, может, и вошли бы, но утром, когда станет хоть что-то видно, столкнешься нос к носу с выспавшимися боевиками и придется тогда, приветливо оскалившись, бросаться врукопашную.

Возле гаубиц, их было уже десятка полтора, копошились артиллеристы они оборудовали позиции, раскладывали ящики со снарядами. Артподготовку могли начинать в любую секунду. Во что превратится это чистенькое, недостроенное село после получасового обстрела тяжелыми гаубицами, представить можно очень легко, не прибегая даже к компьютерному моделированию. Оно будет стерто с лица земли, точно где-то поблизости прогремел ядерный взрыв и взрывная волна слизнула все, что было выше полуметра. Радиационный фон только не повысится. Но разгребать завалы волокиты много. Нужны бульдозеры, самосвалы. Где же все это найдешь? Лучше отстроить село заново в каком-то другом, не столь захламленном жизнедеятельностью человека месте. Это - слишком радикальные меры. Логичнее периодически посылать в село снаряд. Скажем, каждые минут десять. С тем чтобы боевики всю ночь не смогли заснуть и наутро были уже сильно измотаны бессонницей. Артиллеристы, так и не дождавшись приказа, выставили охранение возле гаубиц. Стали готовиться ко сну. От пушек своих не отходили, будто ночью кто-то мог их украсть. Но для этого требовалось подогнать мощные тягачи, которые всполошили бы весь лагерь.

Ну, хватит маячить, как живая мишень, дразня снайперов. У кого-нибудь из них отыщется для тебя пуля-другая.

Солдаты пригорюнившись сидели на корточках, прислонившись спинами к каткам БМП. В такой позе долго не просидишь. Ноги затекут, тогда их не разогнешь. Лица отрешенные, глаза, хоть и уставились - у кого на носки своих ботинок, у кого в рыхлый снег, видят они совсем другое. Большинство потягивают сигареты, но вряд ли чувствуют их вкус. Перспективы открываются совсем не радужные. Впору писать завещание. Того, что тешило души солдат Великой Отечественной, рвавшихся идти в атаку непременно коммунистами, солдаты российской армии были лишены. В КПРФ вступить никто им, конечно, не запрещает, да вступай хоть в ультраконсервативную партию. Но от такой демократической свободы выбора никакого успокоения в душе не появлялось. Наоборот, был и сумбур, и неопределенность.

Солдаты, докурив сигареты до фильтра, побросали окурки. Те, шипя, проели в снегу маленькие дырочки, прямо как мыши в сыре.

В первую линию оцепления они не попали. Значит, если не стрясется чего-то сверхординарного, спать на снегу им не придется, бодрствовать всю ночь - тоже. Они натянули палатки. Лагерь стал напоминать городок жертв стихийного бедствия или, что в последнее время стало более актуально, так называемой гуманитарной катастрофы. Срочно оборудовался командный пункт. Это предполагало длительную осаду. Видимо, и назавтра в село соваться не собирались. Боевиков станут брать измором, как в добрые старые времена, когда крепость обкладывали со всех сторон и ждали, когда же ее защитники начнут помирать от голода. Вот только боеприпасами и продуктами боевики, похоже, запаслись впрок, и, чтобы они стали испытывать недостаток и в том и другом, возле села придется толкаться не один месяц.

На командном пункте верховодил генерал-лейтенант Крашевский по прозвищу Бык. Никто не помнил, когда и почему приклеилось к нему это прозвище, но уж точно не за внешний вид и не за некоторую долю упрямства, которой наделила его природа.

Палатки прогревались медленно. Германские медики из организации Ананэрбе, ставившие свои опыты в концлагерях, выяснили, что от холода нет лучшего рецепта, чем женщина. Отечественное мнение в корне отличалось. Лучшее лекарство от холода - горячительный напиток с большим количеством оборотов. Но солдатам пришлось бороться с холодом, закутавшись покрепче в шинели, примостившись к боку товарища и позаботившись о том, чтобы с другого бока тебя тоже подпирал кто-нибудь теплый.

Егерей разбудила вовсе не артиллерийская канонада, которая, по мнению начальства, должна, очевидно, возмещать отсутствие петушиного пения. Их разбудили лучи солнца, пробравшиеся в палатку через грязные пластиковые стекла.

Ночь выдалась теплой. Она прошла спокойно. Утром пахло весной. Снег вскоре должен растаять. Он и так стал уже рыхлым, водянистым, как пропитавшаяся водой губка. Лысые стволы деревьев, уловив приближение весны, начнут обрастать зеленью, помолодеют, сбросят с себя много лет. Боевикам станет легче перемещаться. Они смогут укрываться за густой листвой.

Они пока молчали, похоже, не решив еще, что же им делать дальше, и проявлять инициативу не желали. Будет смешно, если войска снимут осаду и уйдут. Боевикам тогда, наверное, придется мчаться вдогонку и нарываться на неприятности.

Палатку рассчитывали на шесть человек, но в нее набилось вдвое больше людей. То, что в ней тесно, с лихвой компенсировалось теплотой человеческого общения - чувствовать рядом теплый бок товарища гораздо приятнее, чем покусывание холодного воздуха. Через полгода ситуация изменится на противоположную. Надо за это время либо взять село, либо подвезти еще палаток.

Атмосфера в палатке стала сравнима с той, что бывает в натопленной бане - хоть и не так жарко, но зато так же душно. Егеря досматривали последние, судя по безмятежным лицам, самые сладкие сны. Врываться в эти видения рука не поднималась. Но где-то заревел двигатель БМП, и тут же к нему присоединилось еще несколько - совсем как деревенские собаки, которые дружно подхватывают лай одной из своих подружек, потревоженной то ли прохожим, то ли шорохом ветра, то ли страшным сном, и вот уже вся деревня просыпается от перекатывающегося из одного конца в другой собачьего лая. Лагерь начинал просыпаться. Двигатели выполняли роль утренних горнов, дававших команду: "Подъем".

Холод просачивался сквозь узкую, чуть толще лезвия кинжала, щель между землей и натянутой брезентовой дверью. Когда Кондратьев быстро отбросил ее и, выбравшись из палатки, тут же закрыл, холод окатил его с ног до головы. Но это было приятно. Это бодрило. Кондратьев стал растирать кожу на лице, подумывал растереть его снегом, но от этой мысли по спине, вдоль позвоночника, забегали зябкие мурашки.

За ночь лагерь преобразился. Инженерные подразделения возвели защитные валы, которые прикрывали позиции артиллеристов и пехотинцев. Словно есть волшебная палочка, и все эти валы появились здесь после того, как безымянный волшебник несколько раз взмахнул ею. Очень разумное решение. Не требует никакой дополнительной громоздкой техники, а главное - все происходит мгновенно и бесшумно. Кондратьев был очень признателен за то, что сон его никто не тревожил. Он был готов расцеловать первого же встреченного им офицера или солдата инженерных войск.

За ночь кольцо окружения заметно разрослось вширь, набухло, как болезненная опухоль, поразившая тело. Она будет расширяться и дальше, захватывая все новые и новые участки. Повсюду росли палатки, пробивавшиеся из-под снега, словно какие-то диковинные растения, семена которых минувшим вечером раскидали здесь два вертолета. Они тоже размножились. Вероятно делением. Теперь их было четыре. Они кружили над селом вальяжно и лениво, будто разморенные теплом жирные мясистые стрекозы. Даже если у командования не было точных карт села, вертолетчики уже в подробностях его и сфотографировали, и отсняли на видеопленку.

Медлительность командования настораживала. Боевики хоть и не рыли окопов, но без дела наверняка не сидели, обустраивая огневые точки. В то, что они при каких-то условиях могут сдаться, - верилось с трудом. Такое предположение из области утопий. Вряд ли командование витало в таких грезах, из чего можно было сделать вывод, что переговоры ведутся только о дальнейшей судьбе мирных жителей села, поэтому и активные боевые действия пока не начинаются.

- И чего ждем? - спросил Голубев, после того как, выбравшись из палатки, обозрел пространство. Он щурился от яркого света, протирал пальцами глаза.

- Пока ты выспишься, - бросил Кондратьев.

- Тогда мы не скоро начнем. Но здесь прямо смотр всех подразделений. Кого тут только нет?

- Ребят из отряда космонавтов, - на пороге палатки возник Топорков.

- А может, есть. Ты знаешь, какая у них форма?

- Синяя, наверное, или серебристая, чтобы космическое излучение отражать.

- Тогда точно нет. И еще морских пехотинцев.

- Чего тут удивляться. Море-то отсюда далеко.

- А техники согнали уйму. Прямо к штурму неприступной цитадели приготовились. Как село-то называется - не Берлин ли?

- Не совсем, но похоже. Запомни - лучше противника переоценить. Если он окажется не таким сильным, как мы думаем, то сломаем его быстрее, - в разговор вновь вступил Кондратьев.

- Лорда Дрода здесь нет. Рановато уехал. Вот был бы прекрасный повод для выступления перед коллегами - дармоедами... Ого, смотри, никак на переговоры отправились.

К селу мчался армейский "газик" с натянутым брезентовым верхом На дверях были нарисованы желтые саламандры в красных кругах, что говорило о его принадлежности к инженерным войскам Московского округа.

Колеса утопали в снегу почти до дисков, но "газик" проявлял чудеса проходимости и спокойно мог поспорить с лучшими иностранными внедорожниками. Это был его звездный час. Участвуй он в каком-нибудь ралли, наподобие "Кэмел-Трофи", обеспечил бы себе призовое место. А стань свидетелями его подвига высокопоставленные военные чины из стран третьего мира, безусловно заказали бы для своих армий крупные партии таких машин. Но единственные выходцы из стран третьего мира могли оказаться только в селе, а они-то вряд ли станут расписывать у себя на родине, если вернутся туда, конечно, все достоинства "газиков". Нет, не получат наши выгодных заказов.

Из полуприкрытого окна машины высовывалась кривая палка, на которой болтался кусок белой тряпки, выполнявший функции парламентерского флага, но больше он походил на наволочку, вывешенную сушиться после стирки.

Метрах в тридцати справа от себя Кондратьев увидел телеоператора. Тот разложил уже свою треногу, взгромоздил на нее камеру. Приникнув глазом к объективу, он вел камерой следом за удаляющимся газиком, совсем как снайпер, следивший за целью в оптический прицел. Эффектную он получит картинку, если "газик" начнут обстреливать или он подорвется на мине. Оператор был одет в камуфляжную форму, чтобы не очень привлекать к себе внимания как федералов, так и боевиков, которые, завидев среди позиций что-то пестрое, могут наобум выстрелить.

Тем временем "газик" без каких-либо происшествий добрался до селения и скрылся среди улиц. Теперь его видели только вертолетчики.

Телеоператор еще с минуту снимал опустевшую дорогу, потом выключил камеру, обернулся, постоял в раздумье несколько секунд, а потом понял, что и в лагере происходят события, достойные его внимания, приободрился, широким жестом развернул камеру на 180 градусов и стал снимать все подряд, до чего мог дотянуться. Пальцы его быстро бегали по кнопкам, точно он играл на каком-то странном инструменте, вот только музыку эту никто не слышал.

- Ты можешь опять попробовать стать телезвездой, - сказал Кондратьев.

- Я подумаю. Они имеют очень плохое свойство, - Голубев смотрел на оператора. Егерь отшатнулся невольно, когда траектория, по которой прошел объектив камеры, попала прямо на него, но камера не задержалась, пошла дальше, - стоит появиться одному из них, глазом не успеешь моргнуть, как к тебе лезет уже с десяток человек с микрофонами и начинают расспрашивать, что, собственно, здесь происходит и как настроение. И делают они это, надо заметить, как раз в то время, когда выдалась свободная минута и хочется не на вопросы отвечать, а отдохнуть. Ну что я им скажу? Что сам ничего почти не знаю, а какое тут может быть настроение? Не праздничное же, сами должны понимать. А если начнешь им все это объяснять, обидятся.

- Работа у них такая, а потом должна же общественность знать, как мы тут доблестно воюем. Пойди к нему, спроси, можно ли передать привет домой. Он не откажет.

Вскоре оператор снял камеру, сложил треногу и, подхватив пожитки, резво двинулся на поиски новых объектов для съемок. Направься он к егерям, они, недолго думая, бросились бы от него бежать, как от прокаженного, благо, обремененный тяжелой аппаратурой, он не смог бы за ними угнаться.

Оператор не обратил на них ровно никакого внимания. Его заинтересовал командный пункт.

Обидно, что все были заняты каким-то делом: артиллеристы колдовали возле орудий, танкисты с серьезным видом высовывались из люков и только егеря были чужими здесь. Им отвели роль слоняющихся без дела дармоедов, что утомляло похлеще, чем самая тяжелая работа. Время тянулось до отвращения медленно, и сколько продлится такое ожидание - ведомо было только руководству, а оно пока хранило молчание и в свои планы подчиненных не посвящало.

Переговоры с равным успехом могли либо затянуться, либо быстро разрешиться, если боевики возьмут и просто застрелят парламентеров, не найдя в споре более весомых аргументов, чем несколько пуль. Тогда уж точно станет понятно, что решение проблемы дипломатическим путем невозможно. От безделья скоро начнешь выть как собака. Впору вспомнить старый армейский анекдот - раздать солдатам кирки и отправить их расчищать до обеда снег. Но до обеда еще далеко, а вот о завтраке подумать стоило. Желудок начинал урчать. Черт, если не вспоминать о еде, он еще, пожалуй, молчал бы с полчаса. Хоть условия и были максимально приближены к боевым, но на походный паек, включавший галеты и консервы, их вряд ли посадят. Марку терять нельзя. Все-таки России принадлежит такое эпохальное изобретение, как полевые кухни.

Всевышний читал мысли капитана.

- Кушать подано, - сказал Голубев.

Полевая кухня появилась, как нельзя кстати, в центре импровизированной площади, по краям которой стояла либо бронетехника, либо палатки, либо орудия, поехала по кругу, как собака, которая ворочается, устраиваясь на лежанку, и только потом остановилась. Из кабины выбрался водитель - он же и повар, вооруженный алюминиевым черпаком, которым умел, наверное, орудовать не хуже, чем древний воин булавой, и мог огреть им особо ретивых гурманов по неразумным головам. Вопрос: что крепче черпак или каска? Черпак он держал в руках с таким почтением, будто это был некий символ власти - эквивалент скипетру или, на крайний случай, маршальскому жезлу.

Повар состоял из нескольких нанизанных друг на друга оболочек. Основой для них служил скелет, на который они и были надеты, наподобие нескольких пальто и курток. Но когда туловище повара поворачивалось, то движение это от скелета не сразу передавалось оболочкам, а постепенно - из глубины наружу. Жирные складки колыхались. Казалось, они прикреплялись к скелету липучками, чуть растягиваясь при каждом движении. Одежда была последней оболочкой, но когда и она приходила в движение, скелет уже начинал следующее, и поэтому тело повара не на миг не замирало. Оно походило на пудинг или медузу. Кожа на щеках надулась. Она могла лопнуть. Глаза заплыли. Остались только узкие щелочки, как у выходцев из юго-восточной Азии. Под подбородком натекли складки. Не меньше трех. Толстые складки жира скопились и на затылке, похожем на старую хоккейную перчатку, на которую нашито несколько продолговатых кожаных подушечек, набитых конским волосом, а у повара они наполнены жиром, точно так, как в горбах у верблюда хранятся запасы на случай голода. Он и без воды сможет обойтись в пустыне. В смысле повар, а не верблюд, если солнце не вытопит из него весь жир.

Машина источала приятный запах, совсем как женщина, за которой тянется шлейф от духов, или как работник кондитерской фабрики, до костей пропитавшийся сладким: шоколадом, карамелью и ванилином, так что, если он попадет к каннибалам, то им не понадобится никаких специй, чтобы приготовить из него чудное, восхитительное угощение.

На этот запах потянулись солдаты, облизываясь и гремя котелками, как коты, почуявшие, что в их миски хозяйка налила молоко или сметану.

- Что бы вы без меня делали? - назидательно, с барственными интонациями в голосе, говорил повар.

- Не тяни, - слышал он в ответ, - ты почему так поздно?

- Вот, никакой благодарности, что вообще приехал. Загнали вас черт знает куда.

Он прямо-таки излучал здоровую жизнерадостность.

- Из горячего - только каша. Рисовая.

Известие это вовсе не вызвало у солдат неудовольствия. Иного они и не ждали. Кислые мины на лицах у них появились бы в том случае, если повар сказал, что у него есть только сухари.

Повар окунал черпак в большой чан, там что-то чавкало. Вытаскивал черпак обратно он с заметным усилием, словно в чане кто-то сидел, хватался за черпак и не хотел его отдавать. Вываливал в очередной, подставленный ему котелок комок вязкой, клейкой массы. Она отделялась от черпака с неохотой, будто успела к нему прирасти. Приходилось вытряхивать ее, резко встряхивая черпак. Спустя несколько минут дыхание повара стало давать сбои. Он заметно устал и исподлобья поглядывал за тем, сколько солдат ему еще предстоит осчастливить этим угощением. К каше выдавалась небольшая пластиковая коробочка, открывавшаяся наподобие кейса. В ней лежали упакованные в целлофан галеты, маленькая баночка с джемом, кусочек масла, завернутый в фольгу, две булочки, нарезанные ломтиками сыр и мясо. Похожий набор получали авиапассажиры непродолжительных рейсов.

- Благодетель, - говорил кто-то повару.

- Может, погремушки-то снимешь? - огрызался он, когда видел, что солдат так увешан оружием, что оно мешает ему держать котелок.

- Ну вот еще, - доносилось в ответ, - кофе не забудь.

- В пакетиках, - бросал он, - оглоеды. Горбачусь тут, горбачусь, как молитву бормотал повар, отбиваясь от солдат. Движения его были расчетливы. Он не проливал ни капли каши.

- Спасибо.

- Ты что, добавки хочешь?

- Нет

- А зря. Я бы дал, - с этими словами он бултыхал половник каши в котелок, наполняя его почти до краев, - кушай на здоровье, дорогой друг.

Солдаты отходили к машинам и, поудобнее расположившись, начинали скоблить стенки котелков алюминиевыми ложками, причмокивая от удовольствия и заедая кашу бутербродами.

Поев, все отходы: целлофан, обертки и прочее, солдаты складывали в пластиковые коробки и отдавали их повару. "Зеленые" остались бы в восторге от такой заботы о сохранении природы в районе. Но они наверняка возмутились бы, если какой-нибудь солдат раздавит жучка редкого вида или на норку наступит. Шум поднимут. А вот то, что НАТОвцы разбомбили югославские нефтехранилища и Дунай загрязнили - это гринписовцев не интересовало. У них были другие приоритеты.

- О чем они только думают? - не унимался Голубев, пережевывая смесь галеты с кашей. - Кому захочется воевать на сытый желудок. На месте командования я морил бы подчиненных полдня голодом, а потом сказал им, что все запасы провизии находятся в селе, и отдал приказ наступать, - он доел кашу, облизал языком ложку - она стала такой чистой, словно ее помыли. Поверь мне, командир, село бы взяли за пару часов.

- Хорошо, что ты не будешь никогда командовать. Или после войны пойдешь поступать в офицерское училище? - спросил Топорков.

- Нет, наверное, - Голубев замолчал, задумался. Отблески мыслей бродили в его глазах, он чему-то улыбался и уже было хотел сказать что-то, посмотрев на капитана, но вдруг выражение на лице резко изменилось, стало удивленным - интересно, что эти-то тут делают?

По лагерю бродили два майора, которые ничем не выделялись бы из общей массы скопившихся здесь разношерстных войск, вот только нашивки на мундирах у них были непривычные. По крайней мере, егерям еще не приходилось встречать такие во время боев: на черном фоне - золотая коническая колба, наполовину заполненная голубоватой жидкостью, а над ней на каком-то невообразимом держателе восседал двуглавый орел. Химические войска. Странно, что тот, кто придумывал эту эмблему, не надел на головы орла противогазы. В руках у каждого - по небольшому чемоданчику, точно они только что из вузовской аудитории, а в чемоданчиках - конспекты лекции.

Увидев этих майоров, лорд Дрод сошел бы с ума от счастья, заподозрив, что русские намереваются, дабы избежать лишних потерь, расправиться с боевиками, укрывшимися в селе, при помощи какой-нибудь заразы, использовать которую запретили еще до Первой мировой войны. Никак он не мог понять, что мировое сообщество - нам не указ. Дай им волю, они бы и коктейль Молотова запретили. Чем же тогда танки Гудариана жечь? Уж не телеграммами ли соболезнования, которые пачками слал Сталину Черчилль. А отравляющими веществами - так ими еще Тухачевский крестьян, недовольных советской властью, уму-разуму учил. Чем и прославился. Карьеру сделал, потому что способ борьбы с оппозицией нашел быстрый и верный. Но методы свои не разглашал. Боялся, что миф о том, будто он блестящий стратег, - померкнет. Повезло ему. Убрали его в зените славы. С регулярными войсками воевал он не так успешно, как с безоружными крестьянами, что и показало его бездарное наступление на Варшаву. Останься он на командном посту до начала войны, глядишь, немцев обратно гнать пришлось бы не от Москвы, а от Владивостока.

Майоры, будто гуляли, тихо перебрасываясь короткими фразами, забрались на гребень защитного вала, вытащили из чемоданчиков какие-то приборы, Кондратьев не мог разглядеть их - было слишком далеко, немного повертели их в руках, будто это были головоломки. Собрали они очень быстро, с удовлетворением на лицах, спрятали в чемоданчики, захлопнули крышки и спустились с вала. Что же они там делали? Может, чего-то дозиметрами измеряли? Все-таки боевики не раз грозились применить отравляющие вещества, а однажды решились на этот шаг - разлили из цистерны какую-то быстро испаряющуюся гадость. Но получилось в ущерб себе. Ветер переменился и погнал газы прямо на позиции боевиков, а о противогазах они не позаботились. У кого голова на плечах была, убежал вовремя, для остальных... ох, как же они плохо пахли, когда их хоронили.

Появление в лагере офицеров-химиков было вполне объяснимо. Выспрашивать же, чем они занимаются, не тактично. Они-то ведь не пристают с глупыми вопросами, к примеру, к механикам, когда те чинят поврежденную гусеницу. Кондратьев вспомнил старый агитационный плакат времен Великой Отечественной. Он стал классическим и воспроизводится во всех учебниках истории. На нем нарисована женщина в красной косынке и белой блузке. Лицо строгое, а глаза смотрят на тебя так сурово, точно ты уже совершил какое-то противозаконное деяние и теперь тебе надо оправдываться. Такая сдаст органам даже собственного мужа, если заподозрит, что он продался вражеской разведке. Женщина поднесла указательный палец к губам. На плакате надпись: "Не болтай".

Какая будет реакция у этих офицеров, когда он подойдет к ним с вопросом: "А что вы тут делаете, господа?" Могут броситься бежать от неожиданности, а может, вытащат пистолеты и пристрелят любопытного, чтобы с расспросами не лез и делом заниматься не мешал, но скорее не удосужатся даже ответить, посмотрят на него с любопытством, как на забавную игрушку или попугая, выдавшего словесную тираду, которую от него никто не ожидал. Не прельщала Кондратьева перспектива оказаться в таком неловком положении. Смеяться все будут, когда химики уйдут. Он делал вид, что их вообще нет, точно они надели плащи-невидимки. Похоже, химики пребывали в уверенности, что на них действительно такие плащи. Кондратьев не стал разочаровывать их, как сделал это в сказке глупый и несмышленый мальчик, закричавший, что король - голый. На нем на самом-то деле был роскошный наряд - только его не видел никто. Может, если он подойдет к химикам с глупым вопросом, целый научно-исследовательский институт окажется в той же ситуации, что и те портные, которые шили тому королю наряды...

- Поели, можно и поспать, - сказал Голубев.

Он быстро терял интерес ко всему новому, совсем как капризный ребенок, родителям которого приходится каждый день покупать новую игрушку, чтобы их чадо не скучало. Вот прекрасный кандидат на то, чтобы расспросить химиков. Кондратьев хитро посмотрел на Голубева. Тот закрыл глаза, поудобнее откинулся назад, стал что-то напевать. Нет. Пусть живет.

Села они уже не видели, а только часть ведущей к нему дороги, и поэтому заметили вернувшийся парламентерский "газик" только тогда, когда он влетел на позиции, да так быстро, словно была вероятность, что, как только он покинул село, законы гостеприимства закончились и ускорение ему могут придать, влепив ракету в выхлопную трубу. Тогда покажется, что на "газике" установлен реактивный двигатель, а корпус сделан таким угловатым только по одной причине: не дать "газику" взлететь.

Водитель заглушил двигатель, но машину еще протащило несколько метров. Совсем лысые покрышки скользили по снегу, и создавалось впечатление, что вместо колес автомобиль опирается на лыжи. "Газик" еще не остановился, когда его левая дверь отворилась и из салона вывалился полковник, спрыгнул на снег, минуя подножку, лихо оправил форму и поспешил к штабу, едва не срываясь на бег. Участвуй он в соревнованиях по спортивной ходьбе, судьи сняли бы его с дистанции еще до того, как он добрался бы до штаба.

Он прямо светился от переполнявших его радостных чувств. Было чему радоваться. Судьбы кавказского пленника не разделил и ноги от боевиков унес, а то, кто их знает, - спеленали бы, как только он заглянул к ним, да стали бы использовать как заложника или, что еще хуже, как живой щит, за которым можно укрываться от пуль.

С собой парламентеры брали только пистолеты. Испугать ими можно только очень впечатлительных дам. Но и прихвати они хоть станковый пулемет, установленный в кузове или на раме "газика", все равно из села не выберешься, вздумай боевики напасть на них.

Водитель так и оставался в "газике", почти не меняя позы, - он сидел точно так же все время, пока полковник вел с боевиками переговоры. Если боевики захотели вытащить его из машины, то пришлось бы выламывать руль, в который он вцепился, а возможно еще и сиденье с дверью.

Расспрашивать его бесполезно. Все равно будет молчать, как еретик на приеме у инквизиторов, но не из-за того, что стойкий такой и не выдаст никаких секретов, хоть пытай его испанским сапогом или дыбой - просто он сам ничего не знает, а то, что боевики, обступившие в селе его машину, носят бороды, одеты в камуфляжную форму да вооружены в основном "калашниками", так это и без него все знали. Зато, когда вернется домой, станет заливать в три ручья о своих похождениях. Медаль будет показывать. Медаль-то ему точно дадут.

- Как думаешь, капитан, чего полковнику добиться удалось? Что бандюги автоматы покидают, руки подымут и сдаваться побегут? - спросил Луцкий.

- Не думаю.

- Я тоже. Но уж больно он весел. Вроде известие о присвоении очередного звания получить не мог. Да и откуда он об этом узнал бы. Боевики ему не скажут, а болтать с ними - дело малоприятное. Даже совсем неприятное. После таких разговоров обычно все белыми становятся, прямо как эскимосы, которые ни разу в жизни не загорали и греются только в холодильнике.

- Узнаем скоро...

Слухи действительно стали разноситься очень быстро, как будто из штаба шла утечка информации и кто-то, подслушав, что докладывают генералу, немедленно распространял по лагерю эти сведения. Первоисточник известен, но отделить зерна от плевел, то бишь правду от вымысла, мог пока только полковник, да еще генерал.

Полковник еще не вышел из штаба, а все уже знали, что ему удалось уговорить боевиков отпустить из села мирных жителей. Столь благородный поступок объяснялся просто. Лабазан Егеев родился в этом селе, и ему не хотелось, чтобы родственники и люди, которых он знал с детства, погибли. Переговоры шли как по маслу, и полковнику казалось, что командир боевиков рад тому, что федералы не стали сразу штурмовать село, и он теперь может избавиться от женщин и детей. Сам же он сдаваться не желал ни при каких условиях, твердо решив, что примет свой последний бой в селе, на окраине которого похоронены его предки, а чтобы его похороны прошли с грандиозной помпой и о них узнали по всему миру, он привел с собой весь отряд. Эти будут драться до последнего.

Сложный он выбрал способ самоубийства. Куда как легче ритуальным ножичком вскрыть себе живот - не так красиво, как подрывать себя гранатой или пускать пулю в висок, но не менее действенно, а если при этом он хочет еще и получить удовольствие, то лучшего метода, чем забраться в ванну, наполненную теплой водой, и вскрыть себе вены, по своей простоте и не придумаешь. Но нет - он хочет уйти из жизни под аккомпанемент взрывов и перестрелок.

Более того, где-то в селе устроился радист, который, не зная ни сна, ни покоя, беспрерывно засорял эфир призывами прийти в село и разделить участь тех, кто там уже находится. Может, откликнуться? Ведь накрыть всех скопом гораздо легче, чем вылавливать поодиночке и гоняться за ними по горным тропам, по которым хаживают разве что горные козлы да контрабандисты. Чего доброго, боевики примут это сообщение за провокацию, за хитроумную ловушку, которую подстроили федералы и будут обходить село стороной.

- Похоже, что Егеев наговорил свою речь на магнитофон, а теперь радист ее воспроизводит в эфир. Прямо - ди-джей. Ну не будет же Егеев сидеть возле рации и гундеть о том, что ему, видите ли, пришло в голову дать последний и решительный и кто пожелает - тот может к нему присоединиться, точно это вечеринка какая-то, выпивка, девочки и так далее. Впечатление такое, что он накатил перед тем, как сесть за запись. На трезвую голову разве такое станешь говорить? Ох, что будет, когда он протрезвеет, - сказал Топорков.

- Не пьет он вроде. Придерживается заповедей Корана, - предположил Луцкий.

- Так, за воротник, значит, не закладывает? Может быть, может быть. Но тогда чего-нибудь похлеще принял, что по мозгам бьет с большим эффектом... а запись трещит. Страшно трещит. Так же получалось, когда переписываешь пиленый диск... Или пленка осыпалась, - сказал Голубев.

- Все ты всегда знаешь. Твои бы таланты - да в мирное русло. Вмиг сколотил бы себе первоначальный капитал, а лет так через десять-пятнадцать, если, конечно, менее удачливые конкуренты не наймут опытного киллера, станешь главой могущественной корпорации. Люди будут рвать друг другу глотки, чтобы место протирщика твоих ботинок занять. Или еще какую-нибудь такую же почетную должность, - съехидничал Луцкий.

Тем временем пригнали несколько стареньких, на ладан дышащих "лиазов". Двигатели надсадно тарахтели, работая с заметным перенапряжением, и толкать автобусы, даже с черепашьей скоростью, становилось для них задачей почти непосильной. Невольно начинаешь считать секунды, пробуя угадать, на какой из них двигатели надорвутся. На бортах у автобусов были приварены заплатки, но дырки там образовались вовсе не от обстрелов, а от коррозии. Все они были выкрашены в ярко-оранжевое, но местами краска облупилась, обнажая более ранние слои. У одних - они были красными, у других - зелеными, у третьих - синими, а у четвертых проступал побуревший от ржавчины металл. Ржавчина, похожая на подтеки, проступала и через краску. Очевидно, "лиазы" сняли с рейсовых маршрутов, и пассажиры сейчас мерзли на остановках в ожидании, когда же подойдет нужный автобус. Так они могли ждать до весны, а впрочем, рейсовый автобус здесь уже несколько лет был из мира нереальности. Наверное, все это время они простояли в отстойниках. Ну право, не стали же их гнать из соседней губернии. Не успели бы так быстро. Удивительно, что их не разбили и не разобрали. Но боевикам они, конечно, были не нужны. Те привыкли ездить на джипах.

Автобусы выстроили в длинную колонну на обочине дороги позади лагеря. Водители вышли из автобусов, сбились в кучу, стали о чем-то спорить, поглядывая то на лагерь, то через него - на село.

Кто-то наверняка подсчитывал, сколько человек может набиться в крохотный салон "лиаза" в час пик, когда желающих все равно больше, чем мест, а поэтому каждый автобус берется штурмом, как в свое время брали штурмом вагоны поездов или крепости. Люди прижаты друг к другу так же крепко, как на демонстрации, митинге или концерте популярного артиста, где нельзя не только поднять руку, но и дышать удается с трудом. В некоторых случаях такое тесное общение бывает даже приятно...

Как ни старался Кондратьев, но не мог извлечь из памяти табличку, обычно привинченную к кабине водителя, на которой указывалось, сколько в салоне сидячих и стоячих мест. На автобусах он ездил довольно часто, но "лиазы" становились редкостью и их впору было заносить в Красную книгу исчезающих видов. С ними происходило примерно то же самое, что в свое время случилось с неандертальцами, когда в природе появились кроманьонцы.

На ум приходили совсем другие таблички, вроде: "Не курить. Не сорить". Он пробовал восстановить в памяти облик салона, посчитать, сколько там кресел, но все сбивался, путал двойные и одинарные. Глупое это занятие.

Автобусов двадцать, нет, двадцать один. В селе примерно триста домов. На каждый автобус приходится по пятнадцать домов. Семьи здесь большие. Одним-двумя детьми не отделываются. Такое может быть только в очень молодых семьях, где не успели обзавестись более многочисленным потомством, а так в старые времена сюда ящиками возили "Медали материнства". Когда ее упразднили, прибавлений в семействах стало поменьше, но не намного и вовсе не из-за того, что медаль была своеобразным стимулом для продолжения рода. Ее, конечно, ценили, но не сильно. С государственной помощью ораву в десяток детей прокормить хлопотно, а вовсе без помощи... редко у кого получалось. В общем, теоретически, даже если часть домов сейчас пустует, мест в салонах на всех не хватит. Опять придется в них устраивать такую же душегубку, как в час пик. Но теория и практика часто расходятся. Автобусам придется сделать не один рейс, а побольше...

Солдаты глазели на "лиазы" с удивлением, будто перед ними предстала стая каких-то невиданных доселе зверей. Такое внимание немного смущало водителей автобусов. Они все теснее сжимались в кучку.

- Ну что вылупились? Это же "лиазы", - сказал Голубев.

- А я-то думал, что "Мерседесы", - откликнулся кто-то.

- Не смешно.

И вправду, никто шутке этой не рассмеялся.

Вскоре Голубев выяснил, что к полудню надо ждать гостей. Нет, боевики вовсе не сообщили парламентерам, когда они намереваются идти на прорыв. С двенадцати они отпускают всех, кто захочет уйти из села.

Времени на сборы было отведено маловато, и если не сидеть на заранее сложенных тюках, то успеешь лишь наскоро побросать в сумки или мешки самое необходимое. Обычно в такие минуты голова соображает слабо, мыслям в ней тесно, и самое необходимое как раз остается в числе забытых вещей, а в сумках оказывается что-то совсем ненужное. Впрочем, если дать слишком много времени, то обязательно найдется кто-то, кто не захочет расставаться со своим любимым шкафом, доставшимся от дедушки, или с сервизом, напоминавшим о бабушке. Из села тогда потянется не жидкая струйка бедолаг, превратившихся на какое-то время в беженцев или временных переселенцев кому что больше нравится, а кавалькада нагруженных мебелью грузовиков и легковушек с прицепами.

Во время боя ни боевики, ни федералы не будут стараться сохранить село, точно каждый дом в нем - памятник архитектуры, и избегать применять гранаты и артиллерию. От села останутся руины. Что тогда делать со спасенной мебелью? Расставить ее в палатке во временном лагере? Но там и для людей-то мест мало.

Нарыв прорвало. Из села стала вытекать тонкая струйка людей. Она становилась полноводнее, точно в нее постоянно вливались притоки. В любой момент она могла превратиться в бурный поток, который затопит всю округу и сметет все, что попадется ему по пути. И солдат, и танки, и бронемашины... Но когда первые беженцы добрались до лагеря, поток стал высыхать, почти вернувшись в первоначальное состояние, а через несколько минут и вовсе иссяк.

Солдаты встречали беженцев неприветливо, но оружие наводить не стали. Даже если среди них прячутся боевики, то не станешь же стрелять по толпе из автоматов. Все сведется к рукопашной.

В основном там были женщины с детьми и старики со старухами. Они шли медленно. Большинство взвалило на плечи по большому тюку. На них, видимо, пошли обычные покрывала или скатерти, сорванные впопыхах со столов и постелей. Углы крест-на-крест стянуты узлами, но нести их все равно неудобно, обладатели тюков с завистью взирали на владельцев массивных сумок, раздувшихся от спрятанного там добра, а еще больше - брезентовых рюкзаков, неказистых, но незаменимых в дальнем походе. Они и вместительнее тюков, и нести их гораздо легче.

Со всех сторон женщин обступали дети. Они не хныкали, наверное уже вволю наплакались, слез не осталось, а может, понимали, что жалеть их сейчас никто не станет и лучше расплакаться попозже, когда доберутся до лагеря, возможно, тогда слезами можно будет что-нибудь выпросить, а если заплакать сейчас, то ничего, кроме подзатыльника, не получишь.

Слово "беженцы" приклеивать к ним было все же рановато. Может, и обойдется. Постоят за лагерем, потопчутся, померзнут, посмотрят на огненные сполохи, танцующие возле домов, послушают перестрелку - вот и все беды. Потом им можно вернуться домой. Ах да, от домов-то ничего к тому времени не останется...

Туземки отдавали предпочтение длинным, доходившим до колен, пальто, того странного грязного цвета, который приобретает долго немытая наволочка или заячья шкурка в межсезонье, когда она еще не белая, но уже и не серая, и еще на многих были коричневые кожаные куртки, различавшиеся только степенью потертости, точно шили их у одного и того же мастера по одним и тем же лекалам. Эти пальто и куртки превращались в некое подобие униформы. По ним даже за тридевять земель жители села могли определить своего земляка, если тот не переоделся.

Головы женщин обмотаны пестрыми платками.

Они смотрели на солдат если не с симпатией, то хотя бы без заметной злобы, не как на врагов, которым надо, за неимением режуще-колющих предметов, перегрызть горло зубами и выцарапать ногтями глаза. Проскальзывала даже симпатия. Но скорее из-за того, что они теперь полностью зависели от федералов и никто ссориться с ними, по меньшей мере в ближайшее время, не собирался.

"Политика умиротворения", когда сперва лупишь по всем без разбору и только потом, завалив все трупами, так что и повернуться тесно, начинаешь действовать более избирательно, отделяя группы вооруженных людей от мирных, себя никогда не оправдывала. Она давала ощутимые результаты только на первых этапах, а потом все становилось гораздо хуже, чем было, и могла привести только к тому, что недовольные плодились в геометрической прогрессии. Со временем даже считавшиеся вполне спокойными районы превращались в рассадник террористов или, в зависимости от характера боевых действий, в партизан. Бороться с ними приходилось со всевозрастающей жестокостью. Это порождало ответную реакцию.

Если периодически прокатываться огненным катком по земле, то недовольные заведутся и в тихих эскимосских поселениях, и там, чего доброго, народ возьмется за ружья или за копья с луками.

Повар уже уехал готовить обед, а когда он вернется, то схватится в ужасе руками за голову, будто она может скатиться с плеч, и, закатив глаза к небу, начнет спрашивать, чем он прогневал Всевышнего и за какие прегрешения тот послал сюда столько нахлебников. Но ему выделят продукты со склада, а если он будет вести себя понаглей, то, возможно, и пару помощников отрядят.

На границе лагеря появились двое. Ничем не примечательные на вид, они растворялись в серой камуфляжной массе - глазами не зацепишься. Автоматы с выдвижными прикладами они небрежно закинули за спины, будто в них не было никакой необходимости, но руки-то чем-то занять надо, и один засунул их в карманы куртки, а другой - скрестил на груди. И хотя на лицах блуждало приветливое добродушное выражение, взглядами они шарили по толпе. Спустя несколько минут они посмотрели друг на друга, кивнули почти синхронно, отошли в сторону, чтобы не мешать, а их место занял офицер из Внутренних войск. В эти и последующие секунды он больше всего напоминал милиционера, который регулирует движение на оживленной трассе вместо сломавшегося светофора, только жезл у него куда-то запропастился и ему приходится объясняться жестами.

- Сюда, за мной, - прикрикивал он на особо непонятливых, показывая, куда им нужно идти.

С обеих сторон их обступали бронемашины, образовав своеобразный коридор. Он не давал беженцам возможности разбрестись по лагерю. Здесь было тесно, но все же, в сравнении с автобусной давкой, атмосфера оставалась разряженной. Пока все они оставались на виду и не роптали, понимая, что участь беженца позавиднее участи заложника и лучше оказаться здесь, среди федералов, чем оставаться в селе и ждать, когда начнут рушиться небеса.

В селе даже вертолетчики не замечали каких-либо перемещений. Они старательно сжигали топливо, наслаждаясь полетом, и вели себя, как детишки, которых воспитатель повел купаться на речку, разрешил забраться в воду, а потом зачитался интересным детективом и забыл о времени. Иногда он посматривал на резвящихся ребятишек, но команды выбраться на берег им не давал, потому что тогда всех придется вести обратно домой, потом кормить, укладывать спать, и книгу он дочитает только вечером, а в ней осталось страниц десять-пятнадцать. Еще несколько минут, и он узнает кто убийца, а если отложить книгу до вечера, он весь изведется от догадок, будет рассеян и у него все будет валиться из рук...чем же сейчас занято руководство, что оно забыло о вертолетчиках?

Лезть в автобусы временные переселенцы категорически отказались. Подумали небось, что их собираются продавать в рабство. Вряд ли причина крылась в том, что их не устраивал комфорт салонов. Они собрались возле автобусов, побросали на землю тюки и сумки, уселись на них и стали ждать дальнейших событий, совсем как на стадионе. Теперь, чтобы сдвинуть их с места, пришлось бы вызывать ОМОНовцев, которые поднаторели в разгоне всевозможных митингов, демонстраций, сидячих забастовок и чувствовали себя в таких случаях более уютно, нежели под обстрелом. Шуму же при этом будет много. Потом хлопот не оберешься. И все из-за того, что у оператора все никак не могли закончиться кассеты. Он с воодушевлением снимал происходящее. Снимать ему не запретишь, пленку - не заберешь. Скандал и порицание мировой общественности, волны от которых докатятся и до России, будет тогда обеспечен. Прежде чем они успокоятся, сюда приедет не одна комиссия, а визит очередного лорда Дрода солдаты не вытерпят, наговорят ему каких-нибудь пакостей, случится новый скандал. Этот процесс станет периодически повторяться, а то и вообще никогда не прекратится.

Отвернувшись от переселенцев, Кондратьев чувствовал, что на него смотрит не одна пара глаз. Ощущение - не из приятных. Но лучше о взглядах этих забыть. Иначе тебя будет постоянно сверлить, как зубная боль, мысль о том, что за тобой постоянно кто-то наблюдает, глаза тогда станут искать в толпе этих наблюдателей.

Праздно сидеть им, конечно, не дадут. Должны понимать, что не циркачи к ним приехали или гладиаторы и представления показывать не собираются. То, что они оказались в лагере на самых лучших местах - неподалеку от сцены и на безопасном расстоянии, - все это временно. Сейчас весь обзор им закрывала бронетехника. Но потом-то она уедет. Посидят, отдохнут - и рассядутся по автобусам. Должны благодарить, что никто не требует покупать билеты. Пока же их взяли в оборот ребята из особого отдела. Всех подряд не расспрашивали. Избери они такую тактику, дело нужно было ставить на конвейер и пригнать сюда еще с десяток следователей. По каким-то только им ведомым причинам, выудив из толпы пяток людей, развели их в разные стороны, так чтобы приватному разговору не мешали, и стали расспрашивать в непринужденной форме: "Что видели? Что слышали? Сколько в селе боевиков? Какое у них оружие? Где они рассредоточены?" Что-что, а развязывать языки они умели, даже не прибегая к длительным допросам с пристрастием и пыткам, а без них своей жизни не могли представить ни инквизиторы Торквемады, ни костоломы Берии.

Но самый жалкий вид был не у беженцев, а у артиллеристов. Привязанные к своим орудиям, как крепостные крестьяне к клочку земли, они и по лагерю-то побродить не могли, а все сидели на ящиках со снарядами, благо тех подвезли так много, что из них впору было городить баррикаду или складывать копию Великой Китайской стены. Хоть будет чем заняться.

Одну за одной они потягивали сигареты, соревнуясь, кто выпустит больше дымных колец. Но запасы сигарет вскоре кончились. Опустевшие и раздавленные сапогами пачки валялись среди окурков. Если артиллеристы не могут захламить землю стреляными гильзами, они захламят ее чем-то другим. Теперь они смотрели по сторонам, надеялись разжиться сигаретами у соседей. Но те, смекнув, что хотят от них артиллеристы, обходили их позиции стороной, делая при этом вид, что очень заняты, погружены в свои мысли и не слышат окриков.

Не дай Бог, кому-то закурить. Артиллеристы тогда не отвяжутся. Но они продолжали сидеть на ящиках возле пушек, прямо как дворовые собаки, которые должны охранять имущество хозяина. Вот только цепей на их шеях почему-то не видно.

Руки у них чешутся поскорее запихнуть снаряд в пушку, отправить его в цель, заткнуть уши ладонями, чтобы не оглохнуть, но ноздри затыкать уже нечем, и они, как токсикоманы, с наслаждением нанюхаются пороха.

Лица их обиженно грустные. Никто не понимает, почему руководство не отдает приказа открыть стрельбу. Возможно, они дожидаются, когда же приедут "чистильщики". Но сразу-то в село их не пустят. Прежде хорошенько вспашут там все снарядами, чтобы у боевиков отпала всякая охота к сопротивлению... "Чистильщиков" все нет и нет. Видать, они подметают какое-то другое селение.

Капитан стал продумывать план предстоящей компании. Однако стоило ему мысленно подобраться к первому дому, как дальнейшие варианты развития событий начинали расти в геометрической прогрессии, так что проанализировать все не мог не только человеческий мозг или персональный компьютер - даже мощнейшие вычислительные машины, занимавшие несколько комнат в Пентагоне, встанут перед проблемой, для решения которой у них не хватит памяти. Они зависнут, испортятся, будут выдавать бред. Это парализует всю деятельность Пентагона. Вот бы подкинуть туда такую задачку.

Грузовик привез на позиции новую партию снарядов. Кузов доверху забит ящиками, но если прежние были сделаны из струганых досок, то эти обиты фанерой и покрашены оранжевой краской. Можно даже подумать, что это задержавшиеся на почте посылки с новогодними поздравлениями. Видимо, на складах скопилось так много боеприпасов, что девать их некуда, командование ищет любую возможность, чтобы не тратить деньги на их утилизацию, а избавиться каким-то другим способом, не требующим финансовых вливаний. В свое время так сделали американцы вначале в Персидском заливе, а потом в Косове.

Артиллеристы недоуменно смотрят на водителя, потом на ящики в кузове, затем опять на водителя. Никто из них вставать, а тем более бросаться разгружать кузов и не подумывает, а всем своим видом они показывают водителю, что он ошибся и привез груз не по адресу. Водитель тоже приходит в недоумение. Он лезет в карман, ищет там накладную на груз, читает написанное несколько раз, чтобы уже точно не ошибиться. Может, ему приказали привезти снаряды не на окраину, а в село? Нет. Он все сделал правильно. Но эти постные морды могут смутить кого угодно.

Никаких механизированных приспособлений у артиллеристов нет, и, если они начнут опустошать кузов примерно в таком же темпе, как в старых фильмах показывают разгрузку кирпичей из вагонов, когда люди встают в цепочку, то занятие это займет у них пару часов.

Водитель выбирается из кабины, подбегает к артиллеристам, начинает им что-то втолковывать, густо приправляя свою речь жестами. В руках у него зажата скомканная бумажка, но пока он ее не показывает, приберегая на самый последний момент, когда все аргументы уже будут исчерпаны.

Водитель стоит к Кондратьеву спиной - по губам невозможно прочитать, что он говорит, а ветер уносит слова в другую сторону, бросает их прямо в лица артиллеристов, но те оглохли и даже не встают с ящиков, будто примерзли к ним и теперь их надо отдирать вместе с досками.

Кондратьев уже не боится, что артиллеристы его заметят, начнут выпрашивать сигареты. Все равно он не курит и взять с него нечего и спичек у него нет. Услышав столь дерзкий ответ, да в темной подворотне, веселая компания сочла бы, что он откровенно нарывается на неприятности, и могла приступить к разъяснению своих позиций, используя не только непарламентские выражения, но и подручные средства... Стаканов с водой у них не оказалось бы, а если б и оказались, то не с водой, а с другой жидкостью, вылить которую в лицо обидчика может разве что разгневанная дама. Для убеждения вполне подойдет железная арматура или бита для лапты. Парламентарии лишены такой возможности. Может, поэтому их споры длятся так долго, раздать им всем биты перед входом в зал заседаний, глядишь - и работа стала бы продуктивнее, а не согласных парламентское большинство быстро угомонило бы...

- Да не ори ты так. Мы все поняли. Бумажкой-то не тычь. Сейчас все разгрузим. Только покурить надо. У тебя сигареты есть? - донеслись до Кондратьева слова одного из артиллеристов.

Водитель вмиг успокоился, стал ласковым, обходительным, протянул пачку сигарет, забыл забрать ее обратно, помчавшись к грузовику, открыл кузов и даже порывался взобраться на него, чтобы помогать подавать ящики со снарядами. Но наконец-то решившие заняться работой артиллеристы грубо отодвинули его в сторону.

- Без тебя справимся, - нечто подобное из их уст услышал водитель. За точность фразы Кондратьев не ручался.

Кто-то пихнул водителю пачку сигарет со словами: "На-ка, покури пока". Водитель, поблагодарив, посмотрел, что в пачке осталась лишь одна сигарета, хотел отдать ее обратно, но тут понял, что это его пачка, а когда он давал ее артиллеристам, она была почти полной.

"Проглоты", - прошипел водитель, вытащил сигарету, а пачку скомкал и отшвырнул от себя подальше, но ее подхватил ветер и она пролетела не более двух метров.

Двое артиллеристов влезли в кузов, принялись аккуратно подавать ящики в протянутые руки своих товарищей. Те вдруг стали напоминать голодных нищих, которым раздают гуманитарную помощь. Не для них эта помощь. Из ящиков они стали что-то возводить на снегу. Не туда они все пошли. Им надо было идти не в артиллерию, а в инженерные войска. Не разрушать, а строить вот их призвание.

Они вспотели, расстегнули шинели и либо сдвинули на затылки меховые шапки, либо вовсе скинули их. С ящиками они обращались нежно и аккуратно, точно там находился хрусталь или фарфор, вот только соответствующую наклейку прилепить на них забыли.

- Хорошо работают. Душа радуется за таких ударников, - сказал Голубев.

- Помог бы. Видишь, надрываются, - усмехнулся Топорков. Над бедным Голубевым потешались все кому не лень, но он успевал ответить почти на все колкости.

- Нет. Каждый должен заниматься своим делом, а то профсоюзы скандал закатят.

Кондратьев терялся в догадках - что же было в этих ящиках. Никогда прежде он таких не видел, да и артиллеристы, похоже, - тоже. Объяснить они что-то и могли бы, но Кондратьев не стал дожидаться, когда они справятся с последним ящиком.

Разбитая БМП раздражала капитана так же, как быка красная тряпка в руках тореадора. Очень любят такую наживку снайперы - подранят кого-нибудь на нейтральной территории и ждут, когда же от стонов и причитаний его жертвы не выдержат нервы кого-то из противников и он выберется из укрытия и поползет спасать раненого. Снайперу только это и нужно. Вскоре к первому раненому прибавляется еще один, потом еще. И вот оказывается, что там лежит целое отделение - кто мертв, а кто еще нет.

Если бы лейтенант остался жив, то, вытаскивая его и БМП, девятая рота усеяла бы своими телами все подступы к селу. Но этим и была сильна русская армия. Все знали, что тебя в беде не бросят, и к отбивающимся от моджахедов пограничникам в Таджикистане в течение получаса на помощь перебрасывали десантников из Куляба, а потом двигали к границам такие силы, которые рассеивали моджахедов за несколько минут. Собственно, там-то и сложился костяк егерской команды.

Унять злобу трудно. Лучше не смотреть на разбитую БМП и не думать о ней. Но мысль эта сверлит голову, как червь, забравшийся в яблоко.

Боевики тоже попадались на такие нехитрые уловки, взрывались на заминированных трупах и... да мало ли чего можно выдумать....

Наконец приехали "чистильщики". Примерно сотня. Стали располагаться на постой. Вместо метл и лопат вооружены они были кто огнеметом, кто ручным пулеметом, и у всех на поясах висели милые побрякушки - обычные и световые гранаты, связки наручников, зазубренные длинные кинжалы для разделки мясных туш, пистолеты с еще не привернутыми глушителями.

Огнеметчиков, по незнанию, можно было принять за сотрудников санэпидслужбы, которые приехали дезинфицировать дома и выгонять из них расплодившихся там тараканов.

Выглядели они впечатляюще, а бронежилеты добавляли к ним несколько килограммов, делая их и без того мощные фигуры еще более массивными, так что казалось, будто каждый из них вполне может рассчитывать на успех в конкурсе культуристов. Такое же впечатление создает американский футболист. Никто и не подозревает, что за накладными плечами панциря может оказаться обычное, не обремененное излишним количеством мускулов, тело. В чем-то даже тщедушное и некрасивое, а его обладателю стыдно показаться на пляже без майки.

Если так пойдет и дальше, то вскоре и повернуться здесь будет негде. Вся округа окажется запруженной солдатами и техникой, а все шло к тому, что штурм села начнется не раньше завтрашнего утра. А может, и того позже.

Егерям тоже достался один "чистильщик" по имени Коля - заросший многонедельной щетиной детина огромного роста. Если бы он следил за бородой и время от времени подправлял ее ножницами, то стал бы похож лицом на молодого Льва Толстого, этакий купец-разночинец, забравшийся в военную форму. Имя Миша ему подходило гораздо больше, чем Коля. Встреть такого зарубежные гости на улице, подумают, что сведения, будто у русских в городах медведи гуляют без присмотра, оказались верными.

Вместе с ним приехал огромный волкодав неизвестной породы, который, встав на задние лапы, оказывался повыше Коли, а тот на полголовы превосходил ростом любого егеря, хотя и они, за исключением Голубева, считались ребятами высокими. С Колей все сразу же завели хорошие отношения. Кто же захочет ссориться с хозяином такой страшной на вид собаки? Но человеком он оказался добродушным, и его собака тоже никого не кусала и тушенку, рыча, не выпрашивала...

Глава 5

Что-то утробно ухнуло, раскатилось эхом и, многократно усилившись, осталось вдалеке, там, где лежало село, но из-за расстояния звук обратно в лагерь вернулся приглушенным, точно побитым.

В селе дружно залаяли собаки. Птицы, привыкшие к людскому присутствию и уже не ожидавшие никакой пакости, кинулись прочь.

Земля содрогнулась, как при легком землетрясении. Алюминиевая ложка дребезжала в кружке, как звонок будильника, но и без него все проснулись при первых же раскатах грома с мыслью "Вот он, Страшный суд пришел". Знали бы они, какая им отпущена на нем роль. Спали егеря в форме. Им осталось только натянуть ботинки, но ноги за ночь опухли, подросли на один-два размера и в ботинки залезать никак не хотели. Где часы? Сколько времени? Морду набить тому, кто их будит.

Протирая слипающиеся веки, егеря выбежали из палаток. Ресницы тут же принялись заклеивать падающие хлопья снега. Мир был точно заключен в экран телевизора, по которому шла белая рябь. Никаких кнопок, чтобы настроить его. А может, запись оказалась бракованной, но за неимением другой пришлось смотреть ее.

Артиллеристы с покрасневшими от недосыпа глазами, чем-то похожие на вампиров, вкусивших крови и захмелевших от нее, старательно скармливали гаубицам содержимое оранжевых ящиков. Пушки, как раскушенную скорлупу орехов, выплевывали дымящиеся гильзы. Падая на снег, они шипели как змеи. Артиллеристы в руки их брать боялись. Еще укусят. Тогда в санчасть придется бежать. Отфутболивали гильзы ногами, чтобы не мешали, а то споткнешься, упадешь... тогда и в санчасть не шибко-то побежишь.

Стволы выбрасывали снаряды, но в них тут же запихивали новое угощение, не давая ни секунды передышки. Так они, не ровен час, подавятся.

Нечто подобное творилось по всему периметру блокированного села.

Орудийные залпы не умолкали, слившись в монотонный гул, от которого начинало гудеть в ушах, будто ты оказался глубоко под водой. Слов теперь не разберешь, если не кричать на ухо, но так - сорвешь связки и на время станешь немым.

Над селом распускались серые цветы. Немного постояв, так чтобы их все увидели, они распадались на мельчайшие частицы, оседали пылью на крышах домов, заволакивали улицы. Там снег шел серый. Вскоре село оказалось полностью накрыто туманом. Он поднимался над крышами, был почти непроницаем, сквозь него можно было различить лишь дома, стоящие на окраинах села.

Вспышек видно не было, не летели в стороны куски кирпичей, остатки разрушенных крыш. Ничего не горело. Артиллеристы, похоже, ставили дымовую завесу, вот только они почему-то ошиблись и, вместо наступающих федералов, укрывали позиции боевиков. Оказавшись в такой завесе, вмиг почувствуешь себя ежиком, заблудившимся в тумане. Станешь кричать: "А-у-у". На ощупь искать товарищей, но из серой мглы будут возникать то стена дома, то ничего не понимающая собака, которая того и гляди схватит тебя за ногу и проверит, насколько прочна ткань твоих штанов, а то и того хуже - наткнешься на боевика, но он тоже ничего не увидит и будет с вытянутыми вперед руками пробовать выбраться из тумана...

- Ничего не понимаю, - сказал Голубев, - что это они делают?

Он смотрел на артиллеристов. Наверняка у них в ушах затычки. Спрашивай, не спрашивай их - ответа дождешься не раньше, чем они выпотрошат ящики до последнего снаряда. Надо заметить, что делали они это на широкую руку, совсем как гуляки, которые не заботятся о завтрашнем дне. Зачем об этом думать? Ведь завтра подвезут новые снаряды. Перебудили всех. Даже тот, кто впал в летаргический сон, проснется от такого шума.

Обстрел мог продолжаться несколько часов. Времени не спеша попить кофе и съесть сухой паек вполне хватит. Егеря потянулись обратно в палатки, словно то, что творилось снаружи, их уже не интересовало.

Кудимов вскипятил на спиртовке чайник, заварил кофе - у егерей в запасе еще осталось немного нерастворимого бразильского. Когда по палатке растекся сладковатый аромат, Кудимов стал разливать варево в протянутые ему кружки. Получив свою порцию, егеря бросали в кружки куски сахара. Но дрожь земли передалась рукам, они так гудели, точно накануне пришлось сильно потрудиться. Завтрак превратился в настоящее испытание. Легко можно было облиться горячим кофе. С таким диагнозом в госпитале засмеют.

- Из-за этого тумана мы не увидим, как боевики сосредоточиваются на окраине села и готовятся к прорыву, - проворчал Кудимов.

- Лучше слушать тихую музыку, - сказал Голубев.

- Особенно если уши тампонами заложены, - согласился молчаливый Евсеев.

- Я знаю - ты эстет. Любишь классику. Но согласись, что от такой канонады на душе становится приятно. Гораздо приятнее, чем когда тишина.

- Не то слово.

Повар не появлялся. Испугался, наверное, артподготовки. Ведь не могут же у него закончиться продукты, и он сейчас, наверное, думает, из чего ему приготовить завтрак. Голод пришлось утолять оставшимися с вечера галетами, размачивая их в кофе. Так егеря отбивали привкус плесени. Несмотря на то, что галеты были упакованы в полиэтилен, они немного подмокли, начали плесневеть. Этот привкус могли оценить только гурманы, а таковых среди егерей не было. Егеря по-братски разделили галеты. На каждого пришлось по пять штук. Пища эта не очень вкусная и малокалорийная, но отказываться от нее никто не стал. Напротив, ели с завидным аппетитом, как в других случаях не стали бы уписывать и молочного поросенка.

Свежий воздух хорошо влияет на аппетит. Надо только выглянуть из палатки, вдохнуть пару раз, чтобы почувствовать зверский голод, и - съешь все, что угодно, и каша, от которой в казарме воротишь нос, покажется райским угощением.

- Батюшки, у меня колбаса осталась, - удивился Луцкий, который зачем-то полез в вещь-мешок.

Эту его реплику встретили дружным гиканьем.

Остатками горячей воды умылись, распарили кожу на подбородках и щеках, а потом прошлись по ним бритвами, соскребая под корень щетину, будто поросль вредных сорняков. Егерям был чужд суеверный страх хоккеистов из НХЛ, которые в период розыгрыша кубка Стэнли вообще не брились. У тех, кто добирался до финала, отрастали внушительные бороды, прямо как у ваххабитов. Окажись они в таком виде на улицах российских городов, всех бы тут же забрали в отделение милиции до выяснения личностей.

Темнело здесь быстро. Солнце ретиво закатывалось за горы, а утром не спешило снова появляться. Медлило. Когда же проходили все сроки и казалось, что стряслась глобальная катастрофа и солнышко кто-то украл, по горизонту начинали растекаться потоки крови, как будто там - на другой стороне Земли - шла страшная битва, которая затопит весь мир. Солнце принималось лениво и сонно карабкаться на небеса. Из темноты появлялся тусклый мир. Постепенно он становился все прозрачнее, обретая ясные очертания, и глаза убеждались, что ничего в нем за ночь не изменилось.

Канонада утихла неожиданно. Никто и предположить не мог, что у артиллеристов так быстро закончатся снаряды. Или они решили побастовать, потребовать под шумок у начальства давным-давно обещанные премиальные и командировочные?

Но тишина в этот мир так и не вернулась. В барабанные перепонки въелся гул, будто ты поднес ухо к морской раковине, а она что-то начинает тебе рассказывать, и отголоски этого рассказа ты слышишь даже тогда, когда раковину давно уже выбросил, зарыл в песок или привез домой, закрыл ее в шкафу, а сам отправился на службу. Если заткнуть уши руками, эффект будет обратный. Рассказ станет звучать громче.

Завыла сирена - сродни пожарной.

- На работу пора. Выметайтесь из палатки! - громко сказал Кондратьев.

Егеря, похватав "игрушки", стали строиться возле палатки. Мягкая дверь при этом с минуту оставалась открытой. В проем выпорхнуло все тепло и весь нехитрый уют, а вместо них в палатку забрался холод. Там его и закрыли, как в ловушке. Ему долго придется в одиночестве просидеть. Несколько часов. А он-то думал поживиться. Единственное занятие, которое он сможет придумать, - это, пожалуй, заморозить недопитое кофе в кружках. Тогда получится шоколад по-татарски. Вкусно...

Артиллеристы с невозмутимым видом, как и раньше, восседали на ящиках, на пустых уже, правда, любовались на суету в лагере, улыбались чему-то.

Командир батальона расхаживал перед строем, заложив руки за спину. Ему не хватало для большего эффекта и полноты картины гаванской сигары в зубах. Ведь Россия, в отличие от глупых американцев, не вводила эмбарго на торговлю с Кубой, а поэтому любой вполне легально мог насладиться вкусом этих сигар и не портить себе легкие суррогатом, выращенным в штате Алабама или Айдахо.

- Мы придаемся в помощь "чистильщикам", - начал комбат, оглядывая ряды своих подчиненных.

Как только его взгляд касался чьего-то лица, оно сразу каменело, десантник или егерь выпрямлялся, стараясь сделаться как можно выше, разве что на мысочки не вставал. Последствия от этого взгляда были примерно такие же, как от легкого удара током, - по телу пробегала дрожь, а глаза на миг стекленели. Майор продолжал речь.

- Наши доблестные артиллеристы, - кивок в их сторону, - обстреляли село снарядами с усыпляющим газом. Там, вот уже... - он сверился с часами, - двадцать минут, как тихий час, - улыбка, пауза, - но, в отличие от пионерского лагеря, этот тихий час продлится около суток... Молчать. Слушать меня, - резко бросил он, когда ветер донес до него шепот, пронесшийся по рядам солдат, которые делились друг с другом догадкой, отчего вчера здесь маячили офицеры химических войск, - газ впитался в кровь. В воздухе он уже рассеялся и вам стал не опасен. На противогазы не поглядывайте - они вам будут не нужны. Итак, все, что будет оказывать сопротивление, - уничтожать, не раздумывая. То, что сопротивления не оказывает, - кольцевать и вытаскивать из домов на улицу. Там их будут собирать "мусорщики". С пациентами, отдыхающими в санатории, можно не церемониться. Если кому что сломаете - припоминать не буду. Все понятно?

- Так точно, господин майор, - рявкнул строй.

- Превосходно. Выдвигаемся повзводно. Обшариваем каждый дом, чтобы ни одна крыса не прошмыгнула незамеченной. Если кто уйдет - шкуру с вас спускать буду.

Спереди солдат прикрывали БТРы, а в небе опять появились вертолеты на тот случай, если кто-либо из боевиков окажется невосприимчив к воздействию усыпляющих газов и захочет поупражняться в стрельбе по движущимся мишеням. Тогда ему быстро объяснят, что занятие это вредно для здоровья.

Накануне, уже под самый вечер, когда все, за исключением часовых, готовились отправиться на покой и смотреть сны, за неимением возможности смотреть телевизор, им раздали по связке наручников, которые теперь украшали пояса, точно добытые в бою скальпы. Толком им ничего так и не объяснили, да и загодя отравленный сновидениями мозг воспринимал информацию с трудом. Сейчас же все становилось на свои места или, скорее, становилось более понятным, нежели казалось это вчера вечером. Тогда же майор раздал им оперативно отпечатанные на компьютере карты села с отметками, где, по донесениям разведки, могли находиться опорные огневые точки.

Чтобы не мешаться и не создавать сутолоку, для каждого отряда обозначили участки. Вначале вышла небольшая заминка. Радиопередача из села продолжалась. Кто-то из руководства не сразу понял, что это магнитофонная запись, и отложил на несколько минут выдвижение из лагеря, не подозревая, что радист в эти секунды сладко спит, как и Егеев, чьи призывы транслировала рация.

Идти было трудно не только из-за того, что ноги глубоко проваливались в рыхлый снег, а выдрать их обратно было так же сложно, как и из болотной трясины. Еще надо было сложить вес бронежилета, каски и оружия, и тогда получалось, что на каждого приходилось килограммов по пятнадцать дополнительного веса. Вначале он не ощущался, но с каждым шагом становился тяжелее, словно кто-то невидимый взваливал им на плечи очередной блин для штанги, или подбрасывал в карманы булыжники, или... страшно подумать, увеличивалось гравитационное притяжение Земли.

Мучиться одышкой они еще не стали, но уже подумывали о том, что если в селе все спят, то не было никакого смысла идти туда пешком. Гораздо комфортнее и быстрее проделать этот путь на бронемашинах, которые развезли бы солдат по заранее закрепленным за ними домам, прямо как такси. Слезая с брони, солдаты бы говорили: "Эй, браток, ты меня к тому дому-то привез?" "К тому, к тому, не сомневайся, - отвечал бы водитель, - и не задерживай меня. Видишь, сколько народу еще очереди ждут", - и показывал бы на бронемашину, на которой еще десяток человек.

БМПешки тащились слишком медленно, приходилось приспосабливать к ним свой шаг. Появлялось навязчивое желание - обогнать машины и побыстрее добежать до села. Может, там снег будет не таким глубоким, а то измотаешься, пока дойдешь, так, что с тебя пот будет катиться градом, точно ты только что из бани, и вся одежда пропитается им, начнет подмерзать, и ты, чего доброго, схватишь сильную простуду.

Ждали, что сейчас или очень скоро, в любую секунду, из села начнут обстрел, а пока боевики, прильнув к прицелам, выжидают, когда солдаты подойдут поближе. Даже если боевики спят, шум двигателей должен разбудить их. В отрядах растекалось нервное напряжение. Тем, кто шел в гуще строя, ничего не оставалось, как смотреть в спину своим товарищам. Оказавшись в своеобразном замкнутом мире, стиснутые со всех сторон, они находились в полном неведении, что происходит снаружи. Чтобы увидеть село, им надо было подпрыгнуть высоко вверх, но как сделать это, имея лишних пятнадцать килограммов веса? Егеря молчали, не переговаривались, боясь словами спугнуть удачу. По спинам стал стекать пот, пока не от усталости, а от нервного напряжения. Они миновали позиции артиллеристов. Те загнали в стволы очередную порцию снарядов, теперь уже обычных, а не химических. Если кто-то в селе очнется - его успокоят.

Ноги ставили осторожно, след в след, разгребали снег ногами, утаптывали его, точно создавая некое подобие защитной подушки. Если под ней окажется противопехотная мина, то подушка, может быть, чуть-чуть смягчит удар. Суеверия все это. Если рванет - так рванет, медики вряд ли соберут. Надеяться приходилось лишь на удачу, Господа Бога да его посланников, которые шли впереди бронемашин с миноискателями. Но все же, прежде чем сделать очередной шаг, и даже уже сделав его, солдаты еще миг думали, а стоит ли переносить на эту ногу всю тяжесть тела. Кто-то мог просто наступать на отпечатки гусениц и колес бронемашин, ни о чем не беспокоясь, но в этом случае всем нужно было выстроиться в две цепочки позади каждой машины.

Село почти не пострадало, только в некоторых домах потрескались стекла, точно по улицам пробежала орда хулиганов, забрасывающих окна камнями. Пожалуй, им пришлось потрудиться, выкапывая камни из снега. Руки небось замерзли и посинели. Но отчего-то орда совсем не оставила после себя следов. Впрочем, их мог засыпать снег. Село казалось необитаемым.

Солдаты теперь едва поспевали за бронемашинами. То ли водители прибавили скорость, то ли пехотинцы слишком устали. Если так пойдет и дальше, то, когда они доберутся до села, настолько измотаются, что придется устраивать привал, чтобы хоть немного передохнуть.

Вот оно... Бронемашины объехали подбитую БМП. Она не мешала продвижению колонны, и ее не нужно было оттаскивать в сторону, но смотреть на нее не хотелось. Тленом от нее не тянуло, но что-то в этой машине было неприятным, будто она, всего за полтора дня, превратилась в истлевший гроб, место которому на кладбище. Она уже начинала покрываться ржавчиной, точно и сама была подвержена тлену. Ржавчина походила на раковую опухоль. У этой машины - рак брони, который, усеяв края пробоин ржавчиной, стал поедать металл, постепенно разрастаясь. Чтобы справиться с этим недугом, надо удалить поврежденные болезнью участки, трансплантировать вместо них новую броню и новые органы, выращенные в лабораториях по клонированию, но все равно эта БМП в лучшем случае превратится в некое подобие зомби.

Она будет полуживым организмом - и это почувствует ее новый экипаж. Нет, лучше переплавить ее и не мучиться. Солдаты уже не видели, как из машины вытаскивали мертвые тела, - они к тому времени оказались зажатыми между домами, и если сейчас из окон по ним открыли бы стрельбу, то укрыться им было почти негде.

Снег слепил глаза. Надели солнцезащитные очки, став похожими на слепых, бредущих за поводырем. Это ощущение усиливалось из-за того, что тупоносый БТР напоминал ротвейлера. Он принюхался и, не уловив никаких враждебных запахов, двинулся дальше. Он сдабривал воздух сгустками выхлопных газов, щедро опрыскивая ими идущих следом солдат. Солдаты морщились, отворачивали головы, судорожно хватались за подсумки, где лежали противогазы, делали маленькие вдохи и подолгу держали в легких процеженный через стиснутые зубы воздух, расставаясь с ним с некоторым сожалением.

Начинала кружиться голова. Того и гляди, упадешь в обморок от кислородного голодания. Не позавидуешь тем, кто идет в первых рядах. Несмотря на все ухищрения, они наглотались выхлопных газов. Как назло, труба выплескивала новые их порции, делая лишь короткие передышки, в течение которых десантники и егеря судорожно, будто только что вынырнувший из глубины пловец, хватали воздух ртами, словно ели его. Заткнуть бы эту трубу шапкой или перчаткой. Становилось жалко регулировщика, который стоит на оживленном перекрестке. Он-то вынужден дышать загаженным воздухом несколько часов. Теперь понятно, почему у него редко бывает хорошее настроение, когда он останавливает очередной автомобиль.

От колонны отпочковалось несколько десантников. Часть из них окружила два крайних дома на тот случай, если кто-то из его обитателей забудет, где располагаются двери, и начнет выбираться через окна, другие подошли к калиткам. Вот один толкнул ее, но калитка оказалась запертой со двора.

Черной пустотой зияла прямоугольная глазница, чуть повыше земли. По ночам, когда ветер расшалится, в нее должно сильно поддувать. Ветер может набросать в подвал снега и сделать там некое подобие холодильника, в котором здорово хранить зимой замороженное мясо.

В этом прямоугольном проеме не хватает пулемета.

Здесь было неестественно тихо, как в могиле. Им казалось, что они вторгаются в мир мертвых, а за то, что они потревожили покойников, их ждет смерть. Соответствующее пророчество обязательно должно быть прибито к стене дома, но все как-то не показывалось на глаза. Интересно, додумались боевики развешивать на домах памятные таблички, сообщавшие, что здесь с такого-то по такое время жил знатный борец за свободу Истабана такой-то и такой-то? Скорее всего - нет. Как десантник справился с закрытой калиткой - егеря уже не видели. Они должны были осматривать следующий дом.

Кондратьев развернул корпус влево, это движение продолжила голова, взглядом он остановил егерей. Левая рука соскользнула со ствола автомата, поднялась на уровень глаз ладонью к себе, согнулась пополам, так что подушечки пальцев ударили по коже. Получаются резкие щелчки. Он манит за собой. Дом почти не виден. Его опоясывает высокий, под два с половиной метра, забор из листового железа, куски которого держатся на вкопанных в землю железобетонных столбах. Они никогда не сгниют. Быстрее железо осыплется ржавой трухой. Если они глубоко проросли в землю, то и бронемашиной их не сломаешь и не выкорчуешь. На таких обычно крепятся телеграфные столбы.

Края забора острые, будто специально по ним прошлись напильником и заточили. Захочешь посмотреть, что творится во дворе, встанешь на мыски... нет. Все равно ничего не разглядишь. Только ноги глубже провалятся в снег. Попробуешь подтянуться на руках, порежешь до крови ладони, а руки сами разогнутся от боли. По железу густо и неэкономно прошлись зеленой краской. Прямо выкупали в ней железо, точно из ведра поливали, но кое-где она уже отслоилась, вздулась пузырями, как брюки или джинсы на коленках, а местами и вовсе отвалилась, обнажив начинающий ржаветь металл. Он был мокрым, когда его красили. На тот случай, если забор не сможет остановить любопытных и те все же перемахнут через него, придумав какой-нибудь способ (приставят лестницу или еще что-нибудь), во дворе точно поджидает злая собака, спущенная с цепи, а то, что на воротах нет соответствующей надписи, так это лишь для того, чтобы собачьи клыки стали для непрошеных визитеров неприятным сюрпризом. Хорошо еще, что поверх ограды не подвесили гирлянды колючей проволоки и не подключили к ним ток, тогда уж точно за забором должен был оказаться секретный объект. По бокам изгороди не хватает только смотровых вышек с пулеметами и часовыми. Оставалось, как добрым странникам, постучаться в калитку, дождаться, когда придут хозяева и откроют ее. Не высаживать же ее гранатой.

Кондратьев сунулся к калитке, чуть не прислонившись к ней ухом, точно хотел подслушать и подсмотреть, что за ней творится. Постоял так миг и несильно толкнул калитку подошвой ботинка и - юркнул в сторону, спрятавшись за забором. Металл этот - не броня, автоматная пуля легко прошьет его. Что прячься за ним, что не прячься - все едино. Но несколько мгновений все же выиграть можно.

Калитка отворилась, не издав ни звука. Ее петли так хорошо были смазаны, что совсем онемели. Поняв, что в прятки играть не с кем, Кондратьев осторожно заглянул во двор, скользнул по нему взглядом и, не найдя ничего подозрительного, просочился внутрь, а следом по одному в ворота, прикрывая друг друга, тихо, как бестелесные тени, проскочили остальные егеря.

Все. Они остались одни в небольшом мирке, отрезанным от всего окружающего высоким забором. Но если подойти к нему, постучаться, то на этот звук могут откликнуться такие же, заключенные в соседнем мирке, десантники. Они смогут переговариваться азбукой Морзе, но лучше все же покричать. Хотелось верить, что мир этот необитаем. Но вдруг сейчас калитка захлопнется на щеколду и отовсюду начнут появляться трясущие оружием туземцы. Они нарочно притаились на время, чтобы завлечь в ловушку белых пришельцев.

Сонное местечко. Только снежок потревожен змейкой следов, оставленных здесь, судя по небольшим размерам, женскими сапожками. Справа - сарай. Но слово это не очень подходило для массивного кирпичного сооружения. Некоторые с удовольствием в нем поселились бы. Рядом еще одна пристройка, совсем маленькая, но кирпичей на нее уже не хватило и ее сделали из досок и без окошек - скорее всего, конура для очень большой собаки. Сейчас она спит, видит во сне, как гложет кости с огромными кусками мяса, а изо рта у нее капает слюна. На деревьях кое-где еще остались горстки снега, но они почти все уже облетели, как листья осенью, упали на землю и начали таять, а может, это почки начинают набухать.

Кондратьев подкрался к крыльцу, постоял, прислушиваясь, но только снег чавкал под ногами его солдат. Остальные звуки были неразличимы. Когда он стал подниматься по ступенькам, те заскрипели, предупреждая хозяев о том, что к ним кто-то идет. После такой наглой провокации, когда нервы у всех натянуты почти до точки разрыва, можно уже забрасывать дом гранатами, а потом, когда дым рассеется, успокоятся осколки, приступить к его осмотру.

"Кремень", - с гордостью думали егеря, мельком поглядывая на Кондратьева. У того и от скрипа ни один мускул на лице не дрогнул. Похоже, он вообще не услышал этот звук, отфильтровав его, как не заслуживающий внимания.

На вид ступеньки были такими новыми и крепкими, что закрадывалась мысль: "А не первая ли это их зимовка?"

Кондратьев дотронулся до бронзовой ручки, надавил на краешек рычага вниз, а когда тот поддался и зубчик, который вгрызался в косяк, отпустил его, убравшись в пасть на выдвижной челюсти, потянул ручку на себя. Дверь стала отворяться. Кондратьев отклонился, отступил на шаг. Из дома в лицо пахнуло теплом. Половичка перед входом нет. Ноги вытирать здесь не принято, а может, сразу же обувь сбрасывают, переобуваясь в чистое. В тапки там какие-нибудь. Поди найди их без хозяев.

В прихожей было темновато. Двигаться приходилось почти на ощупь, а поскольку обе руки держались за автомат, то дорогу осторожно искали носками ботинок, заботясь о том, чтобы не угодить, к примеру, в тазик, ведро или какой-нибудь столь же звонкий музыкальный предмет, так необходимый в хозяйстве. Но все они относились к категории безопасных предметов. Гораздо хуже наступить в мышеловку, которая изготовилась защищать доверенный ей кусочек хлеба, сыра или колбасную кожуру. Вдоль стены валялись какие-то тюки, такие же, что выносили из села утром его жители. Может, эти тюки были слишком тяжелые, но проверять, что в них, пока рано. Некрасиво лазить по чужим вещам.

Приходилось поглядывать себе под ноги, а то за что-нибудь зацепишься, равновесие потеряешь, грохнешься прямо на пол, при этом руки выставить вперед, чтобы смягчить удар, конечно, не успеешь, ведь они держатся за автомат и не отпустят его. Он обязательно упрется при падении в грудь и в ребра и, чего доброго, что-нибудь там сломает, да и коленкам достанется - в лучшем случае на синяки хватит, а в худшем... Возле одного из тюков сопровождавшая их поисковая собака остановилась, лизнула его, повернула морду к егерям и заскулила. Ее глаза светились в полумгле, точно на мордочку ей дважды капнули фосфорной краской. Когда она обследовала дом, уши ее трепетали, как трава, с которой играет ветер.

Кондратьев почувствовал тяжелый душный запах немытого человеческого тела. Но это не трупный запах. Если, зайдя в вагон метро, ощущаешь такой же "аромат", то начинаешь искать глазами, где же примостился бомж, чтобы не сесть рядом или неподалеку. Лучше отойти в противоположный конец вагона. Пусть там тесно, но зато воздух чище. Обычно бомж занимает угловое место и спит, прислонившись к стенке. Если в вагоне так много людей, что тебя припечатывает почти к бомжу, то, найдя источник этого тяжелого запаха, отворачиваешься в сторону, стараешься делать вдохи как можно реже, а потом, когда вагон останавливается на следующей станции, выскальзываешь на свободу.

Чем ближе Кондратьев подходил к тюку, который лизнула собака, тем отчетливее становился запах. Обыкновенный тюк. Ничем глаза его не выделили бы среди остальных. Но сознание уже стало дорисовывать детали. О Господи, так это человек. Он сидел на полу в очень неудобной позе. Если не менять положения, то кровь в теле быстро останавливается, тело немеет, и тогда даже попытки разогнуть ноги или руки будут сопровождаться резкими болями, от которых останавливается сердце. Согнутая колесом, спина упиралась в стену, голова уткнулась в колени. Лица не видно. Видна только копна всклокоченных, давным-давно немытых и нечесаных волос, так что и не скажешь теперь, какого они на самом деле цвета, светлые или темные. Рук тоже не видно - они откинуты назад.

Камуфляжная форма поистрепалась, но по ней, даже без споротых нашивок, все же можно было определить, к какому подразделению принадлежал этот человек. Новоосколовский ОМОН, три месяца назад попавший в засаду на Старой дороге. Тринадцать убитых, восемнадцать раненых, пятеро пропавших без вести. Теперь эти цифры можно чуть подправить. Сделав глубокий вздох и задержав дыхание, Кондратьев присел на корточки. Ботинок у омоновца вовсе не было. Голые грязные ступни побелели от холода. И только сейчас Кондратьев увидел, что ноги омоновца густо спеленуты куском колючей проволоки. Руки, скорее всего, тоже. Колючки въелись в кожу, и казалось, что это мутировавший вид водоросли, который может жить на суше, опоясал его, присосался и, как пиявка, пьет кровь. Она срослась с кожей. Кровь на ранах запеклась, но любое движение тревожило эти бурые, похожие на кору старого дерева, наросты, вот они и не заживали.

Кондратьев приподнял голову омоновца. Лицо у него было измученным, уставшим, глаза впали, скулы обтянула кожа. Он спал. Дыхание выбивалось с хрипом. "Судя по обвисшей форме, он весил когда-то килограммов на десять побольше, чем сейчас", - подумал Кондратьев, вставая с корточек, посмотрел на егерей.

- Топорков, Кудимов - осторожно, очень осторожно, вытащите его наружу и дождитесь санитаров, - он говорил тихо, боясь разбудить омоновца. Проволоку не снимайте. Все равно у вас это не получится. Только раны потревожите. В госпитале это сделают получше.

Грязь в раны уже наверное занесли. Хорошо еще, что они не воспалились.

Егеря закинули автоматы на спины, оттащили бывшего пленника от стены, чтобы сподручнее было брать. Топорков обхватил его подмышки, Кудимов - ноги и, немного согнувшись под тяжестью тела, поволокли омоновца короткими шажками. Их лица сияли, точно они нашли клад, но находка их была гораздо ценнее.

Санитаров видно не было. Только грузовик "мусорщиков" маячил на окраине села, готовясь принимать груз. Егеря поплелись в лагерь. Ноша их почему-то сделалась легче, хотя по всему должно быть наоборот. Главное, чтобы их не посчитали за дезертиров, которые ищут любой предлог, чтобы не участвовать в зачистке села.

Где же обитатели дома? Кондратьев стал испытывать острое желание задать им несколько вопросов, чтобы удовлетворить свое, ставшее за последние минуты очень большим, любопытство. Если они не внемлют словам, то можно прибегнуть и к другим методам убеждения. Но Кондратьев боялся, что поговорить с хозяевами не дадут. Этим приятным занятием станет заниматься кто-то другой.

Ох, думал Кондратьев, ему будет трудно сдержать своих людей, попадись им сейчас кто-нибудь из боевиков. Не совладают они со своими чувствами. Пристрелят. Потом придется отмазываться, говорить, что найденные боевики оказывали сопротивление и могли сбежать. "Но как же это - ведь они должны спать", - скажут Кондратьеву. "Должны", - подтвердят химики. Последнюю точку поставят медэксперты.

Кондратьев заглянул в первую комнату. Свет вливался в нее через незашторенное окно - его было слишком много, и все предметы казались засвеченными, а глазам после полутемной прихожей требовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть и начать что-то различать, кроме потоков света.

Центр комнаты занимал прямоугольный стол, накрытый цветастой скатертью, а на ней было разбросано несколько шоколадок "Марс", небольшая пачка чая, сахарный песок в полиэтиленовом пакете, стояли чашки на блюдцах, возле них ложечки, белый пластмассовый чайник.

- Маловато как-то, - сказал Голубев.

Собака протиснулась между ног егерей, на мгновение задержалась перед пустующей комнатой, удостоив ее лишь мимолетным взглядом. Шоколад она не любила, а мяса на столе и под столом не оказалось, так что ничего интересного для нее здесь не было. Она скользила по деревянному полу, точно по льду, коготки при этом тихо цокали - этот звук был непривычным и резал уши.

Собака гавкнула один раз. Она что-то нашла. В углу комнаты все увидели лаз в подвал.

Шерсть у собаки встала дыбом, губы подобрались в складки, обнажив оскаленные страшные зубы. Из пасти исторгалось утробное рычание. Она стояла возле открытого лаза в подвал, придавив передними лапами сколоченный из нескольких досок люк.

Из лаза высовывался боевик. На поверхности оставалась голова в вязанной черной шапочке и верхняя часть груди. На нем была байковая рубашка в сине-белую клетку, а что там внизу - не видно. Он застыл в этой позе, немного запрокинув голову набок, ноги у него подогнулись, и он обязательно упал бы, скатившись по лестнице обратно вниз в подземелье, но широко расставленные руки застряли. Он повис на руках.

Вход в подвал он заблокировал надежно, прямо как Винни-Пух, который в гостях у Кролика съел все запасы меда, раздался вширь, и теперь надо ждать целую неделю, пока он похудеет и сможет выбраться.

Но, похоже, неделя уже миновала. Егеря взяли его за руки, потянули на себя и без труда вытянули. Рубашка у боевика задралась, пятнистые мешковатые штаны чуть не сползли. Когда егеря отпустили его, он гулко треснулся головой об пол. Череп был покрепче, чем арбуз, не треснул, и боевик отделается только шишкой. Большой шишкой.

- Поосторожнее вы, - сказал Кондратьев, едва сдерживая желание пихнуть боевика ногой под бок.

Боевик лежал на животе. Носком ботинка его пошевелил Голубев, но боевик никак на это не отреагировал. Голубев отстегнул от пояса наручники, защелкнул их на запястьях боевика, скорчил гримасу.

- С почином, - сказал Кондратьев, - на свежий воздух его. Пусть на улице немного поваляется. Не простудится. Смотри, какой лохматый.

У боевика была длинная борода, а волосы покрывали его живот, спину и грудь.

- Точно, этот на морозе спать сможет. Шерсти как на собаке, - сказал Голубев.

- А вот собачку мою не трожь, - вставил слово "чистильщик" Коля, - ей такие сравнения могут не понравиться.

- Не буду, не буду. Извини, - заторопился Голубев. - Надо взять его за ноги и протащить по полу. Пусть бородой все здесь подметет. На полу пыли много скопилось. О чистоте в доме несколько дней никто не беспокоился. И такой способ транспортировки - самый удобный. Ну а то, что он, - Голубев кивнул на боевика, - пересчитает лбом пороги и ступеньки, так это не беда. Может, умнее станет. Ньютон вот придумал свои законы, только когда ему яблоко на голову свалилось. Доказал этим, что получать шишки - полезно.

- Жестокий какой. Но я полностью с тобой согласен, - сказал Кондратьев, - бери его и тащи на улицу, а мы здесь дальше поищем. Привыкайте к тяжелой физической нагрузке. Смены не будет, и все село чистить - нам.

Тем временем собака подобралась поближе к лазу, встала на самом его краешке и заглянула внутрь, продолжая тихо рычать. Эхо чуть усилило этот звук, вернуло его обратно, отразив от дна и стенок. Получалось, что из подвала в унисон ей вторит другая собака, а может, их там несколько.

Голубев справился с искушением и взял боевика за руку, схватить за вторую он попросил Евсеева, но нести боевика их не смог бы заставить даже министр обороны, появись он сейчас на пороге комнаты в ореоле лучей. Они волокли боевика, причем с такими прискорбными выражениями на лицах, точно их сослали на Волгу подработать бурлаками, а это им совсем не по душе. На полу получалось у них действительно плохо, но по ступенькам коленки боевика спустились быстро, прямо как подпрыгивающий мячик. Стук, стук.

Они вытащили его за ворота, оставили здесь беспризорного, авось подберут добрые люди, приголубят и согреют, а в наручниках он, даже если и очухается раньше времени, все равно далеко не уползет. Да и по следу найдут. А ждать ему недолго. До него на улице лежало только трое. В кузов к "мусорщикам" поместится и побольше.

- Ботинки у него хорошие. Армейские. Американские. НАТОвцы в таких ходят, сказал Голубев.

- Думаешь, эти тоже хотели вступить? - усмехнулся напарник.

- Не исключаю. Туда теперь каждая шушера лезет. Но у этих были бы проблемы. Тому, кто привык стрелять из "калашникова", тяжело будет перейти на другой вид автомата. Им же М-21 дадут. Похуже "калаша" он будет. Гораздо хуже, - задумчиво протянул Голубев.

Судя по началу, они здесь соберут богатый урожай. Глядишь, в закромах родины, то есть в следственных изоляторах, и места на всех не найдется, и тогда под хранилище боевиков срочно придется переоборудовать какое-то здание. Но что с этим урожаем делать? Излишки за границу не продашь. Вот лишняя головная боль снабженцам. Все равно большинство из боевиков под амнистию попадет. Что зря на них казенные продукты переводить. Федеральный бюджет - не резиновый, на лорда Дрода - непредвиденные затраты. Ему-то что - съездил на экскурсию, вернется на остров, речь подготовит, в Страсбурге перед европейскими коллегами ее зачитает, а потом с чувством выполненного долга отправится в Индию - тигров отстреливать, а ведь не задумывается, что из-за него нескольким тысячам человек может не хватить каши. На пленных придется экономить. Опять же, цены на мировом рынке на нефть падают...

- Руки бы помыть, - сказал Голубев.

- Ага, хорошо бы, - ответил ему Евсеев.

Они были скоплением суеверий. Знали ведь, что проказа прикосновением не передается, но, поди отыщи смельчака, который прокаженного захочет потрогать. А вот чем заболеет тот, кто коснулся боевика? Что там за вирусы у него? Того и гляди, забьются сейчас в истерике, начнут требовать отделения Поволжья от России или что-нибудь в этом роде.

Попозже помоют. Вздохнув, егеря побрели в дом.

Дом основательный, стены толстые и крепкие, кирпичи пригнаны друг к друг с любовью, швы между ними ровные. Сразу видно, что строили его опытные каменщики, а так как местные жители навыками такими не отличались, то, вероятно, здесь широко применялся рабский труд. Прямо как при возведении египетских пирамид. Но здесь рабов, времени и материалов в тысячи раз меньше, чем у фараонов, вот и сооружение вышло менее величественное, а по правде - совсем не величественное. Если бомбардировщик уронит случайно одну из своих игрушек на дом, то останется вместо него большая землянка - места хватит и для соседей. Бомб ронять никто не станет, а вот из гранатомета, пожалуй, только окна высадишь да штукатурку осыплешь. Боевики могли чувствовать себя здесь почти в безопасности, вообразив, что они находятся на форпосте исламского мира, который подвергся набегу неверных...

Умная собачка лезть в подвал не хотела. Она, конечно, умела спускаться и подниматься по лестнице. Нельзя сказать, что получалось это у нее лучше всего остального, но на тренировках в учебном центре собаководства ее так вымуштровали, что от прежней неуклюжести у нее не осталось и следа.

- Ну что ты тут нашла?

Кондратьев вытащил фонарик, зажег его, вмиг став похожим на рыцаря-джедай, у которого в руках оказалась секретная разработка - лазерная дубинка. О том, насколько это страшное оружие лучше обычного меча, лучше и не задумываться.

Луч скользнул по полу, ворвался в подвал, раздвинул темноту, прижал к стенкам, стал ее гонять, как собака кошку в запертой комнате - из угла в угол и обратно по этому обмазанному со всех сторон цементом бункеру с гранями 4 х 3 х 2,5 метра. Но это примерно.

Луч натыкался на склад больших, объемом не меньше десяти литров, синеватых прозрачных фляг. Почти все были заполнены. Фляги были без маркировок, но и без них понятно, что хранилась там вода. Куда столько водки?

Пол устилали полосатые матрацы. Луч находил то собранные раскладушки, прислоненные к стенам, то распростертое на матрацах тело боевика, то еще одно такое же тело, но забившееся в угол. Камикадзе прямо какие-то. Камикадзе - дальтоники, потому что повязки они носили не красные, а зеленые, да еще понаписали на них какую-то абракадабру, которую никто из егерей понять не мог. Интересно, когда очнутся в кутузке, харакири попробуют себе сделать? Вилкой, например.

В дальней стене подвала зиял небольшой круглый лаз. Пролезть в него можно было только на четвереньках. С равной вероятностью лаз этот мог вывести в параллельный мир или в подвал соседнего дома. Может, использовали его для тайных свиданий, когда муж соседки отлучался по делам и она оставалась совсем одна в пустом и страшном доме. Надо же ее как-то успокоить, сказать, чтобы она не боялась, а соседи, если увидят, поймут все не так и мужу, когда тот вернется, обо всем наябедничают...

- Бригада грузчиков с задачей справилась бы лучшее, - сказал Голубев, - дэнэг за работу давай. Да?

- Грузчики не подойдут. Груз - хрупкий. Неаккуратно поставил, задел за что-нибудь и все - сломал, - возразил Луцкий.

- Наоборот. У нас такой груз, что он восстановиться может. А если дверцу покарябаешь у шкафа или ножку у стула сломаешь - все, кранты. Как раньше уже не сделаешь.

- Разговаривать позже будешь. Теперь ты опытный - марш в подвал, сказал Кондратьев.

- И за что мне такое наказание, Господи, чем я тебя прогневил?

- Эк ты меня. Голубев - в уме ли ты? Какой я тебе Господи. Глаза протри. А наказал я тебя за то, что рот не закрываешь. Молчание - золото.

- Я не хочу золота, я хочу в отпуск.

Голубев, спускаясь по ступенькам, погружался в подвал, точно тонул, точно его засасывало. Вот пол скрыл его ноги, добрался до груди, до горла и, наконец, накрыл с головой. На сколько у него хватит дыхания?

- Все предусмотрели, - удивился Голубев, - про биотуалеты только забыли. По малой и большой нужде на улицу через лаз, наверное, ходили, влажные стены подвала немного искажали его голос.

Следом за ним в подвал нырнул Евсеев. Собачка подбадривала их повизгиванием.

- С этими-то что делать. Может, разбудить? - кричал Голубев из подвала. - Тащить тогда не надо будет. Сами доковыляют.

- Не проснутся они. Даже если на ухо орать будешь, что вставать пора, петушок давно пропел, все равно не проснутся, - сказал Луцкий.

- М-да? А если потормошить хорошенько?

- Ага, ущипнуть, еще скажи, - съязвил Кондратьев.

- Горячий утюг на животик?

- Ого. Где ты горячий утюг здесь возьмешь?

- Найду.

- Откуда у тебя познания такие, следопыт? Рэкетирством, что ли, раньше промышлял?

- Фильмы нужные смотрел.

- Тогда все понятно. Не отвлекайся. Спящих мы потом заберем. Лаз осматривай.

- Понял.

Голубев привел в боевое состояние собственную лазерную дубинку и стал сражаться с темнотой, пробуя изгнать ее из лаза. Бесполезно. Прогонишь ее из одного места, а она тут же появится в другом.

Кряхтя, он опустился на коленки, заглянул в лаз, втянув голову в плечи, будто из лаза кто-то мог ударить его по макушке и он, уже предчувствуя этот удар, стал отбиваться, фехтуя лазерной дубинкой. На него пахнуло сыростью и холодом. На стенках лаза скопилась влага. Луч фонаря метров через пять уперся в полукруглую стену, в которую, были вживлены металлические скобы.

- Здесь запасной выход на поверхность, - громко сказал Голубев.- В этом подвале и бомбежку пересидеть можно. Если дом рухнет, завалит люк, то через этот ход выберешься. Можно проверить?

- Проверь, - согласился капитан, - только аккуратно. Может, там подарки для нас приготовили.

Полз Голубев, опираясь на колени и левую руку, а в правой держал автомат, старясь не задеть им за стену, так что теперь он походил на хромую, с трудом ковыляющую собаку. Фонарик он зажал в зубах. Изо рта у него теперь, точно у дракона, изливался огонь, освещая лаз. Хромой дракон. Брюки на коленках мгновенно промокли. Ткань неприятно облепила кожу. Холод от камней стал передаваться телу гораздо быстрее. Голубев почувствовал, что начинает коченеть, и старался согреться, усиленно работая руками и ногами.

Он уперся рукой в железную скобу, обхватил ее ладонью, подергал, проверяя, насколько крепко засела в стене, а потом, когда понял, что не сможет ее расшевелить, с удовольствием разогнулся в полный рост, перебирая ладонями по скобам, как пальцами по клавишам. Между скобами было сантиметров по тридцать пять.

Сверху лаз закрывал металлический люк, который используют в канализационных или водопроводных коллекторах. Видимо, позаимствовали его на складе, где хранилось оборудование коммунальных служб, или просто утащили с улицы.

Осмотрев люк, Голубев убедился, что тот не зацементирован. Радистка в "Семнадцати мгновениях весны" могла открыть такой люк головой. У нее была очень сильная шея. Ну да - советские времена. Железные люди. Нынешнее племя - не то. Голубев, упершись спиной в стену лаза, а руками - в люк, долго пыхтел, мышцы напрягал, прежде чем сумел немного сдвинуть крышку.

Сквозь щель в лаз посыпались комья снега и потоки света, а от свежего воздуха закружилась голова. Снег припорошил форму, еще больше ее намочив. Свет ожег глаза. Голубев несколько секунд усиленно моргал, пока засвеченный мир не стал принимать прежних очертаний.

Не дай Бог, скоба не выдержит и проломится. Падать - не высоко, но кому понравится перспектива пересчитать зубами и ребрами оставшиеся скобы и проверить, насколько пол жесткий.

Дальше дело пошло побыстрее. Снег слетел с люка, и тот стал гораздо легче. Голубев приноровился к нему и теперь, как штангист, вкладывал все силы в короткие, но эффективные рывки. Полностью люк егерь так и не отодвинул, но уже мог протиснуться в образовавшийся проход, не опасаясь, что застрянет в нем.

Как он и предполагал, лаз выходил на поверхность в саду.

Отряхнувшись от снега (к счастью, лаз был чистым и грязь почти не налипла на форму), Голубев пошел в дом. То-то будут удивлены остальные егеря, когда увидят, что он входит в дверь. Подумают еще, что он, как Копперфильд, может перемещаться в пространстве и выбираться из закрытого ящика или шкафа, а как только выдастся свободная минута, станут упрашивать его продемонстрировать свои чудесные способности. Надо что-то придумать, чтобы не разочаровывать их.

В дверях он столкнулся с Евсеевым и Луцким, которые деловито волокли очередного окольцованного боевика, прижался боком к стене, словно на него надвигался паровоз.

- Халявщик ты, Леня, - бросил Евсеев.

- Я не Леня, а Саша, и не халявщик я, а партнер, - сориентировался Голубев, процитировав крепко засевший в памяти рекламный слоган своего "близкофамильца", который несколько лет назад был так популярен, что не сходил с телевизионных экранов.

Но земная слава быстротечна. Вскоре, появись он на улице, не позаботившись хоть немного изменить внешность, разгневанные телезрители отметелили бы его, не тратя времени на преамбулу к драке в виде банальной ссоры, плавно переходящей во взаимные оскорбления.

- Может, хочешь меня заменить? - спросил Луцкий, остановившись и переведя дух.

- Лучше я тебя морально поддержу. Кстати, вы на браслетах пометки оставили? А то очнется, убежит и найдут его где-нибудь в Африке. Как же тогда местным зоологам определить - откуда он прибыл?

- Не доедет он до Африки. А если и убежит, то недалеко. Там и без пометок на браслетах поймут, что за птица.

- Утешил. Благодарю. Ну, Бог в помощь.

Остро ощущалась нехватка рабочих рук.

Голубев все-таки налетел на ведро, случайно поддев его ногой, и оно, завертевшись, повалилось, гулко покатилось по полу, постукивая по доскам изогнутой дугой ручкой. Толстый носок ботинка самортизировал этот удар, и пальцы его почти не почувствовали. Голубев испытал даже некоторое удовольствие, точно футболист, долго не выходивший на поле из-за травмы или по другой какой-то причине, но наконец-то надел бутсы и ударил по мячу.

Этот звук перекрыл звуки выстрелов. Они раздавались где-то на другой оконечности села, доходили до егерей совсем обессиленными, а разобрать их удалось только тогда, когда ведро затихло.

- Под ноги смотри. Да? - последнее слово прозвучало с кавказским акцентом.

- Проверено. Мин нет.

- Противопехотных, а на слонов - не знаю. Что там?

- Стреляют. Откуда я знаю, что там.

Егеря прислушались. Два "калашника" очередями опоражнивали свои рожки. Это продолжалось еще несколько секунд, потом все затихло, видимо рожки опустели. "Калаш", если непрерывно жать на курок, отличается звериным аппетитом и патроны щелкает быстрее, чем белочка орешки.

Стрельба не возобновлялась, хотя прошло уже так много времени, что заменить использованный рожок смог бы и школьник, который впервые увидел, придя на урок НВП, и теперь, под неусыпным оком отставного офицера среднего звена, изучает конструкцию автомата.

- Чует мое сердце, что у кого-то не выдержали нервы и он препоручил боевика заботам похоронной команды. Без труповозки не обойтись, - сказал Голубев.

- Откуда знаешь? - спросил Кондратьев.

- Я же сказал, сердце чует.

Они немного расслабились, вели себя вальяжно, точно оказались не на зачистке села, где находилось сейчас сотен пять боевиков, а пошли, к примеру, по грибы, нехотя переговариваясь, раздвигая палочкой кустики и травинки, потому что нагибаться каждый раз лень, пинают ногами цветные листья, которые можно принять за гриб, иногда все же наклоняются, кидают в лукошко белый, подосиновик или подберезовик. Меньшим они утруждать себя не будут. Но сколько раз случалось, что в селе, которое чистили каждый день на протяжении недели, как проклятые ассенизаторы, вдруг появлялся какой-то сумасшедший, стрелявший из автомата по всему живому, что носит военную форму. Происходит это так неожиданно, что, пока вскидываешь свой автомат, чтобы вступить в эту игру, сумасшедший куда-то исчезает, прячется и поди найди его. Хорошо, если у него руки дрожали и ни в кого он не попал. Никто не знает, из какой норы он появился, точно осенью отрыл себе берлогу, где и спал в ней до зимы, а снег ее так занес, что и не найти без бульдозера. Но когда снег стал таять, этот сумасшедший проснулся.

За забором, прямо напротив дома, остановилась машина. Мотор водитель не выключил. Послышалась человеческая речь, но говорили на непонятном языке, будто сюда занесло миротворцев из очень экзотической страны. Зулусленда или Брунея. Но ближайшие миротворцы стояли в Грузии и заехать сюда никак не могли, потому что через границу их никто не пропустил бы.

Кондратьев посмотрел в окно. За забором мог спрятаться любой грузовик, разве что кому-то вздумается загнать сюда дальнобойщика и лишь тогда над забором высунется верхняя часть фургона или железнодорожного контейнера.

- Поспешите, ребята, - подбодрил Кондратьев егерей, тащивших последнего из найденных боевиков, - не успеете, подберут "мусорщики" возле нашего дома тех двоих и к следующему дому поедут. А этого только на обратном пути заберут. А может, и не заберут. Может, у них уже тогда кузов будет переполнен. Тогда его возьмут только в следующем рейсе. Замерзнет ведь. Вы же за грузовиком гоняться не станете?

- Не-е-е, не станем, - протянули дуэтом егеря и посмотрели на боевика.- Н-е-е-е, - опять запели они, - этот не замерзнет. А на снегу спать - полезно. Организм закаляется, и шерсть становится шелковистее.

- Точно. Он вообще без одежды обходиться может, - поддакнул Голубев.

- С чего ты взял?

- Неандертальцы обходились только набедренной повязкой, а этот по развитию от них недалеко ушел.

- Вот только охотится он не с каменным топором, а с автоматом.

- О, если бы неандерталец нашел склад боеприпасов, он тоже бы через какое-то время разобрался, что к чему, и на мамонта ходил бы с автоматом.

Мотор заурчал сильнее, натужно сдвигая машину с места, к которому она успела уже прирасти шинами. Колеса сделали несколько оборотов вхолостую, размалывая снег, прежде чем машина тронулась, - получилось это с небольшим рывком.

- Вы опоздали, - констатировал Кондратьев, наблюдая, как над забором встает грязное облачко выхлопных газов.

- Опоздали, - согласно кивнули егеря, они тоже смотрели на облачко. Есть предложение - оставить боевика в доме, в тепле дождаться возвращения "мусорщиков", а пока осмотреть дом получше.

- Отклоняется.

- Может, объявить прения?

- Боевика тащите за ворота, потом будете дом осматривать. Выполнять приказ!

- Есть, господин капитан, - егеря сказали это в ритме стихов Владимира Маяковского, чеканно, как дружно шагающие демонстранты. Вот только руки их были заняты, и чтобы отдать честь, им пришлось бы бросить боевика. Они сделать это не додумались, а лишь попытались выпрямить спины, но поза, которую они смогли принять, была далека от стойки "смирно", и так приветствовать своего командира мог разве что больной артритом.

Изредка, и обычно в самую неподходящую минуту, просыпающиеся в егерях интеллектуальные способности могли свести с ума кого угодно, и, чтобы не угодить в психушку после очередного разговора с подчиненными, Кондратьеву приходилось пропускать слова мимо ушей и стараться побыстрее прекратить разговор властным распоряжением - некий эквивалент тому, что говорит спикер, когда у депутата отключается микрофон: "Вы исчерпали регламент". Но реплика: "Исполнять приказ" - более действенна.

Егеря приняли шарить по углам, открывать шкафы, простукивать пол, потому что трех автоматов, которые они нашли при спящих боевиках, было маловато. Поворошишь тюки, поищешь среди банок с вареньем, консервов да пакетов с крупами (а запасов здесь хватило бы на всю зиму) и найдешь то пистолет ТТ, заботливо завернутый в промасленную тряпочку, то коробку с патронами или "лимонками". Все это добро егеря несли в центр большой комнаты и складывали там на пол. Гора постепенно росла. Прибавился еще один автомат, а потом еще один - они лежали в шкафах вместе с одеждой, и наконец Голубев, приподняв одну из досок пола, извлек из неглубокого тайника пулемет с прицепленным к нему полным магазином, дотащил до оружейной свалки, поставил на ножки чуть в стороне, как наиболее ценный экспонат выставки. Оружие, хоть и было оно чужое, опускали на пол осторожно и аккуратно. Руки как-то не поворачивались грохнуть что-то небрежно об пол. Оружие прибывало с такой скоростью, что Кондратьев стал побаиваться - еще несколько минут работы в таком же темпе - и, чтобы перетащить вес находки на улицу, где их заберут соответствующие службы, придется делать, как минимум, две ходки. По сусекам они поскребли. На колобок не набрали, но на то, чтобы оснастить отделение, - хватит. Что же будет, когда они подметут в амбаре?

Никто не поверит, что все это хозяйство принадлежало только трем боевикам. Может, их на самом деле было побольше? Просто остальные отправились в гости в соседний дом, а там их сморил сон?

- Солидно приготовились, - сказал Голубев.

- Да, если бы не химики, нас бы здесь встречали с музыкой, - протянул Луцкий.

Опять пришло время подсчетов. В селе триста домов. Не меньше. Если не в каждом из них, а через один или два, сидело по три боевика, сытых, хорошо вооруженных, в подвалах, оборудованных всем необходимым для долгого зимовья и долгой обороны, где можно пережить все, за исключением близкого атомного взрыва, о Боже - ни летчики, ни артиллеристы не выбили бы из этих берлог такую ораву. Сравняй с землей село - все равно всех боевиков не изведешь. Они забились бы поглубже, переждали обстрел, а потом опять выбрались бы на поверхность. И без допросов понятно, что собрались они драться за каждый дом, отступать только в редких случаях, а жизни свои они уже давно заложили тем, кто их нанимал, так что терять им было абсолютно нечего.

Из экзотического снаряжения им попался колумбийский нож с зазубренным, как пила, лезвием и полой металлической рукояткой, куда вмещались всяческие мелкие безделушки вроде иголки, клубка ниток, но носить их все же было удобнее в небольшой сумочке, чем в рукоятке ножа. Из-за этого у него был отвратительный баланс и нужно было потратить уйму времени, чтобы научиться более менее сносно его метать. Может, в приграничных джунглях он и считался вещью незаменимой, но здесь его присутствие объяснялось лишь суеверным поклонением боевиков разного рода колюще-режущими предметами. Позор, если под рукой не окажется ничего, чем можно перерезать горло пленнику. Зубами тогда придется рвать.

Егеря чувствовали себя не в своей тарелке, не свою работу они выполняли и не умели они ее делать.

- Голубев, посмотри в сарае. Пора закругляться. Так мы до вечера не управимся, - сказал Кондратьев.

Окажись замок чуть побольше, Голубев не стал бы колотить его прикладом. Жалко. Не замок, а приклад, конечно. Стрелять по дужке и вовсе глупо. Это только в боевиках, сценарии к которым обычно пишут люди, знакомые с оружием чисто теоретически, замок можно открыть, стрельнув по нему разок-другой. Перебить дужку труда, конечно, не составляет, вот только при этом придется уворачиваться от рикошетов, вертеться, как блоха на сковородке, а лучше где-нибудь спрятаться и стрелять по замку из укрытия, точно это вражеская огневая точка, которую надо непременно подавить. Если кто-то увидит такой цирк, то подумает, что у стрелка от переутомления случилось легкое помутнение рассудка и что разумнее - побыстрее изолировать его от общества, чтобы он не наделал никаких глупостей.

Дужки замка были тонкими. Голубев примерился, легонько стукнул замок прикладом, точно колол грецкий орех и боялся размозжить его сердцевину всмятку. Дужка переломилась. Казалось, что у замка отпала нижняя челюсть и он ее никак не закроет.

Голубев оставил автомат в левой руке, а правой быстро вывернул изуродованный замок из петлиц, отбросил его сторону, так чтобы он не мешался под ногами, снял железную полоску засова и распахнул ворота.

- Так, так, - причмокнул он, увидев "Ленд Крузер" в таком превосходном состоянии, будто стоял тот не в сарае, а в дорогом автосалоне.

Между дверями автомобиля и стенками сарая расстояние было очень маленьким. Чтобы протиснуться, Голубеву пришлось повернуться боком и идти приставными шажками. Странно, что, загоняя в сарай, машину совсем не поцарапали. Обычно местные жители ювелирной ездой не отличались, что стало даже поводом для многих анекдотов.

Голубев встал на подножку, заглянул внутрь салона, еще раз причмокнул от увиденного. Кожаные кресла, на "торпеде" вставки из полированного дерева, система для прослушивания компакт-дисков, мини-холодильник, может, и мини-бар был, и уж окончательно его добил деревянный руль. Откладывай - и хоть всю жизнь - честно заработанные денежки, хватит их разве что на этот руль. Он служил атрибутом богатства и роскошной жизни. Раздобыв такой руль и поставив его хоть на "Жигули", все равно в глазах истабанцев приобретешь солидность. Подобные вывихи Голубев здесь встречал, и это напоминало ему дореволюционных старателей, которые, намыв немного золотишка, спешили купить портянки из бархата и похвастаться приобретением перед завсегдатаями пивных и чайных.

"Может, отломать в качестве сувенира?" - усмехнулся Голубев.

- Что ты там копаешься? Хороший сарай, - следующая фраза объясняла, к чему относится это определение, - угнать хочешь?

Егеря выбрались из дома и теперь шли к калитке. Впереди, помахивая хвостиком, бежал волкодав - уменьшить его раза в три, вполне имел бы добродушный вид.

- Злые вы. Уйду я от вас. Здесь жить останусь, - отмахнулся Голубев.

- Ну, как знаешь. Домов здесь много. Все не бедные. Может, чего еще найдем, а то ты прямо на первое попавшееся бросаешься, - сказал "чистильщик" Коля.

- Лучше не бывает. Эта колымага всех "лендроверов" из Африки вытеснила.

- Здесь "лендроверов" отродясь не было. Все УАЗы - их-то вытеснить не трудно. Ты в Африке и то, что в турпоездке был?

- Почти.

- И где?

- В Конго.

- Ну, как? Загорел, за негра стали принимать?

- Нет. Для этого надо целый день загорать. Как раз обуглишься, как головешка, а я немного загорал. Покраснел только. На индейца стал похож.

- Весь в делах был. Понятно. Никак с миротворцами?

- С ними. Сам был миротворцем. Но там было проще, чем здесь. Гораздо проще.

- Чуковский-то правильно писал про Африку?

- Что детям туда не надо ходить гулять? В Африке акулы, гориллы, крокодилы? Не совсем, но долго рассказывать. Ладно, черти, дайте полюбоваться хоть немного. Я на такой и не накоплю.

- Валяй, любуйся. Потом догонишь. Брось ты его, что это за жизнь - на запчасти только работать будешь. Все равно что больной, который на лекарства все деньги тратит, - сказал Луцкий.

- Точно. "Жигули" лучше или "Лада" там какая-нибудь. Дешево и сердито, - подтвердил Кондратьев.

- То-то мы все такие сердитые, - сказал Евсеев, - это у Голубева "Мерс". Он должен быть добрым.

Ему что-то хотели возразить, но на этом разговор закончился.

Голубев постоял еще секунд десять, но, услышав, как отворилась калитка, вздохнув, закрыл ворота - они скрипели, повесил засов - он вошел в пазы с лязгом, поискал в снегу замок и нашел его по маленькой лунке, запустил в нее руки, поморщился от холода, нащупав пальцами холодный металл, вытащил нехитрый улов, запихнул дужку в петлицу, опять вздохнул еще грустнее, посмотрел на закрытые ворота, точно мог видеть через железо, и побрел за егерями.

За оградой сиротливо лежал боевик, напоминавший подвыпившего гуляку. Он после вечеринки шел домой, но не нашел его, устал и решил прилечь отдохнуть на снег. Тот был мягким, как перина, а то, что он холодный, гуляка так и не почувствовал - кровь у него в жилах кипела от спиртного, выходила жаром через поры в коже, и он мог растопить любой сугроб. Он лежал между двух полос, оставленных колесами грузовика.

- Вы чего его посредине улицы бросили? А если кто задавит? - сказал Кондратьев.

- Не-е-е. Не посредине. Не раздавят. Видно его так далеко, а если бы с краю дороги положили, то издалека не увидишь. Грузовик "мусорщиков" - не трамвай, объедет, - возразил Евсеев.

- Разговорчики. Перетащите к ограде. Пусть не мешает движению транспорта.

- Есть, - сказал за всех Голубев.

- Наш им чем-то не понравился, - удивился Евсеев, посмотрев вслед машине "мусорщиков". - Не пойму, не тяжелый вроде. Летные качества у него ничем не хуже, чем у других, - егерь кивнул в сторону грузовика.

Грузовик отъехал метров на тридцать вперед. Его команда забрасывала в кузов спящих боевиков. Сколько там их уже было - не понятно.

- Ну пусть отдохнет пока еще. Какой наш следующий дом? - спросил Евсеев.

- Не торопись, - сказал ему Кондратьев.

Оставить без присмотра боевика они могли, но найденное оружие - нет. Пришлось ждать, пока не приедет автомобиль и не заберет и то и другое. В зачистке много было бюрократических моментов. Столкнувшись с ними, егеря демонстративно воротили нос, подшучивали над "мусорщиками" или "оружейниками", выслушивали ответные колкости, придумывали на ходу достойные ответы. Не дай Бог, достойно начнут отвечать боевики...

Глава 6

Ночь набросилась на этот мир, как всегда, неожиданно. Серая пелена сгустилась во мглу, точно кто-то варил в котле зелье, вначале сюда просачивался только пар, а теперь пролилось и все варево, которое обожгло глаза, и они стали плохо различать очертания домов. Так, видели что-то непонятное, бесформенное. Дома ли? Может, варево разъело их?

"Мусорщики" грузили новых пленных уже с раздражением. Работы оказалось гораздо больше, чем они полагали. Конца ей не видно. "Ну, вот еще один", - недовольно ворчали, забрасывая в кузов тело боевика. Им лучше, чтобы он оказался мертвым. Тогда его можно перепоручить другим службам. Но им не везло. Все были еще живы.

Егеря устали, передвигались с трудом, как старики, точно все они завязли в прозрачной жиже. Надо торопиться. Чувствовалось, что жижа густеет. Но все их движения кто-то, кто правит на небесах и курирует состояние дел на земле, воспроизводил с приличным замедлением. Сонные мухи. Место им в янтаре. Пусть время застынет.

Бронежилеты оттягивали плечи. Еще немного - и вся кожа, вместе с венами и мышцами, сползет вниз, отделившись от костей.

Егеря шли гуськом друг за другом, уже не переговариваясь и не подшучивая, прямо как роботы. Ноги их нестерпимо гудели в суставах, точно кто-то подбросил в эти сочленения песок и теперь, чтобы боль ушла, надо этот песок вымыть, а суставы смазать маслом. Кровь пульсировала где-то возле виска, там проходила какая-то очень важная вена. Она привязывала голову ко всему остальному телу. Когда она натягивалась, казалось, что ноша становится слишком тяжелой для нее и она может порваться. О, голову тогда унесет, как воздушный шар, от которого оторвалась гондола, а тело упадет на землю и затихнет.

Часто они натыкались на группки таких же уставших, измученных, грязных и потерянных солдат. Они слонялись по селу, точно что-то потеряли здесь, но еще надеялись найти, несмотря на темноту. Беда в том, что они забыли, что им нужно. Кондратьев пробовал считать, сколько их, но скоро сбился, когда ему показалось, что одну из групп он уже встречал и теперь столкнулся с ней снова. Это навело его на мысль, что и прежде он посчитал некоторых дважды, а может, и трижды...

Мозг устал, воспринимал реальность с небольшим запозданием, прямо как у динозавров. Рефлексы проявлялись быстрее. Мозг не успевал их обработать. Все это могло привести к тому, что, завидев очередную группу вооруженных людей, не раздумывая начнешь по ним стрелять...

У Кондратьева смешались в голове дома, где он побывал, и если вначале он, посмотрев на пленного боевика, мог тут же ответить, где его нашел, то теперь их лица слились в одно, будто это были клоны или близнецы.

В снегу валялись люди, будто село поразила какая-то эпидемия, несчастные из последних сил покинули свои отравленные болезнью дома, чтобы умереть на улице. Сил не осталось даже на то, чтобы спросить, кто они. Язык во рту не ворочался. Порвалась какая-то нитка, связывающая его с мозгом.

Кондратьев удивлялся тому, что село так быстро стало производить впечатление заброшенного, неуютного. Точно такое же ощущение бывает, когда идешь по комнате, из которой вывезли всю мебель и ободрали обои. Звук шагов гулко отлетает от голых стен. Они играют этими звуками, как теннисными мячиками. Отбивают их обратно. Если все оставить как есть, кирпичи, на которые завод-изготовитель давал многолетнюю гарантию, скоро начнут рассыпаться. Сами собой прогниют крыши и обвалятся вниз, а потом разрушение пойдет быстрее, и даже не заметишь, как в селе останутся одни развалины, точно обглоданные червями не погребенные кости на месте кровопролитного сражения. Все зарастет труднопроходимыми зарослями. Природа старается побыстрее залечить раны, которые наносит ей человек. Легче будет построить новые дома, чем восстанавливать старые...

Люди сюда вернутся, но жизнь вряд ли потечет по прежнему руслу. Мир изменился. Надолго ли?

Первых пленных обработали быстро, узнали о численности отряда, его намерениях, вооружении и основных опорных пунктах в селе. Для оперативного получения этой информации, похоже, применялись запрещенные международной конвенцией методы. Речь шла, конечно, не о пытках, а о некоторых препаратах, которые развязывают язык так, что он не может остановиться даже тогда, когда тебя уже никто не хочет слушать, и чтобы унять неугомонный язык, заклеивает рот скотчем, а себе затыкает уши руками.

"Мусорщики" считали пленных уже сотнями. Каждый из них держал в голове какую-то цифру, которая, по его мнению, отражала количество плененных в селе боевиков. Но оказывалось, что все они разные и, видимо, все на поверку окажутся неверными. Впору было заключать пари и делать ставки.

Кондратьев видел уже достаточно домов, чтобы понять - боевики подготовились основательно. Будто заблаговременно, когда федеральные власти еще и не думали подавлять мятеж, знали, что когда-нибудь им придется здесь сражаться. Если не с войсками, так с другими отрядами за передел сфер влияния, потому что, как только исчезает внешний враг, вскоре отыскивается внутренний, а те, кто раньше считались закадычными друзьями, перегрызут друг другу горло или будут стрелять в спину. Чтобы этого не произошло, надо всегда иметь внешнего врага, а если его нет - придется найти.

Конечно, село это - не линия Маннергейма или Мажино и не Зееловские высоты. Но операция по его захвату классическими методами, с применением авиации и артиллерии, вполне заслуживала включения в специализированные учебники, потому что прежде на этой войне федеральным войскам лишь однажды приходилось сталкиваться со столь хорошо продуманной обороной, но то была местная столица.

Чем же думали те, кто зачищал это село три недели назад?

Голову хуже зубной боли или соседа, вздумавшего просверлить в крепкой стене дырку, свербила мысль, что зачистку надо закончить как можно быстрее. Вдруг снотворное перестанет действовать, боевики начнут приходить в себя. Мозги-то у них вряд ли сразу заработают, но руки точно потянутся к оружию, и тогда им уже не успеешь втолковать, что поступают они неправильно, и вместо того, чтобы хватать автомат и кричать "Аллах акбар", нажимая на курок, надо поднять руки вверх и громко сказать: "Сдаюсь. Мы не виноваты". В последнем случае они отделаются подзатыльниками, а в первом будет... о-е-ей, решето от них будет.

"Зачистить быстрее". Только эта мысль все еще приводила ноги в движение, но даже она слабела, словно в топке заканчивался уголь, пар в котлах остывал и машина начинала останавливаться.

Что же еще придумать, чтобы опять разогреть котлы?

Отряды, вошедшие в село, негласно соревновались между собой. Игра называлась: "Кто первым отыщет Егеева". Но пока победителя не было.

Проверить все дома они так и не успели. Впрочем, с самого начала нужно было готовиться к такому результату, и все же они надеялись на лучший исход, что к вечеру вернутся в казармы, хоть и без ног, а может, на всех четырех, но с ощущением, что все закончилось и завтра можно отдохнуть немного, а теперь ноги действительно отваливались, но ближайшую ночь им придется провести в этом селе. Возвращаться на исходные позиции смысла не было. Того и гляди, завтра придется повторно зачищать дома, которые накануне они уже проверили. Но, может, химики обстреляют село повторно? Тогда есть смысл уйти отсюда на время этих успокоительных процедур.

Они надели инфракрасные очки. Стали кошками, которые могут видеть в темноте.

Кондратьев остановился, замер. Какие-то тени промелькнули впереди отряда и растворились в темноте, точно это души мертвых, которым до живых не было никакого дела. Он прислушался. По селу гулял ветер. Ночь - это его время, и никому отдавать его он не собирался. Похолодало. У егерей начинало сводить челюсти, зубы клацали, как у голодных, замерзших зверей. Днем они наспех перекусили консервами и галетами. Давились едой. Как удавы судорожно заглатывали большие, плохо прожеванные куски пищи. Пусть желудок разделается с ними. Может, этим он будет занят подольше. Они закидали желудок галетами, кусками рыбы и мяса, все равно, что укрепленную огневую точку гранатами.

- Все понятно, - после продолжительной паузы, во время которой егеря тоже остановились и поглядывали то на своего командира, то по сторонам, сказал Кондратьев, - все. Алле капут. Располагаемся на ночлег. Дальнейший сбор урожая переносится на завтра. Кому какой дом больше нравится?

- Слава Богу, - простонал Голубев, - еще немного, и вам пришлось бы тащить меня на руках.

- Обойдешься, - первую реплику Голубева Кондратьев на сей раз проигнорировал. - Оставили бы тебя в снежке на улице. Глядишь - "мусорщики" и подобрали бы.

- Не-ет, у них распоряжение собирать только боевиков. Я к их клиентам не отношусь.

- Так что же они, такие нехристи, что оставили бы тебя замерзать на морозе? - удивился Евсеев.

- Злыдень ты бессердечный. Вот когда тебе за длинный язык выбьют все зубы, вставную челюсть я доставать тебе не буду.

- Если ты про еду намекаешь, что жевать без зубов не смогу, ха, так я предпочитаю протертую пищу. Как у космонавтов в полете. С детства мечтал космонавтом стать, так хоть за едой себя им почувствую.

- Это только половина ощущения. Для полноты тебя надо повыше поднять на вертолете и выбросить за борт. И парашют чтоб ты подольше не раскрывал. Только в затяжном свободном полете ты почувствуешь себя космонавтом. Поверь мне - ощущение захватывающее, но не очень приятное. Я так падал.

- Ой, а кто не падал-то, герой, - в разговор вступил молчаливый "чистильщик". - Я вот тоже так же, только не из спортивного интереса и о космосе тогда думал меньше всего. Нет, подожди, думал, потому что, если бы не раскрылся парашют, точно на небеса бы отправился в виде бестелесного духа. А парашют, собака, у меня раскрылся почти над землей, грохнулся бы так, что кости не собрали, но повезло. Куполом зацепился за дерево и над ущельем повис, а внизу бой шел. Болтаюсь, как кукла, а в ущелье духи засели и решили помочь мне, несколько раз обстреляли. Пришлось мертвым прикинуться.

- И как? Стропы не оборвались? Они на слонов не рассчитаны, - спросил Голубев.

- Как, как? Удачно. Я даже подумал, что во мне умирает великий актер. Надо увольняться из рядов вооруженных сил и в театральное училище подаваться.

- Не, не стоит. Актерский хлеб тяжелый. Слушай, но ведь ты из тюбиков-то не ел во время полета, - сказал Топорков.

- Нет, конечно.

- Ну, вот видишь. Совсем ты меня не понял. Минутку внимания, Голубев поднял указательный палец, призывая собеседника к молчанию и останавливая его как раз в тот момент, когда он хотел изречь очередную реплику: - Я считаю, что в новый дом забираться не стоит.

- Это и так понятно, - сказал Кондратьев и подытожил: - Вернемся в предыдущий. Там тепло и уютно, и ушли мы от него недалеко, надеюсь, что его никто еще не занял.

Перво-наперво егеря потянулись за пачками сигарет, извлекая их из карманов дрожащими пальцами, как у наркоманов, добравшихся до очередной дозы, запихивали сигареты в рот, нервно прикуривали, а потом блаженно потягивались, расслаблялись. Разве что не мурлыкали от удовольствия. Табачный дым стал щекотать ноздри. Он был одновременно едким и ароматным. У Кондратьева заболела голова, когда он его вдохнул. Но эта боль быстро прошла, иначе ему пришлось бы накричать на своих подчиненных и либо запретить им курить, либо отправить их опять на улицу.

- Весь дом провоняете, - проворчал он.

- Ничего, мы утром дверь открытой оставим. Все и проветрится, сказал Голубев.

- А ночью?

Голубев почесал затылок.

- Ночью - окно.

- Замерзнем, умник.

- Не замерзнем. Все равно в одежде спать будем. А без приоткрытого окна будет даже жарко и душно. Не переживай, командир. Боишься опять закурить?

Кондратьев оставил этот вопрос без ответа. Язык ворочался с трудом, а все слова так жутко коверкал, словно во рту не хватает нескольких зубов и надо отправляться к стоматологу.

Егеря разложили на столе сухой паек: консервы, хлеб, пакетики джема. Существенно разнообразить ужин можно было бы, использовав запасы, хранящиеся в доме. Но кашу готовить никто не вызвался бы, да и не мародеры они. Лучше слушать, как урчит голодный желудок, чем бросать тень на честь российского воинства.

- Вот что меня поразило, - задумчиво сказал Голубев, уставившись куда-то в стену, точно там висела видимая только ему картина, - я ни в одном доме детских игрушек не видел. У них же дети есть. Много детей. Как же они без игрушек обходятся? Так нельзя.

- Мальчишки гильзами пустыми играют, а девчонки... - Не знаю, может, тоже гильзами пустыми, - задумчиво протянул Луцкий.

- И я вот не знаю, что из них получится. Все-таки ребенок учиться должен. Сказки читать про Красную Шапочку и серого волка, трех поросят, Винни-Пуха, а они не знают, кто это. Знают, кто такой Егеев, а писать и читать не умеют. Плохо это.

- Мятежники в школах только Коран преподавали. Ну это все исправимо. Учителя-то тут еще остались, кто нормальные предметы преподавать умеет. Все еще восстановится, - Луцкий верил и одновременно не верил в то, что сказал, потому что не знал, сколько времени на это уйдет.

Подачу электроэнергии в село отключили, как только выяснилось, что в него вошли боевики. Теперь из-за этого возникли определенные неудобства. Во-первых, было темно, во-вторых, все продукты в холодильниках попортятся, лучше их съесть побыстрее.

Они разожгли керосиновую лампу, которую заприметили еще во время зачистки, водрузили ее посредине стола, окружив нехитрой едой.

Глаза быстро привыкли к полутьме. Они смотрели на маленький огонек. От него исходило тепло, согревавшее душу. Егеря протянули к огоньку руки, будто бы гадали на блюдце с кофейной гущей. Становилось приятно и спокойно. Непонятно, чего хотелось больше: есть или спать. Глаза слипались. Кондратьев стал массировать пальцами веки. Если в комнате было бы чуть потемнее, он уже провалился бы в сон и никакая сила не смогла бы вернуть его в реальность, даже сочный, истекающий жиром, поджаренный поросенок и уж тем более не консервы, которыми он питался уже не первый день и вскоре не сможет смотреть на них без рвотных рефлексов.

- Бога ради, прошу, не курите здесь, - опомнился "чистильщик", собака нюх потеряет.

- Ты бы ее лучше на улице оставил, - сказал кто-то.

Собака оскалилась, уставилась в полумглу, откуда донесся голос недоброжелателя. Перспектива оказаться вне дома ей совсем не нравилась.

- Сам лучше на улицу сходи, - сказал "чистильщик", защищая своего любимца.

Но более веским аргументом того, что предложение это было неуместно, служили собачьи клыки. Курильщики - Топорков, Кудимов и Евсеев - тушить сигареты не стали, но с мест своих повставали и без лишних разговоров и споров поплелись на улицу.

"Чистильщик" тем временем скинул с плеч рюкзак, поставил его между ног и развязал тесемки. Рюкзак был большим, словно "чистильщик" носил с собой все свои пожитки. К нему подошел пес, уселся рядом, уставился преданными глазами сперва на "чистильщика", а затем на мешок.

- Проголодался? - "чистильщик" погладил собаку по холке.

Пес замахал хвостом, нервно перебрал лапами, приник к полу, а потом опять выпрямился. Он сорвался бы с места, стал бы бегать вокруг "чистильщика", но в комнате было для этого слишком мало места.

- Чувствуется, что ты хороший хозяин, - сказал Голубев, - хороший хозяин скотинку на мороз не выгонит.

Пес заворчал.

- Глупый, какая это тебе скотинка. Песик поумнее некоторых людей.

Голубев уж было хотел спросить, кого это "чистильщик" имеет в виду, но не успел.

- Морозов ты тоже, похоже, настоящих не видел. Настоящий мороз - это когда сколько б ни кутался в одежды, сколько бы свитеров, тулупов на себя ни надевал, все равно кожу отморозишь. Она сойдет, как шкурка со змеи.

- А если внутренне согреться?

- Только этим и спасаешься.

- Где ж ты так мучился?

- Да есть места. Сибирь, Казахстан, Монголия. Все в определенное время года. Это из ближайших. Про Северный полюс - я и не говорю. Там совсем плохо. Но очень это далеко.

- Неужели и там был?

- Нет, на Северном полюсе не был. Рассказывали мне. Когда в Монголии мерз. В степи. Без укрытия. Думал, хуже не бывает. Мне доказывали, что бывает. Но ведь пока сам не проверишь - не поверишь. Я не проверял. Не получалось как-то.

- Неужели хотел бы?

- Конечно.

Говоря это, он, порывшись в рюкзаке, извлек из него небольшой бумажный мешочек, весом этак килограмма два-два с половиной, взял за верх, встряхнул, а потом открыл и, запустив туда руку, вытащил горсть каких-то коричневых камешков, очень напоминающих затвердевшие лошадиные фекалии, по-другому - конский каштан. На раскрытой ладони он протянул камешки собаке. Она слизнула несколько камешков, стала ими с удовольствием хрустеть, быстро размалывая зубами.

Все внимательно наблюдали за тем, что делает "чистильщик".

- Я думал, что твой пес - на подножном корму. Не знал, что таскаешь с собой для него еду. Тяжело это. Лишний груз, - сказал Луцкий.

- Это я на подножном корму могу, а песик должен хорошо питаться, чтобы нюх у него не пропал, - "чистильщик" сжал пальцы, придавил ими камешки, один из них остался между указательным и большим пальцами. Он поднес камешек к губам, - очень они питательные, типа арахиса соленого. Пива бы еще, - с этими словами он отправил камешек в рот, захрустел им так же громко, как хрустела собака. Они жевали в унисон.

Собака посмотрела на хозяина и стала работать челюстями быстрее, словно испугалась, что "чистильщик" съест все камешки и ей больше ничего не достанется. "Чистильщик" улыбнулся, положил оставшиеся в его руке камешки на пол, добавил к ним еще пару горстей из пакета.

- Кто-нибудь хочет попробовать? - он обвел взглядом егерей.

- Не-е-е-е, - протянули они.

До этого времени егеря с интересом смотрели на "чистильщика", но только он предложил им разделить собачий ужин, как они принялись вскрывать банки с тушенкой.

- Я приверженец традиционной кухни. Экспериментирую редко, - сказал Голубев.

- Зря, - сказал "чистильщик", - много теряешь. Ну, вам виднее, - он закрыл пакет, убрал его в рюкзак, улыбнулся хитро, - Мне тоже тушенка нравится больше.

- На, - Голубев протянул "чистильщику" только что открытую банку. Из нее аппетитно пахло, - говяжья.

- Спасибо, у меня своя есть.

Тушенка была вязкой, вкус ее потерялся, прилип к стенкам жестянки, казалось, что жуешь кусок резины, который от времени уже и резиной перестал пахнуть, весь сгнил и только из-за этого зубы могли его рвать и пережевывать. Тушенка проваливалась в желудок тяжелыми кусками, на губах таял жир, покрывая их равномерной прозрачной пленкой, противной, как нефть. Она приклеивалась к губам. Язык не мог ее слизнуть. В таком виде тушенка вполне могла служить доказательством расхожей легенды, будто на нее пошло мясо из стратегических запасов Советского Союза, провалявшееся на складах в холодильниках не один десяток лет. Коровки паслись на полях родины во времена поклонения кукурузе и Карибского кризиса. Западные репортеры оценили бы эту банку на вес золота. Есть ее содержимое, конечно, не стали бы, а отдали бы на исследования.

- Тоска, - протянул Голубев, - я испытываю острый информационный голод. Телевизор не работает. Радио - тоже. Каменный век. Похоже, просто голод он уже заглушил, но сидеть без дела было выше его сил. В школе его постоянно выгоняли из класса за то, что не мог сидеть смирно и внимательно слушать учителя, постоянно вертелся, сбивал преподавателя с мысли и мешал своим одноклассникам.

- Могу рацию дать послушать, - сказал Луцкий.

- Что там? Егеев все вещает?

- Нет. В радиоэфире - тишина.

- Что же ты мне предлагаешь ее слушать?

- Чтобы ты угомонился.

- Вот что, Голубев, - сказал Кондратьев, - я чувствую, что ты совсем не устал. Отправляйся дежурить. Сменишься через два часа. Смотри - не усни.

- Я ночная птица. Сова.

- Дятел ты, а не сова, но уговорил, с утра дам тебе отоспаться.

Вернулись курильщики, в дверях столкнулись с Голубевым, но спрашивать его, куда он идет, не стали, посчитав, видимо, что он тоже решил покурить.

От такого ужина удовольствия мало. Но пару недель назад было похуже. Стояли такие морозы, от которых тушенка превращалась в банке в лед, ее приходилось откалывать по кусочкам, перекатывать их во рту языком, пока они не оттают.

- Пойду поищу чайник. Хоть чай согреем. Газ-то здесь есть? - сказал Топорков.

- Хоть они и злостные неплательщики, но от газовой трубы их вроде не отключали. Только от электроэнергии. Да и то лишь вчера. Ха... Мне кажется, я видел чайник в коридоре, - предположил Кудимов.

- Нет. Я точно помню, что он на полке, здесь в комнате. Посвети мне лучше, а то я тут все в темноте перебью, - не согласился Топорков.

- Может, это другой чайник?

- Какая разница?

- Точно, никакой.

Тонкий луч света заскользил по стене. Он натыкался на тарелки, чашки, сковородки и, наконец, среди посуды, отыскал чайник, замер на нем, как луч прожектора, который нашел цель и теперь не выпустит ее, даже если она попытается скрыться.

Вставать с места было лень.

- Вот он, - в голосе Кудимова было столько радости, точно он на клад наткнулся.

- Вижу. Воды нет. Придется на улицу идти. Снег собирать, - сказал Топорков. Он уже не приходил в восторг от своей идеи насчет чая.

- Нужно было Голубева позвать. Не подумали, - посоветовал Луцкий.

- Теперь он при деле. На посту, - бросил Кудимов.

Топорков тем временем стал, принюхиваясь, вертеть ручки у газовой плиты, подносить зажженную спичку к конфоркам, проверяя, из какой пойдет газ. Когда одна из конфорок подала признаки жизни и вокруг нее заплясали слабенькие, синеватые, как недокормленный цыпленок, тщедушные огоньки, он издал радостный крик.

- Смотри, не подорви нас. Осторожнее с газом, - заорал Луцкий.

- Черт, надо было тушенку здесь разогревать. Повкуснее стала бы... огонь еле горит. Так чайник до утра не нагреем, - подхватил Евсеев.

- На завтрак хоть горяченького попьем, - сказал Топорков.

- Ты чего предлагаешь оставить чайник на плите, а самим спать завалиться? Вода вся за ночь выкипит, чайник расплавится. Пожар начнется, не унимался Луцкий.

- Слушай, может, тогда без чая обойдемся? Мороки с ним. Я засну, не дождусь, - быстро сдался Кудимов.

- Я, похоже, тоже. Глаза слипаются. Но без горячего плохо. Неуютно, согласился Евсеев.

- Неуютно. Справимся напоследок, как остальные разместились? спросил Луцкий.

- Угу. Спят все. Разбудим - припомнят, - предположил Топорков.

- Рискнем, - у Луцкого был голос заговорщика, и он выжидающе посмотрел на Кондратьева.

Тот кивнул в ответ.

Вряд ли кто-то припал к своим рациям и слушает их, как когда-то по ночам, спрятавшись под подушкой, чтобы не подслушали соседи, мучающиеся от бессонницы за тонкой перегородкой, ловили вражьи голоса. Все отходят ко сну под аккомпанемент урчащих желудков, а сказок и колыбельных на ночь не ждут.

Кондратьев взял в руки микрофон, поднес его к губам, а потом, после небольшой паузы, улыбнувшись, произнес:

- Всем, кто меня слышит, - спокойной ночи.

- Спокойной ночи, - как эхо, вернувшееся через несколько секунд, отозвалось в его ушах несколькими голосами.

То ли они раздались в других домах, то ли это сказали его егеря, то ли капитан за эти слова принял пульсацию крови в барабанных перепонках. Он отнял микрофон от губ.

- Надеюсь, что следующую ночь мы проведем в нашей палатке. Но все же не стоит зря переводить керосин, - сказал Кондратьев.

- Ага, - кто ответил ему, капитан не понял.

Топорков выключил газ, потом покрутил что-то в керосинке, фитиль стал проваливаться внутрь, и огню уже негде было танцевать. Он затих. Мир мгновенно исчез. Несколько секунд глаза привыкали к темноте. В комнате сразу стало неуютно, точно огонь в керосинке оберегал от злых духов, которые бродили возле дома и боялись из-за света пробраться внутрь, но теперь их ничто не останавливало.

Главное, чтобы никто не захрапел. Нет ничего хуже, чем пробовать заснуть, когда кто-то рядом храпит. Даже при артиллерийской стрельбе засыпаешь быстрее, чем при храпе.

Кондратьев сидел на кровати, согнувшись в три погибели, и развязывал шнурки на ботинках. В районе поясницы что-то покалывало. Он опасался, что разогнуться уже не сможет. Тогда придется просто завалиться на бок и проспать, свернувшись калачиком. Может, к утру все пройдет.

В темноте развязывание узлов на промокших набухших шнурках стало какой-то непосильной задачей. Кондратьев уже в какой раз думал, что сумел справиться с ней, но шнурки по-прежнему надежно стискивали ботинки. Кондратьев стал корить себя за то, что не развязал их, когда горела керосинка, но тогда он о них не вспомнил, а теперь... не зажигать же ее снова.

Видимо, спать придется в ботинках. Эта мысль ему не нравилась. Но вовсе не из-за того, что он боялся испачкать простыни и одеяла грязью, налипшей на подошвы. Нет. Ноги в ботинках за ночь не только не отдохнут, а устанут еще больше. К утру они превратятся в некое подобие протезов. Ходить на них станет крайне неудобно.

Он остался последним. Остальные уже, закутавшись в одеяла, спрятались от темноты и смотрели сны, а он все продолжал бесплодные попытки снять ботинки.

Шнурки раскисли, узлы перетянулись еще сильнее, чтобы поддеть их, надо отрастить небольшие когти, но на это уйдет дней пять. Лучше разрезать шнурки - способ-то давно проверенный. В историю вошел. Кондратьев тихо матерился.

Внезапно раскрылась входная дверь. Она отворилась резко, одним рывком, стукнулась о шкаф, в котором недовольно загремела посуда, задребезжала, точно оказалась в вагоне поезда, покачивающегося на поворотах и рельсовых стыках. Дверь, оттолкнувшись от шкафа, пошла обратно так же быстро, но в проеме уже кто-то возник и остановил ее рукой.

В комнате было так темно, что даже силуэт вошедшего угадывался с трудом. Он представлял из себя сгусток темноты. Еще более темной, чем темнота в комнате. Он мог оказаться кем угодно. Не только человеком. Но это должен был быть Голубев, по каким-то причинам покинувший свой пост.

"Что ты так шумишь. Разбудишь всех", - хотел сказать Кондратьев, но язык его устал, ворочаться во рту не хотел, и ему понадобилось какое-то время, чтобы растормошить его, раскрыть рот и... в общем, он опоздал и вошедший оказался более расторопным.

Кондратьев сообразил, что говорит тот не по-русски и легко догадался, кто это.

"Неужели он Голубева так тихо уложил, что мы этого и не услышали? " подумал капитан. Но тогда боевик вряд ли стал бы произносить монолог на пороге комнаты. Отворив дверь, он бросил бы гранату, а потом снова закрыл ее, чтобы не мешать обитателям комнаты смотреть сны. Уже вечные сны.

Установилось временное равновесие. Оно было очень зыбким и неустойчивым, как и любая нестабильная система. Егеря просыпались. К вошедшему, на что-то натыкаясь в темноте, бросилась собака. Она не успевала.

Не дождавшись ответа, вошедший замолчал, видимо, света, который лился из расшторенного окна, ему хватило, чтобы заподозрить неладное. Он попятился назад, одновременно передернув затвор автомата, стал его поднимать, но очень медленно, и тут в комнату ворвался Голубев. Он налетел на боевика, как машина на столб. Тот не устоял на месте, сделал несколько шагов вперед, чтобы удержаться на ногах. Голова его нагнулась, корпус завалился вперед, точно он хотел кого-то боднуть и одновременно, скорее по инерции, не успев остановить палец, он нажал на курок. Но дуло автомата было направлено вниз. Пули уходили в пол прямо перед ногами истабанца. Из дула вырывалась огненная струя, как из ракетной дюзы, немного приподнимала автомат, но только вверх, а не в сторону. Мощность огненной струи была слишком мала, чтобы поднять автомат в космос. Боевик наступил на оставленные пулями дырки в полу. Он точно хотел поймать одну из пуль. Но он не успевал - пули впивались в пол чуть раньше. Он заболел белой горячкой. Ему чудились копошащиеся возле ног тараканы и крысы. Автоматной очередью он расчищал себе дорогу. Наконец автомат опал. Из дюзы перестал бить огонь. Но топливо в ней все еще не закончилось.

От удара у Голубева выбило весь воздух из легких, их стенки склеились. Он прыгнул боевику на спину, но не рассчитал прыжок и достал его только руками, а не повис у него на спине, как задумывал. Боевик не успел распрямиться. Получив еще один удар в спину, он в полусогнутом состоянии оказался в центре комнаты, наткнулся на стол. Угол по касательной скользнул его по щеке, потом врезался в плечо и остановил боевика окончательно. Он точно наткнулся на скалу. Его даже немного отбросило назад. Стол сдвинулся, пустой чайник упал, загремел, покатившись по полу. Крышка от него отлетела. Боевик застонал, стал разворачиваться через левое плечо, еще не зная, что почти идеально подставляет под кулак Голубева свою скулу. Удар был страшным и даже более опытных и стойких бойцов отправил бы в долгий нокаут, заставив валяться на ринге не только необходимые для полной победы десять секунд, а гораздо дольше. Он не очнулся бы и в раздевалке, а лишь в больнице, когда у него перед носом помашут ваткой, смоченной в нашатырном спирте. Но говорить он не смог бы, только мычать от боли, пока ему не введут еще и обезболивающее, потому что скула у него оказалась переломана.

Боевик не успел вскрикнуть. Что-то в нем булькнуло, а чуть раньше треснула скула, как ломающееся сухое дерево, капли слюны, перемешавшиеся с кровью, слетели с губ - прямо в лицо Кондратьева. Тот отшатнулся, но лишь когда почувствовал, как что-то липкое, теплое, до тошноты неприятное попало ему на нос и щеки. Он стряхнул эту гадость ладонью до того, как она успела затечь ему в рот.

Боевик рухнул на пол, совсем не сгруппировавшись, как стоял, точно все его тело поразил ревматизм, и он не мог двинуть ни руками, ни ногами. Он окаменел, поэтому звук от падения был очень громким, от него затрясло пол и посуду на полках. Казалось, проломятся доски пола и боевик провалится в подвал. Он ударился об пол лбом с тем звуком, который издает разбивающийся перезрелый арбуз, когда падает на асфальт. От такого удара мог треснуть череп, а мозги разлететься во все стороны, как шрапнель, будто голова превратилась в разрывной снаряд и могла поранить осколками всех, кто был в комнате. Дух-то уж точно должен был вылететь, вернее, он должен был остаться на том месте, где находился боевик до удара Голубева. Где-то неподалеку от стола. Боевик придавил грудью автомат, впившийся ему в ребра прикладом. Ребра могли тоже сломаться.

Боксерский поединок в темноте выглядел не очень эффектно. Он слишком мало продолжался, чтобы едва очнувшиеся от сна егеря могли что-то понять.

- У, гад, - проговорил Голубев, осматривая лежавшего без движения боевика.

Тот хрипло дышал. Егерь встряхивал кисть. Он переусердствовал, отбил костяшки пальцев и понимал, что таким ударом мог отправить соперника не то что в нокаут, но и на тот свет. Боевика, скалясь, обнюхивала собака.

- Ты часом не убил его? - спросил Кондратьев.

- Нет. Сотрясение.

- М-да, чистая победа. На первых же секундах боя, хоть вы и в разных весовых категориях. Он тебя килограммов на пятнадцать потяжелее. Молодец, одобрительно сказал Кондратьев, - как ты его, паршивец, проглядел? Он мог из нас отбивных понаделать. Заснул, что ли, на посту?

- Не спал я, сам не знаю - откуда он взялся. Прошмыгнул мимо и в дом. Может, из подвала выбрался или переход между домами подземный есть. Не знаю, но я не спал.

- Подвал-то мы проверили. Переходов подземных между домами не нашли. Ладно. Расслабься, - остановил Кондратьев егеря, который опять хотел оправдываться. - Может, он в сугробе задремал, а мы его в темноте и не увидели. Но тебе повезло. Похоже, сперва он принял нас за своих. В темноте, знаешь, это не трудно. Повезло. Иначе тебе всю оставшуюся жизнь пришлось бы мучиться от мысли, что из-за тебя погибли несколько славных ребят. Так что можешь расцеловать его. Какой камень он снял с твоей души, что в обстановке не успел разобраться. Но ты не должен был его сюда пропускать.

- Ну ладно тебе, командир. Я же сказал, что осознал свою ошибку.

- Ты этого не говорил.

- Да как же? Вот только что и сказал.

- Хорошо. А вмазал ты ему красиво.

- Испугался.

- Испугался? Неужели? Тебя надо выставить на полковые соревнования по боксу, а то у нас, ты же знаешь, со спортивными достижениями плоховато. Начальство ругается, а тебя на них не затащишь. Нехорошо.

Тем временем егеря повскакивали со своих мест, подошли к боевику, перевернули его на спину, отобрали автомат, отложили в сторону, предварительно отстегнув ручку и проверив, сколько в ней патронов.

- Ну что там? - поинтересовался Кондратьев.

- Честно, на нас всех еще хватило бы по три раза, - сказал Евсеев.

- Продолжайте, продолжайте, - одобрил капитан.

В карманах у боевика нашлось еще две "лимонки", нож и два запасных автоматных рожка, скрепленных между собой скотчем. Голубев заломил руки боевика назад, застегнул на его запястьях наручники и снова положил на живот. Из такого положения очень трудно встать, быстро это не получится.

- Документы, - сказал Голубев, протягивая капитану маленькое удостоверение.

- Посвети мне.

Кондратьев развернул книжечку в темно-бурой обложке. Как и следовало ожидать, все надписи в ней были сделаны на непонятном языке. Впору приглашать шифровальщиков. Егеря могли прочитать только отдельные слова. На вклеенной в книжечку фотографии боевик на себя не походил, точно книжечку эту он у кого-то одолжил для солидности, а сам был перекати-полем - без имени, документов и положения в обществе, пусть даже преступном. Автомат же можно и на улице найти или на тайник случайно набрести.

Чтобы разобраться в этих кабалистических надписях, даже имея перед глазами сравнительные тексты, перероешь массу справочников и словарей. Тарабарщина какая-то.

Но Кондратьев уже встречал такие книжечки. Каждый полевой командир штамповал для своих подчиненных похожие документы. Это были своеобразные индульгенции - отпущение всех грехов - и прошлых, и будущих. Вот только полевой командир не был облачен в священный сан и прав отпускать грехи не имел, а поэтому такие книжечки за пределами отряда ценились не выше, чем, скажем, членский билет "Общества книголюбов" или "Любителей природы". Правда, это позволяло боевику совать под нос книжечку какому-нибудь старейшине, кричать, что он является борцом за свободу Истабана, и требовать у сельчан еду, деньги и прочее, что придет ему на ум. При этом все считали бы его проходимцем, но попробуй откажи. У него автомат. Он может кого угодно объявить врагом народа и пособником русских. В военное время этот приговор без суда и следствия предполагает смертную казнь. Ее тут же можно и привести в исполнение, даже отводить на окраину села не станут. Расстреляют прямо перед домом или в доме. Начнешь сопротивляться, отнимешь у одинокого боевика автомат, выгонишь, чтобы напрасно не тревожил мирных сельчан и не отрывал от пахоты или сбора урожая, в зависимости от времени года, так он обиду затаит, вернется в отряд, нажалуется своему командиру, а тому, чтобы лицо не потерять перед подчиненными, которых он обязался защищать, пока они ему служат, придется волей-неволей идти вместе с отрядом в село и учить тамошних непослушных жителей, как надо гостей принимать. Лучше сразу боевика такого убить, труп вывезти подальше от села, бросить его в лесу или закопать, чтобы никто не нашел. Людей много пропадает. Никто его и не хватится.

Профессиональные художники дизайн таких книжечек не разрабатывали. Обычно в оформлении преобладал зеленый цвет. Собрав внушительную коллекцию этих любительских произведений художников-примитивистов, федералы могли быстро определить, к какому отряду принадлежит пойманный боевик. Чтобы сойти за мирного жителя, надо было избавляться и от автомата и от книжечки. Автомат-то потом можно купить, а вот как книжечку восстановить? Придешь обратно в отряд, объявят трусом и расстреляют. Тем, кто свои книжечки сжег, одна дорога - в другой отряд наниматься, благо их в Истабане было много. До недавнего времени. Теперь не очень.

- Пусть до утра отдохнет. Думаю, он нам не помешает, - сказал Кондратьев.

- Лучше его "мусорщикам" отдать, - бросил пробный камень Голубев.

- "Мусорщики" поди за целый день тоже как умаялись. Валяются сейчас без задних ног и отдыхают, а ты хочешь их поднять и сплавить собранный урожай. Совсем о других не думаешь... хочешь, чтобы они на работе надорвались.

- Может, на улицу?

- Замерзнет до утра. Дежурному опять же отвлекаться на него не стоит.

- С ним, конечно, неприятно. Но, может, в прихожую тогда, а? Вынесем в прихожую? - спросил Голубев.

- Я вынесу, - сказал "чистильщик", - и подежурю пока. Не усну я теперь. Этот гад весь сон перебил.

- Не знал я, что ты такой впечатлительный. Иди, - сказал Кондратьев. - Ой, подожди, - спохватился он, - посвети-ка мне еще.

- Что там такое? Что-то в документах не так?

- Как тебе сказать, в документах-то, по их меркам, все в порядке. Он из отряда Егеева. Я скоро экспертом стану. Смогу рассказывать о таких книжечках долго и самозабвенно, как, к примеру, филателист о марках.

Говоря это, Кондратьев подтянул к себе ногу, наконец-то ухватился за шнурок, вцепился в него, потянул, почувствовал, что узел поддается, развязывается, с блаженством скинул один ботинок. Тот глухо шлепнулся на пол. Эхо удара поглотили стены. Егеря могли бы опять повскакивать с лежанок, подумав, что завалился еще один гость, но обошлось. Он проделал точно такую же операцию с другой ногой, стал круговыми движениями разминать ступню. Но свет ему уже был не нужен.

- Фонарь-то погаси, - сказал капитан, закрыв глаза, откинулся на кровати и тихо добавил, - хорошо.

Книжечку он положил в нагрудный карман. Если лежать на левом боку, то она будет немного мешать, но он любил спать на правом или на спине, а таких книжечек он собрал сегодня больше десяти. Кондратьев стал вспоминать точную цифру, дошел до тринадцати, но дальше не продвинулся, заснул. Об одной книжечке он забыл. Приди к нему сон чуть попозже, он обязательно о ней вспомнил бы, но фотографии в них были почти одинаковыми. Бородатые боевики походили один на другого, как братья-близнецы, как негры в представлении белого человека и как белые в представлении негра. Если не жить долго среди совсем чужого народа, все его представители кажутся на одно лицо. Тексты в книжечках тоже казались идентичными, даже там, куда должны вписываться имена боевиков, были одинаковые буквы. Может, Кондратьев ошибался. Егеев, чтобы не тратить время на напрасный труд, мог приказать сделать несколько сотен абсолютно одинаковых книжечек, с абсолютно одинаковыми фотографиями. О, а если это его фотография? Тогда это кое-что объясняет...

Глава 7

Под утро боевик проснулся и возомнил себя петухом, взобравшимся на забор, откуда он должен возвестить всему миру, что встает солнце. Он закричал и перебудил всех егерей. Они вскакивали с лежанок, не понимая, что происходит.

Горстью зерна его не угомонишь. Пришлось прибегать к более радикальным мерам. После них петух годится разве что в суп, а боевик впал в апатичное состояние.

Сон не возвращался. Десантники не выспались и были злы на весь этот мир.

Чем ближе они подбирались к центру села, тем постройки становились старше, точно они проходили эпоху за эпохой, как в машине времени, медленно погружаясь в прошлое, и если на окраинах села их могли обстрелять из автоматов, то стоило им миновать несколько десятков домов, как самое опасное, что могло здесь ожидать, - это охотник, вооруженный фитильным ружьем, а чуть дальше и вовсе самым современным инструментом убийства станет лук и копье. Они вскрывали слой за слоем, но не при помощи кисточки. Археологи отдали бы за то, чтобы оказаться в этом селе, несколько лет своей жизни. Беда заключалась в том, что здесь приходилось идти ва-банк. Несколькими годами жизни не отделаешься. Половинчатые ставки не принимались. Либо отдашь все, либо ничего. Но правила игры диктовали федералы...

За следующим поворотом обязательно должны возникнуть стены древней крепости, сложенной из огромных, грубо обработанных камней, которые стаскивали сюда со всей округи рабы. Но крепости не было. Вместо нее осталась пустота. Точно крепость исчезла, стала невидимой. По очертаниям пустой площади, зажатой со всех сторон домиками, можно было понять, где она стояла. Домики окружали ее как камни, которые когда-то принесла сюда сошедшая с гор лавина. Она натолкнулась на невидимый силовой барьер, обошла площадь стороной, ушла дальше вниз, на равнину, а чтобы утащить следом за собой и эти домики, у нее уже не было сил. Она оставила их здесь.

Получалось, что егерям не хватило всего часа, чтобы завершить зачистку села. Будь световой день подольше, они успели бы проверить все дома до захода солнца.

Площадь подпирало каменное здание с вкраплениями мрамора, главным образом пошедшего на облицовку парадного входа и колонн. Здесь раньше размещались районные власти. Здание обветшало. Его не ремонтировали лет пятнадцать, и когда-то белые, почти как только что выпавший снег, стены стали серыми, грязными, как испачканные сугробы, которые вскоре должны растаять. Когда солнце припечет, здание начнет оплывать, рушиться и стечет грязными бурлящими потоками в водостоки. Но они тоже давно не ремонтировались, не чистились. Они забиты прошлогодней сгнившей листвой. Когда здание начнет таять, все улицы села окажутся залитыми водой, так что из дома не выберешься без лодки, прямо как в Венеции. Это село станет Венецией на день-другой...

В центре площади возвышался пустующий гранитный постамент. На нем еще осталась почти не тронутая временем и людьми табличка: "Владимир Ильич Ленин". В этом селе он никогда не бывал, поэтому табличку не могли украсить надписью, что вождь мирового пролетариата, к примеру, ночевал где-то поблизости или выступал на собрании местных пастухов или вовсе отбывал здесь ссылку. Сибирским селам да домам в столицах повезло гораздо больше. Но хорошо еще никто не додумался снабдить табличку датами рождения и смерти. Тогда этот памятник стал бы походить на надгробье. Когда-нибудь местные жители стали бы задаваться вопросом: почему этот чужак похоронен в центре села, когда кладбище находится на окраине?

Впрочем, постамент пустовал. Статуя исчезла с него вовсе не из-за того, что кто-то так сильно ненавидел вождя мирового пролетариата, и как только советская империя рухнула и начался хаос и анархия, бросился свергать его с постамента. Нет, страсти кипели в центре. Здесь перемены воспринимались спокойнее. И соответствующие организации занимали кабинеты в тогда еще белом здании на площади, когда в других местах их уже отовсюду выгнали. Просто статуя была отлита из бронзы и кто-то вовремя подсуетился и продал ее как лом цветных металлов. Вакантное место мог занять новый всенародно избранный безальтернативный президент Истабана. Но бронзы на него не нашлось. Большого желания видеть его статую в центре села никто не испытывал. Хотя деньги на статую, причем не из бронзы, а из какого-то более дорогого металла, кажется, были выделены из республиканского бюджета, но они осели у кого-то в карманах. Но у кого именно, шариатский суд выяснить не смог. После короткого следствия он приговорил к расстрелу какого-то бедолагу, обвинив его в растрате, но деньги в бюджет не вернулись. Бедолага же так и не мог понять, в чем он провинился. Собирать деньги на статую сельчане не стали, посчитав, что пустой постамент гораздо лучше. Президент избирался не на пожизненный срок, а всего на четыре года. Когда они истекут, придется статую менять, снова деньги собирать. Они поступили мудро. Президент не был у власти и половины своего срока.

Гранитный постамент тоже украли бы, распилили на надгробья, но он словно врос в площадь, пустил в нее корни, и чтобы его выкорчевать, надо пригонять сюда мощную технику.

Воронка зияла всего в десяти метрах от постамента. Артиллеристы нарочно метили в остатки памятника, выбрав его ориентиром. Не иначе они были ненавистниками коммунизма и хотели стереть с лица земли все, что о нем напоминало. Но тогда им нужно отправляться в столицу и сбивать с башен Кремля рубиновые звезды.

Взрывная волна немного перекосила постамент, как Пизанскую башню. Но местной достопримечательностью, посмотреть на которую станут приезжать со всего мира, из-за этого он не станет.

Мачта перед белым зданием пустовала. Боевики забыли поднять на ней свой флаг.

Асфальт, устилавший площадь, треснул, как лед на реке перед половодьем, пошел буграми, точно снизу на него давила расплавленная магма. Устраивать парады на площади теперь нельзя. Техника проедет, но солдаты начнут цепляться ногами за вздутия и попадают, какими бы мастерами строевого шага они ни были. Парад превратится в сплошное недоразумение и балаган, но он не развеселит командование, а приведет его лишь в уныние.

Снег немного сглаживал неровности. Но ходить по площади стало еще опаснее. Кто даст гарантию, что, сделав следующий шаг, ты не провалишься в глубокую яму, присыпанную снегом. Надо ощупывать площадь палкой, как болотную жижу. Вдруг под относительно твердой поверхностью окажется топь? Перед собой надо пускать собаку, а лучше боевика. Всем, кто из них пройдет по этой площади и останется жив, можно пообещать отпущение грехов. Пусть по решению Государственной Думы амнистия полагается всем, но лучше об этом раньше времени не распространяться, ведь боевики могут об этом и не знать.

Ночью егеря, в течение еще пары часов, спали безмятежным сном, будто действительно оказались на летнем отдыхе и так умаялись за день, гоняясь за бабочками и стрекозами, играя в салочки и в футбол, что сил не осталось ни у кого даже на страшную историю, чтобы от нее приятели поглубже забирались под одеяло, закрывали глаза от страха, боясь увидеть чудище, впрочем, если глаза не открывать, то чудище пройдет стороной и не тронет. В их сны вплелся какой-то странный звук, точно кто-то поставил на огонь сковородку с маслом, начал что-то жарить. Масло потрескивало. Или это деревенские хулиганы отыскали боеприпасы, забытые здесь еще во Вторую мировую, и от безделья побросали их в костер? У них хватило ума разбежаться подальше и смотреть за фейерверком издали. Сперва рвались патроны, потом ухнула граната.

- Кто-то пробивается к селу, - они проснулись.

Стекла в доме легко завибрировали, задребезжали, но слабо, почти не слышно, будто в них бьются мотыльки. Странно. В комнате не было света, который мог бы их привлечь. Это отголосок волны, которую оставил на поверхности океана утонувший корабль. Она дотащилась до берега и в изнеможении в него уткнулась. Звук пришел издалека. Не с окраин села. Откуда-то подальше. Очевидно, кому-то очень понравилась передача, которую вел Егеев, и он шел выяснить, почему ее больше нет в эфире. Но никто ему ничего объяснять не стал, и теперь он срывал зло. Скоро все успокоилось...

Из соседней улицы вывалилось несколько десантников. Они ступили на площадь первыми и очень этим гордились, будто за это всем полагалось повышение в званиях или офицерский чин - рядовым, как в старые времена, тем, кто первым водрузит знамя на поверженной крепости. Похоже, что последние несколько десятков метров они бежали и теперь восстанавливали дыхание, набирая легкие до краев воздухом долгими жадными глотками. Свежий воздух бодрил, как холодная минеральная вода летом, и казалось, что он жидкий, а растворенные в нем газовые пузырьки щекочут горло, когда он течет в легкие и желудок.

Десантники остановились, стали оглядываться по сторонам, выискивая тех, кто может увидеть их триумф. Они замахали отряду Кондратьева, который только-только выходил на площадь, что-то закричали, но слов почему-то было не разобрать.

- Нас опередили, - протянул Голубев. Он смотрел на десантников, криво улыбался, - ух, бегуны-спринтеры.

- Мы не на соревнованиях, - отрезал Кондратьев.

До омерзения хотелось спать. Он словно находился в коконе, который сохраняет тепло по всему телу, кроме лица и ушей.

На площадь с разных сторон все вытекали и вытекали струйки солдат, и если потоки будут такими же полноводными, то очень скоро здесь станет тесно.

Они не услышали, как к ним подкрался БТР, точно в уши на ночь напихали берушей и забыли их вытащить. Водителю пришлось сигналить, чтобы егеря расступились, иначе ему пришлось бы пристраиваться сзади и двигаться со скоростью человеческого шага.

- Здесь прямо как на автостраде, - сказал Евсеев.

- Да, могут задавить. Нужно по сторонам глядеть в оба, - откликнулся Луцкий.

Голубев хотел что-то сказать, посмотрел на бронемашину и остановился с открытым ртом, зачарованный увиденным. На БТРе восседало два человека. Один из них развалился сзади, почти на самом краю бронемашины, и держал на плече массивную телекамеру, которую вполне можно было принять за новую модель гранатомета с укороченным дулом. Один толчок - и он полетит вниз, но камера вдавливала его в броню. Именно из-за этого он еще и не упал на землю. Второй сидел на корточках, прислонившись спиной к башне, но если она повернется хоть на несколько градусов, он обязательно потеряет равновесие и упадет. В одной руке он держал микрофон, другой, широко расставив пальцы, из-за чего кисть руки стала похожа на лапу какого-нибудь водоплавающего, у которого срезали перепонки, он уперся в броню и, уставившись в объектив гипнотизирующим взглядом, что-то вдохновенно рассказывал. Шпион, которому вкололи прививку правды, и тот рад бы замолчать, но не может. Он гнал от себя мысль, что сбейся, запнись хоть раз и придется делать еще один дубль, просить водителя разворачивать БТР обратно и вновь въезжать на площадь. Он боялся, что водитель заартачится и ни в какую не согласится делать дубль. Знай он мысли водителя, не тревожился бы так.

Глаза водителя, огромные, точно вылезшие из орбит, сверкали из темноты смотровой щели. До него доносились обрывки слов. Он старался вести машину мягко, будто в ней или, точнее, на ней сидит некий высокопоставленный чиновник, который плохо переносит дорогу. Он молил Бога, чтобы не заглох мотор, чтобы под колеса не попала кочка или, еще хуже, мина, забытая на дороге боевиками. В любом из этих случаев оператор не удержится на броне, свалится, разобьет камеру и не сможет запечатлеть триумфальный вход федеральных сил на центральную площадь очищенного от боевиков села. Генерал строго-настрого наказал ему везти съемочную группу аккуратно, чтобы на ухабах не растрясло, не началась морская болезнь от качки. Он даже повторил это приказание, немного видоизменив его, очевидно проверяя, насколько хорошо понял его водитель.

- Вези их нежно. Как иностранную делегацию, которая достопримечательности осматривает. Ты понял? Хорошо понял? - переспросил генерал после утвердительного кивка водителя, но тот опять кивнул, как китайский болванчик, и только увидев, что генерал начинает потихоньку закипать, набрался мужества, разлепил губы и рявкнул, чуть не оглушив генерала.

- Так точно, ваше превосходительство.

- Молодец.

Посмотрев в холодные, пронзительные глаза генерала, водитель понял, что, случись по дороге какой-нибудь конфуз, одними нарядами вне очереди он не отделается. Но право, не ставить же ему машину на автопилот, а самому бежать перед ней и разведывать дорогу.

После такого разговора попроси его репортеры ехать побыстрее, он прикинулся бы ничего не понимающим олухом, развел руками, если в это время они не будут ничем заняты, глупо улыбнулся бы в ответ, дав тем самым понять, что ничего с машиной он поделать не может и скорости она не прибавит, даже если встать позади нее и подталкивать изо всех сил.

- Тьфу, - только и мог сказать репортер, окажись он в такой ситуации, проклиная все на свете за то, что ему достался такой несговорчивый водитель и такая плохая бронемашина.

- Тьфу, - сказал бы водитель из-за того, что не знал, как ему лучше сыграть роль няньки.

Пока все обходилось. Пока все были всем довольны.

Водитель зарекся лихачить, ехать со скоростью черепахи, с дороги не сворачивать, заборы не таранить и не делать прочих глупостей. Но одну из них он все же совершил, побоявшись пустить впереди его БТРа так называемую разгонную бронемашину. Тогда ему не пришлось бы сигналить заснувшим на дороге егерям. Генерал отрядил бы не только бронемашину, но и отделение солдат в сопровождение, а может, пожертвовал бы и более существенные силы.

- Первыми будут они, - сказал Голубев, когда бронемашина проехала.

- Слава всегда достается не тем, кто ее заслуживает, - вздохнул Луцкий.

- Блокада прорвана. Брататься будем? - ввернул Топорков.

- Неправильно поймут, - сказал Голубев.

- Кто? - в один голос спросили почти все егеря.

- Да вот они, - Голубев махнул куда-то вперед, траектория руки прошла и через съемочную группу.

- Нет, эти будут только рады, - резюмировал Луцкий.

У Кондратьева опять промокли ботинки. Он влез в какую-то лужу. Это была ловушка, рассчитанная на более мелкого зверя. Он погрузился в нее только по щиколотку. Вода затопила ботинки, перелилась через края, точно в корабль, скрывшийся на секунду в сильной волне. Он выскользнул через миг, но уже набрал в трюмы воды. Она пропитала носки, которые тут же стали сползать, натирать кожу чуть повыше пятки. Так и волдыри недолго заработать, словно он новобранец, еще не научившийся правильно наматывать портянку. Нога холодела. Довеском к волдырям станет насморк, если не успеешь прогнать его водкой. Кондратьев заранее морщился от этой лечебной процедуры, потому что водку не выносил, а вино, как и таблетки от простуды, оказывались обычно не очень эффективными. Но, во-первых, расхотелось спать. Во-вторых, случись это сутками раньше, тогда он точно заболел бы, а теперь, может, и не подхватит простуду.

БТР развернулся в центре площади. На боку у него щерилась морда леопарда, заключенная в красный круг, как в клетку, из которой он не мог выбраться. От злости он рычал, едва не перекрывая шум мотора. Леопард был произведением полкового художника. В свободное от оформления стенной газеты время тот обычно упражнялся на солдатских касках, выписывая на них разные лозунги, но известность получил, когда в порыве вдохновения изобразил на носу одного из БТРов огромную пасть с клыками. Вначале от такой самодеятельности начальство пришло в некоторое замешательство, раздумывая, наказывать автора или миловать, склоняясь все же к первому варианту. Но оказалось, что боевики, завидев этот разрисованный БТР, на некоторое время впадают в состояние ступора, рассматривают машину и не стреляют по ней. Когда же БТР начинал поливать боевиков из пулемета, те предпочитали удалиться и в перепалку не вступать. Начальство быстро сменило гнев на милость, ротный, санкционировавший раскраску БТРа, был срочно удален с гауптвахты, где он находился три дня и досрочно представлен к очередному званию, а художник - к медали. После этого он получил карт-бланш и почти неограниченное поле деятельности. Учеников найти ему было негде, а осилить это поле одному не удастся за тот год, который осталось служить по контракту. Продлевать его он не собирался, решив полностью посвятить себя независимому творчеству и создать огромный мультфильм. Его сценарий он сейчас шлифовал, прокручивая по кадрам в голове.

Кондратьев вдруг подумал, что из БТРа вылезут несколько мужчин и женщин, обязательно одетых в национальные костюмы и обязательно с хлебом и солью, чтобы в торжественной обстановке встретить войска.

Когда машина остановилась, оператор стал слезать с брони, цепляясь одной рукой за скобы, но все же поскользнулся и чуть было не выпустил камеру, удержав ее каким-то чудом. Он неуклюже приземлился, ноги его подкосились, и он завалился на правый бок, при этом камеру нежно обнимал, но не как любимую женщину, а, скорее, как вратарь пойманный мяч.

К нему подскочил репортер, помог подняться. Они быстро обменялись какими-то репликами. После них оператор внимательно осмотрел камеру. Видимо, никаких повреждений или неисправностей не нашел, с довольной улыбкой, как ребенок, получивший в подарок игрушку, о которой долго мечтал, посмотрел на водителя, уже выбравшегося из машины и прибежавшего посмотреть, что случилось. Вид у того был встревоженный. Оператор увидел подошедших егерей, и, вспомнив о чем-то, потому что лицо его преобразилось, будто в голову ему пришло решение теоремы, которую он безуспешно пытался доказать, вскинул на плечо камеру, навел ее, что-то подкрутил в объективе...

- Сделать свирепые лица, - сказал Кондратьев. - Вас снимают. С лордом Дродом в хронику не попали - попадете сейчас.

- Неправильное предложение, - вставил Голубев, - чту мы, головорезы какие-то? Надо сделать добродушные лица.

- Ага, и цветочки в дула автоматов всунуть, - сказал Луцкий.

- Где же ты цветочки сейчас найдешь? Под снегом будешь, что ли, рыскать? - решил поспорить Голубев.

- Может, нам еще прикажешь построиться и строевым шагом пройти? бросил Луцкий.

- Это ты еще успеешь, но попозже. Не сейчас. - А ты, Голубев, делай какое хочешь выражение на лице, только не очень глупое.

Все происходящее казалось нереальным. Кондратьев уже вторые сутки не мог избавиться от мысли, что он участвует в какой-то театральной или телевизионной постановке, где ему отведена роль статиста, или вовсе спит, но давно испытанный метод для пробуждения - попросить соседа ущипнуть тебя, в этом случае почему-то не помогал.

Печально. Но что делать дальше? Приказ очистить село от боевиков, судя по всему, был выполнен, а следующая команда еще не поступала.

На мачте перед Белым домом поднимали российский триколор, а чуть ниже - истабанский флаг.

В этот торжественный момент все должны были стоять по стойке "смирно" и взирать на то, как гордо реет на ветру флаг родины. Но ветра не было, и оба флага висели тряпками. Лишь изредка они чуть-чуть вздрагивали, словно подстреленная издыхающая птица, нанизанная на кол, или висельник, в судорогах расстающийся с жизнью. Больше всего это, похоже, не нравилось оператору. Он бегал неподалеку от мачты, выискивая точку, с какой флаги хоть немножко будут видны. Он лихорадочно поглядывал по сторонам. Искал, возможно, кого-нибудь из высшего руководства, чтобы попросить пригнать сюда самолетную дюзу, какой обычно разгоняли снег на взлетных полосах, и направить ее на мачту. Но от такого ветра флаги либо сорвет, либо истреплет. Он что-то кричал двум солдатам, поднимавшим флаг. Они делали это рывками, дергая резко за трос при выдохе, точно участвовали в соревнованиях по перетягиванию каната или тянули из пруда огромную рыбу. Сразу было видно, что опыта у них мало и они не застали то славное время, когда в пионерских лагерях на утренней линейке каждое утро особо отличившихся вызывали поднимать флаг, или они никогда не попадали в число избранных.

- Голубев, помог бы им. Я знаю - у тебя есть опыт. Ты был прилежным пионером.

- Не хочу отнимать у них славу, - сказал Голубев, наблюдая за перемещениями оператора.

Тот несколько смущал солдат. Они боялись ошибиться, и поэтому все у них получалось неловко.

Гимн не звучал. Вместо репортеров надо было привезти музыкальный центр с репродукторами, наподобие тех, что используются на митингах. Тогда событию можно было бы придать торжественный вид, а так все выглядело суетно и обыденно.

Когда флаги добрались до самой вершины мачты, порыв ветра, набравшись сил, все-таки сумел их расправить. Они затрепетали.

Солдаты изрыгнули "ура-а", и хотя орали далеко не все, крик получился мощным, как горное эхо, заблудившееся меж домов.

- Это по твою душу, - сказал Кондратьев Голубеву, увидев, что оператор и репортер бросились к егерям.

Они вытолкали вперед Голубева, точно это была жертва, которую надо принести чудищу, иначе оно не оставит в покое. Голубев не успел даже возмутиться, как под нос ему сунули микрофон. Репортер стал что-то расспрашивать у егеря. Тот отвечал не очень охотно, с трудом склеивая между собой слова, но потом вошел во вкус. Остальные предпочли ретироваться и незаметно ускользнули, не мешая Голубеву общаться с репортером наедине.

При общении с представителями СМИ у всех почему-то возникало желание наговорить разных небылиц. Искушение было велико, а удержаться - так трудно. Генералу такие рассказы, возможно, не понравились бы. Он наверняка смотрит информационный выпуск. Поэтому лучше держать язык за зубами, а журналистов - на голодном пайке, который им выдает войсковая пресс-служба.

Сам же генерал был источником истории, которая больше походила на анекдот, чем на правду. Когда он был еще капитаном и приехал поступать в академию, то обнаружил, что среди соискателей у него самое низкое звание. В расстроенных чувствах он курил на лестнице, не заметив таблички "Курить запрещено". За этот проступок его сразу же могли выгнать из стен академии, даже не допустив до экзаменов. По лестнице спускался какой-то генерал-полковник, как впоследствии оказалось - начальник академии, но капитан этого не знал. Занятый тяжелыми раздумьями, он не заметил, как над ним навис генерал и гаркнул: "Что курите?" В недоумении капитан, только что сделавший затяжку, вытащил изо рта сигарету, быстро выпустил дым, чуть не поперхнувшись: "Яву", товарищ генерал-полковник". Генерал ждал совсем другой ответ, в глубине души думая, что от его слов капитан, как минимум, онемеет, а может, и окаменеет - и тогда придется просить кого-нибудь вынести эту статую из здания академии, а на улице она быстро оживет. Строгое лицо генерала разгладилось. Он даже позволил себе улыбнуться, похлопал капитана по плечу и сказал с отеческим наставлением: "Молодец, правильный ответ. Вопрос поставлен не правильно. А курить у нас нельзя", добавил он и показал на табличку. "Ой, - сказал капитан, - извините, товарищ генерал-полковник. Я не заметил. Больше этого не повторится". "Надеюсь. Я уж было подумал, что вы читать не умеете", - с этими словами генерал двинулся дальше по своим делам.

Капитан вздохнул с облегчением, но тут на него опять навалились горькие мысли о том, что на экзаменах он непременно завалится. О разговоре с генерал-полковником он забыл.

На экзамене он, отвечая на вопросы в вытянутом им билете, что-то мямлил, знал ведь ответ, но никак не мог справиться с дрожью в голосе, видел, что впечатление на преподавателя производит скорее отрицательное, и это еще больше повергало его в уныние, так что он готов был бросить все, сказать, что не готов, когда дверь в аудиторию отворилась, на пороге появился генерал-полковник. Махнув рукой, он показал, что вставать с мест не нужно и, посмотрев на преподавателей, произнес: "Этот капитан правильно отвечает на правильно поставленный вопрос". Сказав эту фразу, больше похожую на какое-то закодированное послание, он удалился, полагая, что преподаватель поймет его. Тот был не глуп - других просто не держали в стенах академии. Капитан получил хоть и не высший бал, но на курс был зачислен, а в списках после окончания он значился в первом десятке...

В ботинках хлюпала теплая жижа, точно ноги исходили потом или слезами. Снег ослепительно сверкал, как осколки мелко набитых стекол. Смотреть на него было трудно, точно один из осколков залетел в глаз и резал его. Наверное, это Снежная Королева разбросала их по всему свету, но отчего-то многие из них оказались в Истабане и любой, кто побывает здесь, станет холодным, бессердечным и будет видеть мир искаженным. Осколки попали здесь в глаза многих людей. Кондратьев подумал, что всех боевиков, которых удается поймать, надо сразу же вести к окулисту, лечить глаза.

Капитан попробовал проморгаться, но боль из глаз не уходила. По щекам потекли слезы, но плакать-то было не от чего - они не потеряли ни одного человека. Ни одного. Да, жалеть было не о чем. Село осталось почти нетронутым. Они сохранили его, не стали преумножать зло, словно все село, все его дома, были произведением зодчества и любыми средствами их необходимо оставить в первозданном виде, как когда-то советские войска очень дорогой ценой уберегли Краков от разрушения, но многие поляки уже забыли об этом. Забыли.

Наверное, местные жители, когда вернутся по домам, будут недовольны тем, что солдаты не вытирали ботинки и наследили на половицах, переворошили одежду и уж точно "спасибо" никому не скажут, напротив, потребуют компенсацию за моральный и материальный ущерб, а если такового не отыщут, то придумают, что у них украли: три пиджака импортных, три портсигара золотых так далее.

Снег здесь был слишком чистым, как на горных вершинах. Почему-то хотелось побрызгать на него немного грязи, чтобы на нем осели выхлопы автомобильной гари, чтобы он не так искрился. Этот снег был чужим. Солнце тоже было чужим. Если посмотреть на него, то оно выжжет сетчатку, точно ты оказался на другой планете, а свет звезды, вокруг которой она вращается, слишком жесткий. Никто не может поднять вверх глаза, иначе ослепнешь. Все вынуждены здесь всегда смотреть в землю. Может поэтому у них такие приземленные мысли?

Кондратьев похлопал себя по карманам, но не сильно, будто осевший на одежду снег стряхивал, нащупал то, что искал, улыбнулся, тихо прошептав: "дурак", извлек из бокового кармана темные очки, посмотрел, не сломались ли они, и водрузил их на переносицу. Глазам стало чуть поспокойнее.

- Джеймс Бонд, - сказал Голубев.

- Скорее Кот Базилио, - скривился Кондратьев.

- Не прибедняйся, командир, я согласен быть лисой Алисой. Мне все равно, а богатенького Буратину мы все-таки обчистили.

- Только на Поле дураков его другие заманили.

- Как ты все же нехорошо отзываешься об этом селении. Поле дураков. Ха. Не боишься кровавой мести со стороны оскорбленных аборигенов.

- Нет, не боюсь. Скажи мне лучше, почему ты так быстро отделался от репортеров? С прессой надо работать и не обижать ее невниманием.

- Так я же рассказал обо всем.

- И о чем это?

- Ну, о зачистке, как боевиков мы здесь ловили... днем и... ночью. Да что я, пересказывать все буду? Много чего наговорил. По восьмому каналу сегодня вечером в "Новостях" обещали показать. Можете посмотреть.

- Э, нет - ты меня на дезертирство подбиваешь. Нехорошо.

Голубев даже опешил от такого заявления, раскрыл рот, но сказать ничего не мог.

- Восьмой канал в Истабане не принимается. Чтобы на тебя, красавца, посмотреть, придется в другой регион ехать. Не жди от меня такой жертвы.

- И не жду.

- Я на тебя и здесь посмотреть могу. Ты случайно не выяснил: Егеева поймали?

- Нет. Не выяснил. Они сами не знают.

- Темнят.

Удовлетворения на душе не было, а только усталость и грусть, точно всю душу из него вынули, осталась только одна пустая оболочка. Ткни иголкой - сдуется, как воздушный шарик.

- Вот и все, - тихо и отрешенно сказал Кондратьев.

- Что все?

- Делать нам больше здесь нечего. Кино-то кончилось.

Пьеса, кажется, продолжалась, но в последующих актах для егерей ролей не предусмотрели, и когда те силой вторглись на сцену, актеры решили их просто не замечать.

Голубев дернулся к капитану, тот отпрянул и с искусственным испугом спросил.

- Ты что это?

- Качать тебя будем.

- Спасибо, не надо, а то уроните еще.

Наушники ожили. В них что-то затрещало, точно кто-то, подкручивая рычажки радиоприемника, хотел найти хоть какую-нибудь станцию, но в округе не было ретрансляторов и он натыкался только на помехи, эфирные шумы. Никакой радости от их прослушивания Кондратьев, естественно, не получал, но гаркнуть об этом в микрофон стеснялся, полагая, что радиолюбитель в конце концов набредет на частоту, заполненную музыкой и словами.

- Капитан Кондратьев, отводите своих людей на исходную позицию. Дело сделано. Спасибо за службу.

Он замер, по стойке "смирно" вытягиваться не стал, но выпрямился, расправил уставшие плечи, будто его кто-то мог увидеть из командования.

- Есть, господин полковник.

Он узнавал людей по голосу, даже когда те говорили только "але", а уж после такого длинного монолога ошибиться не мог. Голос был искажен помехами. Но полковник, видимо, сегодня уже произносил подобные монологи много раз. Он заменял в них первые слова, поэтому вся фраза прозвучала заученно, почти без выражения, как сотни раз проигранная пьеса, от которой задействованные в ней актеры устали и думают о том, когда же ее, наконец, снимут с показа, пока этого не произошло, их губы извергают слова рефлекторно, мозг же в эти секунды занят чем-то другим.

- Очень кстати. Близится время обеда, - сказал Голубев.

- Ты думаешь, повар подготовил банкет по случаю успешной зачистки села? - спросил Евсеев.

- Успешной - не то слово, а на банкет я не надеюсь, просто хочется чего-нибудь горяченького.

Пустая, ничего не значащая болтовня. Она дает разрядку. Они все еще не могут расслабиться и ждут, что из любого здания по ним могут ударить из пулемета, и надо услышать, как щелкнет затвор, и упасть на землю прежде, чем пулемет начнет разгрызать патроны и бросаться в тебя пулями. Но мозг не сумеет быстро обработать так много информации. Из логической цепочки он будет просто исключен. Натренированные мышцы все сделают сами, без подсказки. Подсказка только помешает.

Путь обратно всегда почему-то оказывается короче. Но ноги у Кондратьева сильно гудели. Он боялся, что не пройдет и этот укороченный кем-то отрезок. Придется мысленно себя стимулировать, заглушать усталость песнями, только надо вспомнить какой-нибудь шлягер, который впитается в мозг, как вирус, и будет крутиться там безостановочно, словно белка в колесе, потом его, пожалуй, и не выведешь. Если только другим вирусом.

Как назло, ничего не вспоминалось.

- Пошли, - сказал Кондратьев егерям.

Он заметил, что и другие группы, вышедшие на центральную площадь, начинают потихоньку убираться восвояси, и только БТР с репортерами продолжает стоять на месте.

- Парада не будет? - спросил Топорков.

- Похоже, не будет. Фонограммы нового гимна не достали, а оркестра нет. Какой же парад без оркестра, - ответил за капитана Голубев.

Репортеры, видимо, испугавшись, что коль не поспешат, то останутся в селе в одиночестве, а там, того и гляди, из подземных нор начнут выбираться оттаявшие душегубы с кривыми длинными кинжалами наперевес, взобрались на броню, что-то закричали водителю. БТР тронулся, вильнув вначале корпусом, затем колеса раскрутились, словно они примерзли или приклеились к площади и потребовался миг, чтобы их оторвать.

- Может, подбросят. По пути ведь, - простонал Голубев.

- Попробуй, проголосуй. Они тебе не откажут. Зря интервью, что ли, давал, - сказал Кондратьев.

- Попробую, может, и вам местечко найдется.

- Продюсер ты наш.

Голубев с приветливой улыбкой поднял правую руку с отогнутым большим пальцем, как опытный автостопщик. С нескрываемым разочарованием смотрел он, как БТР свернул на другую улицу, вскоре урчание его двигателя затихло, а Голубев все не мог сойти с места, точно, если он сделает хоть шаг, растает последняя надежда доехать до позиций.

- Ну вот всегда так, - только и смог вымолвить он.

- Не расстраивайся, - сказал Луцкий.

- Я не расстраиваюсь. Ну конечно, здесь-то они все уже сняли. Теперь другие улицы снимать будут.

- Все они одинаковые.

- Я не видел. Не знаю.

- Останься. Посмотри.

- Нет. Не хочу. Лучше домой. Вот только здесь оставить бы что-нибудь на память, - протянул мечтательно Голубев.

- Выбей на постаменте какую-нибудь надпись, - нашелся "чистильщик", или нарисуй.

- Это не оригинально. Э, голова совсем не работает. Ну ладно, обойдусь без вечной славы.

- Насчет славы, то всем медали наверняка дадут, - предположил Кудимов.

- Звезд на погоны и грудь слетит много. Тебе наверняка майора наконец-то дадут, а, капитан? - подхватил Голубев.

- За это село вряд ли. Никаких геройских подвигов, за исключением боксерского поединка, который нокаутом ты выиграл, за нами не значится, Кондратьев посмотрел на Голубева, помолчал. - Да-а-а... Так бывает только раз в жизни. Да что я говорю, такое вообще больше никогда не повторится. Никогда. Никто не попадет в такую ловушку. Грустно, что все прошло... а звезды и звания химикам надо давать.

Начинало припекать. Они почти не замечали ни улиц, ни домов, мимо которых проходили. Впрочем, большинство из них скрывалось за высокими заборами, из-за которых выглядывали лишь верхушки крыш, точно жители враждовали друг с другом и готовили свои дома и садовые участки к осадам со стороны соседей.

- Голубев, кто в хит-парадах сейчас лидирует? - спросил Кондратьев.

- На этой неделе - не знаю, а на прошлой - группа "Стрекозы" с композицией "Я тебя разлюбила".

- Фу-у-у. Напой.

- Да мне медведь на ухо наступил.

- В госпиталь, что ли, хочешь отпроситься, травму лечить?

- Нет.

- Ты не на экзамене в музыкальной школе. Не ломайся.

- Хорошо.

Голубев немного подумал, вспоминая мотив и слова, а потом запел. Хотя слово это плохо подходило к тому, что и как он воспроизводил, скорее завыл что-то, что песней никак нельзя было назвать. Какой-то речитатив, будто он читал очень плохое стихотворение и, понимая, насколько оно слабое, старался прочитать его побыстрее, чтобы поменьше позориться, а слушателям - лучше бы побыстрее заткнуть уши ладонями или ватными тампонами.

- Все. Молодец, - остановил его Кондратьев. Он вспомнил эту песню, не всю, а пару куплетов и припев, и думал, что уже не забудет их до лагеря.

- Не понравилось?

- Напротив. Ты исполняешь гораздо лучше первоисточника. Очень оригинальная трактовка.

- Издеваешься?

Кондратьеву было интересно, сколько же раз он успеет воспроизвести эту песню. Удержать в голове одновременно и цифры и мотив он не смог и поэтому быстро сбился со счета. Но песня эта прилипла к нему, как пиявка, и ползала в голове, как он ни старался избавиться от нее. Надо отыскать радиста Егеева и поставить в его магнитофон вместо речи полевого командира какой-нибудь более приятный шлягер. Хорошие мысли всегда приходят слишком поздно. Просить Голубева вновь что-нибудь спеть Кондратьев боялся, вспоминая его вокальное исполнение с дрожью и холодком.

Но может, из глубин памяти всплывет, как сонная прозрачная медуза, еще какая-нибудь мелодия... увы, ничего на поверхности не появлялось, точно там в глубине все вымерло или опустилось на дно и затихло.

Мозг продолжал всю дорогу сотрясаться от песни "Стрекоз", и вскоре Кондратьев уже готов был убить Голубева за то, что тот вспомнил именно эту композицию, а не другую.

Часть 2

Глава 8

"Военные пока предпочитают не делать заявлений о том, захватили они Егеева или нет. Однако мы можем сказать с большой степенью вероятности, что этот полевой командир оказался в руках федеральных войск. Так как, по нашим сведениям, полученным из штаба федеральной группировки, никто из сепаратистов не смог вырваться из окруженного населенного пункта".

Алазаев с каким-то мазохистским наслаждением взирал на телевизор, где шел очередной выпуск "Последних известий", и размышлял над тем, что скажут про него, когда его убьют или он попадет в плен. Но событие это, скорее, пройдет незамеченным, акцентировать на нем внимание не станут, разве что сообщат, к примеру, что за истекшие сутки было уничтожено столько-то боевиков. Перечислять их по фамилиям не станут, потому что это займет много эфирного времени, а оно дорого, и есть более важная информация, так что Алазаев вряд ли удостоится чести, чтобы его фамилия прозвучала в каком-нибудь из выпусков "Последних известий". Он улыбнулся. Вот она, обратная сторона того, что он не светился.

Экран телевизора рябило. По нему прыгали полчища разноцветных пылинок, точно подкрашенные снежинки. Все, что там сейчас показывалось, происходило в нескольких десятках километров от убежища, но изображение вначале передавалось на спутник, затем с него - в Москву, а после возвращалось обратно, тоже, наверное, через спутник или ретрансляционную станцию. Судя по расстоянию, вещание шло с другой планеты.

"Правильно. Не сомневайтесь, - подумал Алазаев. - Он там. Вы его найдете, если уже не нашли".

Вероятно, Егеев хотел прослыть народным героем, борцом за свободу, чтобы потом, через много лет, о нем слагали песни, имя его передавалось из уст в уста и не затерялось в веках. Хотя нет. У него просто помутился рассудок от зависти к одному из своих предшественников. Человек в здравом уме не придумает столь изощренный способ для самоубийства, каким воспользовался Егеев. Так думал Алазаев, сидя в своей пещере. Но... повторы всегда не больше, чем слабая копия оригинала. Егеев стал не героем, а посмешищем. Его будут возить по городам России, как и предшественника, которому он так завидовал и на которого хотел походить, и постепенно в его кровь проникнет та же болезнь. Если он откажется смотреть на эти города, закроет глаза, то это не спасет его, потому что болезнь впитается в кровь через поры. Он заразится ею, вдыхая воздух России. С этих минут он будет обречен стать ее слугой, как и те солдаты, что окружили его в ловушке, которую он сам для себя придумал. Он раскается, поймет, что шел неверной дорогой и будет благодарен тем, кто его остановил. От мысли, что может стать частичкой этой могучей и непобедимой империи, кровь будет закипать в его жилах, а по спине пробегать мурашки. Тогда при нем даже не заикнешься о сепаратизме. Его кумирами станут те, кто проливал кровь за Россию в двух мировых войнах, служа в "Диких дивизиях", и он будет проклинать себя за то, что распорядился уничтожить когда-то скромный памятник, на котором были выбиты имена некоторых из этих людей. Ему не жалко станет своей крови, чтобы смыть эту вину. Он ассимилируется, а чтобы искупить свои грехи, станет проповедовать в Истабане пророссийские идеи, наставлять на путь истинный заблудшие души, а когда придет старость, поселится в маленьком скромном домике на окраине родного села и будет спокойно ждать, когда за ним придет смерть.

Но это слишком долгий путь. Все может закончиться гораздо быстрее. У федералов может не хватить желания перевоспитывать Егеева. В плену у них и так много подобных людей. Егеев не самый лучший из них, но и не самый худший. Гораздо легче поставить его к стенке и расстрелять - каждому из них можно предъявить обвинения, которые потянут на высшую меру наказания. Но так можно посеять на этой плодородной земле семена зла. Лучше посеять здесь семена добра. Когда-нибудь они дадут всходы и Истабан вновь будет предан Империи, а его солдаты перегрызут глотки любому, кто позарится на богатства и целостность.

Как бы она ни называлась, она всегда оставалась Империей - Великой и последней на Земле. Вот только ее правители наделали много ошибок, допустив, чтобы люди, которые живут в ней, разуверились в ее могуществе...

Для Алазаева дороги назад не было. Он знал, что может потерять, если пойдет сдаваться.

В смутные времена можно быстрее всего сколотить капитал. Особенно во время войны. Не будь ее, Алазаев, наверное, до сих пор оставался бы учителем математики. В лучшем случае стал бы директором школы. Он жил бы от зарплаты до зарплаты, всегда экономя деньги. Кому понравятся такие перспективы, если есть возможность все изменить, поломать запрограммированный ход времени, поставить на кон жизнь и взять весь банк. Его подталкивали на это.

Последние годы его знания никому были не нужны. Играть приходилось по чужим правилам. Он знал, что период хаоса и неразберихи, как и любой переходный период, не может продолжаться бесконечно, так что в его распоряжении было максимум десять лет.

Он смог бы добиться поста министра, возглавляющего какое-нибудь второстепенное ведомство в самопровозглашенном правительстве сепаратистов, но это означало засветиться, а его планы на будущее не исчерпывались этими десятью годами. Не пускать же по их истечении себе пулю в лоб. А эти годы уже прошли.

Внешний мир он видел теперь только по телевизору. Прямо как в былые времена и все по той же причине - внешний мир на запоре. Вот только тогда внутренний был куда как больше, а сейчас он съежился, точно высушенное яблоко, и занимал всего лишь одну пещеру и прилегающие к ней окрестности. Даже в соседнюю Грузию хода нет. Только попробуй подберись к ее границам, тебя вместо хлеба с солью доброжелательные пограничники встретят автоматными очередями и только потом, по примеру американских полицейских, начнут разбираться. Если при трупе не найдется никакого оружия, даже перочинного ножа, то его снабдят всем необходимым, чтобы было чем защищаться в загробном мире. Правда, когда будут класть труп в могилу, все отберут обратно.

Малик ерзал, точно привык сидеть исключительно в мягких креслах, а лавка для него слишком жесткая и доставляет его седалищу нестерпимые муки.

- Э, ну объясни мне. Я не понимаю. Что на него нашло?

- Видишь ли, Малик, при полнолунии, а сейчас именно полнолуние, ты можешь убедиться в этом, выйдя из пещеры, человек начинает совершать необдуманные поступки. Это и произошло с Егеевым.

- А, это как лунатики. Делают и не знают, что, - после небольшого раздумья сказал Малик.

- Да. Где-то так.

- Ой, - завопил Малик, - ты, значит, хочешь сказать, что и я могу вот так пойти и сдаться?

- Да.

- Нет. Не хочу, - Малик схватился за автомат, будто у него его хотели отнять уже сейчас, посмотрел волчонком по сторонам.

- Тебя привязать на ночь?

- Нет, - опять сказал Малик. В его глазах все еще был испуг.

Алазаев вздохнул. Того и гляди, при таком образе жизни заработаешь пролежни как больной, провалявшийся не одну неделю на больничной койке без движения, потому что сам он мог только шевелиться, но не переворачиваться и менять положение. Хоть пробежки или прогулки вокруг пещеры делай.

- Ах, какой у него был отряд, - не унимался Малик.

- Мечта, а не отряд, - вторил ему Алазаев с долей издевки в голосе. Малик ее уловил.

- Ты что это? Рад, что ли, что его поймали?

- Не скажу, что рад, но и не очень огорчаюсь.

- Вы были соперниками. Я знаю.

- Нет. Какой я ему соперник? У него людей всегда было во много раз больше, чем у меня. Он просто иногда мешал мне.

- Если ты будешь сидеть здесь дальше, у тебя не останется соперников. Только федералы. - Малик улыбнулся от своей шутки, посчитав ее очень остроумной. Алазаев оценил ее.

- Боюсь, что последним я не буду. Федералы скоро нагрянут сюда. Нам придется либо убираться куда-нибудь еще дальше, но я не знаю куда, либо задрать вверх лапки и ждать милости. Тебе что больше по душе?

- Взять автомат и идти сражаться.

- Лучше возьми пистолет и застрелись. Это равносильно. Из автомата промажешь. Только стреляйся не здесь. Напачкаешь. Никто после тебя мыть не будет.

Он не видел никакого смысла воевать с федеральными войсками - это все равно, что вставать на пути быстрого потока, пробуя его остановить. В лучшем случае устоишь несколько секунд, отбросишь назад несколько капель, но новая волна собьет тебя с ног, опрокинет, утопит. Федералы черпали силы из бездонной бочки. Так было всегда, с кем бы ни воевала Империя. Внешняя агрессия всегда была обречена. В этой борьбе нужен принципиально другой метод - создание внутренних проблем. Первыми применили его на практике германцы еще в Первую мировую. Империя смогла возродиться, но в другом виде. Нынешним врагам Империи едва не удалось ее уничтожить. Они ее очень сильно ранили, раскололи на множество частей, но сердцевина сохранилась.

Итак, федералы должны забыть о том, что существует Истабан, должны найтись такие проблемы, которые им надо решать в первую очередь, тогда боевые действия здесь будут быстро свернуты. На какое-то время. Здесь все опять получат небольшую передышку, как на прошлых президентских выборах.

Никакая диверсия, даже взрыв ядерного реактора, этой задачи не решит. Напротив, он будет способствовать только использованию более жестких методов в подавлении сопротивления сепаратистов. Вместо усыпляющего газа тогда станут применять отравляющий, и начхать федералам на мировое сообщество. Они будут рассержены.

Многих полевых командиров, которые считали себя борцами за свободу, и сепаратистами назвать-то было нельзя. Бандит - он всегда бандит. Самое смешное, что большинство из них содержали свои отряды на деньги людей, которых люто ненавидели и мечтали пустить им кровь. Но пока были вынуждены спрятать свои чувства глубоко-глубоко, так, чтобы они ничем не проявлялись. Вот потом... но потом уже не будет.

Они, вероятно, возомнили себя новой истабанской знатью, наподобие той, что была здесь когда то. Но та - преданно служа интересам Империи, увы, именно из-за этого ее потом поголовно уничтожили, кого поставив к стенке и облагодетельствовав девятью граммами свинца в голову, чтобы не мучились долго, а кого отправив на освоение далеких земель. Новая элита взяла на вооружение опыт красного террора, расстреливая всех инакомыслящих, но поскольку суждения полевых командиров на события, происходящие как внутри Истабана, так и за его пределами, порой очень сильно различались, то в число инакомыслящих они записали и друг друга. Когда федералы на короткое время ушли, полевые командиры стали сводить между собой старые счеты, подтверждая давным-давно доказанную теорему: если нет внешнего врага, то его начинают искать в собственной среде. Все эти полевые суды, которым любыми методами полевые командиры пытались придать видимость законности, смешили Алазаева, как плохая пьеса, поставленная плохим режиссером и сыгранная плохими актерами. Но надо отдать должное: на базаре записи этих полевых судов и исполнения приговоров расходились не хуже, может, даже лучше американских блокбастеров, принося своим создателям неплохие доходы, а на производство этих "шедевров" уходили копейки да пяток-другой человеческих жизней, но они, как известно, вообще ничего не стоят...

Нельзя сказать, что несколько последних лет он прожил без забот. Постоянно приходилось следить за тем, чтобы тебя не сожрала более крупная рыба, а чтобы у нее такого желания не появлялось, нужно было указывать ей на более привлекательную наживку, особенно если и эта наживка не прочь тобой полакомиться. Так, лавируя, как слаломист, мчащийся по склону горы, только вместо палок и ворот на ней были расставлены совсем другие препятствия, он и прожил эти годы. Можно было посчитать их потерянными, но... каждый старатель, моющий золото на прииске, копается в грязи, чтобы нажить себе богатство и обеспечить старость, а может, и не только старость. Однако обычно они до преклонных лет не доживают, видят в своем лотке лишь несколько сверкающих крупинок. Их никак не назовешь богатством. Заканчивается все на старом кладбище, а о твоей могиле забудут сразу же, как опустят в нее тело и засыплют его.

Здесь был такой же прииск. Старатели тянулись сюда со всего света, как когда-то на Клондайк, но в руках у них вместо лопаты, лотка для промывания песка, мешка с провизией и кирки были автоматы, ножи, гранаты и гранатометы. В земле они ковырялись только тогда, когда надо было выкопать укрепления или кого-то закопать. Здесь теперь очень много человеческих костей...

Съемки - потрясающие. Они напоминали пропагандистский фильм, точно в него были вмонтированы какие-то фрагменты, воспринимаемые лишь сознанием. Так называемый двадцать пятый кадр, где сообщалось, что у вас будет теплая еда и одежда, если вы сдадитесь. Пожалуй, на такой призыв можно и клюнуть.

Алазаев благодаря телевизору хорошо представлял ситуацию. Но в депрессию от мысли, что когда-нибудь его должны схватить, не впадал. Он подготовил пути отступления. Вот только самолет Кемаля почему-то все не прилетал, вызывать его по рации было опасно. Сигнал могли запеленговать федералы, а потом забросать источник авиабомбами или ракетами - они практиковали такие методы.

Глупости это - сложить голову якобы за свободу Истабана, а потом окажется, что свобода эта никому не нужна.

На пожизненное заключение его подвигов хватит. Провести остаток дней в тюрьме, учитывая, что в швейцарском банке у него есть приличный счет, конечно, не хотелось, поэтому пора было выбираться из Истабана, а то получится как с акционерами финансовых пирамид, которые на словах считались богачами, но в реальности ими стали только те, кто вовремя успел избавиться от своих акций. Те же, кто тянул, предполагая заработать побольше, - все потерял. Не надо быть такими жадными.

Опять этот репортер. Он появился на экране всего секунд на тридцать. Ехал на броневике, потом остались только его голос и улицы села, тела плененных боевиков, федералы. Много федералов. Бросайся Алазаев сразу же к пульту, и то не успел бы записать передачу. Магнитофон слишком долго выполнял бы эти команды. Малик, чего доброго, заподозрит тогда, что Алазаев что-то сотворил с его кассетами, обидится страшно, если наткнется на стертый кусок фильма и будет дуться дня два или три...

- Ну, чем ты хочешь меня порадовать? - напомнил Малик о своем присутствии.

Он слишком близко подполз к телевизору и на его лице стали отражаться искаженные отблески картинок на экране, похожие на живые цветные наколки или картинки вкладышей в жевательной резинке.

- Пойдем туда. Завтра. Утром.

- Зачем? Там уже никого не осталось, только федералы. Раньше было надо идти.

- Ты внимательно смотрел передачу?

- Нет.

- Вот. А я хочу поговорить с ее автором, - Алазаев почесал подбородок, улыбнулся. - Видишь ли, я хочу выдать этому репортеру массу конфиденциальной информации о деятельности так называемых бандформирований.

- Э-э-э-э, борцов за нашу свободу?

- Да, извини. О деятельности так называемых борцов за свободу Истабана. Прославлюсь. Денег много заработаю.

- Многие поклянутся после этого тебя убить.

- Я буду надеяться на тебя. Ты меня защитишь?

- Попробую. Но ты принял глупое решение. Я тебя не узнаю.

- Малик, когда же ты, наконец, будешь думать головой?

- А я чем, по-твоему, думаю?

- Может, и головой, но не мозгами, а у тебя их хватит, чтобы научиться различать, где я говорю серьезно, а где над тобой подсмеиваюсь.

- Ва, значит, ты не будешь сдавать остальных полевых командиров? Малик, похоже, не обиделся.

- Не буду.

- Как я рад это слышать! - Малик засиял от радости, потом сияние это померкло. - К селу, значит, не пойдем?

- Пойдем.

- Зачем?

- Поговорить с автором передачи.

- Я ничего не понимаю, - Малик начинал злиться. Будь перед ним сейчас сверстник, он уже бросился бы в драку, чтобы кулаками положить конец этому разговору. - Что ты задумал?

- Я потом тебе объясню.

- А сейчас не можешь?

- Нет.

- Но почему?

- Потому что не могу, - Алазаев уже начинал жалеть о том, что затеял это разговор.

- Хитрый ты, - сказал Малик, отвернулся от Алазаева, демонстративно уставившись в телевизор, хотя там шла передача, которая никак не могла его заинтересовать. - Что с пленниками будем делать?

- Здесь оставим... пока.

- Может, лучше их того, - Малик провел ребром ладони по своему горлу. Этот жест применялся к любому методу убийства и не означал, что пленникам обязательно надо резать горло.

Алазаев не ответил, он приходил к выводу, что Малика перевоспитать невозможно, он навсегда останется волчонком. Сколько его ни учи, он всегда будет диким. Придется его здесь оставить. Может, выживет. Но скорее всего нет. Он был обузой. Ботинками и пиджаком барахтающегося в воде человека, который спасся во время кораблекрушения. И вот если он не расстанется с любимыми и дорогими сердцу вещами, то они обязательно потянут его на дно на завтрак, обед и ужин жителям океанских глубин.

- Ты кровожадный. Мы еще вернемся сюда. Они нам могут пригодиться.

- Понимаю. Живой щит. Как я это не подумал.

Алазаев кивнул, чтобы отделаться от дотошного Малика.

Он не испытывал к пленникам ненависти. Было лишь безразличие. Пока он мог получить за них какой-то выкуп или перепродать Кемалю, то держал их у себя, кормил, но если этот товар становился никому не нужен, Алазаев просто отпустил бы этих людей домой. Пусть они хотя бы помолятся за него. Может, лучше станет.

Выкуп за них точно уже не получишь. Как только федералы взяли под свой контроль Истабан, торговля заложниками стала не то что убыточным бизнесом, но уж слишком опасным, прибыль не оправдывала затраты и риск, так что почти все от такого рода коммерческой деятельности отказались.

Судьбу этих пленников должен решить Кемаль. Он почему-то задерживался. Кажется, у него на родине случилось землетрясение. Что-то такое передавали по телевизору. Но не очень сильное. Разрушилось несколько домов, пострадали единицы, и вероятность того, что среди них оказался Кемаль, была близка к нулю.

Незаметно подобраться к позициям федералов, устроить переполох в их стане, во время которого русские станут стрелять от неожиданности во все стороны, не разбирая в темноте, кто свой, а кто чужой, и из-за этого будет казаться, что на лагерь напал многочисленный отряд, воспользоваться этой суматохой и увести у них из-под носа репортера. Очень эффектный план. Прийти в голову он мог лишь тому, кто тяготел к театральным жестам, потому что в этом плане был всего лишь один недостаток. Он неосуществим на практике. Такое возможно лишь в глупых американских боевиках. На деле и малая часть из тех войск, что скопилась у села Егеева, сделает отбивную из отряда Алазаева, окажись он где-то поблизости, даже если с ним в придачу окажутся все Джеймсы Бонды. Сколько их там уже набралось? Впрочем, большинству из них уже давно пора на пенсию. Они были бы обузой, а не помощью. Лучше от них вовсе отказаться. Но и остальные супермены, те, что еще молоды, тоже не долго выстоят против русских. В их молодости как раз беда. Они не знают, на что способны русские. Под селом собрались личности, широкому зрителю неизвестные. На экранах они появляются крайне редко, и лиц их никто не помнит, потому что обычно они закрыты вязаными масками, вот никто на улицах и не узнает их, и голову вслед не поворачивает. Обделены они славой. Этакие серые лошадки.

Вероятность положительного исхода в этом случае лежала в тех областях, которые Алазаев никогда не рассматривал. Он старался избегать авантюр. Позариться на миллион может любой дурак. Чего проще - приди в банк, приставь в голове кассира пистолет и попроси денег. Что тут сложного? Технологию знает любой. Ее не раз демонстрировали в различных фильмах. Может, тебе и вынесут заказ, но унесешь ли ты его? Вряд ли. Один шанс из миллиона, или тысячи, да даже из сотни - все едино. Слишком это большой риск. Но... но иногда у тех, кто действовал больше по наитию, а не по расчету, удавались такие операции, которые в принципе были невыполнимы.

Растормошить Рамазана было трудно. Алазаев встряхивал его, как копилку, из которой надо извлечь всего лишь несколько монеток. Разбивать ее жалко, но монетки никак не проскальзывают в узкую щель, и чтобы достать их, надо перевернуть копилку. Рамазан что-то мычал в ответ, точно у него отнялся язык. Он вздрагивал, похожий на тряпичную куклу, но из него могли высыпаться не опилки и не монетки, а разве что душа. Алазаев, испугавшись, что такое действительно может случиться, оставил Рамазана в покое. Путь набирается сил. Алазаев решил оставить его дома, но прежде у него надо кое-что уточнить.

Глава 9

Жаль, что снег все еще не растаял. Алазаев не любил зиму из-за того, что день короткий, а ночь - длинная, из-за того, что холодно и надо напяливать на себя много одежд, но главное из-за того, что он не мог незаметно подобраться к дороге. Наблюдатели заметят его следы.

Вот уже несколько дней как звук пролетающего над горами самолета или вертолета стал редкостью, а то раньше боевики могли бы подумать, что обустроили убежище неподалеку от аэродрома, так часто в небе был слышен рев двигателей. Он будил их и по утрам и не давал уснуть вечером, стал чем-то привычным, как шум ветра, и его отсутствие теперь угнетало, потому что любые перемены в этом мире обычно ведут только к худшему. Нужно готовиться к визиту гостей. Эта мысль поразила его как молния, заставив задрожать.

Ботинки скользили. Алазаев то и дело оказывался на грани падения, что в условиях сильнопересеченной местности, изобилующей острыми камнями, слегка припудренными снегом, грозило куда более серьезными последствиями, нежели синяки и шишки. Перелом равносилен в этой обстановке смертельному ранению.

В самый последний момент, когда падение было неминуемо, ему как-то удавалось вывернуться и остаться на ногах. Но передвигаться все равно приходилось осторожно и очень медленно. Перед его спутниками стояли те же проблемы, но их способности удерживать равновесие были гораздо скромнее.

И ругнуться-то нельзя, облегчив душу, вовсе не из-за того, что бранные слова могут не понравиться Всевышнему и он нашлет на провинившегося какую-нибудь кару. Эхо разнесет по округе любой возглас со скоростью пассажирского лайнера, как болтушка, которой нельзя доверять ни единой тайны, потому что она обязательно расскажет ее всем своим знакомым.

Излишним оружием они не стали обременять себя, ограничились автоматами, парой гранатометов и пистолетами.

Малик был откровенно недоволен происходящим. Он сохранял на лице напряженную гримасу, абсолютно не понимая, что происходит и в чем он участвует. Рамазан, понятно, сумасшедший, но неужели это заразно и теперь этой же болезнью заразился и Алазаев, слишком долго общаясь с Рамазаном? А остальные? Как они? Тоже заболели, но пока это никак не проявляется?

Остальные двое боевиков - им-то и досталась самая тяжелая поклажа в виде гранатометов - не принимали этот поход близко к сердцу и шли, как заведенные игрушки, без всяких эмоций и видимых переживаний, сосредоточившись только на том, чтобы не распластаться на камнях.

Они вытянулись в цепочку. В цепочке всего четыре звена.

До дороги, соединявшей село с райцентром, где находился временный федеральный пресс-центр - отогнанный на запасной путь железнодорожный вагон, в котором и размещались все корпункты, от убежища было чуть более семи километров. Но это если провести по карте прямую линию.

Все нормальные люди пренебрегали коротким маршрутом и двигались в обход, минуя вершины, что увеличивало расстояние примерно на два километра.

Малик остановился, быстро разрыл снег ногой, присел возле ямки на корточки и что-то зашептал, потом поднялся, разгладил снег ладонью и двинулся следом за остальным отрядом, быстро нагнав его.

Боевики уже изрядно запыхались, так что языки у них вываливались изо ртов, словно у уставших собак. Им все труднее становилось поспевать за Алазаевым.

Малик шел последним и думал, что никто не заметил его короткой остановки.

Все истекали потом, прямо как подвешенный над костром поросенок, из которого сочится жир и падает на уголья. Изнутри одежда промокла. От тела шел такой сильный жар, что влага эта не остывала и еще не досаждала. Она начнет сильно мешать, когда они остановятся.

Лица раскраснелись, точно все только что выбрались из бани на свежий воздух и готовы, чтобы немного остудиться, броситься в прорубь. Но прорубь замерзла, ее занесло снегом, и теперь ее не найти, сколько ни ищи.

Недостаток кислорода в воздухе приходилось компенсировать учащенным дыханием.

Чувствовалось приближение весны. Воздух постепенно становился теплым. Кое-где в снегу, как на старом пальто, виднелись проплешины.

- Зачем ты остановился?

Малик ткнулся носом в грудь Алазаева, встретился с ним глазами, приподняв голову. Он и не заметил, что Алазаев остановился и дождался его.

- Не подумай ничего плохого, - мальчишка запнулся, - ну как бы тебе сказать, я там... это... ну - злость свою закопал, что ли. Вот. - Малик изложил все это сумбурно, часто сбиваясь, мысли у него разбегались по нескольким направлениям, и он не знал, по какому из них надо последовать. Понимаешь?

- Молодец. Кто много злится - тот редко доживает до пенсии.

- Я думал, ты меня не увидишь. У тебя что, глаза на затылке?

- Ты разве не замечал?

- Не знаю, - Малик облизнул губы.

- Вкусно? - спросил Алазаев.

- Что?

- Губы.

- А-а-а. Нет. Немного пересолено.

- Значит, лучше пропустить это через опреснитель?

- Чего?

- Нет, нет. Это я о своем. Не обращай внимание.

- Странный ты какой-то сегодня.

Они вышли на плоскогорье. Эхо, даже подслушав их разговор, уже не могло далеко унести его. На равнинах оно терялось, не знало, куда лететь, никак не могло найти дорогу и жалось к говорящим, как пугливая городская собака, впервые оказавшаяся в лесу.

- Пойдем, пойдем. Не останавливайся. Или у тебя еще осталась злость?

В ответ Малик покрутил несколько раз головой из стороны в сторону, сначала вправо, потом влево, сопровождая все это не очень протяжным возгласом, которого на все мотание головы и не хватило. Что-то вроде "Э-а".

Ноги гудели от усталости. Алазаев рассчитывал, что они, добравшись до дороги, успеют немного отдохнуть, прежде чем на ней появится "газик" с репортерами.

Накануне вечером он потолковал с Рамазаном, поймав момент, когда тот находился в здравом уме. Беседа была непродолжительной, но почти на все интересующие Алазаева вопросы Рамазан ответить успел. Главным из них был: "Когда репортер будет возвращаться в корпункт и будет ли с ним сопровождение федералов?"

Усмотреть за журналистами было невозможно. Они, как шаловливые детишки, хотели забраться туда, куда родители не разрешали, думая, что там от них прячут самые интересные игрушки или сладости. Они старались отвязаться от сопровождения, считая, что его приставили к ним не столько ограждать от нападений, сколько контролировать каждый шаг. Ссор из-за этого и взаимных обид было много.

Формально дорога проходила в тылу, где вот уже как два месяца восстановлен конституционный порядок. Боевиков ни в горах, ни в селах, за исключением родины Егеева, давно не замечали, а значит, самое страшное, что могло случиться на дороге, - это поломка автомобиля. Если не удастся починить его, то придется топать пешком, потому что надеяться на попутку так же глупо, как ждать, что на дорогу опустится НЛО с пришельцами. Пока дойдешь до райцентра, все ноги собьешь в кровь, да и поклажа тяжела, а оставлять ее на дороге нельзя. Камера и прочее снаряжение стоят во много раз дороже "газика". Местные жители давно это смекнули и, провожая взглядом проезжающие съемочные группы, тихо шептались между собой: "Вот сто тысяч поехало", но в этом случае они приплюсовывали к стоимости аппаратуры, которую было довольно трудно перепродать, еще и размер выкупа, а получить его было вполне реально.

На боевиках были белые комбинезоны. Если они прилягут на снег и не станут выставлять напоказ оружие, как торговцы на базаре, то вполне могут органически вписаться в ландшафт прямо как крокодил Гена, которого старушка Шапокляк уговаривала спрятаться на газоне и пугать прохожих.

Вертолеты не тревожили небо. Видимо, федералы притомились или исчерпали запасы топлива и теперь были вынуждены поставить технику на прикол до тех пор, пока им не привезут горючее - в округе его было очень много, только под землей и в первоначальном виде. Пробивай скважину и качай оттуда нефть, а маленький заводик для ее переработки раздобыть здесь так же легко, как самогонный аппарат в любом селе соседней губернии. Но вертолетчики марать руки не будут.

Алазаев не хотел думать о том, что Рамазан мог неправильно определить время, ошибиться на час-другой. От мысли, что все это время придется пролежать на холоде, Алазаев покрывался гусиной кожей. Ему становилось холодно, точно он уже провалялся в снегу не один час и давно закоченел, стал едва отличим от трупа.

- Бр-р, - замотал он головой, как собака, которая вытряхивает из шерсти воду после купания. Алазаев вытряхивал так тревожные мысли.

Греться тогда придется спиртным, благо он предусмотрительно захватил с собой фляжку с превосходным истабанским коньяком. Поскольку запасы его последние лет семь не возобновлялись, то он стал редкостью и постоянно рос в цене. Скоро будет стоить целое состояние - его можно тогда продавать на аукционах как антиквариат. Хорошо еще, что ветра не было. Иначе Алазаеву уже пришлось бы волей-неволей опустошать содержимое фляжки.

Поначалу они проваливались в снег почти по колено. Уронишь что-нибудь - не достанешь. Все провалится до дна. Будешь водить по нему руками, нащупывая потерянное, точно из речки выуживаешь раков, спрятавшихся среди коряг. Наткнешься на такую корягу, дернешь на себя, а окажется, что это растяжка, забытая здесь кем-то еще когда снег не выпал. Ее и ногами задеть можно - всего не предусмотришь. Или наступишь на камень, но странный какой-то, обработанный, точно это непонятно откуда взявшаяся статуя, вырывать ее из снега не стоит, потому что окажется, что это затвердевший труп. Пока им не попалось ни одного такого сюрприза.

В таком глубоком снегу легко прятаться. Упал на живот, побарахтался немного, чтобы снег осыпался с краев ямы, - и готова берлога, где, как медведь, можно спокойно ждать весну. Но и не заметишь тогда, как окаменеешь.

Чуть позже снег стал мелеть и до коленок не доходил, даже когда боевики проваливались в рытвины, а потом слой его поднимался чуть выше щиколоток, но боевики уже набрали полные ботинки снега. Не остановишься и не вытряхнешь его - поблизости нет ни одного камня, на который можно присесть, а тем более пенька. Стоять же на одной ноге, как аист, балансируя, пока снимаешь ботинок с другой ноги и вытряхиваешь снег, если и приходило кому-то в голову, то он не спешил поделиться этой мыслью. Снег растаял, и теперь в ботинках хлюпала вода, намочив носки, которые стали сползать.

Алазаев вытащил из мешка, болтавшегося у него на спине, шоколадку "Сникерс", сорвал обертку, бросил ее на снег, придавил ногой, чтобы не было видно. Шоколадка затвердела, стала похожей на не первой свежести сухарь, который не одну неделю пролежал в хлебнице, и только из-за того, что никакого другого провианта не сохранилось, он дождался своей очереди и попал в рот, хотя место ему было не в желудке, а в помойном ведре.

Шоколад крошился. Алазаев осторожно грыз орешки, боясь, что если он заработает челюстями более интенсивно, то от какого-нибудь зуба обязательно отколется кусочек, а до стоматолога, чтобы залечить зуб, он доберется не скоро.

Во рту шоколад оттаивал, лип вместе с карамелью к зубам. К нему возвращался вкус.

Боевики последовали примеру своего командира, захрустели шоколадками, зачавкали с аппетитом, челюсти заломило от голода, изо рта едва не текла слюна. Боевики едва успевали слизнуть ее с губ.

На дорогу они набрели неожиданно. Алазаев думал, что до нее еще метров пятьсот, и когда он увидел, что она вытекает из-за ближайшего холма, то очень обрадовался.

Это было скорее направление, чем дорога. Ее так никто и никогда не асфальтировал, хотя лет пятнадцать назад на это выделили необходимые средства, но они где-то затерялись. Потом стало не до того, чтобы искать виноватых. Новых денег, опасаясь, что их ожидает такая же судьба, а именно: осесть в чьих-то карманах, выделять не стали. Но на всех картах обозначалось, что дорога - заасфальтирована.

Чахлые деревья и кусты, обступавшие дорогу с обеих сторон и не дававшие ей расползтись, походили на путников, обобранных разбойниками до нитки. На них не сохранилось ни единого листочка. Прикрыться от взоров тех, кто будет ехать по дороге или пролетать над ней, нечем. Придется ждать еще несколько недель, прежде чем на деревьях начнут опять появляться листья. До этого к дороге и не подступишься.

Она, как река, прорезала русло меж холмов.

Сейчас дорога была твердой, как гранит. Ее засыпал снег, утрамбованный машинами, но весной и осенью, когда она раскисала, на каждый километр приходилось затрачивать столько усилий, сколько на преодоление сложной полосы препятствий. Не всем такое удавалось с первого раза. Легковушки напрочь застревали в грязи, и вызволять их приходилось бронетехникой.

Если в ближайшие дни случится метель и все здесь занесет снегом, то дорога потеряется, искать ее придется на ощупь, движение на ней окончательно замрет, впрочем и сейчас она была пуста.

Она просматривалась в обе стороны метров на триста. Учитывая, что машина должна была двигаться по ней со скоростью километров тридцать, этого вполне достаточно, чтобы появление любого автомобиля не стало для боевиков сюрпризом.

- Мы останемся здесь, - сказал Алазаев двум боевикам, - а ты, Малик, снимай комбинезон и иди к дороге, поставь растяжку. Когда увидишь "газик", кричи, что впереди растяжка, маши руками. В общем, ты должен остановить машину. Когда машина остановится, водителя можешь убить. Ножом. Не пулей. Шуметь нам нельзя. Репортеров не трогай. Только пугни, чтобы они не строили из себя героев и не сопротивлялись. Понял?

- Ага, - буркнул Малик, хотя из сказанного он понял далеко не все. Жаль, что все надо будет делать ножом. Автоматом - гораздо легче. Кричать, останавливать - полоснул из автомата по мотору или колесам, и никуда машина больше не поедет, а все, кто в ней сидит, окажутся в западне и спрятаться нигде не смогут - автоматная пуля прошьет борта "газика" навылет, вместе с пассажирами. И бежать-то им некуда. Боевики могут прятаться в любом сугробе. Неправильно выберешь направление - и сам прибежишь к ним в руки.

- Замерзну я. Может, комбинезон-то не снимать? - заныл Малик.

- Снимай. Снимай. Да побыстрей. И автомат мне оставь.

- Автомат? - опешил Малик. Без автомата он чувствовал себя непривычно, точно оказался голым посреди оживленной улицы.

- Не бойся. Мы будем за тобой следить. Если что, подстрахуем.

- Ну, автомат? - он будто выпрашивал милостыню. Он уже не думал о комбинезоне.

- Сам подумай. Будешь ты останавливать машину с автоматом. Никто не остановится. Наоборот, вдарят по газам и тебя еще задавить попробуют. Давай автомат. О тебе же забочусь.

У Малика была не очень хорошая наследственность. Несмотря на то что он последние годы питался довольно сносно, гораздо лучше многих и многих своих соотечественников, и тем более не голодал, хотя и не забыл, что это, все равно он выглядел младше своего возраста. Развитие организма шло с замедлением. Окажись он в школе, сверстники заклевали бы его обидными прозвищами "карлик", "недомерок" и прочими. Кулаками Малик ничего не доказал бы. Он был слабым бойцом, знал это и, вероятнее всего, пырнул бы ножом обидчика, подкараулив его в подворотне или подъезде.

Малик выбрался из комбинезона, который валялся теперь у его ног. На нем остались черные мешковатые штаны, вытянутые на коленках пузырями, синяя спортивная куртка, потертая и засаленная, за поясом штанов - пистолет, в кармане куртки - граната и выкидной нож. Малик сжимал его рукоятку.

Зубы у него начинали клацать. Пот на спине остывал, испарялся и впитывался обратно в кожу.

- Очень хорошо, - сказал Алазаев, посмотрев на Малика. - Иди.

Малик обреченно двинулся к дороге. Плечи его поникли, голова чуть опустилась вперед. Он таранил воздух. Ноги шаркали, загребая снег, как у старика, для которого высоко поднимать ноги - уже слишком тяжело. Вид у него был таким жалким, что даже самое черствое сердце при виде его должно было наполниться состраданием. Попроси Малик кусок хлеба, вряд ли ему откажут.

Один раз он поскользнулся, но успел выставить руку, на которую и упал, и еще на коленки, потом поднялся, отряхнул налипший на одежду снег, проверил, не выпали ли граната с пистолетом, побрел дальше.

Боевики залегли на холме, приготовили оружие. Теперь снег забился и под одежду. Тела начинали неметь, как после укола обезболивающего. Интересно, сколько нужно времени, чтобы это ощущение распространилось на все органы? Потом можно проводить хирургическую операцию без анестезии.

"Газик" громким тарахтением на полминуты предвосхитил свое появление. Услышав его, Малик, только что закончивший заниматься растяжкой, резво рванул навстречу приближающемуся автомобилю, потом перешел на шаг.

Из выхлопной трубы "газика" периодически вырывались клубы черного едкого дыма, которые не растворялись в воздухе, висели над дорогой плотной тучей, словно машина специально оставляла за собой дымовую завесу.

Даже те жалкие сорок километров, видимо, были предельной скоростью, с которой "газик" мог перемещаться. Он скрипел, трещал, казалось, что сварные швы на его корпусе не выдержат такого напряжения и лопнут, машина начнет разваливаться, теряя сперва крылья, потом выпадут двери, сорвется брезентовая крыша. Он трансформируется в модификацию, предназначенную для более теплого климата: для Африки, Средней Азии или Латинской Америки. Потом останется только рама со все еще работающим двигателем, а затем и она осядет носом в снег, потому что сдуются шины.

Алазаев поймал на мушку автомата смутно видневшегося за лобовым стеклом водителя. Стрельнуть или не стрельнуть - вот в чем вопрос. Водителя убить нетрудно, но потерявшая управление машина может перевернуться, пассажиры получат травмы. Зачем рисковать?

Машину постоянно заносило от того, что задние колеса старались обогнать передние. Чтобы не дать им этого сделать, водитель с нечеловеческой скоростью вертел руль, который, кстати, не снабдили гидроусилителем, и потому он требовал колоссальных усилий - час такой дороги накачивал мышцы на руках получше любого тренажерного зала, причем бесплатно.

Малик бежал навстречу автомобилю, смешно размахивая руками. Он то ли отбивался от насекомых, то ли вообразил себя мельницей или вертолетом. Задыхаясь, он что-то кричал, но ветер уносил в сторону почти все слова. На холм, на котором укрылись боевики, ветер забрасывал какие-то обрывки, точно Малик в одночасье выучил непонятный язык и теперь изъяснялся только на нем, забыв родной.

Водитель, увидев приближающегося человека, ударил по тормозам. Колеса, взвизгнув, замерли - их заклинило, будто в них кто-то загнал железный штырь, но машина продолжала ехать вперед, как на лыжах, медленно разворачиваясь левым боком, надвигаясь, как снежная лавина, на остановившегося и онемевшего Малика. Колеса загребали снег, счищали его с дороги, как скребки. Малик стоял, как столб, который установили посреди дороги сильно подвыпившие ремонтники, и боялся сойти с места, точно очертил вокруг себя мелом круг, через который не могла пробраться никакая нечистая сила, а к ней можно было отнести и извергающий черный дым и пышущий жаром автомобиль - этакий дракон, сделанный колдуном-неоконструктивистом.

"Газик" сбил бы его, как бита городошную фигуру, как шар для боулинга кеглю. Алазаев закрыл глаза, потому что ему было больно видеть, как Малика превращают в мешок из невыделанной кожи, набитый переломанными костями, причем помешать этому, даже если выпустит по автомобилю весь автоматный рожок, а потом еще один, он все равно не сможет. Сердце защемило, только бы не издохнуть от сердечного приступа.

Малик сдвинулся с места, сделал сперва один нерешительный шаг, потом другой, гипнотическое очарование надвигающейся смерти ослабло, он отскочил в сторону - прямо на обочину, которая казалась такой же твердой, что и дорога, но на самом деле оказалась ненадежной, как болотная топь, в которую он провалился по колени.

Автомобиль, едва не задев его, припорошив снегом и обдав ветром, проскочил мимо, остановился, оставив Малика метрах в десяти позади себя.

Водитель ногой пихнул дверь. На ней синей изолентой были выведены две буквы - TV.

Дверь отворилась, болталась на петлях туда и обратно. В эту секунду автомобиль стал напоминать старую развалившуюся избушку.

Малик выбрался из снежной топи. Коленки его дрожали от пережитого страха. Шел он нетвердой походкой, точно сильно нагрузившись спиртным. Ноги прогибались в коленках, тело клонилось к земле, и, чтобы не упасть, Малик, доковыляв до машины, ухватился за борт, как за спасательный круг.

- Ты что под колеса лезешь? - закричал водитель.

Он спрыгнул в снег, распрямился и смотрел на Малика. У того дрожали губы, отвечал он заикаясь, точно сильно продрог, с трудом складывая в слова отдельные звуки, чему очень мешали стучащие друг о друга зубы.

- Т-там-м, рас-ссс-т-тяжка на до-дор-роге.

На водителе был серый маскировочный комбинезон, но без знаков отличия и нашивок, говорящих о его принадлежности к тому или иному подразделению. Очевидно, водитель был штатским, а комбинезон раздобыл либо на базаре, либо выпросил у федералов, у которых на складах такого добра хватило бы, чтобы одеть армию, по численности не уступающую той, что была в Советском Союзе.

Водитель стоял раскованно, широко расставив ноги. Он никого не боялся, смотрел на Малика с каким-то пренебрежением и превосходством, точно хозяин, к которому подбирается недостойный слуга, чтобы вымаливать прощение. Он недоволен тем, что слуга идет, а не ползет на коленях. Водителю очень подошла бы в эту минуту сигара, гуляющая из одного угла рта в другой, а в руке - стек или плетка, которыми он должен отхлестать провинившегося слугу, чтобы впредь он никаких ошибок не совершал и не становился причиной беспокойств для хозяина. Слишком самоуверенный тип. И это несмотря на грязную черную куртку, затертые вылинявшие джинсы и стоптанные ботинки, несмотря на небритость, синяки под глазами от недосыпа и запущенный опухший вид, будто минувшим вечером водитель страшно пил и все еще мучился от похмелья. Изо рта у него несло не спиртным, а табаком, смешанным с чем-то кислым. Он обнажил желтые зубы. С одного взгляда становилось понятно, что он не следует советам рекламы, зубы чистит очень редко, совершенно не заботясь об их белизне. Он был выше Малика минимум на две головы и примерно в полтора раза шире его в плечах. Малик смотрелся рядом с ним этаким пигмеем или обычным человеком, но попавшим в страну великанов. В присутствии таких людей Малик испытывал чувство неполноценности из-за своей комплекции, замыкался, становился угрюмым и старался побыстрее уйти куда-нибудь, чтобы и его никто не видел, и ему на глаза не попадались такие великаны.

Отворились задние дверцы машины. На снег по обе стороны автомобиля вывалилось еще два человека. Один из них поскользнулся, невольно толкнул Малика. Тот полетел прямо на водителя, который, чтобы избежать столкновения, выставил вперед руки, но получилось, что он будто приготовил их для объятий и спешит заключить в них Малика. Тот не преминул этим воспользоваться, налетел на водителя, легонько сжал его, а потом отступил на шаг-другой.

Окровавленное лезвие кинжала тускло блеснуло в его руке.

Водитель крякнул. На лице его появилось недоумение. До бронтозавра так же долго доходит, что на него кто-то напал, вгрызается в бок огромными челюстями, но боль еще не докатилась до мозга. Водитель начал медленно оседать в снег, а ноги его словно плавились, как кусочек масла, попавший на горячую сковородку. Они подломились. Водитель осел на колени, откинулся назад, а потом и вовсе сложился, совсем как резиновая надувная кукла, из которой наполовину спустили воздух.

- Э-э-э? Что такое с ним? - спросил один из репортеров озадаченно, но совсем не испуганно.

На нем была темно-синяя бейсболка с названием хоккейного клуба. Малик сделал такой вывод только потому, что помимо надписи на кепке была вышита еще и эмблема клуба с двумя хоккейными клюшками. Малик окрестил его "хоккеистом". Ему было лет сорок. Длинные седоватые волосы завязаны в пучок, наподобие конского хвоста. Малика стала глодать зависть, когда он рассмотрел темно-синюю джинсовую куртку "хоккеиста" с белым меховым воротником. Руки рвались сейчас же сорвать ее, примерить, но Малик удержался. Никуда эта куртка от него не уйдет.

Второго Малик разглядеть пока не мог. Тот стоял за машиной.

"Хоккеист" не понял, что произошло, хлопал ресницами и полагал, наверное, что с водителем случился нервный припадок и он потерял сознание. В аптечке, которую по правилам ГИБДД полагалось иметь в каждом автомобиле, наверняка есть нашатырный спирт, так что водителя можно вернуть в сознание. Если не поможет нашатырный спирт, придется везти его больницу. Это вполне преодолимые трудности.

- Заболэл он, - сказал Малик, справившись с заиканием, - ты на месте лучше стой, а то тоже заболеешь.

Говоря это, Малик перебросил нож в левую руку. Он убрал бы его, но окровавленное лезвие испачкает куртку, а вытереть кровь он пока не мог. В правую он взял пистолет и с гаденькой улыбочкой наставил его на репортера. Второй, завидев, в чем дело, строить из себя героя не стал, на Малика с кулаками не бросился, а остался на месте. Вот только лицо его побледнело, потускнело, осунулось, подпорченное грустью. Он был помоложе своего спутника, но гораздо старше Малика.

Малик отступил от машины, чтоб видеть обоих.

- Эй ты, - он указал пистолетом на того, что стоял за машиной, - не прячься, встань рядом с ним.

Пистолет очертил в воздухе маршрут, по которому должен был перемещаться репортер.

- Кто вы?

Малик оставил этот вопрос без ответа, сделал еще один шаг назад, быстро обернулся. С холма к нему спешили остальные боевики. Репортеры заметили их только сейчас. Теперь у них должны были рассеяться надежды на спасение.

- К-к-то вы? - вновь повторил репортер.

Заикание - болезнь заразная. Получалось, что она передается от человека к человеку по воздуху. Наблюдение, достойное клинического исследования.

- Ты про нас так много наговорил. Что ты, такой глупый - сам еще не догадался, кто мы?

- О вас - наговорил?

- Ну не о нас - о таких, как мы.

- Вы нас убьете?

- Нет. Интервью дадим.

Малик заулыбался своему остроумию, но репортеры были так напуганы, что не оценили эту шутку, чем немного расстроили Малика. Причину их страхов понять легко. Некоторые боевики жестоко расправлялись с пленными, вспарывали им животы, перерезали горло. Малик видел такие казни, но забавы в этом находил для себя мало.

Кровь хлестала из водителя, как вино из порезанного бурдюка. Снег не успевал впитывать ее, и она растеклась в огромную лужу, которая уже начала подбираться к ногам Малика. Он отошел, чтобы не запачкать ботинки.

В конце своего репортажа репортеры представлялись, поэтому Алазаев знал их имена и фамилии. Корреспондент - Сергей Плошкин. Не очень благозвучная фамилия. Лучше взять псевдоним. У оператора с этим все было в порядке - Павел Ракунцев.

Плошкин изменялся на глазах. Он почти не походил на того человека, которого Алазаев видел по телевизору, чей репортаж записал на кассету, но все же какие-то черты, по которым еще можно было узнать его, сохранились, а то Алазаев стал бы беспокоиться, что ошибся и захватил совсем не того, кто ему нужен.

Водитель превратился в ворох одежд. До помойки их не донесли. Снег растопился от теплой крови, но потом, когда кровь остыла, он опять замерз, кристаллизовался и стал походить на выпавшие из кармана водителя леденцы, которые тот грыз в дороге, скрашивая нудное однообразие. Леденцов было так много, что водителю их хватило бы, чтобы доехать до Владивостока. Никто их почему-то не спешил собирать.

Труп еще не окоченел, и когда Алазаев легонько толкнул его ногой, он принял совсем другую позу.

Алазаев не ждал от репортеров никакого подвоха и мог повернуться к ним спиной, зная, что никто из них не прыгнет к нему на спину, не попытается оглушить и отнять оружие. Они не успеют.

Ракунцев молчал, держал правую руку в кармане, но если там был пистолет, он выстрелил бы, когда здесь находился только Малик, и все же и оператора и его спутника не мешало обыскать.

- Малик, посмотри, что у них в карманах, - сказал Алазаев.

- Ага, - улыбнулся Малик.

Он с воодушевлением принялся похлопывать по бокам, груди и спине вначале одного пленника, точно выбивал пыль из его одежд или отряхивал снег, а потом, видимо удовлетворившись проделанной чисткой, занялся вторым. Малик радовался тому, что может совершенно безнаказанно вытряхивать из карманов бумажники с деньгами. Куртку оператора он оставил напоследок. Он ощупывал ее, как придирчивый покупатель. Не часто ему выпадало получать такое удовольствие, и он, как мог, растягивал его, проверяя по нескольку раз одни и те же места.

Боевики держали оружие небрежно, точно провоцируя репортеров на какие-то необдуманные поступки.

- На, вот.

Малик протянул Алазаеву два бумажника. Один из них по толщине заметно превосходил другой. Его бока округло выпирали, точно крокодил, из кожи которого он был сделан, заглотил большую антилопу и теперь отдыхал, переваривая ее. В бумажнике лежала внушительная пачка купюр разного достоинства. Тысячерублевки мирно уживались с червонцами, так что, в общем, в этом кошельке хранилось тысяч пятнадцать - семнадцать, в другом - меньше. Не густо. Для разбойников с большой дороги, за которых, видимо, и приняли боевиков репортеры, такой улов стал бы полным разочарованием. В сердцах они могли и расстрелять своих пленников. Плошкин смотрел на Алазаева смущенно, как посетитель ресторана, который заказал множество дорогих блюд, а потом выяснилось, что не может за них расплатиться. Остается ему уповать на милость официанта. Тот будто раздумывает, как поступить с клиентом: стоит ли приглашать в служебную комнату, учить кулаками и городошной битой, а потом продемонстрировать результаты нравовнушений второму и отправить его за недостающей суммой, строго разъяснив, что если он не принесет деньги к указанному сроку, то начнет получать своего приятеля по частям.

- Мы репортеры. - Плошкин сказал это медленно, точно прощупывая почву для ведения дальнейших переговоров, а от того, какое воздействие вызовут его слова, зависят дальнейшие фразы. В первой же прощупывался неприкрытый подтекст, особенно он стал виден, когда репортер добавил: - С восьмого канала. Это очень известная компания.

Алазаев и так это видел, рассматривая их редакционные удостоверения.

Но фразу можно было перевести следующим образом: за нас дадут приличный выкуп.

Алазаев удовлетворенно кивнул, показывая своим видом, что подтекст он хорошо понял и повторять фразу в незашифрованном виде не стоит.

Эта дорога не входила в число оживленных, но все же когда-нибудь и на ней должен появиться какой-то автотранспорт. Чем дольше затягивать мизансцену, тем больше вероятность этого.

- Пошли, - сказал Алазаев.

Казалось, что это его слово развеяло большинство страхов репортера. Он чуть приободрился от того, что его сразу убивать не станут, а дадут небольшой шанс, и если компания раскошелится, то он вновь окажется на свободе, а может, его отобьют федералы.

- У меня там аппаратура, - угрюмо сказал оператор, кивнув на автомобиль. - Она денег больших стоит.

- Вытащи ее, - сказал Алазаев.

Он наблюдал, как оператор забрался в автомобиль на заднее сиденье, достал увесистую камеру, спрыгнул на землю, хотел было положить камеру на снег и вновь сунуться в автомобиль, но Алазаев остановил его. С непривычки камеру можно было принять за какой-то новый вид оружия - портативный лазерный луч или переносной гиперболоид инженера Гарина. Алазаев нагнулся, ухватился за нее, попробовал поднять, с трудом оторвав от земли. Он не ожидал, что камера окажется такой тяжелой.

- Ты что же ее целый день таскаешь?

- Приходится.

- Устаешь? Я тебе помогу.

С этими словами Алазаев разжал пальцы. Камера грузно упала, ее перекосило, отвалился объектив и она как тонущий корабль, получивший торпеду прямо по центру кормы, переломилась надвое, осела на мель, а Алазаев стал добивать ее каблуками. Хрупкая оптика рассыпалась после первого же удара, железный корпус сперва прогнулся, от чего внутри его произошли неисправимые разрушения, потом треснул, и наконец из него, как из распоротого живота, полезли внутренности: расколовшиеся микросхемы, платы, битое стекло - все это усеяло снег. Оператор взирал на это с тоской в глазах.

- Ну, вот и все, - сказал Алазаев, посмотрев на свою работу. - Тебя больше ничего не тревожит? Можешь идти?

Он не удивился бы, если оператор полез сейчас опять в машину, достал оттуда мешок, куда стал складывать останки камеры, но оператор только кивнул в ответ. "Вообще-то она застрахована", - оператор только подумал об этом, а вслух, конечно, ничего не сказал.

Глава 10

Со стороны они напоминали не доблестных солдат, блестяще выигравших ключевое сражение этой кампании, а скорее деморализованные, разгромленные, отступающие войска, у которых не осталось сил даже бежать, несмотря на то что на пятки им наседает преследующий противник. Они могут только брести, понуро опустив головы вниз, точно хотят что-то рассмотреть в снегу: отпечатки какого-то зверя, свои собственные следы, которые помогут найти им дорогу обратно или что-то другое. Кто их знает. Они вряд ли ускорят шаг, даже если их начнут подгонять из пулемета или они почувствуют за спиной дыхание смерти. Они только обернутся, чтобы посмотреть, кто же может так отвратительно дышать, еще посоветуют ей воспользоваться освежающей пастой.

Опять пришла зима. Кожа на лице загрубела, стала бесчувственной, как старая кора, а если до нее дотронуться пальцами, покажется, что она превратилась в лед, вся влага в ней замерзла, но подушечки пальцев уже не могут разобрать такие нюансы. Почувствуешь только, что они наткнулись на что-то твердое, надавишь немного - и кожа растрескается, точно скулы покрывает дешевый кожзаменитель, разлагающийся на морозе. Он начнет отваливаться. Но и этого не почувствуешь, потому что лицо покрыто маской.

Боль придет только когда войдешь в палатку, сядешь возле еще не остывшей печки и начнешь оттаивать. Чтобы этого не произошло - надо оставаться на морозе, всегда оставаться на морозе, а когда сюда придет настоящая весна (случится это через считанные дни), потеплеет ветер и придется бежать куда-нибудь на север, где для местных жителей слово "тепло" так же непонятно, как для австралийских аборигенов "снег". Остается еще один способ - забраться в холодильник и там переждать весну, лето и начало осени.

От таких мыслей поднимаешь руку, начинаешь судорожно вдыхать в замерзшие подушечки пальцев жизнь, омывая их паром изо рта.

Все молчат, думая о чем-то своем. Замкнулись каждый в своем коконе, и ничто этих коконов не разобьет. Может, только слова, но никто не решается заговорить, потому что так он первым разрушит свой кокон.

Смотреть вниз - полезно. Забытую кем-то монетку - не найдешь. Но нет ничего хуже, чем нащупать ногой мину или растяжку, когда думаешь, что все опасности уже позади. Глаза еще не так устали, чтобы не заметить натянутую проволочку.

Снег словно усыпан дробленым стеклом. Солнце, проваливаясь за горизонт, перебирает лучами эти крупинки, отражается, запоминает, сколько их, чтобы утром вновь посчитать, не украл ли кто какую-то из них.

"Мусорщики" подмели все чисто. Ни одного боевика не осталось на улицах. Только примятый снег, в тех местах, где они лежали.

Хоть бы завтра на работу не ходить. Всем положен выходной. Даже два в неделю. Но у них слишком злой и бессердечный хозяин, который не понимает, что подчиненные могут устать, а поэтому завтра он опять погонит их на работу, не дав выспаться, и так будет продолжаться изо дня в день, пока они не начнут валиться с ног, как загнанные лошади. Таких лошадей пристреливают, потому что они никому не нужны. Они близки к этому состоянию. Но, похоже, что раньше с ног свалится хозяин. Он живет в таком же диком темпе, что и они, уже несколько месяцев, а он старше их и, значит, должен сломаться быстрее. Пирамида будет рушиться с вершины - это не так катастрофично для нее, начни разваливаться в пыль нижние блоки - вот ведь тогда сломается вся конструкция.

Опять пошел снег. Если они не будут изредка стряхивать его, то к лагерю превратятся в снеговиков.

Покажите людей, мучающихся от бессонницы и, чтобы избавиться от нее, глотающих успокоительные таблетки. Есть очень простой способ избавить от этой болезни. Больших затрат он не требует. Билет на поезд до Истабана стоит немного. Итак, привезти их в Истабан, дать в руки автомат и отправить зачищать села. Какая экономия для федерального бюджета? Колоссальная. Рекрутам - не надо платить высокую зарплату, напротив, это с них надо брать деньги за лечение, вырученные средства направлять на развитие производства, разработку новой техники и снаряжения, а то, если война эта продлится еще пять-шесть месяцев, отпущенные военным деньги иссякнут, и тогда надо будет либо пересматривать расходные статьи бюджета, идти на очень непопулярные меры и сокращать социальные статьи, за счет которых продолжать финансирование этой войны, либо резко сворачивать боевые действия. Но, может, цены на нефть еще немного подрастут? А?

Они и не заметили, как сзади подъехал генеральский "уазик".

- Кто шагает дружно в ряд?

Этого лозунга им явно не хватало. Закричи его кто-нибудь, они, может, и не среагировали бы сразу, не ответили правильно, но, безусловно, подтянулись, зашагали дружнее или... завертели бы головами по сторонам, подумав, что кричат не им, а кому-то другому. Но там, по другим улицам, скрытые заборами и домами, брели такие же уставшие, перемазанные черт-те чем люди, все дальше уходя от центра селения, точно это было какое-то ненавистное для них место, проклятое, и держаться от него лучше подальше.

Хозяин, он же генерал Крашевский, не спал две ночи. Его глаза покраснели, налились кровью, будто он вставил в глазницы тлеющие уголья и стал похож на дьявола, собирающего разбросанные по земле души грешников. Их много, очень много в округе, и он прямо-таки лучится энергией и радостью, видя их, потому что они подпитывают его.

Округа большая, пешком ее никак не обойдешь, поэтому он разъезжает на "уазике", который так трясется, что кажется, будто некоторые его детали не приварены друг к другу, а соединены шарнирами или связаны веревочками.

Изредка боль стискивает его сердце и держит одно-два мгновения, а потом отпускает. Она так играет, чтобы генерал не забывал, что и над ним тоже кто-то стоит и стоит ему оплошать, как и его душу заберут.

Заглушать боль таблетками хозяин не хочет. Он тихо ругается, чтобы его не услышал водитель, посматривает в полуоткрытое окно. Закрыть его невозможно. Ручку заело. Ветер забрасывает в щель хлопья снега.

Когда генерал видел своих солдат, то просил водителя остановиться, отворял дверь машины, выходил, кричал слова благодарности, те ему что-то отвечали, но он не разбирал их слов, улыбался, хлопал ближайшего по плечу, вновь забирался в машину и ехал дальше.

Адъютант не отличался высокой штабной дисциплиной. Он не только не открывал дверь генералу, не поддерживал его под руку, помогая покинуть машину, но оставался во время всего действа внутри, точно все происходящее его совсем не касалось.

Машину трясло на кочках так сильно, что становилось очевидным конструкторы не предусмотрели в ней рессоры и, видимо, хозяин останавливается вовсе не для того, чтобы поприветствовать бойцов, ведь он смог бы сделать это и не останавливаясь, а чтобы немного отдохнуть, чтобы перемешавшиеся органы опять распределились по положенным им местам.

- Спасибо за службу, егеря, - говорит генерал.

- Рады стараться, ваше превосходительство.

Возглас этот получается на грани фола, почти в разнобой, и скажи они так на смотре, ни миновать разноса, но генерал доволен и таким ответом.

Все с тоской смотрят на "уазик". Генералом никому из них не стать, ну, может, Кондратьев при удачном стечении обстоятельств дотянет, а, значит, они никогда не будут вот так объезжать поле сражения. Придется рассчитывать на свои только ноги, а они просят отдыха.

Мысль о том, что хозяина можно попросить подбросить до лагеря, пришла всем в головы, когда "уазик" удалился на такое расстояние, что для сидящих в нем шум мотора перекрывал любой крик егерей, даже возьми они в руки рупор и загорлань в него, словно оказались на демонстрации или митинге.

Но в "уазик" все не влезут. Место там найдется еще только для двоих на заднем сиденье. Там уже сидел генерал. А если посадить к ним на колени еще троих, то машина просядет, с треском лопнут покрышки, словно под ними взорвалась противопехотная мина, и тогда идти пешком придется всем, в том числе и хозяину.

Правильно, что они не попросили подвезти их. Сперва их лица стали еще грустнее, потом возвратились в прежнее кислое состояние. Но ненадолго. Они увидели мираж. Колеса "уазика" выбрасывали из-под себя снег со скоростью землечерпалки. Так они скоро доберутся до вечной мерзлоты, начнут вгрызаться в нее, стирая до лысины шины, впрочем они и без того такие гладкие и блестящие, что в них вскоре можно будет искать свое отражение.

Егеря увидели эту картину не сразу, точно мир перед глазами погрузился в какую-то полупрозрачную, колеблющуюся, как нагретый воздух, дымку. Когда они наконец-то поняли, что машина застряла, то в нее сзади с одного бока упирался адъютант, а с другого - генерал. Их ноги тоже проскальзывали, искали опору, но подошвы ботинок ползли назад, а машина оставалась на месте.

Егеря молча бросились к "уазику". Усталость куда-то пропала. Теперь они походили на калек или травмированных - им вкатили лошадиную дозу обезболивающего, заморозили раны, превратили всех их в зомби, которые уже ничего не чувствуют, даже если наступят на мину.

Мирового рекорда в беге на тридцать метров они не установили, даже близко к нему не подобрались.

Глаза затуманились в предчувствии обморока, но закатываться к небесам еще не стали. Взгляд уперся в автомобиль - старый и покарябанный. Пальцы коснулись холодного металла - он точно вздрагивал от напряжения, и эта дрожь передалась вначале рукам, а потом, как гангрена, стала распространяться все дальше и дальше.

- Бла-го-да-рю.

Генерал растягивал слоги. В паузах между ними он пытался отдышаться, но дыхание у него все равно оставалось прерывистым, рот не закрывался, точно он хотел насытиться воздухом, втягивал его, но голод все не проходил. Теперь у него покраснели не только глаза, но и кожа на лице, стали видны многочисленные крохотные подтеки от порвавшихся кровеносных сосудов.

Колеса продолжали проскальзывать, но машина поползла вперед, как на лыжах. Перестань колеса вовсе вращаться, она все равно продолжала бы ползти вперед, ну, может, немного медленнее.

Наконец машину резко бросило вперед. Егеря не смогли удержать ее. Она вырвалась из их рук, и они стали хватать пальцами воздух.

Машина, проехав с десяток метров, остановилась, точно заигрывая с егерями. "Поймайте меня". Но стоит им броситься к ней, как она вновь тронется с места и вновь ускользнет.

Генерал подошел к машине. Она его слушалась и даже не сделала попытки убежать. Двигатель заглох. Генерал обернулся. Егеря смотрели ему в глаза, как собаки, которые, подбежав к хозяину, ждут от него дальнейших приказаний: то ли он, небрежно махнув рукой, покажет им кого надо загрызть, то ли бросит кости с мясом, но он опять сказал: "Благодарю" - теперь, правда, уже не растягивая гласные.

- Рады стараться.

Егеря опять сказали это плохо, но генерал опять был доволен таким ответом, он забрался в машину, а через мгновение взвыл двигатель, будто кнопка, которая оживляла его, находилась не на панели приборов перед водителем, а была вмонтирована в заднее сиденье и включалась - стоило только генералу опуститься на него. Напрасно водитель думал, что именно он управляет машиной. Он ошибался, а в руках у него был игрушечный руль.

Кондратьев вертел сигарету в пальцах. Занятие это опасное. И не заметишь, как сигарета окажется между губ, как какой-нибудь доброхот обязательно, чтобы услужить командиру, поднесет к ней зажигалку или зажженную спичку - и тогда... тогда начнешь с наслаждением вдыхать едкий дым, забыв о том, что вот уже вторую неделю пытаешься изжить эту вредную привычку. Лучше играться авторучкой. Но на столе, как назло, нет ничего, чем можно было бы потешиться - только пачка сигарет, забытая здесь кем-то из егерей.

До базы они добрались на автопилоте - это когда сознание уже отключилось или почти отключилось, глаза что-то еще видят, но мозг уже не в состоянии воспринять окружающую действительность и только ноги продолжают делать шаг за шагом.

Разбитая БМП все еще оставалась на окраине села. Когда Кондратьев увидел ее, то подумал, что ее надо поставить вместо сгинувшего в плавильной печи памятника Ленину. В этом случае постамент придется сделать побольше, но места на площади для него предостаточно и даже останется для колонн трудящихся, которые будут идти мимо него на первомайской демонстрации, размахивая цветами, плакатами с изображением президента и лозунгами, прославляющими хорошую жизнь. Ну, может, нести они будут что-то другое. Первомай - это, кажется, профсоюзный праздник.

Вот только говорить о своей идее полковнику, а уж тем более генералу, он не осмелился, не из-за того, что боялся их гнева, а полагая, что и полковник и генерал пребывают не в лучшем физическом состоянии, чем их подчиненные, которые, стоило им только добраться до палаток, завалились спать не раздеваясь, что-то промычав друг другу сквозь зубы. С бычьего это, видимо, переводилось как "Спокойной ночи".

Посматривая на спящих егерей, Кондратьев чувствовал себя в роли воспитателя в летнем лагере отдыха, куда попали одни переростки. Рука прямо-таки тянулась поправить одеяло, точно кто-то из его предков был учителем, и теперь наследственная память давала о себе знать.

Он отдернул руку. Все же привычнее для нее было не одеяло поправлять, а с автоматом обращаться. Возьмись он за дело, которому не обучался, так никакая наследственная память не поможет и он, неуклюжий, чего доброго, перебудит раньше времени весь свой отряд.

До подъема оставалось еще полчаса. Лишать егерей последних снов, а они самые длинные, в несколько минут спрессовываются события, которые могут продолжаться в реальном времени часами, и самые сладкие, Кондратьев не желал. Не злыдень же он, а человек добрый и зла никому не желает, даже последнему-распоследнему боевику. Попадись он ему в руки, мучительной смерти выдумывать не будет, но и правоохранительным органам не сдаст. В расход пустит быстро и безболезненно, якобы при попытке к бегству.

У правоохранительных органов и так волокиты много, а итог один оправдают боевика, выпустят по амнистии или дадут такой маленький срок, будто он совершил мелкое хулиганство: украл на рынке джинсы или банку пива.

Прощать можно, но далеко не всех.

Солнце поднималось нехотя, как шар, в который еще не накачали достаточно гелия или горячего воздуха и он, лишь чуть отделившись от земли, не мог взлететь повыше. Но причина задержки была в том, что шар привязали к земле канатом, а когда его обрубили, солнце взобралось на небо за несколько минут, зависло там, словно осматриваясь.

Возвращаться в село беженцы побаивались. Они прослышали, что федералы применили там какое-то химическое оружие. Нашелся и паникер, утверждавший, будто это отравляющие газы. Они пропитали дома, испортили воду, и теперь в селе нельзя жить. Оно опасно как Чернобыльская АЭС, и лучше всего село законсервировать или сжечь. Отчего-то никто не додумался задать ему вопрос: "Почему федералы пошли в село, не надев противогазы?"

Загонять жителей обратно насильно не пришлось. Никто не стал бы этого делать. Солдаты устали. Поручать им еще какую-нибудь работу, боясь среди них волнений, не решилась бы даже акула капитализма, нажившая свой капитал бессовестной эксплуатацией рабочего класса. А жители, когда начнут коченеть, сами пойдут.

Повезло. Кондратьев сумел избавиться от гипнотического воздействия сигареты, засунул ее обратно в пачку, встал и вышел из палатки.

Он вздремнул всего пару часов. Голова была тяжелой, словно под череп ему загнали цемент. Он затвердел, превратился в камень. Головой теперь можно пробивать стены. И пули теперь ему не страшны - каску носить не нужно, станешь похож на профессиональных хоккеистов, которые шлем не надевали; впрочем, ударившись непокрытой головой в бортик хоккейной коробки, они, по крайней мере, те, кто после таких ударов был в состоянии вновь выйти на площадку, изменили свои привычки.

Шея с трудом удерживала вес головы. Она все норовила откинуться к плечу, пока не решив, к правому или к левому. От свежего воздуха цемент в голове начал потихоньку размягчаться.

Лагерь продолжал спать. Бродили часовые, злые и неприкаянные, как заблудившиеся между раем и адом души, уже уставшие от этой неопределенности, готовые ко всему, даже остаться на земле еще на один срок, но терпеть им осталось недолго.

Между собой они все уже обсудили. Окликать, чтобы хоть как-то развеяться, было некого. Всех боевиков увезли. Новые к селу не шли. Не стоило выключать шарманку Егеева, перемотать бы кассету да запустить ее заново. Кто-нибудь клюнул бы на эту наживку.

Горы безмолвствовали. Они вымерли или все там заснуло, потому что ветер отнес туда сонный газ, и только эхо может летать между склонами, чтобы проверить это. Но все молчали. Языки заплетались. Если кто-то заговорит, то его ненароком пристрелишь, приняв за иностранного шпиона, который ни слова не знает по-русски, лопочет на каком-то непонятном языке.

Все вокруг вытоптано, точно здесь прошла орда. Проделать столь грандиозную работу и втоптать в землю снег на площади несколько сотен квадратных метров часовые не смогли бы, даже ходи они без устали взад-вперед всю ночь.

Перекинуться с ними парой-другой словечек, а то им бедным со скуки не сладко и они рады появлению любой живой души. Все равно полковник спит еще. Не выступать же в роли утреннего петуха, взобравшегося на плетень, то бишь на порог штабной палатки, чтобы голосистым пением разбудить округу.

Он знал, что с годами полковник полюбил подремать утром и вставал с постели уже не с восходом солнца, как прежде, а гораздо позже.

Лица часовых опухли. Увидишь такие в общественном транспорте или на улице, подумаешь, что обладатели их всю ночь гудели, отмечали что-то, начнешь принюхиваться, пытаясь почувствовать запах спиртного. Нет его. Не наркоманы ли они?

Такого постараешься обойти стороной, чтобы не искать на свою голову лишних неприятностей. И без того их многовато. Они скопились на дне души, как вода в колодце. Начнешь черпать ведром, устанешь, вымокнешь, подумаешь, что разделался с ними, но окажется, что их стало еще больше, потому что беды и неприятности все прибывают и прибывают. Быстрее избавляться от них уже нельзя. Они постоянно затопляют тебя с головой, как соседи сверху, у которых постоянно текут трубы в ванной. Редко кому удается избежать такой участи.

Под глазами солдат набухли фиолетовые мешки, похожие на синяки. Если учесть, что накануне вечером их не было, то можно сделать вывод, что часовые, пока их никто не видел, устроили ради развлечения боксерский поединок, наставили друг дружке синяков, а приложить к ним монетки или снег как-то позабыли.

Ну, не ходить же все утро вокруг штаба, точно заблудился, не можешь найти дорогу домой, идешь по следу, думая, что он выведет тебя к жилью, не понимая, что след-то твой собственный.

Холод, пробравшись через подошвы ботинок, стал покусывать ступни. Чтобы избавиться от него, скоро начнешь задирать одну ногу вверх, как цапля на болоте. Может, так нога хоть чуть-чуть отогреется. Потом придется повторить эту процедуру с другой ногой. Тут-то тебя и скрутят санитары, которых вызвали наблюдавшие за тобой часовые, подхватят под руки, уволокут с собой, даже не спросив разрешения, потому что они перепутали тебя с кем-то другим, убежавшим минувшей ночью из сумасшедшего дома.

Часовых надо задобрить. Можно подойти к ним, предложить сменить на посту. Все равно их вахта продлится еще не меньше часа. Когда это время истечет, можно смело проситься к полковнику на аудиенцию.

Альтернативы почти не было. Если он вернется обратно, то наверняка разомлеет, уляжется спать. Видения не отпустят до тех пор, пока подчиненные не начнут тормошить его, испугавшись, что с капитаном приключился сердечный приступ или еще какая напасть. К тому времени полковника и след простынет. Он отправится по важным делам. Удача, если застанешь его к вечеру, но для этого придется постоянно дежурить возле штаба.

Терять так много времени было жалко. В голову засела занозой мысль проверить, что же привиделось Топоркову в горах. Мысль эта была похожа на зубную боль. Он боялся, что она не пройдет, даже когда он уедет за тридевять земель от Истабана - в свою родную губернию и начнет тратить честно заработанные здесь деньги. Придется тогда все бросать и возвращаться.

В штабе что-то загремело, точно кастрюля упала на пол, покатилась, наткнулась на стену и, наконец, успокоилась, а потом на пороге возник полковник. Он потягивался, руки его были широко распростерты, словно он хотел обнять весь мир или дотянуться до солнца. Полковник даже немного приподнялся на мысках. Он щурился то ли от яркого, слишком яркого после темной палатки, света, к которому глаза еще не успели привыкнуть, то ли он еще не проснулся до конца.

- Доброе утро, господин полковник. Как спалось? - подскочил к нему Кондратьев.

- А? - полковник вздрогнул от неожиданности.

Шинель, небрежно наброшенная на плечи, едва не упала. Полковник успел скособочиться и так удержать ее на сгорбленной спине. Он уставился на Кондратьева, но разглядел его не сразу, а через пару секунд, и только тогда произнес:

- Кондратьев, нельзя же так незаметно подкрадываться. Ты, конечно, егерь справный, но зачем заикой-то меня делать? А спалось мне спокойно.

- Прошу прощения, господин полковник. Разрешите обратиться?

- У тебя надолго? Может, в штаб пройдем?

- Как изволите.

- Пошли.

В штабе начинал пыхтеть небольшой тульский самовар, установленный прямо на полу. Его стенки, на которых было вычеканено упоминание о всевозможных призах, полученных фирмой-изготовителем на разнообразных ярмарках и выставках, еще не раскалились, а были лишь горячими. О них приятно греть замерзшие руки.

- Чай будешь? - спросил полковник.

- Не откажусь.

Кондратьев подсел поближе к самовару, на невысокую табуретку, протянул к нему руки.

- Твой Голубев прославился, - начал полковник, бросая в пузатый блестящий чайник пакетики чая "Принцесса Кашмира".

Веревочки от пакетиков остались на бортиках чайника, из-за этого он стал похож на огромную жадную рыбину, которая заглотила несколько наживок. Изо рта у нее высовываются веревки, а бумажки с названием чая, прикрепленные к их кончикам, это поплавки.

- Видел, как он пел по телевизору. Соловей прямо. Он у тебя не из Курска?

- Оттуда.

- Курский соловей.

Кондратьев не стал выяснять, как полковник мог посмотреть программу, которая на Истабан не транслировалась. Где-то у него есть спутниковая антенна.

Над самоваром потянулся столб пара, как будто он превратился в трубу парохода. Полковник протянул Кондратьеву чайник.

- Работай. Вот только не взыщи - с посудой плохо. Сервиз фарфоровый не раздобыли. Пить придется из кружек. Но зато они не бьются.

Он извлек из-под раскладушки еще одну кружку, поставил ее возле той, что уже располагалась на столе.

- Сладкое будешь?

- А что есть?

- Шоколад. Летчики подарили, - полковник помахал перед Кондратьевым плиткой. - "Аленушка".

- Конечно.

Кондратьев подставил под краник самовара чайник, стал ловить тугую струю кипятка, вдыхая заструившийся по комнате вместе с паром аромат заваривающегося чая. Когда чайник почти наполнился, Кондратьев закрыл краник, поставил чайник на стол, прикрыл его крышкой.

- Зачем пришел?

- Помните, я говорил, что когда мы возвращались два дня назад на базу, то один из моих людей видел свет в горах?

- Представь себе, не забыл.

- Я хотел бы посмотреть, что это такое.

- Только зря время потеряешь. Как только смог, я послал туда "Стрекозу" и вертолетчиков потом. Приказал не шуметь, чтобы не спугнуть кого и напрасно рисковать не советовал. Но они ребята отчаянные. Без ста граммов не летают. Любой дорожный инспектор, заберись он на небеса, права у них отобрал бы сразу. Стоит ему только их остановить и попросить дыхнуть в трубочку. В общем, летали они низко. Горным орлом не прослывешь, но если грохнешься, то всмятку не расшибешься и кости, наверное, все будут в целостности. Ну, может, руки, ноги поломаешь, да ребра, да голову расшибешь, если каску надеть позабудешь. Короче, указанную тобой точку они облизали. Чуть склоны гор лопастями не задевали, а снег уж точно потревожили и подняли настоящий снежный ураган и представь себе - ничего не нашли. Ничего абсолютно. И тепловые детекторы, заметь, очень чувствительные тепловые детекторы, ничего не показали. Может, это НЛО было?

Пока полковник говорил, Кондратьев разлил по кружкам чай, разбавил его кипятком. Он знал, какой крепости пьет чай полковник, поэтому перебивать его не стал, побросал в кружки кусочки сахара.

- Какое-то у меня нехорошее чувство, - сказал Кондратьев. - Там должно что-то быть. Должно.

Полковник горестно вздохнул. Совсем как начальник, которому надо тихо досидеть в своем кабинете до пенсии, благо осталось до нее совсем недолго, не высовываясь, никого не трогая и уж не надеясь занять более роскошный кабинет. И вот на тебе, приходит подчиненный, огонь в глазах горит, и начинает подбивать начальника на разные авантюры. Так всегда бывает после вуза. Думаешь, что мир можно изменить, сломать устоявшийся рутинный порядок, в атмосфере которого даже мухи от скуки дохнут, но зато закаляются чиновники, становятся непробиваемыми, как утес, встречающий грудью волны. А инициативного молодого специалиста надо отослать куда-нибудь подальше. Например, помогать сельским жителям собирать картошку, чтобы он растрачивал свои силы более продуктивно, а не составлял неосуществимые прожекты. И при деле будет, и руководству спокойнее. Но нет же... Одного такого экспериментатора выдержать можно, если запастись валокордином и прочими успокоительными средствами, но что прикажете делать, если их будет двое или трое или... в подчинении полковника их было гораздо больше. Так и до пенсии, то есть до почетной отставки, не дотянешь. Полковник не был чиновником, который боится брать на себя инициативу, и кабинет более роскошный он вполне еще мог заполучить...

- Хочешь получить карт-бланш? Заняться вольной охотой?

- Да.

- Смотри, в горах можно и месяц бродить - ничего не найдешь.

- Я не буду столько искать.

- Что с тобой сделаешь? Ведь если не разрешу, житья от твоего нытья не будет, поставь я хоть часового у дверей и прикажи ему тебя ни под каким видом не подпускать ко мне. Все равно ведь проберешься, - он помолчал. Наша задача - сделать так, чтобы под ногами у боевиков горела земля, чтобы они нигде не могли чувствовать себя спокойно, чтобы.....

- Это я знаю. Читал, - остановил Кондратьев полковника.

- Молодец, - улыбнулся полковник, - но пойми, командование решило отвоевать Истабан малой кровью, боеприпасов на складах скопилось море. Девать их больше некуда. Это американцам хорошо - Югославию с Ираком бомбить. Мы это старье арабам не продадим. Санкции и все такое. Шутка, - он помолчал. - Мне очень не хочется, чтобы газеты раструбили, что я отправил в горы отряд без прикрытия. Ведь не может же вертолет над тобой день и ночь висеть. Спугнет он всех. И "Стрекоза" не сможет. Папаху каракулевую я заработал. Но на этом ограничиваться не собираюсь, а ты мне безупречную карьеру хочешь поломать.

- Наоборот выйдет. Я уверен.

- Тоже чувствуешь?

- Да.

- Экий ты чувствительный. Может, заделаешься предсказателем? В штабе такой должности нет, но что-нибудь для тебя придумают. Будешь давать прогнозы. Хорошо, если они будут почаще, чем у синоптиков, оказываться правильными. Одно дело, когда вместо обещанных плюс пятнадцати оказывается ноль. В окно глянешь, поплюешься, куртку потеплее возьмешь. Забудешь куртку - тоже не беда. Померзнешь немного, насморк схватишь, на больничном пару неделек посидишь, но водка все излечит. Другое дело, когда вместо десятка сепаратистов встречаешься с сотней. Тут уж жди летального исхода... Я так понял: ты думаешь, что в горах их база?

- Да, - кивнул Кондратьев.

- И там их немного? Ты со своими людьми управишься и в подмогу тебе никто не нужен?

- Да, - опять кивнул Кондратьев.

- Ты отвечаешь прямо как большинство населения на достопамятном референдуме. Зациклился, что ли?

- Нет.

- Вот. Что я и говорю. Следующим должно быть "Да", или я ошибаюсь?

На этот раз Кондратьев не нашелся, что ответить, прихлебнул чаю, улыбнулся и наконец сказал:

- Чай вкусный. Очень.

- Гуманитарная помощь от каргопольского отделения номенклатурно-консервативной партии России. Сокращенно НКПР.

- И такая есть?

- Есть. На выборах в Госдуму, думаю, мы о ней услышим. Из-за этих выборов и стараются, наверное. А чай действительно хороший. Но вернемся к нашим баранам, э-э-э...извини... Тебе что, на месте не сидится? Башку под пули постоянно подставляешь? Погеройствовать захотелось, что ли?

- Я сюда не горным воздухом дышать приехал.

- Я тоже здоровье здесь вряд ли подлечу. Скорее наоборот. Знаешь, где у меня твои инициативы сидят? Не-ет, не здесь, - протянув букву "е" в слове "нет", сказал полковник, когда увидел, что Кондратьев провел ребром ладони по своему горлу. - Повыше. Итак, что будет, если ты окажешься в ситуации, в которую попали зенитчицы из книги "А зори здесь тихие"? В школе, надеюсь, ты книжку эту изучал, а если и был двоечником, программу по литературе не выполнял и читал детективы, то фильм-то уж точно смотрел. Припоминаешь? Отправились они ловить двух парашютистов, а наткнулись на восемнадцать.

- Вы уж моих людей, господин полковник, с зенитчицами не сравнивайте, пожалуйста. А с восемнадцатью боевиками мы справимся.

- Удивляешь ты меня Кондратьев. Точно никогда не изучал тактику партизанской войны. Не важно, где она ведется - в брянских ли лесах, в джунглях Вьетнама или Анголы или в горах Истабана. Шаг в сторону от цивилизации, и оказываешься в почти девственной природе. Ты можешь хоть дивизию посылать искать партизан. Если найдешь, то будет это случайностью, а не закономерностью.

Лишь упомянув брянских партизан, полковник говорил о чем-то абстрактном, судить о чем мог по воспоминаниям непосредственных участников тех событий, книжкам да очень скудным кинохроникам. Во Вьетнаме он провел несколько месяцев, но американцев уже не застал там и помогал вьетнамским товарищам пресекать китайскую агрессию, в Анголе же задержался почти на год.

- Я рассчитываю на интуицию.

- В общем, правильно, потому что дивизии у меня пока нет. От меня-то чего хочешь? Чтобы отпустил и не считал тебя и твоих людей дезертирами?

- Не только, господин полковник. В качестве огневой поддержки, если мы натолкнемся на что-то, напоминающее Форт Нокс, я не откажусь от вертолета или бомбардировщика.

- Как же ты золотишко соберешь, если этот истабанский Форт Нокс обработает бомбардировщик?

- Бог с ним. Но я неправильно выразился. Золотишка сепаратисты, может, и нахапали преизрядно. Время для создания приличных оборонительных сооружений у них тоже было. А вот специалисты и люди... Здесь у меня большие сомнения. Не было у них возможностей египетских фараонов. Рабов миллионами сгонять на постройку они не могли. Десяток-другой человек - это может быть.

Полковник вспомнил, что в руке у него кружка с чаем, поднес ее к губам, отпил осторожно, боясь обжечь губы, потом проглотил, состроив недовольную гримасу:

- Черт, чай остыл. Всегда так.

- Я воды горячей подбавлю, - услужливо сказал Кондратьев.

- Ладно, не подлизывайся.

Взгляд полковника с чашки, из которой дымок уже не тянулся, точно душа ее покинула, а аромат - это запах разложения, переместился на запястье, мазнул по часам, потом уперся в Кондратьева. От взгляда этого егерь обязательно должен был поперхнуться, но он секундой ранее проглотил чай, а новую порцию еще не успел отпить. Взгляд полковника опять метнулся к часам.

- Ты у меня двадцать минут времени отнял.

- Извините, господин полковник. Вас тяжело убедить.

Кондратьев делал вид, что намека не понял, что готов продолжать разговор до тех пор, пока полковник перестанет отделываться обтекаемыми формулировками, как заправский дипломат, о том, что он ничего против авантюрной затеи не имеет, но разрешение на ее воплощение в жизнь не дает. И чем быстрее полковник даст свое согласие, тем быстрее закончится этот разговор.

- Использовать вас в крупномасштабных общевойсковых операциях, конечно, не очень эффективно. Вы к работе штучной, ювелирной привыкли, а я, бестолочь, все стремлюсь вас на конвейер поставить. Ты на это намекаешь?

Кондратьев отрицательно закивал головой, сделал вид, что не отвечает из-за того, что рот у него заполнен чаем, и попробуй он сказать хоть слово, не ровен час, захлебнется, закашляется и тогда придется полковнику спасать своего капитана от смерти. Среди многочисленных наград комполка медали "За спасение утопающих" не было. Но он думал, что вполне может прожить и без нее.

- Не взыщи, держать вертолет постоянно на пару я не смогу, потому что дел, помимо твоей затеи, хватает, а техники, как всегда, недостаточно. Если залетишь, тогда, конечно, подниму всех в ружье. Выручать будем с музыкой. Но пока прощупай все "Стрекозой". Я распоряжусь. Тебе ее дадут на неограниченное время. Если что, наблюдателей вызывай.

- Спасибо, господин полковник.

- Когда идти хочешь? Сегодня?

- Нет. Людям отдохнуть надо. Завтра пойду.

- Ну с Богом. Удачи тебе, капитан.

- Спасибо, господин полковник.

Глава 11

Репортеры притомились, языки у них вывалились наружу, рты не закрывались, загребая воздух, с хрипением проваливающийся в легкие. Несколькими днями ранее они обязательно заработали бы себе простуду, а может, и ангину. Теперь такой опасности уже не было...

К длительным физическим упражнениям они не привыкли. Лица у них взмокли, покрылись испариной. По спинам катились струи пота, скапливаясь в джинсах, ставших такими тяжелыми, что вот-вот спадут с ног.

Они оглядывались, пока оставалась видимой брошенная машина, точно это была последняя нить, связывающая их с более-менее благополучным и прогнозируемым прошлым. Но и она оборвалась, скрылась за склоном холма, и наблюдавшему за пленными Алазаеву показалось, что в эту секунду солнце зашло за тучи, отбросив на лица репортеров тень, так быстро они изменились, пожухли.

С камерой оператор уже выбился бы из сил, как каторжник, который вздумал бежать, подпилил решетку, выбрался из камеры и тюрьмы, но не сумел избавиться от тяжеленного железного ядра, прикованного к ноге. Пройти с ним, даже взяв на руки, он сможет немного и так медленно, что его настигнет и улитка. Оператор должен был бы благодарить Алазаева.

Чтобы репортеры не видели, куда их ведут, пришлось завязать им глаза черными повязками. От таких неудобств теряли они немного. Вряд ли в эти минуты у них могло появиться желание полюбоваться горами, хотя посмотреть было на что. Когда они еще окажутся здесь. Но зато искрящийся снег не резал им глаза и вероятность подцепить снежную болезнь для них была куда ниже, чем у боевиков.

А ведь если они встанут столбами, откажутся идти, Алазаев пристрелит только одного, второго придется тащить на себе, даже если он будет упираться. Бросать жребий не придется. Но репортеры об этом не догадывались, стойко переносили тяжести дороги, не жалуясь, думая, наверное, что едва начнешь выказывать признаки усталости, собьешься с ритма, тут тебе и вгонят пулю в голову.

Шли они осторожно, как слепые, оказавшиеся в незнакомой местности. Это еще больше замедляло продвижение группы. Толчки в спину заметного ускорения не давали. Напротив, получив удар, репортеры начинали нервничать, суетиться, оступались, падали, приходилось их поднимать и направлять на путь истинный все теми же легкими толчками в спину. И все опять повторялось.

Рыхлый снег истекал водой, хрустел. Он набух, как перележавший на солнце труп, который вскоре начнет распадаться.

Алазаев тоже устал и в душе стал обзывать себя идиотом за то, что затеял все это представление, от которого, видимо, и результата никакого не будет - ни дивидендов от спонсоров, готовых предоставить выкуп, ни награды от восторженной публики, ни чувства самоудовлетворения, потому что сыграно все скверно. Хорошо еще, что статисты не возмущаются, а Малик выглядел свежим и совсем не уставшим. Заставь его сейчас вернуться обратно к машине, попросить принести, к примеру, разбитую видеокамеру, так он догонит их еще до того, как они доплетутся до убежища.

Малик крутился возле репортеров, как шавка, ждущая удобного момента нагадить. Может, подножку подставить задумал или еще что-нибудь, поди разбери, что у него под черепной коробкой зародилось. А может, он их оберегает, поспешит на выручку оступившемуся, поддержит, не даст упасть. Впрочем, сомнительно это.

Алазаев не мог понять, зачем ему нужен оператор. Малик с радостью избавил бы его от этой обузы, ведь проку от него не будет. В перспективе тоже, а может... может сгодится в хозяйстве. Но для этого надо, чтобы прилетел самолет, а его все нет и нет.

Небо неощутимо побледнело. Если даже неотрывно смотреть на него, не поймешь, когда оно изменяется, темнеет, становится серовато-синим, а потом почти черным. Надо закрыть глаза на несколько минут, чтобы уловить разницу. Закрыл - серое, закрыл - серое, закрыл - вертолет. Только бы не такой сюрприз. Покажись он сейчас в небе, укрыться негде, придется в снег зарываться, спасаясь от гнева богов, пришедших с небес карать грешников. Но снег не глубок, не спрячешься, а то и задохнешься, потому что воздуха в нем почти нет, а только одна вода.

Брошенную машину уже, наверное, обнаружили, о пропаже узнали, но прочесывать горы пока не будут, а руководство телекомпании еще не готовит наличных на тот случай, чтобы они оказались под рукой, когда похитители огласят сумму выкупа.

Скоро их за снежных людей принимать начнут. Надо только еще немного в горах пожить, попривыкнуть, глядишь, и понравится, обратно возвращаться не захочется. Людей сторониться начнешь.

Любые мысли помогали скоротать дорогу. Для того чтобы следить за ней, вполне достаточно части сознания, а остальное начинает забавляться, выстраивая слова в определенном ритме, чтобы легче было передвигать ноги.

Русские, пожалуй, так и не узнают, как называются эти холмы. Для них они только высоты, обозначенные номерами. Их карты похожи на наколки на руках заключенных в концлагере. Только номера. Имен нет. А еще много лет назад у каждой из гор было свое имя, связанное с какой-то легендой, о которой почти все уже забыли, за исключением старейшин. Но никто их слушать не хочет, а писать старейшины не умеют. Когда они умрут, вместе с ними уйдут и легенды, а впрочем, в советские времена в этих местах побывало немало этнографов. Кое-что из народного фольклора они сумели записать и книжки издать...

Ориентиров никаких. Ну, разве что несколько чахлых деревьев, украшающих почти каждый склон, точно их лепили с одного образца. Глазу, чтобы отыскать дорогу, и зацепиться-то не за что. Легче вообще закрыть глаза и полагаться на инстинкты.

Обратный путь занял примерно на час больше времени.

Перед входом в пещеру выросли снежные сугробы и стерли все следы. Алазаеву показалось, что он ошибся дорогой, забрел не туда, куда нужно, так девственно и непотревоженно выглядела окружающая его природа. Алазаев в очередной раз убедился, что издали его пристанище не увидишь. Надо подойти вплотную, чтобы разглядеть вход в пещеру, занавешенный чем-то бело-серым, наподобие сетки, которой укрывают окопы и наблюдательные пункты, куда понатыканы ветки и клочки ткани.

На маскировке повисли лохмотья снега. Главное, не пропустить снежную лавину. В этих местах она редкость, но пренебрегать такой опасностью не стоит, а то в одно прекрасное утро вдруг поймешь, что выход из пещеры загораживают тонны снега. Через него можно либо попробовать пробить лаз, на что уйдет много часов изматывающей работы, либо дождаться, пока он растает. Продуктов хватит, если сильно экономить. Но на ожидание уйдет еще больше времени, чем на рытье лаза.

Малик шел ни о чем не задумываясь и не сомневаясь. Он подбежал ко входу, отодвинул занавеску, улыбнулся, увидев, какое впечатление произвел этим на репортеров, с которых сняли повязки, юркнул внутрь, едва не сбив Рамазана, сидевшего возле занавески на складном стуле. Он был похож на цепного пса, охраняющего имущество хозяина, пока тот отсутствует. Завидев такую страхолюдину, никто в пещеру заходить не решится. В старые времена сюда стали бы приходить рыцари, вызывать Рамазана на поединок, вообразив, что это сказочное чудовище, прячущее в пещере прекрасную принцессу и несметные сокровища.

Малику надо было сказать: "Сезам, откройся". Тогда эффект был бы и вовсе сногсшибательным. Но репортеры и без того с ног валились, а Малик таких сказок не знал. У пленников лица вытянулись от удивления, когда часть скалы стала отходить в сторону, а за ней оказался вход в пещеру, из глубин которой сочился свет. Потом на лицах у них появилась грусть. Они не могли точно указать на карте, где находится эта пещера, но и за то, что они узнали, можно поплатиться жизнью.

Репортеры остановились на пороге, помялись, ожидая приглашения, как хорошо воспитанные гости. Алазаеву пришлось прикрикнуть на них, чтобы они не стеснялись и проходили.

Тем временем Рамазан медленно приподнялся, согнулся, отодвинул стул, посторонился, пропуская Малика. Тот будто хотел спрятаться в пещере, но там было ненамного теплее, чем за ее порогом. Пар от его дыхания собирался в облака.

На лице Рамазана не дрогнул ни один мускул. Непонятно, радуется он возвращению товарищей, огорчается или относится к этому с философским безразличием.

- Застудишь, входи быстрее, - сказал Рамазан.

- Что приготовил-то? - скороговоркой произнес Малик.

- Увидишь.

Он нисколько не удивился, что помимо боевиков в пещеру, испуганно озираясь, вошли еще два человека. Прогреми неподалеку атомный взрыв или зависни возле пещеры внеземной космический корабль, даже это не смогло бы пробить брешь в невозмутимом выражении лица Рамазана. Он и вида не показал, что узнал одного из репортеров.

Малик захотел изложить все перипетии вылазки: о том, как он доблестно остановил машину и зарезал водителя, но, посмотрев на Рамазана, понял, что не дождется от него даже кивания головой, подтверждающего, что он внимательно следит за рассказом, и уж тем более, не станет он задавать вопросы, просить повторить что-то подробнее. И похвалить, как всегда, забудет.

Лучше подождать немного, пока не подвернется более благодарный слушатель.

За порогом снега не было, словно туда его не пускал Рамазан, стоя непроходимой стеной, защищающей жилище. Но, судя по влажному полу, Рамазан просто вымел снег.

Он экономил топливо, сохраняя такую температуру в пещере, чтобы стены не выморозило и их не пришлось бы отогревать, а к неудобствам и роскоши он был равнодушен.

- Проходите.

Алазаев, как радушный хозяин, пропустил гостей вперед. Малик услужливо придержал занавеску, пока входили репортеры, а потом подержал еще немного, пока не вошел Алазаев, после чего пробрался в пещеру сам, отпустив занавеску прямо перед носом двух других боевиков, вознамерившихся было войти. Пришлось им самим отдергивать занавеску, а она чуть не хлестнула их по носам.

Рамазан тоже был радушным хозяином, вот только хлеб с солью приготовить не успел. Репортеры отшатнулись от него, словно, заглянув в подземный мир, встретились с его страшным порождением. Какой же ужас должен ждать их внутри, если ничего более привлекательного, кроме этого стражника, для визитной карточки подземного мира не нашлось. Рамазан не обиделся на них. Им повезло, что часть его лица погрузилась в тень и они увидели лишь половину уродства.

Стены пещеры показались черными, точно облепленными сажей, как после пожара, а большинство предметов - темными силуэтами. Даже Рамазан превратился в один из таких силуэтов. Потом их глаза привыкли к тусклому свету.

Малика привлек запах чего-то съестного. Он унюхал его, как только вошел в пещеру, но все никак не мог определить, что же это такое, и, отчаявшись догадаться, не выдержал, отправился смотреть.

Зажгли более яркий свет.

Алазаев сел на лавку, положил на пол рюкзак, прислонил к стене автомат, глянул на репортеров, стоявших в центре пещеры, точно их выставили на продажу и покупатели присматриваются, сколько за них стоит давать.

Страхи их усилились.

Алазаев смотрел какое-то время на них, будто увидел впервые, а потом вдруг вспомнил, что у них связаны руки. От забывчивости можно хлопнуть себя по лбу. Никто не поймет, почему он сделает это. Может, насекомое какое убил. Хотя откуда им взяться в такую пору.

- Милости просим, - сказал приветливо Алазаев, но у него получилась не улыбка, а оскал, обнаживший нечищеные зубы. - Присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Он взял на себя роль доброго следователя, который подачками, хорошим обращением должен расположить к себе допрашиваемых и добиться у них признания вины или выбить какие-нибудь секреты. Малик, значит, был злым следователем.

Но от репортеров Алазаеву ничего было не нужно, хотя... хотя они могут рассказать ему, что творится во внешнем мире. Смотреть телевизор ему наскучило, из Малика собеседник был никудышний, а с Рамазаном не всегда поговоришь.

Он достал себе живой телевизор, состоящий не из транзисторов, лучевой трубки и прочей электроники, а из мяса, крови, кожи. Биотелевизор. Таким никто, пожалуй, похвастать не мог. Его можно оставить у себя, пока он работает, а потом, когда он замолчит, выбросить - зачем копить сломанные вещи.

Репортеры сели на лавку. Друг к дружке прислоняться не стали. Атмосфера была не очень враждебной для них. Они это почувствовали, немного расслабились, и мышцы у них были теперь не напряжены. Они не готовились отразить удар, не боялись, что им могут перерезать горло. Правильно. Резать их здесь не будут. Кровью все заляпаешь. Потом не отмоешь. В пещере за свою жизнь они могут не беспокоиться, если только федералы не накроют их бомбой, ракетой или снарядом.

Зрелище им предстало удивительное. Корреспондент, справившись, хоть и не до конца, с испугом, вращал головой, старясь делать это незаметно, чтобы, не дай Бог, не разозлить обитателей пещеры, усевшихся за стол.

Заботливый Рамазан принес котелок с кашей "Геркулес", сваренной на воде. Малик поморщился. Он любил кашу на молоке. Рамазан приготовил на всех, учел даже двух новичков, хотя вначале разговор шел только об одном пленнике, раздал помятые алюминиевые миски, половником положил туда кашу.

Оператор, наверное, сожалел, что камера его разбилась и он не может запечатлеть эти восхитительные сцены из жизни истабанских сепаратистов. Это прямо-таки читалось на его лице. Дай ему бумагу и карандаш, бросится рисовать картину.

Они оказались допущены к чему-то запретному, о чем можно только догадываться, но того, кто увидит это, ждет смерть. Осознание этого тоже пришло им в головы. Но они гнали прочь эти мысли, потому что правила игры опять изменились и то, что было верным несколько месяцев назад, сейчас устарело.

Еще полгода назад, оказавшись у сепаратистов, они могли чувствовать себя в большей безопасности, нежели сейчас. За ними стояла богатая фирма, которая, хотя бы для сохранения собственного престижа, не стала бы скупиться и выкупила своих сотрудников, сколько бы за них ни запросили. Но теперь времени на переговоры не было, а если в пещеру нагрянут федералы, то боевики успеют пленников перестрелять. Раньше ходы обеих сторон легко предугадывались. Предсказать их сейчас было гораздо сложнее.

Взгляды устремлялись к керосиновой лампе, в которой был заточен огонек. Он тянулся к краешкам стеклянного колпака, но никак не мог достать до них. Хотелось убрать колпак, выпустить огонек на свободу, посадить на ладонь, полюбоваться и согреться.

Лица у всех оставались сосредоточенными. Кашу ели, похоже, совсем не чувствуя ее вкуса. Положи им в миски тюремной баланды или куски вареного мяса - разницу уловили бы не сразу.

Боевики знали, что, прибавив еще несколько трупов к тем, что уже висели на них, положение никоим образом не ухудшишь. Когда придется идти к федералам, они скажут, что в отряды их сгоняли силком, никого они не убивали, все равно свидетели гниют в земле и доказать обратное не смогут. Только на том свете придет кто-то предъявлять им счет. На этом же, после проверки, их амнистируют.

- Присаживайтесь к столу, - сказал Алазаев пленникам, - покушайте. Геркулесовая каша. Никто вас не обидит, а потом поговорим.

Репортеры были в Истабане уже не в первый раз и могли узнать о гостеприимстве боевиков не из вторых и не из третьих рук, а у освобожденных пленников, измученных, жалких, с бегающими от страха глазами, с незажившими воспалившимися ранами...

Рамазан поставил перед репортерами миски с кашей, положил ложки, улыбнулся, но улыбка вызвала у пленников только дрожь. Они уже не отшатывались от него, как от чудовища. Привыкли. Рамазан пожелал им приятного аппетита. Репортеры буркнули что-то в ответ.

За еду они взялись нехотя, все еще ожидая подвоха. Но право, не отравить же их вздумали, кашу-то накладывали из одного котелка. Или их желудки откажутся принимать эту еду, начнут выворачиваться наизнанку? Вот потеха-то будет. Изгадят всю пещеру, как молодые морячки, которые отправились в первый рейс, не подозревая, что качка - это отвратительное наказание, когда содержимое желудков удержать невозможно, даже если заклеишь рот пластырем или изолентой.

Легче всего их было убить у машины, как водителя.

Алазаев не стал отвлекать их расспросами, пока они расправлялись с кашей. Аппетит пришел к ним довольно быстро. Этому способствовала прогулка на свежем воздухе. Первую ложку они подносили к губам осторожно, слизнули немного каши, пожевали, хотя эту клейкую массу можно было сразу, без предварительной обработки, проглатывать, потом дело пошло быстрее, и они стали забрасывать куски каши в рот, совсем как некогда кочегар - уголь в разверзшуюся топку паровоза. А желудок, войдя во вкус, требовал еще и еще.

На подвешенной под потолком веревке, как сигнальные флаги на реях, сушились разноцветные носки. Морских обозначений никто не знал и прочитать, какие на веревки были вывешены сообщения, не мог, поэтому все старались не обращать на носки внимания, чтобы лишний раз не вспоминать об их запахе, который мог бы отбить аппетит.

Рамазан изредка посматривал на репортеров, но делал это ненавязчиво. Обводя взглядом пещеру, он как бы случайно натыкался на них, почти не задерживаясь, вел глазами дальше, будто они не заслуживали долгого внимания.

Репортеры ели с таким аппетитом, что это можно было расценить как комплимент стряпне Рамазана, но кулинарными способностями он не отличался. Каша была невкусной. И все же репортеры уплетали ее, не жалуясь. Когда же они вычистили миски, поскребли ложками по дну, этот звук напомнил Алазаеву солдатскую столовую. Все-таки он проходил военные сборы после института. От добавки они не отказались бы. Скромность не позволяла им просить об этом. Они потупили взоры, повертев в руках ложки, отложили их, не найдя им никакого применения.

Алазаев чувствовал, что они еще не настроились на разговор.

- Малик, посмотри, в котелке еще не осталось каши?

- Есть немного.

Чтобы заглянуть в котелок, Малику пришлось приподняться с лавки.

- Дай гостям.

- Всю? - удивился Малик такой щедрости.

- Если хочешь, то и себе возьми немного. Но гостей не обижай.

- Я могу и всю съесть, - бурчал Малик, положив каши сначала себе, а потом в миски репортеров, с таким видом, словно расставался с чем-то очень дорогим его сердцу.

Репортеры уже утолили голод и лишь оттягивали момент, когда миски опустеют. Потому что тогда наступало непредсказуемое. Приятное тепло растекалось по телу. Каша кончилась.

Они оторвались от мисок. Вылизывать их не стали, а зря - это дало бы им еще несколько минут, но взамен пришлось бы чувствовать себя настоящей свиньей. Нехорошо. Лучше не портить о себе впечатление и вести себя как полагается воспитанным гостям.

- Спасибо, - голос был тихим, немного хрипловатым.

Алазаев не ожидал благодарностей, на свой счет их не приписывал, хотя обращались к нему.

- Не меня благодарите, а вот его.

Он ткнул рукой в сторону Рамазана, но тот сидел не шелохнувшись, словно замерз, и даже если б они повторили слова благодарности, он вряд ли услышал бы их.

Алазаев пришел к выводу, что репортеры решили, будто Рамазан молится. Это позабавило его, потому что Мекка находилась гораздо левее того места, куда устремил свой взор Рамазан. Скажи он это репортерам, они тут же выдали бы другую догадку: "медитирует". Она тоже была не верна, но уже ближе к истине.

- Сегодня что-нибудь ваше там будет? - Алазаев показал на выключенный телевизор.

- Нет, - после паузы ответил корреспондент. Он быстро, очень быстро понял, о чем у него спрашивают, но вначале у него в глазах было удивление не ожидал услышать такого вопроса. - Мы как раз везли материал на базу. Его нужно было перегнать в Москву. Через спутник, - репортер подбирал слова старательно, точно общался с человеком недалеким и глупым.

- Значит, не передали? Жаль, а то можно было посмотреть. Ваши кассеты к этому магнитофону подходят? - теперь он показывал на видеомагнитофон.

- Нет, - репортер даже не посмотрел туда: заметил, наверное, раньше, - это любительский. Хороший, но любительский. - У нас профессиональная аппаратура.

- Тогда ничего, что мы их не взяли. Рассказывайте. Про бой против Егеева хотели показать?

- Да, - взгляд и голос репортера сделались печальными, потому что он вспомнил об отснятом материале. Этот сюжет заслуживал журналистской премии или, по меньшей мере, номинации на нее. Теперь он утерян. Репортер, разозлившись на боевиков, перестал следить за своей речью. - А что рассказывать-то? Ну взяли федеральные войска его без потерь. В штабе говорят, что захватили почти семьсот сепаратистов, то есть...

Он замялся, не зная, как ему обозвать истабанских повстанцев. По крайней мере, себя-то они называли "борцами за свободу" и им не нравилось, когда их называли как-то иначе... Но у репортера не поворачивался язык сказать: "захватили почти семьсот борцов за свободу Истабана". Слово "сепаратисты" повстанцы не любили. Оно было лучше, чем "боевик" и тем более "террорист", и все же репортер беспокоился, что, сказав его, он мог рассердить захвативших их боевиков. Те, того и гляди, начнут переспрашивать: "Кого, кого? Каких таких сепаратистов?" Но Алазаев пропустил это мимо ушей.

- Продолжай, - махнул он.

- Да все это.

- Все? Врешь. Мне что, тебя учить рассказывать? Будешь молчать - язык отрежу. Похоже, он тебе больше не нужен.

"Не перегнул?" - мелькнуло в голове у Алазаева. После такой угрозы репортер мог замкнуться. Это была одна из самых страшных угроз. Как это ни жестоко звучит, но без руки или ноги он мог как-то прожить, причем ему не пришлось бы даже менять работу, а вот без языка... это крушение всей его жизни, всех его надежд.

- Вы хотите услышать то, что я хотел сегодня передавать? быстро-быстро заговорил он, чтобы умилостивить боевика, показать свою сговорчивость, желание идти на контакт, и, не дождавшись одобрения, продолжил: - Сейчас трудно вспомнить все дословно.

- А ты постарайся, - снисходительно сказал Алазаев, приготовившись слушать сказку.

Она оказалась очень короткой, заняла всего минуты три. Алазаев был немного разочарован. Он ожидал более длинную историю.

- И это все?

- Да, - сказал репортер, но, подумав, что боевик может исполнить свою угрозу, добавил: - Могу еще что-нибудь рассказать.

- Давай. Рассказывай, что видел за последнюю неделю. Обстановку в Истабане. Сколько здесь солдат.

- Откуда я это знаю? Это секретная информация. Нас к ней не подпускают.

Он действительно почти не знал ничего сверх того, что передавал в своих репортажах, и рассказом своим не мог повредить федеральным войскам, а ту часть, что он утаил... так ведь никто не сумеет проверить, знает ли он, сколько солдат в Истабане. Его ответ прозвучал мягко. Какой же дурак станет вставать в позу и, насупив брови, сомкнув уста, плевать боевику: "Ничего ты от меня не узнаешь, грязный сепаратист". Во-первых, никто о его подвиге не узнает. Во-вторых, слово "грязный" в такой же мере можно было бы отнести и к нему. Он измазался, взмок, а в последний раз он мылся почти неделю назад, потому что в райцентре, где он квартировал в одном из купе вагона, стоящего на запасных путях, с водой была такая же напряженка, как во время перехода через пустыню. Однако даже в пустыне Черчилль умудрялся принимать ванну каждый день, возил с собой для этих целей бочку, а когда однажды ему не достали воды, то он приказал остановить проезжающий поезд и слить из котлов всю воду. А бедным журналистам воду выдавали по литру в день на человека. Правда, был еще снег, но... Пришлось бы разводить костер, растапливать его в ведрах, однако даже в этом случае помыться все равно было проблематично. В вагоне это сделать негде, а кроме того, там от холода скулы не сводило разве что у закаленных плаваниями в проруби моржей, а таковых на весь вагон нашлось лишь двое. Один - морж профессиональный. Другой - любитель, провалившийся однажды под лед на рыбалке на озере, и, судя по его высказываниям, первое знакомство с моржеванием отбило у него всякую охоту повторять зимние купания.

- М-да? Зовут-то тебя как? - Алазаев знал ответ.

- Сергей.

Журналист, видимо, подумал, что оказался в застенках, похожих на те, что приписывают немецким захватчикам во Второй мировой войне или сталинским чекистам того же периода, что в случае, если язык его не развяжется и не будет с должной скоростью шевелиться во рту, бодрить его начнут каленым железом, а если и эта мера не возымеет ощутимых последствий, то примутся вгонять ему под ногти иголки.

Методы развязывания языков и возвращения памяти за многие сотни лет, в течение которых практиковались заплечных дел мастера, передавая накопившиеся знания по наследству, довели до совершенства, жаль, что никто не удосужился изложить их в монументальном труде и всем, кто не входил в эту касту, приходилось учиться мастерству методом проб и ошибок. В том числе и Алазаеву. Он считал, что самый простой способ заставить говорить упрямца - это для начала отрубить ему фалангу на пальце, пообещав, что если он и впредь будет упорствовать, то лишится сперва всех пальцев на руках и ногах, а потом кистей, рук по локоть и так далее, благо человеческое тело состоит из такого количества сочленений, что подобная пытка могла продолжаться очень долго.

Один из боевиков вывалил на пол несколько "лимонок" и перебирал их, словно очищал от грязи и прилипших травинок только что собранные грибы. Он сопел - так ему нравилось это занятие, и если его окликнуть, то он, пожалуй, и не отзовется, то ли оглохнув, то ли забыв свое имя. Завораживающая картина.

Мозг репортера работал с головокружительной скоростью, подстать компьютеру, обрабатывая мегабайты информации и проигрывая возможные варианты развития событий. Все они были незавидными. Он наконец решился, заговорил осторожно и вкрадчиво, точно шел по болоту и ощупывал кочки, чтобы не провалиться в трясину, которая его обязательно засосет. Кочками была та информация, которую он уже сообщал в своих сюжетах, а поскольку он не получил за это нагоняя от федерального командования и аккредитации его не лишили, то он полагал, что она не может повредить им. Хотя во время отечественной войны германская разведка выуживала из официальных газетных статей массу полезных сведений, точно писали их опытные шпионы, потерявшие каналы связи с центром.

Алазаев расположился поудобнее, откинулся назад, уперся спиной в стенку пещеры, вытянул вперед ноги. Изредка он кивал головой, что-то мычал себе под нос, тем самым подбадривая репортера и не превращая его речь исключительно в монолог, но вопросов не задавал. Незачем это, потому что и без того репортер изливал на него такие потоки информации, словно прежде они копились, как вода в плотине, а теперь ее прорвало и вода заливает всю округу. Репортер, судя по всему, вошел во вкус, стал получать удовольствие от своего рассказа, старался его расцветить подробностями и красивыми сравнениями, совсем как оратор на трибуне, почувствовавший, что у него получается своими речами привести собравшихся в гипнотический транс. Может, в голову ему пришла мысль, что, скажи он сейчас боевикам отпустить их, они удовлетворят эту просьбу, проводят их до дороги, дождутся, когда по ней проедет автомобиль, и сами сдадутся. Он не решился...

Но прием-то он использовал очень старый. Когда на тебя направлено дуло, а его обладатель держит палец на спусковом крючке, но что-то мешает ему надавить на него, надо говорить не умолкая, потому что стоит замолчать, и палец на крючке дрогнет.

Ничего нового Алазаев для себя не почерпнул. Основные положения он знал, просматривая большинство информационных телепередач, а из-за этого, пожалуй, разбирался в текущих событиях, происходящих в стране, даже лучше, чем большинство ее жителей, обычно смотревших только сериалы и фильмы, а на новости редко обращавших внимание. Подробности и нюансы, которые поведал репортер, были, конечно, интересны, но, увы, не очень важны.

Репортер немного огорчился, когда Алазаев жестом остановил его, но лишь для того, чтобы направить разговор в другое русло.

- О себе лучше расскажи.

За временем Алазаев не следил, не отметил в памяти, когда начался этот разговор, а потому не мог сказать, сколько он продолжался. Остальным боевикам рассказ этот был неинтересен. Каждый из них придумал для себя какое-то дело. Малик ерзал на лавке, отвлекал, и Алазаеву пришлось отправить его, чтобы не мешал, на улицу - наблюдать за обстановкой.

Первым не выдержал оператор. Он стал зевать, прикрывая рот ладонью. Потом чуть отодвинулся от репортера, голова его стала клониться на грудь, и вскоре он застыл в этой неудобной позе, в которой обязательно затечет шея.

Все, кажется, уже спали, за исключением Алазаева, Рамазана и репортера.

Алазаев покосился на Рамазана, тот в ответ лишь хлопнул два раза подряд веками, присел, предусмотрительно, чтобы не пугать репортера, дальше. Он сел так, чтобы лицо его оставалось в тени и никого, кроме Алазаева, не смущало.

Рамазан преобразился, точно перед ним забил фонтан света такой яркий, что ему пришлось закрыть веки, но он тут же открыл их, а свет - потускнел. Его взгляд метнулся к репортеру, крепко, как когти кошки, вцепился в его лицо, заставив замолчать на полуслове с приоткрытым ртом и выпученными остекленевшими глазами.

Воздух в пещере становился плотным, вязким, чуть ли не жидким. Давление на барабанные перепонки увеличивалось. Кожу покалывало, точно на нее плеснули минеральной водой. Если сейчас выбежишь из пещеры, то подхватишь кессонную болезнь, но ноги, к счастью, онемели, и даже если мозг, обезумевший от страха, даст им эту глупую команду, они все равно не смогут ее выполнить.

Репортер, наверное, уже не слышал даже пульсацию крови, только какой-то шепот. Вначале непонятный, точно это слова неведомого языка, но потом, когда он привык к ним, то понял, что говорят по-русски, а слова плавают у него в глубинах мозга, поднимаются на поверхность, бьются о черепную коробку, пульсируют в висках, точно хотят разбить череп, как газы "лимонку", из которой уже выдернули чеку.

Раз, два, три. Сколько она выдержит? Девять секунд. Но череп оказался потверже металла, не треснул, а его ошметки не разлетелись, как осколки, ни на десятой, ни на пятнадцатой секунде. Напротив, напряжение стало спадать, слова - утихать, и извлечь их обратно, даже если провести трепанацию черепа, запустить в мозг зонд и ловить на него слова, как рыбу на наживку, не получится. Бесполезно, а бомба оказалась пустышкой или... все же нет?

Воздух начал разряжаться, в нем еще, как обычно в высокогорье, не хватало кислорода, дышать приходилось чаще и глубже, чем на равнине.

Алазаев, придя в себя, посмотрел на Рамазана удивленно и испуганно. В эти минуты он понял, что Рамазан - самый важный член его отряда, которого обязательно, при любых условиях, нужно оставить при себе. Он не ожидал от него такого. Это все равно, как участники Манхэттенского проекта прикидывали, что сделают бомбу в тысячи раз мощнее прежних, но на самом деле получили принципиально новое оружие, которое сравнивать арифметически со всем, что было прежде, бессмысленно. Все равно, что говорить - во сколько раз пушка мощнее лука.

На Алазаева пришлась лишь взрывная волна.

Основной удар направлялся на репортера. Ох, как же ему, наверное, плохо пришлось.

Лицо у него стало белое-белое, точно от кожи отлила вся кровь. Лишь из-за отблесков керосиновой лампы это почти не замечалось и казалось, что оно сохраняет свой обычный цвет.

Он превратился в восковую статую, настолько искусно выполненную, что создавалось впечатление, будто это живой человек, но для того, чтобы она ожила, необходимо сказать какое-то заклинание, превращавшее в живое любой предмет. Произнеси его, и стол начнет бегать вместе со стульями, но никто в пещере не знал таких слов.

Зависло тягостное молчание, в котором пульсировало только дыхание.

Они боялись говорить, даже шевелиться боялись, потому что любой шорох мог нарушить равновесие, сложившееся в пещере.

Репортер стал гусеницей, свернувшейся в куколку. Под оболочкой шла какая-то трансформация. Нет, внутренние органы не перестраивались, не стоило опасаться, что кожа его треснет и из-под нее начнет, как из кокона, выбираться какой-то монстр, и все же в его сознании что-то происходило. Он погрузился в коматозное состояние, когда организм не реагирует на внешние раздражители, всецело сконцентрировавшись на восстановлении своих поврежденных функций. Ни Рамазан, ни тем более Алазаев не знали, сколько это может продолжаться.

Наконец, мускул на лице репортера дрогнул, кожа пошла пятнами, кровь начинала возвращаться в голову, окрашивая лицо в розовое более равномерно. Алазаев не поверил в это, протер начинающие слезиться глаза, аккуратно промокнув их тыльной стороной ладони, прищурился, словно немного ослеп и теперь плохо различает удаленные от него предметы.

Он не ошибся. Дрогнул еще один мускул, точно кожа отходила от долгой заморозки, точно репортера погрузили в анабиоз из-за какой-то страшной болезни, которую не могли излечить в то время, когда он жил, и вот теперь он просыпался. В его глазах начала исчезать отрешенность, будто таял тонкий слой льда, покрывавший их, как поверхность глубокого озера, а под ним проступала вода, через которую проглядывалось дно

- Ой, о чем это я говорил?

Репортер обвел недоуменным взглядом Алазаева и Рамазана. Он ничего не заметил и думал, что отвлекся только на секунду, и теперь, к стыду своему, не знал, как продолжить рассказ. Если такое случалось с актером во время спектакля и он забывал свою роль, то ему пора уходить на пенсию.

- О конкуренции, - напомнил Алазаев, посмотрев на часы, показывающие одиннадцать вечера по местному времени. Синхронно с ним то же самое сделал и репортер, благо наручные часы у него не отобрали, как ни зарился на них Малик.

- Можно вопрос?

Алазаев кивнул.

- У вас телевизор работает?

- Работает.

- А какие каналы берет?

- Российские - все. Кое-что иностранное тоже.

- Ого, спутник, - удивился журналист. - Можно сейчас восьмой посмотреть?

- Почему нет? Можно, - снисходительно сказал Алазаев. - Только тихо. Люди умаялись, не надо их будить.

- Конечно, конечно, - зашептал репортер, оглядываясь по сторонам и проверяя, не разбудил ли он кого своими словами, но оказалось, что от его рассказа, напротив, все уже заснули.

Алазаев - обленился. Вставать, чтобы включить телевизор, не хотел, поискал пульт управления вначале на столе, но ничего, кроме пустых тарелок, не нашел. Потом стал водить взглядом по пещере, куда мог добраться, не сходя со своего места, и где не было темноты.

Рука невольно откинулась в сторону, наткнулась на какую-то коробочку, гладкую, приятную на ощупь, и даже не посмотрев на нее, Алазаев понял, что нашел пульт, обнял его ладонью, ткнул на первую же попавшуюся кнопку, направив пульт на телевизор. Там что-то щелкнуло в ответ, из глубины кинескопа, как из морской бездны, всплыло нечто непонятное, расплывчатое, скорее это была вспышка сверхновой звезды, свет которой, прилетев из невообразимых для человеческого ума далей, быстро расплылся по всему экрану. Картина на экране с каждым мгновением становилась все более четкой, но Алазаев переключился на восьмой канал прежде, чем стало ясно, кто и за кем там гнался. Видимо, фильм этот извлекли из той же помойки, где любил копаться Малик. Хорошо еще, что он заснул, а то стал бы упрашивать, чтобы ему позволили хоть несколько минут понаслаждаться заокеанским мордобитием.

До новостей оставалось несколько минут, в течение которых Алазаев с репортером вынуждены были смотреть рекламу подгузников, шоколадок, йогуртов, бульонных кубиков и косметики. Процесс этот затягивался. Когда терпение Алазаева приближалось к концу и он почти решился поискать более занимательный канал, на котором можно переждать несколько рекламных минут, наконец-то пошла заставка "Последних известий", сопровождавшаяся резкой, заставлявшей вздрагивать, музыкой, точно ее исполнял оркестр, состоящий из не самых хороших музыкантов, считавших, что чем громче они будут извлекать звуки из своих инструментов, тем лучше.

Первые слова, которые произнес ведущий, Алазаев хоть и услышал, но почему-то не разобрал. Они отлетели от него, как мячик от стенки, а может, пролетели транзитом через уши, так и не задержавшись в мозгах, но потом он увидел на экране брошенный "уазик", валявшегося возле него человека. Алазаев не узнал его вначале и только через секунду понял, что это водитель, которого убил Малик, удивляясь в очередной раз тому, что смерть так быстро изменяет человека, хотя не раз уже наблюдал этот процесс. Но слова по-прежнему ускользали от него. Он напрягся, заставив мозги превратиться в некое подобие сетки, но ловить пришлось не рыбу в воде, а слова - в воздухе.

- Оператор, очевидно, успел включить камеру, и сейчас вы имеете возможность увидеть уникальные кадры...

Изображение дергалось, что-то искало и все никак не могло остановиться на чем-то одном. Так снимает любитель, который старается запечатлеть побыстрее все, до чего может достать. Снежный сугроб, кусок автомобиля, шина, чьи-то ботинки. Алазаев увидел себя, снятого снизу, казавшегося из-за этого непропорционально огромным, с толстыми ногами, постепенно сужавшимися кверху и маленькой головой, упиравшейся в небеса. Лицо его стало приближаться, заняло весь экран.

- По сведениям, которые мы получили от компетентного источника из правоохранительных структур, вы сейчас видите полевого командира Реваза Алазаева. Он мало известен и практически не принимал участия в боевых действиях. Можно сделать предположение, что это именно он похитил журналистов нашего телеканала.

Настроение у Алазаева испортилось быстро и резко. Вряд ли федералы отправят в горы отряд на его поиски, но от самого факта, что ему не удалось незаметно захватить журналистов, на душе сделалось тошно и противно, а слушая дальнейшие пояснения ведущего, он понял, что федералы знают о Ревазе Алазаеве довольно много. Часть и для него самого стала новостью.

- Оператор, очевидно, успел включить камеру, - растягивая гласные в словах, прошипел Алазаев, посмотрев на оператора.

Тот делал вид, что спит, стараясь дышать ровнее, но это у него плохо получалось, а грудь вздымалась слишком высоко и неравномерно, так что обмануть он мог разве что ребенка. Он все слышал, а может, даже и видел этот сюжет.

Глаза репортера нервно бегали в глазницах с такой скоростью, что, того гляди, вывалятся, повиснут на нервных жгутиках, как слезы. Придется их или запихивать обратно, или смахнуть, чтобы не мешали. Он часто моргал, точно в глаза ему попали соринки или реснички. Репортер боялся, что своим любопытством он подписал оператору смертный приговор, который его и заставят привести в исполнение.

Алазаев сжал кулаки, напрягся, хотел ударить оператора, но сперва растормошить его, чтобы он открыл глаза и все увидел, а не провалился бы в беспамятство сразу, от первого же удара. Он стал бы бить его так, чтобы оператор не терял сознание, чтобы тело его содрогалось от боли, постепенно превращая его суставы в месиво, а кости - в труху, пока не исчерпал бы по капле весь свой гнев. Одного оператора на это хватит, и до репортера дело сегодня не дойдет.

Что-то взорвалось у него в мозгу, так ярко, что он ослеп на миг. О, пожалуй, он все же не смог бы сдержаться, а его гнева хватило бы, чтобы пару раз послать оператора на тот свет, да еще в таком неприглядном виде, что таксидермистам, или как там они называются, пришлось бы сильно потрудиться, чтобы вернуть его лицу естественный облик, иначе его пришлось бы хоронить в закрытом гробу.

Но.. но это не принесло бы абсолютно никакой пользы.

Криво усмехнувшись, Алазаев вновь посмотрел на оператора, но теперь в его чуть прищуренных глазах уже почти не осталось гнева, который медленно утекал куда-то в глубь тела и там растворялся в крови. В его глазах появилось что-то другое - какой-то странный коктейль: чуть презрения, чуть восхищения, чуть безразличия. Хорошо, что оператор держал глаза закрытыми, не мог увидеть этого взгляда и прочитать в нем свою судьбу.

Алазаев уже решил, что будет делать с оператором, потому что придерживался принципа "из всего надо извлекать пользу". Но никто еще этого не знал.

Лицо Алазаева сделалось страшным, а красные отблески огня керосиновой лампы делали его и вовсе кровавым, точно это вампир, еще не напившийся крови, но уже почувствовавший ее запах. У него начинают краснеть глаза. И если бы он завыл сейчас, как трансформирующийся в волка оборотень, то, пожалуй, репортер уже не стал бы этому удивляться. Он отводил глаза в сторону, точно Алазаев превратился в Вия и если на него не смотреть, то и он тебя не увидит, будет ходить возле, натыкаться, как слепой, на начертанную мелом на полу стену, до тех пор, пока рассвет не прогонит его обратно в потусторонний мир. Но на роль страшного чудовища из сказки по внешним данным больше всего подходил Рамазан, а тот уже рассмотрел и репортера и оператора и даже угадал мысли Алазаева и теперь только улыбался чему-то своему.

Радиоприемник был постоянно настроен на одну и ту же частоту, но вовсе не из-за того, что на ней переговаривались федералы, а подслушивая их разговоры, можно узнать что-то интересное, благо военные иногда сообщали в эфире открытым текстом такие сведения, от которых службу внешней разведки, обзаведись такой сепаратисты, затрясло бы от радости. Им не требовалось засылать шпионов в стан федералов, вербовать там агентов, надо было лишь держать одного человека возле настроенной рации, подключить к ней магнитофон и скрупулезно записывать все переговоры, а потом внимательно прослушивать их. Впрочем, прозвучавшие в эфире слова вполне могли оказаться дезинформацией, и отправившиеся в засаду сепаратисты - попасть в хитрые ловушки, оказаться обложенными со всех сторон - с воздуха тоже, разве что из-под земли по ним не стреляли. Горы состояли из слишком твердых пород, тоннель там рыть долго и хлопотно.

Алазаев наблюдал за этой игрой со стороны, словно с трибуны, и ничем своих эмоций не проявлял, как не очень азартный болельщик, попавший на стадион не потому, что он так любит соревнования, а только из-за того, что пойти больше некуда.

Его приемник постоянно транслировал одну из турецких радиостанций. Поклонников ее в отряде не было, потому что, как ни был прост турецкий язык, изъясняться на нем никто не умел и, в лучшем случае, сепаратисты, если прислушаться, разбирали лишь отдельные слова, не улавливая общего содержания.

Но в определенное время, среди блока рекламы, мог прозвучать позывной, а потом в закодированной форме будет сообщено, когда прилетит самолет с Кемалем. Алазаев должен ответить, сможет ли он его принять, если же ответа не последует, это будет означать - его отряд разбит. Впрочем, те, кто посылал сообщения, следили за российскими СМИ, изучали их и штудировали, так что информация о том, случилось ли что с отрядом Алазаева или нет, от них вряд ли могла ускользнуть.

Но это вовсе не значило, что с ним опять хотят иметь дело.

Визиты в Истабан стали так же опасны, как если бы кто-то вздумал забраться в клетку к тигру. Охотников совершить такой подвиг нужно было еще поискать, а в старые времена, пожалуй, только рабы, которым в случае успеха дарована будет свобода, могли решиться на это. Положение осложнялось еще и тем (возможно, в этом крылась главная причина), что если о подвиге этого героя узнают, то ждут его вовсе не слава, почести и награды, а очень неприятные долгие разбирательства. Право же, риск такой оправдывала разве что очень большая прибыль, словно самолет в каждом рейсе нагружали золотом до предела, до самого верха, так что он едва тащился меж облаков, опасно ныряя в воздушные ямы и чудом не падая. Да, да. Свежие человеческие органы превосходного качества, только что извлеченные, да не из трупов, уже начинающих разлагаться и дурно пахнуть, а из живых людей, ценились дорого подороже, нежели такие же по весу куски золота.

Радиоприемник бубнил что-то непонятное, тарабарщину какую-то, точно это колдун читал заклинание - странно, что в мире есть люди, которые могут понять в ней каждое слово и с первого раза воспроизвести. Или это последователи новомодной религии пробуют заучить слова молитвы? Она непривычна даже для них. Но нет, передача была слишком эмоциональна для молитвы и скорее походила на репортаж комментатора футбольного матча, для которого не то что гол, но даже небольшая пробежка футболиста с мячом служит поводом, чтобы восторженно прокричать что-то в эфир. Хорошо еще, что слушатели не видят того, что творится на поле, думая, будто там кипят страсти, взмыленные футболисты носятся как ракеты, а зрители противоборствующих станов готовятся пустить в ход контрабандой пронесенные на трибуны бутылки. На самом-то деле игроки, разморенные и уставшие, лениво передвигают ногами под раздраженное насмешливое улюлюканье болельщиков, но ничего это комментатор не слышит. От болельщиков его отделяет пластиковая звуконепроницаемая перегородка. Он лишь видит их разинутые рты, и ему кажется, что они скандируют: "гол, гол" или "вперед" или, когда их воображение уже воспалено выпитым пивом и солнцем, "убейте их, раздавите, размажьте", но он ошибается.

Слова, доносящиеся из радиоприемника, походили на набор звуков, но в отличие от стихов, что сочиняли в начале двадцатого века поэты, звуки эти не были даже красивыми, слух не ласкали, впрочем, и не сильно раздражали его, потому что уши переставали воспринимать их, как они не замечают шум ветра, запутавшегося в листве.

- Лед на озере совсем тонкий, - сказал Рамазан.

- Ты хочешь сказать, что самолет провалится?

- Провалится, - сказал Рамазан, - но не сейчас. Сейчас и завтра и еще несколько дней он будет крепким, а вот через неделю провалится.

- Значит, в нашем распоряжении неделя.

- Нет. Поменьше. Гораздо меньше. Но ты не беспокойся. В обозримом будущем для тебя все хорошо.

- В обозримом - это как?

- Мне тяжело заглядывать вперед намного. Но на пару-тройку дней я могу. Я знаю, что ты задумал сделать с ним, - Рамазан кивнул на оператора, - у тебя все получится.

- А вот с этим? - Алазаев кивнул на репортера.

- Так далеко я посмотреть не могу. Там все покрыто мраком, но он рассеется. Я не знаю, когда... я знаю, что ты сделаешь сейчас.

- Что?

- Выключишь телевизор. Новости давно уже кончились. Ты все проглядел.

- Там было что-то интересное?

- Я не знаю, что тебе интересно.

- Я и сам не знаю...

Обстановка настраивала на философский ход мыслей. Они погружались куда-то в запредельные дали, уносились прочь от Истабана - туда, где нет ни федералов, ни сепаратистов, оказывались в теплом мире, уютном, как кровать, согретая человеческим телом.

Душа начинала отрываться от тела, точно превращалась в воздушный шарик, наполненный гелием или горячим воздухом. Он стремится взобраться на небеса. Его удерживает только ниточка, которой он привязан к слишком тяжелой для него гондоле. Будь она чуть полегче, он бы и ее унес в небеса. Ниточка может порваться и тогда...

Мир расплывался, терял четкость, таял. Ниточка так натянулась, что начала звенеть как струна или как тетива...

Вдруг все прошло.

Лавка под репортером, который решил сменить положение, заскрипела. Звук этот вторгся в видения, разрушил их, как удар кувалды, который обрушивается на прекрасный хрустальный кубок, в одно мгновение превращая его в пыль. Алазаев вздрогнул. Он упал с небес прямо в грязь, расплескав ее вокруг, измазался, как свинья, сам и еще измазал Рамазана. Тот тихо застонал, точно не мог сдержать мучившую его вот уже не первый час боль. Не очень сильную, - в принципе, ее можно терпеть, но не затихающую, так что терпеть становится невыносимо.

Оцепенение прошло, хотя глаза Алазаева еще несколько мгновений глядели на этот мир с таким выражением, будто не могут осознать, где они находятся, а сообщение между глазами и теми участками мозга, что обрабатывают визуальную информацию, сильно затруднено из-за возникших на магистралях пробках. Так бывает, когда переход между сном и явью происходит столь плавно, что, открыв глаза, ты еще видишь призраков и думаешь, что сон продолжается. Хороши призраки - Рамазан, репортер, оператор, спящие боевики. Малика нет. Где он? О, лучше опять закрыть глаза, погрузиться в сон, где этих призраков может не оказаться.

Алазаев протер глаза, но скорее ему потребовалось прочистить уши. Он замотал головой, как только что искупавшаяся, вылезшая из воды собака, которая теперь отряхивается, брызгаясь водой, как маленькая тучка, спустившаяся на землю. Как только она избавится от переполнившей ее воды, то вновь поднимется на небеса.

Рамазан опять превратился в живую статую. Если его выкрасить в золотой цвет, то можно продать в какой-нибудь буддийский храм. Рамазан так неподвижен, что никто не догадается, что это живой человек, и покупатели будут дивиться, как же скульптору так искусно удалось передать человеческие черты, начнут спрашивать имя этого гениального автора, а Алазаев ничего не сможет ответить, потому что он не знал имен ни отца, ни матери Рамазана. Придется что-нибудь наврать. Без краски его примешь за восковую фигуру. Но посетителям музеев, подобных музею мадам Тюссо, вряд ли интересны истабанские сепаратисты. Им подавай знаменитостей типа Моники Левински или Билла Клинтона, застигнутых в Овальном зале Белого дома за решением важных государственных задач. Зачем им Рамазан? Разве что кунсткамера могла заинтересоваться им.

Алазаев ухватил обрывок фразы, ее окончание, а дальше из радиоприемника опять потекла тарабарщина, будто радио на несколько секунд самостоятельно поймало совсем другую частоту, но то ли она ему не понравилась, то ли сама вырвалась и улетела. Однако если поймаешь хвост лисы, то и всю ее вытянешь из норы, это же не ящерица. Когда Алазаев наконец-то прослушал все сообщен