/ / Language: Русский / Genre:sf, adv_history, sf_history / Series: Вестники времен

Большая охота

Андрей Мартьянов

…Вы – добропорядочный и вполне заурядный средневековый рыцарь. Скромная мечта вашей жизни – стать участником грядущего Крестового похода. Вы тащитесь по извилистым дорогам Прованса, размышляя о далекой Палестине и препираясь с компаньоном, и вдруг жизнь начинает вытворять с вами такое…

А ведь вас предупреждали: враги повсюду! бдительность должна быть на высоте!

Что, спрашивается, делать честному рыцарю, если везде сплошные обманщики да заговорщики? Ваш напарник оказывается королевским лазутчиком, попутчица – шпионкой конкурентов, окружающие стремятся втянуть в авантюры со смертельным исходом. Вдобавок позарез необходимо вернуть похищенный архив канцлера Англии, изловить оборотня и уцелеть самому…

Тут уже не до Крестовых походов!..


2006 ru Snake fenzin@mail.ru doc2fb, Fiction Book Designer, FB Editor v2.0 07.04.2009 http://www.litres.ru Текст предоставлен автором 00014322-238b-102a-b1f8-a26c34c231af 1.0 Большая охота Лениздат, «Ленинград» СПб. 2006 5-289-02362-3

Андрей Мартьянов, Марина Кижина

Большая охота

Благодарности:

Марине Кижиной-Стариковой и Кириллу Старикову – неизменным соавторам, чья настойчивость и трудолюбие позволили циклу «Вестники Времен» обрести новую жизнь и второе дыхание.

Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом,

или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник,

чтобы входящие видели свет.

Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным,

ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не

обнаружилось бы.

Евангелие от Луки: 8: 16–17.

Посвящается маленькой пани Станиславе -

в ожидании тех времен, когда она научится читать.

В тексте использованы стихи: братьев Самойловых (группа «Агата Кристи»), Ларисы Бочаровой (Лоры Провансаль), В. Лузберга.

ПРОЛОГ

Полет ворона

1189 год.

Графство Редэ, Лангедок, Южная Франция.

Большая черная птица парит в лучах медленно поднимающегося над холмами солнца. Круг за кругом, то выше, то ниже, ветер упруго посвистывает в жестких перьях. Мелькают внизу цветные пятна – крутые холмы в рыжей патине увядающих трав, темно-зеленые квадраты виноградников, купы буковых рощ, медленно перемещающиеся в облаках пыли овечьи отары… Прожив на свете более полувека, ворон давно усвоил, где можно рассчитывать на добычу, а куда соваться не стоит. Небольшой птичий мозг твердо помнил: держись полей и лесов, избегай городов, избегай людей, а в особенности – избегай огромной рукотворной горы. Лесные звери и птицы инстинктивно старались не приближаться к этому месту. Крылось в нем нечто, противоречащее бесхитростным представлениям неразумных тварей об окружающем мире.

Среди людей зловещее место носило гордое имя «Ренн-ле-Шато», замок Ренн, фамильное обиталище правителей здешних краев. Для животных замок был и оставался нагромождением золотистого известняка, умело и хитро прикидывающимся обычной человеческой постройкой. Здесь всегда что-то происходило – незаметно, исподволь, кроясь во мраке и шурша змеиной чешуей по камням. Высокий огонь в ночи, люди, чья жизнь оборвалась до срока, пропавшие без вести – или, наоборот, взявшиеся неведомо откуда…

Как, к примеру, трое верховых, выехавших из неприметного распадка примерно в четверти лиги к юго-востоку от стен замка. Отпущенное природой разумение ворона в голос кричало: узкое ущелье заканчивается тупиком, глухой каменной стеной. Люди вместе с лошадьми никак не могли пройти сквозь нее. Им вообще было неоткуда появиться, разве что изникнуть прямиком из земной тверди.

Тем не менее, эти трое поочередно покидали ущелье. Даже не трое, а четверо: один конь нес двоих седоков. Одолев густо усеянные каплями росы заросли дрока, всадники выбрались на торную тропинку. С высоты птичьего полета было видно, как, извиваясь между холмами, она убегает к берегу узкой речушки, перебегает желтой полоской брода на другой берег и устремляется к околице ближайшего людского поселения. Река звалась Сальсой, деревня на ее левом берегу – Арком.

Для людей, с трудом вырвавшихся из железных объятий Ренн-ле-Шато, эти незамысловатые названия означали свободу и надежду. Однако для птицы они были всего лишь непонятными звуками.

Ворон быстро потерял бы интерес к странному отряду… если б не одно обстоятельство. Вышедшие из распадка люди не подозревали о поджидающей впереди засаде. Среди окрестных холмов затаилось около десятка верховых, разделившихся на две группы. Беспечная добыча миновала один из секретов, устремившись прямиком в лапы второго.

Как гласил многолетний опыт ворона, после столь неожиданных столкновений у обочины дорог частенько остается кое-что съедобное. А если уж люди примутся размахивать длинными блестящими железяками, то сытный обед обеспечен. Пожалуй, стоит обождать и посмотреть, как станут развиваться события…

Черная птица резко нырнула вниз, стрелой прошивая стылый утренний воздух. Хлопнули складывающиеся крылья, зашелестели перья: ворон приземлился на выступе скалы и затоптался, устраиваясь поудобнее.

* * *

Явившаяся из распадка загадочная компания, надо заметить, выглядела довольно разномастно. Старшим – и несомненным вожаком – представал высокий, варварского обличья тип в одежде явно с чужого плеча, обладатель растрепанной гривы каштановых волос и зеленоватых глаз. Его спутник, тот, что восседал на могучем фландрском коне, вполне мог принадлежать к благородному сословию Британских островов – о чем свидетельствовали прямые, почти белые волосы и тяжелая, что называется, «лошадиная» нижняя челюсть.

За спиной англичанина, на крупе его коня, примостилась дама в наброшенном на плечи дорожном плаще зеленого сукна. Молодость, красящая любую женщину, к путнице особой щедрости не проявила. Острые черты треугольного личика, темно-рыжие пряди, стянутые на затылке в тугой узел… Происхождение девицы поддавалось определению с изрядным трудом. С равной долей вероятности она могла быть уроженкой Альбиона, Ирландии, бретанской француженкой и даже северянкой из Норвегии.

Зато место рождения замыкавшего маленькую кавалькаду юноши угадывалось с первого взгляда. Только Италийский полуостров мог одарить мир столь примечательным образчиком человеческого рода. Смуглый, черноглазый и горбоносый мальчишка явился на свет исключительно на погибель как женщинам, так и некоторым мужчинам, обладающим противоестественными склонностями. Единственный из всех, он выглядел сейчас то ли испуганным, то ли неуверенным. И когда из кустов на тропинку вдруг высыпали вооруженные люди, итальянец от неожиданности так рванул поводья, что его гнедая возмущенно ржанула и заплясала под неловким седоком.

– Доброе утро, господа! Вот мы наконец и встретились. Мое почтение, мистрисс Уэстмор, как поживаете?

Саркастический возглас принадлежал предводителю охотников на двуногую добычу – человеку лет двадцати пяти, светловолосому и коренастому, одетому в невзрачный наряд небогатого горожанина. Поверить этому маскараду мешали кое-какие мелочи, хорошо различимые опытным глазом. К примеру, отличный, дорогой работы меч на левом бедре. Породистый жеребец чалой масти, никак не могущий оказаться под седлом простолюдина. Наконец, сама манера поведения незнакомца: человека, привыкшего отдавать приказания и уверенного, что его слова будут немедленно исполнены.

Его подчиненные, числом семеро, постепенно стягивались к месту событий. Все, кроме стрелков, конные, добротно одетые и вооруженные, они также мало напоминали заурядную разбойничью шайку. Скорее уж группа смахивала на баронских дружинников, некими странными обстоятельствами вынужденных прикинуться грабителями с большой дороги. Двое держали наперевес арбалеты – вроде бы небрежно, ни в кого особенно не целясь, однако механизмы взведены и тяжелые стрелы готовы в любой миг сорваться с тетивы.

Окруженная превосходящими силами противника четверка сбилась в тесную кучку. Рыжая девица, оскалив мелкие острые зубки, крайне раздраженно прошипела некую фразу, точно не являвшуюся призывом к Господу о помощи. Скорее уж ее высказывание являло собой пожелание противникам немедля провалиться в преисподнюю и оставаться там до скончания времен.

– Взаимно, моя прекрасная леди, – отозвался предводитель нападавших, расслышав нелестные эпитеты в свой адрес и отвешивая шутовской поклон. На его лице появилась глумливая улыбка. – Поскольку мне не хотелось бы причинять вам лишние неудобства, думаю, вполне обойдемся без унизительного ритуала расставания с оружием. Учтите, мессиры, я полагаюсь на вашу честность. Если же вам хочется затеять свалку – по крайней мере, одному из вас просто не терпится – скажите сразу. Уж такое скромное развлечение напоследок я в силах обеспечить. Убери меч, Дугал! Убери, я сказал!

В голосе светловолосого лязгнул металл. Лохматый тип, невесть когда успевший вытянуть из заплечных ножен страховидную шотландскую клеймору, хмуро глянул на оратора и нехотя положил клинок поперек седла. Соотношение сил – восемь против двоих – говорило само за себя.

– Кто это? – негромко спросил Гай, положив руку на рукоять меча. Он обращался к сидящей за его спиной девушке. Однако ответил шотландец.

– Его зовут Ральф Джейль, – сказал он, как сплюнул. Разговор велся на принятом среди европейского дворянства норманно-франкском наречии, только в речи Мак-Лауда звучал тягучий акцент коренных обитателей Хайленда, гористого британского севера. – Ты всегда был везучим ублюдком, Ральф.

– «Ублюдка» я забью тебе обратно в глотку, горец, – ухмылка Джейля утратила всякое подобие дружелюбия. – Итак, Ральф Джейль, шевалье, к вашим услугам и собственной персоной. Ваши же имена мне большей частью известны, а меньшей – неинтересны… Ну так что, желаете учинить вульгарную драку или все же присоединитесь к нам мирно?

Мак-Лауд посмотрел на Гисборна. Гисборн пожал плечами, покачал головой и с явным сомнением бросил взгляд на Франческо Бернардоне. Итальянец отвел глаза.

– Восемь человек, – сквозь зубы процедил шотландец. – И черт его знает, сколько еще сидит с арбалетами по кустам. Он предлагает поговорить… что ж, ладно, где беседа, там шанс. Твоя взяла, Ральф. Как же ты нас выследил, зар-раза?..

– Повезло, – скромно улыбнулся светловолосый.

– Везучий ублюдок, – скривившись, повторил Дугал. – Даже в рай наверняка пролезешь на чужом горбу. Но ты ведь не надеешься, будто вся слава добытчика достанется тебе одному, а?.. Господь, наш Создатель, велел делиться!

– Это само собой. Поделюсь непременно, а как же, – рассеянно пробормотал вожак странных грабителей, щупая наметанным взглядом притороченные к конским крупам объемистые тюки. – Получишь, что причитается, даже не сомневайся… Где товар?

– Неблагодарная вы сволочь, мессир Джейль, – буркнул шотландец. – Всю работу за него сделали, а у него даже «спасибо» сказать язык не поворачивается. Во вьюках твой ненаглядный товар. Лежит спокойно, дожидается, когда его доставят… в общем, куда надо, туда и доставят.

– Какой товар, Дугал? Какая слава? – судя по выражению донельзя изумленной физиономии, беловолосый англичанин плохо представлял, о чем идет речь. Сидевшая за его спиной девица, поименованная «мистрисс Уэстмор», беспокойно заерзала, словно прикидывала, как бы половчее спрыгнуть с коня и удариться в бега. – Вы с ним что, заодно?!

– Заодно, не заодно, какая разница… – пробурчал кельт. – Я знаю его, он знает меня, а мистрисс Изабель знает все, но предпочитает помалкивать. Мы с ним знакомы еще со времен моей службы сам знаешь у кого…

– …И он тоже – слуга покойного Лоншана? – с брезгливой интонацией завершил фразу Гисборн.

– А черт его знает, чей он нынче слуга, – не слишком куртуазно ответствовал Дугал. – Зато я точно знаю, что мессир Ральф охотится за наследством усопшего канцлера. Ну, теперь все узнали истинную правду друг о друге? Мистрисс Изабель, да не скрипите зубами! Надо ж иногда уметь проигрывать!

– Что за вздор, – девица надменно вскинула узкий подбородок. – Не понимаю, о каких играх вы тут болтаете. Но, если вы сговорились ограбить беззащитную женщину, Господь вас за это сурово покарает.

В этой странной, обманчиво мирной беседе, ведущейся под прицелом арбалетов и в окружении обнаженных клинков, Ральф Джейль с некоторого времени участия не принимал. А может быть, даже и не вникал в суть произносимых слов. Шевалье был похож на человека, поставленного перед сложным выбором. Он хмурился, и пальцы его правой руки непроизвольно стискивали «яблоко» на рукояти меча.

Впрочем, выбирал светловолосый недолго. Дело казалось абсолютно верным. В уединенной лощине нет никого, кроме добычи и загонщиков. Искушение, неутомимо преследовавшее его десять последних лет, оказалось слишком велико, а люди, гнева которых стоит опасаться, далеки и никогда не узнают правды.

Победитель всегда прав и неподсуден. В этой стычке победителем будет он.

– Il dio est bono, il dio est malo, – произнес вдруг горбоносый юнец, словно очнувшись от сна.

«Господь бывает добрым, бывает и злым, – машинально перевел Джейль, немного владевший италийским наречием. – Ты чертовски прав, парень. Чертовски прав».

Шевалье тяжко вздохнул и махнул рукой арбалетчикам.

* * *

Короткие толстые болты с хлопком сорвались в полет.

Цель поразили оба – один глубоко вошел в горло, другой застрял между ребрами. Сила удара оказалась такова, что Дугала Мак-Лауда буквально выдернуло из седла. Он рухнул вперед спиной на выжженную солнцем землю графства Редэ, прожив еще несколько кратких и мучительных мгновений. Потом судорожные метания прекратились. Вылетевшая из руки шотландца клеймора лежала шагах в трех поодаль, отражая солнечные лучи. Сохранившие недоуменное выражение глаза застыли, подернувшись мутной дымкой.

Как любой человек, Гай с рождения представлял хрупкость и недолговечность человеческой жизни. Ему уже приходилось терять на поле боя соратников и друзей. Единственный взмах клинка, свист стрелы, загноившаяся рана – и вот оставшиеся в живых стоят на кладбище возле разверстой могилы. Мак-Лауд, наемный меч, знал это не хуже, а может, и лучше его. Но чтобы вот так нелепо, после всего, что им довелось пережить в подземельях замка Ренн, в двух шагах от спасения и свободы…

Первой опомнилась рыжая девица. Тело Мак-Лауда еще не коснулось дорожной пыли, когда она решительно сиганула с конского крупа наземь – тем самым предоставив англичанину полную свободу действий и избавив его от необходимости заботиться о судьбе попутчицы.

– Не думайте обо мне! – она ловко проскочила между двумя нападавшими, попутно успев кольнуть в брюхо одну из лошадей острым стилетом, прыгнувшим ей в ладонь из широкого рукава. Оскорбленное и не ожидавшее такого подвоха животное взвилось, визжа и молотя передними ногами в воздухе. – Бегите!

Изабель Уэстмор скинула плащ, подхватила мешающие юбки и споро устремилась к расщелине между склонов холмов, рассчитывая найти укрытие. Вслед беглянке, повинуясь яростному крику мессира Джейля, поскакал один из его подчиненных.

За спиной убегавшей женщины тем временем вспыхнуло маленькое сражение. Могучий боевой конь Гая Гисборна не мог похвалиться особенным проворством, зато вставать у него на пути никому не следовало. В чем на собственном опыте убедился один из нападавших, попытавшийся преградить англичанину дорогу и спустя мгновение оказавшийся вместе с лошадью на земле. Второго рыцарь наотмашь рубанул мечом, но рукоять неловко провернулась в ладони, удар пришелся плашмя – впрочем, оглушив противника и сшибив его наземь. Пешие стрелки возились со своими арбалетами, и на какое-то мгновение путь оказался свободен. Впереди маячило лишь перекошенное лицо Ральфа Джейля, судорожно рвущего свой клинок из ножен.

Мак-Лауд свое отвоевал, спасать девицу поздно, но они с Франческо еще могут прорваться. Мальчишка, конечно, тот еще боец, у него даже меча нет, но, возможно, при некотором везении… если юнец не будет стоять столбом и бросит свою гнедую следом…

Везение кончилось, не начавшись. Франческо и не подумал сопротивляться – только втянул голову в плечи и зажмурился, уткнувшись в конскую гриву. Гай, обменявшись парой ударов с Джейлем, пропустил сокрушительную плюху плашмя по затылку и тут же – чем-то вроде дубины по руке, сжимающей меч. Добрый клинок зазвенел о камни. Гай выпустил поводья, повис на шее лошади, изо всех сил стараясь удержаться в седле. В голове гудели колокола, красные пятна поплыли в глазах.

– Остальных приказано живыми! – донесся откуда-то издалека сдавленный вопль. Сильные руки грубо стащили рыцаря с коня. Гисборн почувствовал, как ременная петля стягивает ему запястья.

Из распадка показался всадник, удерживая поперек седла яростно брыкающуюся девицу. Руки у мистрисс Уэстмор также были скручены за спиной, а вот вставить кляп то ли по горячке забыли, то ли не сочли нужным – чем рыжая бестия вовсю и пользовалась, поливая всех и вся отборной бранью. В сторонке обыскивали спешенного Франческо. Итальянец по-прежнему не сопротивлялся.

«Везучий ублюдок» Джейль бросил в ножны клинок, спрыгнул с лошади, подошел к неподвижно лежавшему в пыли человеку и, наклонившись, сорвал приколотую к воротнику куртки Мак-Лауда вычурную серебряную фибулу, выдрав ее вместе с лоскутками ткани. Затем, не в силах справиться с овладевшей им злостью, пнул тело поверженного соперника – один раз, другой, третий.

– Вот и все, горец! – злорадно выкрикнул он, отводя ногу для нового удара. – Наконец-то мы квиты! Получил свою долю славы, грязный ублюдок? Вот тебе еще немножко!

– Прекрати это, дьявол тебя раздери! – прохрипел Гай. – Мало чести глумиться над мертвым, попробовал бы ты пнуть его живого!

Джейль метнул в англичанина яростный взгляд и отошел, тяжело дыша.

– Ну, чего вытаращились? – прикрикнул он на подчиненных. – Этого… разденьте и забросайте ветками, пускай спишут на грабителей… если найдут, конечно, в чем я сильно сомневаюсь. Что отыщете ценного, можете поделить между собой. И, как закончите – по коням! С пленных глаз не спускать!

* * *

Погомонив, люди уехали, увозя с собой троих пленников. Погибшего в стычке человека оттащили в сторону от тропы, спихнув в русло пересохшего ручья и небрежно закидав комьями земли. Терпеливо выждав, пока двуногие и четвероногие скроются из виду, ворон покинул скальный выступ. Прыжками доскакал до ручья. Люди торопились, убежали, не доведя дела до конца – вон из земли торчит скрюченная кисть.

Ворон примерился. С размаху долбанул клювом в мягкое, свежее мясо, рассчитывая выдрать изрядный кусок.

Согнутые подобием звериной лапы пальцы вздрогнули и разжались. Встревоженная птица отпрыгнула в сторону, кося желтым круглым глазом. Решив, что опасности нет, вернулась к своему занятию.

После второго удара торчавшая из земли рука внезапно задергалась, едва не схватив стервятника за крыло. Запаниковавший ворон закаркал, предпочтя отлететь подальше. Что-то было не так. Когда люди бросают своих убитых сородичей, те более не шевелятся.

А этот – шевелился. Упрямо выкарабкивался из-под наваленных на него камней и песка, сипя и булькая пробитым горлом.

Ворон поразмыслил еще немного и решил: лучше всего улететь. Ну его, этого неугомонного мертвеца, не желающего даже умереть по-человечески.

Мы играли
Во что захотим,
Мы упали – и летим, и летим.
Куда – мы не знаем
До поры, до поры…
Мы слепые
По законам игры…
И тем, кто сам добровольно падает в ад,
Добрые ангелы не причинят
Никакого вреда
Никогда, никогда…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТИХИЕ НОЧИ ГОРОДА БЕЗЬЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Страсти по архиву

11 октября 1189 года.

Мессир Ральф Джейль уже второй час сидел за столом в комнатушке постоялого двора «Белый бык» и размышлял. За подслеповатым окном смеркалось, вечер переходил в ночь. Мысли упомянутого благородного мессира, пребывая в гармонии с движением небесных светил, также становились все мрачнее.

На шатком столе мессир Джейль разложил большой набор не очень связанных между собою предметов. Там имелись пять небольших вместительных сундучков черного мореного кедра, шириной в две ладони, высотой и глубиной в три, окованных по углам зеленовато-золотистыми веточками из потускневшей бронзы, с удобными ручками на крышках и замочными скважинами, окруженными ворохом чеканных колосьев. Компанию им составляли три или четыре пергаментных свитка, украшенных свисающими на веревочках печатями, а также небольшие мешочки, в коих путешествующие обычно хранят свои денежные средства, и длинный меч-клеймора в ножнах, украшенных бронзовыми бляшками. Поодаль стояла плоская шкатулка из желтоватой кости ромейской работы, украшенная мелким резным узором из переплетающихся иззубренных листьев, тонких веток и цветочных головок. Еще одну безделушку, серебряную фибулу с вкраплениями грубо отшлифованных аметистов, Джейль безостановочно вертел в пальцах.

Вещи он частично добровольно, частично принудительно изъял у пленников, находившихся в соседней комнате под бдительной охраной. Будь его воля и имейся возможность, Ральф изгнал бы из трактира всех посетителей и постояльцев до наступления рассвета. Воистину, так было бы куда спокойнее. И без того уже приходится раздавать золото мало не пригоршнями – сначала стражникам у ворот, потом мрачному кабатчику – чтоб не задавали лишних вопросов по поводу трех связанных пленников. Да еще подкреплять мзду нешуточными угрозами, чтобы и впредь держали рот на замке.

Решение переночевать в Безье, как именовался этот захолустный городишко, было по меньшей мере рискованным. Однако ж обойти город стороной не представлялось никакой возможности. Мешки с провизией показывали дно, а люди и кони нуждались в отдыхе. Хорошо, по крайней мере эту ночь они проведут под крышей – но едва рассветет, двинутся в путь. Чем быстрее, тем лучше. Мессир Джейль мечтал добраться до ближайшего порта на французском побережье, откуда он может с чистой совестью и драгоценной добычей отправиться к своей покровительнице, мадам Элеоноре Аквитанской. Споры и выяснения отношений с местными правителями никак не входили в его планы.

При здравом размышлении, порученное ему дело он выполнил. Наилучшим образом. Пропавшее два месяца назад из Лондона сокровище обретено и находится в надежных руках. Единственная ошибка, которую он допустил – проявленная нынешним утром горячность и измена затверженному правилу: «Сперва думать, потом действовать». Возмездие Мак-Лауду мыслилось совершенно иным – если уж не в честном поединке, то хотя бы с приговором королевского суда и виселицей на окраине Лондона.

Однако сделанного не воротишь. Исчезновение Мак-Лауда, конечно, изрядно огорчит Элеонору и маркграфа Монферратского, коему шотландец служил последние годы. Ну что ж – бывает: люди, выбравшие опасное ремесло конфидента, частенько пропадают без вести. Он, Джейль, поступил весьма разумно, еще с месяц назад намекнув в своем письме к Элеоноре Аквитанской о возможном предательстве кельта. Авось сочтут, что тот переметнулся к византийцам.

Правда, есть еще свидетели. Как поступить с ними? Конечно, нужно было сразу либо прикончить всех, кроме рыжей девицы, либо уж не трогать никого. Теперь же у него на шее обуза в виде трех человек, каждый из которых способен во всеуслышание заявить: в смерти Дугала Мак-Лауда повинен никто иной, как Ральф Джейль.

Предположим, Изабель Уэстмор можно не принимать в расчет – кто поверит измышлениям византийской шпионки? Главная забота и головная боль Джейля: как доставить эту пронырливую особу к Элеоноре Пуату, живой и невредимой, в качестве приятного дополнения к бесценному архиву Лоншана. Пускай ее величество сама решает, как с ней поступить – изжарить на медленном огне, выпытывая тайны константинопольского двора, отправить в подарок Конраду или сделать фигурой в своих играх с византийцами и арабами. Судьба Изабель была предопределена в тот день, когда фальшивая мистрисс Уэстмор отважно сунулась в драку за наследство покойного Уильяма Лоншана, неудачливого канцлера Англии. Сунулась – и проиграла, несмотря на всю свою ловкость и хитрость.

Остаются безвестный итальянский мальчишка и белобрысый англичанин – рыцарь из свиты принца Джона, если верить взятым у него подорожным и письмам с личными печатями его высочества и Бастарда Клиффорда, архиепископа Кентербери, нового канцлера. С первым проще всего. Убит в окрестностях города Тура, неподалеку от реки Эндр, при нападении грабителей на торговый обоз Барди. Был человек – и нет человека. Никто о нем не возрыдает, кроме безутешных родителей в далекой Италии. Отпускать, даже если будет клясться в вечном молчании, никак нельзя. Слишком много видел, о чем-то наверняка догадывается, может проболтаться.

С шевалье Гисборном сложнее. Конечно, на неспокойных дорогах старушки Европы может бесследно сгинуть не только одинокий рыцарь, но и целая армия. Однако нельзя же во имя сохранения тайны приканчивать людей направо и налево! То есть не то чтобы нельзя… но как-то нехорошо. Не по-христиански. Во всей этой истории с архивом и без того уже полегло немало добрых католиков. А Гисборн все же – соотечественник, дворянин, да еще заслуживший чем-то благосклонность самого принца Джона… в истории с архивом, похоже, человек случайный и потому безвредный… Вряд ли с покойным шотландцем и тем более с Изабель Уэстмор его соединяют какие-нибудь особенно прочные узы… Обучен обращению с оружием, исполнителен, может даже оказаться полезен… Нет, убивать рыцаря Джейлю никак не хотелось.

Ах, если бы у него оставалось чуть больше людей! Тогда он просто-напросто позаимствовал бы бумаги англичанина, а самого рыцаря вкупе с мальчишкой из Италии отправил под конвоем в ближайший королевский замок. Посидели бы там месяц-другой, ничего бы с ними не сделалось. Но людей было мало. Катастрофически мало. Мессир Ральф покидал Лондон в сопровождении почти трех десятков преданных ему головорезов. Теперь же, после событий последней седмицы, в живых осталось только семеро его подчиненных.

…Троих он потерял почти сразу, в Руане, во время охоты на вторую группу похитителей. К его величайшему огорчению, взять пленных не удалось. Косвенные свидетельства позволяли предположить – эти люди трудились на пользу королевства Французского и его величества Филиппа-Августа, никогда не упускавшего случая посеять рознь между своих заклятых друзей-англичан. Следовало еще тогда отправить захваченные сундуки Элеоноре, но Джейль не решился расстаться с драгоценной добычей – вдруг сопровождающие окажутся недостаточно честны или сами угодят в засаду? Как улитка из поговорки, он предпочитал все свое носить с собой, мечась в поисках недостающей части наследства Лоншана.

А она, эта самая часть, все время ускользала у него из-под носа.

След пропавших сундуков обнаружился только в Тур-сюр-Луар, Туре-на-Луаре. Пронырливые похитители затаились в торговом обозе некоего мэтра Барди из Италии, держащем путь к Тулузе. Полагаясь на свою дружину и трепет торгового сословия перед власть предержащими, Ральф просто-напросто силой задержал обоз, потребовав выдать похищенное. Он не намеревался никакого убивать, разве что припугнуть для пущей надежности…

События покатились в совершенно непредсказуемом направлении. Из треклятого болотца неподалеку от речки Эндр, где остановились фургоны, возникли призрачные чудовища, уничтожавшие всех без разбора. Ральф по сей день был уверен, что настигнутые им византийцы, похитители архива, потеряли голову и каким-то образом призвали в мир бестелесных тварей. Или же, напротив, они руководствовались холодным расчетом, предполагая с помощью дьявольских отродий окончательно замести следы, избавившись скопом и от преследователей, и от возможных свидетелей? Истинные мотивы их поступка доподлинно ведала разве что девица Уэстмор, и надо бы не забыть порасспросить ее с пристрастием, как только представится к тому возможность…

Как бы то ни было, горе-колдуны не рассчитали своих сил. Явившиеся слуа истребляли все живое, отнюдь не делая исключения и для тех, кто призвал их в мир. В начавшейся заварухе две трети джейлева отряда бесславно полегло, и сам Джейль с неполным десятком бойцов еле унес ноги, караванщики погибли все до единого. Лежать бы в болоте и косточкам хитромудрой мистрисс Уэстмор, когда б не вмешательство слепого случая в лице Мак-Лауда с его спутником. Ральф до мяса сгрыз ногти, гадая, куда они могли податься затем. По какой дороге поехали? В Тулузу? Прямиком в Марсель, чтобы переправиться оттуда в Константинополь? В какую-нибудь безвестную деревушку на берегу Лионского залива, где их давно поджидает корабль?

Ральф безжалостно гонял своих людей по дорогам, собирая крупицы сведений и убеждаясь: беглецы держат путь на юг, в Тулузское графство. Первого октября, в день святого Реми, они находились в столице провинции… а затем опять пропали, как в воду канули. Подчиненные Джейля разыскали пастуха, вроде бы видевшего искомых людей, выехавших из Тулузы и направившихся на юг, в провинцию Редэ. Но их было уже трое – куда-то подевалась женщина, Изабель Уэстмор. Решив не ломать понапрасну голову над тем, что это означает, мессир Джейль кинулся по следу, приведшему его к подножию замка Ренн-ле-Шато. Его добыча вошла в ворота крепости. Рыжую девицу, если верить слухам, гулявшим по городку Куиза, доставили сюда несколькими днями ранее.

Как извлечь беглецов из-за стен Ренна, Джейль не знал. И опасался, что больше их не увидит – как только семейство де Транкавель, хозяева замка, узнают об архиве, они немедля приберут его к рукам. Если уже не прибрали.

Помощь пришла с совершенно неожиданной стороны. На пятый день своего безрадостного сидения в Куизе, когда Ральф совсем уж было собрался плюнуть на все, покинуть Редэ и двинуться в портовый Марсель по Виа Валерия, некий человек принес письмо. Депеша весьма любезно уведомляла шевалье Ральфа Джейля о том, что, начиная с вечера 10 октября, преследуемых им людей следует ожидать в месте, указанном на приложенном чертеже – они выйдут из потайного хода в окрестностях Ренна. В числе прочего имущества у них наверняка будет архив, столь необходимый мессиру Джейлю – точнее, представляемой им госпоже Элеоноре Аквитанской. С людьми мессир Джейль может поступать по своему усмотрению, но добрый совет – поскорее покинуть пределы графства. Взамен при передаче драгоценных бумаг в руки ее величества упомянутый мессир Джейль обязуется уведомить королеву о том, что в замке Ренн у нее отныне имеется верный союзник, всецело разделяющий ее планы и замыслы. Возвращение наследства покойного Лоншана, таким образом, есть любезность, оказанная одним единомышленником другому.

В нижней трети листа красовалась убористая подпись – «Тьерри де Транкавель», заверенная оттиском печати Ренна, двумя переплетенными треугольниками. Ральф недоуменно хмыкнул, в который раз подумал, что до сих пор не представляет толком всего размаха замыслов своей предприимчивой госпожи… а лишний сторонник ей наверняка не помешает… и отправился со своими подчиненными в указанное место, приготовившись к ожиданию.

Предсказанное в письме сбылось в совершенной точности и в должное время. Благодаря любезности среднего де Транкавеля мессир Джейль теперь располагал всем архивом, пропавшим из Тауэра в суматохе августовских дней.

…Как же поступить с сэром Гисборном? На первый взгляд он предстает туповатым тяжелодумом, которому ничего не стоит заморочить голову. Сделать лицо позначительней, подкинуть пару намеков на сильных мира сего. Внушить дураку-рыцарю, что происходящее затрагивает интересы многих важных особ, что в гибели Мак-Лауда замешана высокая политика, что молчание и даже всяческое содействие Джейлю для него теперь – единственно правильный выбор. Пусть занимается полезным делом, зарабатывая прощение и обеляя свое честное имя. Ну, хотя бы приглядывает вкупе с остальными за Изабель – эта рыжулька, похоже, та еще штучка, а от Безье до Марселя и от Марселя до Мессины путь неблизкий…

Ральф перестал вертеть в руках фибулу. Снаружи окончательно вступила в свои права октябрьская ночь – темная, с яркими и кажущимися такими близкими звездами. Самое время потолковать с пленниками об их нелегкой судьбе. Джейль давно усвоил: ночью человек особенно уязвим. Его клонит в сон, он утрачивает способность связно мыслить и говорит необдуманные слова.

Итак, решено. Смазливого итальянца – в расход, как только представится возможность, а рыцарь сейчас сам определит свою участь. И если шевалье Гисборн вдруг окажется строптивцем, что ж… навряд ли волки с воронами станут возражать, если в одну могилку с итальянцем ляжет англичанин.

Мессир Джейль выглянул в узкий полутемный коридор гостиницы и, окликнув бдевшего подле соседней двери караульного, велел привести к нему пленного рыцаря по имени Гай Гисборн.

Увы, толкового разговора с соотечественником у Джейля не вышло. После всех треволнений последних недель, после жутковатого гостеприимства хозяев Ренн-ле-Шато и визитов наводящего оторопь «мессира де Гонтара», любые угрозы вкупе с заманчивыми посулами не вызывали у Гая ничего, кроме глухого раздражения. Джейль, кем бы он ни был, по сравнению с Железным Бертраном или таинственным де Гонтаром казался не более чем заурядным бандитом. Кому бы из королей этот тип не служил, Гисборн отнюдь не собирался ни играть в его грязные игры, ни, тем более, вступать с вероломным убийцей в какой бы то ни было сговор.

Посему английский рыцарь с порога обдал мессира Джейля презрительным ледяным высокомерием. Сперва Ральфа это не удивило и не задело: при желании он сам мог скроить не менее непроницаемую и надменную физиономию. Что он знает о тайнах Крестового похода, этот Гай Гисборн? Ровным счетом ничего. Только пыжится, уподобляясь жабе на болоте. Ничего, это пройдет. Даже самый тупоумный крестьянин не ошибется в выборе, коль скоро выбирать приходится между жизнью в почете и достатке или наспех вырытой безвестной ямой в придорожных кустах.

Однако беседа, скверно начавшись, и далее протекала в том же крайне неприятном ключе. В ответ на пропозиции Ральфа рыцарь, нимало не стесняясь в выражениях, высказал все, что думает о Джейле (вероломном мерзавце), его ремесле (гнусном), его методах (грязных) и его подчиненных (поголовно висельниках). Почему, собственно, он должен безоглядно верить уверениям неведомого разбойника с большой дороги? Ах, у него есть письмо со своеручной подписью и печатью мадам Элеоноры? Да что вы говорите! Неужели это письмо дарует мессиру Ральфу Джейлю право безнаказанно грабить путников, пленять невинных и убивать исподтишка?! И вообще, надо еще подумать, кто здесь выступает чьим сторонником и кому предан сам мессир Ральф! Может статься, он давно куплен посланцами Константинополя – и докажите мне, что это не так! Своим грязным золотом и своей недостойной славой пусть мессир Ральф подавится, а угрозы свои вышеупомянутый мессир может засунуть себе… да-да, именно так, и желательно поглубже…

В глубине души Гай восхитился, какую складную и толковую речь произнес. Вот и мессир Ральф, сперва пытавшийся застращать собеседника высокими покровителями и жуткими карами, под конец сделался молчалив и задумчив. Так что, когда Гисборн закончил свою гневную филиппику, он лишь сухо осведомился:

– Это все? Что ж, ты сказал, а я услышал. Увести!

– …Ну, чего он хочет? – вскинулся Франческо, едва за Гаем закрылась дверь их временного узилища. – О чем спрашивал?..

– Сулил немереные почести от коронованных особ, если буду с ним заодно, – гордо расправил плечи рыцарь. – Грозился смертью, если откажусь. Подумать только, этот упырь предлагал мне, потомственному дворянину, есть из одного котла со своими головорезами! Вместе с этими скользкими типами тащить вас на веревке в Марсель! Как, по-твоему, я должен был поступить?!

– Согласиться, конечно, – мрачно буркнула из своего угла Изабель Уэстмор. – Тогда бы мы имели своего человека в неприятельском стане и приличный шанс выжить. Надеюсь, твоя рыцарская честь не помешала тебе принять его благородное предложение?

Пару ударов сердца Гисборн немо таращился на девицу Уэстмор. Потом, тяжело плюхнувшись на табурет, треснул себя по лбу и выругался от всей души.

* * *

«За всю жизнь со мной не происходило столько неприятностей, сколько за последний месяц!»

Такова была первая отчетливая мысль Дугала из клана Лаудов, уроженца малоизвестной деревушки Гленн-Финнан. К моменту, когда к нему частично вернулась способность здраво соображать, он сумел выкопаться из неглубокой могилы, устроенной для него подчиненными Джейля, отогнать нахального ворона, посчитавшего бездыханный труп своей законной добычей, и с трудом преодолеть сотню шагов в глубину распадка. Там он снова рухнул навзничь, с трудом втягивая холодный утренний воздух. Горло саднило так, будто с него содрали кожу и нацепили раскаленный железный ошейник.

Второй, вполне закономерной мыслью, было: «Может, я все-таки умер?»

Доказательств истинности этого соображения – хоть отбавляй. Отчетливое воспоминание о двух ослепительных и обжигающих вспышках, после которых пришла непроглядная тьма. Окликавшие его в этой тьме голоса людей, умерших от его руки либо по его вине. Голоса звали за собой, обвиняли, требовали, грозили… Их заглушил рев пламени, сквозь который еле слышно пробивался отчаянный крик – вроде бы женщины?.. – звавшей на помощь. Она кричала: «Данни! Данни, где ты?» – и пронзительный вопль летел по пустым коридорам, отражаясь от стен и потолков. Он не мог найти ее в этом объятом огнем лабиринте дворов, галерей, переходов, бежал и знал, что опаздывает, безнадежно опаздывает…

– Еще не время, – мягко прошептал кто-то. Темнота ушла, и он очнулся – под тонким слоем земли, с присохшим к небу онемевшим языком и внутренностями, скрутившимися в тугой полыхающий комок.

Нет, на адские равнины (а Мак-Лауд честно полагал, что лучшего он вряд ли заслуживает) это место точно не походило. На райские кущи – тем более. Это была все та же долинка в окрестностях замка Ренн-ле-Шато, поросшая сухим дроком и вереском. А вон и многочисленные следы конских копыт, уводящие к полудню.

Стало быть, он жив?

Но люди не выживают, получив в упор две арбалетные стрелы! От такого выстрела не спасает и лучшая из кольчуг, от него не спасет ничто!

Однако он жив. Дышит, смотрит. Шевелится, пусть и с огромным трудом.

Или ему только кажется?

Господи Всемогущий, что же делать-то? Чему верить – глазам или доводам рассудка? Не слишком ли много испытаний для бедного грешного создания?

Так и не придя к определенному решению, Мак-Лауд попытался встать. Не удержался, упал. Снова поднялся на ноги. И захромал по тропе, ведомый более упрямством, нежели здравым смыслом.

Достигнув глинистого берега речки Сальсы, Дугал с плеском повалился в стылую воду. Напиться, как он мечтал, не удалось – горьковатая, как во всех реках Редэ, жидкость, обильно перемешавшись с желчью, немедля исторглась обратно. Удалось только с грехом пополам вымыться, выяснив неприглядную истину: из имущества ему оставили нижнюю рубаху вкупе со штанами. Побрезговали рваниной, испещренной вокруг ворота и на животе заскорузлыми пятнами крови. Задрав подол рубахи, Мак-Лауд какое-то время недоуменно пялился на появившийся шрам от арбалетного болта – звездообразный, еще сочащийся сукровицей, но уже начинавший затягиваться.

«Ральф, ты сволочь и паршивый мародер. Отомстил давнему врагу, это я могу понять. Но зачем было грабить покойника, то есть меня? Могли хотя бы сапоги оставить… Хотя сапоги – вещь ценная, полфлорина стоят, а покойнику вроде как и ни к чему… Ну как я теперь пойду – босиком по камням? Джейль, скотина, чем ты думал?! Да и куда мне идти в таком виде? Ни в одно приличное заведение не пустят… Бр-р, еще и холодно… Лучше бы я просто и незамысловато умер. Лежал бы в уютной могилке и не мучился…»

Глубокие выбоины, оставленные широкими копытами Фламандца, послужили самым надежным и точным указателем того, в какую сторону направились похитители и пленники. Дугал неуклюже хромал по следам, ощущая, как скрипят треснувшие ребра и ноют новые шишки, наставленные на прежние синяки. Хотелось пить, хотелось есть, но больше всего – прикончить виновника всех бедствий, Ральфа Джейля.

Солнце подбиралось к зениту, прогревшийся воздух стал немного теплее, а ходьба отвлекала от мрачных размышлений. К несказанному удивлению Мак-Лауда, саднящее горло болело все меньше. Начал возвращаться утраченный голос – правда, пока только в виде сипящего шепота. Любой другой на месте шотландца немедля возблагодарил бы Господа за его неизреченную милость. Дугал Мак-Лауд использовал вернувшийся дар речи для проклятий. Сначала – на голову человеку, ставшего виной его нынешнего бедственного положения. Потом – самому себе. Казалось бы, за столько лет давно мог набраться ума и научиться отличать друзей от врагов, так ведь нет! Досталось и Гаю Гисборну – этому и вовсе ни за что. Разве только за компанию.

От поношений малых мира сего Дугал перешел к сильным. От души выругал покойного мэтра Лоншана – зачем тот уродился на свет таким жадным хапугой и почему позволил себя убить? Ее величество Элеонору Аквитанскую – за излишнее хитроумие, расплачиваться за которое должны несчастные исполнители. Маркграфа Конрада, блаженствовавшего в далеком солнечном Тире – неужели нельзя было поручить слежку за английским канцлером кому-нибудь другому? Короля Ричарда Львиное Сердце, императора Фридриха Барбароссу, султана Саладина – на кой им сдались все эти крестовые походы, что их мир не берет?..

Солнце пригревало все жарче. Мак-Лауд ковылял в сторону далекого Безье, бормоча проклятия и оставляя за собой извилистую цепочку окровавленных следов. Несколько раз, заслышав скрип колес или торопливый перестук конских копыт, шотландец сворачивал с тракта и пережидал в укрытии, но по большей части дорога оставалась безлюдной. Робко чирикала в придорожных кустах какая-то птаха. Камешки на дорогах Редэ немилосердно резали босые подошвы, и Дугалу все чаще приходила в голову мысль о том, что Спасителю в давние времена тоже приходилось несладко.

* * *

Дугал Мак-Лауд полагал, что Безье, куда он держит путь – всего лишь разросшаяся деревня. Когда же дорога одолела последний холм и впереди открылся город в широкой долине, шотландец только озадаченно присвистнул. Безье процветал, доказательством чему служили возводимые на месте былого земляного вала с частоколом каменные стены, множество черепичных и соломенных крыш, шпили церковных колоколен и общественных зданий… На первый, весьма приблизительный взгляд, в пределах города обитало не менее десяти тысяч человек.

Безье окружало широкое кольцо предместий в садах и виноградниках – из открытых дверей домов тянуло запахами готовящейся пищи, а собаки лениво брехали на запоздалого путника из-под ворот. К воротам Безье, согласно традициям и законам запирающимся на закате, шотландец добрался вовремя. Еще час – и ожидать бы ему утра под стенами, лязгая зубами от холода и проклиная неповоротливость старой пегой клячи.

Животину, равно как и возок с наполненными мукой мешками, а также видавший виды дерюжный балахон с капюшоном, Мак-Лауд не совсем достойным путем позаимствовал у некоего ветхого днями виллана.

С повозкой он столкнулся в окрестностях города – та вывернула с неприметной боковой дороги. Кобыла неспешно шлепала разбитыми копытами по проселку, ее хозяин клевал носом, убаюканный мерным скрипом колес и баклагой крепкого красного вина. Первой Мак-Лауда увидела лошадь, а уж ее испуганное фырканье разбудило седока – тот воззрился на явившееся «чудо» с изумлением, переходящим в панику, истошно заблажил и схватился за кнут.

Ужас обоих, и клячи, и виллана, был вполне понятен. Каково это – продрать глаза под вечер в пустынной местности и обнаружить, что с обочины к тебе тянет руку здоровенный, до синевы бледный мужик в окровавленной нижней рубахе, с безумными глазами и комьями земли в косматой гриве?! Да еще и сипит притом надрывно, будто неудавшийся висельник:

– Добрый человек, а добрый человек…

– Караул!!! – заорал почтенный селянин, наугад отмахиваясь истрепанным кнутом. – Спасите! Сгинь, рассыпься, нечистый!!! На по…

– …Сам виноват, – бормотал Мак-Лауд, когда слегка придушенный и связанный собственным поясом виллан мирно упокоился в придорожных кустах. По расчетам шотландца, прийти в себя селянин должен был самое малое через час. Вопли жертвы, по счастью, остались никем не услышанными. – Я же честно хотел договориться по-хорошему. А ты меня кнутом. Свинья ты после этого, а не добрый католик… Полежи пока, не уходи далеко…

В мешочке за пазухой жертвы нашлось с десяток медных монеток, истертых долгим пользованием и равных по общей ценности, как решил Дугал, где-то одному привычному серебряному фартингу.

– Это не грабеж, а деяние во славу короны, – вздохнул он, устраиваясь на скрипучем передке возка. Пегая кобыла немного поупрямилась, чуя чужой запах, но, получив по спине поводьями, смирилась с судьбой и лениво поплелась дальше.

Удача не бывает беспредельной и полной – сапог у виллана не оказалось. Зато под сиденьем покоился свернутый балахон, превративший отважного воителя Хайленда в согбенного трудами дряхлого поселянина. Заодно вспомнилась слышанная где-то сплетня: якобы фидаи-ассасины Старца Горы довели искусство смены личин до такого совершенства, что способны обратить цветущего юнца в столетнего старика. Или в почтенную мать семейства. Куриальная Конгрегация по чрезвычайным делам тоже пыталась обучить своих конфидентов подобным трюкам, но особых успехов не добилась. Должно быть, из-за врожденного нежелания и неумения европейцев прикидываться чем-то иным.

При въезде в Безье рядящийся под престарелого виллана Дугал застал изрядный кавардак. Обычного для тихой, мирной провинции полусонного благодушия как не бывало. Во-первых, стражников на воротах оказалось непривычно много – самое малое десятка два. Во-вторых, никто не отлынивал в караулке, не играл в кости и не считал ворон, все рьяно занимались делом, отчего по обе стороны ворот скопилась изрядная толпа. Как заметил шотландец, стражи порядка самым тщательным образом проверяли только что прибывших, особенное внимание уделяя группам из нескольких человек. Четверо стражников обыскивали телеги. У путешествующих верхами требовали подорожные, а тех, кто собирался выехать из города, и вовсе разворачивали обратно. Толпа раздраженно гудела, подобно пчелиному улью, в котором поворошили палкой.

– Какого дьявола тут происходит?! – гневно вскричал один из всадников на породистом кауром жеребце, судя по одежде и оружию – состоятельный дворянин. Он и трое его спутников только что пытались покинуть Безье, но потерпели неудачу. Более того, похоже, что эти четверо как раз подходили под некое описание, данное городской страже – во всяком случае, стражники мурыжили их особенно долго, отобрав подорожные и перетряхнув сверху донизу седельные сумы. – Если к утру я не буду в Куизе, честь моего рода… Эй, десятник! Открывай эти чертовы ворота, пропусти нас! Проклятье, каждому даю ливр серебром!

Для вящей убедительности он потряс туго набитым кошелем. Как раз в этот момент Мак-Лауд, в очередной раз стегнув своего одра, пересек линию ворот. Двое караульных тут же принялись деловито шарить в его подводе, переворачивая и охлопывая чуть ли не каждый мешок, третий не спеша двинулся к вознице. Дугал похолодел.

– Не могу, не велено, – хмуро ответствовал стражник, бросив тоскливый взгляд на кожаный мешочек. – Приказ его светлости графа де Транкавеля – всех впускать, никого не выпускать до особого распоряжения…

Дворянин, однако, оказался не робкого десятка. Или его дела в Куизе и впрямь не терпели отлагательств.

– Да что это, в самом деле! – взревел он, двинув своего коня прямо на преграждающих путь стражников. Трое его спутников последовали примеру сюзерена, один даже выхватил из ножен меч, стражники наставили копья… Толпа заголосила, заворочалась, кто-то бросился бежать, кого-то сбили с ног. Вскипела мгновенная паника.

Те двое, что хозяйничали в телеге Мак-Лауда, поспешили на помощь своим собратьям. Один из них походя прикрикнул на недотепу-крестьянина, застывшего с вожжами в руках:

– Что стал, дубина?! Ну, пошел, не до тебя!

Само собой, повторять дважды ему не пришлось.

…Итак, полдела сделано, думал шотландец. Он жив (разобраться бы еще, каким чудом!), он добрался до города, и пока что переменчивая Фортуна невероятно к нему благосклонна – ну, должно же быть хоть малое воздаяние за пережитые ужасы! Теперь нужно сообразить, как отыскать Джейля, а вместе с ним и всех остальных. Если, конечно, эта компания поспела в Безье прежде гонца из Ренна. И если задержалась в городе, а не проследовала мимо.

«Думай, Дугал, думай. С ним семеро человек, да трое пленников, да дюжина лошадей – целая орава, нуждающаяся в пропитании и отдыхе. Пленников нужно где-то разместить, а поскольку среди них имеется весьма ценная добыча женского полу, то предоставить им хоть какое-то удобство. Значит, гостиница, причем вместительная. Окажись я в положении Ральфа, так бы и поступил. В средствах он явно не стеснен, выберет кабак почище… Так, где тут у нас постоялые дворы?»

Первый же встречный горожанин оказался не прочь поболтать и на все вопросы ответил исчерпывающе. Больших постоялых дворов, таких, чтоб можно было и кружку пива пропустить, и выспаться под крышей без особых неудобств, в Безье имелось не менее десятка. Ближайшие – «Конская голова» и «Белый бык». «Голова», что на Поперечной улице в южном конце города, поплоше, «Бык», стоящий по соседству с часовней святой Гизеллы, побогаче. Тебе, любезный, прямая дорога к «Конской голове», потому как медяков у тебя на «Быка» не хватит, и рожей ты, извиняюсь, не вышел, да к тому же к хозяину «Быка» нынешним вечером ввалились проезжие господа, числом не менее дюжины…

Сидевший на возке человек смиренно поблагодарил, стегнул клячу и отправился в сторону «Конской головы». Горожанин, пошедший своей дорогой, вскоре забыл о мимолетной встрече. В ней не было ничего, о чем стоило помнить – поселянин из окрестной деревушки расспрашивал, где в Безье можно остановиться на ночлег. Судя по выговору и манере проглатывать окончания слов, собеседник был уроженцем северной части графства, откуда-то из-под Тулузы.

Дугал же, отъехав, мысленно вознес краткую, но горячую молитву Иисусу и Пресвятой Деве за сопутствующее ему везение.

Верно послужившую кобылу и телегу Мак-Лауд оставил подле общественной поилки для лошадей. К утру кляча обретет нового владельца – а если городские стражники достаточно честны и не пренебрегают своим долгом, то вернется к прежнему хозяину. Лошадь, пусть даже такая дряхлая, все равно остается большой ценностью, да и подвода с грузом муки дорогого стоит. Ограбленный старикан все окрестности перевернет в ее поисках.

Гостиница «Белый бык», над крыльцом коей болталась жестяная вывеска с изображением упомянутого животного и традиционный котелок, отыскалась довольно быстро. Словоохотливый горожанин не погрешил против истины – «Бык» располагался в двухэтажном доме, каменном снизу и деревянном сверху, с примыкающей слева конюшней. Даже не заглядывая внутрь, Дугал издалека услышал пронзительное злобное ржание, сопровождаемое ударами копыт о перегородку – серый жеребец по кличке Билах, забияка и редкостный стервец, высказывал свое недовольство миром. Надо думать, завтра же утром Джейль отделается от упрямой твари, продав ту на живодерню.

Они были здесь, Мак-Лауд это нюхом чуял – мессир Ральф Джейль, его пленники и драгоценная добыча. Может быть, скрывались вон за теми подслеповатыми окошками на втором этаже, где тускло мерцали огоньки масляных светильников. Гисборна и его сотоварищей по несчастью наверняка заперли в отдельной комнате, приставив к дверям сменяющуюся охрану. Меди, позаимствованной у виллана, возможно, и хватит на оплату ужина в трактире, но – не стоит привлекать к себе лишнее внимание, придется поголодать. Засесть в густой тени, в тупичке, вон у того забора. Правда, тупичок отменно вонюч – не иначе, окрестные жители сливают там помои – зато туда не сунется даже самый ретивый патруль, а постоялый двор оттуда как на ладони. И ждать. Постояльцам вставать рано, ехать далеко и долго. Скоро они угомонятся.

«Интересно, – думал шотландец, пытаясь устроиться поудобнее среди мусорных куч и отгоняя навязчивое видение большого дымящегося куска мяса вкупе с наполненной элем кружкой, – что сейчас поделывает Железный Бертран? Наш побег он, конечно же, обнаружил, потому и закрыл город. Ох, не завидую я тем, кому доведется попасть под его горячую руку…»

* * *

– …Что значит «пусты»?! Да ты понимаешь, что говоришь?!

На здоровенного детину по имени Гвиго, начальника стражи в замке Ренн, жалко было смотреть. Потупив взгляд, он переминался с ноги на ногу перед разъяренным Транкавелем, и его грубо слепленная физиономия попеременно то наливалась жарким багрянцем стыда, то стремительно белела от невыносимого ужаса. Железный Бертран мог нагнать страху на любого смельчака. Ну, или почти любого.

– Не извольте гневаться, ваша милость… – в очередной раз промямлил стражник. – Говорю, как есть, не прячу ж я их, в самом-то деле… Пусты их комнаты, как есть пусты, и сами они пропали, и трех коней с конюшни свели, только барахло кой-какое осталось… Не иначе, сбежали гости…

– Молчать, идиот! Из Ренна они могли бежать только в одном случае – если им помогли, и клянусь Богом, я дознаюсь, кто это был! – рявкнул Железный Бертран. – Поднять гарнизон по тревоге, обыскать в замке каждый уголок! Заменить стражу у обоих ворот, караул удвоить, лучников – на стены! Всех, кто стоял в карауле нынешней ночью, согнать во дворе, обыскать до нитки, их имущество перетряхнуть. У кого сыщется лишнее золото – тут же в кандалы и в допросную. Комнаты наших гостей запереть, приставить охрану, к имуществу не прикасаться! Гонцы пусть седлают коней. Кастеляна и библиотекаря немедленно сюда. Да, и отправь людей – пусть позовут ко мне Рамона и Тьерри, чем быстрее, тем лучше. Все понял?

– Понял, ваша милость! – радостно громыхнул Гвиго, украдкой переведя дух – раз отдают приказы, значит, прямо сейчас казнить не станут. – Осмелюсь спросить… а ваша дочь?

– Ее тоже ко мне. Выполняй, черт тебя подери!..

Гвиго исчез за дверью.

Бертран де Транкавель, проводив его мрачным взглядом, заложил руки за спину и принялся нервно расхаживать из угла в угол, время от времени останавливаясь у окна, выходящего в замковый двор. Над Ренн-ле-Шато занимался ясный рассвет, обещая погожий осенний день. В окно было видно, как суетятся стражники, понукаемые разъяренным Гвиго, как перепуганная челядь, побросав привычные ежеутренние хлопоты, прячется по своим каморкам – замок стал похож на разворошенный муравейник.

В дверь боязливо постучались, однако то был не мэтр Ансельмо, не кастелян и не один из отпрысков. Транкавель-старший недоуменно приподнял бровь, увидев вошедшего – Гиллем де Бланшфор был бледен, под глазами синюшные круги, голова неумело замотана окровавленной тряпицей.

– Ты почему здесь? – рыкнул Железный Бертран вместо приветствия. Общество «мужа женовидного» граф де Транкавель терпел исключительно по необходимости. Какой ни есть, а все-таки родственник, братец супруги Рамона. Мессир Бертран, конечно, предпочел бы выставить эдакого родича за дверь и сталкиваться с ним раз в год по праздникам. Но Рамон, избравший Бланшфора-младшего в задушевные приятели, упрямился, и Бертран махнул рукой – пес с вами, пусть душка Гиллем околачивается в Ренне, только на глаза попадается пореже. Относиться же к отпрыску семейства Бланшфоров сколько-нибудь уважительно у графа де Транкавеля не было ни желания, ни оснований. – Какого черта с тобой случилось?

– Ваша милость, выслушайте меня, – потрепанный красавчик начал разговор без обычного жеманства и лишних предисловий, что само по себе было удивления достойно. – Вчера после вечерни я и двое моих приятелей, Кристиан де Ланме и Монтеро д'А-Ниор, находились в Санктуарии. Признаюсь, мы сглупили – сцапали этого итальяшку, Франческо…

По мере того, как Гиллем де Бланшфор продолжал свой рассказ, излагая на диво коротко и ясно – не иначе, вследствие пережитого ночью шока – Бертран де Транкавель сперва присел на край стола, потом ощупью нашарил кресло и опустился в него, ни на миг не отводя глаз от бледной, как мел, физиономии рамонова прихвостня. Он ни разу не перебил и не задал ни одного вопроса. Все и так было ясно как божий день.

Наконец де Бланшфор окончил свою речь. И, словно это послужило сигналом, стукнула дверь комнаты, пропуская Тьерри и Бланку, за которыми в коридоре маячили взволнованные лица. Начальник стражи, кастелян, мэтр Ансельмо. Все – кроме старшего сына, Рамона де Транкавеля.

Тьерри, завидев стоящего посреди комнаты Гиллема де Бланшфора, остановился, будто налетев на стену.

– Гвиго, – страшным, ледяным голосом сказал граф, – ты послал за моим старшим сыном?

– Так точно, ваша милость! – отозвался Гвиго. – Но он заперся у себя и не отвечает…

– Ломайте дверь! – Железный Бертран сорвался на крик. – Все вон отсюда! Я должен… – его лицо на мгновение передернулось, – должен побеседовать с моими детьми.

Призванные к ответу толпой вывалились в коридор, испытывая несказанное облегчение – расправа пока откладывалась. Старый хранитель книг даже осмелился пробормотать себе под нос нечто укоризненное – мол, дергают дряхлого человека спозаранку то туда, то сюда, а переходы-то в замке немалые…

Стоявшие бок о бок братец и сестрица виновными себя явно не ощущали и каяться в грехах не спешили. Скуластая физиономия Тьерри надежным щитом скрывала любые эмоции и переживания. Бланка выглядела удивленной и несколько встревоженной, но не более того. Она и заговорила первой, беззастенчиво пользуясь правом отцовской любимицы:

– Грядет война с де Фуа? Иначе зачем наша гвардия носится по стенам, словно курицы с отрубленными головами?

– Она еще имеет нахальство спрашивать, что случилось, – процедил сквозь зубы Бертран и, не давая любимым отпрыскам опомниться, загромыхал: – Это я должен у вас спрашивать, что случилось! О чем вы там шушукаетесь за моей спиной? Тьерри, будь любезен немедленно, внятно и честно объяснить, чем ты занимался вчера в подвалах! И, если твое объяснение мне не понравится, пеняй на себя! Я жду ответа!

– Я всего лишь помешал друзьям моего брата совершить очередную глупость, – даже напряженная обстановка не заставила Тьерри избавиться от привычки говорить медленно, растягивая каждое слово. – В конце концов, эта заезжая компания пока еще считалась нашими гостями, а не пленниками. Если при этом кое-кто пострадал, моей вины тут нет. К сожалению, и заслуги тоже. Я должен был проучить прихвостней Рамона гораздо раньше.

– Что ты делал потом? – с нажимом осведомился мессир Бертран. – И, кстати, чем ты, моя дорогая дочь, занималась минувшей ночью?

– Проводил гостей до их комнат, убедился, что они заперли за собой двери и пошел к себе, – с безмятежностью честного человека, коему нечего скрывать, ответствовал любящий отпрыск. – Где и оставался до самого утра, когда ко мне с воплями ворвался перепуганный Гвиго.

– А я весь вечер безвылазно сидела у Тьерри, читала его книги, – добавила Бланка. – Мне было скучно одной. И ночевала там же. Слуги могут подтвердить, если уж моему слову тут более не доверяют, – она оскорбленно вскинула подбородок, в точности копируя манеру старшего брата и отца.

– Так что все-таки стряслось? – повторил недавний вопрос сестры Тьерри де Транкавель.

Если бы взглядом можно было испепелять, от отпрысков Железного Бертрана остались бы только две кучки праха на чисто выскобленном полу. Весь жизненный опыт, все многолетнее знание людей господина Редэ вопияли о том, что сын и дочь преспокойно лгут ему прямо в глаза. Лгут – и не боятся, ибо ему не в чем их обвинить. Внезапно он пожалел, что уже не в силах сорвать с лиц своих детей маски, за которыми они наловчились прятать от него свои мысли. А ведь он был уверен, что ему известен каждый шаг его отпрысков, каждое их слово и замысел… Кого он взрастил? Неужели настал тот день, когда собственная кровь осмелилась подняться против него?

Ну уж нет! Напрасно его детки надеются, что уверения в непричастности спасут их. Он вытряхнет из них правду. Любым способом. И начнет прямо сейчас.

– Тьерри, твоя лаконичность меня не устраивает, – мессир де Транкавель сумел взять себя в руки и успокоиться. – Попробуй еще раз, но подробнее. Можешь начать с твоего визита в Санктуарий.

Дверь распахнулась без стука. Ввалившийся Гвиго, чья физиономия теперь приобрела интересный зеленоватый оттенок, с порога рухнул на колени, заблажив:

– Помилуйте, ваша светлость! Откуда мне было знать, что там творится!

– А теперь-то еще что? – с бесконечным терпением осведомился Тьерри, опередив недовольно нахмурившегося отца.

– Так мессир Рамон… – выдохнул начальник стражи, зажмурившись в ожидании карающей молнии с небес. – Мы дверь взломали, как было велено, а он там… Лежит и вроде как не дышит, а на полу повсюду кровь и блевотина… Мадам Идуанна, как заглянула, так сразу в обморок хлопнулась…

– Я ведь предупреждала, когда-нибудь он доиграется со своими алхимическими настоями да ведьминскими отварами, – прозвенела в наступившей тишине Бланка. Граф Редэ с такой силой стиснул пальцы на подлокотниках кресла, что твердое дерево жалобно затрещало.

– Под замок обоих, – свистящим полушепотом распорядился он. – Запереть в Старой башне, приставить охрану, глаз не спускать… Молчать! – взревел он, увидев, что Бланка открывает рот.

Упрямую девицу гнев мессира Бертрана ничуть не испугал.

– Меня-то за что? – шумно возмущалась она всю дорогу до Старой башни. – Я ведь вообще не при чем!

Тьерри молчал. Не оправдывался, не пытался взывать к отцовской справедливости. Просто молчал, глядя себе под ноги и крутя на пальце тяжелый старый перстень с ярким желтым камнем. Только когда за братом и сестрой захлопнулась толстая дверь, он соизволил разомкнуть уста:

– Тише, дорогая. Наша партия еще не закончена. Если я все верно рассчитал, наше заключение будет весьма недолгим.

* * *

После полуночи огни в окнах постоялого двора начали меркнуть один за другим. Из дверей, голося, вывалилась засидевшаяся допоздна компания местной молодежи и направилась вниз по улице. Еще с полчаса ходили туда-сюда слуги, прибиравшееся в общей нижней зале. Наконец все затихло. Для верности Мак-Лауд выждал еще немного и поковылял в обход дома, ища плохо запертую дверь или перекосившуюся на петле ставню. Ужасно недоставало ножа. Свой собственный, с рукоятью оленьего рога, он потерял еще при попытке убить оборотня; заимствованный в Ренне отобрали паршивые мародеры Джейля. У ограбленного виллана нож, конечно же, имелся – кто ж выходит из дому без ножа? – но брать эту зазубренную полоску скверной стали на грубом деревянном черенке Мак-Лауд побрезговал, понадеявшись, что вскоре разживется где-нибудь клинком получше. Не разжился.

Владелец постоялого двора, похоже, держал слуг и домочадцев в строгости. Двери надежно заложены изнутри засовами, обе половинки ставень заперты на крюки, а что хуже всего – вдоль улицы то и дело топотали патрули ночной стражи, числом не менее шести-семи человек, размахивая факелами и изображая неусыпную бдительность. Должно быть, Бертран Транкавель распорядился усилить дозоры.

Дугал мысленно пожелал всему без исключения Бешеному Семейству передохнуть от песьей водобоязни – и довольно хмыкнул, оценив внезапно возникшую идею. Волкодлака, значит, изловить собрались? Так будет вам волкодлак! Во всей красе! С клыками из пасти и железной шерстью на загривке!

…Нет ничего более раздражающего для человеческого уха, нежели занудливое тявканье скучающей собаки, перемежаемое тонким надрывным воем. Псу нечем заняться, он сидит под окнами и выводит удручающую руладу, задрав лохматую морду к ночному небу… За долгие годы, проведенные в небезопасных странствиях и скитаниях, Дугал научился в совершенстве подражать кое-каким «голосам живой природы». Время от времени это умение оказывалось полезным: подать сигнал, например. Или выманить из надежного укрытия караульщика. Вот как сейчас.

В доме заскрипели половицы, послышались недовольные голоса разбуженных собачьим лаем людей. Лязгнул отпираемый замок – этого звука шотландец ждал более всего. По двору заметались отблески: неся фонарь, вышел спотыкающийся в полусне мальчишка-служка. Вполголоса проклиная четвероногую тварь, принялся светить вокруг, разыскивая животное. Судя по невнятному бормотанию, бедной псине грозило немедленное утопление в навозной яме с предварительным обдиранием шкуры и четвертованием.

Гостиничный служка слишком поздно заметил выросшую рядом тень. Хозяйственно погасив упавшую на землю лампу, Дугал сгреб поверженного бедолагу за шиворот и отволок подальше, на задворки гостиницы. На поясе у мальчишки болтался короткий нож, и Мак-Лауд на миг заколебался – как поступить? Прислуга «Белого быка» не сделала ему ничего дурного, просто случайно оказалась на дороге. Ладно, пусть валяется. Треснул он парня от души, и тот нескоро придет в себя. А опомнится, все равно ничего толком рассказать не сможет.

Переступив через порог и прикрыв за собой толстую дубовую дверь, шотландец угодил в мир привычных звуков и запахов. Дым очага, подгоревшее масло, хруст соломы под ногами… Ступеньки наверх, к комнатам постояльцев. Тускло освещенный чадящей лампой коридор, куда выходят четыре двери. Возле последней в тупике стоит скамья, на ней сидит и вполглаза дремлет, привалившись плечом к бревенчатой стене, некий коренастый лысоватый тип с короткой рыжей бородой, обрамляющей бульдожью челюсть. Меч в ножнах прислонен к стене – только руку протянуть. На поясе длинный кинжал.

Дугал не знал имени караульного, зато с необыкновенной резкостью и точностью вспомнил иное. Сегодняшнее утро, свист арбалетного болта. Тьма, стиснутое огненной петлей горло. Именно этот человек из отряда Джейля стрелял в него. И, вероятно, именно он потом, обшарив мертвое тело, закидал его комьями земли.

Ну, я ж тебя, подумал Мак-Лауд, чувствуя, как в груди поднимается волна холодной ярости. А что – он его? С голыми руками на меч? До тупичка шагов десять, беззвучно не подберешься, стоит ступеньке скрипнуть – пиши пропало… Тут в голову шотландца пришла мысль, от которой Мак-Лауд, несмотря на драматическую ситуацию, едва не заржал в голос – и, единственно усилием воли сдерживая гнусное хихиканье, потянул через голову вонючий крестьянский балахон…

Одна из ступенек, конечно же, скрипнула – негромко, едва слышно, но стрелок Ральфа провел немало времени в военных походах и опасных делах, научившись моментально пробуждаться от любого шороха. Лысый вскинулся, правой рукой нашаривая рукоять лежавшего рядом клинка… и оцепенел, хрипя и вытаращив глаза так, что они походили на два сваренных вкрутую яйца.

К нему беззвучно приближался убитый сегодня утром лохматый верзила – в той же изодранной в клочья рубахе, заскорузлой от крови по вороту и на боку, вокруг дыры, пробитой тяжелым болтом. В ямке под кадыком бугрился жуткий багрово-фиолетовый шрам, ноги были босы и окровавлены, а давешний мертвец шел себе и шел не спеша, вытянув перед собой руки со скрюченными пальцами. Шел и ухмылялся от уха до уха. Почему-то жизнерадостный оскал выглядел гораздо страшнее, чем если бы явившийся из небытия призрак завывал, грозя живьем забрать погубителя в адское пламя.

Стражник обратился в недвижную мраморную статую, в особенности напоминая оное изваяние цветом лица. Когда же Дугалу оставалось до него всего пара шагов, злосчастный арбалетчик издал странный утробный стон, похожий на гулкое «хооу-умм», с которым в болоте всплывает особенно крупный пузырь, и мешковато свалился с лавки. Дугал едва успел подхватить сомлевшего подручного Джейля прежде, чем тот грянулся на пол – и скривился от шибанувшей в нос вони.

– Ах, бедненький, весь испачкался… – брезгливо буркнул шотландец. – Надеюсь, попомнишь ты эту ночку и свою лихую стрельбу… Может, прирезать тебя, как ты того заслуживаешь? Да неохота руки марать… Черт с тобой, авось так свихнешься…

Мак-Лауд пристроил обмякшее тело в углу и сунулся к створке, охранявшейся лихим стрелком из арбалета. Она открывалась наружу и была для верности подперта поленом. Пленникам все равно некуда деться: через окно не вылезти, ибо крепкие ставни заперты снаружи, а ежели начнут звать на помощь либо попытаются вышибить дверь – подчиненные мессира Ральфа быстро призовут их к спокойствию.

Уже шагнув внутрь, Дугал сообразил – как бы сейчас верные соратники не испортили так удачно начатое дело своими воплями. Они ведь тоже справедливо полагают его усопшим. Если с перепугу рехнется лысый арбалетчик, то и поделом ему, а вот если подвинется умом ни в чем не повинный Гисборн или бедняга Франческо…

В комнате пленников еле тлел плавающий в плошке с жиром фитиль. Заслышав скрип открывающейся двери, прикорнувший у стола человек поднял голову. Лежавшая то ли на сундуке, то ли на широкой лавке фигура, с головой накрытая дорожным плащом, тоже зашевелилась – в темноте светлым овалом мелькнуло острое личико Изабель, вспыхнули отраженным светом две яркие точки глаз.

– Dolce Madоnna, – потрясенный дрожащий голос, раздавшийся откуда-то снизу, принадлежал Франческо – оказывается, мальчишка устроился на полу. – Мессир Дугал?..

– Скорее, его воскресший неугомонный дух, – надежда Мак-Лауда на то, что сейчас он наконец впервые узрит испуганную мистрисс Уэстмор, не оправдалась. Самообладание рыжей девицы выковали из лучшей дамасской стали, закалив в крови сотен поверженных врагов. Если она и была ошеломлена явлением вроде бы сгинувшего навеки шотландца, то на ее внешнем виде это никак не отразилась. Изабель бодро вскочила со своей лежанки, деловито осведомившись:

– Делаем ноги?

Единственным пораженным до глубины души человеком был милорд Гай Гисборн. Он так и остался сидеть, деревянно выпрямившись и уставившись на воскресшего из мертвых сотоварища. Когда же англичанин сумел заговорить, то прохрипел, заикаясь:

– Кх… ка-а… как?.. Я ведь своими глазами видел…

– Ничего ты не видел, – отрезал Мак-Лауд. Ему пока что не хотелось обсуждать события сегодняшнего утра. Он бы предпочел все забыть – и молнии во мраке, и видение горящего дворца. – Идем. Добро, что у вас отобрали, придется пока оставить на память Джейлю. Надо побыстрее убираться отсюда – и из трактира, и из Безье. Бертран Транкавель в городе. Он ищет нас. Гай, давай ты потом всласть поудивляешься, а?

– Без денег, лошадей и оружия мы далеко не уйдем, – как всегда случалось в моменты волнения, усилившийся акцент Франческо превратил его речь в мешанину бессмысленных звуков. С трудом взяв себя в руки, итальянец повторил фразу – теперь уже более разборчиво.

– Верно, – закивал Дугал, затаскивая в комнату бесчувственного стрелка. – Не уйдем. Но все равно попытаемся. Иначе, уж поверь, никто из вас не доживет до завтрашнего полудня. Кроме разве что мистрисс Изабель.

Упомянутая дама нетерпеливо топталась подле дверей, выглядывая в опустевший коридор. Шотландец, склонившись над благоухающим ароматами отхожего места арбалетчиком, принялся стаскивать с поверженного врага добротные сапоги воловьей кожи и потрепанный колет.

– Малы, чтоб тебя вспучило…

– Дугал, что ты делаешь? – примороженным голосом поинтересовался Гай.

– Собираю трофеи, – обувшись и одевшись, Мак-Лауд позаимствовал у не справившегося с обязанностями стража меч и кинжал – швырнув последний сэру Гисборну. – Пошли. Только очень, очень тихо.

Четыре человека поочередно выскользнули в коридор. Спустились по лестнице, тщетно стараясь прикинуться бестелесными призраками и не скрипеть ступеньками. У более легких на ногу Франческо и Изабель это получилось, у Гая и Мак-Лауда – не очень. Притворенную дверь во двор никто не запер – стало быть, оглушенный шотландцем служка по-прежнему валялся под стеной конюшни.

– Давайте хоть лошадей сведем! – зашипела Изабель, оказавшись на улице и переведя дух.

– Как? – сиплым полушепотом откликнулся Дугал. – Нет уж, топайте за мной и не спорьте.

– Куда, собственно, ты нас тащишь? – Гай окончательно смирился с присутствием ожившего Мак-Лауда, задав вполне разумный, хотя и несколько несвоевременный вопрос.

– К друзьям, – пропыхтел шотландец, труся через обширный двор к воротам. Спасенные торопились следом, косясь по сторонам в ожидании внезапной напасти. – К таким друзьям, что молятся кошельку заместо креста… Шепнешь им нужное словечко, и тоже станешь их верным приятелем до скончания времен… А, чтоб вам всем провалиться!

Судьба, как известно, обожает злые шутки. Именно в этот момент, не раньше и не позже, напротив «Белого быка» остановился ночной патруль. Факелы в руках стражников выхватили из темноты группку крадущихся через двор людей. С наступлением темноты, как известно, все добрые горожане сидят по домам, а шастают только воры, разбойники да ночная стража. Посему старшина патруля с сознанием честно выполненного долга оглушительно гаркнул:

– А ну, стоять на месте! Стоять, кому сказано!

Изабель, державшаяся позади, немедленно попятилась в полосу густой тени, таща за собой Франческо. Сэру Гисборну, всегда уповавшему на защиту закона, на мгновение показалось, что сдаться городской страже – не самый плохой выход. Рассказать о происках Ральфа Джейля и Транкавелей, попросить убежища…

Разумные планы ноттингамского рыцаря оказались в мгновение ока порушены его лихим компаньоном, оскалившимся навроде озлобленного пса и без лишних раздумий кинувшегося на ближайшего стражника. Прежде чем Гай успел вмешаться, шотландец уже сбил с ног двоих или троих дозорных, вырвал из чьих-то рук копье и завертел его смертоносным колесом. Охранители покоя мирного города Безье, привыкшие ловить обычных домушников и никак не ожидавшие столкновения с полоумным убийцей, в ужасе попятились. Двое, забывшие поглядывать по сторонам, оказались затылками к Гаю. Со вздохом сожаления англичанин сгреб блюстителей за отвороты колетов и как следует столкнул головами.

«Долго не продержимся», – в окнах гостиницы, как краем глаза отметил Гай, заметались тусклые огоньки свечей. Что самое досадное, вспыхнули они и на втором этаже, в комнатах, занятых отрядом Джейля. Хлопнула распахнувшаяся дверь – привлеченные шумом и криками во дворе, наружу выбегали постояльцы. Еще немного, и вокруг будет не протолкнуться от зевак и доброхотов, желающих принять участие в поимке злоумышленников. К стражникам непременно пожалует подкрепление, и что тогда?

Конец стычке положило неожиданное вмешательство со стороны. Двустворчатая дверь конюшен распахнулась, и во двор с топотом и ржанием ворвались напуганные чем-то лошади постояльцев. В мельтешении людей и животных Гай потерял шотландца, зато рядом неизвестно откуда возник Франческо, мертвой хваткой вцепившийся ему в рукав и завопивший:

– Бежим!

«Я не могу бросить соратника в беде», – хотел было сказать Гай. Но тут живой, хоть и еле держащийся на ногах Мак-Лауд вывалился на него из общей суматохи, хрипло бормоча:

– Сматываемся, сматываемся!

Они юркнули в узкий темный лаз между двумя соседствующими стенками, едва не сбив с ног притаившуюся там Изабель. Замыкавший тактическое отступление Гай бросил прощальный взгляд за плечо – и ему показалось, что в охватившей гостиничный двор сумятице он заметил шевалье Джейля. Стоя у крыльца «Белого быка», тот с яростной досадой выговаривал что-то троице своих подчиненных. Потом их загородила брыкающаяся лошадь, а сэр Гисборн кинулся вслед сотоварищам, карабкавшимся на невысокую каменную стену постоялого двора.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вопросы и ответы

12 октября.

В косо падающем сквозь прохудившуюся крышу солнечном луче кружили пылинки. Гай уже с четверть часа бездумно созерцал танец крохотных частиц сенной трухи, в который раз устало поражаясь переменчивости людской судьбы. Как, оказывается, просто сделать из посвященного рыцаря, наследника не самых бедных владений, побирающегося бродягу без единого пенни в кармане! Единственная ценная вещь, коей обладает этот нищий – ворованный кинжал. Можно попытаться продать в оружейную лавку. Если хозяин впустит. Ах да, еще болтающаяся на шее серебряная ладанка, якобы с частицей Истинного Креста, в незапамятные времена купленная кем-то из предков и передаваемая владельцами манора Локсли по наследству. Гай стал ее обладателем года три назад, когда покинул домашние владения и перебрался в Лондон, ко двору принца Джона. Нет, талисман он продавать не станет – разве что уж совсем припрет и другого выхода не останется.

Внизу затопталась и шумно вздохнула лошадь. Гай прислушался – не идет ли хозяин конюшни, на чьем сеновале они обосновались без всякого на то дозволения. Мысль спрятаться где-нибудь и дождаться утра пришла в головы беглецам сразу же, как только они оказались на улице, соседней с недоброй памяти «Белым быком». Во-первых, немедленно выяснилось, что Мак-Лауд с трудом передвигает ноги и вот-вот потеряет сознание – весь остаток его сил ушел на драку с ночной стражей. Во-вторых, беготня по ночным улицам незнакомого города не приведет ни к чему хорошему. Еще одной стычки с патрулем или, не приведи Господь, людьми Бертрана Транкавеля им не пережить.

Гаю и Франческо выпало удерживать шотландца от падения, Изабель – искать убежище. Рыжая девица справилась с возложенным на нее поручением столь ловко, что Гай в очередной раз задумался над сложностью жизни торгового сословия. Чопорная мистрисс Уэстмор быстро перелезла через забор и вскоре высунулась, вполголоса сообщив – она нашла приставную лестницу, ведущую на сеновал.

Самым трудным оказалось не перебраться самим, а втащить висящего неподъемным мешком Мак-Лауда – сначала через ограду, а потом поднять наверх по хлипкой, сколоченной из горбыля лесенке. Но нужда заставит преодолеть любые препятствия, и они все же забрались в тесное пространство, пропахшее слежавшимся сеном и мышиными гнездами.

Дугал немедленно рухнул там, где стоял, заснув воистину мертвым сном. Гаю даже порой казалось, что шотландец не дышит. Мистрисс Изабель развернула запасливо прихваченный с собой дорожный плащ и накрыла им лежащего между сенных охапок человека. Присела рядом, буркнув: «Чихала я на приличия, мне холодно», свернулась, подтянув колени к подбородку, и тоже задремала. На Франческо, похоже, накатила черная меланхолия. Итальянец забрался в дальний угол и долго возился там, душераздирающе вздыхая и бормоча про себя. Воспользоваться моментом и передохнуть он так и не захотел. Поведать, что его беспокоит, не решился.

Сэру Гисборну, впрочем, хватало собственных удручающих размышлений. Он так и просидел до первых рассветных лучей солнца, пытаясь осознать происходящие с ними события.

Более всего Гай сожалел об утраченном боевом жеребце по кличке Фламандец, за коего некогда выложил круглую сумму. Затем – об отнятом оружии и потерянном самоуважении. Он не сумел оправдать оказанное ему доверие, провалил поручение и упустил ценнейшую вещь, силой обстоятельств саму упавшую ему в руки. Конечно, от него зависело немногое, но друзья и покровители ему доверяли, на него полагались – и что в итоге? Полный провал во всех смыслах. Хоть возвращайся домой и сиди там до конца жизни, не осмеливаясь никому показываться на глаза.

Другим вопросом, на который милорд Гисборн не находил приемлемого и сколько-нибудь разумного ответа, было внезапное появление усопшего компаньона. Гай мог поклясться спасением души и отцовским наследством, что Дугал Мак-Лауд окончил дни свои в злосчастной долинке неподалеку от замка Ренн. Да, порой люди выживают после самых невероятных ранений, но невозможно остаться в живых, приняв две пущенные в упор арбалетные стрелы! Может, на самом деле лежащий вон там человек не Дугал? А кто? Неупокоенный дух, как заявила мистрисс Уэстмор? Такое случается, Гай собственными ушами слышал подобные истории. Промыслом Господним люди, ушедшие из жизни до срока, возвращаются в мир живущих – дабы исполнить свой долг или осуществить незаконченное дело. Где-то около Кентербери недавно приключилось нечто похожее… Или не в Кентербери, а в Ковентри?

А если они все-таки ошиблись, и Дугал не умирал? Первое, что нужно сделать, когда шотландец придет в себя – расспросить его как следует!

Промаявшийся бессонно до самого утра мессир Бернардоне вылез из своего закутка, весь облепленный мякиной. Молча обозрев себя, он скорбно вздохнул и взялся отряхиваться – без особого, впрочем, усердия, скорее из привычки к аккуратности.

Гаю захотелось слегка расшевелить попутчика. Вспомнив загадочную обмолвку шотландца, он спросил:

– Франческо, кто молится кошельку?

– Евреи-ростовщики, – уныло откликнулся Франческо. – Монахи на моей очень далекой отсюда родине. Это старая и не слишком-то достойная шутка, мессир Гай.

– А еще? – не отставал ноттингамец. – Я не шучу, я серьезно говорю!

– Еще так злословят глупые и недальновидные люди, желающие изведать на своей шкуре гнев рыцарей Храма, – язвительно сообщила проснувшаяся госпожа Уэстмор, зевая и прикрывая рот ладонью. – Неймется с утра, сэр рыцарь?

Мак-Лауда голоса и дневной свет ничуть не обеспокоили. Он продолжал лежать пластом, в точности похожий на мертвеца, и лишь мерное дыхание обнаруживало в шотландце признаки жизни.

– Погоди-ка… Ты говоришь о тамплиерах? Разве в Безье есть прецептория Ордена? – удивился Гай Гисборн, привыкший, что на Британских островах храмовники располагают свои владения либо в больших городах, либо в портах на побережье, чтобы оказаться поближе к сосредоточию торговых и денежных дел.

– Есть, – кивнул Франческо. – Мне рассказывали. Правда, где именно, я не знаю. Зачем вам храмовники, мессир Гай?

– Вроде бы Дугал намеревался отвести нас туда. Может быть, еще и отведет. Если сможет идти, конечно, – ноттингамец пробрался к прикрытому хлипкой дощатой дверцей квадратному окну сеновала и выглянул наружу. Лестница за ночь никуда не делась. По маленькому грязному двору разгуливала стайка пестрых кур и черная коза.

Стоя спиной к девице Уэстмор и итальянцу, Гай не мог видеть выражений, появившихся на их лицах. Изабель раздраженно скривилась, Франческо же виновато отвел глаза, будто его уличили в некоем крайне неблаговидном поступке. Однако, заговорив, Изабель ничем не выдала испытываемых ею чувств:

– Попросить помощи у рыцарей Храма? Неплохая мысль. При одном условии – если они не боятся ссориться с Транкавелями. Ведь господа Ренна наверняка полагают нас своей законной добычей.

– Мало ли кто что полагает. Вот шевалье Джейль тоже полагал, – Гай обернулся, опершись спиной об стену, и внимательно посмотрел на девицу Уэстмор. – Кстати, мистрисс Изабель… Вас не затруднит объяснить, отчего вы столь рьяно выставляли шевалье Джейля едва ли не врагом рода человеческого, а он вдруг оказался преданным сторонником глубоко чтимой мною госпожи Элеоноры Аквитанской?

– А вас, сэр рыцарь, не затруднит объяснить, с чего вы взяли, будто Джейль – человек королевы? – дернула острым плечом рыжая девица.

– Он мне так сказал, – опешил Гай. – Даже пергамент показал, со своеручной подписью ее величества и печатью…

– В славном городе Париже есть квартал Марэ, – задумчиво сообщила Изабель, накручивая на палец длинную рыжую прядь. – В квартале Марэ есть улица святой Сусанны, а на этой улице обитает некий умелец, способный за пристойное вознаграждение написать буллу Папы Римского, в коей будет указано, что Папа публично признает вас своим незаконнорожденным сыном. И уверяю вас, милорд, даже сам первосвященник затруднится сказать, его подпись стоит на документе или не его. Документы, любезный сэр Гай, подделываются с легкостью необыкновенной. Особенно если вы не стеснены в средствах.

– Еще того чище, – пробормотал Гисборн. – Не верь глазам своим и словам чужим – это понятно. Теперь выходит, что бумагам с печатями тоже доверять не след… Чему ж тогда верить, хотел бы я знать? Проклятье, а почему я должен верить тебе?

– Ну, чему и кому верить – это уж вы решайте сами для себя, Гай, – неожиданно мягко откликнулась Изабель. – Лично я в трудных случаях полагаюсь на наитие, и оно редко подводит… Что касается нашего вероломного шевалье – признаюсь, два-три месяца назад я была твердо убеждена, что мессир Ральф – вернейший и преданнейший клеврет покойного канцлера. У меня имелись доказательства и свидетельства людей, заслуживавших доверия. А теперь, после смерти хозяина – не знаю. Может, он из стаи ловчих псов Филиппа-Августа? Или, если поднимать ставки выше – служит Константинополю?..

Внимательно слушавший Франческо недоверчиво присвистнул, заявив:

– Да п олно вам, монна Изабелла. У этого Джейля на лице написано – он родился в Нормандии или в Британии!

– Какая разница, где кто родился, – резким взмахом кисти отмела возражения рыжая девица. – Главное – кто кому платит. Помяните мое слово, уедет ваш драгоценный архив к императорскому двору!

Гаю очень хотелось спросить, каким образом пропавший архив угодил к самой госпоже Уэстмор, но тут ему вспомнился гонец с посланием от принца Джона, догнавший его и Мак-Лауда в Туре. Принц и Годфри Клиффорд тоже считали возможными похитителями византийцев, мало того – указали приметы их вероятного предводителя. В послании, помнится, давалось весьма условное описание – уроженец Аквитании двадцати пяти лет от роду, блондин с серыми или голубыми глазами… Чем не Ральф Джейль?

– Как пить дать уедет, если мы не помешаем, – хриплый шепот заставил всех вздрогнуть.

Мак-Лауд с трудом поднял взлохмаченную голову, уставившись на верных соратников воспаленными глазами. Выглядел он скверно – почти как в Ренне, после неудачной охоты на волка-оборотня, если не хуже.

– Хитрый и везучий ублюдок, – продолжал шотландец. – Всех, всех обвел вокруг пальца… Небось пылит сейчас по дороге на Марсель, только пятки сверкают… А мы торчим по его милости на конюшне, как последние нищеброды! Поймаю – всю задницу распинаю!

Мак-Лауд подтянулся на руках и сел. Даже это усилие далось ему нелегко.

– Смотрите-ка, полумертвое воплощение Кухулина изволило ожить и снова грозится жуткими карами, – не удержалась девица Уэстмор. – Ну, теперь всем нашим врагам точно крышка. Я бы на месте Джейля заранее повесилась.

– Ехидная ты стерва, – просипел Мак-Лауд. – А ведь, между прочим, жизнью мне обязана. Не понимаю, что заставляет меня терпеть твое ядовитое общество?

– Я рад, что ты пришел в себя, Дугал, – сердечно сказал Гай. – Мы все рады. Мистрисс Уэстмор тоже, но стесняется в этом признаться и скрывает свои подлинные чувства за привычным сарказмом. Верно я говорю, мистрисс Уэстмор?

Изабель скроила кислую гримаску.

– Радость моя безгранична, – произнесла она стеклянным голосом.

– Мы как раз затеяли что-то вроде срывания масок, – Гисборн, оттолкнувшись от стены, прошелся взад-вперед в солнечном луче, через безостановочную пляску пылинок. – Изабель, которая, как ты недавно обмолвился, знает все про всех, утверждает, что Джейль – шпион византийского императора, а рескрипт королевы Элеоноры у него поддельный. Я не знаю…

Он прервался, недоуменно воззрившись на Дугала. С шотландцем творилось что-то неладное. Мак-Лауд сипло перхал, размахивал руками и мотал головой. Гисборн далеко не сразу понял, что кельт смеется.

– Чему ты радуешься? – уязвленно осведомился Гай. – Хочешь сказать, Ральф Джейль не имеет никакого отношения к Константинополю?

– Имеет… самое прямое… – просипел шотландец, все еще не в силах справиться с хохотом. – Джейль – византийский шпион… Браво, женщина! Брависсимо! Нет-нет, Гай, не обращай на меня внимания. Все так и есть. Джейль трудится в пользу Комниных, это истинная правда. Кто бы тебя ни спросил, так и отвечай: Ральф Джейль – византийский лазутчик, поганый убийца и похититель невинных девиц.

– Вот как? – Гай нахмурился. Прямодушный англичанин не любил, когда с ним играли втемную, и тем паче, когда над ним потешались. – Тогда, может быть, расскажешь наконец про себя? Какой такой славой ты просил поделиться этого сукина сына? Кому служишь ты?

Шотландец резко посерьезнел. Вопреки ожиданиям, англичанин получил точный и недвусмысленный ответ:

– Хитромудрой Элинор, да благословит Господь ее начинания и ее друзей. Чтобы уж сразу все прояснить, Гай: мы с Джейлем служили одному господину, вернее сказать, госпоже. И в этой истории с архивом должны были быть заодно. Но, видит Бог, нынче Ральф встал на кривую дорожку, и она не доведет его до добра. Боюсь, скоро конец его везению. И… прости, что втянул тебя во всю эту грязь.

– Ты меня не втягивал, я сам втянулся. А что за старые счеты меж вами? – почувствовав, что настал тот редкий случай, когда Дугал говорит правду, Гай твердо решил выяснить все до конца. – Что он имел в виду, когда орал «Теперь мы квиты!» там, в ущелье?

– Тебе непременно хочется это знать? Именно сейчас? – скривился шотландец.

– Да! – почти в полный голос рявкнул сэр Гисборн.

– Что ж, раз тебе невтерпеж… Лет десять назад я стал виновником гибели его семьи, – нехотя сообщил Дугал. – Покойный отец мессира Джейля был шерифом английской короны в Дингуолле – это неподалеку от моих родных краев. Джейль-старший придерживался той идеи, что для поддержания спокойствия и порядка нет средства лучше доброй плахи и крепкой веревки. Однако во всем надо знать меру, а господин шериф этой меры ведать не хотел. Вскоре чаша терпения его подданных переполнилась. Вспыхнул бунт, в котором я был одним из зачинщиков. Дом Джейлей сожгли, семья и близкие разделили участь главы семейства. Мне казалось, я защищаю интересы моей страны и моего народа, я не хотел безвинных жертв, и мне действительно жаль – но бунт есть бунт. Это как лесной пожар: легко начать, но управлять невозможно. Ральфу тогда повезло – он уцелел.

– Тогда его злоба вполне объяснима, – после долгой паузы признала Изабель. Мак-Лауд едко хмыкнул:

– Ненависть – как хорошее вино. Чем старше, тем крепче. Но теперь-то, полагаю, мы и впрямь квиты. Если тебя это порадует, скажу еще – главарей того мятежа схватили и судили. Двоих повесили в Ньюкасле, один сумел бежать. И бегает до сих пор, никак остановится не может, – последнее было добавлено с изрядной горечью.

«Что-то подобное я и подозревал, – кивнул про себя англичанин. – Вечно от этой Шотландии сплошное беспокойство и никакого проку. А про Дингуолльский мятеж, помнится, я краем уха слышал: скотты тогда изрядно пошумели, возмутив едва ли не весь север Острова».

– Горец-бунтовщик верой и правдой служит английской королеве? – недоверчиво спросил Франческо.

– Свет видывал и более странные союзы, – пожал плечами Дугал. – Времена меняются. Мы меняемся вместе с ними.

– Значит, тогда, на причале в Дувре, ты вовсе не устраивал Лоншану побег с Острова? – разрозненная мозаика стремительно обретала законченные очертания, все кусочки со звонким щелканьем занимали положенные им места. – А если бы тебя казнили заодно с твоим хозяином?

– Кила бы у них выпала – меня казнить, извините, мистрисс Изабель, на грубом слове, – Мак-Лауд снова глухо закашлялся. – Нет, Гай, побег я не устраивал. Я знал, что у архива канцлера выросли длинные ноги и он убегает, но понятия не имел, кто именно прибрал его к рукам. Что же до его милости Лоншана, я хотел заморочить ему голову и без лишнего шума доставить на Сицилию, Элеоноре Пуату. Но раз уж вашими стараниями карлика вздернули – знать, судьба.

– Сколь многого не ведаем мы о ближних своих… – буркнул Гисборн. – Я уж теперь и не знаю, как к тебе обращаться. Тебя действительно зовут Дугал Мак-Лауд или иначе?

– Крестили Дугалом, – слабо улыбнулся кельт.

– Осталась самая малость, – с самым грозным видом Гисборн повернулся к Изабель Уэстмор. Рыжая девица ответила ему безмятежным до полной прозрачности взглядом. – Две маски из трех сняты. А кем будете вы в этом раскладе, драгоценная мистрисс Изабель? Советую отвечать.

– А мне на ваши советы, сэр рыцарь, свысока плевать, – дернула плечиком ехидная девица. – Я – свободная горожанка из города Бристоля, торговка и полноправная представительница торгового дома «Уэстморы: Найджел, Наследник и Компаньоны». Сверх того ни словечка не скажу, пока не сочту нужным. Вы, простите великодушно, не того полета птица, чтобы давать вам отчет. К тому же вы выбрали неудачное место и время для своего дознания. Кажется, сюда кто-то идет. Дай Бог, чтобы это не были сыновья конюха с вилами наперевес.

* * *

– Есть хочется, – капризно заявила Изабель, когда четверо беглецов покинули временное пристанище, счастливо избегнув нежелательных встреч. – Дугал, вроде бы в твоем кошеле звенело с десяток пенни? Подождите меня здесь. Пойду, куплю чего-нибудь съестного, а заодно расспрошу дорогу к прецептории.

Выяснение отношений до поры до времени пришлось отложить. Мак-Лауда опять пришлось поддерживать с двух сторон: все его старания идти самостоятельно заканчивались плачевным падением. В конце концов Гай, обозлившись, назвал компаньона паршивым упрямым ослом, и тот смирился с новой для него ролью обузы.

Вернулась девица весьма озабоченной – и с тряпочным свертком, в коем обнаружились еще теплые пирожки, честно поделенные между собратьями по несчастью. Мак-Лауду, как раненому и болящему, достался еще глиняный кувшин с молоком – каковое молоко Дугал покорно выпил, скривив при этом страдальческую физиономию.

Жуя, мистрисс Уэстмор делилась узнанным: несколько зданий, принадлежащих Ордену, располагаются в полуденной части города. Чтобы добраться туда, нужно пересечь почти весь Безье. Собеседник заодно поделился потрясающей новостью: ночью один из патрулей едва не изловил волкодлака. Проклятая тварь шаталась в окрестностях трактира «Белый бык» и напала на мальчишку-прислужника, однако загрызть не успела – вмешались доблестные блюстители. Теперь городская стража засела в трактире, выпивая за здоровье друг друга и похваляясь выказанной доблестью.

– Этот горожанин как-то странно на меня пялился, – закончила свой рассказ Изабель. – Боюсь, как бы мессир Бертран не повелел кричать наши приметы на рыночной площади, назначив щедрое вознаграждение за голову…

То путешествие через городок Безье Гай Гисборн впоследствии предпочитал не вспоминать. Опасаясь показываться на улицах, они крались закоулками, через помойные ямы и вонючие задворки овчарен и хлевов. На задах какого-то трактира к ним привязалась свора бродячих псов. Проклятые шавки напасть не решались, благо Гисборн то и дело останавливался и отмахивался подобранной палкой, но неотвязно тащились следом и подняли такой лай, что услышали бы, пожалуй, аж в Куизе. Перебираясь по шаткой доске через сточную канаву, Франческо поскользнулся и упал, вымазавшись по уши. Девица Изабель зацепилась за ржавый крюк подолом платья, тут же украсившимся длинной прорехой. В довершение бедствий они спутали повороты и долго искали нужную улицу, а Мак-Лауду явственно становилось все хуже, хотя он изо всех сил старался этого не показывать.

…Преодолев все вышеозначенные мытарства, около седьмого часу дня[1] беглецы стояли перед низкой въездной аркой угрюмого и неприступного с виду дома, сложенного из серого с желтыми прожилками гранита. В глубине арки темнели наглухо запертые ворота, над замковым камнем осенний ветерок слегка покачивал знамя, сшитое из черного и белого полотнищ. Сбоку от ворот Франческо обнаружил длинную цепочку с кольцом и, вопросительно глянув на спутников, несколько раз дернул за нее. Где-то в глубинах дома призывно забрякал колокольчик.

– Гай, скажешь прислужнику – «Черное, белое и золотое», – прохрипел шотландец, обессиленно привалившись к стене. Сэр Гисборн хотел переспросить, опасаясь, что не расслышал условной фразы в точности, как в темных досках внезапно разверзлось тщательно замаскированное круглое оконце и сиплый голос равнодушно осведомился:

– Кто, к кому, по какому делу?

– Черное, белое и золотое, – значительным голосом проговорил англичанин слова пароля.

За воротами воцарилось удивленное молчание. Потом оконце мрачно хрюкнуло:

– Ну?

Гай озадаченно оглянулся на Франческо. Франческо, подняв брови, посмотрел на Изабель. Та пожала плечами и ткнула большим пальцем в Мак-Лауда: мол, все вопросы к нему.

– Может, ваше произношение в этих краях не понимают? – предположила девица. – Сэр рыцарь, повторите еще раз, да повнятнее!

Гисборн наклонился к самому окошку – и оказался нос к носу с жуткой небритой ряшкой, чьи тугие щеки заполнили оконце едва не целиком. Маленькие сонные глазки смотрели на ноттингамца безо всякого выражения.

– Черное, белое и золотое, – чуть ли не по слогам произнес Гай прямо в эти глазки, морщась от исторгаемого привратником чесночно-пивного «аромата».

– Ну? – опять прогудела рожа.

– Тупой, что ли?! – не выдержала мистрисс Уэстмор, нетерпеливо отпихивая Гисборна и сама просовываясь к глазку. – Послушай, милейший! Ты понял, что говорит тебе благородный рыцарь? Черное, белое…

– Да слышал, не глухой! – просипел привратник. – Чего надо-то?

– Нуждаемся в помощи! – взмолился Франческо, не в силах более выносить сей фарс. – В помощи и убежище!

– Так бы сразу и говорили. Заходите, – окошко захлопнулось, приоткрылась калитка.

Узкая, едва человеку протиснуться, окованная железными полосами и со скобами для здоровенного засова. За воротами арка продолжалась, в ней царил полумрак, разгоняемый светом пары факелов. Шагах в пяти Гай увидел опущенную решетку и внутренний двор с рядами желтеющих кустов шиповника. Привратник – здоровенный детина, вольнонаемный слуга Ордена, судя по мирской одежде и скромному крестику алой эмали, – задвинул на место бесшумно скользящие засовы, набросил крюки и молча поманил незваных визитеров за собой. В стене подворотни открылась неприметная дверца, за ней – три истоптанные каменные ступеньки вниз и каморка со скамьями вдоль стен и узким оконцем, забранными прутьями.

– Тут ждите, – распорядился дозорный. – Я извещу кого нужно.

Он удалился, предусмотрительно закрыв дверь снаружи на засов.

Мистрисс Изабель уселась на лавку, благовоспитанно сложив руки на коленях и натянув поглубже капюшон плаща. Нервно ерзавший Франческо устроился по соседству с ней. Мак-Лауд кучей плохо соединенных между собой костей рухнул прямо на пол.

Ноттингамец выглянул в окно. Проем находился ниже уровня земли, и все, что удалось ему разглядеть, это край мощеного булыжником двора. Сейчас привратник позовет кого-то, обладающего правом принимать решения. Придется внятно и по возможности правдоподобно изложить целый ворох событий последних дней – но возможно ли это? Будь он магистром здешней прецептории, не поверил бы ни единому слову столь подозрительных личностей. Вдобавок с ними пришла женщина, а всем известно – храмовники весьма и весьма неодобрительно относятся к тому, чтобы в их владениях гостили представительницы слабого пола. Как бы мистрисс Уэстмор не попросили удалиться… Но тогда вместе с ней уйдет и Франческо – и будет совершенно прав, ибо даже столь самоуверенную девицу нельзя бросать в одиночестве…

Минуло не менее получаса – так думалось изнывавшему от неопределенности милорду Гаю. Наконец за дверью затопали шаги, лязгнул снимаемый засов и, пригнувшись, в низкую дверь вошли двое. Один – уже знакомый Гаю зверообразный привратник, другой – человек средних лет, носивший поверх обычной одежды суконную черную хламиду с нашитым на плечо алым крестом.

«Сервент, – сообразил англичанин, вспомнив то немногое, что знал о порядках в Ордене Храма, – сержант, самый низший чин. Недавно вступивший оруженосец, еще не дослужившийся до посвящения в рыцари, или, напротив, ветеран, не рвущийся к вершинам. И на том спасибо. Вряд ли этот станет нас о чем-то расспрашивать. Можно надеяться хотя бы на пару часов передышки».

Безымянный храмовник молча оглядел потрепанную компанию – взгляд у него был цепкий, мгновенно оценивающий, кто чего стоит. Привратник свирепо сопел у него за плечом, многозначительно похлопывая себя по лопатообразной ладони устрашающего вида дубинкой и молчаливо намекая: чужакам здесь не слишком рады. Наконец брат Ордена изволил заговорить:

– Ваш друг может идти самостоятельно? Он болен или ранен?

– Он… э-э… – замялся Гай, подбирая нужное слово.

– Ранен, болен и устал, – сухо сказала Изабель. Мак-Лауд, подтверждая ее слова, застонал.

– Что ж, о нем позаботятся, – смилостивился храмовник. – Оружие ваше оставьте здесь и следуйте за мной. Бернардо, помоги сему достойному мужу подняться в келью.

Из оружия нашлись только позаимствованные в «Белом быке» меч и кинжал. Разоружившись, незваные гости проследовали – под беззвучно поднявшейся решеткой, по одной из обрамлявших прямоугольный двор крытых галерей, вверх по узкой скрипучей лестнице, втиснутой меж двух соседствующих зданий, через длинный сумрачный коридор, делавший неожиданные повороты то вправо, то влево… У Гая создалось впечатление, что они идут по маленькому замку – впрочем, прецептория и задумывалась своими создателями, как нечто среднее между монастырем и крепостью – причем сопровождающий делает все, чтобы пришлецы никому не попались на глаза.

Вольнонаемный Бернардо, похоже, был здоровее быка – даже не запыхался, волоча практически висящего на нем шотландца. Им не встретилось ни единой живой души, не считая шмыгнувшей мимо пары слуг в одном из дворов, хотя повсюду ощущалось близкое присутствие большого числа людей. Сэр Гисборн понятия не имел, что думают его сотоварищи, но ему самому прецептория внезапно стала симпатична – витающим в ее стенах чувством надежности и защищенности. Может быть, это был очередной обман, а может, тоска самого Гая по четкой и понятной картине мира, где все расставлено по надлежащим местам, и ложь не пытается выдавать себя за истину.

Очередной переход закончился в маленьком тесном дворе, разделенном кованой решеткой, сквозь которую высовывались ветви барбарисовых кустов, уже тронутые осенней желтизной. Гости один за другим прошли через неприметную калитку и по узкой дорожке, усыпанной толченым кирпичом, вышли к крыльцу скромного одноэтажного дома – сложенного, как и все здешние строения, из камней изжелта-серого оттенка. Внутри домика обнаружилось четыре или пять небольших комнатушек, выходивших в общий коридор. Убранство состояло из самых необходимых вещей вроде кровати, стола и пары скамей, но после недавних передряг даже столь скромное жилище представало дворцом.

– Располагайтесь по собственному усмотрению, – проводник кивнул на двери комнат. – Поесть вам принесут. Если понадобится что-нибудь еще – скажите слугам. Магистр д'Альби выражал намерение в скором времени побеседовать с вами.

Завершив наставительную речь, сервент Ордена удалился, закрыв за собой дверь и заперев ее снаружи на засов. Вместе с ним удалился мрачный Бернардо, сгрузив обмякшее тело Мак-Лауда на лавку.

– Немногословны и угрюмы, но настроены вроде бы доброжелательно, – вынесла решение девица Изабель, приоткрывая дверь ближайшей комнаты и заглядывая внутрь. – Или, по крайности, не враждебно.

* * *

– Вы как хотите, а я пошел спать, – заявил Гисборн, едва захлопнулась дверь за зверообразным привратником. – Даже если через два часа нас поволокут на расправу, плевать – по крайней мере, эти два часа я проведу в настоящей постели.

Душераздирающе зевая, он и впрямь двинулся к ближайшему лежаку. Франческо собрался было последовать его примеру, однако был тут же довольно бесцеремонно остановлен. Цепкие пальцы Мак-Лауда придержали его за ворот рубахи и притянули к себе, усадив рядышком на скамью. По такому случаю сил у шотландца хватило с избытком.

– Не спеши, малыш, – просипел Дугал. – Поговорить надо.

– Perla Madonna, что еще?! – из уст итальянца вырвался самый настоящий стон. В конце концов, изрядно вымотались все, Франческо не был исключением. – Что вам от меня надобно, мессир Дугал?!

– Сущий пустяк, – осклабился кельт. – Один вопрос. Совсем маленький, простенький такой вопрос. Ответишь на него, и можешь дрыхнуть хоть до Страшного Суда. Как верно заметил Гай, вполне может статься, что вольной жизни нам осталось всего ничего. Так что не обессудь, я вынужден спешить. Ты еще не догадался, о чем я?

– Ради всего святого, Дугал, – вмешалась Изабель. Не делая попыток вырваться, несчастный Франческо только хлопал глазами на своего мучителя. – Что тебе нужно от мальчишки? Прекрати экзекуцию и говори толком!..

– Толком? Хорошо, – Мак-Лауд разжал пальцы, и Франческо немедленно отскочил на безопасное расстояние. Шотландец обвел спутников мутным от усталости взглядом. – Так вот, если толком, то вы совершенно правильно коситесь на меня, как на зачумленного…

– Мы не косимся, – заикнулся было Гай.

– Да брось, я ведь не слепой, хвала Создателю! И не перебивай меня, сэр рыцарь. Я отлично знаю, что с разорванной глоткой и пробитой печенкой люди не живут. Там, в ущелье около Ренна, я умер, и меня закопали. Но вместо того, чтобы спокойно гнить в яме, я почему-то встал и пошел, аки Лазарь из Вифании! И вот до сих пор хожу, говорю, вытаскиваю ваши задницы из всяких передряг, каждой минутой своего существования противореча всем законам людским и Божьим! И сдается мне, тут приложил руку вот этот юный красавчик!

Указательный палец Дугала нацелился на растерянно моргающего Франческо Бернардоне.

– Я желаю знать, парень, почему я не могу умереть по-человечески! Что ты такое сотворил со мной, покуда я валялся без памяти в проклятом Богом замке? Уверен, что бы это ни было, случилось оно именно тогда. Тогда, после драки с Рамоном – ну, вспомнил?

– Я думал, так будет лучше… – пробормотал Франческо. – Тогда, в Ренне… Вы были при смерти…

– Ага! Я угадал. Ну, и что дальше? – подбодрил шотландец. – Давай, не стесняйся! Как говорят святые братья, скажи правду и посрами дьявола. Значит, я был при смерти. Потом ты что-то сделал, и я мгновенно ожил. Уж не хочешь ли ты сказать, мой юный друг, что излечил меня возложением рук, а заодно даровал телесную неуязвимость? Ба! Возможно, будет правильнее именовать тебя… из какого захолустья ты родом, из Ассизи? Святой Франциск Ассизский, а?

Низко опустив голову и покраснев так, что заметно было даже в сумерках, итальянец еле слышно выдавил несколько слов.

– Что? Не слышу! – рявкнул Дугал.

– San Gradualis, Святой Грааль, – по-прежнему тихо, но вполне отчетливо на сей раз повторил Франческо. – Я дал вам напиться из чаши Святого Грааля. То есть, мне кажется, это была именно та чаша. Я не знал наверняка, но решил, что вреда все равно не будет.

Повисла гробовая тишина.

Дугал выглядел, как человек, только что получивший по башке дубиной. У мистрисс Уэстмор самым натуральным образом отвисла челюсть и округлились глаза. Гисборн соскочил со своего топчана. Франческо, глядя в пол, нервно крутил на пальце серебряное колечко.

Потом все загомонили разом.

– Это такая невзрачная деревянная посудина? – ошеломленно спросил Дугал. – Не может быть! Мы в Дингуолле из таких сидр пили, а Грааль, он… он совсем другой… золотой с каменьями… наверное…

– Рехнулся, не иначе, – пробормотала Изабель. – Но если и правда… Грааль… да, это все объясняет, но это невероятно, клянусь Богом…

– Мессир Дугал, я из лучших побуждений, честное слово, я же не думал! – заторопился итальянец. – Вы умирали, и я по чистому наитию…

– Да подождите вы! – рыкнул Гай, ошарашенный новостями. Ибо Франческо утверждал, будто держал в руках вещь, священную для любого христианина и утраченную в незапамятные века.

Одна из величайших реликвий мира, наряду с Древом Истинного Креста и Копьем Лонгина. Крест и Копье были потеряны два года назад в Святой Земле, в великой битве при Тивериаде. Что же до Чаши Грааля, то в запутанной истории ее странствий вряд ли могли толком разобраться самые высокоученые клирики Сорбонны и Кентербери. Все сходились в одном – Чаша существовала, у подножия Голгофы Иосиф Аримафейский наполнил ее кровью Христовой… и затем на три столетия святая реликвия исчезла из мира. Где она хранилась все эти годы, чьи руки прикасались к ней – знает один лишь всеведущий Господь да еще, может быть, немногие особо доверенные ангелы.

Спустя триста лет неутомимая Святая Елена, императрица Византии, собирательница реликвий времен земной жизни Христа, будет держать Чашу в руках и с трепетом поставит ее на алтарь церкви во Имя Страстей Господних в Иерусалиме. Однако пройдет еще полтора столетия, и неведомые пути приведут Чашу в павший под ударом готов Рим. Здесь ее история становится двоякой, как течение разделившейся на два рукава реки. Около 500 года от Рождества Христова свет Чаши воссияет на далеком острове Альбион, при дворе правителя полудикого племени бриттов, Артура. Однако в это же время Священный Сосуд пребывает в сокровищнице франкских королей, наследников легендарного Меровея. Рыцари Круглого Стола, призванные Артуром, ищут Чашу по всему свету и обретают ее в таинственном замке Монсальват. Меровеи ничего не ищут и никуда не стремятся, храня свое сокровище… в замке под названием Монсальват.

Рукава истории сливаются воедино. Паломники ко Гробу Господню опять воочию зрят Чашу на ее исконном месте, на алтаре иерусалимской церкви.

В начале десятого века последователи воинственного пророка Мухаммеда захватят Вечный Город, разграбят христианские святилища… а Чаша вновь исчезнет. Одни скажут – ее укрыли в тайнике. Другие будут уверять – она сама покинула Иерусалим, ибо он перестал быть для нее надежным пристанищем. Третьи шепнут – Чашу украли арабы и теперь ищут, кому бы из европейских государей продать ее подороже. Четвертые… Бог его знает, что скажут четвертые?.. Предводители первого из Крестовых походов и их воины утверждали, якобы все три сокровища христиан были обретены в Иерусалиме, но с той поры миновало почти сто лет, и алтарь пустует…

Только пилигримы и паломники долгими вечерами рассказывают о чудесах, произошедших в Компостелле или в Тулузе, об исцелениях смертельно больных и о неземном свете, сходящем на землю… О маленькой чаше, вырезанной из куска старого дерева, чуть теплой на ощупь, взявшейся неведомо откуда и пропавшей неизвестно куда… Молва приписывала Святой Чаше всевозможные чудесные свойства – в том числе и бессмертие для приобщившегося божественной благодати.

Но одно дело – слушать занимательную байку у костра, на сон грядущий, и совсем другое – самому столкнуться с легендарной реликвией, так сказать, в действии. Гисборн ощущал себя рыбаком, поймавшим в сети морского змея из древних саг. Вот он, змей – только руку протянуть. А ты стоишь на берегу дурак дураком и лихорадочно соображаешь: как же так и что теперь делать? Бежать за подмогой, тянуть самому? Закоптить живую легенду на зиму? Разрезать сети – пусть себе плывет?

Или там вовсе не змей? Обман зрения, причудливая коряга с бородой из водорослей?

– Франческо, тебе не кажется, что ты… э-э… слегка преувеличиваешь? Посуди сам, откуда здесь, в этом безбожном краю, взяться Святой Чаше?

Итальянец наконец оторвал глаза от пола. Выглядел он до чрезвычайности несчастным и удрученным.

– Пути Господни неисповедимы, мессир Гай. Я не знаю. Не могу ничего объяснить. Знаю только, что наткнулся на эту вещь в крипте под замковой часовней. Только увидел ее, меня… ну, словно что-то под руку толкнуло. Взял в руки, почувствовал… И еще свет… нет, даже не свет, а как будто… как если бы что-то живое, но не человек, не зверь, а… – от волнения он сбился и перешел на родной язык, потом безнадежно махнул рукой. – Правда, не знаю. Не спрашивайте.

– Coglione, болван, – скривилась практичная Изабель Уэстмор. – У тебя хоть достало ума прихватить его с собой? Где он – в каком-нибудь из вьюков? Проклятье, неужели Джейлю досталась и Святая Чаша тоже?!

– Украсть реликвию? Украсть San Gradualis?! – ужаснулся юноша. – О, нет! Он остался там, на столе… или на подоконнике, я точно не помню…

– Дважды болван, – припечатала девица. – Однако ты меня удивил. Я уж и не думала, что еще способна удивляться… Подумать только! Святой Франциск и бессмертный горец, вот умора!

– Да, – деревянным голосом произнес Дугал. – Смешно. И что мне теперь делать с этим бессмертием?

– Ну как же! – мистрисс Уэстмор веселилась от души. – Радоваться, конечно! В любое сражение – без всякого страха, оружие врага бессильно, отрубленные конечности отрастают заново! Герои древности, и те бы обзавидовались! А может, вкупе с бессмертием тебе досталась еще и вечная молодость, а, мессир Дугал?

– Поди к дьяволу, ехидная ведьма, – мрачно буркнул шотландец, с трудом поднимаясь со скамьи. – Спасибо, Френсис. Удружил. Век не забуду.

Придерживаясь за стену, он неверной походкой двинулся к ближайшей лежанке.

– Мессир Дугал, не стоит отчаиваться! – жалобно крикнул ему вслед Франческо. – Нам не дано проникнуть в замыслы Господни. Может, Он уготовал вам впредь великую участь…

* * *

Время неспешно текло мимо, отмечаемое перезвоном колоколов орденской часовни. В стоявший на отшибе странноприимный дом почти не долетало звуков, сопровождавших повседневную жизнь прецептории, и можно было только догадываться, чем заняты населяющие ее братья. В десятом часу под охраной двух сержантов явилась кухонная прислуга, принеся завернутые в овчину судки, а в качестве приятного добавления к ним – небольшую корзину с кувшинами местного вина. Вкусный запах съестного мгновенно пробудил Мак-Лауда ото сна, и шотландец набросился на еду, аки голодный волк. Остальные, впрочем, нимало от него не отставали. Гай взирал на Дугала с изумлением: кельт поразительно быстро восстанавливал силы. Сейчас уже сложно было заподозрить, что всего три часа тому назад сей достойный муж уверенно стоял одной ногой в могиле.

После трапезы ждал еще один приятный сюрприз: явившийся служка проводил мужчин в купальню, где вдоль стен стояли громадные деревянные бадьи с нагретой водой и где Гай, Дугал и Франческо наконец сменили вонючую рванину на чистое льняное белье. Некоторое затруднение возникло с мистрисс Уэстмор: орденский устав не предусматривал купания женщин вместе с братьями-рыцарями. После краткого совещания четверо дюжих служек с натугой подхватили бадью и поволокли в гостевые кельи.

– Вся эта дармовая роскошь неспроста, – заявил Мак-Лауд, ожесточенно оттирая с себя пот, кровь и грязь.

Гисборн бросил на него быстрый взгляд и вновь покачал головой в немом изумлении: жуткие шрамы от арбалетных болтов на горле и под ребрами теперь выглядели… старыми. Месячной, самое малое, давности. Да и голос Мак-Лауда значительно окреп, хотя по-прежнему то и дело срывался на хрип. Кстати сказать, указанные обстоятельства вкупе с предоставленным отдыхом, сытной едой и омовением практически примирили шотландца с тяжкой участью бессмертного. Единственно, теперь он повадился дразнить своего спасителя, присвоив тому прозвище «Сантино», «Маленький святой» – против чего сам итальянец столь же упорно возражал.

– Нас кормят, моют и переодевают, дабы своим немощным видом и непотребным духом мы не смущали чувства сильных мира сего. Вот увидишь, в самое ближайшее время нас ждет аудиенция у местного магистра.

– Еще бы, – хмыкнул Гай. – Полагаю, не каждый день в захолустную прецепторию вваливается такая компания, как наша… Здешний командор, должно быть, весьма флегматичный человек, либо у него и без нас хватает забот – я бы на его месте учинил эдаким визитерам допрос по всей строгости, да как можно скорее. И что ты намерен продать ему под видом правды?

– Саму правду и ничего кроме правды, – пожал плечами шотландец. – Тамплиеры не враги нам, скорее наоборот – могут сослужить добрую службу. Обманывать их, я считаю, нехорошо, да пожалуй, и невозможно. Хорошую легенду на ходу не сочинишь… Поэтому, друг мой, тебе придется говорить исключительно правду. Да-да, именно тебе, – уточнил он, поймав недоуменный взгляд Гисборна. – Если бы нам требовалось словчить, я, может, и попытался бы. Но я все еще не в лучшей форме, а у тебя, сэр Гай, честность прямо-таки на лбу написана. Вот такими буквами.

Разведя ладони примерно на фут, Дугал показал, какими именно.

– Мы с Сантино будем поддакивать в нужных местах. Верно, Френсис?

– Si, segniore, – немедленно отозвался Бернардоне. – Только, прошу, не называйте меня святым. И я полагаю, мессир Гай должен сказать не всю правду. Вся будет немного, э-э… чрезмерной, нет?

– Умный парень, – усмехнулся кельт. – Не слишком храбрый, но голова у тебя варит. Может, из тебя еще и выйдет какой-нибудь толк… если прежде не повесят. Слушай меня внимательно, Гай: расскажешь магистру все как есть, кроме…

…Ожидаемый посланец заявился под вечер, принеся изустное приглашение – вежливое по форме, но в действительности звучавшее слабо завуалированным приказом. Эжен д'Альби, магистр ордена и командор прецептории в Безье, желал лицезреть своих гостей – всех, включая даму.

Безмолвный провожатый сопроводил всех четверых в соседний двор, дважды стукнул в створку выкрашенной черной краской двери, и сухо изрек, когда та открылась:

– Сюда. Налево и прямо.

Покой, куда они вошли один за другим, выглядел пустоватым – светлые, оштукатуренные стены с небольшим серебряным распятием на одной, посредине стоит стол черного дерева с лавками вокруг. В центре покрытой холщовой скатертью столешницы столпились несколько кувшинов и чаш, окружив корзину с желтым виноградом. Человек, восседающий за столом – глава прецептории Ордена Храма – выглядел ровесником отца сэра Гисборна, сиречь количество прожитых им лет подбиралось к полусотне. О том, что он принадлежит к духовному братству, указывала только тяжелая золотая цепь, поблескивающая маслянистыми искорками. Магистр предпочитал носить светское одеяние скромных коричневых и черных цветов, и монашеской тонзуры у него также не замечалось. Белый просторный плащ с алым крестом на плече висел, аккуратно расправленный, на украшавших стену развесистых оленьих рогах. Единственно, тем пунктам устава Ордена, кои прямо касались надлежащей для храмовника внешности, господин командор следовал неукоснительно: коротко стриг темную, обильно седеющую шевелюру и обладал густой окладистой бородой. Притом, что куртуазная дворянская мода, коей подчинялись Гай, Франческо, и, как ни странно, Дугал Мак-Лауд, требовала от своих поклонников прямо противоположного – длинных локонов и полного отсутствия растительности на лице.

В общем и целом Эжен д'Альби оказался похож скорее на преуспевающего купца, нежели на одного из высших чинов рыцарского ордена. Взгляд у него был бодрым, речь, когда он заговорил, лилась гладко, а доброжелательная улыбка не сходила с губ. И приветствовал он вошедших так, будто бы давно ждал дорогих гостей – и вот наконец они пожаловали.

– Прошу, прошу, прошу. Присаживайтесь. Присаживайтесь и вы, госпожа, устраивайтесь поудобнее, – последнее относилось к Изабель, скромно державшейся позади спутников и намерившейся устроиться на краешке стоявшего под окном табурета. – Устав святого Бернара, как говорится, уставом, а вежество – вежеством. Досточтимый святой муж наверняка сделал бы исключение для столь очаровательной дамы. А некоторые мои знакомцы, исконные обитатели Святой Земли, утверждают: «Лучше беседовать с женщиной и думать о Боге, нежели говорить с Богом, думая притом о женщине». И кто посмеет заявить, будто они не правы?..

«Сладкоречивый змей. Самая опасная порода», – мрачно подумала «очаровательная дама», устраиваясь в любезно предложенном ей карло. Мужчины рядком расположились на лавке. Магистр тем временем разливался соловьем:

– Угощайтесь фруктами, налейте себе вина, будьте как дома! В нашем захолустье новые лица появляются редко, а известия о том, что творится в мире, приходят еще реже. А тут – такое событие! Изнеможенные путники, скрывающиеся и гонимые, называют у врат орденской обители секретное слово, известное немногим… Определенно, здесь кроется некая тайна. Что ж, для начала хотелось бы знать: с кем имею честь? Скажем, аз есмь скромный слуга Господень Эжен д'Альби, избранный решением братии надзирать за сей обителью. Можно даже без «вашей светлости», «вашей милости» и всякой прочей мишуры. Ну а теперь – Вас не затруднило бы назваться? Настоящими именами, само собой.

В последней фразе, резко отличавшейся от прежних благодушных рассуждений, холодно звякнул металл.

– Итак, – кивнул магистр, выслушав поочередное представление каждого из гостей. – Если я верно понял, у нас имеются британский рыцарь из числа свитских его высочества Джона, шотландский наемный меч, итальянский торговец и английская свободная горожанка. Прелюбопытное сочетание, должен заметить. Что же привело вас в наши отдаленные края и повергло в столь бедственное положение? Вы, как мне передали, просили убежища и помощи. От кого вы скрываетесь? И в какой именно помощи Ордена вы нуждаетесь?

– Исключительно в денежной и военной, – легчайшим шепотом, достигшим только ушей сэра Гисборна, пробормотала Изабель.

Поскольку Дугал принял обет молчания и только красноречиво зыркал из-под взлохмаченной челки на компаньона, Гай, вздохнув и собравшись с силами, начал рассказывать.

Повествование – даже без мелких подробностей и отступлений – вышло столь долгим, что теплый солнечный свет за узкими окнами загустел и начал наливаться подступающим сумраком. Сперва Мак-Лауд, а за ним и Франческо дотянулись до кувшинов. Изабель ограничилась тем, что утащила кисть винограда и меланхолично общипывала ягоду за ягодой. Магистр слушал весьма внимательно, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Когда полностью выдохшийся Гай замолчал, командор сочувственно протянул:

– М-да. История, достойная быть увековеченной в балладах… Как это говорят на вашей родине, мессир… мессир Бернардоне? Se non e vero, e ben trovato – пусть не истина, зато славно придуманная ложь?

– Верно, на моей родине есть такая поговорка, ваша милость, – со всей возможной учтивостью ответил итальянец. – Однако, правильно произнося слова, вы неверно их применяете. Сэр Гай не лжет вам. Сказанное им – сущая правда.

– В самом деле? – скептически хмыкнул Эжен д'Альби.

Гисборн лишь горько усмехнулся. Услышь он полгода назад подобную историю, сам бы не поверил ни единому слову.

– Что ж, любезные мессиры, и вы, драгоценная мистрисс Уэстмор, давайте рассуждать здраво, – в пальцах магистра неведомо откуда появились отполированные от долгого употребления костяные четки. Сухо щелкнула первая бусина. – Загадочное сокровище доверено всего двум людям для доставки лично госпоже Алиеноре Пуату – через всю неспокойную Францию! Прибавим сюда происки коварных византийцев. Что ж, допустим, хотя верится с трудом. Как это вы умудрились сбежать из Ренна прямиком в руки врагов? Очень уж ловко они подгадали, не находите?

– Находим, – устало сказал Гай, у коего голова уже шла кругом. – Наверное, за нами следили. Или кто-то из обитателей замка оказался продажен, либо не в меру болтлив. Откуда мне знать, мессир командор?

– Хм. Допустим еще раз. Стало быть, захватив вас неподалеку от замка, византийские шпионы наложили лапу на пресловутое сокровище, самих же вас отвезли в Безье в качестве пленников? – въедливо уточнил магистр. Щелкнула вторая косточка. – Удивительно человеколюбивый поступок. Положили бы они вас рядком на безлюдье, да на поживу птичкам, извините за прямоту – горя бы не знали. Ан нет. И что такое на похитителей нашло?

– Любого человека можно заставить говорить, лишь у мертвеца не разживешься секретами, – тихонько произнес Франческо.

– О, ваши секреты так дорого стоят? Любопытно… – промурлыкал магистр. Снова щелкнули четки. – Но – допустим в третий раз… и это уже слишком много, чтобы вам поверить. Сэр Гисборн, не откажите в любезности – да не вздумайте врать мне, проверить будет просто! – от кого вы узнали нужные слова, «черное, белое и золотое»?

– От него, – Гисборн нехотя указал на шотландца.

Мак-Лауд с самого начала разговора не проронил ни слова и вообще старался сделаться как можно незаметнее. При его росте и колоритной внешности задача оказалась явно непосильной.

– Ага, – удовлетворенно кивнул Эжен д'Альби и разом утратил к Гаю всякий интерес, целиком переключившись на Дугала. – А вы, мессир Мак-Лауд, отчего ж молчите? Сдается мне, вам есть что порассказать?

– Говорить трудно, – просипел кельт, оттягивая воротник рубахи и демонстрируя пытливому магистру безобразный шрам под кадыком. Гисборн готов был прозакладывать голову, что Мак-Лауд притворяется – не далее как час тому назад в купальне речь давалась шотландцу вполне прилично – однако звездчатая красно-синяя впадина смотрелась более чем убедительно. Эжен д'Альби, во всяком случае, был весьма впечатлен, судя по тому, как он поднял сперва одну бровь, затем и другую.

– Стрела? – предположил он. – Или арбалетный болт? Где-нибудь месяца два тому?

Мак-Лауд молча кивнул.

– Воистину чудо Господне, – недоверчиво покачал головой тамплиер. – Человек с такой раной должен был скончаться на месте… Как вам удалось выжить?

– Повезло. Лекари были хороши, – буркнул кельт. – И Господь, наш Создатель, не оставил меня в милости своей.

Франческо при этих словах поперхнулся вином и закашлялся. Изабель заботливо постучала его кулачком по спине, сердито прошипев что-то на ухо.

– Верно вам говорю, божье чудо, – повторил магистр. – За ваше исцеление вы должны неустанно благодарить Господа, ибо в тот день вы родились заново. Ба, любезный! А ведь я догадываюсь, кто мог подсказать вам некие заветные слова. Как поживает шевалье де Грисс? Как его раненое колено – донимает по-прежнему?

– Не знаю ни шевалье де Грисса, ни его колена, – пожал плечами Мак-Лауд.

– Ну как же! Сей ученый муж, состоящий при ее величестве в скромной должности письмоводителя, как раз и занимается, скажем так, поручениями весьма деликатного свойства. Коль скоро вы утверждаете, что действуете от имени и по поручению Алиеноры Пуату, да продлит Господь ее дни, так и со старым пронырой де Гриссом должны были встречаться! Припомните: лет сорока, коренаст, чернобород, подволакивает левую ногу… вспомнили?

– Насколько мне известно, сударь, королева Элеонора не прибегает к услугам письмоводителя, – возразил шотландец. – Далее, мне известны имена по меньшей мере трех человек в ее ближайшем окружении, занимающихся, как вы изящно выразились, «деликатными поручениями». Хромоногого бородача по имени де Грисс среди них нет. Или, во всяком случае, не было год назад, когда я отбыл в Лондон. Даже будь я византийским лазутчиком, то купился бы на ваш трюк, лишь будучи лет на десять моложе или вдвое глупее.

Он закашлялся и поднес руку к горлу, как бы показывая, насколько утомила его долгая речь.

– Ну-ну, не стоит обижаться, – улыбка храмовника так и лучилась искренностью. – Уловка для простаков, согласен, но должен же я проверить! За неимением у вас иных верительных грамот остается лишь ловить вас на слове…

– Грамоты были, – мрачно произнес Дугал. – Как раз на такой случай. Если мы поторопимся с погоней, если те негодяи не выкинули мою куртку и не отыскали в ней потайной шов, то вкупе с архивом канцлера Лоншана я представлю вам эти грамоты. На тончайшем шелке. С личной подписью королевы Элеоноры.

– А также карту местонахождения клада Зигфрида Нидерландского и Святой Грааль впридачу… – рассеянно пробормотал Эжен д'Альби. – И в обмен на эти пустые посулы вы просите – как там? Сущую безделицу, верно? Свежих лошадей, деньги, оружие, подорожные, надежных проводников и – желательно – человек пять-шесть рыцарей Храма при полном вооружении. Ах да, чуть не забыл. Еще – тайно вывести вас из Безье, учитывая, что город закрыт по приказу графа Транкавеля. Кстати, вам известно об этом приказе?

– Известно, ваша милость, – сдержанно ответил Гай за всех четверых.

– Ага. А может быть, вам также известно, за кем и почему охотится Железный Бертран?

Повисло молчание. В тишине чуть слышно пощелкивали костяные четки магистра. Эжен д'Альби терпеливо ждал ответа на свой вопрос.

«Вот и подошли к главному, – обреченно подумал Гай. – Конечно же, старый лис прекрасно знает, за кем охотится Транкавель. Ему только интересно, почему. Ему интересно, стоят ли наши секреты наших жизней. Сдается мне, от ответа на сей вопрос зависит наша дальнейшая участь. Ответим неправильно, соврем или не заинтересуем магистра – и он преподнесет нас Железному Бертрану на блюдечке, так сказать, в знак вечной дружбы, даже дугаловы связи не спасут: где королева Элеонора и где мы… Что же сказать? Господи, вразуми!..»

И тут наконец подала голос Изабель Уэстмор, все время беседы просидевшая тихо, как мышь под метлой.

– Может быть, он преследует волкодлака? – с невинным видом предположила она. – Как поступили бы вы, мессир командор, доведись вам изловить оборотня?

Гисборн не подал виду, и его рука, державшая тяжелый оловянный кубок, не дрогнула, но внутри у него все сжалось в ожидании ответа командора. Франческо прикрыл глаза и даже, кажется, перестал дышать.

Мак-Лауд перед беседой наставлял соратников: «Говорите о чем угодно, но запомните три вещи. Во-первых, если не хотите прослыть блаженными – никаких дивных мираклей. Верно, мы стали свидетелями многих странностей, но рассказывать о них будете детям на ночь – когда и если у вас будут дети. Про Грааль и мое чудесное воскрешение – ни слова. Караван мэтра Барди истребили разбойники, а из Ренна мы бежали через самую обычную потерну, прикончив стражников, понятно? Второе: Ральф Джейль работает на династию Комниных, и именно для них он похитил треклятый лоншанов архив. Про архив – всю правду: нам нужна поддержка тамплиеров, тамплиерам нужно вознаграждение за труды, а наследство Лоншана – лучшая из всех возможных наград. И последнее: ни слова о Рамоне-волкодлаке и его судьбе до тех пор, пока мы не разберемся, в каких отношениях прецептория Эжена д'Альби находится с Железным Бертраном…»

Отношения прецептории и хозяев Ренна пока оставались тайной за семью печатями. Учитывая, что семейство Транкавелей обладало в Редэ почти абсолютной властью, нельзя исключать, что Эжен д'Альби осведомлен о кровавых развлечениях Рамона… в этом случае всех четверых, скорее всего, взяли бы под стражу прямо в покоях магистра. Однако Изабель, видимо, рассудила, что терять им все равно нечего, и решила рискнуть.

– Насадил бы проклятую тварь на хороший острый кол, – ни секунды не задумываясь, ответил магистр. Благодушная улыбка мигом исчезла с его лица, глаза холодно блеснули, губы сжались в прямую линию. Такой Эжен д'Альби куда больше походил на сурового и неподкупного командора ордена Рыцарей Храма. – Я видел жертв – чудовище, совершившее эти убийства, заслуживает самой лютой смерти. Только, сдается мне, нужно искать не тварь из преисподней, а человека, одержимого дьявольским наваждением… Лет десять тому в Редэ уже ловили оборотня, резавшего пастухов на дальних выпасах и путников на дорогах. Ну, а коли попадалась женщина, она непременно подвергалась насилию перед тем, как умереть. Открылось все по чистой случайности и промыслу Господню. Оказалось, никакой это не волкодлак, а старый псарь Бланшфоров. И ведь до чего додумался, мерзавец! Чтобы следов не оставлять, сшил из шкур звериные лапы с когтями и натягивал поверх сапог. А еще соорудил из капкана эдакое подобие пасти, утыкал его волчьими клыками и перерезал этой штуковиной глотку добыче. Его четвертовали на главной площади, при большом стечении народа и всеобщем одобрении… Вот и сейчас, хотя грешат на Зверя, за всем этим явно стоит человек. Случайно не знаете, кто таков?

Мак-Лауд ухмыльнулся. Эта ухмылка вышла острой, как лезвие ножа. Похоже, девица Уэстмор неведомым женским чутьем таки отыскала правильный подход.

– Случайно знаем, – медленно произнес он. – И граф Транкавель знает, что мы знаем. И ни за что не допустит, чтобы это знание распространилось дальше. Станете ли вы помогать ему в этом, мессир магистр?..

Эжен д'Альби долго медлил с ответом. Пощелкивая четками, он внимательно разглядывал своих собеседников, словно пытаясь таким образом понять степень искренности каждого из них. К чести Гая, Дугала, Франческо и девицы Изабель, ни один не отвел взгляд. Наконец магистр, покачав головой, будто в сомнении, бросил четки на стол и заговорил – негромко, весомо, неторопливо, мгновенно сменив маску гостеприимного хозяина на облик строгого дознавателя Inquisitio.

– Граф Бертран де Транкавель, ныне пребывающий в стенах прецептории… – вот тут уже дернулись все, а Франческо уронил пустой кубок. Эжен д'Альби коротко, остро глянул на него и продолжал: – …не далее как нынешним утром поведал мне совершенно иную историю. По его словам, четверо проходимцев, коварством и обманом проникнув в Ренн-ле-Шато, обокрали его, убили младшего сына и покушались на жизнь старшего, Рамона. Я давно знаю Железного Бертрана и ни разу еще не видал его в такой ярости. За ваши головы он сулит любую награду, без преувеличения, чуть ли не золотом по весу. Его люди наводнили Безье, городская стража с ног сбивается в поисках убийц. Я не могу отказать владетелю Редэ в гостеприимстве – его слово в здешних краях слишком много значит…

Командор сделал многозначительную паузу.

– … но и мчаться ему на помощь, аки верный пес, едва хозяин свистнет, не обязан. Рыцари Храма – редкая для Безье людская порода: они подчиняются лишь Господу Богу и своему магистру, – как ни в чем не бывало продолжал тамплиер, вволю налюбовавшись на помертвевшие лица собеседников. – Хорошо изучив за несколько лет весьма своеобразные нравы мессира Бертрана и его семейства, я позволил себе усомниться в истинности его слов. История, рассказанная им, содержала еще больше прорех, нежели ваша – начать с того, что вряд ли сыщется проходимец, сумевший проникнуть в Ренн против воли его хозяев. Поэтому, хотя мне достаточно было отдать соответствующий приказ, я почел за благо выслушать также и другую сторону. Возможно, я был прав… но я еще не решил. Который из двух был волкодлаком – Рамон или Хайме?

– Старший, – выдавил Дугал, медленно приходя в себя.

Магистр кивнул.

– Что-то в этом роде я от него и ждал. Рамон де Транкавель всегда вызывал у меня… странное ощущение. Итак, я хочу знать все подробности этой запутанной истории, которую вы пока предпочли обойти молчанием. Сейчас вы их изложите. Затем ответите на мои вопросы – честно и полно, – Эжен д'Альби легко встал из-за стола, прошелся по комнате. – А затем вы вернетесь в странноприимный дом и будете ждать моего решения. И позволю себе предостеречь вас от опрометчивых поступков. Братья Ордена присматривают за гостями ненавязчиво, но очень внимательно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Волк у дверей

12 октября.

Замок Ренн-ле-Шато.

Встречающих было двое – хлопотливая челядь, завершающая последние приготовления к приему гостей, не в счет. Молодой мужчина, смуглолицый, скуластый и черноволосый, и девушка пятнадцати лет, брат и сестра, судя по внешнему сходству. Пока процессия неспешно втягивалась во внутренний двор Ренна, они стояли неподвижно на высоком замковом крыльце, кутаясь в плащи от пронизывающего осеннего ветра.

Караван, змеей вползающий под воротную арку, невелик и медлителен. Впереди – добротный возок, обитый красным сукном и запряженный четырьмя выносливыми конями местной породы, на дверцах – серебряный крест. Повозка окружена пешими копейщиками под командованием верхового на чалом коне: дороги Лангедока порой небезопасны даже для служителей Божьих, надежней полагаться на холодную сталь, чем на горячую молитву. Рядом тащится группка в черных рясах, кто пешком, кто на мулах: монахи, составляющие свиту прибывшей в возке особы. Позади всех трое пеших черноризцев под водительством молодого носатого монаха. Эти почему-то держатся наособицу.

– Монсеньор Олиба со своим ручным вороньем, – негромко, брезгливо проронил молодой человек. Ветер нещадно трепал его длинные волосы, иссиня-черные, схваченные на затылке в «конский хвост» тонким серебряным кольцом. – Как всякие падальщики, порой полезны, но неизъяснимо противны… И как всякие стервятники, верно чуют поживу. На редкость вовремя они явились – отец в отъезде, Рамон сражен недугом, обещанный волкодлак нашими трудами сбежал…

– В последнее время у нас вообще все наперекосяк, – передернула плечами девица. Просторный плащ от резкого движения распахнулся, явив на мгновение ладную, вполне оформившуюся фигурку. – Кстати, Тьерри, что с нашим возлюбленным братцем?

– Как утверждают многомудрый отец Ансельмо и мои собственные глаза, всё по-прежнему, – мрачно ответствовал Тьерри. – Лежит пластом, в сознание не приходит. Затолкать бы его в Санктуарий, за решетку и под охрану, от греха подальше, так святой отец возмущается – мол, это жестоко. Не приведи Господь нашим гостям узреть красу и гордость провинции в столь плачевном состоянии… Впрочем, во всем есть свои светлые стороны. Его преосвященство трижды перекрестится, узнав, что ему придется иметь дело не с Железным Бертраном и не с Безумным Рамоном, а со мной… Да вот, кстати, и он – собственной персоной. Добро пожаловать в замок Ренн…

Стоя плечом к плечу на высоком крыльце, брат и сестра наблюдали за тем, как из возка выбирается грузный, представительного вида человек в алом епископском облачении. Почтительно поддержанный слугами, священник ступил на булыжник двора, огляделся, заметив две неподвижные фигуры на верхней площадке лестницы. Помедлил, ожидая, что хозяева Ренн-ле-Шато первыми спустятся для приветствия.

– И не подумаю, – буркнул Тьерри, не двигаясь с места.

Епископ нахмурился. Подобрал полы расшитого золотом наряда и, стараясь сохранить достоинство, зашагал через двор к молодым господам Ренна. Свита потянулась следом.

Неудивительно, что после преодоления десятка крутых ступенек приветствие монсеньора Олибы отдавало изрядным холодком. Однако Тьерри не ошибся: узнав, что владелец замка и старший отпрыск встречаться с гостями не собираются, святой отец сразу воспрял духом и подобрел. Несмотря на высокий сан и стоящую за плечом Церковь, духовный пастырь провинции Редэ при визитах в Ренн-ле-Шато чувствовал себя весьма и весьма неуютно. Он возносил хвалу Господу всякий раз, когда благополучно выезжал за ворота. По неведомым причинам мессира Олибу снедало твердое убеждение: только что он вновь избежал безвременной кончины.

Не то, чтобы хозяева были невежливы… или опускались до угроз… Просто находиться в обществе двух старших Транкавелей – все равно что стоять со соседству с клеткой с дикими пардусами, у которой дверь еле-еле держится на хлипком засове. Никогда не знаешь, что им взбредет в голову в следующий миг: сломать дверь одним ударом лапы или сидеть спокойно, облизываясь и щурясь на солнце… Хотя Тьерри, конечно, тоже не образец доброго католика или паладина без страха и упрека. Чего только стоит эта его кривая ухмылочка и привычка смотреть куда-то сквозь собеседника.

– Где подозреваемый? – трое странных монахов упорно тащились за его высокопреосвященством. Спутники и охранители епископа послушной толпой свернули к помещениям для слуг, а эти остались. Задавал тон младший, примеченный Тьерри еще в замковом дворе – с крючковатым носом, неприятным металлически-четким голосом и акцентом человека, родившегося к югу от Пиренеев, в каком-то из королевств Иберии. Он влез со своим вопросом, даже не дожидаясь, пока хозяева и гость рассядутся за накрытым столом. – В послании господина Бертрана утверждалось, якобы в вашем доме пребывает некто, мнящий себя либо же на самом деле являющийся волком-оборотнем…

– Это брат Доминик, – мессир Олиба с мученическим видом возвел очи к небу – точнее, к заменяющим его массивным стропилам, – а также братья Себастьян и Никол.

Черные капюшоны чуть склонились вперед. Кто из них кто – так и осталось загадкой.

– Святые братья как раз находились в обители Алье, когда явился гонец от вашего батюшки, – монсеньор Олиба всем видом давал понять: он тут ни при чем, сами заварили кашу, сами и расхлебывайте. – Они обладают разрешением от его святейшества Ангильбера, архиепископа Тулузского, на проведение процессов inquisitio во всех лангедокских провинциях. Летом они побывали в окрестностях Фуа, зиму же намерены провести в Редэ, искореняя плевелы ереси…

– Как интере-есно, – пропела Бланка. Епископ замялся, скомкав пламенную речь. Брат Доминик удостоил девицу весьма неодобрительного взгляда – и неугомонная Бланка немедля прикинулась смиренной овечкой, только из-под длинных ресниц поблескивали проказливые искорки.

– Нету у нас подозреваемого, – честно признался Тьерри. – Он коварным и злонамеренным образом сбежал.

Если брат Доминик и был разочарован, то ничем не выдал своих чувств, быстро спросив:

– А сообщники?

– Какие сообщники?

– Раз подозреваемый бежал, значит, у него имелись сообщники, – невозмутимо изрек монах. – В дороге нам неоднократно рассказывали о неприступности вашей цитадели и о том, сколь тяжко покинуть ее против воли хозяев. Кроме того, в письме говорилось о людях сомнительной репутации, сопровождающих подозреваемого.

«А монашек-то сообразительный попался… Знал, куда и к кому едет, и подготовился заранее», – мысленно одобрил Тьерри.

– Знаете, вероятные пособники тоже бежали, – вымолвил он под сдавленное хихиканье любимой сестрицы. – Мессир Бертран отправился за ними в погоню, может, сегодня к вечеру или завтра утром изловит. Они, похоже, подались в Безье – больше тут спрятаться и разжиться припасами негде. В деревнях все друг друга знают, любой новый человек на виду, а Безье какой-никакой, но город.

Брат Доминик укрылся за собственным внушительным носом, обдумывая полученные сведения. Ближайшие четверть часа он помалкивал, молчал и за столом, когда Тьерри на правах хозяина пригласил святых отцов разделить с ним скромную трапезу. Лишь с видом величайшего одолжения поклевывал из стоявшей перед ним тарелки да внимательнейшим образом прислушивался к застольной беседе. Тьерри готов был голову дать на отсечение, что въедливый монашек запоминает и сопоставляет каждое слово. Откуда только он взялся, такой дотошный, в безликой свите монсеньора Олибы?

Настороженно косясь на носатого брата Доминика, Тьерри вяло отбивался от нудных расспросов епископа – какая хворь могла сразить Рамона, когда начнутся похороны безвременно усопшего Хайме, да кто будет проводить поминальную службу?..

– Не сходится, – внезапно обрел голос брат Доминик. – Жертвы волкодлака обнаруживались в окрестностях вашего замка в течение почти двух минувших лет. Подозреваемый, как заявил сам мессир Бертран, объявился в ваших краях не более седмицы тому, вдобавок открыто прибыв из дальних краев.

«Простейший и незамысловатый вывод, до которого только он пока что и додумался, – с невольным уважением отметил Тьерри. Впрочем, уважение тут же сменилось неприязнью: – Сидишь под моей крышей, жрешь мой хлеб и выгадываешь, как бы подловить хозяина на слове? Ну, я ж тебя…»

– Говорят, подобные существа способны менять образы и даже прикидываться убитыми ими людьми, – с чрезвычайно напыщенным видом предположил епископ Олиба. Тут же последовал резкий ответ монашка:

– Если речь об одержимых бесами, то допрежь такого не обнаруживалось, и в записях проведенных ранее процессов inquisitio такодже не отмечено. У человека есть единственный образ – данный Господом при рождении и остающийся с ним до смерти. Порождения Преисподней, возможно, и способны на такое, но предположить, что в окрестностях Ренна вот уж два года бесчинствует демон… – святая братия дружно, как по команде, перекрестилась: монсеньор Олиба – сдержанно и с большим достоинством, братья Доминик, Себастьян и Никол – размашисто, истово. – Нет, это было бы чересчур.

– Хотите сказать, мой отец оклеветал невинного? – мягко поинтересовался Тьерри.

– Хочу сказать, было бы весьма поучительно и полезно побеседовать с тем человеком, коего объявили волкодлаком, – брат Доминик поднялся из-за стола, его примеру последовали двое безмолвных соратников. – Но, поскольку он отсутствует, мы будем говорить с обитателями вашего владения. Там, где живет такое количество людей, наверняка найдется хоть один, кто что-то видел, знает, слышал, догадывается.

– Что ж, не буду вам мешать, святой брат, – пожал плечами Транкавель-средний. – Беседуйте с кем угодно. Не сомневаюсь, что ваше расследование производится с ведома и одобрения его преосвященства.

– Да-да, конечно, – поспешно закивал монсеньор Олиба.

Тьерри посмотрел на епископа с отвращением. «Ого! А ведь он, пожалуй, побаивается этого носатого! Фи, ваше преосвященство… пресмыкаться перед Железным Бертраном – еще куда ни шло, но собрат по Ордену-то чем вас запугал?»

– Возблагодарим Господа нашего за ниспосланную нам трапезу, – с чувством произнес брат Доминик. Двое его собратьев откликнулись нестройным эхом. – Также и вам благодарствую, мессир Тьерри. Ваше преосвященство, позволите ли вы…

– Разумеется, разумеется, – вновь с готовностью отозвался епископ, точь-в-точь старая толстая нянька, позволяющая своим непоседливым подопечным любые шалости – лишь бы дали спокойно посидеть на солнышке. – Ступайте, брат мой.

Брат Доминик на прощание мазнул коротким, колючим взглядом по непроницаемому лицу Тьерри и вместе со своими спутниками был таков – только край потрепанной рясы мелькнул за закрывающейся дверью.

– Ретив, однако. С подобными служителями святая мать наша Церковь может не тревожиться относительно своего будущего, – вынесла приговор Бланка. – Ваше преосвященство, и много у вас таких… подчиненных?

– Пока всего один, – вздохнул монсеньор Олиба, – но и одного более чем достаточно. Ретив не по годам, что верно, то верно, но ведь и способностей немалых, упорен, умен, а главное – непоколебимо крепок в истинной вере. При нем inquisitios станут настоящей силой, они уже и сейчас многое могут… И поделать с ним ничего нельзя – он знатного рода. Младший сынок да Гусманов, живет в Кастилии такое старинное семейство. Учини я ему хоть малую неприятность, и за него тут же вступятся высокие покровители – что в Тулузе, что в Наварре, что дома, в Леоне. Воистину, тяжел крест сей, однако ж подобает нести его со всем смирением…

Духовный отец провинции Редэ испустил еще один тяжкий вздох, со вкусом отхлебнул кисловатого, с неповторимой легкой горчинкой, молодого вина и потянулся за ломтем жареной оленины.

* * *

Заточение в Старой башне, как и предсказал Тьерри, продлилось от силы три или четыре часа. Бланка, изображавшая безвинную мученицу, резвилась вовсю – со скорбным ликом созерцала из окна суету в замковых дворах, бродила туда-сюда по комнатам, выразительно заламывая руки, и под конец принялась распевать трогательным дрожащим голоском, причем выбирала наиболее душещипательные лэ о погибших в сражениях рыцарях и безутешных красавицах.

Устроившийся в дальнем темному углу и погруженный в размышления Тьерри не выдержал, попросив сестру или замолчать, или петь потише. Бланка незамедлительно сменила репертуар, затянув подслушанную неведомо где разухабистую сервенту с весьма пикантными рифмами. Тьерри беззвучно рассмеялся – жизнелюбие и неугомонность его сестрицы били ключом, заражая всех окружающих. Даже грозный отец никогда не мог всерьез на нее рассердиться. Бланке сходили с рук любые проказы – начиная от похищения с накрытого стола арабских сладостей, предназначенных для важных гостей, и заканчивая визитом в сокровищницу. Пронырливое дитя стянуло у отца ключ, отперло дверь и утащило целый ворох драгоценностей. Как объяснила Бланка, она просто хотела поиграть со сверкающими камешками.

Странное дело, Тьерри никак не мог в точности припомнить ни облика матери Бланки, ни даже ее имени. Загадочная женщина появилась в замке вскоре после смерти донны Хименес. Матушка Хайме, испанка из Арагонской провинции, скончалась в середине января, не вынеся тягот долгой и холодной зимы. Ему самому тогда исполнилось десять лет, Рамону – двенадцать, осиротевшему Хайме – всего три года. Незнакомка редко покидала покои отца, не выходила к гостям, не пыталась стать хозяйкой Ренна, избегала встреч и разговоров с детьми… Слуги болтали разное. Мол, господин Бертран купил себе в утешение похищенную в Гранаде мавританскую принцессу. Да нет, ему привезли прекрасную сарацинку из самой Святой Земли. Или византийку из Константинополя, придворную даму не то родственницу тамошних императоров.

Летом 1174 года родилась девочка, окрещенная в присутствии близких друзей семьи Терезией-Маргаритой-Бланкой-Катрин. Таинственная мавританка, сарацинка (или кто она там была на самом деле?) оставалась в замке до осени. Незадолго до Рождества она исчезла – столь же тихо и внезапно, как и появилась. Бланка росла под присмотром мамок и нянек, оставаясь для сводных братьев непонятным созданием, обитающим на женской половине. Когда прижитой на стороне дочурке исполнилось шесть лет, мессир Бертран официально признал ее своим отпрыском, дал имя, назначил содержание и размер приданого к будущему браку. Младшая из Транкавелей наконец-то поближе раззнакомилась с троицей своих братьев, и вскоре уже никто не представлял, как они раньше жили без нее – неугомонной, любопытной, не в меру языкатой и весьма сметливой для подростка.

Порой Тьерри приходила в голову мысль, что, если уж брак неизбежен, он предпочел бы видеть своей супругой девицу наподобие сводной сестры. Второй Бланки ему отыскать пока не удалось, хотя Тьерри не терял надежды.

…Возвращать свободу узникам граф Бертран пришел лично. Скрипнул ключ в замке, ударилась о камень распахнутая дверь. Сидевшая на окне девушка спрыгнула с подоконника, Тьерри нехотя поднялся с накрытого облысевшей медвежьей шкурой сундука. Отец смотрел на них по-прежнему неприязненно, однако без полыхавшего утром в его глазах желания приготовить из среднего сына и младшей дочери двух поросят на вертеле. Доказательств, уличающих отпрысков в неблаговидных поступках или пособничестве беглецам, не обнаружилось. Или детки научились ловко прятать концы в воду, или действительно не имели никакого отношения к побегу. В последнее Железному Бертрану верилось с трудом.

– Ничего, – хмуро буркнул он, отвечая на невысказанный вопрос Тьерри. – Стража на обеих воротах клянется, что мимо них мышь не проскакивала, ключи от потерны висят нетронутыми – да и кто бы до них добрался, они ведь хранятся в моей комнате… Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Сейчас бездельники Гвиго обыскивают замок заново, но проку с того… Их здесь нет.

– Перекинулись летучими мышами и выпорхнули через каминную трубу, – предположила Бланка. Отец свирепо покосился на нее, и девица прикусила не в меру бойкий язычок.

– В конце концов, не так уж важно, как именно они покинули Ренн, – Железный Бертран прошелся через комнату, от дверей к стрельчатому окну и обратно. – Дознаемся после. Или расспросим самих мерзавцев, когда схватим. Ох и поговорим мы тогда! Так поговорим!..

– Сперва надобно схватить, – резонно заметил Тьерри.

– Я затем и пришел. Вот их вещи. Ну-ка, сын, покажи, на что ты способен!

С этими словами Бертран швырнул сыну небольшой матерчатый мешок, который Транкавель-средний поймал на лету. Еще не распустив завязки на мешочной горловине, Тьерри знал, что будет внутри. Скарб из оставшегося имущества беглецов – женская гребенка, узкий кожаный пояс с тиснением, сильно истрепанная перчатка… Что ж, этого следовало ожидать, и даже странно, что отец так долго медлил с просьбой.

Судьба вручила детям Бертрана Транкавеля диковинные таланты – каждому свой, разной мерой, разного предназначения. Рамон, наиболее одаренный от рождения, развивал свой Дар последовательно и рьяно – правда, отдавая предпочтение самым мрачным его сторонам. То, что оказалось ему доступно в результате, вполне заслуживало наименования «черная магия». Тьерри, чей Дар пока оставался нейтральным, не склоняя хозяина ни к темной, ни к светлой стороне Силы, лишь немногим ему уступал. Лучше всего он умел провидеть нужную дорогу или отыскать утраченное: человека, вещь, не имело значения. Впрочем, средний сын Бертрана де Транкавеля мог и многое другое, более того – чувствовал, что, стоит ему только захотеть, и по своим умениям он легко превзойдет Рамона. Тайная сила Ренн-ле-Шато сама шла ему в руки. Именно поэтому Тьерри старался прибегать к ней как можно реже – помня расхожую пословицу об увязшем коготке и имея перед глазами постоянный наглядный пример в виде старшего братца.

На что способна и к чему склонна Бланка – оставалось покуда тайной за семью печатями. То ли вздорная девица еще не вошла в надлежащий возраст, то ли предпочитала скрывать свои умения от чужих глаз.

Сам Железный Бертран тоже кое-что умел – заставить человека говорить правду или подчинить его волю, отвести глаза, внушить необъяснимый ужас или, напротив, полное доверие. Но по сравнению со способностями детей его собственные таланты выглядели весьма скромно. По натуре скорее правитель и воин, нежели книжник, Бертран де Транкавель никогда не уделял достаточно времени постижению тайного знания. И вот теперь, как раз когда это самое знание вдруг оказалось позарез необходимым, глава семейства был вынужден скрепя сердце обратиться за помощью к находящемуся на подозрении потомку.

Высыпав кучку вещей прямо на пол, Тьерри какое-то время задумчиво созерцал получившуюся композицию. Ответ он получил почти сразу, ясный, четкий и недвусмысленный, однако План требовал сугубой осторожности в высказываниях. Нельзя соврать – отец увидит ложь. Но и выдать всю правду нельзя, иначе судьба беглецов предрешена – а с ними и судьба самого Тьерри. Железный Бертран не простит ему соучастия.

– Дорога, – наконец изрек он. Бертран и Бланка молча смотрели на него, отец – нетерпеливо притоптывая носком сапога, сестра – с сочувствием. – Они едут по дороге. К большому городу. Вдалеке видны башни. Это… – он сделал паузу, – это Минерв… Нет, Безье!..

– Так Безье или Минерв? – не выдержал Бертран. Тьерри поднял на отца укоризненный взгляд и принялся массировать указательными пальцами виски.

– Ты не позволил мне рассмотреть толком, – после долгого молчания ответил он. – Надвратные башни похоже на те, что при въезде в Безье, но я не уверен…

– Плевать я хотел на твою уверенность! – рыкнул Бертран. – Впрочем, так я и думал. Ясно как день, они намерены укрыться в большом городе! Думают затеряться там! Ну, пусть попробуют. Поглядим, как это у них получится. На всякий случай разошлем гонцов и в остальные города провинции, с описаниями и приказом схватить этих ублюдков. Я уже посадил писарей за работу… Никуда они теперь не денутся.

Он машинально потер ладони.

– Что ж, мои дорогие, можете ликовать. Я отправляюсь в Безье, возглавлю охоту лично. В мое отсутствие хозяйничать в Ренне будете вы. Продолжайте поиски, вдруг все-таки обнаружится, каким способом треклятая шайка просочилась у нас сквозь пальцы. Ах да, сегодня вечером или завтра утром пожалует его дутое преосвященство монсеньор Олиба. Позаботьтесь, чтобы он или его прихвостни не узнали больше необходимого. Пусть сидит смирно и ждет моего возвращения. Привезу ему обещанного оборотня, да не одного, а со всей компанией.

В том, что он не сегодня – завтра приволочет чудовище в замок на цепи, Бертран де Транкавель не сомневался. Как и во всех своих поступках. Он уже выбрал, кому именно предстоит плачевная участь зверя, и никакая сила в мире не могла свернуть его с избранного пути. Бертран намеревался справить по своему погибшему сыну кровавую тризну.

– Идем, – распорядился граф Редэ и прочие приказания отдавал уже на ходу: – Тьерри, начинай приготовления к похоронам. Приглашения и все, что требуется. Зовите ближайших соседей, но не более десятка – не желаю, чтобы здесь топтались унылые рожи с выражениями никчемного соболезнования. Кстати, Олиба заодно сможет провести заупокойную мессу.

– А как быть с Рамоном? – сунулась Бланка. Бертран на краткое мгновение сбился с шага:

– С Рамоном?.. Да что с ним сделается, отлежится дня три-четыре и выкарабкается… Приглядывай за ним в оба, Тьерри, чтобы он опять не учинил какую-нибудь глупость. Сейчас нам совершенно ни к чему лишние хлопоты. Главное, ни в коем случае не подпускай к нему приезжих монахов! Обойдемся своими силами, а они пусть не мешаются под ногами.

– Я все понял, отец, – кивнул Тьерри, чьи планы на ближайшие дни разительно отличались от помыслов его родителя. Сложившаяся в Ренн-ле-Шато ситуация как нельзя лучше подходила для того, чтобы оборвать некоторые мешающие нити и положить конец кое-каким досадным препятствиям. Тьерри огорчало только одно: на сей раз осуществление его планов будет оплачено чьей-то кровью. Но уж лучше малая кровь сейчас, чем ее реки и озера потом.

Провожая отцовский отряд, Тьерри искренне желал, чтобы четверо беглецов оказались той стеной, о которую Бешеный Транкавель изрядно разобьет себе голову.

О чем размышляла Бланка-Терезия-Маргарита-Катрин, осталось неведомым.

* * *

Ближе к середине дня, отделавшись от въедливого монашка и его патрона, Тьерри отправился проведать старшего братца. По дороге ему пришлось выдержать нешуточную схватку с толкавшим под локоть искушением: избавиться от Рамона прямо сейчас. Никто не удивится и не станет задавать вопросов, а многие украдкой вздохнут с облегчением. Да, еще совсем недавно братья Транкавель были по гроб жизни преданы друг другу… Но с тех детских лет многое переменилось. Бешеную собаку необходимо прикончить – хотя память еще хранит воспоминания о том, каким милым щеночком она была.

Право, очень жаль, что задумка девицы Изабель не увенчалась успехом…

Беспорядок в покоях наследника уже прибрали, изгаженный ковер унесли, а пол вытерли и засыпали соломой. Мадам Идуанна де Бланшфор, супруга Рамона, отсутствовала – как немедля выяснилось, госпожа заперлась в своих комнатах и не желала никого видеть. Женщина поступила совершенно правильно, ибо Тьерри частенько ловил себя на настойчивом желании схватить Идуанну за плечи и проорать прямо в бледное, подурневшее личико: «Видишь, чего ты добилась? Вот они, плоды твоих нашептываний, твоих уверений, твоих советов! Любуйся на дело рук своих! Нравится?». Попадись Идуанна ему сейчас под горячую руку, шумная семейная сцена не заставила бы себя ждать.

Братец Идуанны, злополучный красавчик Гиллем, скорбевший над прозвищем «Одноухого», после отъезда Железного Бертрана сидел тише воды, ниже травы. Тьерри никак не ожидал от душки Гиллема столь решительного поступка – явиться к графу Редэ с рассказом о событиях, в коих ты сам сыграл довольно незавидную роль. Должно быть, Бланшфор-младший рассчитывал на некоторое вознаграждение или хотя бы на то, что Бертран изменит свое отношение к нему, но просчитался. Владыка Ренна забыл о Гиллеме, едва тот скрылся за дверью.

«Охвостье», как Тьерри презрительно именовал блистательно-порочное окружение Рамона, разбежалось по дальним углам замка, испуганно притихнув. Кое-кто, послабее духом или поумнее, торопился сменить покровителя – с утра уже двое или трое человек скреблись под дверями Тьерри, разливаясь о глубине своих заблуждений, а также о своей верности и преданности.

Человек, заправлявший нынче во владениях Рамона, изрядно смахивал на престарелого подслеповатого филина. Взъерошенный, тощий, в потрепанной рясе бенедектинца. С усохшей морщинистой физиономии на мир взирали не по возрасту молодо поблескивающие глазки, вылинявшие до блекло-сероватого цвета. Отец Ансельмо, хранитель замковой библиотеки, наставник нынешнего поколения молодых Транкавелей – и хранитель тайн, которым не следовало покидать стены Ренна.

Бесцеремонный старикан очистил огромный дубовый стол Рамона от скопившихся книг и пергаментов с небрежно начертанными заметками, разместив собственное имущество – высушенные травки, корешки, бутыли с настоями и даже маленькую жаровню. Над ней висел укрепленный в хитроумном зажиме небольшой медный сосуд, внутри булькала густая темно-вишневая жидкость. Клубившийся над варевом запах, к коему принюхался Тьерри, был приятным – словно от скошенной травы после дождя. На специальной замшевой подстилке матово посверкивали три тонких и узких, как птичьи перья, маленьких ножа с костяными рукоятками. Клинки мавританской работы за кругленькую сумму приобрел Бертран де Транкавель после долгих просьб многоученого книжника. Отец Ансельмо надышаться не мог на свое сокровище, уверяя, что для нет ничего лучше, если необходимо отворить кровь, сделать тончайший надрез или вскрыть нарыв.

Сам владелец покоев недвижно вытянулся на краю огромной постели, установленной на возвышении в три ступеньки и с нависающим балдахином. На одной из ступенек примостился серебряный тазик, на четверть полный густой, почти черной крови.

Заметив вошедшего, старый книжник, он же лекарь, открыл было рот для изложения последних новостей. Тьерри вежливо отмахнулся: «Позже!». Угрызения совести, которых ему доселе удавалось избежать, загомонили вовсю, перебивая друг друга.

«Я знаю, у меня нет другого выхода, – средний из братьев Транкавель исподлобья глядел на старшего, на изменившееся лицо с болезненно заострившимся чертами. – Ты слишком далеко ушел по избранной тобой дороге. Теперь поздно что-либо менять, поздно посыпать голову пеплом. Партия заканчивается, лишние фигуры покидают доску. От одной я уже избавился, теперь настает твоя очередь. Прости».

– Как он? – полушепотом, чтобы не потревожить спящего, осведомился Тьерри. Монах выразительно развел руками:

– Ни хуже, ни лучше. Я постарался избавить его от той заразы, которую он проглотил, и выпустил дурную кровь. Сердце бьется, он дышит – так что остается только ждать да… – он хотел добавить «да надеяться на милость Господню», но предпочел промолчать. Ухватив Тьерри за рукав иссохшими пальцами, пожелтевшими от возни с травами, библиотекарь оттащил его подальше от ложа и горячо зашептал:

– Послушайте, мессир Тьерри, ее нет на месте. Я все обыскал сверху донизу, но ее нет. Мадам Идуанна ее взять не могла. Гвиго и его гвардейцы тоже, да и зачем она им? Она пропала. Я уж не рискнул соваться с эдакой новостью к вашему отцу…

– Кто пропал? – не сразу понял Транкавель-средний.

– Она, – пожевав губами, терпеливо повторил отец Ансельмо. – Наша… ваша реликвия. Видите ли, накануне днем ваш брат заглянул в библиотеку и пожелал забрать ее. Не мог же я ему отказать, верно? В комнатах ее нигде нет, и, если он не уволок ее вниз или не оставил в каком-нибудь другом месте…

Взгляд Тьерри привычно переместился к четырем полкам из массивных дубовых досок, где Рамон расставил принадлежавшие ему книги. Изрядная часть личной коллекции наследника Ренна хранилась в подвалах, в Санктуарии, но и здесь, в покоях, фолиантов было немало – около двух десятков трактатов по алхимии и истории, рассказы путешественников о дальних краях и рукописи неверных касательно исчисления путей звезд, проведения магических обрядов или вызову духов стихий. Знакомой с детства синей обложки Реннского Апокрифа среди них не было.

Транкавель-средний тихо, замысловато выругался, пытаясь сообразить, какова может быть судьба похищенной вещи. Скорее всего, ее прибрала рыжая девица – она ведь побывала здесь незадолго до того, как Рамону сделалось худо. Может быть, его взбалмошный старший братец сам и похвастался перед сметливой англичанкой фамильным сокровищем. Однако что было – уже несущественно, важно, что будет дальше. Покинувшие Ренн незваные гости должны по выходу из подземелий угодить в цепкие руки конфидента Элеоноры Аквитанской. Он наверняка обшарит невеликий скарб пленников, наткнется на Книгу… и решит, что во всем мире не сыщется наилучшего подарка для его госпожи.

Как поступит Элеонора? Если верить ходящим о ней слухам, вдовствующая королева Альбиона весьма умна и расчетлива. Вряд ли она покажет угодивший к ней раритет святым отцам или представителям Римской курии. Конечно же, не уничтожит. Но вот вернет ли? Неизвестно. Элеонора Пуату – не то что ее сынок, по широте душевной транжирящий направо и налево любые ценности. Престарелая леди своего не упустит, и удивительная книга имеет все шансы никогда более не вернуться к хозяевам Ренн-ле-Шато. А это скверно. Очень скверно. Книга должна быть в Ренне, иначе возможность семейства де Транкавель менять мир по своему усмотрению постепенно начнет сходить на нет. Могущество просочится сквозь пальцы, как вода или песок.

Проклятье! Еще одно совершенно непредвиденное осложнение! И, как назло, именно тогда, когда все силы брошены на осуществление Плана, когда любая мелочь может разрушить долгие, тщательные приготовления. Трижды проклятье! Какой бес занес в Редэ эту сумасшедшую четверку?!

– Она вернется, – убежденно заявил библиотекарь, заметив угрюмость Тьерри. – Она всегда возвращается – тем или иным способом. Здесь ее место, ее дом. Здесь вы – ее вечные Хранители.

– Да будет вам, отец Ансельмо. Хороши хранители! – рыкнул Тьерри. – Прямо из-под носа уволокли сокровище!

– Всякое случалось, бывало и хуже, – раздумчиво протянул старый монах, кивая в такт своим мыслям облысевшей головой. – Вы полагаете, исчезновение реликвии – дело рук наших гостей? Да впрочем, чьих же еще… Между прочим, кто-то из них тайком наведался такодже и в крипту.

Транкавель-средний аж крякнул с досады.

– Та-ак. А там что натворили? Умыкнули кости дракона? Осквернили останки прадедушки Берра?

– Что вы, храни Господь! – отец Ансельмо осенил себя крестом, укоризненно качая седой головой. – Ничего не тронули. Единственно, одна из хранящихся там вещей сыскалась в опустевших покоях наших незваных визитеров, – библиотекарь пошарил в поясной суме, вытащив деревянный кубок весьма непритязательного вида. – Вот эта чаша. Я нашел ее в одной из комнат, на подоконнике. Честно говоря, не припомню, что с ней связано и не могу представить, зачем она понадобилась нашим, гм, гостям. Вы не знаете, мессир Тьерри?..

– Понятия не имею. Отдайте мне, отнесу обратно, – Тьерри забрал вещицу, мимолетно поразившись бархатной мягкости старого дерева. Уже направившись к выходу, молодой человек спросил через плечо: – Может, все-таки перенесем Рамона вниз? Мне станет гораздо спокойнее, если он будет находиться за надежным засовом.

Отец Ансельмо протестующе замахал руками, словно ветряная мельница под порывами урагана.

– Ни в коем случае! Ваш брат сейчас очень слаб, несмотря на все мои старания! Ему необходим покой. Любое перемещение может вредоносно сказаться на здоровье мессира Рамона! Если считаете нужным, поставьте снаружи караульных. Да и я неотлучно буду рядом, так что…

Взявшийся за ручку двери Тьерри занес ногу через порог, но все никак не мог уйти, изыскивая все новые предлоги задержаться:

– Монсеньор Олиба прибыл. Сходили бы, засвидетельствовали ему свое почтение. Кстати, епископ привез весьма любопытный человеческий экземпляр – некоего брата Доминика, мастера по уличению еретиков и злоделателей…

– Тьерри, – мягко, точно обращаясь к ребенку, проговорил старый библиотекарь, – мы оба прекрасно знаем, что его высокопреосвященство терпеть меня не может. Успокойся. Ступай, займись своими делами. Если с твоим братом что-нибудь произойдет – я немедля извещу тебя. И… – монах замялся, но все же договорил: – и я уже слишком стар, чтобы всерьез чего-нибудь пугаться. Я помню, чем порой становится мой воспитанник. И верю, что Господь не оставит нас во времена невзгод.

«Дряхлый упрямец! – Тьерри еле сдержался, чтобы как следует не хлопнуть дверью. – Он прекрасно понял, что я пытался удалить его от Рамона и теперь не сделает из комнат ни шагу! Великомученик мне совершенно ни к чему, а живой хранитель библиотеки весьма пригодится… Ладно, приставлю к дверям охрану. Задержать его они вряд ли смогут, но хотя бы поднимут шум. Ах, отче, отче, что вам стоит хотя бы на часок убраться оттуда…»

* * *

«Это все моя вина».

Старый бенедиктинец знал – на самом деле это не совсем так. Обитатели замка Ренн сами выбирали свою участь, однако на него была возложена ответственность за воспитание подрастающих наследников. Он не смог уберечь юные умы от притягательного и гибельного зова Тьмы. Для Рамона, похоже, пришла пора расплаты – даже если сейчас он оклемается от яда, растворившегося в крови, очень скоро его сожжет дотла иной яд, пропитавший насквозь его темную душу. Возможно, то, что задумывал Тьерри, стало бы для несчастного благодеянием.

Отец Ансельмо был стар, но ясность мысли он сохранил, а умение читать чужие мысли по глазам и по лицам с годами лишь становилось острее. В глазах Тьерри он прочел смертный приговор Кровавому Рамону и правильно истолковал настойчивость, с которой Транкавель-средний пытался выманить его из комнаты. Казалось бы, чего проще: на краткое время выйти за дверь и вернуться, когда все будет закончено. Разве так скверно – стать молчаливым пособником благого дела?

Но дело это не станет ли для среднего брата первым шагом на ту тропинку, что привела во тьму брата старшего? Ибо благими намерениями мостятся самые неприятные дороги…

Спор между долгом и милосердием в душе отца Ансельмо начался не вчера, но растянулся на десятилетия. Старый хранитель книг с сожалением признавал – пока он раздумывал и колебался, другие действовали. И что бы он ни предпринял теперь– все будет поздно. Время упущено. Ничего не вернуть и не исправить. Можно только стереть все написанное на скрижалях и начать заново, но как, во имя Всевышнего, это сделать?..

За размышлениями монах упустил из виду то краткое мгновение, когда лежавший на постели человек открыл глаза. Еще некоторое время тело сохраняло полную неподвижность; лишь глаза с расширенным во всю радужку зрачком обежали комнату, ощупали согбенную фигуру дряхлого библиотекаря, метнулись к неплотно прикрытой двери, задержались на столе, где, аккуратно разложенные в ряд на мягкой замше, хищными синеватыми лезвиями поблескивали три хирургических ножа.

Разум, сопоставлявший увиденное, сейчас не принадлежал человеку. Скорее то был примитивный, но жестокий и хитрый разум большого хищника – того, что в иное время был лишь частью, хотя и немалой, Рамона де Транкавеля. Того зверя, который порой брал верх даже в совершенно здоровом теле, и который теперь совершенно возобладал над одурманенным ядом человеческим рассудком. А у Рамона-хищника было только два желания: свобода и кровь.

Отец Ансельмо слишком поздно заметил размытую тень, перечеркнувшую комнату. С запоздалым ужасом он вдруг осознал, что возносится в небеса. Попытка монаха издать хотя бы единственный звук, окликнуть воспитанника по имени, предостеречь стоявших за дверью стражников свелась к слабому полузадушенному сипению, более подходившему гибнущей в когтях хищника жалкой полевой твари, чем брату ордена Святого Бенедикта.

Но жизни старого библиотекаря не суждено было оборваться сегодня, в ветреный день середины октября. Зверь не прельстился подобной жертвой – хорошенько встряхнув добычу, он попросту отшвырнул ее в сторону. Пролетев через всю комнату, отец Ансельмо врезался в стену и остался лежать у ее основания, сломав несколько ребер и крепко приложившись затылком.

Рамон де Транкавель протянул руку, взял отточенный до бритвенной остроты ланцет и двинулся к выходу мягким кошачьим шагом.

Мир расплывался перед гаснущим взором отца Ансельмо, однако он еще увидел, как настежь распахнулась дверь. Если бы из коридора долетел хотя бы вскрик – но там царило молчание.

* * *

Очередная черная весть застала Тьерри де Транкавеля врасплох.

С той минуты, как он покинул опочивальню старшего брата, оставив безгласного и неподвижного больного наедине с врачевателем, минуло добрых три часа, и день уже клонился к вечеру. Во исполнение роли гостеприимного хозяина Тьерри навестил монсеньора Олибу в выделенных тому покоях, дабы удостовериться, что гость устроился с удобствами и всем доволен – настолько, что без лишней надобности не станет высовывать наружу свой любопытный нос. Прошелся по замковым службам и проверил посты, лично убедившись, что никто не отлынивает от работы, к коей приставлен. По пути в казармы поймал замкового кастеляна, выдав тому дополнительную порцию указаний касательно приема почетных гостей.

Наконец, заглянул в крипту и долго вертел в пальцах маленький деревянный кубок, взятый у отца Ансельмо, прежде чем со вздохом разочарования вернуть на прежнее место. Непритязательная деревянная чашка вызывала странные, двойственные ощущения. Вроде бы ничего особенного – но отчего-то никак не хотелось выпускать его из рук, пальцы упорно не желали расставаться с теплым коричневым деревом, отполированным до шелковистой гладкости. Внезапно Тьерри подумал или, скорее, ощутил со всей отчетливостью, насколько древняя это вещь. Он представил бесконечную вереницу людей, в разные времена прикасавшихся к деревянной чаше – кто грубо или безразлично, кто с благоговейным трепетом – и на мгновение ему показалось даже, что сейчас он увидит лицо того, кто стоит в этой цепочке первым. Это знание вдруг представилось ему невероятно важным. Однако уже в следующий миг видение умерло, не родившись.

Тьерри помотал головой, избавляясь от наваждения, и решительным шагом покинул гулкую неуютную крипту.

Он как раз возвращался в свои покои, предвкушая стол, отдых и приятную беседу с сестрой, когда навстречу из-за поворота галереи выкатились трое взмыленных стражников во главе с Фернаном Ньером – в отсутствие Гвиго сей доблестный муж исполнял обязанности командира гвардии. Одного взгляда на их одинаково выкаченные глаза и бледные от страха физиономии Тьерри хватило для четкого, однозначного понимания: бесовка-Судьба опять подкинула ему какую-то гадость.

– Ну?! – рявкнул он, на долю секунды опередив возглас Фернана. – В чем дело?!

– Беда, ваша милость! – страдальчески взревел дородный усатый гвардеец. – Брат ваш… беда…

– Что?!

– Так это… он, вроде… – Тьерри, не церемонясь, сгреб стражника за плечи и тряхнул так, что зубы лязгнули, после чего гвардеец заговорил связно: – Очнулся и бежал из-под стражи. Обезумел он, ваша милость, как есть дикий зверь. Прикончил Понса и Мануэля, выскочил в нижний двор. Там еще конюха располосовал и девку кухонную, девка жива, конюх отдал Богу душу. Хорошо, ребята поспели ворота снаружи заложить, так что он и посейчас там, только, ваша милость… крик поднялся, челядь разбегается, боюсь, там половина замка сейчас собралась, и уж наверняка до гостей наших дошло…

Тьерри заскрипел зубами.

– Отец Ансельмо?..

– Жив, но поломал его прок… братец ваш изрядно, еле дышит старик. Вы бы поспешили, а? Парни напуганы, не ровен час, начнут из арбалетов садить…

…То, что раньше укрывала непроницаемым покровом темноты милосердная ночь, ныне явилось при свете дня во всей своей неприглядности. В нижний двор сбежалось все население Ренн-ле-Шато, от стражников до конюхов и горничных Идуанны. Примчалась даже Бланка – она стояла, привалившись плечом к деревянным перилам и, судя по нездоровой бледности, боролась с накатывавшими приступами дурноты. Около нее топтались две перепуганные служанки, наперебой упрашивая молодую госпожу вернуться к себе.

Зеваки – взвизгивавшие от ужаса, богохульствовавшие, просто ругавшиеся от избытка чувств – таращились вниз, свесившись через ограждения. Все это напоминало рисунок, виденный Тьерри в какой-то книге: римляне-язычники смотрят в львиный ров, куда бросили христианских мучеников. Только сегодня вместо рва – замкнутый со всех сторон небольшой двор, превратившийся в каменный колодец, а вместо беззащитной девы – вооруженный безумец.

Во дворе все обстояло именно так, как описывал Фернан, за одним исключением: на каменных плитах валялись два трупа вместо одного. Как выяснилось, Рамон схватил и прикончил еще кого-то из замковой прислуги, замешкавшегося и не успевшего убраться в безопасное место. Наследник Ренна безостановочно кружил между стен золотистого камня, из света в тень, оставляя за собой цепочку кровавых следов. Издаваемые им звуки уже не походили на разумную речь – скорее, на низкое, утробное ворчание голодного зверя.

Завершали картину явившийся на шум его преосвященство монсеньор Олиба вкупе с братьями-inquisitios. Епископ взирал на явленный миру позор Транкавелей, выкроив на физиономии выражение полагающихся моменту скорби и сожаления. У него за спиной рьяно препирались представители Inquisitio. У этой троицы на одинаково тощих лицах религиозных фанатиков никакого сожаления не читалось – лишь охотничий азарт да нездоровое торжество. Завидев Тьерри, монахи прекратили спор и маленькой целеустремленной фалангой двинулись навстречу. Впереди багровой грозовой тучей плыл его преосвященство.

– Мессир Тьерри! – вострубил епископ Олиба. – Боже, какой ужас! Ваш брат… безвинно убиенные… Мы все видели, у меня нет слов, чтобы описать…

– А у меня есть, – бесцеремонно перебил брат Доминик словоизлияния епископа. – К сожалению, своими глазами я видел только последнее убийство, да еще кухарку, которой чудом удалось унести ноги, но довольно и этого. Я готов присягнуть на Святом Писании в том, что нынешние убийства полностью совпадают с кровавым почерком волкодлака из Редэ. Ошибки быть не может – уж больно характерные раны. Мессир Тьерри, ваш брат, оказывается, не только с ножом умелец, но и зубы горазд в ход пускать! Да вы сами взгляните!

Тьерри непроизвольно бросил взгляд вниз, в тесный каменный мешок. Увиденное впечатлило даже его.

Когда-то родственники, друзья и недруги Бешеного Семейства единодушно сходились во мнении: во всей провинции – да что в провинции, во всей Аквитании! – не сыщется человека красивее наследника фамилии. Теперь эта красота сгинула, облезла, как фальшивая позолота с меди, явив подлинный облик человека, звавшегося Рамоном-Роже де Транкавелем. Впрочем, назвать это создание человеком язык не поворачивался – по двору кружило животное, дикий взбесившийся зверь, прикинувшийся творением Господа. Перемазанный чужой кровью, этот зверь метался от стены к стене, время от времени испуская протяжный хриплый вой. Мавританский ланцет отца Ансельмо он сменил на широкий нож, снятый с кого-то из убитых стражников. Как раз когда Тьерри взглянул вниз, Рамон прыжком оседлал одно из мертвых тел и принялся кромсать его ножом. Кровавые брызги летели ему в лицо. Зверь слизывал кровь, утробно урча от удовольствия.

Монсеньор Олиба поспешно отвернулся, издав горловой звук, словно сдерживал тошноту.

– О да… Волкодлак из Редэ… – пробормотал он. – Похоже, брат Доминик прав… Как прикажете это понимать, мессир Тьерри?

– Никак, – деревянным голосом произнес Тьерри. – Я дам команду арбалетчикам. И вы навсегда забудете о том, что видели, иначе…

Он повернулся к Ньеру, дабы отдать приказ, но остановился, услышав пронзительный голос брата Доминика.

– Взгляните на это… на это существо! – тощий монашек вещал, как на проповеди, и его обвиняющий перст неотступно следовал за Рамоном де Транкавелем, безостановочно кружащим в замкнутом пространстве крепостного двора. Озадаченная и заинтересованная замковая челядь подтянулась поближе, внимая. – Оно безумно, уродливо и смертоносно, и бесы одолевают его разум! Смотрите внимательно и запоминайте надолго, ибо вот пред вами одержимый диаволом. Такова участь всех, кто внимает манящему зову Змея-Искусителя, древнего врага рода человеческого! Однако сила Господа нашего да превозможет сатанинское наваждение! С Божьей помощью я готов явить чудо и публично посрамить нечистого!

«Да заткнись ты, балаболка Господня!»

– Какое, к дьяволу, чудо, святой отец! – злость, звеневшая в голосе Тьерри, была совершенно искренней. Монсеньор Олиба аж подпрыгнул. Носатый монашек смотрел исподлобья, упрямо и непримиримо. – «Это существо», к вашему сведению – человек. Мой старший брат, прах его побери, и он мучается, разве вы не видите?! Одержимый или нет, но я не позволю сделать из него зверя в клетке, выставленного на потеху зевакам! Если у вас есть что предложить, тогда говорите толком. Нет – не путайтесь под ногами!

– Предложить? – вскинулся брат Доминик. – Да, у меня есть что предложить! Я готов, в меру своих скромных сил и с упованием на благодать Божию, попытаться исцелить эту… – он явно хотел сказать «эту тварь», но вовремя спохватился, – эту страдающую душу. Но сомневаюсь, что ваш старший брат, пребывая в подобном виде, охотно и по доброй воле пойдет на святое таинство exorcismus! Прикажите вашим людям, пусть они поймают его, отнимут нож, и тогда мы с моими братьями выполним наш долг. Вы увидите своими глазами, на что способна истинная вера!..

«Еще одно слово, и я сброшу его вниз. Скажу потом, мол, святой брат в рвении своем сам туда кинулся…»

– Я могу исцелить его безумие!.. – кликушествовал брат Доминик.

– Ньер, пяток арбалетчиков сюда, живо! – Тьерри демонстративно отвернулся от брата Доминика.

– Нет!!! – прозвенел истерический вопль.

«О чёрт. И эту принесло. До чего ж невовремя! Что за невезение такое, провались оно совсем!»

– Ты, братоубийца! – бледная, как мел, в темном платье, усугублявшем ее смертельную бледность, жена Рамона де Транкавеля появилась на галерее, и дрожащий палец Идуанны де Бланшфор нацелился на Тьерри. – Ты всегда об этом мечтал! Всегда ему завидовал, всегда метил на его место, да, да, я знаю! Ньер, даже не думай исполнять его приказ, или тебя повесят на воротах первым, едва вернется граф Бертран! Я все, все ему расскажу! Он никого не пощадит!

«Извините, мессир Тьерри, но проклятая баба права, – говорил извиняющийся взгляд Фернана Ньера, когда он махнул рукой, останавливая стрелков. – Железный Бертран, возможно, и пощадит последнего своего сына, но уж нам-то точно болтаться в петле…»

– Идуанна, опомнись, – Тьерри делал над собой чудовищное усилие, чтобы говорить спокойно и взвешенно. – Посмотри на своего мужа, моего брата. Он безумный убийца. Он опасен. Если оставить его в живых сейчас, остаток жизни ему придется провести в цепях. То, что я делаю – не убийство, но избавление…

– Прибереги свое избавление для самого себя! – голос Идуанны взлетел до поросячьего визга. – Рамона можно спасти! Святой брат обещал исцеление! Мы откупимся от суда, заплатим родне за убитых, граф Бертран не поскупится! Только попробуй убить его, и Бланшфоры разорвут вассальную присягу!

«Нет. Только не это. Только не сейчас. Чума на твою голову, Идуанна, ну почему тебе было не прийти минутой позже?..»

Идуанна громко зарыдала, закрыв лицо ладонями, и Тьерри, сдаваясь, пожал плечами. Ладно. На все Господня воля, и если Ему сейчас угодно, чтобы волкодлак из Редэ остался в живых, что ж…

Двое представителей Святой Церкви и молодой хозяин Ренна отступили в кстати подвернувшуюся нишу. Заточенное в каменном мешке создание хрипло взрыкивало, оттеняя беседу. Собственно, разговор получился весьма условный: три человека смотрели друг на друга, не говоря ни слова, но Тьерри отчетливо слышал оставшиеся непроизнесенными реплики, словно читая их с пергаментного листа.

«Конец тайнам, – монсеньор Олиба выглядел до чрезвычайности обеспокоенным. – Промыслом Господним все открылось! Вот он, волкодлак – захваченный при свидетелях, на месте преступления!..»

«Какой процесс! – думал брат Доминик, сверкая глазами и потирая костлявые ладони в приступе злорадного торжества. – Куда громче того, что проводил в Альби над еретиками святой Бернар! Публичное судилище, позорное разоблачение, почет и восхищение среди простецов, уважение Рима, карьера, возвышение, епископская митра!..»

«Я его сейчас убью, – Тьерри уповал, что пастырь графства в достаточной мере освоил искусство читать по лицам собеседников. – Проклятие, он все испортил, он и истеричная баба! Пара добрых стрел раз и навсегда положила бы конец волкодлаку, а этот краснобай мечтает раздуть скандал на всю провинцию! Не бывать этому. Нет, не бывать».

«Отголоски скандала неизбежно замарают мою епархию! – его высокопреосвященство озабоченно переглянулся с Транкавелем-средним. – А вдруг церемония публичного экзорцизма завершится полным провалом? А что, если и впрямь вмешается Железный Бертран, знающий только один способ разрешения трудностей – истребление под корень всех неугодных или вызвавших его неудовольствие? Не-ет, такие игрища с огнем до добра не доводят! Хорошо, пусть будет обряд очищения – но проведенный здесь, в Ренне. При малом числе свидетелей и возможных разносчиков слухов. Получится – отлично, Церковь вновь воссияла во славе, признательность старого графа не ведает границ, щедрые пожертвования обеспечены, скандал уж как-нибудь замнем! Не получится – что ж, по крайней мере, мы пытались… а брату Доминику доведется сполна узнать горечь поражения…»

«Значит, мы понимаем друг друга, ваше преосвященство?»

«Отлично понимаем, сын мой. Хотя, если б не обстоятельства, пристрелить тварь было бы куда надежнее…»

– Фернан! – гаркнул Транкавель-средний. Старшина гарнизона незамедлительно предстал, звеня кольчугой и раздувая усы. – Мне понадобятся человек пять-шесть, достаточно крепких духом, чтобы не сбежать и не выронить оружие. Поставишь их у калитки. И еще большая ловчая сеть – отыщется такая?

Ньер вытаращился на Тьерри, не в силах понять, что затевает его господин. Сообразив, искренне ужаснулся:

– Не надо, ваша милость, не ходите туда! Лучше уж я!..

– Молчи, дурак, и делай, что велено, – устало отмахнулся Тьерри. Фернан истово закивал и умчался, стуча разношенными сапогами по камням. Его подчиненные где уговорами, где незамысловатыми зуботычинами внушили доброй половине зевак мысль о том, что неплохо бы вернуться к своим обязанностям, но вокруг все равно оставалось слишком много любопытных глаз.

– Что вы затеяли? – забеспокоился брат Доминик.

– То, о чем вы только что так красноречиво рассуждали, – огрызнулся Транкавель-средний. – Будем извлекать эту несчастную душу из застенка. Только имейте в виду: ворожить станете в нашей капелле. Вывозить его за пределы замка я запрещаю.

– Это не богомерзкая ворожба, но священное таинство… – мгновенно вспыхнул оскорбленный монашек. Монсеньор Олиба испустил тяжкий вздох, сгреб неугомонного ревнителя веры за рукав рясы и едва ли не насильно оттащил в сторону – для долгого и подробного наставления.

Тьерри не стал дождаться конца их разговора, благо представлял, о чем пойдет речь. Епископ подробно растолкует своему младшему собрату, что в Ренн-ле-Шато требуется применять иной, более тонкий подход. Излишний пыл здесь неуместен и даже опасен. Все-таки дело касается не старой ведьмы, наводившей порчу, и не простеца, ведущего дерзкие речи, но владетелей края. Их могущества и возможностей вполне достанет, чтобы весьма и весьма осложнить жизнь как самому монсеньору Олибе, так и смиренным братьям в обителях Алье-ле-Бена, Сент-Илере, Арка и прочих окрестных монастырях. Ссориться с Транкавелями опасно и неразумно. А вот ежели оказать им помощь да закрыть глаза на кое-какие их деяния и высказывания…

Покорно внимавшему брату Доминику пришлось сделать над собой изрядное усилие, чтобы примириться с тающим образом шумного суда над волкодлаком и зрелищем высокого костра на площади Тулузы.

* * *

Стражники торопливо, с ругательствами и проклятиями, растягивали добытую на псарне сеть, тут же наспех латая обнаруженные в ней прорехи.

Кто-то – не иначе, брат Доминик – вполголоса бормотал псалом, моливший Господа о твердости духа: «Не убоюсь страха в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…»

«Нашел время молиться», – раздраженно подумал Транкавель-средний за миг до того, как шагнуть в маленький внутренний двор, пропахший свернувшейся кровью и кислым запахом ненависти.

Безглазые и безгласные камни Ренн-ле-Шато пристально следили за этим поединком – сородич против сородича.

Тьерри дважды окликнул его по имени, прежде чем старший брат наконец-то услышал и обернулся. Блестящие черные глаза словно подернулись изнутри пепельно-серой паутиной, застывшая, мертвенная ухмылка больше напоминала волчий оскал. Но зажатый в кулаке и торчавший острием вверх нож по-прежнему в любое мгновение мог стремительно метнуться вперед, присовокупив к уже отнятым жизням еще одну.

– Рамон, это я. Всего лишь я, Тьерри. Помнишь меня? Рамон, иди сюда. Успокойся и подойди ко мне, – монотонные, ровные интонации всегда выручали, когда требовалось усмирить злую собаку или напуганную лошадь. – Брось нож, он тебе не нужен. Никто не причинит тебе вреда. Сейчас мы уйдем отсюда – уйдем вместе. Пойдешь со мной?

Зверь беспокойно заурчал. Ему не нравилось солнце – тусклое, осеннее, вытертой монеткой сиявшее на блекло-голубом небе. Не нравились запахи, цвета и мелькающие повсюду люди. Слишком много людей. Сладкая, густая кровь. Полузнакомый голос, назойливой мухой жужжащий в ушах. Что ему надо, этому человеку? Он преграждает дорогу – в который раз. Убить? Оттолкнуть? Там, за дверью – свобода. Ему обещали. Так будет.

Вроде бы начавший прислушиваться зверь сорвался с места, в два огромных прыжка одолев расстояние между собой и Тьерри. Он двигался не так, как обычные люди – низко пригнувшись, почти стелясь над землей, прижав согнутые в локтях руки к туловищу. На галерее истошно завизжали, когда старший брат ударом плеча сбил с ног среднего. Двое кувырком покатились по забрызганным кровью камням. Почти сразу же один помчался дальше, второй, еле утвердившись на четвереньках, кричал ему вслед: «Сеть! Бросайте сеть! Не дайте ему сбежать!»

Всеобщая растерянность как нельзя лучше сыграла на руку Рамону. Он беспрепятственно влетел в узкую щель приоткрытой калитки, не задерживаясь, ткнул кинжалом кого-то, преграждавшего путь. Щелкавшему зубами от ужаса Ньеру все же достало сил махнуть рукой, отдавая приказ. Утяжеленная по краям сеть упала на стремительно двигавшуюся фигуру, но задержала ее всего лишь на считанные мгновения. Яростно взревевший зверь рвал сплетения пеньковых бечевок, приблизиться к нему, невзирая на угрозы Фернана и призывы святых отцов, никто не решался – и все шло к тому, что спятивший Рамон вот-вот получит возможность беспрепятственно носиться но всему замку. Вряд ли он повторит ошибку, позволив загнать себя в угол… Господи, вразуми, что же делать-то? Сбежит ведь, как есть сбежит!..

Ковылявший вдогонку сбежавшему братцу и беззвучно клявший весь мир Тьерри замер, вцепившись в ободверину калитки. Стражник, взводивший арбалет, остановился, недовернув рычаг. Монсеньор Олиба сам не заметил, что поминает врага рода людского. Почти освободившийся из тенет пленник сделал шаг вперед, без труда увлекая за собой сеть и двоих гвардейцев, с тупым отчаянием продолжавших цепляться за веревки.

На лестнице стояла Бланка, с ужасом и состраданием глядя сверху вниз на приближающееся к ней чудовище в человеческом обличье.

– Ты-ы… – отчетливо прохрипела тварь. – Ты-ы…

Находившийся полудюжиной ступенек ниже брат Доминик, взмахнув широким черным рукавом рясы, выставил перед собой кипарисовый крестик. Былой наследник замка не обратил на поступок монаха ровно никакого внимания. Его помыслами всецело завладела сводная сестра – а у той достало силы духа оставаться на месте. Побеги она, и Рамон тут же устремился бы в погоню.

«Бросится на Бланку – убью», – мысль была четкой и пронзительно-холодной, звенящей кристалликами инея.

– Обещ-щание… – сипел зверь. – Спас-си… Ты долж-жна… ты мож-жешь-шь…

Приготовившийся к неминуемой скорой смерти Фернан Ньер перевернул копье и со всего размаху обрушил ясеневое древко на черноволосый затылок Рамона де Транкавеля. Несколько мгновений тот удерживался на ногах, а потом рухнул лицом вниз и более не шевелился.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Очищение словом

12 октября, вечер.

Часовня Святой Магдалины, ровесница замка, знавала всякие времена – и добрые, и худые. То, что творилось сейчас, с поразительной точностью воскрешало эпоху готских завоеваний, когда святость места становилась всего лишь пустым звуком и более не служила защитой и опорой.

– Держи его, держи крепче! Руку привязывай! Вот так, теперь другую…

– Да сунь ему палку в зубы, чтоб не кусался!.. Чуть палец не отхватил, зараза!..

– Сузившиеся зрачки, обильная пена изо рта, общая бледность, многократное увеличение телесных сил, невероятная гибкость членов – таковы сиречь отпечатки дьявольского копыта при обладании человеческим обликом… – въедливо перечислял металлически-звенящий голос. Предприимчивый монах развернулся вовсю, предоставив прочим обитателям замка безмолвно выполнять его волю.

Под руководством святого брата пришедшего в себя и заколотившегося в жутком подобии падучей болезни Рамона, спеленатого по рукам и ногам ловчей сетью, а поверх окрученного веревками и кожаными ремнями, оттащили в замковую часовню. Капеллан, отец Уриен, издавна не питавший к Рамону особой приязни, воспринял идею изгнания бесов с душевным ликованием и немедля кинулся оказывать всемерную помощь. Левый предел часовни, где на возвышении покоилось тело усопшего Хайме, задернули кожаным пологом, а Тьерри поймал себя на истерическом хихиканье: по его замыслу к вечеру в капелле должны были оказаться два трупа, убийца и его невинная жертва. Еще одно усилие, еще пара вовремя брошенных намеков – и Олиба с его шустрым подчиненным задались бы вопросом: а не старший ли брат виновен в гибели младшего?..

После долгой возни, ругани и взаимных обвинений в тупости отбивавшегося Рамона выпутали из сети и привязали к каменному возвышению напротив скромного алтаря часовни. Братья-inquisitios, тихие и суетливые, как мыши, готовились: святили вино и елей, листали том принесенной с собой Библии в поисках нужного псалма, зажигали и расставляли свечи. Монотонность их движений, размеренность творимого ритуала, кажется, подействовала даже на Рамона. Во всяком случае, он перестал испускать звуки, более приличествующие животному, и вырываться. Лежал, уставившись неподвижными, пустыми глазами в низкий каменный свод.

Тьерри безучастно смотрел на происходящее. На него, как это частенько случалось, накатила удушающая волна равнодушия. Мысли текли вяло, спокойно, следуя только своим прихотливым изгибам.

«Что Рамону понадобилось от Бланки? С какой стати она может его спасти? От чего? От начавшегося безумия? Верится с трудом. Между ними никогда не существовало особой привязанности… При чем здесь Бланка? Она еще ребенок – своеобразный, ибо другого в нашей семейке вырасти не могло, но ребенок. Невинное дитя пятнадцати лет от роду».

Он оглянулся на распахнутую дверь часовни. К счастью, сестра вняла его настоятельной просьбе и не пришла. Гиллем, однако ж, выбрался на белый свет и вкупе с прочими былыми сторонниками Рамона околачивался подле конюшен. Удрать собирается, что ли, бросив былого покровителя и сестрицу на произвол судьбы? Да и пусть катится на все четыре стороны. Кому он нужен?

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – отраженный низким потолком, голос брата Доминика внезапно обрел благозвучие и торжественность. Освящавший церемонию своим высоким присутствием мессир Олиба согласно кивал в такт строкам псалма:

– «…смущаюсь я от голоса врага, от притеснения нечестивого; ибо они наводят на меня беззаконие и в гневе враждуют против меня. Сердце мое трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня; страх и трепет нашел на меня, и ужас объял меня…»

Дознаватель Inquisitio был в своей стихии, на него снизошло то ли вдохновение, то ли божественное откровение. Литания об успешном исходе церемонии, согласно изложенному в книге «Thesaurus Exorcismorum» порядку ритуала, сменилась молением об изгнании «дракона злобного». Узкие солнечные полосы медленно переползали с одной выбоины в плите на другую, в окнах посвистывал ветер. Привязанный человек то пронзительно вопил и метался, то умолкал, монахи взывали к Господу, моля о спасении пропащей души, а Тьерри де Транкавель, подобно улитке в раковину, ушел в свои размышления.

Напряжение звенело под крышей маленькой часовни, как натянутая до предела лучная тетива. И, наконец, она не выдержала, с еле слышным звоном лопнув.

…Тьерри как-то не сразу осознал: больше не слышно ни криков, ни молитв. Оказывается, он даже не заметил, что Рамона развязали – тот, взъерошенный и не похожий сам на себя, сидел прямо на каменном полу и, захлебываясь, пил из глиняного кувшина. Вода проливалась, разбегаясь темными ручейками. Олиба прямо-таки лучился благостью. Мелькнувшая в полосе света физиономия капеллана Уриена выражала крайнее изумление пополам с недоверием. Отступивший в сторону брат Доминик, напротив, выглядел настолько уставшим, что Тьерри невольно ему посочувствовал – монах старался из всех отпущенных ему сил. Кажется, он и в самом деле достиг успеха: пускай взгляд Рамона рассеянно блуждал по предметам и лицам, в нем появилась некоторая осмысленность.

«Нет, этого не может быть. Иначе я уже не знаю, чему верить. Заезжий монах силой веры и молитвы излечил безумца! Подобная история хороша для коротающих вечер паломников и юных восторженных дев. Не хватало только, чтобы сейчас кто-нибудь заблажил: „Чудо! Чудо!“. Я не хочу к нему подходить. Если Господь не остановил моего брата раньше, то почему Он решил вмешаться сейчас?»

– И ваши сомнения рассеялись, подобно туману под ветром, – победительно изрек монсеньор Олиба, углядев по-прежнему подпирающего колонну и хранившего молчание Тьерри. – К вашему брату вернулся рассудок…

– Что с того? – равнодушно откликнулся Тьерри. – Это не снимает с него вины за содеянное.

– Э-э… – епископ замялся, прикидывая возможное развитие событий. – Предположим, покаяние пред ликом Церкви и щедрое пожертвование в пользу семей и родственников безвинно погибших…

– А через месяц он опять примется за старое, – напророчил Транкавель-средний. – Что тогда, ваше высокопреосвященство? Снова вызывать inquisitios и учинять очередной экзорцизм?

Монсеньор Олиба отмолчался.

Поддерживаемый с двух сторон монахами Рамон неуверенно поднялся на ноги, и, шатаясь, побрел к выходу из часовни. На пороге замешкался, поводя наклоненной головой влево-вправо, точно бык, вышедший из темного хлева на яркое солнце. Тьерри нехотя оторвался от колонны: надо кликнуть слуг, решить, куда поместить братца…

– Не боишься, пес Господень? – мягкий, даже чуточку смешливый голос, словно его обладатель приглашал всех вволю посмеяться над не совсем пристойной шуткой. Тьерри слишком поздно сообразил, что говорит никто иной, как Рамон. Многолетний опыт гласил: когда голос наследника Ренна становится столь обманчиво дружелюбным и вкрадчивым, жди беды. Большой беды. – А зря. Волки всегда убивают собак. Знаешь, почему? Для их же пользы – чтобы не тосковали всю жизнь на цепи в ожидании подачки.

Братьев разделяло всего пять, от силы шесть шагов. Никто не успел вмешаться, крикнуть, потянуться за оружием. Стремительным движением Рамон вывернулся из поддерживающих его рук, оказавшись за спиной у брата Себастьяна. Короткий, отвратительный хруст – Тьерри никогда не приходило в голову, что можно вот так запросто свернуть шею. Человек в черной рясе мешком завалился вперед, вытаращенные глаза на противоестественно занявшем место затылка лице потерянно уставились на островерхий купол часовни. Вылетевший наружу Рамон на долю мгновения замешкался, озираясь и оценивая противостоящие силы. Боком перемахнул низкую каменную ограду и под испуганные вопли исчез из вида.

– Разбился, – выдохнул над плечом у Тьерри монсеньор Олиба, только что окончательно отказавшийся от мысли понять когда-нибудь поступки Бешеного Семейства. Несмотря на почтенный возраст и грузность, его высокопреосвященство опередил Тьерри в рывке к ограждению. Перевесившись через каменную стенку, они увидели вполне живого – и вроде бы даже не пострадавшего – Рамона, ястребом врезавшегося в стайку перепелов, то бишь в кучку молодых людей, намеревавшихся покинуть замок. Наследник Ренна яростным рывком выкинул кого-то из седла, взлетев на спину испуганно закрутившейся лошади. Окружающие шарахнулись в разные стороны – все, кроме одного, кутавшегося в просторный темный плащ и с низко, до самых глаз, надвинутым капюшоном. Суконная ткань слева оттопыривалась, приподнимаемая накрученной вокруг головы многослойной повязкой. Человек прокричал что-то неразборчивое, Рамон не пожелал ему ответить. Вскинул голову в облаке всклокоченных темных волос, поискал разъяренным взглядом брата. Нашел, зацепился.

«Думаешь, победил? – слова рождались прямо в голове, неслышные и яростные. – Как бы не так! Помни, помни ночью и днем – я вернусь за тобой. И за ней. Куда бы она не спряталась, я найду ее. Она моя!»

Копыта загрохотали по камням, всадник поскакал через двор, вниз, к барбикену и открытым воротам Ренна. Гиллем, поколебавшись долю мгновения, пнул коня и последовал за сюзереном. «Охвостье», ведомое еще не избывшейся привычкой покорствовать сильнейшему, пестрой кучкой бросилось догонять.

По башням и стенам Ренн-ле-Шато ударил сильный порыв ветра, закрутивший флюгера и заставившись дребезжать мелкие стекла в окнах хозяйских покоев – или старый замок сам облегченно вздохнул?

* * *

– Вот теперь вам придется ответить за содеянное!

Тьерри только-только сумел успокоить обитателей замка, подавив готовую вспыхнуть панику, разогнал гарнизон по стенам с наказом бдеть всю ночь напролет, обсудил с Ньером необходимые меры предосторожности – на случай, если Рамону взбредет в голову вернуться… Транкавель-средний намеревался запереться у себя и сочинить письмо отцу, но обнаружил в покоях незваных гостей, господина епископа и брата Доминика. Гневавшийся монсеньор Олиба в точности уподобился языческому божеству из тех, что обожали швыряться молниями и насылать ураганы.

– Подумать только, убийство священнослужителя! Вдобавок осуществлявшего процесс inquisitio!.. Как только вернется мессир Бертран, я немедленно потребую…

Негодование его высокопреосвященства выглядело вполне искренним, если б не постоянные косые взгляды в сторону молодого хозяина замка: перейдена уже черта допустимого или нет? Пожалуй, намерение требовать чего-либо от Транкавелей было уже лишним. Научившись за четыре десятка прожитых лет необходимой умственной гибкости, епископ быстро исправил допущенную ошибку:

– Да, потребую достойного воздаяния за гибель нашего брата…

– Объявите его великомучеником, павшим за дело веры от рук бесноватого, – устало посоветовал Тьерри. Безмерно длинный день все не кончался, хотя за окнами уже сгущались осенние сумерки. – Мы дадим средства на постройку часовни в его честь. Выставьте в качестве реликвии обрывки рясы почившего мученика, и набежавшие паломники быстро увеличат доход обители в Алье. Сможете купить себе новую упряжку да пару золотых чаш для алтаря.

Приткнувшийся в темном углу на сундуке и удрученно помалкивавший брат Доминик напомнил о себе, едко осведомившись:

– Думаете, ваше презренное золото вымостит вам дорогу в Царствие Небесное?

– Не думаю. Знаю, – Тьерри не смог отказать себе в удовольствии подразнить святого брата, хотя время и место были совершенно неподходящими. – За наше презренное золото такие, как вы, со спокойной душой отмолят все наши грехи. Хотя лично ваши молитвы, святой брат, вряд ли будут услышаны – как громко вы сегодня не кричали, Господь не пожелал к вам прислушаться.

Физиономия брата Доминика налилась дурной кровью, однако он вовремя вспомнил о положенном монаху смирении.

– Мессир Тьерри… – укоризненно протянул монсеньор Олиба. – Стыдитесь, недостойно вас произносить такие речи…

– И не подумаю. Вы же не станете отрицать – весь ваш шумный экзорцизм завершился полным провалом. Рамон хотя бы находился под присмотром, а теперь он шатается неведомо где. В таком состоянии он запросто способен ворваться в какой-нибудь беззащитный городок вроде Куизы или Арка, учинив там резню. А подтолкнули его к этому вы, – Тьерри мотнул головой в сторону брата Доминика.

Последнее замечание стало той каплей, что переполнила и без того полную до краев чашу терпения монаха.

– Кто от рождения черен душой, тому Господь не поможет! – возопил он, скатываясь с сундука и тыча обличающим перстом в озадаченно нахмурившегося Тьерри. – Думаете, никому не ведомо, что вы тут творите за высокими стенами? Да по всей провинции только и разговоров, что про вашего батюшку да старшего братца! И вы, мессир Тьерри, сколь ни прикидываетесь смиренным агнцем, от них ни в чем не отстаете – ни в богомерзких деяниях, ни в разврате, ни в злоязычности!

– Насчет разврата – напраслина и клевета, – оскорбленно хмыкнул Тьерри, удивленный не столько осведомленностью заезжего inquisitios, сколько его горячностью. Брат Доминик не обратил на его реплику никакого внимания, также как и на жестикуляцию мессира Олибы, призывавшего монаха остановиться.

– Вашего бесноватого Рамона единственное очищение спасет – огнем! – громыхал брат Доминик, исполнившись праведного гнева. – Как и весь ваш край! Затаились по углам, шепчетесь, в гордыне своей мните себя превыше прочих, куда более достойных! Закоснели в ереси и стяжательстве, возвели оплот чернокнижия на костях и крови, якшаетесь с врагом рода человеческого!

– Да что вы несете, святой отец! Вы еще крестовый поход против нас провозгласите! – не выдержал Транкавель-средний. – Как против новых язычников и богоотступников!

Сказал – и тут же пожалел о сказанном, ибо брат Доминик иронию не воспринимал. Похоже, ерническое предложение Тьерри и впрямь показалось ему отличной идеей.

– Да! Именно Крестовый поход, очистительный поход против диавольской скверны! Выжечь заразу огнем и мечом, навсегда, до скончания времен!

– Брат Доминик, умоляю вас, опомнитесь! У вас нет никаких доказательств тому, о чем вы рассуждаете, – мессир Олиба попытался воззвать к разуму младшего собрата по вере. – В Риме к вам не прислушаются…

– Доказательства? – внушительный нос святого брата заострился, сделав его физиономию похожей на морду гончей собаки. – Курия не прислушается? Доказательства будут! Имеющие уши – да услышат, имеющие глаза – да узрят! – он развернулся к Тьерри столь резко, что полы черной рясы взлетели вороньими крыльями. – Я не успокоюсь, буду трудиться денно и нощно к вящей славе Его! Мы натаскаем стражей, способных учуять ересь и крамолу, бдящих и неустанно вынюхивающих, и вот тогда…

– Брат Доминик!.. – отчаявшись, повысил голос епископ, а Тьерри вдруг пришло в голову забавное соображение: имя святого брата на латинском наречии и впрямь звучит в точности как Domini canus, «пес Господень». Не это ли имел в виду Рамон там, в часовне?..

– …и вот тогда я вернусь в это Богом проклятое место! Но не один, как сегодня! За мной будет идти воинство, вдохновленное словом Господа и способное разрушить ваши стены!.. – ветхозаветным пророком провозглашал смиренный служитель Господа. – Настанет день, и мы…

– Молчать! – рявкнул окончательно выведенный из себя Тьерри. – Пошел вон отсюда… пес Господень! Монсеньор Олиба, я вынужден просить вас обоих покинуть мои покои, и настоятельно рекомендую, уймите наконец своего одержимца!

Не привыкший, чтобы его столь резко прерывали, святой брат еще несколько мгновений открывал и закрывал рот, мысленно завершая пламенную речь и уподобившись вытащенной на берег рыбе. Его святейшество, поджав губы, молча встал и направился к выходу. Попытки благословить хозяина на прощание он не сделал – помнил, чем заканчивается подобное действо. Монах поспешил следом.

«Я тебе еще припомню эти рассуждения о крестовом походе против Лангедока и ордене Божьих Псов, – зло посулил монаху Тьерри, когда оба священнослужителя скрылись за дверью. – Самое досадное, что к его разглагольствованиям вполне могут прислушаться. Выискался новый святой Бернар на наши головы! Может, учинить ему на дороге обвалившийся мост и шайку грабителей, не обремененных любовью к ближнему и уважением к черной рясе?»

Покрутив заманчивую идею и так, и эдак, Тьерри разочарованно вздохнул и вернулся к посланию в Безье. Составление эпистолы давалось с трудом – он уже отложил в сторону два неудавшихся наброска и начал третий. Рука тянулась составить округлую почтительную фразу, а письмо должно было быть дерзким, почти вызывающим, без прикрас и двусмысленностей. Таким, чтобы сбить с Железного Бертрана привычную спесь и вынудить его примчаться домой. Тщательно сохраняемая тайна все же раскрыта, обезумевший Рамон едва не учинил резню в замке, но был изловлен. Монахи из свиты монсеньора Олибы попытались осуществить над ним обряд экзорцизма, однако не преуспели. Наследник Ренна убил одного из святых братьев и бежал, окончательно лишив себя возможности вести былую жизнь и занимать прежнее место в замке. Если он переступит порог Ренна – подпишет себе смертный приговор. Чудовище не может жить среди людей. Оно должно быть изгнано или убито. Если мессир Бертран с этим не согласен, он может начинать поиски своего ненаглядного отпрыска. Но в Ренн-ле-Шато ему в таком случае дорога тоже закрыта – даже если такой поступок Тьерри приведет к семейной войне. Впрочем, у мессира графа Редэ должно хватить здравого смысла, чтобы понять гибельность вражды накануне грядущих перемен…

Отложив перо, Транкавель-средний перечел написанное и вновь остался недоволен. Послание по-прежнему выглядело недостаточно убедительным. Может, присовокупить к нему загадочные слова, произнесенные Рамоном, и выказать свои тревоги относительно внезапной привязанности Рамона к младшей сестре?

«Не удалить ли, кстати, Бланку из Ренна на месяц-другой? В обитель Алье-ле-Бена или в женский монастырь святой Клариссы, что неподалеку от Каркассона? Она, конечно, будет возмущена до глубины души, но это для ее же пользы».

Мысль сделала причудливый виток, извлекая из памяти разговор между владыкой Ренна и его наследником, имевшим место нынешней весной. Сам Транкавель-средний на беседе не присутствовал, что не имело никакого значения. Имеющий уши, как говорится, да услышит. Тогда, помнится, не раз был упомянут некий договор и невинная девица, причем Рамон неоднократно повторял: зачем ждать совершеннолетия оной особы? Якобы она вполне созрела и расцвела для выполнения своего долга. Промедление может привести к тому, что обладающая столь бойким нравом юница оступится, порушив связанные с ней планы. Собеседник Рамона возражал, говоря: в столь щекотливом деле торопиться не следует. Слишком уж многое поставлено на кон. Да, сей прекрасный цветок распустил лепестки, но разумом она продолжает оставаться ребенком. Она не поймет всей важности творимого.

«Не это ли „обещание“ имел в виду Рамон? Надо будет вытряхнуть из отца подробности…»

Подняв голову, Тьерри на миг оторопел – в кресле, незадолго до того занимаемого мессиром Олибой, расположился предмет его давешних раздумий. За Бланкой с ранних лет водилось такое умение: беззвучно появляться и исчезать. Вот и теперь она сидела напротив, взявшись неизвестно откуда. Настороженная маленькая женщина, в излюбленном облегающем платье темно-фиолетового бархата с вышивкой серебром. За два прошедших суматошных дня девочка внезапно повзрослела, миновав тот незримый рубеж, что отделяет ребенка от взрослого. Бланка выглядела притихшей и опечаленной. Тьерри с трудом верилось, что сестренка могла всерьез затосковать по покинувшему замок мальчишке-итальянцу. На кой он сдался Бланке? К отцу уже сейчас предусмотрительно заявляются посланцы от знатных семей провинции, доставляя письма с весьма лестными предложениями относительно руки его младшей дочери. Никто и не заикается, что Бланка – незаконнорожденное дитя своего грозного отца. Обещанное богатое приданое и родство с хозяевами Ренн-ле-Шато куда дороже.

Неужто Бланка встала на ту же извилистую и скользкую дорожку, что и Хайме? Пренебрегла доводами рассудка, пойдя на поводу у непостоянных и коварных чувств?

– Ты почему не спишь? – Тьерри отложил в сторону пергамент, присыпав его мелким песком.

– Попробуй, усни, – дернула узким плечом девица. – Все носятся, вопят, топочут, размахивают факелами…

Транкавель-младшая ни за что бы не призналась, что просто-напросто боится уснуть. Стоило хоть на миг прикрыть глаза, и перед ней немедля возникал двор в лужах разбрызганной крови, тянущееся к ней чудовище с лицом старшего брата, а в ушах навязчиво звенело: «Спаси, спаси… ты должна меня спасти…»

– Я прочитаю? – Бланка привычно потянула руку за письмом. – Ты писал отцу, да? О том, что стряслось сегодня?

– Думаю, это излишне, – Тьерри отодвинул пергамент. Сестра взглянула на него с обиженным недоумением – всего несколько часов назад он делился с ней всеми планами и замыслами. – И еще… Бланка, на днях ты покинешь Ренн.

– С какой стати? – оторопела младшая из Семейства.

– Потому что… – слова неожиданно стали выговариваться с огромным трудом. – Потому что я так велю.

– Никуда я не поеду, – агатово-черные глаза нехорошо сузились, предвещая ссору. – Тьерри, да что с тобой такое случилось? Мы же всегда были заодно! Если тебе нужно, чтобы я куда-то отправилась и что-то сделала, так и скажи об этом! Я ведь не безмолвная овца на веревке, которую тащат с пастбища на бойню!

– Именно поэтому я прошу тебя уехать, – Тьерри бесцельно передвинул бумаги с места на место, со стуком закрыл и вновь открыл крышку серебряной чернильницы. – Не спорь, пожалуйста. Сегодня все только тем и занимаются, что спорят со мной.

Личико Бланки несколько раз судорожно дернулось. Она выскочила из кресла, так что жалобно взвизгнули каменные плиты под каблуком, и вылетела наружу. Тьерри показалось, что тяжеленная створка черного дуба сама поторопилась распахнуться перед клокочущим сгустком чистейшей ярости, принявшим образ девушки-подростка.

13 октября.

Гонца, коему ранним утром предстояло отправиться в Безье, Тьерри назначил сам. Сначала Транкавель-средний хотел дать посланцу в сопровождение отряд числом в пять-шесть голов, но потом раздумал. Единственный человек привлечет куда меньше внимания. К тому же он доверил письмо местному уроженцу, наказав ехать не дорогами, но тропами в холмах. Тьерри не мог толком объяснить, чего опасается. Нападения старшего братца? Тот наверняка сейчас уносит ноги подальше от Ренна. Любопытно было бы узнать, не прикончил ли Рамон своих спутников? А может, они сумели его образумить? Душка Гиллем имеет определенное влияние на наследника Семейства, и, если тот прислушается… Гиллем, если оставить в стороне его противоестественные склонности, не лишен определенной сметливости. Он попытается уговорить Рамона укрыться где-нибудь. Скажем, за стенами Фортэна или Керибюса, находящихся под рукой семейства Бланшфоров. Вопрос в том, что Рамон предпримет дальше? Попытается добраться до отца? Заявит, что его оклеветали? Попробует найти сторонников?

Утро выдалось туманным и сырым, во дворах Ренна плавала серая морось, скрадывающая очертания предметов. Поднявшийся в несусветную рань и шагавший к нижним воротам с лошадью в поводу гонец с подвыванием зевал, рассеянно гадая: поднялся ли уже туман над долинами или придется тащиться сквозь мокрую хмарь?

Невысокая тень заступила ему дорогу неподалеку от входа в караулку, там, где сходившиеся стены замка образовывали малый закуток, укрытый от чужих глаз. В предрассветном сумраке гонец принял незнакомца за одного из хозяйских пажей и остановился: может, его милость хотят добавить к своему посланию еще что-то?

– Дай мне письмо, – раздраженный звонкий голосок определенно принадлежал не мальчишке. Тень подошла ближе, обернувшись младшей из Семьи. Девчонка вырядилась в охотничий костюм, отчего и самом деле смахивала на пажа. – Отдай немедленно, кому говорю!

– Э-э… – гонец, нареченный Туаном Маларом, а последние лет десять откликавшийся на прозвище Конский Клещ, растерялся. Как-никак, перед ним стояла одна из Транкавелей – в очень скверном настроении, судя по выражению лица. Однако ему было велено передать послание лично в руки его светлости Бертрана, и мессир Тьерри ни словом не упоминал свою сестрицу. Да и незачем ей читать чужие письма!

Бланка расценила промедление по-своему. Вскинула правую руку и провела растопыренными пальцами перед лицом Конского Клеща – не прикасаясь, словно набрасывая незримую сеть. Напряженные пальцы дрожали, по острой скуле девушки скатилась капля пота – но цель была достигнута. Взгляд стоявшего перед ней человека сделался сонным, блуждающим. Дергаясь, как подвешенная на веревочках кукла бродячего фигляра, он полез в болтавшуюся на боку кожаную суму, вытащил запечатанный пакет и протянул девице. Та без колебаний сломала печать, развернула лист и принялась читать, бегая взглядом по ровным, убористым строчкам. Почерк у Тьерри был, как у монастырского каллиграфа – ей никак не удавалось добиться такого же.

Прочитав, Бланка небрежно скрутила пергамент в трубочку и обратилась к Клещу, слегка покачивавшемуся, словно после бессонной ночи или славной попойки:

– Сумку. Тьерри давал тебе какой-нибудь знак для беспрепятственного въезда в город? Отдай, – Малар сунул руку в болтавшийся у пояса мешок, извлек оттуда эмалевый герб в виде двух переплетенных треугольников. – Лошадь я тоже забираю, – девица выдернула из нетвердой руки гонца поводья. – Куда ты должен был доставить письмо? В прецепторию Храма? А ты… – она закусила губу. – Ты сейчас вернешься в замок и пойдешь на кухню. Будешь пить и есть, пока не заснешь. Кто бы тебя не будил – проснешься сегодня вечером. Запомни: меня ты в глаза не видел. Иди!

Конский Клещ совершил поворот вокруг собственной оси, нога за ногу поплелся к службам замка. Бланка смотрела ему вслед, не веря своим глазам: у нее получилось! Да, она готовилась всю ночь, распаляя яростное пламя ненависти к Тьерри, внезапно приравнявшего сестру к безмолвным покорным дурочкам, «девицам из хороших семей», но еще никогда ей не удавалось настолько подчинить человека своей воле! Соткать мимолетное наваждение, убедить на краткое время кого-нибудь в несуществующем, очаровать – такое она проделывала без труда. Но чтобы так… Можно только посочувствовать нерадивому слуге – какая выволочка ждет его вечером, когда он опомнится!

Рыжая кобыла отнеслась к смене хозяина с философским равнодушием. Бланка забралась в седло, сосредоточилась. Конечно, в ней мало общего с взрослым мужчиной шести футов роста… но на ее стороне туман и собственные умения. Ей всего-то нужно – чтобы стража на барбикене увидела выезжающего из ворот человека. Человека в плаще, торопливо скачущего в сторону Куизы – вестника, посланного Тьерри де Транкавелем к своему почтенному отцу.

О том, что начнется в замке, когда ее исчезновение обнаружится, Бланка старалась не думать. Она вообще не размышляла ни о чем, впав в грех гнева и злости. Послание Тьерри, полное недоступных ей намеков, разозлило ее еще больше. Она доберется до Безье и сама спросит отца: что это за таинственные игрища вокруг ее будущего? И если он не захочет отвечать… О, тогда он убедится, что незаконная дочурка выросла достойным отпрыском своего родителя!

Пнув гулко фыркнувшую лошадь каблуками в бока, Бланка-Терезия-Маргарита-Катрин рысью понеслась вниз по извивам дороги, оставляя за спиной окутанный медленно тающим туманом Ренн. По левую руку от нее над холмами медленно поднималось солнце.

* * *

Одновременно с девицей де Транкавель, но отделенный от нее несколькими десятками лиг, другой человек тоже смотрел на разгорающийся рассвет. Правда, если для всадницы на тракте игра солнечных лучей, обрывков тумана и бликов на речной воде разворачивалась во всей красе, то пребывавший в закрытом помещении созерцатель был вынужден довольствоваться приникающими в его комнату отсветами.

Милорд Гай Гисборн, то ли гость, то ли пленник прецептории Ордена Храма, так и не сумел толком заснуть. Причиной был обитавший за стеной компаньон, напрочь забывший о попутчиках и ночь напролет мерявший тяжелыми шагами тесноту комнатушки. Порой он ударял кулаком то по стене, то по столешнице, или пинал подвернувшуюся под ноги скамью, с грохотом отлетавшую в сторону. Где-то после полуночи Гай сделал попытку воззвать к разуму шотландца, но на стук из-за дверей долетело только цветистое проклятие.

В общем-то, Мак-Лауду можно было только посочувствовать. Размышляя над тем, как бы в такой невероятной ситуации он сам чувствовал себя, Гай пришел к неутешительным выводам. Времена героев, легенд и паладинов без страха и упрека давно миновали. Откройся каким-либо образом эта тайна, и Дугал Мак-Лауд немедля прослывет шарлатаном, либо же ведьмаком и чародеем, коему одна дорога – в очистительное пламя. Несмотря на очевидные свидетельства, Гай все равно никак не мог заставить себя поверить в истинность произошедшего в Ренне, задаваясь безответным вопросом: почему Дугал? Отчего благодать Господня коснулась столь неподходящего избранника – отпетого лжеца, забияки, бабника и пьяницы?

Или же, как уверяет Франческо, замыслы Господни столь неисповедимы и прихотливы, что краткой человеческой жизни и скудного ума недостанет для их понимания?

К завтраку Мак-Лауд выйти не соизволил. Околачивавшегося под дверью Франческо, пришедшего извиниться еще раз, прогнала Изабель, сказав: негоже сыпать соль на открытую рану. Рыжая девица и мессир Бернардоне все утро спорили, но Гай не понял из перебранки ни единого слова – парочка взахлеб тараторила на простонародном итальянском. Похоже, мистрисс Уэстмор обвиняла своего подопечного, а тот оправдывался. В конце концов Изабель скрылась в своей комнате, на прощание прокричав из-за двери что-то явно нелестное.

Колокол на башне орденской церкви отбил полдень. Медленные, тягучие звуки текли над крышами зданий прецептории, над окрестными кварталами Безье, улетая к далеким горным склонам. Впавший в тоскливое настроение милорд Гисборн уныло размышлял о том, где сейчас могут находиться и что поделывать лондонские знакомцы, Мишель де Фармер и его странноватый германский оруженосец, благополучен ли их путь и далеко ли они добрались. Если не угодили в неприятности, то наверняка приближаются к Марселю. А может, уже пребывают в этом приморском городе. Или плывут по Средиземному морю, не то, что некоторые, застрявшие в каком-то лангедокском городишке. Бывавшие на Средиземноморье люди восторженно утверждали: вода там столь яркой лазури, что слепит глаза, и не поймешь, где кончается небо и начинается морской простор… Если вдуматься, Безье не так далеко от побережья – всего каких-то полсотни лиг.

Меланхолические размышления о дальних странствиях оборвались под скрип засовов и стук закрывающейся входной двери. В странноприимный дом явились посетители: прогрохотали по коридору, повозились в гостиной и, как ни странно, удалились. Почти сразу же раздался голос Изабель, с непривычной для нее вежливостью призывавшей: «Милорд Гай! Дугал! Феличите! Идите сюда!»

Единственный оставшийся визитер восседал в «гостиной» – пожилой, кряжистый, напоминающий выражением мрачноватой физиономии и повадками старого охотничьего пса. В отличие от вольнодумного магистра, этот служитель Ордена строго придерживался всех предписанных уложений: белый плащ, нашитый на левое плечо суконный крест, и, кажется, под хламидой поддета кольчуга – что-то еле слышно позвякивает и поскрипывает. Стало ясно, почему он пришел не в одиночестве: на столе перед ним лежали две сплетенные из мелких колец кольчуги, три белые суконные хламиды и скромный наряд в коричневых тонах, подходящий для небогатого горожанина. Отдельно покоился длинный кожаный сверток, перехваченный ремнями.

Изабель и примчавшийся на зов Франческо укрылись за широкой спиной Гая, словно за крепостной стеной. Мак-Лауд остановился в дверях, подпирая спиной косяк и взирая на пришлеца с сугубым неудовольствием.

– Я Сабортеза, – кратко представился храмовник, не уточняя, фамильное ли это имя или прозвище. – Его милость д'Альби велел передать: он обдумал все услышанное и сказанное. Вы уезжаете завтра. С вами отправляются полдюжины воинов Ордена, я над ними старшим. Дабы не вызывать лишних расспросов у стражи на городских воротах, вы двое, – он кивнул в сторону шотландца и Гая, – изобразите братьев Ордена. Вопиющее нарушение Устава, но раз уж магистр разрешил… Мальчик будет оруженосцем кого-то из вас. Даму можно переодеть служкой или писцом – вряд ли она способна прикинуться чем-то иным.

– Спасибо, хоть не личным пажом магистра, – невесело хмыкнула Изабель.

– Мы нашли следы вашего беглеца, Джейля, – суровый брат Ордена не обратил на дерзкую девицу ни малейшего внимания. – Он переночевал на постоялом дворе «Белый бык» и выехал оттуда ранним утром вчерашнего дня.

Мак-Лауд испустил приглушенное неразборчивое восклицание – разочарованное, судя по тону.

– Он бросил в Безье одного из своих людей, – продолжал мессир Сабортеза. – Бедолага внезапно тронулся умом. Джейль также передал хозяину «Быка» кое-какие вещи и пару коней – чтобы тот продал добро, а на вырученные деньги пристроил беднягу в хороший приют для скорбных рассудком. Наш брат, что осуществлял разыскания, выкупил оставленное. Магистр полагает, это недавно принадлежало вам, – кожаный лоскут развернулся, явив спрятанные внутри два меча и кинжал. – Лошади стоят на конюшне, можете их проведать. Серый и гнедой.

– А безумец? – осторожно спросил Франческо. – Что с ним будет?

– Заберем его к себе, у нас есть лечебница, – храмовник поднялся на ноги, добавив: – Можете выходить наружу, только не слишком удаляйтесь от странноприимного дома и старайтесь никому не попадаться на глаза – Бернар де Транкавель все еще наш гость. Утром я приду за вами – на рассвете, сразу после хвалитн. Будьте готовы отправляться в путь.

Стоило мессиру Сабортезе скрыться за дверью, англичанин немедля вцепился в сверток, убедившись – клинок, который он считал навсегда утраченным, вернулся обратно. Компанию ему составляла длинная, тяжелая клеймора в потертых ножнах, с выгравированной на полукруглой гарде фамильным именем владельца.

– Смотри-ка, Джейль побрезговал твоим ненаглядным чудовищем, – съязвил Гай. – А я-то думал, непременно прихватит с собой. В Византии, небось, таких никогда не видывали. Редкость неслыханная!

– Зато фибулу прибрал. Семейную ценность, между прочим, – раздраженно буркнул кельт, разъяснив: – Не побрезговал, а побоялся тащить с собой приметные вещи. Вдруг на воротах привяжутся, откуда у него такой меч да где он его достал?

Изабель брезгливо, двумя пальцами, приподняла невзрачный суконный камзол и поджала узкие губы:

– Помилуйте, мне нужно будет надеть вот это? На кого я стану похожа, кошмар! На нищего побирушку?

– Зато мы наконец увидим твое истинное лицо, – хмыкнул Дугал. Мистрисс Уэстмор не сразу нашлась с ответом, зато шотландец по случаю обретения утраченного имущества, похоже, был в ударе:

– Ба! Слушай, Гай, раз она будет парнем – то ее непременно надобно остричь! Иначе, представляешь, проезжаем мы тихо-мирно мимо ворот, а у нее из-под шапки коса вываливается! Что тогда скажут простецы о достойных рыцарях Храма?! Мало того, что по двое на одном коне приспособились, так еще и мужей женовидных привечают в Ордене! Нет, стричь, сейчас же стричь – эй, Сантино, ножницы сюда!

– Даже не думай! – Изабель, похоже, восприняла угрозу всерьез: попятилась, опасливо закрывая волосы руками. – Не подходи ко мне! Предупреждаю, еще шаг – и станешь бессмертным скопцом! Если приспичило кого остричь, так купи себе овцу и стриги, сколько влезет! Можешь даже развлечься с ней, как у вас заведено…

– А как у вас заведено, мессир Дугал? – невовремя полюбопытствовал Франческо.

Гай взвыл, хватаясь за голову, и поспешно встал между мгновенно побагровевшим шотландцем и злоязычной девицей.

– Нет! Только не это! Дугал, спокойно! Мистрисс Уэстмор, умоляю, молчите! Это же старая, непристой…

– …Как, Франческо, разве ты не знаешь, отчего кельты вместо обычных штанов носят эти свои смешные юбки-килты?! Очень просто: чтоб не возиться долго с завязками, когда подходишь к овце сзади… Ай!!!

От немедленной порки, или бритья наголо, или еще чего похуже невоздержанную на язык англичанку спасли отменная реакция, прочная дверь да еще вмешательство Гисборна, вовремя повисшего у шотландца на плечах. Стянув со стола ворох одежды, рыжая девица юркой лаской нырнула в свою комнату и накинула засов как раз в ту секунду, когда не на шутку рассвирепевший Дугал врезался в дверь плечом. Франческо, отскочив в безопасный угол, от смеха сгибался пополам.

– Ядовитое отродье гиены, чтоб тебе оплешиветь! – в сердцах рявкнул Мак-Лауд. Изабель Уэстмор из-за дубовой двери встретила сие пожелание презрительным улюлюканьем. – Попомнишь ты этих овечек, клянусь Богом! Видал я женщин, но такое… А, ладно. Посмотрим, что еще прислал нам магистр…

…Появлению Хорхе Сабортезы в странноприимном доме предшествовала краткая беседа, состоявшаяся в покоях мессира Эжена д'Альби. Присутствовали двое – сам магистр прецептории и его давний сотоварищ и соратник, коего злые языки за спиной втихаря именовали Могильщиком. Сие странное прозвище он получил за редкостную молчаливость и то немаловажное обстоятельство, что мессиру Сабортезе доверялись любые тайны: они погребались в его душе, как в могиле. Болтали, якобы этих хранимых секретов набралось уже на целое обширное кладбище.

– Пусть уезжают, – вынес решение магистр. Далось оно нелегко: ночью раздумий, взвешивания на незримых весах всех обстоятельств, размышлениями над вероятными поступками тех или иных людей… Более всего мессир д'Альби остерегался своего гостя, Бертрана де Транкавеля, но и тут судьба оказалась благосклоннее к монаху-воителю, нежели к светскому владыке. За минувший день подчиненные Бертрана разузнали то же самое, что и посланцы командора. Разыскиваемые мессиром Транкавелем люди останавливались на постоялом дворе «Белый бык», откуда бесследно исчезли. Бывший вместе с ними некий шевалье Джейль покинул город – его-то никто не приказывал задерживать. Значит, рассуждал его светлость, беглецы до сих пор скрываются в Безье.

Мессир Бертран бушевал в отведенных ему покоях – гораздо лучших, чем те, где обретались разыскиваемые им злоумышленники – строя планы, один ужаснее другого. Он то намеревался учинить во всех домах города повальный обыск, то кидался в иную крайность – а не поджечь ли Безье с четырех концов и посмотреть, кто останется на пепелище? Магистр, наведавшись к Железному Бертрану, обиняками посоветовал не предаваться греху гневливости и не растрачивать время в напрасных поисках. Разглагольствуя, командор д'Альби мысленно посмеивался: недавно впорхнувшая в голубятню командорства птаха Божия доставила клочок пергамента с несколькими строчками, уверявшими: в скором времени у главы Бешеного Семейства появятся куда более неотложные хлопоты, нежели преследование досадивших ему людей.

Прочитав послание своего доверенного лица, обитавшего в Ренне, мессир д'Альби кликнул Могильщика.

– Возьмешь с собой пятерых-шестерых старших братьев, кому всецело доверяешь, – распорядился магистр. – Снабдишь наших подопечных одеяниями Ордена и выведешь ранним утром через Ветхие ворота. Держитесь старой римской дороги, что вдоль побережья. Ежели настигнете этого Джейля… – д'Альби сделал паузу. Слушавший понятливо кивнул. – Ты знаешь, как поступить.

– Как быть с этими? – пожелал узнать мессир Сабортеза.

– Ежели наши гости и в самом деле те, за кого себя выдают – со всем бережением доставь в Марсель, усади на корабль и пусть себе с попутным ветром плывут на Сицилию, к мадам Алиеноре, – хмыкнул глава прецептории. – Увозя наши наилучшие пожелания и уверения в глубоком почтении. Но если тебе покажется, что нас пытаются водить за нос – немедля волоки их обратно. Более всего мне подозрительны наемник и английская девица… Эти двое скрыться ни в коем случае не должны.

* * *

Взмыленная лошадь, чей природный рыжий цвет потемнел почти до гнедого, остановилась подле прецептории незадолго до наступления девятого часа. Животное пошатывалось, разбрасывая вокруг себя клочья пены, и запаленно хрипело. Свалившийся из седла всадник – невысокий, угловатый, производивший впечатление сущего юнца – неуклюже заковылял к запертым створкам, замолотил кулачком по доскам. Заметил цепочку, вцепился, лихорадочно задергал. Открывшему оконце привратнику сунули в нос круглую эмалевую бляшку с двумя треугольниками, потребовав немедленно впустить. На вопрос, кто, к кому, по какому делу, гонец огрызнулся – к его милости де Транкавелю, что гостит у храмовников, а более никому ничего знать не положено.

Голосок у вестника был под стать облику – высокий, обиженно звенящий. Привратник, отпирая калитку, недоуменно фыркнул: неужто в Ренне не сыскалось человека постарше и поосновательнее? Отправили какого-то молокососа, который в седле-то еле держится.

Бланка действительно изрядно прихрамывала, честя себя последними словами: надо было не сидеть безвылазно в замке, а хоть иногда выезжать на далекие прогулки! Всю дорогу она погоняла несчастную лошадь, затравленно озираясь по сторонам в ожидании погони из Ренна либо засады в придорожных кустах. Но никто не преследовал одинокого всадника, никто не нападал, не кричал «Стой!..»

Она благополучно добралась до Безье. Увидев знак, ее беспрекословно пропустили сперва в городские ворота, а затем и в обитель Храма. Наваждение действовало – случайные собеседники, скользнув по ней рассеянным взглядом, охотно принимали девицу де Транкавель за подростка мужского полу. Мужчин вообще легче обмануть. Женщина наверняка заподозрила бы неладное, но встреченным по дороге горожанкам и вилланкам не было до никакого дела до спешащего всадника, а прецептория всецело принадлежала мужчинам.

Иллюзия оказалась настолько хороша, что в первую пару мгновений обманула даже Бертрана де Транкавеля. Он, не глядя, выхватил у введенного в гостевые покои гонца послание, увидел сломанные печати… и только тогда догадался взглянуть, кто именно протягивает ему пакет.

– Все вон отсюда, – брошенный вполголоса приказ вымел за дверь троицу гвардейцев и орденского служку, накрывавшего на стол. Тем же обманчиво спокойным тоном мессир Бертран осведомился: – Кто вскрывал письмо?

– Я, – Бланка всегда побаивалась отца, но теперь страх пропал, вытесненный злостью. – Я сломала печати и прочитала, что написано в письме. И теперь я хочу…

– Хотеть будешь позже, – сухо изрек хозяин Ренна. – Будь добра, посиди пока тихо.

Бланка послушно плюхнулась на ближайшую скамью, сгребла бутыль темно-красного стекла, налила себе полный бокал и выпила залпом. Голова немедля пошла кругом, девушка вцепилась в край стола, чтобы не свалиться. Отец тем временем читал доставленное письмо, не обращая на внезапно свалившуюся ему на голову дочь никакого внимания. Выражение его лица ничуть не изменялось, лишь глаза перемещались со строчки на строчку.

Добравшись до конца послания, мессир Транкавель перечел свиток заново, внимательней. Бланка тем временем опрокинула второй бокал, хотя и чувствовала – после долгой скачки и на голодный желудок ей вот-вот станет дурно.

– Любопытные новости, – наконец изрек его светлость. – Полагаю, ты была свидетелем происходившего? Это Тьерри решил отправить тебя посланцем?

– Я сама поехала, – буркнула девушка. – Настоящий гонец мертвецки пьян и дрыхнет в кухнях Ренна. Я его… э-э… заворожила.

– О чем я сейчас сожалею – что не уделял должного внимания твоему воспитанию и наблюдению за твоими талантами, – в голосе мессира Бертрана внезапно появились интонации обеспокоенного и любящего родителя – настоящие, не фальшивые. От удивления Бланка даже приоткрыла рот. – Оказывается, ты уже способна заворожить человека, а я узнаю об этом последним… Ну, тогда растолкуй мне причины, по которым ты оставила Ренн и примчалась сюда. Хотя… догадаться нетрудно. Ты желаешь знать, что происходит. Верно?

– Да! – выпитое вино пузырем подступило к горлу. – Я имею право знать! Чего хотел от меня Рамон? На что намекает Тьерри? Что вы задумали и что меня ждет?

Глава Бешеного Семейства покосился по сторонам, заметил тлеющую жаровню и аккуратно затолкал в нее свернутый пергамент. Выделанная кожа горела неохотно, распространяя вокруг кислый запах паленого. Бертран размышлял, похрустывая пальцами. Его дочь ждала, борясь с приступами тошноты и внезапной сонливостью.

– Забудь, – внезапно заговорил мессир де Транкавель. – Забудь все, что случилось в Ренне. Этого не должно было произойти, но, раз кости судьбы выпали именно так – это больше не имеет значения. Рамон… Рамон уйдет от нас и больше не станет тебя беспокоить. Ты будешь расти, взрослеть, станешь красивой девушкой… Выйдешь замуж за достойного тебя человека, займешь место хозяйки его владений, подаришь своему супругу кучу детей… Обычная судьба обычной девицы. Прекрасная добродетельная жизнь, достойная подражания.

Говоря, он обогнул стол и теперь стоял напротив удивленно внимающей Бланки, отделенный от нее широкими сосновыми досками.

– Забудь, – настойчиво повторял Бертран, наклонясь вперед и опираясь обеими руками о столешницу. – Не думай о делах, которые тебя не касаются. Тьерри представления не имеет, о чем говорит. Рамон… Рамон, к величайшему нашему горю, лишился рассудка. Это целиком и полностью моя вина, но ты не имеешь к этому никакого отношения. В последние дни на тебя обрушилось слишком много испытаний, к которым ни ты, ни кто-либо из нас не были готовы. Неудивительно, что тебе теперь повсюду мерещатся козни врагов и чьи-то происки… Бланка, ты в полной безопасности. Тебе ничего не угрожает. Завтра я возвращаюсь домой. Ты поедешь вместе со мной, согласна? Будешь верной и послушной дочерью, которая не лезет в чужие письма и не выведывает чужих тайн? Пожалуй, тебе стоит покинуть Ренн – ты впечатлительна, а старый замок не слишком подходит для обитания молоденьких девушек. Поедешь к нашим родственникам в Тулузу, поживешь у них, заведешь себе подружек, поклонников… Я упустил это из виду – ты слишком одинока и нелюдима. Возишься целыми днями в библиотеке, бродишь повсюду, подслушиваешь чужие беседы – вот тебе и приходит в голову всякая чепуха. Настало время прекратить это и заняться твоей участью.

Успокаивающие, гладко построенные фразы, негромкий голос, пристальный взгляд… Девушка несколько раз с трудом моргнула – веки вдруг словно налились свинцом. Обычный человек на ее месте уже прекратил бы всякое сопротивление, полностью подчинившись чужой воле, но коса нашла на камень: темная сила замка Ренн боролась сама с собой.

– Тьерри говорит то же самое, – сонно растягивая слова, произнесла Бланка. – Он тоже хочет отослать меня. Ради моего же блага. Только я не поеду. Не нужна мне никакая Тулуза. И друзья тоже не нужны, – она заговорила быстрее и четче, словно выныривая на поверхность из темной, вязкой глубины болота. – Ты что вообще задумал, а? Думаешь, я не знаю, что бывает, когда ты вот так вот смотришь?! Что-то вдруг все бросились заботиться обо мне и устраивать мою судьбу. Вы что, уже пообещали меня кому-то? Фуа, А-Ниорам, Плантарам – кому именно, дражайший папенька? В этом все дело, верно? Хорошенькая кобылка из конюшни Транкавелей – не совсем породистая, зато нагруженная мешками золота! Любой охотно согласится… только не я! Я вам не лошадь! Не овца на продажу!

Бертран смотрел на нее с искренним изумлением, будто с ним заговорила человеческим языком любимая охотничья собака.

– Плетите свою паутину без меня! Не желаю быть и не буду безмолвной тварью! И дорогой подстилкой ни для кого тоже не буду! Понятно?

– Бланка, Бланка… – растерянно начал мессир Бертран, но своенравная младшая дочурка уже вылетела за дверь, наступив на ногу одному из дожидавшихся в коридоре гвардейцев.

Первым побуждением хозяина Ренна было – догнать взбалмошную девицу, привести обратно, успокоить, уложить отдохнуть, а завтра… Он даже сделал шаг к дверям, но раздумал и вернулся. Пусть сейчас побудет в одиночестве. Побегает, позлится и вернется обратно – куда еще ей идти? Минует месяц-другой, и они вернутся к этому разговору. Нет, но какова силища! Устоять против Дара, использованного в полную силу… возможно, следует переговорить с Покровителем…

Может, даже и к лучшему, что Рамон выходит из игры? В последние годы он почти не отвечал за свои поступки. Мессир Бертран не раз и не два ловил себя на искушающей мысли: не избавиться ли от старшего сына?.. Нет, не убивать, конечно. Отослать в какой-нибудь уединенный замок, приставить надежную охрану, снабдить Рамона всем необходимым… И возвести на его место Тьерри? С этим мальчишкой всегда было трудно понять, о чем он думает, к чему стремится. Скрытный, неразговорчивый, вроде бы преданный и вместе с тем никому не доверяющий Тьерри… Сделавший сегодня свой ход – внезапный, точный, и, надо признать, сокрушительный. Должно быть, долго готовился. И ведь как ловко умудрился все обстряпать, мерзавец! Знает, что останется безнаказанным, что вражда между отцом и сыном сейчас губительна, и что он, Бертран, в незавидном положении.

Затевать поиски Рамона и в самом деле бессмысленно. Выгоднее вслух отречься от него и начать длительную облаву – рано или поздно он даст о себе знать. Охоту на беглецов (провалиться ему на этом месте, средний отпрыск все же приложил руку к их исчезновению! Но как, как он это сделал?! Неужели отважился выпроводить их через подземелья замка, через тот таинственный и неподвластный ни людям, ни Богу лабиринт, лежащий вне времени?) – прекращать ни в коем случае не следует, но теперь заботы по ее устроению лягут на плечи иных людей. Да, так и быть – Гвиго остается в Безье. Придать ему в помощь городскую стражу, велеть обшарить окрестные края – пусть выискивают следы шайки ублюдков. Им все равно не уйти за пределы провинции, в этом граф де Транкавель был полностью уверен.

Времени мало, нужно быстрее принимать решение. Дело, касающееся Бланки, вполне можно отложить на годик-другой, но происходящее в родовом гнезде не терпит промедления. Завтра надо возвращаться в Ренн.

…Проскочив по длинному гулкому коридору, Транкавель-младшая вылетела в какой-то двор, кубарем скатилась по подвернувшейся лестнице, свернула направо, налево – дальше бежать было некуда, путь преградила стена. Замшелая высокая стена, затянутая плетями вьюнка, уже тронутого осенней желтизной. Бланка довольно долго простояла под этой стеной, бормоча бессвязные, полные злости слова, и порой ударяя сжатыми в кулачки ладонями по равнодушным камням. Иная девица на ее месте не преминула бы разрыдаться, но Бланка всегда предпочитала слезам – действие. Она припомнила все словечки, подслушанные от гвардейцев замка и прислуги на конюшне, и, выругавшись от души, наконец-то почувствовала облегчение.

Бланка оттолкнулась от стены, огляделась, решая, как поступить. Небо над головой уже начинало темнеть, очертания поднимавшихся вокруг зданий сливались в единую бесформенную тень с остро очерченными крышами. Кажется, она заблудилась, но это не беда – первый встречный укажет дорогу. Только куда она пойдет? Обратно к отцу, каяться и просить прощения? Да никогда в жизни! К воротам, чтобы найти свою лошадь и покинуть город? Страшновато отправляться в путь на ночь глядя. Но, даже если она доберется до Ренна, там ей тоже не будут рады. Тьерри отругает за самоуправство и снова заведет речь о своем – хорошо бы тебе уехать в безопасное место…

– Бьянка?..

Тихий оклик прозвучал робко и неуверенно – человек не доверял своим глазам, не знал, вдруг он выдает желаемое за действительное?

Бланка медленно развернулась на каблуках, настороженно рыская взглядом по сторонам. Послышалось? Кто может ее звать, да еще выговаривая имя на непривычный лад, с мягким пришептыванием?

– Монна Бьянка! – голос наполнился уверенностью, и девушка вдруг сообразила, откуда он исходит. Шагах в десяти двор перегораживала кованая решетка, за которой, шелестя под вечерним ветром, колыхалась густая масса растений. Оттуда, с другой стороны бронзовых прутьев, на нее смотрел недавний знакомец. Человек, затронувший в ее душе молчавшие доселе струны. Заезжий безродный чужак, только и умеющий, что красно говорить да развлекать обитателей замков игрой на лютне.

Франческо.

СРЕДИЗЕМНОМОРСКИЕ ВЕТРА – I

Свадьба пела и плясала

12 октября 1189 года.

Мессина, королевство Сицилийское.

«…И молодая королева повелела невозбранно впустить на свой свадебный пир гулящих женщин града Мессины, оказывая им почести, достойные девиц благородного рода, говоря при том:

«Я ничем не лучше их, а сии падшие создания куда достойнее меня, ибо открыто занимаются своим ремеслом, не прикрывая его красивыми словесами!»

Ни один летописец, разумеется, не заносил на свои скрижали столь скандалезных слов. Они существовали только в уме уныло язвившей новобрачной, принцессы Беренгарии Наваррской, у которой так и не достало решимости испортить собственное венчание – откладывавшееся уже по меньшей мере трижды.

Но затянувшаяся помолвка сегодня наконец увенчалась законным браком. В соборе святого Сальватора города Мессины, в присутствии цвета европейских дворов и самого Папы Римского, его престарелого святейшества Климента, Ричард Плантагенет и принцесса Наваррская были объявлены мужем и женой. Вернее, еще не были – по расчетам Беренгарии, до сего волнующего момента оставалось с четверть часа.

«В самом деле, чем я отличаюсь от какой-нибудь девицы из здешнего лупанария? – Беренгария мысленно порадовалась тому, что ее лицо скрыто за густой златотканой вуалью. Стало быть, никто не разглядит снедающей ее тоски. – Только тем, что родилась в королевской семье? Ну и что с того? Скольких мужчин я уже успела узнать до своего, прости Господи, замужества? Беда не в том, что мой брак заключили за меня, не в том, что я буду жить с нелюбимым человеком – это как раз в порядке вещей. Мадам Элеонора тоже не любила своего первого благоверного, Людовика. Они хотя бы уважали друг друга и были союзниками во всем, что казалось судьбы государства. Плевать даже на то, что я не невинная девица. Истинная беда кроется совсем-совсем в другом…»

Бойкое воображение принцессы стремительно представило ей начертанное безупречным почерком послание безвестного доброжелателя:

«Дорогой Ричард! Позвольте известить вас о том, что вы стали мужем искренне недолюбливающей вас женщины, а также приемным отцом ее еще не родившегося ребенка, который непременно обрадует вас своим появлением к Пасхе грядущего года. Истинным отцом сего бастарда является небезызвестный младший отпрыск семейства де Транкавель, и к нему ваша любящая супруга благоволит куда более, чем к вам. Засим примите наилучшие пожелания долгих лет счастливой семейной жизни, et cetera, et cetera….»

Нельзя же так, в самом деле! Выйди замуж и благополучно наставляй супругу рога, как поступают все здравомыслящие женщины – от королев до горничных.

Беренгария украдкой покосилась направо, где ожившим памятником самому себе и всему благородному сословию Британских островов красовался ее нареченный супруг, известный всей Европе – а в скором времени и Святой Земле – под прозвищем Львиное Сердце. Сколько толкающихся сейчас в соборе и на прилегающей к нему площади благородных девиц исходят сейчас черной желчью от зависти к ней, принцессе далекого испанского королевства! Любая без размышлений пожертвует всем, включая добродетель и приданое, лишь бы оказаться на ее месте! Со стороны они, должно быть, выглядят образцово прекрасной парой: высокий златокудрый Ричард, образец рыцарственной мужественности, и она сама, ладная чернокосая и черноокая девица, уроженка Наварры, не так давно пребывавшей под властью мавров. Да уж, событие, достойное остаться в веках – Ричард Львиное Сердце, король-крестоносец, женится!

«И никому из нас двоих не нужна эта свадьба, – будущую английскую королеву оглушил низкий бас ее почти состоявшегося супруга, с подобающей торжественностью произносившего затверженные наизусть слова брачного обета. Голос Ричарда с удивительной легкостью перекрывал не только перешептывания и шуршание одежд гостей и ангелическое пение хора, но заставлял жалобно звенеть хрустальные подвески на светильниках. – Ни мне, ни Ричарду. Чтобы он не мнил о себе, кем бы себя не считал – вторым Танкредом или Готфридом, победителем сарацин и спасителем Иерусалима – все это ложь. Он, как и я – всего лишь одна из фигур на шахматной доске. Значительная фигура, пускай, только сам он почти ничего не решает. Вон стоит и умиленно взирает на нас настоящий игрок. Тот, кто переставляет нас по своему усмотрению».

К сожалению, Беренгария не могла взглянуть на устроительницу торжества, свою высокородную свекровь, вдовствующую королеву Элеонору Аквитанскую – та со своей свитой расположилась позади молодоженов. Однако наваррка догадывалась, о чем сейчас размышляет пухленькая цветущая старушка, чей наряд может поспорить яркостью с павлиньим оперением, а драгоценностей хватит на процветающую лавку. Элеонора добилась желаемого: ее буйный сыночек смирился после полученной от сицилийцев оплеухи, и теперь покорно подставляет шею под супружеское ярмо. А она, Беренгария, по мысли Элеоноры, должна быть просто счастлива – пусть из Ричарда вряд ли получится хороший супруг, зато его жена становится английской королевой.

Согласно течению церемонии, из-за алтаря выпорхнул серафического облика отрок в белом одеянии, несущий золотое блюдо с двумя обручальными кольцами. Вчера, при обсуждении свадебных торжеств, Ричард заикнулся было о желании доверить кольца своему сердечному другу, шевалье де Борну, но под испепеляющим взглядом матушки быстро сник. Вынос блюда поручили одному из многочисленных родственников сицилийского короля Танкреда Гискара, оказав таким образом любезность хозяину острова. Ричард ограничился тем, что буркнул: «Уронит тарелку – пусть пеняет на себя».

Мальчишка, однако, пока справлялся безукоризненно. В нужный момент подсунул драгоценную ношу под иссохшую длань Папы для благословения и скромно занял положенное место перед брачующимися.

«Может, зря я не согласилась? – вопрошала себя Беренгария, пока Ричард не слишком ловко украшал ее безымянный пальчик вычурным золотым перстнем с аметистом, символом верности. – Может, Хайме был прав и нам стоило бежать? В Византию, в Галич, в эту, пропади она пропадом, Исландию? Но как бы мы покинули Сицилию – так, чтобы нас никто не узнал? На какие средства бы жили? Мадам Элеонора ни за что не простила бы такого оскорбления. Наша жизнь превратилась бы в затянувшееся бегство двух бесприютных странников – до того дня, пока нас бы не настигли. Ты сама настрого запретила Хайме вести любые разговоры о побеге, заявила, что нужно смириться, что ты непременно отыщешь какой-нибудь выход…»

Транкавеля-младшего на церемонии не было. Как здраво рассудила Беренгария, незачем им обоим лишний раз растравлять себе душу. Она исполнит все, что положено благонравной невесте: постоит у алтаря, внимая проповеди, скромно поцелуется со своим мужем, пройдет рука об руку с ним по широкому проходу к вратам собора и будет улыбаться тем, кто пришел на ее свадьбу, знакомым и незнакомым, простолюдинам и благородным дворянам. Никто не сможет упрекнуть ее в том, что она пренебрегла своим долгом. Она будет улыбаться, хотя у нее уже скулы сводит от этого красочного балагана и от внезапно нахлынувшей тоски по дому.

– Слава невесте! Да здравствует наш король! Долгих лет королеве Элеоноре!.. К Святой Земле!.. Хвала Господу!.. Да славится наша госпожа Беренгария!..

Трещали на свежем ветру флаги. Ревели трубы, содрогалась под ударами палок козлиная кожа барабанов, трезвонили церковные колокола. Кивали мачтами скопившиеся в гавани корабли. Взлетали в воздух мелкие монеты, горсти проса и розовые лепестки, коими щедро осыпали новобрачных. Орали зеваки и гости, тщетно стремясь перекричать друг друга.

Беренгария, дочь наваррского короля Санчо Мудрого, ехала рядом со своим мужем, лучезарно улыбаясь всем и никому.

Пестрая кавалькада сверкающей нитью протянулась через всю Мессину, устремившись от соборной площади к городским воротам. Танкред Гискар предлагал устроить торжества во дворце сицилийских королей – в знак примирения и прощения былых обид – но Ричард презрительно фыркнул, заявив, что не нуждается в подачках. Элеонора скорбно возвела очи горе, а празднество с любезными Львиному Сердцу турнирами и роскошным пиром решили устроить за пределами города, в лагере крестоносцев. Танкред в качестве любезности пожертвовал на торжество изрядную долю взятой на алжирском побережье добычи.

«Святая дева, подскажи, вразуми – что мне делать? – наваррка редко обращалась с молитвами к своей небесной покровительнице, но сегодня выпал именно такой день. – Я всего лишь обычная смертная, и я совсем запуталась. Я не хочу этого брака, не хочу английской короны, не хочу сомнительной чести быть женой Львиного Сердца. Не желаю изыскивать способы, как бы поскорее затащить его на супружеское ложе, чтобы мое будущее дитя не прослыло незаконнорожденным! Мне так немного надо от жизни – быть вместе с Хайме. Чтобы мир оставил нас в покое, забыл о нашем существовании. Только и всего. Пожалуйста, прошу тебя, умоляю – помоги мне вырваться из этого круга! Направь меня своей мудростью, удели мне частичку своей благодати!»

Пребывающая в Раю святая великомученица Беренгария отмалчивалась. То ли была занята более важными делами, то ли не услышала своей подопечной, то ли сочла, что принцесса вполне обойдется собственными силами и своим умом. Беренгария чувствовала, что вот-вот разрыдается от жалости к себе – все ее покинули, даже заоблачная хранительница. Новоиспеченный муж удостоил косого взгляда и пары вымученных куртуазных фраз, свекровь наверняка считает красивой куклой, годной только исполнять порученное, друзья заняты своими хлопотами… Впрочем, откуда у принцессы – нет, теперь уже королевы – возьмутся друзья? У нее только верные подданные.

Окончательно впавшая в грех уныния Беренгария не сразу заметила, что в ликующий приветственный рев скопившейся на широкой набережной толпы, состоявшей из горожан и крестоносцев английской и французской армий, вплелись новые, тревожные нотки. Обеспокоенные крики становились все громче и пронзительнее, сопровождаясь нарастающим громким треском и запахом паленого дерева. Зеваки, утратив интерес к свадебному кортежу, заозирались по сторонам, выискивая причину волнений. Недоумевающая Беренгария, поддавшись общему настроению, тоже завертела головой по сторонам, и, не удержавшись, ахнула.

– Гавань!.. в гавани!.. – к счастью, когда дело не касалось политических игрищ либо же устроения интриги, Ричарду не требовалось ничего повторять дважды.

Благочинное продвижение кавалькады окончательно смешалось. Задние ряды наступали на остановившиеся передние, ржали лошади, где-то истошно завизжала женщина. Английский король, позабыв о молодой жене, направил коня прямо в волнующуюся толпу, громко призывая к себе соратников. Элеонору и ее маленькую свиту оттерли в сторону, и Беренгария, нещадно дергая поводья своей смирной кобылки, еле сумела пробиться к старой даме – несмотря ни на что, не потерявшей присутствия духа.

Над небольшой мессинской гаванью, до отказа заполненной стоявшими едва ли не борт к борту доброй сотней кораблей, поднимался черный дым, подсвеченный изнутри жирными сполохами оранжевого пламени. Флот, с такими затратами нанятый у корабельщиков Генуи, Венеции и Неаполя, чтобы перевести крестоносное воинство к берегам Святой Земли, надежда крестоносцев – флот горел. Над белыми барашками волн летели черные хлопья пепла, на каком-то судне с грохотом обрушилась за борт мачта, на причалах, усиливаясь с каждым мгновением, клокотала бестолковая крикливая суета.

* * *

Несколькими часами ранее, когда церемония торжественного венчания в храме святого Сальватора только началась, по набережной мессинской гавани бодро шагал, навевая себе под нос, молодой человек. Ничем особо примечательным он не отличался – среднего роста, темные волосы до неприличия коротко подстрижены, скуластая физиономия выражает жизнерадостное ехидство, светло-карие глаза прищурены от солнечных бликов на воде. Чьим вассалом являлся сей представитель рода человеческого или к какому сословию принадлежал, сказать было затруднительно – добротный, но неприметный костюм не украшался никакими гербами или символами.

Пожалуй, единственной странностью была вполголоса исполняемая молодым человеком песенка – модный некогда шлягер, состряпанный на закате XX века, и звучавший на языке оригинала.

Ты отказала мне два раза,
«Не хочу!» – сказала ты.
Вот такая вот зараза,
Девушка моей мечты…

Под «девушкой своей мечты» диковинный исполнитель подразумевал принцессу Беренгарию Наваррскую, с помпой и шумом выходившую замуж в главном соборе Мессины.

– Нечего нам делать на этой ярмарке тщеславия. К тому же нас все равно туда не приглашали, – заявил нынешним утром бодрый моложавый старик, известный обширному кругу близких и дальних знакомцев как Ангерран де Фуа, своему доверенному лицу. «Доверенное лицо», только что с помощью добродушного пинка извлеченное из царства грез, недовольно зевало. – У меня есть для вас дела, Серж! Ну-ка быстро продрали глаза, встряхнулись и…

– И марш-бросок в полной выкладке на тридцать кэмэ по пересеченной, – мрачно буркнул молодой человек, поименованный Сержем, а если придерживаться строчек заполненных когда-то анкет – Казаков С. В., 1979 г.р., русский, высшее, не был, не состоял, пару раз участвовал (но не привлекался), РФ, прописан в г. СПб, Народная, 60, 15. – А я-то всю ночь мечтал, как пойду глазеть на свадьбу моей несостоявшейся вечной любви. Мессир Ангерран, вы, как это… человек, портящий удовольствие. Вот.

(Вследствие слабого знания норманно-франкского наречия старший лейтенант Казаков не сумел подобрать более подходящего определения понятию «кайфоломщик».)

– На свадьбе Беренгарии полно зевак и без вас, – безапелляционным тоном отрезал мессир де Фуа, выглядевший нынешним утром несколько обеспокоенным и не расположенным к привычным остротам. – Поднимайтесь, время не ждет!

Серж открыл рот – спросить, который час – но быстро передумал. Раз велели пошевеливаться, то и будем пошевеливаться. Не извольте гневаться, мессир де Фуа – он же Рено де Шатильон, о чем строго-настрого велено помалкивать. Ибо всем ведомо, что паршивая овца европейского рыцарства отдала Господу свою грешную душу в июле 1187 года, при большом стечении народа и личном участии защитника правоверных, султана Салах-ад-Дина, да живет он тысячу лет…

Большой дом семейства де Алькамо, приютившего незваных гостей из Нормандии, с самом утра бурлил и клокотал, как забытый на огне котелок. Лабиринт построек наполняли перекликающиеся голоса – мужские и женские, хозяев и слуг, вопли носящихся по всему дому детей, во дворе ржут лошади и заливаются псы, в кухнях истошно визжит влекомая под нож свинья… Комнатушка, полученная благодаря запутанным родственным связям Мишеля де Фармера с местными дворянами, вопиюще пустовала. Оба приятеля Казакова смылись, бросив новоиспеченного барона де Шательро на произвол судьбы и даже не потрудившись растолкать.

Ну, куда подевался герр Райхерт, угадать несложно. Мадам Элеонора позавчера высказали твердую уверенность в том, что у германца имеется некоторый организационный талант, а у нее такой маленький двор, а скоро свадьба душечки Беренгарии и нужно столько всего сделать… Понятливый бывший офицер Люфтваффе рявкнул «Яволь!» и замаршировал в лагерь крестоносцев – принимать деятельное участие в устроении грядущих торжеств. Казаков не мог даже точно сказать, возвращался ли Гунтер в их своеобразную «гостиницу» нынешней ночью. Похоже, вообще не приходил – вещи нетронуты, кровать-топчан аккуратно застелена. Сгорает на работе человек, надо же. А несостоявшийся сюзерен Фармер удрал с ним за компанию?

– Вы Мишеля случайно не видели? – полюбопытствовал Казаков, уже усвоивший, что де Фуа каким-то образом умудряется всегда знать все обо всех. Старикан, устроившийся верхом на стуле с высокой спинкой, не обманул ожиданий, рассеянно сообщив:

– Ваш белобрысый приятель торопится делать карьеру. Добрейшая Элеонора пристроила его в окружение Ричарда, и молодой де Фармер ныне занят оправданием доверия своей высокой покровительницы…

– Короче, все при деле, один я болтаюсь навозом в проруби, – бодро подытожил Сергей. – Непорядок! Приказывайте, куда бежать, кого рубить, чью голову доставить? Или опять носиться по всей Мессине с вашими посланиями?

– Писем нынче не будет, – покачал седеющей головой де Фуа. – И голова мне тоже пока не нужна. Вы, Серж, сейчас отправитесь в гавань. Да-да, без завтрака, вот такой я жестокий и безжалостный. Перекусите где-нибудь по дороге.

– И что мне делать в гавани? – деловито уточнил Казаков.

– Гулять, – ехидно хмыкнул Рено. – Любоваться морскими пейзажами. Одновременно, – он наставительно вверх поднял узловатый палец с тонкой золотой полоской кольца, – бдительно смотря по сторонам. У меня имеются подозрения – подкрепленные кое-какими сведениями, о которых вам знать необязательно – что в порту сегодня не исключены… скажем так, нежелательные волнения. Ричард нынче празднует, и большинство крестоносцев потянется следом – поглазеть на свадьбу, обменяться новостями, выпить-закусить на дармовщину… Опять же, большой турнир с многочисленными участниками. Самое подходящее время для устроения неприятностей. Стало быть, ваша прямая обязанность – заметить, пресечь, по возможности схватить злодеятелей и представить пред очи закона. Понятно?

– Куда понятнее… – Сергей озадаченно поскреб в затылке. – Только гавань-то здоровенная! Пока я дойду до одного конца, на другом давно напакостят и удерут. Проще рассказать о ваших подозрениях кому-нибудь из местных властей. Ричарду тому же. Или Танкреду. Вы же двери к королям ногой открываете, правильно я понял?

– Зачем в такой важный день беспокоить венценосцев досадными мелочами? – туманно отозвался де Фуа. – Сами управимся. Не переживайте, в порту вы станете геройствовать не в одиночку. И прогулки свои совершайте в определенном месте – между причалами святого Германа и Зеленым, он же причал Дырявых Сетей. Отыщете их самостоятельно, тут я полагаюсь на вашу сметливость. Если поймете, что не справляетесь сами – кликнете на подмогу патруль местной стражи. Вдобавок я знаю, где вы можете обрести полезного спутника. На набережной, около таверны под вывеской… – светло-голубые, кажущиеся удивительно молодыми для человека шестидесяти лет глаза слегка прищурились, словно пытаясь разглядеть нечто далекое, – да, под вывеской «Добрая удача». Он пробудет там еще не менее часа, так что поторопитесь.

– А как я пойму, кого вы мне решили навязать в спутники? – Казаков заподозрил, что Рено в своей излюбленной манере решил слегка поморочить ему голову и поиграть в загадки без ответов, но де Фуа ответил на удивление четко:

– В «Удаче» сидит и тоскует Хайме. Мне не нравится ход мыслей сего молодого человека. Займите его делом, дабы он не натворил глупостей. Только не вздумайте опять учинять драку, иначе я буду очень и очень недоволен.

– Я извинился, мы помирились, – недовольно буркнул Казаков. – А почему он не на свадьбе Беренгарии? Я-то думал, он будет торчать в первых рядах… и наводить порчу на Ричарда.

– Хорошая идея, – одобрил Шатильон, поднимаясь. – Жаль, неосуществимая. Кстати, Серж – а вы сами пошли бы на свадьбу своей возлюбленной?

– Н-ну… э-э… – пока замявшийся Сергей обдумывал подходящий ответ, де Фуа исчез в коридоре, жизнерадостно громыхнув на прощание дверью.

И вот теперь бывший сотрудник службы безопасности конструкторского бюро Камова топал по выложенной туфовыми плитами набережной, проталкиваясь мимо обывателей, торговцев и рыцарей крестоносного воинства, и озираясь в поисках таверны «Добрая удача». Примерное местоположение сего злачного местечка он с горем пополам выяснил у местных жителей (испорченное компьютерными играми сознание уроженца XX века постоянно именовало их «энписишниками»). Если он ничего не перепутал и понял указания правильно, искомое заведение должно вот-вот появиться слева.

Поначалу Казаков не собирался искать никакую таверну, решив, что в силах справиться с заданием де Фуа в одиночку. Побродит часа два-три по гавани и причалам, глядишь, и наткнется на этих самых таинственных злоумышленников. Интересно, откуда Рено разжился сведениями о грядущих неприятностях в порту? Опять какие-то запутанные интриги мессинского двора?

Обозрев полукруглую чашу гавани с разбросанными по ней судами, Казаков изрядно утратил самоуверенности и призадумался. По приблизительным подсчетам, в Мессине скопилось не меньше полутора сотен кораблей – бoльшая часть флота крестоносцев. Еще десятки нефов пребывали в пути, пробираясь сквозь ветры и волны из Марселя к Сицилии, неся в своих чревах воинов Креста, лошадей, припасы и золото. Какая-то часть кораблей бросила якоря вдали от берега, и между ними постоянно крейсировали небольшие лодчонки, но в большинстве своем они толпились подле доброго десятка причалов.

«Одно прямое попадание авиабомбы, и мы имеем полную гавань обломков, – рассудил Сергей и невесело хихикнул. – Что-то вы, дражайший Рено, промахнулись в своих планах. Тут целый взвод с собаками запускать надо, чтобы обшарили все подряд на предмет затаившихся террористов. Но с другой стороны… с другой стороны, кто нам недавно разливался касательно необычных талантов и прочей магии-шмагии? Нелепость, конечно, но вдруг сработает? А подать сюда нашего колдуна недоделанного!..»

«Удача» оказалась весьма приличным заведением, могущим похвастаться огражденной террасой, выходившей на набережную, и посетителями с тугими кошельками. Потребный Казакову человек, как и обещал Рено, был на месте – сидел в одиночестве в углу, откуда открывался роскошный вид на рейд, и созерцал морской простор.

«Иной, блин, – ерничавший Сергей никак не мог отделаться от желания наградить своего знакомца именно такой характеристикой. – Темный, вне всякого сомнения. Невысокого уровня, зато с хорошими перспективами. Романтический упырь, мечта стареющих дамочек и восторженных девиц. Потомственный черный маг в десятом поколении, навсегда приворожит, следите за рекламой!»

Словно расслышав нелестное мнение Казакова о собственной особе, «романтический упырь» уделил короткий взгляд текущему мимо людскому столпотворению. Сергей не удержался и вздрогнул, когда пара ярких черных глаз безошибочно отыскала его среди толпы. Дурных воздействий, огненных шаров и молний с ясного неба не последовало – только еле уловимое благожелательное прикосновение, нечто вроде приглашения подойти ближе.

«Воображала чертов, – шепотом ругался Казаков, пересекая набережную и поднимаясь по каменным ступенькам таверны. – Выискал напарничка на свою голову. Вор в компании с магиком, все в лучших традициях!»

* * *

– Злоумышленники в гавани, – с легким интересом повторил Хайме де Транкавель, выслушав несколько сбивчивое повествование свалившегося ему на голову Казакова. – О которых осведомлен мессир… мессир де Фуа, и более никто. А вам поручено их изловить и задержать. Вам не кажется, что ваш сюзерен немного переоценил… скажем так, ваши возможности?

Казаков попробовал вертевшийся на языке ответ, но решил промолчать. Устраивать перепалку с Хайме не хотелось, к тому же уровень познаний Казакова в норманно-французском наречии не позволял пикироваться на равных с местными уроженцами. Поэтому он состроил удрученную физиономию и развел руками – мол, а что я мог поделать? Приказали – исполняю.

– Звучит занимательно, – вынес приговор младший представитель лангедокского семейства, о странных привычках и традициях коего Казаков уже успел вволю наслушаться. – В конце концов, почему бы нам и не прогуляться по гавани? Вдруг повезет?

Он рассеянным жестом бросил на столешницу тяжелую серебряную монету и направился к выходу с террасы, даже не удосужившись посмотреть, следует ли за ним Казаков. Незваному гостю из будущего осталось только в очередной раз скрипнуть зубами. В отличие от простоватого Мишеля де Фармера, Хайме полагал все существующее человечество ниже себя. Его мнение было отчасти обоснованным – а как еще должен относиться к миру отпрыск фамилии, исчисляющей свою родословную столетиями, и совершенно незаслуженно получивший от природы целый мешок всяческих достоинств, умений и способностей?

Казаков подобной точки зрения не разделял и всерьез раздумывал над вопросом: а как поведет себя высокомерный мальчишка-южанин, ежели дать ему небольшого пинка под зад? Исключительно в целях борьбы с грехом зазнайства?

Мессинская гавань жила обыденной жизнью, которую мог нарушить разве что изрядный шторм, но отнюдь не такое заурядное событие, как королевская свадьба. На корабли таскали бесчисленные тюки и ящики, заводили фыркающих лошадей и волокли огромные корзины, с других судов выгружали точно такие же на вид сундуки и мешки. Морская братия оживленно переругивалась с носильщиками, торговками и между собой на десятках непонятных Казакову языков. Пахло смолой, мокрой древесиной, рыбой и водорослями – как в любом порту, начиная с времен Карфагена, Сидона и Остии. Орали чайки – здоровенные, нахальные, с точностью бомбардировщиков пикировавшие на уроненные в воду куски пищи и запутавшихся в сетях мелких рыбешек.

Изрядно оглушенные неумолчным шумом и толкотней Казаков и Хайме разыскали сперва Зеленый причал – на который и в самом деле вела вымазанная зеленой краской покосившаяся арка с прибитыми к ней обрывками рыболовных сетей и образками неведомых святых. Пристань святого Германа оказалась соседней, и вход на нее украшался деревянной статуей с жестяным нимбом вокруг головы. Партнеры прошли из конца в конец одного причала, затем вдоль следующего. Впрочем, «прошли» – неверное слово. Приходилось постоянно лавировать между сваленных на деревянном настиле куч товаров, увертываясь от сновавших туда-сюда носильщиков и разносчиков с лотками, перебираться через связки толстенных канатов и искать выход в лабиринтах водруженных друг на друга тюков. Хайме вляпался в лужицу смолы, измазав свой безупречный наряд, и почему-то развеселился, прекратив строить из себя высокомерного аристократа. Казаков, проявив неплохие задатки уличного воришки, стянул с лотка отвлекшегося на перебранку с матросами торговца пару пирожков.

Добычу разделили по-братски и сжевали, сидя на огромной свае, обмотанной причальными канатами. Рядом со скрипом терлись о пристань уходившие вверх борта кораблей, расписанные некогда яркой, а теперь облупившейся краской.

– Так мы немногого добьемся, – заявил Хайме, расправившись с краденым пирогом. – Что проку таскаться туда-сюда по бесконечным причалам? К тому же мы ничего не понимаем в кораблях. Скажем, вот этот человек – он делает что-то полезное или, наоборот, пытается провертеть дырку в днище?

– Сходи да спроси, – язвительно предложил Сергей. Тип, на которого указывал Транкавель-младший, тем временем закончил свое непонятное занятие, дернул за болтавшуюся у него над головой веревку и рывками уехал наверх, перевалившись через поручни. – Думаю, он что-то чинил. Пользы от нашего хождения действительно немного, согласен. Что будем делать? Есть полезные соображения?

Хайме изловил кончик длинной черной пряди своих волос, стянутых в привычный «конский хвост», и принялся меланхолично накручивать его на палец. Казаков уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, но замешкался, обратив внимание на изменившееся выражение лица напарника поневоле. Точеная физиономия Хайме стала какой-то отсутствующей, блеск в глазах погас, точно молодой человек смотрел куда-то внутрь себя.

«Колдует ведь! Как есть колдует! – рационализм Казакова вновь вступил в затянувшийся спор с разыгравшейся фантазией, азартно желавшей воочию узреть что-нибудь эдакое, невероятное и не дожившее до суматошного XX века. – Интересно, как он это делает? Каким-нибудь атрофировавшимся у моих современников органом? Или пресловутым шестым чувством? А Рено, похоже, тоже способен откалывать похожие номера… Попросить научить, что ли?»

– На соседней пристани что-то происходит, – рассеянным голосом внезапно сообщил Хайме. Затряс головой, приходя в себя, и закончил уже своим обычным голосом: – Что-то… дурное.

– Значит, нужно пойти и взглянуть, кто там безобразия нарушает, – оживился Казаков, которому уже поднадоело бесцельное шатание по шумным пристаням. – Сможешь показать, где именно?

– Нет, – разочаровал его Хайме. – Я только чувствую, в какой стороне и как далеко происходит это «что-то».

– Ну и ладно, – не стал отчаиваться Сергей. – Счас сами разыщем.

Пристань, указанная Хайме, шла следующей за причалом Дырявых Сетей. Она была шире, народу здесь толкалось побольше, да и корабли выглядели внушительнее. Не замызганные торговые лоханки, а настоящие покорители морей, с огромными фигурами на носу, обильно украшенные резьбой и позолотой. Если Казаков не обманывался, то именно вот на этом красавце прибыл в Мессину сам Ричард Львиное Сердце. Пришельца из XXI века до сих пор поражало, как в «отсталом Средневековье» умудрялись строить такие громадины, в чьих недрах помещалось до трех сотен пассажиров, да еще человек сто команды, да еще припасы и груз, да еще полторы сотни лошадей в трюме! Плавучий хлев, где все сидят друг у друга на голове, но ничего – не тонет ведь! А у него с приятелями вскоре появится отличный шанс испытать на собственной шкуре все прелести морского путешествия. Говорят, при благоприятных ветрах путь от Сицилии до побережья Палестины занимает всего десять-пятнадцать дней…

Представить жутко: две недели барахтаться в пузе огромной лоханки, маясь морской болезнью в компании с лошадями! Там хоть отдельные помещения предусмотрены, или пассажиров сгружают в трюм навалом?

Порыв ветра принес в гавань частый трезвон колоколов – должно быть, свадьба Беренгарии была в самом разгаре. Увлекшийся Хайме не обратил на эту деталь никакого внимания. Рыскал по причалу, как охотничий пес в поисках утраченного следа. Казаков, вспомнив наставления сюзерена и собственный опыт, старательно озирался по сторонам. Постоянное мельтешение людей сбивало с толку, не позволяя с первого взгляда разделить попадающихся на глаза личностей на «мирных граждан» и «подозрительных субъектов». К тому же он не всегда понимал, какого рода занятиям предаются окружающие люди. С грузчиками или торговцами все ясно, но бездельно шатающиеся туда-сюда матросы никак не желали проникнуться важностью казаковской миссии. Сергей уже пару раз влетал в такие сборища, убеждаясь, что ничего более опасного, чем совместное распитие спиртных напитков и обмена сплетнями, там не происходит.

Шагавший впереди Хайме куда-то запропастился. Казаков завертел головой туда-сюда, высматривая напарника. Следовавший привычке отмечать все подозрительное в радиусе ближайших двадцати метров глаз запнулся о некоего оборванного типа. Тип, родной братец и свояк недавних добровольных помощников Казакова с мессинского «дна жизни», забрался на высокую груду готовых к погрузке тюков и, присев на корточки, возился там с продолговатым предметом – горшком не то кувшином. Поскольку он находился выше привычной линии взгляда, многочисленные прохожие большей частью не обращали на него внимания.

Тщательно заткнув горлышко сосуда и обмотав его веревкой, оборванец поднялся на ноги. Лихо раскрученный кувшин описал почти правильную окружность и устремился в свободный полет, треснувшись об округлый борт нависающего над причалом корабля. Черепки посыпались вниз, небольшая растекшаяся лужица задымилась, фукнула и занялась огнем. Удостоверившись в успехе, оборвыш повторил процедуру. Второй кувшин оказался еще удачливее – там, где он разбился, по щедро просмоленным доскам побежали вверх и вниз язычки пламени. Тип полюбовался на дело рук своих и скатился с тюков на причал. На плече у него, как успел заметить Казаков, болталась вместительная холщовая сума.

Акт диверсии был проделан столь бесхитростно и открыто, что обалдевший Казаков в первые мгновения только открывал и закрывал рот. Посреди бела дня, рядом с сотней занятых своими делами людей, какой-то хмырь подпалил корабль и сейчас сматывался!

Огонь, облизывавший борт судна, тем временем стал сильнее и заметнее. Сергей заметался, не зная, что делать: преследовать поджигателя или орать людям на корабле, что у них под боком начинается пожар? Совершенно некстати в голове появилась мысль: происходило ли что-нибудь подобное в реальной истории? И, если происходило, то какие последствия имело?

«Не стой столбом, делай что-нибудь!» – рявкнул на себя Казаков, устремляясь вдогонку за оборванцем. Корабль он решил бросить на произвол судьбы – там уже так дымилось и полыхало, что команда судна волей-неволей должна была заметить неладное.

Секунды замешательства оказались решающими. Поджигатель маячил шагах в десяти, проталкиваясь к выходу с причала. Хайме сгинул в нетях. Оставшийся в одиночестве Сергей кинулся влево-вправо, пытаясь высмотреть свою резвую добычу и сгинувшего компаньона. Добился он только того, что на него едва не свалился тяжеленный тюк, а носильщик от души обругал мечущегося под ногами человека.

«Черт! Черт! Черт, куда же они подевались?»

Впереди заорали и заголосили. Шаткая пирамида плетенок закачалась и рухнула под напором врезавшегося в нее человека. Беглец, как и замеченный Казаковым злоумышленник, выглядел типичным безработным, пришедшим в порт в надежде разжиться парой монет или стянуть что-нибудь – но с одним отличием. Упущенный Казаковым был, что называется, «без особых примет», а этот повязал облысевшую голову замызганным, некогда красным платком. Бродяга лихим галопом несся по пристани, ловко юркая между людьми и грузами, а по пятам за ним с неотвратимостью экспресса мчался Хайме.

Теперь Казаков точно знал, как поступить. Когда обладатель красной тряпки поравнялся с неприметным молодым человеком, тот аккуратнейшим образом сделал беглецу подсечку с последующим захватом правой руки противника, переворотом оного через себя и завершающим укладыванием носом в тренировочный мат, в данном случае – в доски пристани. Уловленный даже заорать не успел, так быстро все произошло. По инерции он пару раз дернулся, убедившись, что тем самым только зарабатывает себе вывих руки, грозящий вот-вот обратиться переломом, и истошно заблажил что-то на недоступном Казакову диалекте. Исходя из освященных веками традиций, это вполне мог быть призыв наподобие: «Люди добрые, хулиганье проклятое честного человека грабит!»

– Заткнись, – Сергей слегка встряхнул свою добычу, добившись усиления воплей. Плеснувшая было в стороны толпа разноголосо загомонила – в явственно неблагоприятной тональности.

– Он поджег… – отставший всего на пару шагов Хайме перепрыгнул оказавшийся на дороге сундук, приземлившись рядом с Казаковым.

– Я заметил еще одного, но упустил, – с досадой признался Казаков. Ситуация складывалась паршивая: задержанный вопил, очевидцы и зеваки пытались перекричать друг друга, и никто не спешил помочь одиноким героям. – Их тут, похоже, целая шайка. Слушай, надо бы стражу кликнуть… Ты не растолкуешь этим добрым людям, что на пристани орудуют поджигатели?

Разъяснений, однако, не потребовалось – в дальнем конце причала с громким уханьем взвилось черно-рыжее пламя. Казаков отвлекся, его пленник немедля попытался этим воспользоваться и вывернуться, но был схвачен и для верности слегка придушен.

Оцепеневшие на миг зеваки охнули, завопили и кинулись врассыпную – тушить огонь, спасая корабли и товар. Транкавель-младший тоже что-то невнятно выкрикнул и сорвался с места. Его целью стали две бомжеватого вида личности, протрусившие в опасной близости от угодившего в плен напарника. Заметив преследование, оборванцы наддали. Один из них на бегу содрал вместительную сумку, подвешенную через плечо на манер почтальонской, и швырнул ее в мутные воды гавани.

«Сообразительный, от улик избавляется», – хмуро подумал Сергей, отвешивая пинка подопечному. Тот, смирившись с судьбой, перестал орать и теперь бормотал сквозь зубы, причем интонации менялись от угрожающих к жалобным с легкостью необыкновенной.

* * *

Преодоление ста с лишним метров длиннющей мессинской пристани обернулось нешуточным испытанием. Чихая и кашляя от стелившегося вокруг черного клочковатого дыма, Казаков ковылял вперед, волоча и подталкивая свой живой трофей. Позади и вокруг трещало, рушилось и искрилось, не хуже праздничного фейерверка. Пару раз Казакова чуть не сбила с ног и не скинула с настила в залив несущаяся к кораблям орава моряков. Корабли в спешке пытались отвалить от причала, удалившись от охваченных огнем собратьев. Пламенные язычки легкомысленными белками скакали по путанице снастей, треск горящего дерева и людской гомон слились в режущую ухо оглушительную какофонию. Сергею уже начинало казаться, что они бегут по прогибающимся доскам целую вечность, когда ноги вдруг ощутили твердый и надежный камень набережной. Казаков сделал еще с десяток шагов, не выпуская жалобно скулившего пленника, выскочил из туманного облака и немедля на кого-то налетел. Пострадавший немедля принялся честить тупого раззяву – кажется, по-немецки. Казаков огрызнулся исконным славянским речением, протер слезящиеся глаза и воззвал, перхая набравшимся в легкие дымом:

– Хайме! Транкавель, матушку твою донну! Где ты?

– Сюда! Да не туда, Серж, направо!

Верный соратник обнаружился неподалеку. В весьма занятном обществе – двое оборванцев, сидящих в позиции «сплющенной жабы» и жалостливо голосящих на все лады, а также десятка хмурых мужиков при кольчугах и в наброшенных сверху холщовых накидках, украшенных одинаковым изображением креста и короны. Судя по деловитой угрюмости физиономии кольчужников и их почти одинаковой амуниции, они представляли местную власть. Патруль, не иначе. Явились разбираться, что за бардак творится в их околотке. Но, пропади все пропадом, неужто этот воображала Хайме умудрился в одиночку зацапать целых двух поджигателей?! В жизни не прощу!

Казаков толкнул своего пленника в общую кучу и огляделся. Гавань живописно полыхала, окутываясь клубами черного дыма. В городе панически трезвонили колокола. Мессинцы и крестоносцы с озабоченным видом носились туда-сюда, толкаясь, мешая друг другу и вовсю распоряжаясь. Хайме ожесточенно препирался со старшим патруля, и Сергей еле дождался паузы, чтобы влезть со своим вопросом:

– Чего ему надо? Если ты лично их всех поймал, то я иду вешаться. От зависти.

– А? – все-таки норманно-франкский Казакова оставлял желать лучшего. Хайме нахмурился, осознавая услышанное, и постарался ответить как можно проще: – Это городская стража Гискара. Спрашивают, кто мы такие и почему схватили этих людей. Нет, я изловил одного. Вот этого, – он указал пальцем, – второго задержали какие-то господа и передали мне со словами: «Это поджигатель», – он прервался для нового оживленного обмена мнениями с патрульными. – Серж, стражники намерены отвести бродяг в городскую тюрьму. И нас заодно.

– Нас-то за что? – оторопел Казаков. – Мы ведь это… злоумышленников ловили! Их работу делали, между прочим!

Вокруг места происшествия тем временем начало стягиваться людское кольцо, образованное сицилийцами, моряками, рыцарями Креста и вездесущими зеваками. Те, что уже давно созерцали сцену на набережной, пересказывали соседям суть перепалки между мессинской стражей и двумя приличными с виду молодыми людьми. Бродяги опять попытались улизнуть и снова были пинками водворены на место. Кто-то заорал, что изловили виновников пожара в гавани. Слух стремительно пополз дальше. Если Казаков что-нибудь соображал в психологии толпы, то скопище пострадавших от пожара грозило вот-вот превратиться в кровожадное чудовище, не разбирающее, где правые, а где виноватые. Это понял и старшина патруля, и Хайме, обеспокоенно покосившийся вокруг.

– Что, мессинская тюрьма начала казаться уютным местечком? – съязвил Казаков. – Сейчас добрые горожане разберутся, что к чему, да как начнут нас топать ногами…

– Это вряд ли, – довольно легкомысленно откликнулся потомок семьи де Транкавель. – Если я не ошибаюсь, грядет спасение. Кричи, да погромче – зови на помощь.

Орать Сергею не потребовалось. «Спасение» – отряд верховых числом не меньше двух десятков – рассекал вопящую толпу с грацией прущего через джунгли носорога, отжимая ее к стенам домов и укрепленному валунами береговому скосу. Выглядели всадники уже больно роскошно и нарядно – опыт Казакова гласил, что так здесь одеваются по праздникам, а не для банального проезда по улице. Предводитель отряда, долговязая каланча с неприлично растрепанной светловолосой головой и отчаянием во взоре, вообще смахивал на передвижную выставку портновского и ювелирного искусства XII века.

«Ой… – Казакову вдруг захотелось юркнуть в какой-нибудь укромный угол. – Ой, мама дорогая… Здравствуйте, я ваш король… Он-то откуда тут взялся? Ну конечно же, ехал со свадьбы, с молодой женой и семейством, при параде и регалиях… Накрылся Крестовый поход медным тазиком, стать мне червяком в следующем рождении… Нет кораблей – не на чем плыть… И новые нанять не на что – Ричард же весь в долгах… Вот так предотвратили волнения…»

Хайме, заметив Ричарда, немедля нацепил маску высокомерного задаваки, удостоив короля Англии единственного холодного взгляда. Причем сверху вниз. Как он умудрился проделать эдакий трюк, стоя на земле, для Казакова осталось загадкой. Не иначе, высшая школа здешней куртуазии.

– Что здесь происходит? – изволил осведомиться правитель Англии, нарушив тем самым относительно почтительную тишину и выпустив на свободу оглушительный взрыв воплей. Каждый из присутствующих считал своим долгом довести до короля свою версию событий в гавани, и Казаков потер свободной ладонью ухо, решив, что сейчас оглохнет от криков.

Ричард понял, что совершил очередную ошибку, и пошел по другому пути, взревев:

– Тихо все! Молчать!..

Стражники Мессины уже поняли, что затащить подозрительных пленников в кутузку вряд ли удастся. Однако после недавнего штурма города подданные Танкреда не испытывали особого уважения к лидеру крестоносцев, и объяснялись с ним сквозь зубы да еще и на местном диалекте. Ричард не понимал ни слова и стервенел, его спутники тщетно пытались не дать ситуации разрастись в очередной политический кризис, а Казаков счел, что пословицу «молчание – золото» наверняка придумали умные люди.

Конец напрасному словоизвержению положил Хайме. Он не обладал рокочущим басом Ричарда, от звуков коего в ужасе приседали лошади, но крылось в его холодном и звонком голосе нечто, заставлявшее окружающих прислушиваться.

– Мы сожалеем, что вынуждены нарушить спокойствие в столь знаменательный день, но тому имеются веские причины, – Хайме мимоходом пнул задергавшегося пленника. – Вот эти люди были захвачены во время попытки поджечь стоящие в гавани корабли…

Фраза оказалась воистину магической. Львиное Сердце получил зримого виновника своих нынешних бедствий и теперь испытывал, похоже, сильнейшее желание собственноручно свернуть предъявленным злоумышленникам шеи.

– Как странно, – озадаченно произнесли над ухом у Ричарда. Даже сквозь кровавый туман английский король узнал воркующее контральто драгоценной матушки. Мадам Элеонора умудрилась пробиться ближе к возлюбленному чаду и, верная своему характеру, незамедлительно вмешалась. – Шевалье, я правильно поняла – вы только что задержали злоумышленников?

– Да, госпожа, – теперь в тоне Хайме появилась та почтительность, коей не дождался Ричард. – Я и мой… э-э…

– А вашего друга я имею честь знать! – Элеонора подслеповато прищурилась. – Да и вы, мессир, кажется, мне не вполне незнакомы… Впрочем, это подождет. Я бы предпочла узнать, во имя чего эти люди творили то, в чем их обвиняют? Не просто же от скуки и безделья?

– Клевета и напраслина! – на редкость слаженным хором заголосили оборванцы. – Господь свидетель, ничего мы не поджигали и не грабили! Мы бедные люди, ни в чем не виноватые, поклеп на нас возводят, а Господь того не допустит!..

Шумная, запруженная народом набережная мало подходила для проведения следствия, что прекрасно понимал даже Ричард. Посему английский венценосец, намеренно проигнорировав сицилийских блюстителей, распорядился:

– Взять их! Доставить в лагерь, живыми и невредимыми! Я сам решу их участь!

– Флаг тебе в руки, – пробормотал по-русски Казаков. – Тоже мне, высшая инстанция…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Перекрестки судьбы

Ночь с 13 на 14 октября.

«Даже твои благие намерения всегда заканчиваются крахом! Дева Мария, не сын, а ходячая неприятность, посланная мне в наказание за грехи!»

Почтенный Пьетро Бернардоне, глава цеха суконщиков маленького городка Ассизи, что в провинции Умбрия на Италийском полуострове, ныне получил бы еще одно подтверждение нелестному мнению о своем непутевом отпрыске. И никакие оправдания вроде «Я хотел, как лучше…» не заставили бы сего достойного мужа смягчить приговор. Мессир Пьетро уже давно уверился: от Франческо не дождешься ничего хорошего. Может, лет через десять в этой ветреной голове осядет хоть немного ума. Да и то – если какой-нибудь святой изволит совершить чудо и осенит своей благодатью на редкость бестолкового мальчишку.

Супруга господина Пьетро, Лючия, придерживалась несколько иного мнения, частенько вздыхая – где-то там носит ее Феличите? Может, он давно позабыл мудрые отцовские наставления, связался с дурными людьми… Или, не приведи Господь, ее мальчика уже нет на свете? Хоть бы весточку прислал родителям, шалопай!..

Шалопай, бездельник и огорчение своих родителей уже в который раз измерял шагами отведенную ему комнатушку – шесть шагов вдоль, четыре поперек. Маленькое зарешеченное окошко в толстой стене. Узкая кровать из горбыля. Распятие на беленой стене. Сундук и лавка. Стены давили, мысли путались, отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, но с кем? Монна Изабелла сегодня днем отругала ни за что, ни про что – подвернулся под руку в неподходящий момент. Мессир Гай более озабочен завтрашним отъездом и тем, что его странствие к Святой Земле продолжится. Мессир Дугал не желает никого видеть – и его можно понять. Только он, Франческо, болтается, как пятое колесо в телеге, никому не нужный и ничего не понимающий.

А что хуже всего – постоянные воспоминания о загадочной обитательнице Ренн-ле-Шато. О девочке-подростке, похожей на ночной цветок, с ее недомолвками, непонятными высказываниями и шальными искрящимися глазами. Франческо придумал уже с десяток разумных доводов, почему он должен как можно скорее забыть эту мимолетную встречу. У него нет и не может быть ничего общего с благородной девицей столь древней и знатной фамилии. Ее родственники прикончат его за одну только мысль еще раз увидеться с Бьянкой. Завтра он уедет и никогда больше не вернется в эти края горьких ручьев. Бьянка позабыла о нем, как только он покинул замок! Он вообще ее не интересовал!

Да, но ведь она сама обняла его на прощание… И смотрела так, будто хотела сказать – «возвращайся»…

Выдумки и пустые мечтания!

Сил оставаться в комнате больше не было. Попутчики, похоже, уже улеглись: вставать завтра рано. Франческо на цыпочках прокрался к входной двери, толкнул створку – после визита мессира Сабортезы гостей более не держали взаперти.

«Никто меня не увидит, – убеждал сам себя молодой человек. – Уже вечер, все разошлись. Поброжу немного и вернусь обратно. Даже от дома далеко отходить не буду».

Очередное благое намерение осталось невыполненным. По чужой вине – в вечерней тишине отчетливо прозвучал быстрый стук сапог по камням. Кто-то стремительно пересек двор, остановившись у дальней стены. До слуха Франческо долетела сбивчивая местная речь, порой перемежаемая красочными проклятиями. Голосок у ругавшегося был совсем юношеский, тонкий и чистый, отчего произносимые им цветастые речения звучали не грозно, а скорее смешно. Итальянцу пришла в голову несуразная мысль: именно так честила бы весь свет разозленная Бьянка. Да только никакой Бьянки здесь нет и быть не может. Она в Ренн-ле-Шато, под защитой высоких стен и верной стражи. Это кто-нибудь из светских слуг Ордена. Или…

Человек у стены высказал все, что он думает об этом грешном мире, и нехотя поплелся обратно. Он понятия не имел о присутствии Франческо, а тот рассеянно глазел на движущуюся через сумрак фигуру: невысокую, угловатую, несомненно, мужскую – раз в штанах и высоких сапогах. Вот человек замешкался, поднял руку, откидывая свисающую на лицо прядь.

– Бьянка?..

Франческо выдохнул имя, даже не задумываясь. Морок это, плод собственного разыгравшегося воображения, или обман зрения – но человек по ту сторону решетки поправлял волосы движением Бьянки.

Незнакомец остановился, не завершив шага и нелепо застыв на одной ноге. Наклонил голову, прислушиваясь. Сомнений больше не оставалось – это она. Откуда она появилась, каким образом попала в прецепторию – не имело значения. Она была рядом, в десяти шагах, отделенная бронзовой решеткой.

Во второй раз девица де Транкавель увидела, кто ее зовет. Быстрой тенью пролетела расстояние до решетки – только каблуки простучали – и судорожно вцепилась в прутья. На миг Франческо напугало выражение ее лица – застывшая гримаска обреченности.

Однако заговорила Бланка спокойно, будто не она только что яростно желала всему миру катиться прямиком в преисподнюю:

– Помоги мне перебраться.

– Здесь рядом калитка, – они молча шли рядом, разделенные оградой, ни о чем не расспрашивая, словно все уже давно было сказано и уговорено. Калитка оказалась запертой, но низкой, в человеческий рост. Бланка поставила ногу на завиток прутьев, еле слышно чертыхнулась, когда сапог соскользнул, подтянулась и довольно ловко для женщины одолела преграду, в самом прямом смысле свалившись с неба на руки Франческо. Она не возмутилась, когда он поддержал ее за талию, и сама протянула ладонь – по дорожке к дому они шли, взявшись за руки. Пальцы у Бланки были холодные, подрагивающие, и пахло от нее мужскими запахами – пыль, едкий конский пот, вино, сквозь которые еле пробивался вяжущий аромат лаванды. Похоже, она долго скакала верхом. Не могла же она в самом деле примчаться к нему из Ренна? Как бы она узнала, что он находится здесь, в прецептории? Неужели догадалась?

– А папенька обшаривает Безье в ваших поисках, – вдруг злорадно хмыкнула Бланка, оказавшись в комнате итальянца. – Ты знаешь, что он – ваш сосед по гостеприимству храмовников?

– Знаю, – кивнул Франческо. Ситуация складывалась самая что ни на есть щекотливая, о коих повествуют притчи: вот, мол, тебе то, чего желаешь больше всего на свете. Бланка стояла напротив, до невероятия привлекательная в охотничьем костюме, превратившим ее в некое удивительное существо среднего рода, не девушку и не юношу. Она молчала, смотря исподлобья маслично-черными глазищами в обрамлении длинных ресниц. Ее взгляд притягивал, завораживал, обещал… Уложенные в узел на затылке густые волосы растрепались, отдельными прядями падая ей на плечи.

С час назад Франческо подкладывал кусочки угля в приткнувшуюся в углу жаровню, но сейчас комнату наполнило иное тепло – исходившее от девицы де Транкавель. Молодой человек с трудом сглотнул – в горле пересохло. Нужно было что-то сказать, объяснить Бьянке, что он испытывал в последние дни, хотя бы узнать, откуда она взялась… но слова исчезали, таяли снегом на солнце… комната плыла, и средоточием водоворота оставались огромные, блестящие, угольно-черные зрачки, в которых так хотелось утонуть.

«Она меня околдовала, – пронеслась на задворках рассудка последняя здравая мысль. – Приворожила… Ну и пусть… Я ни о чем не буду сожалеть…»

Словно во сне Франческо протянул руки и осторожно коснулся шершавой выделанной замши колета Бланки. Что-то слегка укололо его в кончики пальцев – не больно, однако чувствительно. Девушка сделала шаг, оказавшись в его объятиях, с готовностью запрокидывая голову и прикрывая глаза. Ее дыхание сделалось быстрым и прерывистым, руки торопливо искали застежку ремня, комкали рубашку, требуя поскорее избавиться от мешающей одежды. Мужской наряд Бланки придавал игре головокружительный привкус порочности, а кожа ее была горячей и нежной, как драгоценный шелк…

– Все равно, все равно… – еле слышно бормотала она в кратких паузах между страстными поцелуями. – Жаль, что не дома, но все равно… Пусть ты… Это я тебя выбрала, я сама, не они…

Узкая кровать недовольно скрипнула, принимая два сплетенных воедино тела. Мельком Франческо еще успел подумать, достаточно ли толстые здесь стены, чтобы приглушить издаваемые ими звуки. Еще не хватало, чтобы в комнату заглянул кто-нибудь из попутчиков… Хотя как они войдут, он же заложил засов…

Губы Бланки – теплые и имевшие слабый привкус дикого меда – отыскали его собственные, надолго прильнув к ним и надежно заставив позабыть о любых других соображениях. Поцелуй ошеломил юношу, Франческо застонал, чувствуя, как по всему телу пробегает крупная дрожь, а ладони соскальзывают вниз, ложась на упругие ягодицы девушки. Сидевшая верхом Бланка вскинулась, резким движением обоих рук отбрасывая с лица мешающие волосы и обхватывая ногами бедра молодого человека, не то сдавленно ахнула, не то подавила готовый сорваться вскрик, и восхитительно медленно подалась вперед.

Она оказалась девицей. Причем такой, о которой можно только мечтать.

* * *

– Была девица, да вся вышла, – говоривший со вкусом прищелкнул языком и прищурился, отчего и без того узкие глазки маслянисто заблестели. – Эх, где мои годы молодые…

Он небрежно взмахнул короткопалой ладонью, размазав расплывшуюся по струганным доскам винную лужицу. Мгновение назад отблески свечей создавали в винном озерце призрачный образ слившихся воедино влюбленных.

– Потаскушка чертова. Убью ее, – глухо прорычал один из созерцателей. – Ее и его. Разыщу и убью.

Второй непрошеный свидетель чужой страсти предпочел держать свое мнение при себе. Гиллем де Бланшфор знал, что хозяева Ренна давно мечтают окончательно объединить два родственных семейства – свое и Бланшфоров из Фортэна. Во исполнение этого замысла сестрица Идуанна вышла замуж за Рамона Транкавеля, ему самому прочили младшую представительницу Бешеного Семейства. Гиллема никогда не интересовали женщины, но в одном он был точно уверен: лучше взять в жены пантеру из Берберии, нежели Бланку де Транкавель. Он не раз твердил Рамону: за девчонкой нужен глаз да глаз. И что же, к нему прислушались? Нет! Вот и пожинайте плоды своей непредусмотрительности! Бланка спит в одной постели с безродным проходимцем – весьма симпатичным, надо признать, – и ее уж точно теперь не назовешь невинной девицей.

– На кой она нам сдалась – мертвая? – риторически вопросил восседавший за колченогим столом субъект – приземистый толстяк с упитанной физиономией, украшенной рыжеватой острой бородой и выражением жизнерадостного нахальства. – Возись потом, воскрешай, и неизвестно, получится ли еще. Что касается мальчишки… – он пощелкал пальцами и не договорил.

Судя по скромному, но добротному одеянию, говорливый толстячок относился к торговому сословию, занимая там не последнее место – владелец какой-нибудь мастерской, а то и цеховой старшина. Отзывался рыжебородый на диковинно звучащее имечко «мэтр Калькодис», а сюда, в уединенный охотничий домик, затаившийся среди холмов, прибыл на породистом испанском муле, обвешанном побрякушками и колокольчиками. Сейчас мул скучал над кормушкой под навесом у коновязи, а Гиллем старался не задумываться над двумя вопросами. Во-первых, откуда мэтру известно их местонахождение? Второе: как он сумел так быстро сюда добраться, если, по собственному утверждению, на днях гостил в Нормандии?

Появления господина Калькодиса всегда сопровождались странностями. А как же иначе, если почтенный щекастый торговец – доверенное лицо небезызвестного мессира де Гонтара? Мэтр доставлял в Ренн книги и редкостные вещицы, дополнявшие собрание Рамона, вел с наследником фамилии долгие философические беседы и пару раз даже оказывал помощь в проведении очередного ритуала в Санктуарии. Гиллему он не нравился – несмотря на бьющее через край показное добродушие и готовность оказать любую услугу. Из-под ухмыляющейся от уха до уха довольной физиономии мэтра, как из-под аляповатой карнавальной личины, скалилось иное создание – опасное и коварное.

Но сегодня визит мэтра Калькодиса придал тухлому жизненному положению некоторую надежду.

Они торчали в этой хижине вторые сутки – после того как сломя голову умчались из Ренн-ле-Шато. К нынешнему вечеру группа беглецов, первоначально составлявшая около двух десятков человек, истаяла до полудюжины. Крысы бежали с корабля – то и дело кто-то выскальзывал по неотложному делу за дверь и более не возвращался, а вскоре доносился удаляющийся перестук копыт. Гиллем и сам ударился бы в бега, только куда? Домой? Не очень-то ему там обрадуются – после стольких с трудом замятых скандалов, коим он послужил причиной. В Тулузу? А что там делать, без гроша в кармане? Все из-за Идуанны! Если бы у нее хватило ума вовремя остановиться, перестать зудеть Рамону в уши о том, каких высот он вскоре достигнет, перестать подталкивать к краю пропасти… Что с нее возьмешь – женщина, суетная и бестолковая.

Гиллем со злорадством представлял, каково теперь сестрице – одной, в обществе Тьерри. Впрочем, он вряд ли ей что-то сделает. Выскажет свое нелестное мнение да и отправит в Фортэн либо же в какую-нибудь женскую обитель. Еще и охрану даст, паладин без страха и упрека. Сестрица вышла сухой из воды – она-то в Ренн-ле-Шато, где тепло и уютно, а он здесь, в продуваемой осенними ветрами халупе! Отрезанное ухо нещадно болит, запасов провизии – с мышкину слезку, в качестве общества – спятивший сюзерен.

Впрочем, к Рамону постепенно возвращался рассудок – или то, что его заменяло. Он уже перестал грозиться, что возьмет Ренн штурмом, разнесет по камешку, а братца вздернет на дымящихся руинах. С огромным трудом Гиллему удалось внушить давнему другу и покровителю мысль о том, что мчаться в Безье к мессиру Бертрану бессмысленно и даже опасно. Вряд ли господину Ренна понравится красочная повесть о том, как его старший сын опозорился в присутствии служителей Церкви, дополненная известием об убийстве монаха пред лицом епископа Олибы. Да, сам по себе Олиба трус и слизняк, но если он пожалуется в Рим?..

Рамон нехотя согласился и замолчал. Он молчал уже полдня, равнодушно глядя в затянутое мутным пузырем окошко и раскачиваясь взад-вперед. Гиллем не знал, что делать. Предоставить Рамона его собственной судьбе? Боязно – слишком многое их связывает. Что он, Гиллем из Фортэна, представляет собой без поддержки Рамона? Обладателя дурной славы содомита, с которым даже собственная семья не желает знаться? Подождать, вдруг Рамон придет в себя и придумает какой-нибудь выход? Вернуться в Ренн, положившись на милость Тьерри? Нет, Транкавель-средний его недолюбливает, сразу вышвырнет за дверь.

…Вот тут-то в обитель скорби и ввалился пышущий бодростью мэтр Калькодис, с порога огорошив наследника Ренна вестью о том, что его любимая младшая сестренка более не является невинной девицей. Мгновенно избывший молчание Рамон взревел, что мэтр лжец, каких еще земля не видывала, на что ухмыляющийся толстяк наглядно показал, чем именно и с кем сейчас занята Бланка-Терезия-Маргарита-Катрин де Транкавель.

– Ничего-то вам нельзя доверить, – скорбно провозгласил мэтр, смахнув винную лужицу на пол. – Соплячку пятнадцати лет – и ту не устерегли!

– Я ее поймаю, – хмуро пообещал Рамон.

– Поймаешь, поймаешь, куда ж ты денешься, – затряс щеками мэтр Калькодис. Длинное фазанье перо, украшавшее криво сидевшую на его макушке шапочку, заколыхалось. – Прямо завтра с утра и отправишься ловить.

– А где она, в Безье? – рискнул подать голос Гиллем.

– Сейчас – да, – с готовностью подтвердил мэтр. – Но долго она там не задержится, уедет. Да не одна, а с целой компанией. С вашими хитроумными знакомцами, которые вас провели, как детей малых… Молчать! – неожиданно резким и пронзительным тенорком взвыл он, заметив, что Рамон привстает со скамьи, намереваясь разразиться новыми угрозами. – Заткнись, паршивец, пока я тебе не разрешу говорить! Доигрался уже, все испортил! Нагадил – и в кусты, скулить, хвост поджимать!..

Разъяренный мэтр Калькодис выглядел довольно забавно – эдакий подпрыгивающий от избытка эмоций кабанчик в человечьем облике – но Гиллему захотелось выскользнуть за дверь и дождаться окончания беседы где-нибудь снаружи. Рамон смолчал, проглотив оскорбление, только на скулах появились два белых пятна – предвестники затаенной до поры злости.

– Так вот, милые вы мои, – толстяк стремительно сменил гнев на милость, превратившись в доброго самаритянина, искренне сопереживающего горестям беглецов, – жизнь у вас теперь пойдет совсем иная. Поломали – исправляйте. О Ренне и прочих планах можете смело забыть…

– Но мне обещали! – взвился наследник Ренн-ле-Шато. – Вы не можете так поступить! Отдать мое место этому снулому мерзавцу, Тьерри?

– Тебе и так давали, чего только душе угодно, – отмахнулся мэтр. – И как ты распорядился полученным добром? Вот-вот, людишек резать, девиц портить да простецов ночами пугать, упырем прикидываясь – единственное достойное тебя занятие. Сиди тихо, кому сказано! Не поедешь ты ни в какой Ренн, а отправитесь вы завтра с утра в гости к милейшему Гиллему. Возьмете в тамошнем гарнизоне с десяток вояк, запасов опять же – ну, не мне вас учить, сами сообразите. И поскачете быстрым маршем к побережью, где старая дорога, как бишь ее…

– Виа Валерия? – осторожно уточнил Бланшфор.

– Она самая, – закивал мессир Калькодис. – А поскольку вы у меня туповаты малость, без сторонней помощи способы только до ветру сходить, на дороге вас будет дожидаться проводник. Вы его сразу признаете, не ошибетесь, – рыжий толстячок довольно хрюкнул. – Езжайте прямиком за ним, куда поведет. Как нагоните вашу пропажу – сами сообразите, что делать. И зарубите себе на носу, запомните накрепко, – он постучал согнутым пальцем по столу: – девица должна остаться в живых! Прочих изловить всех без исключения. Чтоб ни одна живая душа не ускользнула!..

– И что потом? – перебил Рамон.

– Потом? – мэтр расцвел широчайшей из улыбок. – Потом ваша милость осмотрит имущество пойманных, обнаружив там бездарно провороненный архив и упущенную реликвию… Да-да, предприимчивый ты мой, – выражение подвижного лица Транкавеля-старшего сделалось точной копией аллегории Отчаяния, – утащила рыжая красуля твою приманку, пока ты таращился на ее вертлявую задницу. Ты чем вообще думал, затевая подобную глупость?..

– Хотел заставить ее проговориться… – начал было наследник Ренн-ле-Шато, но вовремя сообразил: оправдания ему не к лицу, и сделанного уже не вернешь. Рамон предпочел сменить тему разговора: – Предположим, книга и Бланка в моих руках. Что дальше?

– Сначала верни их, потом посмотрим, – мессир Калькодис грузно выбрался из-за стола. – Обещать-то ты горазд, это я уже понял. Смотри, опять не промахнись – а то я совсем к тебе интерес потеряю. Будешь сам выкручиваться. Любопытно взглянуть, долго ли протянешь?..

Незваный гость подпрыгивающим мячиком выкатился в ночную темноту, оставляя за собой отзвук ехидного хихиканья. Гиллем де Бланшфор вопросительно покосился на своего господина – настроение и облик того очень точно характеризовало высказывание простецов «как оплеванный».

– Поедем? – несмело поинтересовался Гиллем.

– А что делать? – голос Рамона звучал глухо и тоскливо, однако слова были вполне разумны. – Не гнить же здесь до скончания веков?

* * *

Во сне столь напугавшее Франческо выражение мрачной одержимости на лице Бланки исчезло, сменившись удовлетворенной задумчивостью. Она заснула стремительно – на миг закрыла глаза посреди легкомысленной болтовни, ткнулась головой ему в плечо и обмякла, оставив Франческо приходить в себя и размышлять над тяжким вопросом: как ему – вернее, им – жить дальше?

Соображалось с трудом. Пускай Бьянка не обладала большим опытом, зато юношеского пыла, настойчивости и выдумки в ней крылось – хоть отбавляй. После нее любая женщина из прежних знакомых Франческо представала неповоротливой колодой, вялой и заурядной. Смутное подозрение, что его пытались околдовать, бесследно испарилось, сменившись восхищением и робким недоумением: за какие такие скрытые достоинства судьба вдруг решила преподнести ему такой подарок?

И как теперь распорядиться этим даром?

«Жениться!»

Франческо так и эдак повертел простую и незамысловатую мысль. За пределами Лангедока наверняка отыщется церковь, где их обвенчают. Придется обойтись без присутствия родителей – мол, те проживают очень далеко и не смогли приехать. К тому же венчающиеся сами находятся в паломничестве. Едут в Марсель, дабы присоединиться к крестоносному воинству. Звучит убедительно. С подтверждением мессиров Гисборна и Дугала – убедительно вдвойне. Плотский грех убелен законным браком, Бьянка навсегда останется с ним…

Да, но что скажет она сама? Вдруг она совершенно не испытывает желания быть супругой какого-то итальянского торговца, без имени и гроша за душой? Может, проснувшись, Бьянка заявит: случившееся – всего лишь мимолетная прихоть, спасибо за все, а теперь каждый вернется на отведенное ему Господом место? Она – в Ренн-ле-Шато, он – в безвестность, из коей возник на мгновение в ее жизни?

Жить без нее? Но разве можно прожить, лишившись сердца?

И что скажет отец, достопочтенный Пьетро Бернардоне, если в один прекрасный день на пороге объявится любимый отпрыск с потрясающей новостью: «Отец, матушка, я женат, и вот моя супруга. Ее зовут Бьянка де Транкавель, она дочь лангедокского вельможи, правда, незаконная…»

– Я все решила, – не открывая глаз, отчетливо произнесла Бланка, словно подслушав мысли лежавшего рядом с ней человека и заставив Франческо вздрогнуть. – Домой я не вернусь. Поеду с тобой. С тобой и твоими попутчиками. Куда вы направляетесь?

– В Марсель, – опешил от звучавшей в голосе Бланки неженской твердости Франческо. – Оттуда – еще не знаю…

– В Марсель, так в Марсель, – девушка аккуратно зевнула, прикрыв рот ладонью, и сонно заморгала. – Который час, как думаешь? Надо бы незаметно убраться отсюда.

Толстая свеча с чередующимися красными и желтыми полосками сгорела на две трети, что означало глухую полночь. Бланка со вздохом сожаления выбралась из-под одеяла и принялась собирать разбросанную по полу комнатушки одежду, отделяя свои вещи от вещей Франческо.

– Погоди, но куда же ты денешься посреди ночи? Дождись хотя бы утра! – сама мысль о расставании причиняла настоящую муку. – Тебя не выпустят за ворота!

– Выпустят как милые, – девица Транкавель натянула облегающие штаны и на мгновение состроила болезненную гримаску. – Если я останусь, начнутся вопросы: откуда в вашей компании вдруг взялся лишний человек? А уж если доложат отцу – нам не жить на этом свете. Поеду к воротам, выберусь из города и стану ждать. Где бы нам встретиться? – ее пальцы быстро затягивали шнуровку на колете. – Какой дорогой вы поедете, не знаешь?

– Нет, – обескураженно помотал головой итальянец. – Но я слышал, якобы отсюда к Марселю ведет не так много путей…

– Немного, – согласилась Бланка. – Арлесия, большой оживленный тракт через Монпелье и Арль, и виа Валерия, что вдоль побережья. Это дорога, построенная в те времена, когда тут были римские колонии, – пояснила она, не дожидаясь вопроса. – Сейчас ее забросили – море подмыло берег и она кое-где обрушилась. Если б мне понадобилось срочно удрать из нашей провинции, я бы выбрала римскую дорогу. Она короче и куда малолюднее. Кстати, вы едете одни или храмовники дают сопровождение?

– Сулили охрану… – пожал плечами Франческо.

– Тогда наверняка поскачете по Валерии, – девица затянула пояс, вновь превратившись в тощенького самоуверенного подростка. – Я буду ждать у ее начала, в холмах. Увижу вас и догоню.

– А вдруг храмовники выберут какой-нибудь иной путь? – испугался молодой человек.

– Все равно отыщу, – решительно заявила Бланка. Выдернула из болтавшихся на поясе ножен короткий кинжал, подержала в ладони. Собрала в горсть распущенные волосы и внезапно провела по черным прядям лезвием, отсекая чуть ниже плеч.

– Что ты делаешь?! – скорбно взвыл Франческо. Транкавель-младшая, не отвечая, сунула ворох отрезанных локонов в жаровню – те мгновенно вспыхнули и затрещали, распространяя острый едкий запах.

– Во-первых, это здешний старинный обычай: собираясь менять свою жизнь, надо отказаться от чего-нибудь важного – в знак того, что твои намерения тверды, – Бланка покрутила головой туда-сюда, привыкая к новым ощущениям. – Во-вторых, ежели моя семья начнет искать меня, они будут разыскивать и расспрашивать о сбежавшей девице. Женщине, а не мальчишке. Назовусь другим именем и никто ничего не заподозрит…

Она вдруг замолчала, растерянно глядя на Франческо. То ли запоздало представила, какие испытания ее ждут, то ли повзрослевший разум развеял радужные надежды и планы, напомнив: не стоит так поспешно принимать решения за других.

– Ты… ты же не против? – чуть запинаясь, спросила Бланка. – Ты ведь хочешь, чтобы я поехала с тобой, правда? А твои спутники – они не начнут возражать против моего общества? Я не стану обузой, обещаю! Думаешь, я капризная взбалмошная девчонка, привыкшая, что ей все позволено? Я совсем не такая, вот увидишь!..

– Ты единственная в мире и ты лучше всех, – молодой человек слетел с разворошенной постели, словно под ним развели костер, и сгреб не успевшую увернуться подругу в объятья.

– Пусти меня, – слабо отбивалась Бланка. – Франческо, мне надо идти… Я еще сколько буду искать выход из этой прецептории… Ну пусти же, будь умницей!..

* * *

– Как – уехал? – недоуменно переспросил Бертран де Транкавель. – Когда?

– Так затемно еще! – привратник прецептории нахмурил низкий лоб, соображая. – Явился посреди ночи, начал требовать – выпусти его да выпусти. Мол, срочнейшее дело, не терпит промедления. Я ему твердил, что выехать из города ему все равно не дадут, а он только отмахнулся. У меня знак, говорит. Должны открыть, не то господин Бертран всю городскую стражу вверх ногами на стенах развесит, не в обиду вашей светлости будь сказано. Ну, я калитку и отпер. Он понесся вниз по улице – только его и видели.

«Вот уж воистину – вожжа под хвост попала, – поступок любимой дочери, по мнению хозяина Ренн-ле-Шато, заслуживал только такой оценки, высказанной грубым языком простецов. – Куда ее могло понести? Заночевала где-то в городе? Умчалась домой?»

Особого беспокойства за судьбу Бланки мессир Бертран не испытывал. Разбойники и уличные грабители ей не страшны, с иными же трудностями девица вполне способна управиться самостоятельно – не маленькая. Конечно, он бы предпочел, чтобы дочь вернулась вместе с ним, но раз уж ей приспичило ехать в одиночестве…

Ошибка выяснилась ближе к вечеру 15 октября, когда владелец графства Редэ и его небольшой эскорт въехали под гулкие своды барбикена. Первым, кто попался на глаза мессиру Бертрану из обитателей замка, был его средний отпрыск, вместо положенного приветствия резко осведомившийся:

– Бланка с вами? Она подменила моего гонца и ускакала в Безье. Вы привезли ее обратно?

– Разве она не возвращалась? – не успевший покинуть седло Транкавель-старший и его сын в растерянности уставились друг на друга. В помещении въездных ворот повисло нехорошее молчание, заставившее стражников и вертевшуюся поблизости челядь предусмотрительно попятиться. – Она не стала дожидаться меня, выехала из города нынешней ночью…

– Здесь ее нет, – медленно проговорил Тьерри. – Нет и не было.

Мессир Бертран в сердцах проклял день, когда Бланка-Терезия появилась на свет, спрыгнул на землю и решительно поволок среднего сына за собой, не обращая внимания ни на выстроившийся для встречи господина почетный караул, ни на маячившего поблизости и весьма недовольного всем сущим епископа Олибу.

Ушли отец и сын недалеко – на прилепившуюся к стене барбикена площадку, откуда открывался вид на склоны горы и лежащую у ее подножья Куизу, выглядевшую аккуратной детской игрушкой.

– Ее нужно разыскать и вернуть прежде, чем она влипнет в неприятности, – непререкаемым тоном заявил мессир Бертран. – Только где она может быть?

Не отвечая, Тьерри наклонился, собрал пригоршню мелкого розового песка с красными вкраплениями частичек гранита и рассыпал ее по широкому зубцу крепостной стены. Ветер немедля принялся изменять очертания песчаной горки, превратив ее в изогнутую полукруглую линию. Тьерри слегка отсутствующим взглядом смотрел на россыпь перемещающихся песчинок, по привычке вращая на пальце кольцо.

В такие моменты он ощущал себя эдаким пауком в центре кружева из разноцветных тончайших нитей, связывавших отпрысков Бешеного Семейства. Дрожащий, готовый вот-вот оборваться волосок цвета крови и режущих глаз отблесков рубина – Рамон. Движется куда-то, поспешно удаляясь от Ренна. Истончающаяся паутинка цвета аквамарина тянется далеко-далеко, сливаясь с голубизной морского окоема – Хайме в своем безнадежном странствии за чужой невестой, Беренгарией Наваррской. Еще одна нить, выдернутая из неоконченного гобелена, перепутанная с черной шерстью золотая канитель – Бланка.

– Она скачет верхом… не одна, большой отряд, не меньше дюжины людей… едут вдоль морского берега, по старой дороге… – Тьерри предпочел умолчать о том, что кое-кто из спутников Бланки кажется ему удивительно знакомым и только удивленно хмыкнул про себя. Так вот как решила поступить его взбалмошная сестрица… Любопытно бы узнать, эта авантюра – плод долгих замыслов или итог внезапного каприза? – Она далеко. Возвращаться не намерена.

Паутина лопнула и растаяла, рассыпавшись множеством цветных огоньков. Тьерри помассировал пальцами виски: всякий дар свыше должен быть оплачен и у него опять начинала болеть голова.

– У моря, – повторил Транкавель-старший, что-то прикидывая. – Римский тракт, не иначе. Отправить вдогонку два десятка, если выедут сейчас – догонят через два-три дня…

– Если вода утекла, есть ли смысл городить запруду? – перебил рассуждения его светлости ехидный тенорок. Мессир Бертран и Тьерри одновременно оглянулись, наткнувшись взглядами на отдувающегося толстяка, только что вскарабкавшегося по крутой лестнице. Незваный гость незамедлительно сдернул с лысоватой макушки бархатную шапочку с криво пришпиленным пером и преувеличенно низко раскланялся. – Оставьте вы бедную девочку в покое!

– Чем обязаны, мэтр? – тон, коим были произнесены эти слова, мог бы заморозить горную реку и обратить вспять лавину. Мэтр Калькодис состроил физиономию верного слуги, оскорбленного в лучших чувствах:

– Обязаны? Подумать только, столь важные господа чем-то обязаны столь маленькому человеку! – ерничество мгновенно сменилось резкостью: – Думать вы обязаны, вот что! Стоило на месяц предоставить вас самим себе, и вместо серьезного дела вышел сущий масленичный балаган с гуляниями!

Он заметался из угла в угол площадки, надрывно причитая:

– Все поразбежались как тараканы! А как было слажено – ниточка к ниточке, камешек к камешку, человек к человеку! Кто в своей самонадеянности все порушил, я вас спрашиваю? Как прикажете латать сделанные вами прорехи? Или мне лично сбегать за вашей взбалмошной дочуркой и на веревке притащить ее домой, вдобавок нацепив на нее пояс верности?

– При чем здесь… – заикнулся было Тьерри, но мэтр Калькодис пресек любые расспросы взмахом короткопалой ладони:

– Позже, позже, дружок. Твоя сестрица и свихнувшийся братец – это еще полбеды, а подлинное бедствие – вы сами! Как же так можно, ваша милость? Пальцем лишний раз шевелить не надо – само все в руки пришло! Ну зачем вам понадобилось учинять игрища с огнем? Почему бы сразу не схватить эту теплую компанию и не отправить прямиком в подвалы? Неужели, пока они шныряли по вашему дому и совали любопытные носы во все щели, не сыскалось подходящего момента и ловкого человечка, дабы пошарить в их пожитках? Вашими стараниями все повисло на волоске, а мой господин… мой господин весьма и весьма недоволен.

Последнюю фразу мэтр произнес не с завывающими скорбными интонациями разорившегося еврейского ростовщика, но отчеканил холодно и сурово.

Пожалуй, первый раз в жизни Тьерри узрел своего грозного отца настолько обескураженным. Мессира Бертрана отчитывали, как нашкодившего служку, в его собственном владении, на глазах десятков верных подданных… Насчет последнего обстоятельства Тьерри испытывал сильные сомнения, мысленно напомнив себе: позже расспросить гвардейцев и прислугу, что они видели. Можно побиться на свою долю наследства, ответ будет один и тот же: «Вас, мессир Тьерри, и вашего почтенного отца. Вы стояли на площадке да беседовали о чем-то, вот и все…»

– В конце концов, и вы, мэтр, и ваш… э-э… господин не раз повторяли: сила – последний довод королей, – рассудительно промолвил старший Транкавель. – Посудите сами, куда бы им было деваться из замка? Шумный захват в плен, обыск – с этим всегда успеется. Куда занятнее устроить поединок сообразительности и выдержки…

– В котором они одержали над вами верх, – раздраженно огрызнулся мэтр Калькодис. – И надо бы еще выяснить, как незнакомые с Ренном люди умудрились проникнуть в подвалы и убедили ваше переменчивое в своих мнениях жилище отпустить их на свободу… Ладно, теперь их судьба, как и участь Бланки с Рамоном – не ваша забота.

– Это почему, позвольте узнать? – вскинулся мессир Бертран, получив от толстячка исчерпывающий хамоватый ответ:

– Потому что я так сказал. Не умеете творить несколько дел сразу – не беритесь. Только людей смешите. Зарубите на своем распрекрасному носу: отныне и навсегда ваша и моя головная боль – он, – мэтр Калькодис кивнул в сторону помалкивавшего, но слушавшего во все уши Тьерри. Хозяин Ренна последовал примеру гостя, оглядев среднего отпрыска с ног до головы так, будто видел его впервые в жизни и пытался составить мнение.

– Может, все-таки Рамон … – осторожно начал мессир Бертран.

Почтенный мэтр скривился, точно надкусил кислый сарацинский фрукт лимон:

– К дьяволу Рамона! Ему давали шанс – он его благополучно упустил, а неудачники нам без надобности! Младшенький ваш, уж простите великодушно, тоже никуда не годился – кроме юбок, ничего на свете не видел, а вот мессир Тьерри… – узенькие глазки господина Калькодиса превратились в две хитрые щелочки. – Поправьте меня, если я ошибаюсь – в своем молчании мессир Тьерри сумел выяснить многое, очень многое…

– Да, но как отнесется к столь неожиданной перемене… Покровитель?

– Сами у него узнайте при встрече, – невесело хихикнул мэтр. – Только вы не хуже меня знаете: он недолюбливает людей, не могущих определиться, на чьей они стороне. Мессир Тьерри, при всех его познаниях, а также скрытых и явных достоинствах – именно такой человек. Он, да простится мне такое сравнение, в точности как египетский зверь кот. Живет в доме, берет пищу из рук хозяина, но уходит и приходит, когда ему вздумается.

– Если твоему господину нужен определенный ответ, он его знает – клясться ему в верности я не стану. С нас достаточно того, во что превратился Рамон, – медленно, тщательно подбирая слова, произнес Тьерри, в глубине души ожидая быстрого возмездия за дерзость. Однако толстяк лишь выразительно развел руками:

– Не станете, так не станете – дело ваше, выбор тоже за вами. Что касается мессира Рамона… Он всего лишь получил то, о чем просил. Не наша вина, что он не справился с тяжестью возложенной ноши. Или вам нужны мои извинения, на пергаменте, со своеручной подписью и заверенные сами-знаете-чьей печатью?

– Хорошо, хорошо, обойдемся без долгих расшаркиваний, – несколько поспешно, на взгляд Транкавеля-среднего, вмешался хозяин Ренн-ле-Шато. – Верно ли я понимаю, что заключенные нами соглашения и планы остаются в силе, за единственным исключением… Тьерри отныне занимает место Рамона?

– Совершенно верно, – лучась благожелательностью, заверил мэтр Калькодис. – Позже, в более удобное для вас время, я наведаюсь еще разок – со всеми этими расписками и договорами, дабы внести необходимые исправления и дополнения. Крючкотворство, господа, страшная сила… Задуманное должно продолжаться – ветер дует в благоприятную сторону, мельница вращается, мука мелется… К вам тут несколько недель назад заглядывал гость от мадам Элеоноры, верно?

Гостя Тьерри мельком видел. В отличие от мэтра Калькодиса и его господина, этот прибыл вполне обычным путем, по дороге, называемой Арлесией. Однако в нем ощущалось нечто, свойственное этим двум загадочным господам. В Ренне гость пробыл всего пару дней, общаясь в основном с мессиром Бертраном и его наследником, но Тьерри без труда разузнал имя приезжего – Ангерран де Фуа. Имя, как полагал Тьерри, было фальшивым, а преклонный возраст сего шевалье отнюдь не соответствовал ни его бодрому внешнему виду, ни живости характера. Исполнив свое загадочное поручение, мессир Ангерран столь же спешно и потихоньку отбыл к побережью.

Транкавель-старший ограничился коротким кивком, подтверждая.

– Он наверняка доставил весточки от госпожи Пуату, – продолжил развивать свою мысль толстяк, – в которых эта мудрая дама неоднократно подчеркивала и настаивала: срок пришел. Те, чье присутствие вам мешало, отправились в свой безумный поход. Руки у вас развязаны. Честно говоря, я в толк не возьму: какова причина вашего замешательства?

– Не так-то просто заставить подняться целую провинцию…

– Ай, бросьте! – с истинно иудейским пренебрежением отмахнулся мэтр Калькодис. – Кто истинный сюзерен в Лангедоке, я вас таки спрашиваю? Последнему попрошайке на рынке в Тулузе известно – ваша милость! Ну, так чего ж вы ждете, спрашивается? Гласа небесного, огненных письмен на облаках? Устроим, если позарез необходимо.

– Все начнется тогда, когда я сочту нужным, – сказал, как отрезал, мессир Бертран. – Не раньше и не позже.

Господин Калькодис по-лошадиному фыркнул:

– Ну-ну. Опять ваша хваленая самоуверенность. Надеюсь, вы хоть в этот раз не допустите промаха. Засим – нижайше прошу прощения, мессиры. Дела, знаете ли. Постоянные дела, хлопоты, заботы о благе ближних своих… Мое глубочайшее почтение, – пятясь спиной вперед, толстяк достиг ступенек лестницы и начал вперевалку спускаться, пока не исчез из вида.

– О каких договорах он тут рассуждал? – вполголоса осведомился Тьерри, но ответа не дождался. Его отец, помрачневший и вновь нацепивший маску непроницаемости, загрохотал вниз по лестнице следом за удалившимся гостем, небрежно бросив через плечо: «Идем, поговорим».

Задумывая черные дела,
На небе ухмыляется луна,
А звезды будто мириады стрел.
Ловя на мушку силуэты снов,
Смеется и злорадствует любовь,
И мы с тобой попали на прицел…

Я же своей рукою
Сердце твое прикрою:
Можешь лететь и не бояться больше никого.
Сердце твое двулико:
Сверху оно набито
Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно.

Смотри же и глазам своим не верь:
На небе затаился черный зверь.
В глазах его я чувствую беду.
Не знал и не узнаю никогда,
Зачем ему нужна твоя душа —
Она гореть не сможет и в аду…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ХОЛОДНЫЕ ТУМАНЫ КАМАРГА

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дальняя вилась дорога

14 октября 1189 года.

Легендарное Mediterran mare, Средиземное море, оказалось вовсе не таким, как представлял его по рассказам очевидцев сэр Гай. Оно мало чем отличалось от виденных им Дуврского пролива или Ирландского моря – пепельно-серое, хмурое пространство волнующейся воды, равномерно кидающее взлохмаченные крутые волны на приступ неподатливой тверди. Только берег был иным. Не привычный скалистый, как в Британии, а рыже-глинистый, поросший выгоревшей за лето густой травой и низкими, скрюченными в три погибели соснами.

– Это еще что, – тоном бывалой путешественницы заявила мистрисс Изабель, борясь с порывами ветра, норовившими сдернуть с нее дорожный плащ. – Через неделю-другую поднимется мистраль, сильный ветер из долины Роны, и тогда все – ни один капитан без необходимости не высунется из гавани. Мистраль дует зиму напролет, и на берегах Лионского залива и итальянской Лигурии люди терпеливо сидят по домам, ожидая весны.

– А как же крестоносное воинство на Сицилии? – озадачился мессир Гисборн, вспомнив заодно о собственном давнем намерении добраться к Рождеству до Константинополя. – Им тоже придется ждать?

– Если они не хотят по собственной глупости утратить корабли – потерпят, – припечатала рыжая девица. – Говорят, Сицилия – прекрасное местечко, а Иерусалим и Гроб Господень за одну зиму никуда не денутся.

Правда в высказываниях мистрисс Уэстмор всегда щедро приправлялась неприятной резкостью. Франческо как-то растолковал попутчикам: подобный взгляд на мир именуется «цинизмом», от названия древней философической школы в Греции. Мол, те давно умершие умники тоже считали – незачем приукрашивать действительность красивыми словесами. Милорд Гисборн, выслушав, остался при прежнем мнении: девица из Бристоля от рождения страдает злоязычием и язвительностью. Исправлять ее нрав бесполезно, остается только терпеть. И посочувствовать ее возможному спутнику жизни – такая особа любого доведет до петли или бегства из дома. Единственное спасение: выдать ее замуж за глухого.

Виа Валерия, как называли этот пустующий тракт, тянулась вдоль побережья, огибая холмы и перебираясь через русла высохших речек. В незапамятные времена владычества римских легионов Валерию старательно вымостили плитами светлого известняка и ракушечника, как можно плотнее пригнав их друг к другу. Доказательством того, что некогда здесь проходил оживленный торговый путь, служили две извивающиеся глубокие выбоины, оставленные множеством проехавших здесь колес. Теперь упорная растительность прокладывала себе дорогу, пробиваясь в щели и трещины. Гладкие плиты покрылись выбоинами, где стояла дождевая вода, столбики на обочинах, отмечающие количество пройденных стадиев, покосились, упали либо вообще исчезли. Виа Валерия дремала, погрузившись в многовековое сонное забытье – начиная с полудня путникам не встретилось ни повозки, ни всадника или бредущего по своим делам виллана из окрестной деревушки. Разве что пропылило в изрядном отдалении овечье стадо.

Единственная встреча произошла утром, почти сразу за тем, как отряд, благополучно покинув Безье, вступил на выщербленные плиты старого тракта. За очередным поворотом возникли на обочине двое верховых при одной заводной лошади – их силуэты четко выделялись на залитом утренним солнцем склоне холма. Завидев неподвижно замершие фигуры всадников, Гай и Дугал насторожились было, а Франческо вдруг дал шпоры своему коню и умчался вперед.

– Френсис! – гаркнул Мак-Лауд, приподнимаясь на стременах. – Френсис, назад! Вернись сейчас же, или я… Вот чертов мальчишка!

– Эге, да это ж Лоррейн! – воскликнул, вглядевшись, Сабортеза. На его малоподвижном лице обозначилось даже некое подобие приветливой улыбки, когда старый рыцарь подъехал поближе к загадочным всадникам. – Бог в помощь, старый бродяга!

– И с тобой да пребудет благодать Его, – один из всадников откинул с лица капюшон и церемонно поклонился. Взъерошенная копна светлых, выгоревших на солнце волос над узким сероглазым лицом, рассеянная улыбка… Лоррейн, бродячий певец, самозваный провидец, человек без роду и племени, известный, как уже убедился Гай, всем без исключения жителям здешней провинции. Бродяга где-то разжился лошадью – широкой в кости кобылой почтенных лет и выцветшей соловой масти, меланхолично щипавшей пожухлую траву на обочине. Спутник его, хрупкий угловатый юноша лет пятнадцати, уже о чем-то тихонько толковал с Франческо. – Мир вам, добрые люди. Если мы с моим другом попросимся к вам в попутчики, не прогоните?

– Да что ты, как можно! – Сабортеза являл собой прямо-таки воплощение радушия. Гай с Дугалом недоуменно переглянулись: наблюдать угрюмого храмовника в таком радостном оживлении было столь же странно, как, скажем, лицезреть улыбчивый гранитный валун. Впрочем, подчиненные Могильщика не выказывали ни малейшего удивления, лишь приветствовали бродягу уважительно и сдержанно. – Милости просим, присоединяйтесь! Вот только, э-э… путь у нас неблизкий и неспокойный…

– Я знаю, – спокойно кивнул бродяга. – Оттого и прошу дозволения сопровождать вас на этом пути. Обузой не стану, а в чем смогу – помогу.

– Конечно, конечно! – тут же согласился храмовник. – А кто это с тобой?

Спутник Лоррейна, державший в поводу груженую поклажей лошадь, скромно держался в отдалении. Сэр Гай разглядел только, что это мальчишка-подросток, еще помладше Франческо, тощий и невысокий. Дорожный наряд юнца явно обошелся ему в кругленькую сумму, низко надвинутый берет почти полностью скрывал лицо, оставляя на виду только прямые темные волосы до плеч. Парень показался Гисборну смутно знакомым, но и только – а вот у девицы Изабель, похоже, глаз оказался куда более наметанным. Мгновением раньше, чем певец открыл рот, намереваясь представить своего спутника, раздался резкий насмешливый голос мистрисс Уэстмор:

– О, только этого нам и не хватало! Старые легенды обретают новую жизнь! Феличите, дружок, не желаешь ли кое-что объяснить?

– Не желаю, – с внезапной решимостью заявил молодой человек. – Монна Изабелла, теперь это только мое дело…

– Твоих дел тут нет, Сантино, только общие, – вмешался Мак-Лауд. Он также смотрел на подростка с явным подозрением, искоса, как петух смотрит на зерно, решая: склевать или пройти мимо?..

– Что на этот раз? Нашел себе приятеля, который станет носить за тобой лютню и смотреть тебе в рот, покуда ты толкуешь о промысле Божием? Или это твой младший братец, с которым…

Он осекся, услышав смех. Смеялась мистрисс Уэстмор.

– Что тут забавного, женщина?!

– Господи, – с чувством произнесла Изабель, возводя очи горе, – боже праведный, вы, мужчины, что – поголовно слепцы? Для чего вам даны глаза – читать вывески на кабаках? «Младший брат»! Да ты посмотри на нее!

– На нее?! – тихо ахнул Гисборн.

– На нее, на нее! Должна сказать, мужской наряд ей весьма к лицу. Миледи Бланка де Транкавель, мы искренне рады вновь лицезреть вас в добром здравии!

Сабортеза издал странный звук, словно поперхнувшись. Шотландец выпучил глаза:

– Да когда ж ты успел?!

– Дурное дело нехитрое… – задумчиво протянула рыжая девица. – Ладно, господа, время не ждет. Уверена, сия юница поджидала нас только затем, чтобы попрощаться с возлюбленным и благословить его на дальнюю дорогу, да еще подарить шарфик на память. Очень трогательно. Феличите, душа моя, советую не затягивать с прощальными поцелуями. Мы спешим, а миледи Бланку с нетерпением дожидается дома отец.

– С розгами наготове, – вставил шотландец.

И тут Франческо в очередной раз всех удивил.

– Монна Бьянка поедет с нами, – заявил он, упрямо нагибая голову. – Мы так решили, и иначе не будет. Возвращаться ей некуда.

Лоррейн, почуяв назревающий скандал, отъехал подальше. Сабортеза глядел исподлобья – идея тащить с собой обузу в лице слабых женщин и влюбленных детишек храмовнику ничуть не нравилась – но пока не вмешивался. Подстегнув коня, вперед выехала Изабель.

– Ты что, не слышал, что я сказала, Феличите? – зловеще прошипела она. – Либо девица возвращается в Ренн, а мы едем дальше – либо вы, два голубка, вместе летите на все четыре стороны, и дальнейшая ваша судьба никого не интересует. Тебе ясно? Тогда выбирай.

– В кои веки полностью поддерживаю, – буркнул Дугал. – Френсис, не обижайся, но она в отряде лишняя. У нас жизнь грубая, походная. Маленькие девочки из благородных семейств такую жизнь переносят плохо, начинают чихать, ныть, что стерли седлом попку, и проситься на ручки…

– Зато большие сильные мужчины постоянно жалуются, как им скверно после вчерашнего похмелья и драки с бешеной собакой, из которой они – вот досада! – не вышли победителями, – дрожащим не то от обиды, не то от гнева голосом отчеканила Бланка. – Три дня тому, помнится, именно вы страдали и плакались на жизнь!..

– Ох ты, как мы заговорили, – недобро усмехнулся Мак-Лауд. – Ну так ведь я не по пьянке в канаву упал, милая моя. Может, напомнить имя того бешеного пса, который едва не отправил меня на тот свет? А теперь мне предлагается делить скудный ужин с его сестрицей? Оберегать ее от холода, мошкары и дурного настроения? И все оттого, что кое-кто думает не головой, а…

Шотландец нарочно подбирал самые грубые эпитеты в надежде, что его ругань если не вынудит Франческо к перемене решения, то, по крайности, отпугнет вздорную девицу. Однако результат, которого он добился, вышел прямо противоположным. Франческо густо покраснел, но по-прежнему глядел упрямо. Девица же Транкавель, унаследовавшая фамильную черту – не краснеть, а, напротив, бледнеть от злости – сделалась белой, как мел, и отступаться также не собиралась.

– Дугал, пожалуйста, – поморщился Гисборн. – Надо все-таки трезво смотреть на вещи. В конце концов, мы в немалой степени обязаны юной леди и ее брату своей нынешней свободой.

– Прямо не могу передать словами мою благодарность по этому поводу! – взревел Мак-Лауд. – И благодарность эта будет воистину безгранична, если миледи Бланка позволит нам и дальше обойтись без ее присутствия! Гай, мы стремительно превращаемся в… в черт знает что! В маркитантский обоз! В бродячую труппу лицедеев! Только парочки гулящих женщин недостает! Свой трубадур и свой проповедник уже есть, теперь еще…

– Прибавьте шута-гальярда в вашем лице, мессир кондотьерро, и труппа будет полностью набрана, – не осталась в долгу Транкавель-младшая. – Мы вовсе не навязываемся к вам в попутчики. Если вам претит мое общество – замечательно! Рыдать не стану. Поедем своей дорогой!

– Вот именно, – нерешительно поддакнул Франческо. Живое воображение наверняка уже нарисовало ему апокалиптическую картину: они вдвоем с Бьянкой отважно пробираются через Камаргские трясины.

– Нет… так нельзя, – покачал головой Гай. Пока его друзья и неожиданная попутчица препирались между собой, английский рыцарь пытался найти приемлемый выход из столь щекотливой ситуации. Полбеды, когда мужчина из благородного сословия начинает испытывать нежные чувства к простушке, истинная беда – когда девица-дворянка решает связаться с неподходящей особой. – Мистрисс Изабель… Дугал… Подумайте сами, куда им податься? Если Транкавели хотя бы краем уха прослышат о похождениях леди Бланки… Она сама, может, и уцелеет – поспешно выданная замуж куда-нибудь в отдаленную провинцию или постриженная в монашки. А ее избраннику точно не жить. Прикончат и даже за грех не сочтут. Вроде как шелудивую шавку мимоходом конем затоптали.

– А как можно? – в голос взвизгнула Изабель. – Сэр Гисборн, у нас впереди засада, позади погоня! Лично у меня нет никакого желания постоянно присматривать за парочкой влюбленных идиотов! Только представьте, что будет с нами, если ее папаша…

– Моему папаше нет до меня никакого дела! – голос Бланки сделался столь же склочным, как у мистрисс Уэстмор, разве что на пару тонов повыше. – Он бросил меня и… и я отказалась от него!

– Стало быть, разъяренная родня за тобой не гонится, – усмехнулся шотландец, сменив тон с возмущенного на язвительный. – Уже легче. Изабель, погоди шипеть и плеваться ядом. Вдруг это скандальное создание сумеет убедить нас в своей полезности? Милое дитя, ты в силах сделать что-нибудь своими ручками? Обед сготовить, коня заседлать, ну хотя бы хворост для костра собрать?

– Э-э… – опешившая девушка растерялась. Веселившийся от души Мак-Лауд гнул свое:

– Ага, значит, в дороге от тебя пользы мало. А в постели? Френсис, ну-ка поведай, какова она на ложе? – кельт с интересом оглядел девицу Транкавель с ног до головы и разочарованно прищелкнул языком. – Подержаться явно не за что. Наверное, выдумщица и искусница, каких мало? Сантино, уступишь по доброте душевной даму на ночку-другую? Тогда, так и быть, я соглашусь, чтобы она ехала с нами.

– Еще слово, мессир Дугал, и я… – срывающимся голосом выкрикнул Франческо.

– Ну-ну?.. – шотландец с живейшим интересом посмотрел на него. – Что ты сделаешь? Вынешь свой клинок и разрубишь меня на сотню маленьких кусочков?

– Дугал, – укоризненно одернул сэр Гисборн, – попридержи язык. Франческо, успокойся. Ты же знаешь это порождение далеких гор – хлебом не корми, дай гадость сказать.

В отличие от большинства благородных девиц, Бланка де Транкавель на подобное предложение не залилась краской смущения, а схватилась за висевший на бедре короткий меч или, скорее, длинный кинжал. Мак-Лауд довольно зафыркал, пнул коня и укрылся за возмущенно поджавшей губы мистрисс Уэстмор.

– Извините его, – отвечать за безобразные выходки компаньона, как всегда, пришлось англичанину. – Он действительно бывает груб, и иногда чересчур. Но в одном Дугал совершенно прав. Наше путешествие отнюдь не обещает ни удобств, ни безопасности. Допустим, Франческо и впрямь некуда больше деться, но вы, миледи Бланка… Каждый из нас знает, чем рискует, а вы… вы еще слишком молоды и не представляете, какой переполох вызвало дома ваше бегство…

– Куда меньший, чем бегство моего старшего братца, – сердито вскинув голову, ответила Бланка. – Все я прекрасно представляю, мессир Гай – и трудности, и дорожные тяготы.

– Погоди, погоди, не трещи языком, – встрепенувшаяся Изабель подалась вперед, – повтори-ка, что ты сказала? Касательно твоего старшего братца? Какое бегство?!

– Сбежал братец, – ядовито сообщила Транкавель-младшая. – Оклемался, с десяток человек прислуги положил и удрал. А до того монахи его вразумить пытались, exorcismus проводили, да без толку.

– Он должен был умереть! – столь яростно возмутилась мистрисс Уэстмор, точно не желавший отправляться в мир иной наследник Ренна нанес ей личное оскорбление.

– А он не умер, вот досада, – хмыкнула взбодрившаяся Бланка. – И гонится за вами… то есть за нами. Да-да, и за мной в том числе. Мне об этом сам Лоррейн сказал. Он меня ждал у городских ворот и проводил сюда.

Дугал и сэр Гисборн переглянулись: судьба взбалмошной девчонки и чрезмерно влюбчивого парня-итальянца, похоже, зависела теперь только от их решения.

– В конце концов, все мы в молодости совершали ошибки и делали глупости. Помню, я тоже в ее годы… – примирительным тоном начал Гай.

– …Сбежал из дома с любовником? – невинным тоном предположил Мак-Лауд.

Гисборн подавился собственным языком, а шотландец заржал так, что его собственный жеребец нервно запрядал ушами. Бланка, несмотря на серьезность ситуации, не удержалась и звонко захихикала. Улыбнулся даже насупленный Сабортеза. Мистрисс Уэстмор взглянула на Дугала с явным одобрением.

– Сдается мне, девица Транкавель совершенно права насчет гальярда. Шутовской колпак подойдет тебе куда больше, нежели меч и доспехи. Хочешь добрый совет? Когда надоест убивать людей, попробуй свой талант при чьем-нибудь дворе. Ручаюсь, будешь иметь большой успех.

– Терпеть не могу сильно умных девиц, – огрызнулся скотт. – Гай, ты что, обиделся? Я ж не со зла!

– Я тебя когда-нибудь убью, – буркнул сэр Гай. – Сделай милость, помолчи, пока я говорю. Значит, что я думаю… Пусть леди Бланка едет с нами. Если мы их прогоним, они дальше ближайшего поворота не доберутся. Мессир Бернардоне вроде как собирался остаться на зиму в Марселе? Вот и поедем до города вместе…

Сабортезе предложение явно пришлось не по душе. Ни слова не говоря, он нахмурился, пришпорил своего коня и отъехал к своим подчиненным, плотной группкой дожидавшимся поодаль.

– Но уж там не обессудьте – бросим вас без всякой жалости, – подхватил Мак-Лауд. – А пока едем, советую обоим хорошенько поразмыслить, как вы намерены жить дальше. У Френсиса, насколько я знаю, ломаного пенни за душой нет. У тебя, красотка, тоже. Вот и выкручивайтесь, если не собираетесь пропасть с голоду или подаваться в нищеброды. Любовь – блюдо только с виду красивое. Сыт им никогда не будешь. Френсис, с нынешнего дня отвечаешь за свою милашку головой, понял? Чтоб я не слышал от нее никаких жалоб, причитаний и нытья… Кстати, звать-то тебя как будем? Не Бланкой же, коли ты в штаны вырядилась.

– Пускай будет Реми, – после краткого размышления откликнулась Транкавель-младшая, в душе которой трубили победные фанфары. – Реми д'Алье.

– Реми так Реми, – кивнул шотландец. – Только сама… сам не забывай, кем назвался. Никак обмолвок, никаких оговорок, даже в кругу близких знакомых. Идешь в кусты – оглядись, чтобы никого поблизости. Вздумаешь забраться вечером в палатку к этому красавчику – сидите тише мыши и благочиннее святых братьев на молитве. Понятно?

Спорить с Мак-Лаудом Бланка не решилась, признавая его правоту. Сжав и без того узкие губы в одну прямую линию, девица вымученно кивнула.

– Хоть это она поняла, – пробормотал шотландец и, шлепнув застоявшегося Билаха по шее поводьями, направился к храмовникам. Последовали краткие, но весьма бурные переговоры с предводителем братьев Ордена Тампля.

– Мессиру Сабортезе здорово не по душе наш новый собрат по несчастью, – вернувшись, с ехидной ухмылкой доложил Мак-Лауд. – Я его понимаю: кому охота быть обвиненным в пособничестве и укрывательстве некоей беглой девы? Если ее папаша пронюхает об участии Ордена, скандал неизбежен. Что касаемо вероятной погони… Сей непризнанный пророк и в самом деле уверяет, якобы за нами гонится воскресший из мертвых Рамон Транкавель. Весело, правда? Согласно уверениям Лоррейна, Рамон сейчас в одном из замков, что под рукой Транкавелей. Пытается набрать отряд. Похоже, ему известно, по какой дороге мы едем. Лоррейн, в свою очередь, уверяет, будто знает, где наша улепетывающая добыча – мессир Джейль с чужими сокровищами. Мессир Сабортеза и его соратники желают знать, что нам важнее: спастись самим или догнать Джейля?

– Догнать! – не колеблясь, припечатал сэр Гай. Подумав, добавил:

– И спастись.

– Вновь связываться с безумцем – благодарю покорно, – столь же убежденно заявила мистрисс Изабель. Франческо и Реми разумно предпочли держать свое мнение при себе.

– Честно говоря, жаль упускать возможность как следует проучить этого нахала, – раздумчиво протянул Дугал, пояснив: – Я Джейля имею в виду. От Рамона, как толкует Сабортеза, мы в силах ускользнуть – потому как неизвестно, сколько мечей он ведет с собой, а лезть в драку с наследником здешних краев братьям явно неохота. Ну что, опять рискнем?

* * *

Шевалье Ральф Джейль, верный конфидент вдовствующей королевы Английской Элеоноры Пуату, в данный момент испытывал два противоречивых чувства. Первым была высокопробная ненависть ко всему окружающему миру. Вторым – твердое убеждение, что на его отряд наложили самое настоящее проклятие. Джейль не очень-то верил россказням простецов и ополоумевших монахов о происках зловредных ведьм и колдунов, но сейчас его дела шли все хуже и хуже. Удачно осуществленная вылазка в окрестностях Ренн-ле-Шато и обретение архива были последним светлым проблеском.

После этого все пошло наперекосяк. Драгоценная пленница улизнула прямо из-под носа стражи. Тоби-Стрелок, надежнейший человек, верный и простой как бревно, прошедший и Нормандскую кампанию в разношерстной армии мятежных английских принцев, и Аквитанскую – в войске их папаши Старого Гарри, внезапно тронулся умом. Пришлось бросить его в Безье – под глухое роптание остальных.

Дальше – больше. Ральф не слишком хорошо знал здешние края, но местные жители хором твердили: следуй по римской дороге вдоль побережья и через пять-шесть дней упрешься прямиком в ворота Марселя. Казалось бы, чего проще? Однако за двое минувших суток отряд Джейля не преодолел и трети пути, то и дело останавливаемый мелкими досадными неприятностями. Каждые четверть лиги какая-нибудь из лошадей теряла подкову. Огибая съехавший в море участок тракта, отряд сбился с пути, заплутав в похожих друг на друга холмах. В довершение всего с берберийского берега пришел шторм, принеся с собой проливной дождь и холодный порывистый ветер. Ночлег превратился в непрерывную борьбу с всепроникающей водой, спасением гаснущего костра, усмирением перепуганных лошадей и укреплением шатров, все время норовивших улететь. К утру все ходили невыспавшимися, озлобленными и готовыми вспылить из-за любой мелочи.

Выехали, однако, вовремя, угодив под мелкую надоедливую морось. Под вечер даже посчастливилось: всадники наткнулись на рыбацкую деревушку в три с половиной дома. Люди и лошади заночевали под прохудившейся крышей пустующего сарая, от души благодаря судьбу за столь щедрый подарок, а утром…

Невеселые размышления прервались тоскливым ржанием и осторожным, приглушенным хлюпаньем. У животных и у человека имелись веские причины скорбеть: купленный в Безье для перевозки груза мерин и двое отрядных коней маялись коликами. Минувшей ночью они добрались до прохудившегося мешка отрубей, опустошив его до дна. Теперь лошади безостановочно бродили кругами, испуская совершенно человеческие глухие стоны, с их морд текли вязкие струйки слюны, а животы раздулись вдвое против обычного. Смотреть на мучения бессловесных тварей не было решительно никакой возможности.

Разбитым же носом шмыгал Чиддер, выполнявший в отряде обязанности конюха и только что получивший от мессира Джейля заслуженную трепку за небрежение. Уверения Чиддера в том, что он стреноживал коней и проверял мешки, Ральф пропустил мимо ушей. Кто же добровольно признает себя олухом и разгильдяем?

Остальных подручных Ральф отправил пошарить в поселке на предмет хоть каких-нибудь лошадей. Постоялых дворов с подменными конями на заброшенном тракте не предвиделось – разве что дать изрядного крюка и заехать в Монпелье, – а грехи королей и их подданных, таившиеся в лоншановых пергаментах, весили немало.

«Господи Всемогущий, сидим на куче денег, а проку с них…»

– Здешних одров только на живодерню скопом отправить, – бодро подтвердил вернувшийся из набега тип, возведенный Джейлем в гордое звание помощника и ответственного за все. Полученным при крещении именем своего доверенного лица мессир Ральф не интересовался, довольствуясь прозвищем Скользкого. – Мы купили двоих, но проку от них – что с козла молока. Их нужно кольями с боков подпирать, чтоб не падали. Что делать станем, а?

Ральф отмахнулся, в который раз пересчитывая имеющиеся в его распоряжении силы и припасы. Семь человек, включая его самого. Восемь верховых лошадей и две под поклажу. Надо было прихватить коней былых пленников – запас кармана не тянет.

– В путь, – решил мессир Джейль, вставая с груды прогнивших досок, лет десять назад робко пытавшихся выдать себя за крыльцо в три ступеньки. – Жуем, распределяем поклажу и скачем дальше.

– А они? – голос Скользкого зазвучал сварливыми интонациями рачительного хозяина, видящего напрасно потраченное добро. Он ткнул пальцем в сторону объевшихся коней – мерин уже не мог держаться на ногах и неуклюже завалился набок. – Что, бросим их здешним оборванцам?

– Бросим, и пусть подавятся, – отрезал Ральф. – Ты пойми, со дня на день начнутся шторма. Корабельщики станут отсиживаться по гаваням. А мне позарез нужно через седмицу-другую добраться до Сицилии.

– Ты платишь, мы делаем. Тебе виднее, – лаконично откликнулся подручный. – Коней только жаль. Подохнут ведь.

– Наплевать, – порой Джейль начинал сожалеть, что не выбрал другое ремесло. Милость госпожи Элеоноры и близость к сильным мира сего не стоили всей той грязи, в которой ему частенько доводилось барахтаться в поисках утраченных жемчужин.

* * *

Подобно тому, как болотная трясина затягивает неосторожно свернувшего с тропы и оступившегося путника, так и совершаемые нами поступки влекут нас к небесам или к падению в пропасть. Как бы ты не пытался свернуть с погибельной дороги, обстоятельства оказываются сильнее, вновь и вновь возвращая тебя в проклятый круг.

За последние два дня Гиллем де Фортэн на собственной шкуре убедился в справедливости сей простой истины. Единственный необдуманный шаг – и теперь ему не вырываться, он обречен скатываться ниже и ниже, обречен, как прикованный незримой цепью, следовать за павшим сюзереном.

Мыслей о бегстве у него больше не появлялось, и Гиллем старался даже мысленно не вынашивать подобных замыслов. Он боялся – как, впрочем, и все в их отряде, в большей или меньше степени – и уже не пытался скрывать свой страх. Ему хотелось только одного: чтобы эта безумная круговерть закончилась. Все равно, как. Пусть даже ценой их гибели. Иногда ему казалось, что смерть будет куда лучшим уделом, нежели преследование, в которое их увлек Рамон де Транкавель. Еще несколько дней такой жизни, и они точно превратятся в Дикую Охоту, мертвецов, обреченных до Второго Пришествия гнаться за недостижимой добычей.

…После визита мэтра Калькодиса в уединенный охотничий домик Рамон несколько оживился и воспрял духом, устроив перекличку соратников. Из первоначальной группы его не покинули всего пятеро, включая Гиллема – те, кому было некуда сбежать и негде укрыться. Рамон равнодушно проклял струсивших и приказал немедля выступать в путь – к Фортэну, прилепившемуся на склонах горы Рокко-Негро. По прямой, как летают птицы, замок семейства Бланшфоров и нынешнее убежище наследника Ренн-ле-Шато разделяли всего пять с небольшим лиг. Иное дело, что эти лиги пролегали через скалистые предгорья Рокко, приличных дорог там не имелось, а извилистые тропинки отличались прихотливостью и непредсказуемостью. Ночью там можно было запросто переломать ноги лошадям и свернуть собственную шею.

Возразить Рамону никто не решился – выехали по его слову, несмотря на поздний час и сгущающуюся темноту. Промыслом Господним (хотя Гиллем все больше склонялся к мысли, что Господь тут совершенно не при чем, а их везение обеспечено совсем иными покровителями) никто не пострадал и не убился. Ближе к рассвету половину неба с гаснущими звездами загородила непроглядная тьма – скальные уступы и выраставший из них Фортэн – не столь большой, как Ренн, но зато слывший совершенно неприступным.

Несмотря на то, что Фортэн был его и Идуанны родным домом, Гиллем де Бланшфор не испытывал к нему никакой привязанности. Отчасти причиной этому служило принятое года три назад решение правителя края, Бертрана де Транкавеля. После смерти предыдущего владельца замка, отца Гиллема и Идуанны, Железный Бертран издевательски заявил, что у наследника семьи слишком много иных обязанностей, чтобы еще добросовестно управлять замком и прилегающими землями. Посему Фортэн переходит к Амьену де Бланшфору, родному дядюшке Гиллема – дабы тот от имени своего сюзерена содержал укрепление в надлежащем порядке, ежегодно выделяя непутевому племяннику круглую сумму на проживание, пропитание и прочие расходы. Дядюшка Амьен соглашения пока не нарушал, однако старался, дабы визиты племянника в родовое гнездо были как можно более редкими и краткими.

И, само собой, мессир Амьен де Бланшфор совершенно не обрадовался, когда спозаранку под воротами замка объявился Рамон де Транкавель собственной персоной, за коим тащилась малая компания весьма потрепанного и унылого вида. После долгого переругивания со стражей на воротах и ожидания, занявшего почти час, управляющий замка соизволил подняться на стену и лично взглянуть на незваных гостей. Приказа открыть ворота так и не последовало – и из первых слов господина Амьена стало ясно, почему. Хозяин Фортэна уже знал о происшествии в Ренне – в общих чертах и без красочных подробностей, но знал. Птицы, как известно, куда быстрее людей, а горы для них не помеха. За двое минувших суток из голубятни Ренн-ле-Шато выпорхнуло немало крылатых гонцов, оповестивших подданных Бертрана Транкавеля о том, что его наследник нынче в немилости и опале.

– Ничего я вам не дам, – без обиняков заявил с надежной высоты надвратной башни мессир Амьен, человек средних лет, слывший упрямым, как кабан, и преданным, словно гончий пес. Слово графа Редэ было для него законом, а Рамона он всегда недолюбливал, не считая нужным скрывать свою неприязнь. – Ни людей, ни припасов. Ступайте, ваша милость, туда, откуда взялись. Вам тут больше не рады. Послушайте лучше доброго совета: возвращайтесь домой и повинитесь перед отцом. Он разослал по графству бумагу, в коей говорится…

– Открой ворота! – раненым волком взвыл Рамон. – Открой, мерзавец! Я приказываю!..

– Чихал я на ваши приказы, – с нескрываемым злорадством ответствовал комендант Фортэна. – Говорю же: вашим батюшкой велено прибежища вам не давать. А ежели станете упорствовать и настаивать, то, Богом клянусь, повяжу вашу шайку и отвезу в Ренн! Пусть господин Бертран сами решают, как с вами быть!

В темных глазах Рамона появилось, подобно всплывающему из глубин чудовищу, неуловимо-отсутствующее выражение, предвестник надвигающейся грозы. Гиллем по опыту знал – еще мгновение-другое, и вокруг Рамона начнут твориться странные вещи. Люди, доселе упорствовавшие в своем мнении, станут послушно повторять слова наследника Ренна. Свечи и факелы погаснут, как от сильного дуновения ветра. Похолодеет, сделается стылым и промозглым воздух. Рамон превратится из человека в нечто, распахнутую дверь, сквозь которую в мир заглядывает ухмыляющееся безумие.

…И мессир Амьен, не желающий уступать в споре, шагнет между зубцов крепостной стены – с рассеянной улыбкой, не понимая, что творит…

– Не надо, – собравшись с духом, Гиллем осторожно потряс сюзерена за плечо. – Не надо, Рамон. Оставь его. Найдем помощь еще где-нибудь.

Несколько тягучих, звенящих от напряжения мгновений Гиллем де Бланшфор пребывал в твердой уверенности: вот и пришел конец его бестолковой и грешной жизни. Но застывшее янтарной смолой время покатилось дальше, Рамон тряхнул головой, приходя в себя, и глухо рыкнул в сторону коричневых с желтыми прожилками стен Фортэна:

– Я тебе это припомню… Попросишь еще пощады, умолять будешь…

– Будет, будет, а как же, – торопливо поддакнул Гиллем, озираясь и воочию выясняя неприглядное обстоятельство – они остались втроем. Под шумок двое былых преданных клевретов и единомышленников наследника Ренна предпочли исчезнуть, оставив на память о себе удаляющийся цокот копыт по скользким камням. Монтеро д'А-Ниор, правда, пребывал на прежнем месте, продемонстрировав стоявшему на стене мессиру Бланшфору пару непристойных жестов.

– Почему ты их не остановил? – накинулся на приятеля Рамон.

– А зачем? – вопросом на вопрос откликнулся Монтеро. – Они всю дорогу шептались у меня за спиной, как бы половчее смыться. Если бы они остались, у нас только и забот было, что приглядывать за ними. Так куда теперь подадимся, господин и повелитель?

– Не знаю, – искренне признался наследник де Транкавелей. Мир внезапно повернулся к нему совершенно незнакомой и непривычной стороной, напрочь отказываясь потакать его желаниям и повиноваться его распоряжениям. Люди, коих он самоуверенно почитал преданными до гроба, один за другим покидали его. Ренн-ле-Шато закрыл перед ним ворота, также поступили в Фортэне, и, куда бы он не направился, его ждет столь же ледяной прием.

– Мэтр Калькодис, между прочим, сулил проводника, когда мы доберемся до римской дороги, – отважился напомнить Гиллем. Ответом стало желчное замечание:

– И что же, ты предлагаешь втроем мчаться за нашими беглецами, которые, если верить почтенному мэтру, нашли себе каких-то покровителей и обзавелись охраной?

– Тогда одна дорога – в Ренн, – даже в причудливом окружении Рамона мессир А-Ниор выделялся странным характером: он с одинаковым равнодушием воспринимал и творимые Рамоном бесчинства, и мысль о том, что за них рано или поздно придется ответить, на том свете или на этом. Монтеро был одним из немногих, принимавших участие в ритуалах Санктуария, которые не вызывали у него ни восторга, ни отвращения. Его вело по жизни болезненное любопытство: а что будет дальше? – Тебя папенька с братцем, может, и простят, а нас вздернут – в назидание и заради поучительного примера. Спляшем вдвоем, как в былые времена, верно, Красавчик?

– Катись ты… – уныло отругнулся Гиллем. Дальнейшее стояние под стеной становилось бессмысленным: мессир Амьен ушел, расхрабрившаяся стража уже начала выкрикивать в адрес былого наследника Ренна и провинции замысловатые оскорбления и предложения касательно ожидающей его судьбы.

– Едем к Виа Валерия, – внезапно решил Рамон, положив конец перебранке спутников.

Прикинув время и возможности беглецов, Гиллем только развел руками: те наверняка уже успели одолеть не меньше трети дороги к Марселю, и возможность догнать их представлялась весьма сомнительной. Однако усомниться, а тем более вступить в пререкания с Рамоном – себе дороже.

* * *

Проводник дожидался в условленном месте.

Как и заверял мэтр Калькодис, пройти мимо него было невозможно – заметив трех приближающихся всадников, он поднялся с обочины и лениво встал посередине дороги. При виде посланца мэтра Гиллем в очередной раз подумал о спасении души, придя к безнадежному выводу – слишком глубоко он увяз в болоте грехов и проступков, чтобы надеяться на прощение. Следовать за таким проводником – все равно что добровольно встать на дорогу в ад.

Посланец тем временем зевнул и нехотя подошел ближе, заставив лошадей нервно запрядать ушами и попятиться. Лошадок можно было понять: попробуй-ка сохранить твердость духа, когда на тебя наступает здоровенный зверь ростом не меньше испанского мула, поросший черной клочковатой шерстью и с вытянутой клыкастой мордой, в точности рылом морского чудовища! Язык как-то не поворачивался назвать эту тварь просто собакой. Ни один из его дальних и близких родичей явно никогда в жизни не опускался до дружелюбного помахивания хвостом, приношения шлепанцев хозяина и дремоты у полыхающего камина.

Черная псина окинула Рамона де Транкавеля оценивающим взглядом. Глазки у зверюги были маленькие, близко посаженные, с красноватым отливом. Чуть позже выяснилось, что пес носит ошейник – широкую кожаную ленту с заклепками, на которой болтается крохотная подвеска, алый камешек в медной оправе.

– Ты… Тебя прислали за нами?.. – голос Рамона неуловимо дрогнул. Пес с достоинством наклонил косматую башку, и, развернувшись, потрусил по старой дороге. Отросшие кривые когти при ходьбе громко скребли по песчанику.

При общей страховидности хвост у черной псины подкачал: всего-то жалкий обрубок не длиннее пальца, раскачивающийся в такт шагам влево-вправо. Созерцание этого хвоста заставило Гиллема приглушенно фыркнуть, и первоначальный испуг сменился натянутой бравадой. Подумаешь, здоровенная собака. Даже самый натасканный пес – не более чем умное животное. Поблизости наверняка дожидается его хозяин.

Бланшфор-младший только хотел поделиться своими соображениями, как Виа Валерия вильнула, скатившись с пригорка в неглубокую, ставшую весьма людной ложбину.

На первый взгляд, в разбитом у обочины лагере обосновалось не меньше двух или трех десятков человек. Тлел костерок, неровными рядами выстроились холщовые навесы, бродили оседланные лошади. Кто-то бездельно валялся в пожухлой траве, кто-то сидел у огня. Бренчал расстроенный рыль, и несколько луженых глоток старательно выводили:

…А добыча измельчала, йо-хо-хо,
Все конина вместо сала, йо-хо-хо,
В кошельках металла мало, йо-хо-хо,
Не клиент, а скупердяй!
Это что же за работа? Йо-хо-хо…
Разбирает нас зевота – йо-хо-хо,
Даже грабить неохота – йо-хо-хо,
Хоть обычаи меняй…

– Иисус Спаситель, ну и сброд! – громко возмутился Гиллем де Бланшфор. – И вот это – обещанная помощь?! Да им же одна дорога – до ближайшей виселицы!

По злокозненной прихоти судьбы его слова в точности совпали с окончанием песни и прозвучали в абсолютной тишине. Два десятка голов повернулись на голос, множество глаз внимательно и недобро впились в пришельцев. Черная псина утробно гавкнула. Гиллем побледнел и попятился.

– Вроде у этого красавчика что-то лишнее надо отрезать, – задумчиво произнес один из сидевших у костра, долговязый детина с невыразительным лицом, поигрывая длинным охотничьим ножом. – Не пойму только, что. Язык, что ли, ему подкоротить? Как думаете, братие?

– Какой там язык? Совсем у тя глаз замылился, Шустрик, – хриплым басом сказал неопрятный толстяк, опирающийся на суковатую дубину. – Это ж петушок, аль ты не видишь? Каплуна с него сделать надобно…

Поляна взорвалась грубым хохотом, не сулившим, впрочем, никакого веселья Гиллему де Бланшфору – упомянутый красавчик затрясся, как лист на ветру, и спешно спрятался за спину Рамона. Долговязый с ножом сделал шаг вперед, нехорошо улыбаясь.

– Спокойно, ребятки, – прогудел еще один голос. – Великое дело, петушок не в свой черед прокукарекал. Что ж нам, обижаться на глупую птицу? Ну-ка, вольный люд, дорогу атаману!

Помимо гортанного акцента простеца, урожденного в глухомани провинции Лангедок, в этом голосе слышались отчетливые властные нотки. «Ребятки» уважительно расступались перед его обладателем – низкорослый, кривоногий, чудовищно плечистый человек, до самых глаз заросший дикой пегой бородищей, уверенно протопал через поляну и остановился в трех шагах от Рамона сотоварищи.

– Вы, значит, будете его милость Рамон де Транкавель, – безошибочно определил бородач, не удостоив двух прочих даже беглого взгляда. Рамон кивнул, с трудом удержавшись от брезгливой гримасы: от атамана ватажников так и шибало кошмарной смесью кислого пива, застарелой грязи, пота и еще какой-то трудноопределимой дряни. В руке бородач сжимал широкий топор с тронутым ржавчиной лезвием. – Ага. Ну так старый ко… в смысле, благородный мессир Калькодис, он так и упреждал: пожалуют, мол, трое. Двоих, говорит, коли будет надо, хоть поджарь да съешь, невелика потеря. А один, говорит, его сразу отличишь, не ошибешься, – вот его, мол, слушайся в точности как меня. Нам что, дело служивое – раз его милость прикажут, не хочешь, а сделаешь… Меня Ротаудом звать. Ротауд Длиннобородый, стало быть, и надо всей этой вшивой командой я вроде как воевода. А может, ваша милость, слыхали прежде про Ротауда Длиннобородого?

– Нет, – процедил Рамон. На самом деле что-то такое он давным-давно слышал… что-то не совсем хорошее… или совсем нехорошее… но вспоминать сейчас не было ни времени, ни желания. – Сколько у тебя людей?

– Людей-то? – Ротауд странно ухмыльнулся. – Людей две дюжины да еще трое. Все конные и оружные. А что за дело-то будет? Убить, что ль, кого?

– Убить, но сперва – догнать. Я ищу людей, проезжавших два или три дня тому по этой дороге в направлении Марселя. Их, вероятно, около десятка, с ними женщины, двое. Женщины нужны мне живьем, остальные должны умереть, – ледяным тоном произнес Транкавель. – Задача ясна? Справишься?

Косматый Ротауд откровенно поскреб в затылке.

– Два-три дня тому… Давненько! Далеко уехали-то, поди… Ладно, Бербера кого хошь вынюхает. Эй, Бербера! Кончай жрать, бесовское отродье! Как, выследишь добычу его милости, подстилка для блох?

Пес по имени Бербера не торопясь вынул уродливую морду из чьей-то миски, мрачно глянул на Ротауда красными глазками и коротко рыкнул, выражая свое сугубое презрение жалким людишкам, посмевшим усомниться в его способностях.

– Вынюхает, – веско заявил бородач. – Дак нам собираться?

– Собирайтесь, – утраченная было под стенами Фортэна самоуверенность вернулась к Рамону. Им по-прежнему дорожили, оказывали ему ценные услуги и необходимую поддержку в трудный миг. Какая разница, откуда мэтр Калькодис взял эту разномастную свору, если они готовы служить ему, Рамону де Транкавель?

– Гей, ублюдки! – жизнерадостно заблажил Ротауд, и, переваливаясь, устремился к навесам. – Хорош задницы греть! Дело не ждет! Лагерь сворачивать, костры заливать, да по коням! Кто промешкает – удавлю!..

– И с кем мы только связались? – риторически вопросил Монтеро д'А-Ниор.

Пришедший в хаотическое на первый взгляд движение бивак таял, стремительно превращаясь из оравы бесцельно прохлаждающихся людей в готовый к дальней дороге отряд. Вскоре напоминанием о разбитом тут лагере служили только черные дымящиеся кострища, пятна примятой травы на месте свернутых палаток да кучки конского навоза. Пестрая шумная кавалькада выкатилась на тракт и помчалась вдоль моря, растянувшись вереницей, тревожа покой старой дороги дробным перестуком лошадиных копыт.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Черные начинают и…

16 октября.

Бланка отсутствовала всего три дня, а ее старший брат с горечью был вынужден признать: именно сейчас ему позарез не хватает общества сестренки. Ум Бланки был тем алмазной твердости оселком, о который он оттачивал лезвие своих замыслов. Она обладала умением ловко обнаруживать прорехи в создаваемых им хитросплетениях интриг, щедро делилась с ним своим жизнелюбием и уверенностью в том, что перед ними не устоит любая преграда – и вот теперь исчезла. Она жива, здорова и вроде бы счастлива, но теперь ее очарование и ее улыбка принадлежат кому-то другому, а ему остались только воспоминания. Да еще совершенно неожиданный подарок, обнаруженный служанками в покоях молодой госпожи.

Зная, сколь искренне сестрица ненавидит обязательные для благородной девы занятия рукоделием, Тьерри немало удивился, когда ему принесли тяжелый отрез темно-синего бархата мавританской работы. Бланка потратила сперва немало сбережений, а потом – немало ночей, втайне от всех расшив кусок ткани россыпью аккуратных золотых пчелок и превратив его в знамя.

Стяг давно угасшей династии Меровингов.

Почему ей взбрела в голову такая идея – сказать трудно. Как и большинство Транкавелей, Бланка отличалась изрядной своенравностью, а любую тайну считала прямым вызовом своей персоне. Она наверняка подслушивала беседы отца и Рамона. Возможно, читала кое-какие книги из секретной библиотеки Ренна. Конечно, вряд ли ей все было полностью понятно, но и понятого оказалось достаточно, чтобы вдохновить девицу Транкавель на создание вот такого шедевра. И ведь никому ни словом не обмолвилась, чертовка!.. Тьерри полюбовался переливами матово-синей ткани и блеском золотых нитей, решив, что пока повесит знамя у себя в комнатах. Укреплять его на стене Большой залы, вынося тем самым на всеобщее обозрение, было бы преждевременно. Может быть, через несколько дней…

Сейчас он был один – сидел в дальнем углу своих покоев в Северной башне, наслаждаясь краткими мгновениями тишины и спокойствия и размышляя о том, что всю его жизнь до сего момента можно описать этими двумя словами. Тишина и спокойствие. Что думают сторонние люди, когда речь заходит о нем, Тьерри де Транкавеле? Вряд ли много они думают, эти ничего не подозревающие посторонние. Надо же, средний сын Железного Бертрана – ни капельки не в отца, и в кого только уродился? В Бешеном Семействе – то ли черная овца, то ли белая ворона. Тихий книжник, себе на уме, малоразговорчив, даже, может быть, изрядный тугодум с виду.

Ах, если бы они только знали! Если бы догадывались, что именно он дергает невидимые нити, играя на чужих страстях и недостатках, обращая любое случайно брошенное слово себе на пользу, стравливая враждующих и укрепляя возникающие привязанности. Даже отец не подозревает, к скольким шагам в нужном направлении его исподволь подтолкнул средний отпрыск, никогда не повышающий голоса и не вступающий в споры. Вовремя произнесенная фраза, кстати пущенный слух, «случайно» подсказанная идея… правильно составленное письмо, попавшее в нужные руки, и при необходимости – крупинка яда, оброненная незаметным человеком в нужный бокал… Транкавель-старший не слишком жаловал тонкое искусство плетения интриг, предпочитая прямолинейную властность, Рамон и вовсе брезговал «византийщиной», Хайме не вникал по молодости лет. Один Тьерри кропотливо и незаметно сплетал свою паутину, вечно оставаясь в тени.

Но тихая прежняя жизнь закончилась. При всей свой лживости сладкоречивый мэтр Калькодис был прав в одном: затянувшаяся игра подошла к финалу. Именно теперь он, Тьерри де Транкавель, средний сын Железного Бертрана, милостью Божией наследник отцовского титула и (ах, как звучит!) короны Меровингов, должен показать всем – и врагам, и соратникам – кто здесь настоящий хозяин. Хватит оставаться в отдалении, хватит быть безмолвной тенью – пусть шелковая перчатка уступит место латной рукавице.

Остается сделать шах и мат королю – что, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, займет довольно протяженное время. Тьерри рассчитывал управиться к наступлению весны или лета следующего года. Это – если ему удастся подчинить строптивых баронов; если удастся собрать и удержать в повиновении окситанскую армию; если по пути к столице эта армия не погрязнет в грабежах и осенней распутице; если в рядах сторонников не отыщется Иуды, а в день своего триумфа он сохранит достаточно бдительности, чтобы вовремя увидеть припрятанный в рукаве былого верного союзника кинжал… тогда, возможно, старательно вышитое Бланкой знамя и впрямь станет священным стягом возрожденной династии древних королей.

Совсем скоро, где-то спустя четверть часа, ему предстоит совершить первый ход новой партии. Двумя этажами ниже, в уединенном, достаточно просторном помещении соберется около двух десятков человек – облеченных немалой властью, тех, чье слово способно поднять провинцию на мятеж. Официально они приглашены на поминальную трапезу по безвременно усопшему Хайме. Сегодня днем в фамильном склепе Транкавелей прибавится еще один гроб и еще одна погребальная доска – пока вырезанная из дерева, позже ее заменят на мраморную.

От этой мысли Тьерри сморщился, как от внезапной зубной боли.

Признаться честно, затея с мнимой кончиной младшего брата с самого начала была ошибкой, единственной крупной прорехой в безукоризненно сплетенной паутине. Тьерри перехитрил сам себя. Проблема заключалась в том, что младший де Транкавель по юношескому легкомыслию и упрямству характера совершенно не понимал запутанных игрищ старшего брата. Случайно вышло, что Хайме оказался посвящен в кой-какие не вполне благовидные дела, относящиеся к Плану – и настоятельно потребовал ответа у Тьерри. Тогда Тьерри как-то выкрутился, смешав правду, полуправду и откровенный вымысел. Хайме поверил – это было хорошо; однако возомнил себя причастным к Большой Игре, и вот это было уже плохо. Тайны и секреты держались в романтически настроенном юноше немногим лучше, нежели вода в дырявом ведре. С этого момента, пока младший брат оставался в замке, Тьерри ни на минуту не мог чувствовать себя в безопасности относительно своих планов.

Вообще-то, нужно было просто дать братцу возможность незаметно уехать. Хайме тяготился разлукой со своей возлюбленной, ему не сиделось на месте, юноша ждал только повода вскочить в седло. Отец, конечно, был бы недоволен, устроил бы разнос, но уже назавтра махнул бы рукой – великое дело, младший сын за приключениями подался… Однако Тьерри в те дни увлеченно искал новые способы упрочить связь с Ренном и убедиться в собственных возросших способностях. Способности эти и впрямь росли день ото дня, что несказанно радовало Тьерри – настолько, что на какое-то время он позабыл об осторожности. Как подросток, впервые получив в подарок от отца настоящий охотничий лук, целит во все, что попадется на глаза, так и Тьерри пробовал свою Силу по поводу и без. И когда возникла настоятельная необходимость надолго отослать куда-нибудь восторженного братца, мгновенно возникшая идея показалась среднему Транкавелю блестящей.

Он приволок из подземелья замка Тень, двойника Хайме. Капля крови, прядь волос, ношеная рубаха, ритуал, не столь сложный, сколь скучный… Подмена прошла великолепно. Никто, включая отца и Рамона, ничего не заподозрил, Хайме отправился в свое паломничество… а Тьерри заработал непреходящую головную боль.

Вызванная из неведомой бездны Тень действительно была безукоризненна в подражании оригиналу. Двойник не только вел себя совершенно как Хайме – он жил нормальной человеческой жизнью: смеялся в ответ на шутку, проголодавшись, садился за стол, волочился за смазливыми служанками… порезав случайно палец, ругался, и то, что текло из ранки, на вид было в точности похоже на человеческую кровь. Однажды, наблюдая за подменышем, Тьерри невольно задался вопросом: «Да полно, призрак ли это?» – и от этой мысли волосы у него на затылке встали дыбом, ибо творить живое под силу лишь Всевышнему. «Но если созданный мной призрак таков, то какие же чудовищные силы я неосторожно разбудил там, в подземельях Ренна?! И какую плату эти силы стребуют с меня или с моего несчастного брата?!» С этих пор Тьерри положил себе за правило как можно реже прибегать к новообретенным способностям.

Однако неприятности на этом не закончились. В своем удивительном совершенстве Тень копировала не только внешнюю составляющую младшего Транкавеля – унаследовав от оригинала память, двойник оказался столь же и даже более невоздержан на язык. Его требовалось постоянно направлять и наставлять. Тьерри изо всех сил старался удерживать Тень подальше от замка – на всех этих якобы затянувшихся охотах и долгих поездках в гости – находил причины, дабы поддельный Хайме поменьше общался с редкими гостями, с отцом и старшим братом, но легче от этого не становилось. Не раз и не два Тьерри горько пожалел, что вообще затеял аферу с подменышем.

Наконец, само время играло против замыслов Тьерри. Близился срок окончания жизни Тени: призрак был не вечен, его существование ограничивалось 31 октября, Днем Всех Святых, Самайном старой веры. Тьерри даже представить себе не мог, что тогда произойдет. То ли подменыш изойдет едким дымом на глазах десятка потрясенных свидетелей, то ли просто не обнаружится утром в своей постели… Так или иначе, внезапное исчезновение одного из сыновей Железного Бертрана обернется немалым скандалом, бесплодными разысканиями и прорвой всяческих кривотолков. И как назло, от настоящего Хайме до сих пор не пришло ни единой весточки. Тьерри подозревал, что бестолковый младшенький, оказавшись поблизости от своей ненаглядной Беренгарии, тут же забыл про любые договоренности, а значит, бесполезно дожидаться его к условленному сроку. Но что же тогда делать?..

Ответ напрашивался сам собой. Не ждать в тревоге и волнениях грядущего Самайна, но собственной рукой разрубить запутавшийся узел. Пусть Тень в последний раз выйдет на подмостки, произнесет необходимые слова – и вернется в Бездну, ее породившую. Исчезновение же обставим так, будто взбалмошный юнец наконец собрался с духом и удрал из опостылевшего дома.

Вняв мысленным просьбам Тьерри, судьба подкинула ему замечательно подходящую ситуацию: Рамон притащил в замок похищенную в Тулузе девицу. К ней на выручку пожаловали ее спутники, самоуверенно пытавшиеся выдать себя за посредников в Большой Игре. Раскусив их незамысловатую хитрость, Тьерри в душе посмеялся – и решил, что их появление прекрасно вписывается в его планы. Также как и объявившийся в Куизе подозрительный тип в компании с шайкой отъявленных головорезов. Тип, как ни странно, при более подробном рассмотрении, оказался самым настоящим порученцем мадам Элеоноры Аквитанской – хорошие отношения с которой были необходимы Лангедокскому Заговору как воздух для дыхания и вода для утоления жажды.

Вьющиеся нити соединялись в хитроумный узор, видимый одному лишь Тьерри. Призрак, конфиденты подлинные и мнимые, Рамон, чьей душой в последнее время все более овладевала Тьма, архив английского канцлера, подозрительная и слишком много знающая девица-торговка из Британии – здесь было, где разгуляться изворотливому уму. Тьерри казалось, он предусмотрел все.

Кроме одной-единственной вещи.

Тень, которую он подослал к незваным гостям с загадочными речами, которой перерезал горло на балконе донжона – Тень эта, вопреки всем его расчетам, не развеялась туманом и не рассыпалась прахом. Она грузно перевалилась через перила и упала во двор, расплескав по старым камням лужу темной крови.

Ночь после кончины Призрака стала наихудшей в жизни Тьерри. Он был уверен, что вот-вот сойдет с ума, не в силах понять, кто уехал вслед за наваррской принцессой, а кто остался в Ренне. Неужели замок решил таким жутким образом проучить его за самоуверенность? Что, если его кинжал пресек существование не призрачного наваждения, а настоящего, подлинного Хайме? Что, если к подножию своего будущего трона он швырнул труп брата?

В попытке успокоиться Тьерри наскоро провел ритуал поиска – и облегченно перевел дух: аквамариновая нить все так же убегала за окоем Средиземного моря. Стало быть, он не ошибся, убил двойника… Но вдруг насильственная кончина Тени пагубным образом скажется на судьбе прообраза?

И что будет, когда Хайме однажды вернется домой? Как он объяснит людям, присутствовавшим сегодня в замковой капелле на церемонии отпевания и погребения де Транкавеля-младшего, свое чудесное воскрешение? Что скажет Бланка, уверенная, что потеряла любимого брата?

Что проку гадать о еще не свершившемся… Он ведь не Лоррейн, чтобы прозревать будущее. Ясно одно: впредь нельзя повторять подобных ошибок. У него перед глазами живой пример – Рамон, раздавленный доставшимся ему могуществом и ставший легкой добычей Тьмы. Ему сейчас нужно думать о том, как выиграть первое из предстоящих многочисленных сражений – не на поле боя, а под крышей собственного дома, с людьми, присягавшими на верность его отцу. Рассылая гонцов с печальной вестью, Тьерри придерживался определенного выбора: звал тех, кто известен своей склонностью увиливать в решающий момент. К чему приглашать Амьена Бланшфора, что держит Фортэн, или д'А-Ниоров из Лавальде, коли они поднимутся по первому слову Ренна? Для начала необходимо призвать к оружию ближайшую округу, а там, подобно кругам по воде, слух разойдется по всей провинции.

«Странная нынче ситуация, редко такая бывает, – в который раз размышлял Тьерри. – Окситания фактически ничья. Про нас словно позабыли. Старый лис Раймунд Тулузский лет десять тому присягнул Анри Британцу, но с тех пор умерли и король Анри, и герцог Раймунд. Новый правитель Тулузы отнюдь не торопится приискать себе высокого покровителя, мой папенька под шумок провозгласил себя сюзереном Лангедока – и все молча согласились. Даже Фуа, которые спят и видят, как бы половчее прибрать провинцию к рукам. Европейские короли покинули свои земли, стремясь обрести Иерусалим, и никому не приходит в голову, что затаившийся Лангедок вынашивает собственные планы. Быстрота – вот что нас спасет. Чем скорее мы выступим, тем меньше шансов, что Филипп-Август узнает о нашей маленькой проказе. Пусть себе мирно плывет за компанию с Ричардом в Палестину…»

Скрипнула дверь, пропуская вначале слугу с раскачивающейся масляной лампой, а затем Бертрана де Транкавеля. За минувшие дни Железный Бертран изрядно сдал, превратившись из вельможи с высокомерными замашками принца крови в усталого раздражительного старика. Тьерри его понимал. Всего за седмицу граф Редэ лишился младшего отпрыска, увидел, как старший своими руками разрушает возложенные на него надежды, и утратил дочь. А в довершение – тщательно выстроенные планы и замыслы придется доверить другому человеку, пусть даже и собственному ребенку, но иному, не тому, кого ты с детства готовил к грядущей миссии. Бертран де Транкавель осунулся, усох и видел мир в исключительно черных тонах.

– Собрались, – буркнул он с порога. – Сидят с постными физиономиями, и каждый ломает голову: как бы свалить все беды на соседа, самому оставшись в стороне? – он тяжело прошелся по комнате и непривычно искательным тоном предложил: – Хочешь, я с ними потолкую? Меня они давно знают, а к тебе могут и не прислушаться…

– Вот именно, – кивнул Тьерри. – Им в первую очередь будет полезно уразуметь, кто теперь хозяин.

– Только имей в виду, не сможешь их убедить – и дело провалено, – на миг воскрес прежний Транкавель-старший, не имевший привычки смягчать удары. – Они побегут, увлекая за собой прочих нестойких, а ты останешься посреди глубокой навозной лужи.

– Утешает, что буду плескаться не в одиночестве, – уныло съязвил в ответ Тьерри. – Нет, я должен поговорить с ними сам. Негоже правителю перекладывать свои обязанности на подданных.

– Ты еще не правитель, – желчно напомнил Бертран де Транкавель. – Ты вообще покуда никто, и без меня, без моих знаний…

Он вовремя осекся. Средний отпрыск смотрел на него холодным, тяжелым взглядом, словно прикидывал, каким способом проще избавиться от досадной помехи в лице старого самоуверенного болтуна. Бертрану показалось, будто он уже не раз наталкивался на подобный взгляд – именно его отражало тусклое начищенное серебро зеркал, когда владетель Редэ заглядывал в их фальшивые глубины.

* * *

Три десятка толстых свечей белого воска никак не могли разогнать скопившийся в просторной зале полумрак. Полосы света выхватывали из темноты то кусок гобелена, то мерцание золотого шитья на одежде, то короткий блеск драгоценного камня. Лица собравшихся представали смутными белыми пятнами, или, наоборот, преувеличенно четкими рельефами, сотканными из тени и света. Тьерри знал их всех – их имена, их запутанные родственные связи, а в последнее время неплохо изучил их сильные и слабые стороны, грешки и проступки. Один увяз в долгах, у другого нелады с соседями из-за земельных наделов, третий увел чужую невесту, четвертый уже который год судится с тулузскими графами, предки пятого и шестого столетие назад повздорили друг с другом, а потомки вынуждены длить это противостояние… Кто-то из них был намного старше Тьерри, кто-то – моложе. И добрая половина присутствующих относилась к среднему сыну семейства Транкавель как к безобидному и безвредному существу, рано увядшей ветви могучего древа, не способной дать достойных побегов.

Едва заняв место во главе длинного стола, Тьерри заметил удивленно-раздраженные взгляды и уловил озадаченное перешептывание. У благородных господ имелись веские причины возмущаться и недоумевать: признанный вожак, Бертран де Транкавель, держится в стороне, доверив возглавлять собрание своему малозаметному отпрыску! Куда подевался старший сын его светлости, Рамон? Почему в Ренне полно монахов, когда их тут отродясь не жаловали? Нашли в конце концов убийцу Хайме или нет?

Однако вслух ни один подобный вопрос не прозвучал: церемонии и традиции превыше людского любопытства. Вначале должны быть высказаны предписанные для подобных случаев слова соболезнования и выражена глубокая скорбь по поводу обрушившегося на семейство Транкавель несчастья. И лишь затем можно перейти к истинной причине, собравшей всех этих людей в одном из залов Ренн-ле-Шато.

С каждым из присутствующих в свое время не раз беседовали, где обиняками, а где открыто посвящая в Замысел. Давались обещания, заключались и распадались шаткие союзы. Строились планы и делились высокие должности при будущем королевском дворе. Однако в глубине души всякий из заговорщиков лелеял надежду, что мечты останутся мечтами, а день перемен никогда не наступит. Транкавель замышляют возродить былую славу своего рода? Пусть развлекаются. Лишь бы не втягивали нас в свои игры, позволили вести привычную жизнь – день за днем, год за годом…

– Не такой мне мыслилась эта встреча, – без лишних предисловий начал Железный Бертран. – Но обстоятельства порой оказываются сильнее нас, и мы вынуждены покоряться им. Им – и более никому. Сегодня мы утратили не одного, но двоих. Младший отпрыск нашей семьи погиб, старший… старшему отныне нет места среди нас. Любой, встретивший его, может покончить с ним, как с бешеным псом, разносящим заразу.

Ветер с силой ударил в стены замка, заскрипел флюгерами, заставил мелко дребезжать толстые мутные стекла в свинцовых переплетах. Повисшая в комнате тишина доказывала, что графу де Транкавель удалось полностью завладеть вниманием собравшихся. Старый хозяин Редэ поначалу упрямо отказывался прилюдно заговаривать о своем старшем сыне, но Тьерри убедил отца в том, что попытки скрыть тайну не приведут ни к чему хорошему. Лучше сразу назвать вещи своими именами, доказывая, что дому Транкавель нечего бояться. Он устоит и не в таких передрягах.

Весть об изгнании Рамона из Ренн-ле-Шато и пределов графства и намерении Бертрана лишить старшего отпрыска всех званий и привилегий не произвела столь удручающего впечатления, к которому приготовился Тьерри. Напротив, благородное собрание облегченно вздохнуло, а кто-то вполголоса, но довольно четко проворчал: «Давно пора…». В последние годы Рамон перестал пользоваться прежней любовью и восхищением соседей. Кто нюхом подозревал неладное, кто просто чувствовал себя не лучшим образом, принимая в своем доме наследника Железного Бертрана, кому-то Рамон успел насолить – не по злобе, ради развлечения. И потому никто не торопился выяснять причину внезапной немилости старого графа к своему некогда любимому первенцу.

– Как владетель титула и сюзерен нашего края, я передаю право наследования моему… – Бертран все-таки запнулся, пускай и на краткое мгновение, – моему следующему по старшинству сыну, Тьерри. Указ и соответствующая публичная церемония будут проведены позднее, ныне же я извещаю вас о своем решении…

Со стороны, где расположилась буйная троица Плантаров – дядюшка и двое племянничков, державшие крепости Лавалане и Пюиверт – долетел простецкий присвист. Анри, старший представитель семейства Плантар, никогда не отличался благопристойным поведением, с юных лет став известным под заглазным прозвищем «Большого Борова» – и всегда охотно подтверждал сложившуюся дурную репутацию.

Тьерри украдкой перевел дух. Известие о смене наследника Ренна благополучно проглочено и теперь неспешно переваривается в умах отцовских вассалов. Настала пора действовать – покуда они не опомнились, не сбились в стаю и не начали огрызаться.

– Время пришло, – очень спокойно произнес Транкавель-средний. – Время восстановления попранной справедливости, которого мы ждали и к которому готовились. Довольно пустых разговоров и бесплодных мечтаний. Наши потомки не простят нам, если мы не сумеем воспользоваться этим благоприятнейшим из случаев. Путь свободен. Союзники во Франции и Аквитании окажут нам необходимую поддержку. Остается только сделать первый шаг – шаг нашего войска за пределы провинции. Я даю вам неделю – начиная с завтрашнего дня – для того, чтобы собрать свои копья. В начале ноября мы выступаем. Семья Транкавель поднимает свой голос – и долг обязывает вас следовать за господином.

– За господином, но отнюдь не за тобой, – скрипучие интонации могли принадлежать лишь одному человеку… и Тьерри знал, этот человек не преминет возразить. Таков уж он был, ровесник Железного Бертрана, правитель четырех ластурских замков, Роже де Кабар, один из немногих людей в провинции, способных возразить графу Редэ. – Наш господин пока хранит молчание.

– Которое, как известно, знак согласия, – осмелились возразить с другой стороны стола.

На эту компанию Тьерри возлагал большие надежды. Азартные молодые хозяева соседствующих владений, Мирпуа, Перея и Рокфиксада. Транкавелю-среднему пришлось затратить немало усилий, чтобы найти с ними общий язык и исподволь воспитать из юнцов преданных сторонников. Сегодня он доподлинно узнает, чего стоили их обещания поддерживать его…

– Мы придем, – молодежь оказалась стойкой в своем выборе. Или им кружило головы воображение, рисовавшее красочные картины великого похода на Север. Поход будет описан во всех летописях, они прославятся, их имена переживут столетия! А уцелевших в конце похода ждут почести, возвышение, близость к новому королевскому двору!

«Гончие, – с добродушной ухмылкой думал о восторженной молодежи Тьерри. – Мои гончие, которым только укажи зверя – и они рьяно кинутся его преследовать. Пусть не слишком умные, зато верные».

– Придут они! – пошептавшись с младшими родичами, взревел из своего угла Большой Боров. – С развернутыми знаменами и боевыми трубами! С шумом да треском прогуляются до стен первой же крепости, где схлопочут стрелу в лоб! Мессир Бертран, неужто этот молокосос… извиняюсь нижайше, ваш драгоценный сынок – неужто он говорит правду? Вы действительно намерены сделать это, поднять Юг против Севера? Не спорю, нет ничего лучше доброй драки – но вдруг, когда мы вернемся, в моих замках будут вовсю хозяйничать тулузцы? Вы ж эту лисью породу знаете! Коли хозяев нету дома – украдут все, а напоследок нагадят в колодец и стены разрушат!

– Мы столь давно твердим об этом походе, что разуверились в возможности когда-либо его начать, – поддержал Борова хозяин замка Пейрепертюз де Фенуйед, выходец из испанских мавров, известный своим многочисленным потомством и на редкость вспыльчивым характером. Выступление было тем более неожиданным, если учесть, что семейства Плантаров и Фенуйедов уже который год грызлись за право владеть городом Дюилак и изрядно недолюбливали друг друга. – Он совершенно не ко времени! Но, даже если мы соберем армию, разве наших восьми или десяти тысяч достанет, чтобы взять крепость Иль-де-Франс и захватить Париж?

– У кого не достанет сил, у нас? – искренне возмутились представители Мирпуа. – Да мы будем отмечать Рождество в Париже, а вы, если боитесь, не высовывайтесь за порог!

– Кто боится? Я боюсь?

– Тихо! – молчавший доселе Бертран чуть повысил голос, в зародыше гася возможную ссору. Вспыхнувший гомон затих, цвет Окситании во все глаза уставился на своего многолетнего правителя – сегодня решившего добровольно передать власть в новые руки. – Тьерри говорит истинную правду, и я одобряю все, им сказанное. Усилиями наших сторонников сделано все, чтобы облегчить вам путь…

– Ага, а прослышавший о такой выходке Филипп мигом забудет об освобождении Иерусалима и помчится обратно – вразумлять заблудших, – влез с дерзким, но совершенно истинным замечанием младший из племянников Плантара. – Хороши мы тогда будем!

– Не помчится, – невозмутимо заявил Тьерри, хотя на сей раз совершенно не ощущал уверенности в своих словах. Тут он мог полагаться только на уверения отца, а Железный Бертран сказал, как отрезал: «Филипп, равно как и Ричард Английский, не вернется в Европу. И будь добр, не задавай вопросов, кто и как об этом позаботится.» – Покойнику затруднительно куда-либо мчаться.

– Ах, вот оно что… – высокое собрание приглушенно загудело, оценивая изменившиеся шансы и прикидывая возможности. Такое положение дел пришлось им по душе гораздо больше прежнего, и у ратовавших за скорое выступление молодых забияк появились новые союзники.

– Добавлю также, – голосом Бертрана де Транкавель можно было вбивать гвозди в камень, – что Раймон Тулузский, происков коего тут опасаются, присоединится к нашему походу. Для вящего спокойствия я с частью собранного войска останусь здесь, в Ренн-ле-Шато – надзирать за провинцией…

Возникла пауза, нарушенная искренне изумленным вопросом Корбы де Ронтара, хозяина обширного края Орнолак:

– Кто же тогда станет во главе армии? Мессир Тьерри, что ли?..

– Мы за этим заморышем не пойдем! – в один голос заявили Плантары, заставив боязливо заколебаться пламя свечей. Транкавель-средний слегка поморщился – высказывания семейства Плантар никогда не отличались вежливостью.

– Мне кажется, среди нас отыщутся более достойные люди, чей многолетний ратный опыт говорит сам за себя! – незамедлительно высказался обширный клан Фенуйедов. – Разве можно доверять войско сущему юнцу, который только и делает, что чахнет в библиотеках! Кто-нибудь может вспомнить, когда мессира Тьерри последний раз видели на турнире? Одержал ли он там хоть одну победу? Человек, в жизни не преломивший ни одного копья, намерен возглавлять воинство, что за нелепица! Пусть уж сидит в обозе и набирается опыта!

Подобный поворот событий не стал для Тьерри откровением. Рано или поздно должна была зайти речь о предводителе будущего воинства. Половина собравшихся видела на этом месте исключительно собственную персону, а другая половина была с ними категорически не согласна.

Что и подтвердилось мгновение спустя всплеском бурных выкриков:

– С какой это стати Фенуйеды вперед лезут? Сколько лет сидели тише воды, ниже травы, а тут на тебе – оживились, железом забряцали!

– Когда мы тягались с покойным Раймундом Тулузским, где они были? Верно, всем семейством отсиживались за высокими стенами!

– И когда лет десять тому явились мавры за добычей, ваша милость не спешила явиться на поле боя!

– Только когда трофеи начали делить, тогда он резвее лани прискакал!

Де Фенуйед побагровел, набирая воздуху для достойного отпора клеветникам. Однако ему пришлось проглотить все приготовленные слова – почуяв, что старшее поколение уже не столь уверено в своих силах, осмелевшая молодежь в полный голос завопила:

– Не желаем Мавра! И Боров пусть тоже хрюкает в своем хлеву!

– Да я вас всех… – старший Плантар с устрашающим рыком полез из-за стола, едва удерживаемый вцепившимся в него младшими родственниками и соседями по столу. – На клочки размотаю, за ноги подвешу! Щенки!..

Бертран де Транкавель, молча наблюдая за этаким курятником, медленно стервенел. Тьерри видел, как пальцы старого графа все сильнее стискивают резные подлокотники кресла. Он прямо-таки физически ощущал раздражение и злость, переполняющие Железного Бертрана. Однако, когда после оскорбительного заявления Фенуйедов владетель замка Ренн зарычал и начал подниматься на ноги, Тьерри осторожно придержал его за рукав.

– Нет, – сказал он вполголоса. В наполняющих зал воплях его слова услышал лишь тот, кому они предназначались – и ответил взглядом, в коем поровну смешались недоумение и ярость. – Нет. Я все улажу сам. Не ты ли говорил недавно, что грош цена тому королю, который не сумеет сдержать в узде своих подданных?

Как известно, среди шумной толпы ораторов есть два способа привлечь к себе внимание: кричать громче всех… или молчать. Железный Бертран всегда прибегал к первому, порой дополняя его могуществом Силы, истекающей из камней Ренна – и вскорости обычно добивался своего.

Его молчаливый и замкнутый отпрыск предпочел иной путь. Тьерри просто поднялся со своего кресла и молча стоял во главе длинного стола, неторопливо обводя взглядом расшумевшихся вассалов – и крикуны один за другим смолкали, тушевались, опускали глаза долу. Последним успокоился Плантар Большой Боров. После того как, раздраженно отдуваясь и утирая лицо, замолк и он, под сводами зала повисла тишина.

Тьерри подождал еще немного и заговорил – по-прежнему негромко, размеренно, заставляя сидящих в дальнем конце стола напрягать слух.

– Прежде всего я хочу заверить всех вас, что каждый из собравшихся – каждый, слышите? – получит за преданность свою и за труды все, что ему причитается по праву. В том даю вам слово чести. И даю также слово дворянина, что те, кто требует своего громче прочих, получат свою награду первыми.

В интонации последних его слов таилось что-то столь зловещее, отчего даже самые заядлые скандалисты разумно предпочли смолчать. Теперь все без исключения взгляды были устремлены на Тьерри, хотя и не во всех читалась покорность. Транкавель-средний заговорил снова:

– Сердце моего отца при виде вашей свары преисполняется гневом, мое же – полно печали. Мы собрались здесь, дабы решить судьбу королевства – а вы грызетесь из-за старых обид, или клочка земли, или права охотиться на оленей в лесах южнее Минерва. Мы намереваемся перевернуть мир, свергнуть узурпаторов и вернуть трон Франции тому, кто должен занимать его по праву божественной крови – потомку династии Меровингов, Длинноволосых Королей. Если мы сообща свершим задуманное, каждый из тех, кто стоял у истоков, войдет в число знатнейших вельмож королевства. А вы готовы перервать друг другу глотки из-за спорного места за столом! Неужели ни один из вас не видит дальше своего носа? Неужели вы настолько глупы, что готовы променять сундук с золотом завтра на медный пенс прямо сейчас? А может быть, когда пришла наконец пора от слов перейти к делу, вы решили, что задача вам не по силам? Ему – или мне?

Тьерри сделал паузу, вновь пройдясь взглядом по лицам баронов. На сей раз ему пришлось использовать Дар – совсем немного, самую малость, зато у кой-кого из особо ретивых спорщиков, явно собиравшихся возразить, язык примерз к небу. Тьерри столь же невозмутимо продолжал:

– Мой отец собрал вас не для того, чтобы испросить вашего совета – выступать на Париж или нет. Этот вопрос давно решен, и любое сомнение приравнивается к предательству. У тех, кто верен своему сюзерену, все должно быть готово к выступлению. Мы должны обсудить лишь непосредственные подробности нашего Плана. Количество клинков и копий, место и время сбора войска, заготовку фуража и кратчайший путь к столице Франции – вот что надлежит обсуждать сегодня, а не древность рода или воинскую доблесть предков.

Снова пауза. Большой Боров скептически сморщился, зато Роже Ластур чуть заметно кивнул. Для скупого на проявления чувств хозяина Ластурских владений это было равносильно громогласному одобрению.

– И последнее, – сказал Тьерри.

Сохранять внешнюю невозмутимость стало чертовски тяжело, но он справился и на сей раз.

– Вы были готовы подчиниться Рамону, ибо боялись его. Вы соглашались признать его подлинным королем, ощущая в нем Силу. Но сегодня эта Сила поглотила разум моего брата, и я по старшинству занял его место. В моих жилах, как и в его, течет кровь Меровингов, и мой отец перед всеми вами отрекся от Рамона, признав меня наследником. Однако Рамон намеревался повелевать вами, как пастух стадом, держа вас в узде корыстью и страхом. Я же пытаюсь говорить с вами – ибо повелевающий стадом не более чем пастух, а подлинный король правит сильными мира сего. Я уважаю вашу силу и ваше достоинство, я хочу видеть в вас не запуганных рабов, а верных соратников и преданных вассалов, ибо вы – те, кому суждено окружать трон новой династии французских королей.

Но есть среди вас такие, которые уважение считают робостью, а слова – слабостью. Я вижу их лица – на них презрение. Я слышу их голоса – они называют меня мальчишкой, и молокососом, и книжным червем. Я читаю их мысли, и эти мысли черны. Они говорят: «К черту прямого наследника! Миновала почти тысяча лет, от изначальной великой крови давно не осталось ни капли! Мой род не менее древен, мое войско ничуть не слабее! Так почему бы мне самому не занять престол Франции?!»

Мертвая тишина. Напряженные лица. Тьерри глубоко вздохнул и опустил голову, как бы в знак глубокой скорби.

– Что ж, я вынужден согласиться – в подобных речениях есть доля истины. Если даже мои вассалы, моя надежда и опора, не доверяют мне – я готов отказаться от претензий на трон. Пускай те, кто считает себя более достойным претендентом, встанут и предъявят свои права на корону, доказав свое родство с древней династией.

Спиной он ощущал яростный, потрясенный, бессильный взгляд Железного Бертрана, почти въяве слышал его полный боли и недоумения голос: «Что ты делаешь?! Во имя всех богов, древних и новых, неразумный мальчишка, что ты творишь?!» Ничего, отец, подумал он. Подожди немного. Твой тишайший средний сын очень скоро удивит тебя.

Еще несколько ударов сердца благородное собрание изумленно молчало, затем загомонило разом. Тьерри стоял не шевелясь, по-прежнему опустив голову. В общем шуме кабаньим рыком прорезался грубый бас Плантара Большого Борова:

– Какого дьявола? Вот этот неженка и показал свою гнилую изнанку! Хорошо хоть, на это достало смелости!

Анри Плантар башней воздвигся в середине стола, уперся в столешницу мощными кулаками:

– Вот вам готовый король Франции – я-то уж точно не подведу! И в битве не струшу, и вас не забуду! Кто со мной?

– Досточтимый Анри берется вывести свой род прямиком от Меровингов? – насмешливо проскрипел Роже Ластур. Его поддержали – те, кто помоложе, и те, что поумней. Довольно много голосов. Тьерри из-под полуприкрытых век бросил на протестующих быстрый, как молния взгляд. Он запоминал каждого.

– Да хоть от римских императоров! – громыхнул Большой Боров. – Ба! Что за беда! Дам своим книгочеям выбирать – сдохнуть на дыбе или купаться в золоте – ручаюсь, они мигом сыщут на нашем родословном древе золотую веточку! Да и что тут искать, трясти заплесневелыми книгами! Я знаю отлично, и вы все знаете – когда принц Сигиберт вернулся в наши края, он принял титулы родичей своей матушки Гизеллы, а прозвище ему было «Плантард», «Новая ветвь»! Моя семья ведет свой род от него, не то, что Редэзские выскочки!..

Новый шквал выкриков. Еще двое вскочили, дабы во всеуслышание назвать себя возможными хозяевами французского трона – блестящий красавчик Амори из Рокфиксада и родовитый, но недалекий Корба де Ронтар. Последний, что занятно, действительно состоял в родстве с меровейской династией – правда, весьма и весьма отдаленном. На Амори с удивлением и опаской смотрел его младший брат, Адемар, сидевший тут же и слывший, в отличие от Амори, толковым и несуетным человеком с недюжинными задатками управленца. Де Фенуйеды сцепились в ожесточенном споре, наверняка намереваясь увеличить число претендентов до четырех. Однако глава клана, поразмыслив, коротким взмахом руки положил конец препирательствам – и испанский кагал неохотно затих. Пример оказался заразительным: еще два или три человека, в запальчивости собиравшихся вступить в бой за призрачную корону, справились с первоначальным порывом, вняв доводам рассудка.

Железный Бертран сидел на своем троне-кресле очень прямо, каменной неподвижностью и цветом лица похожий на мраморное изваяние – лишь на скулах ярко алели пятна стыда. Такого позора семья Транкавелей еще не испытывала. «Только молчи, отец. Потерпи еще чуть-чуть. Ну что, нет больше шакалов, желающих корону Меровингов? Тогда…»

Тьерри медленно поднял голову, и сидящий рядом Пьер де Монпуа с трудом подавил инстинктивное желание шарахнуться прочь. Зрачки Тьерри де Транкавеля заполняла бездонная тьма, в которой плясали далекие багровые искры. Он заговорил, и его голос громом прокатился по залу:

– Это все, кто желает примерить мою корону?

Он вскинул руку.

У Плантара Большого Борова из середины лба вдруг вырос толстый арбалетный болт. С грохотом, от которого вздрогнули стены, огромная туша незадачливого соискателя короны опрокинулась навзничь. Пожилой Корба де Ронтар в падении произвел гораздо меньше шума, а Амори из Рокфиксада медленно оседал, из последних сил цепляясь за край стола – стрелок чуть-чуть промахнулся, болт вошел Амори в кадык. Кто-то вскрикнул, кто-то вскочил, панически шаря глазами по темным отдушинам под потолком и по привычке хватаясь за бесполезное оружие. Тьерри мог поклясться, что на миг его отец поддался всеобщей панике – Бертран не знал о подготовленной ловушке, о затаившихся стрелках, ожидавших знака.

– Я передумал, – сказал Транкавель-средний, и теперь в его голосе отчетливо звучала сталь. Каждое слово падало, как кузнечный молот на наковальню. – Я посмотрел на этих людей, дерзнувших назвать себя наследниками священной короны Меровингов, и душа моя преисполнилась омерзения. Ибо не может править Францией мерзавец, запятнавший себя изменой своему сюзерену – а то, что они только что совершили, называется именно так. Но я сдержал слово – требующий более прочих да получит первым то, что заслужил. И я был милосерден, ибо в моей воле было предать их смерти куда более жестокой. Теперь я спрашиваю остальных: есть ли среди вас такие, кто по-прежнему считает меня слабым, или мягкотелым, или недостаточно опытным? Если нет, то запомните навсегда: я, Тьерри де Транкавель, по праву наследовал трон Меровингов и никому не собираюсь его уступать. Те же, кто поможет мне отвоевать его у узурпатора, те, кто будет верен данной клятве и пойдет со мною до конца, на победу или на смерть – тем полной мерой воздастся по делам их, и не будет никого, кто превзойдет их в славе и доблести.

Он умолк в ожидании. Вельможи сидели, приходя в себя и нерешительно переглядываясь, и тут с дальнего конца стола послышался скрипучий смех. Роже Ластурский, все еще усмехаясь, выбирался из-за стола.

– Мальчик далеко пойдет, – он опустился перед Тьерри на правое колено, склоняя седую голову в знак покорности. – И я пойду за вами… мой король.

Роже де Кабар был первым. За ним последовали остальные. Один за другим лангедокские вельможи опускались на колени, вкладывая свои руки в руки молодого господина, подтверждая вассальную клятву – оммаж, признавая безусловную власть своего сюзерена.

Бертран де Транкавель, позабыв встать, глядел на сына так, словно увидел его впервые.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Болотная страна

16 – 17 октября,

в течение дня.

Завершался третий день путешествия по старой римской дороге – против ожиданий, до неприличия благополучного и спокойного. Мессир Гай даже начал ощущать себя на редкость важной персоной, странствующей под бдительной охраной и могущей не опасаться дорожных неурядиц. Никаких признаков погони не замечалось, зато в крохотной прибрежной деревушке под названием Ле-Кана обнаружились следы преследуемых. Джейль и его отряд миновали поселок ровно сутки тому, оставив на память о себе трех брошенных лошадей, страдавших жестокими коликами. Как уверяли поселяне, стоило пришлецам уехать, животные немедля пришли в себя, взбодрились и обрели новых хозяев в лице местных жителей.

Франческо попытался узнать, имеются ли дальше по дороге еще какие-нибудь поселения, но полученные ответы звучали однообразно – кроме городка Монпелье и гавани в Сете, до самой Роны никто не живет. Но в маленькой, открытой всем ветрам гавани редко кто решается зимовать – налетит шквал, и поминай, как назывался твой корабль. Надежда подрядить там какую посудину до Сицилии невелика, так что ехать вам прямиком до Роны и стоящего на ней Арля. Да, и непременно пошарьте у пределов Камарга, может, наткнетесь на какого охотника, чтобы провел вас до Реки. Сами не суйтесь – опасно. От дороги там давно остались одни воспоминания да порушенная насыпь.

– Что такое «Камарг»? – заинтересовался звучным названием сэр Гисборн. – Какой-то большой здешний лес?

Ответил Лоррейн, похоже, изучивший здешние края вдоль и поперек:

– Не лес. Камарг – земля болот. При впадении в море Рона распадается на великое множество рукавов. Там все поросло камышом и дикими травами, это раздолье для четвероногой и пернатой животности, однако люди в Камарге селиться не решаются. Слишком уж много там происходит… всякого, – он коротко улыбнулся каким-то своим мыслям. – Кое-кто говорит, будто там обосновалась вся нежить и небыль, вытесненная людьми. Другие уверяют – это просто огромные заболоченные земли, раскинувшиеся на много лиг. Там легко заблудиться и пропасть, легко увидеть нечто несуществующее…

– И мы пойдем через эти болота? – влез прислушивавшийся к разговору Реми д'Алье.

– Почему бы и нет? – дернул плечом Лоррейн. – Нам даже проводник не понадобится – я бывал там и знаю надежные тропы. Через день-другой выберемся к берегам Роны. Около Арля есть большая переправа с паромами, а за Рекой дороги не в пример лучше камаргских тропинок.

На том пересуды о таинственном Камарге завершились. Мессир Сабортеза и его братья по Ордену не высказывали никакого беспокойства по поводу дальнейшего пути, и их подопечным оставалось только положиться на своих покровителей. Задерживаться в Ле-Кане братья Ордена не пожелали, и отряд продолжал путь до наступления сумерек, разбив лагерь на макушке пологого холма, заросшего шелестящим пожухлым ковылем. Как обычно, развели два костерка: храмовники упрямо держались особняком, всем видом показывая – хотя мы вас охраняем, но более иметь с вами ничего общего не желаем. Подопечным даже не доверили стоять в дозорах по ночам, вежливо, но непреклонно попросив не вмешиваться.

– Говоря по простому, не путайтесь под ногами, – желчно высказался Дугал, тут же указав на светлую сторону: – Вот и замечательно, пусть маются ночь напролет. А мы спать будем.

Но нынешним вечером шотландец почему-то не спешил последовать собственному заявлению. Все разошлись, а он и Гай почти еще долго сидели у огня, прикидывая, удастся ли им в назначенный срок добраться до Константинополя и что сейчас поделывает в Мессине крестоносное воинство. Из темноты беззвучно возник отлучавшийся куда-то Лоррейн, бесцеремонно плюхнулся подле костерка и замурлыкал себе под нос – поначалу тихонько, затем погромче, подыгрывая себе на неизменно болтавшейся у него за спиной виоле. Инструмент, насколько разбирался в этом деле сэр Гай, прожил долгую и бурную жизнь – округлые бока в трещинах облупившегося лака и темных разводах, медные колки потускнели, а струны давно нуждались в замене. Утраченная виола Франческо – о которой итальянец безутешно страдал вот уже который день – была не в пример красивее.

Но для Лоррейна состояние инструмента не имело значения – он и с единственной оставшейся струной мог бы заставить слушателей рыдать или смеяться, как ему заблагорассудится. Сегодня ему взбрело в голову поразить попутчиков своим умением на лету складывать песни об их будущем, и вскоре он добился желаемого: милорд Гисборн пребывал в безграничном изумлении, зато Мак-Лауд почему-то разозлился. Из обиталища Франческо и Реми никто не появился. Умаявшаяся за день парочка то ли дрыхла без задних ног, то ли предпочитала остаться незримыми свидетелями.

Над моею землей пепел вместо дождей,
Тишина над страною, где нету людей,
Все погибло в бессмысленной битве вождей —
Только я обречен на скитанья…
Не простилась со мною дружина моя,
И никто не омыл, не оплакал меня,
Но я знаю – должна отыскаться земля,
Где окончится срок наказанья…

Мрачная нордическая баллада звучала на непривычном для здешних краев наречии – грубоватом старом диалекте норманнов, нынче облагороженном латынью и превратившимся в привычный норманно-франкский. Гая весьма поразило, что Лоррейн откуда-то знает этот полузабытый язык, на котором он, уроженец Британии, понимал едва ли два слова из трех. Мак-Лауд в ожидании конца длинной баллады нетерпеливо ерзал на своем седалище и заговорил, как только смолк последний аккорд.

– Ты к чему это клонишь? Что мне вскоре нужно будет податься на Север? Или вся моя жизнь пройдет в бесконечных метаниях по миру? Доброе пророчество, ничего не скажешь…

– Истина редко бывает доброй. Что же до скрытого смысла, так тебе лучше знать, – Лоррейн аккуратно прижал ладонью дрожащие струны, приглушая звук. – Я рассказываю только о том, что ты представляешь из себя здесь и сейчас.

– Ну, порадовал, – раздраженно хрюкнул кельт, заталкивая глубже в костер откатившееся полено. – А вот про него, – он небрежно ткнул большим пальцем в сторону сэра Гисборна, – можешь чего-нибудь поведать?

Бродяга изучающе покосился на англичанина, и ответил уже на гортанном провансальском диалекте, изысканном языке поэтов и влюбленных:

И снова бой, и снова звуки рога
Зовут короне верные войска,
И серой лентой упадет дорога,
Пройти которую ты должен до конца;
И с ветром споря, и с волной сражаясь,
Уйдет корабль на поиски страны,
Где наша радость, боль, наш гнев и жалость
Сметут унынья горестные дни…

Гай в растерянности захлопал глазами. За минувший месяц он уже почти свыкся с мыслью о том, что в здешних краях чудеса творятся сами собой, составляя неотъемлемую и привычную часть жизни – как, должно быть, всевозможные дивности озаряли людское бытие во времена Артура и Мерлина. Но услышать предсказание, относящееся к собственной судьбе… И как его прикажете истолковать? Доброе это предзнаменование или злое? Какую дорогу имеет в виду Лоррейн, какую страну – Палестину, куда он стремится? Или какую-то допрежь неведомую землю?

– А, ну тут все просто, – ухмыльнулся Мак-Лауд. Советовать другому, как водится, проще, чем решать за себя. – Битва, дорога, корабль, покой души в конце. Плыть тебе, Гай, в Святую Землю. Это я тебе без всяких гадателей могу напророчить.

– Зато песня красивая. А вот для меня петь не нужно, Лоррейн, – прошелестело за левым плечом. Из своей палатки выбралась разбуженная голосами мистрисс Изабель. Девица осторожно присела на накрытое конской попоной бревно – в благопристойном отдалении от мужчин. Просторный темный плащ, в который она закуталась, сделал ее похожей на ожившую тень с бледным овалом лица. – Предсказания будущего отнимают уверенность, вы знаете об этом? Они всегда туманны, и чем больше ты пытаешься проникнуть в их смысл, тем сильнее твое беспокойство… Нет уж, я предпочитаю разумный расчет сомнительному знанию. А неприятности или, наоборот, нечаянные радости… что ж, в жизни всегда есть место сюрпризам, она от этого только лучше, верно, певец?

– Человек предполагает, Бог располагает, – учтиво поклонился бродяга. – Миледи умна. Что же тогда желает послушать миледи?..

– Вот вместо того, чтобы пугать нас своими небылицами и строить глазки этой рыжей чертовке, растолковал бы просто и понятно, кто ты сам такой будешь. Мы тут о тебе столько всего наслушались, что уж и запутались – чему верить, чему нет, – внезапно бухнул Мак-Лауд и, похоже, сам несколько струхнул от вырвавшихся слов.

Лоррейн не высказал ни удивления, ни возмущения подобной просьбой, только задумчиво склонил голову набок.

– Я не знаю, – спокойно ответил он. – Забыл. Помню только, что уже говорил о себе – много раз, у многих костров и во многих домах. Меня слушали, иногда сочувствовали, иногда не верили. Потом люди уходили, а я оставался. Иногда я думаю – может, правы те, кто называет меня сумасшедшим? Может, я все выдумал или мне это кажется? Но я помню, как мои знакомцы рождались на свет, росли, взрослели, заводили собственных детей и умирали – а я оставался прежним. Помню эту дорогу людной и оживленной. Помню теперешние города с другими именами, леса на месте нынешних столиц. Не помню только, были ли у меня родители? Дом? Может, моя жизнь – это проклятие? Дар свыше? Наказание за проступок, совершенный в прошлом? А может, испытание, которое я должен пройти и получить награду? Раньше я постоянно размышлял об этом, потом перестал. Я просто живу. День за днем, смотря, как лето сменяется осенью, а осень – зимой. Мне нравится этот край. Иногда мне верится – я в ответе за него. Я пытаюсь вмешаться, но из этого редко что получается. Порой я вижу нити, соединяющие людей, вижу гобелен будущего, сотканный из этих нитей, и зияющие прорехи, оставленные в нем. Мне бы хотелось их залатать, но я не знаю способа. Кажется, знал раньше, но потом забыл. Люди говорят: я предвещаю беду. Мне бы и хотелось поведать им что-нибудь хорошее, да только я не вижу его…

– Тяжко быть провидцем, – вполне искренне посочувствовал шотландец. – Никто не понимает и не ценит, зато все настойчиво требуют ответов.

– Я не провидец, – сделал отрицательный жест Лоррейн. – Я… Я просто позабыл, кто я такой и зачем здесь. Но вы спрашивайте, если хотите. Когда меня спрашивают, я иногда что-то вспоминаю.

– Зачем ты сказал нам в Муассаке эти странные слова, как их… lapis exillis? – решился задать вопрос Гай. – А потом приходил в Ренн и пел о погибшем городе Альби?..

– Потому что Альби скоро умрет, – убежденно заявил Лоррейн. – И не только он. Падут Тулуза, Каркассон, Нарбон, все замки и города. Мой цветущий край станет пустыней. Я вижу это – столь ясно, как люди видят приближающуюся грозу или начинающийся шторм, хочу помешать, но…

– Но не знаешь, как, – завершила фразу Изабель. Бродячий певец сокрушенно развел руками:

– Верно, не знаю. Мне показалось, вы сможете мне помочь. Вас сюда никто не звал, вы оказались в наших землях по совершенной случайности – как горсть песчинок в жерновах. Или вас размелет в прах, или жернов остановится.

«Кое-кто уже называл нас песком, угодившим во внутренность мельницы, – припомнил англичанин. – И этот туда же… Интересно, они знакомы друг с другом – Лоррейн и мессир де Гонтар? Враждуют они или соблюдают некое перемирие? Как вообще доброму христианину дoлжно относиться к такому созданию, как Лоррейн? Считать ли его Господним творением – весьма своеобразным, но творением? Или он – некий уцелевший пережиток темных языческих веков, который необходимо стереть с лика земли? Почему в жизни все настолько сложно?»

Поразмыслив, сэр Гисборн успокоил себя здравым соображением: сколько раз он слышал от священников, якобы все в мире творится по воле Господней? Раз Лоррейн живет на этой земле, значит, Господу это угодно. С другой стороны, терпит же Всевышний существование таких чудовищ, как Рамон де Транкавель… или де Гонтар. Кстати, вот и подходящий случай спросить:

– Лоррейн, а ты знаешь такого… э-э… человека – де Гонтара?

Лоррейн помолчал, прежде чем ответить любопытствующему Гаю. Когда же бродяга заговорил, его речь, прежде лившаяся гладко и легко, стала скованной и медленной:

– Знаю. Он… Наверное, я должен считать его своим врагом, но в чем причина нашей вражды?.. Я редко приношу в мир что-нибудь хорошее, но и он – тоже. Там, где он появляется, людские души становятся похожими на отравленные колодцы – вода есть, а пить ее нельзя… Он не пускает меня в Ренн, и я пробираюсь туда тайком, а ведь когда-то… Когда-то Ренн был моим домом, моей защитой и опорой – или я обманываю себя?.. – хрипловатый голос упал до еле различимого шепота. – Он осквернил надежду, доверенную мне, а я не смог ему помешать…

– Доверенную кем? – немедля встряла мистрисс Уэстмор, но вразумительного ответа не получила – Лоррейн вновь склонился над замолчавшей виолой, бросив в ночь обрывок неоконченной мелодии.

Там на площадях и монах, и вор
Из единой братины пьют вино,
Там с душою плоть развязали спор,
Там любовь с аскезой слились в одно.
Затканный гербами, струится шелк —
Золоченый крест и червленый лев;
Там вернее клятв и закона – долг,
Там Господь любимей, чем лица дев.

В железе оков и в неволе плена
Пред нею одной склоняю колена —
Terra Mea…

Там ковалась вера моя, как сталь,
Там моя земля – терра Провансаль…

– Какова она, твоя вера? – заговорил в наступившей тишине Дугал. – Ты христианин? Или этот… как их там называл Франческо – из отступников со своей особой религией? Ты не бойся, мы никому не скажем – слово даю. А не хочешь – не отвечай.

– Я и не боюсь. Просто как-то не задумывался об этом, – легкомысленно пожал плечами Лоррейн. – Я хожу в церковь, когда там случаются большие праздники – на Рождество, в Троицын день. Порой меня прогоняют, порой разрешают остаться. Я знаю молитвы – на языке Рима и на здешнем наречии. Правда, никогда не исповедуюсь. Не могу понять, какой из моих поступков есть грех, а какой – нет. Достаточно этого, чтобы считаться христианином, как думаешь?

– Понятия не имею, ибо давно пребываю закоренелым грешником – по собственному выбору и желанию, – ответствовал шотландец и поднялся с бревна. – Вы, ежели хотите, сидите дальше, а с меня довольно умных разговоров ни о чем. Завтра Сабортеза опять погонит нас в путь ни свет, ни заря. Лоррейн, далеко еще до этих ваших болот?

– Завтра днем вы их увидите, – посулил бродяга и в задумчивости протянул: – Почему-то мне кажется, что вы очень скоро наткнетесь на своего ускользающего беглеца… которого прямо-таки преследуют неприятности. Изрядные неприятности, должен заметить.

Лоррейн загадочно и не без самодовольства ухмыльнулся, погладив виолу по выпуклому боку.

– А погоня? – как всегда, насущные вопросы занимали Изабель более прочих.

– Близится, – прислушавшись к посвисту ветра и тявканью лисиц в холмах, заявил певец. – И даже быстрее, чем я ожидал. Но мы улизнем от них. Непременно улизнем.

* * *

Область южной Франции, именуемая звонким словом «Камарг», имела весьма размытые границы, и путники не сразу поняли, что уже находятся в пределах Страны Болот. Поначалу Виа Валерия постепенно удалилась от побережья. К солоноватому аромату моря примешался целый букет не слишком приятных новых запахов – тины, гниющей травы и застоявшейся воды. От римского тракта то и дело убегали в сторону тропки, покрытые хрустящей коркой застывшей соли. Засушливые холмы в зарослях вереска и дрока сменились протяженными ложбинами, в которых весело поблескивали соединяющиеся друг с другом озерца. Шелестел желтеющий камыш: целое море качающихся под ветром и стучащих друг о друга тонких стеблей с узкими поникшими листьями. Как и говорил Лоррейн, здесь было царство летающей и бегающей по земле живности – то и дело с обочины дороги или с поверхности озера с шумом и плеском взвивался очередной птичий выводок. Гай распознал стайку улетающих серых цапель и черно-белых аистов, но прочие крылатые обитатели Камарга были ему совершенно незнакомы. Птицы щеголяли окраской всех цветов радуги, орали из-под каждого куста и деревца, качались на ветвях, бегали по мелководью и почти не пугались проезжающих мимо всадников.

Там и тут по болоту степенно бродили голенастые птицы с оперением нежнейшего розового цвета, видом и повадкой схожие с крупными цаплями. Время от времени их тяжелые кривые клювы стремительно выхватывали из воды какую-то птичью снедь. Красота и изящество этих созданий околдовали даже не склонного к сентиментальности Гая, а Франческо, улучив минутку, поинтересовался у девицы Уэстмор:

– Как называются такие птицы, монна Изабелла?

– Фламинго, – отвечала всезнающая англичанка. – Они прилетают сюда кормиться с юга, из Мавритании. Здешние болота – настоящий рай для птиц.

– Сara mia, какие они красивые, – восхищенно выдохнул юноша. – У ангелов Божьих крылья, должно быть, похожего цвета!

– Вовсе нет, – рассеянно откликнулся Лоррейн, обозревая окрестности. – Крылья посланников Его белые, как у чаек, с отливом в серебро, и не отбрасывают тени…

Наградой бродяге за столь удивительное замечание стали изумленные взгляды всех без исключения спутников, даже Сабортеза недоуменно скосился через плечо. Грубый Мак-Лауд прочистил горло:

– Интересно знать, каковы эти гуси на вкус, ежели запечь их в глине? Птичка с виду упитанная, а я жрать хочу – околеваю! Может, подстрелим парочку к ужину, а?

– Мессир Дугал, у вас что, все мысли только о еде?! – громко возмутилась Бланка. Насквозь прозаический возглас шотландца вмиг разрушил в ее глазах все волшебное очарование места. – Не человек, а ходячий желудок какой-то! Сказано же в Писании: «не хлебом единым жив человек»…

– …не хлебом единым, истинно так, – подхватил Дугал, кивая, – но еще добрым вином, жареным мясом, вкусным сыром и, разумеется, Божьим словом. Последнее особенно хорошо после сытной трапезы. Верно говорю, Гай? Вот и сэр рыцарь со мной согласен!

Дорога меж тем становилась все хуже и хуже. Многочисленные растения вывернули из земли уложенные по нитке известняковые плиты, и лошади постоянно спотыкались. Там, где тракт спускался в низины, его покрывала вода глубиной не меньше десяти дюймов, а опавшие листья и увядшие водоросли превращали дорогу в непроходимую трясину. То и дело путь прорезали канавы и овражки с небрежно перекинутыми через них гнилыми мостками, не способными выдержать даже вес самого легкого человека в отряде. Приходилось всякий раз вылезать из седел и переводить лошадей на другую сторону. Спустя пару часов все измазались по уши, Дугалу его собственный жеребец наступил на ногу, Изабель неосмотрительно ухнула в промоину, а мессир Сабортеза, забыв об обете смирения, посылал в спину самозваному проводнику убийственные взгляды. Гай окончательно утратил представление, в каком направлении они движутся – на север, на юг или вообще ходят кругами?

Лоррейну единственному были нипочем все передряги: его старая кобыла целеустремленно трусила вперед, пофыркивая и отмахиваясь хвостом от последних оводов. С подернутого рябью облаков неба тусклой монеткой светило октябрьское солнце, и маленький отряд шаг за шагом продвигался по болотной стране.

Продвигался до тех пор, пока Лоррейн не натянул поводья, останавливая свою дряхлую животину, и невозмутимо изрек:

– Все.

– В каком смысле – «все»? – раздраженно бросил Мак-Лауд.

– Все, приехали, – беспечно разъяснил бродяга. – Люди, которых вы преследуете, находятся во-он за тем холмом, – он указал направление. – Можете сходить и полюбоваться. Или изловить их – вы же этого добивались?

Сообщение о том, что до добычи рукой подать, мигом подняло всем настроение. Сабортеза рявкнул на своих, окинул местность оценивающим оком, составляя в уме план грядущей маленькой кампании и начал распоряжаться.

Франческо, Лоррейну, Изабель и Реми (символизировавшим собой обоз, женщин, детей и прочих неспособных защитить себя личностей) предстояло вместе с заводными лошадями укрыться в тамарисковых зарослях, ни во что не встревать и терпеливо ждать исхода сражения. Гая и Дугала сервент Ордена Храма с величайшим неудовольствием призвал под свои знамена, поручив им вместе с двумя своими подчиненными занять выгодную позицию на макушке холма, дабы оттуда обрушиться на противника. Сам мессир Сабортеза с четырьмя оставшимися рыцарями намеревался пойти в обход, перекрыв Джейлю и его людям пути к возможному отступлению вглубь болот либо по остаткам насыпи Виа Валерии.

Тактические приготовления и стратегические размещения оказались излишними. Отправленный на разведку брат Ордена вернулся, с ухмылкой сообщив: преследуемый и его спутники, числом семеро, поддались искушению проехать через безобидную с виду полянку – коварно скрывавшую под зарослями неглубокое, но вязкое болотце. Теперь они барахтались в трясине, пытаясь вытащить бьющихся лошадей на твердую почву, спасая поклажу и на чем свет стоит кляня друг друга. Растревоженные шумом и столь бесцеремонным вторжением в их жизнь птицы с воплями кружили над угодившими в беду людьми, добавляя паники.

– Господь услышал наши мольбы, – на редкость благочестиво высказался Мак-Лауд. – Теперь бы Он еще шепнул своим верным слугам одну полезную мысль… О том, что Джейлю вовсе незачем покидать сии гостеприимные хляби.

Но Всевышний и представлявшие его на грешной земле братья Ордена Храма рассудили по-иному. Выслушав лазутчика, Сабортеза пошевелил длинными седыми усами, хмыкнул и жестом распорядился сменить приготовленные к бою мечи на болтавшиеся до того в чехлах за седлами арбалеты.

Месть порой бывает до чрезвычайности сладкой. Джейль угодил в такую же мышеловку, какую сам несколько дней назад старательно готовил для четырех ничего не подозревающих путников. Ему на голову свалились взявшиеся неведомо откуда противники, захватившие заведомо выигрышное положение. Сопротивление не имеет смысла, да оно и невозможно – много ли навоюешь, стоя по колено в вязкой податливой жиже, постепенно проседающей под ногами?

Но Джейль продолжал храбриться, даже когда мессир Сабортеза громогласно потребовал от изловленных поднять руки и сдаться на милость Господню. Предполагаемый византийский конфидент оглядел рыцарей Храма, изрядно утративших первоначальный блеск и лоск, с коим они отправлялись в дорогу, и язвительно осведомился: что, собственно, тут происходит, и с кем он имеет дело? Неужели казна прославленного Ордена Храма настолько оскудела, что братья добывают средства к существованию грабежом? А если тут не грабеж, то не потрудится ли кто-нибудь объяснить, чем он, шевалье Ральф Джейль, вызвал подобную немилость Ордена? Кстати, он предпочел бы выслушивать объяснения, стоя на твердой земле, а не утопая в хлябях.

– А я-то надеялся, они любезно покрошат их всех, заберут поклажу и проводят нас до Марселя, – горестно вздохнул шотландец. – Не повезло. Значит, магистр нам не поверил. Сейчас начнутся долгие разговоры, что да как… Сражение отменяется, а жаль.

– Тебе бы только прикончить кого-нибудь, – фыркнул сэр Гисборн, понимая, что компаньон прав. Отряду Джейля милостиво позволили выбраться из трясины на сухой склон холма и даже помогли вытащить увязших лошадей. Приунывших наемников деловито обезоружили, согнали в маленькую тесную кучку и принялись перетряхивать скарб пленных. Сабортеза тем временем растолковывал Джейлю, что сие вовсе не грабеж, а поиск доказательств, уличающих оного Ральфа Джейля в нанесении ущерба королевству Английскому. Задержание произведено согласно приказанию его светлости командора Ордена Храма, главы прецептории Безье. Магистр же отдал такой приказ, ибо получил от некоего лица весьма подозрительные сведения касательно шевалье Джейля. Как имя этого лица? А вон оно стоит, собственной персоной.

Остававшиеся не у дел сэр Гисборн и Дугал наконец смогли подойти ближе. Узрев и узнав Мак-Лауда, Джейль, до того державшийся безукоризненно и слушавший Сабортезу с откровенным недоверием, переменился в лице, издал какой-то утробный животный звук и яростно завопил:

– Ты!.. Да будь ты проклят, я же убил тебя!..

– О чем это он? – недоуменно скосился на шотландца старый рыцарь.

– Понятия не имею, – скроил невинную физиономию Дугал. – Может, путает с кем-то?

– Ты сдох! Сдох и гниешь в могиле, где тебе самое место!.. – продолжал бесноваться Джейль.

– Ну-ка угомонитесь, – ворчливо приказал мессир Сабортеза. – Господа, идите сюда, взгляните. Вот это вы потеряли?

На куске холста выстроились в ряд, мутно отсвечивая на солнце бронзовыми накладками и лакированными боками, вместительные сундучки из мореного кедра.

«У нас отобрали всего три, почему же теперь их стало пять?» – сэр Гай вовремя прикусил язык, чтобы не брякнуть лишнего. Джейлю каким-то образом удалось прибрать к рукам весь пропавший архив! Стало быть, все подтверждается – сей уроженец Нормандии или Аквитании трудится на хитроумных интриганов из Константинополя! Вот ведь сволочь и проходимец, а корчит из себя приличного человека!

– Ключи есть? – осведомился рыцарь Ордена. – Надо бы глянуть, что внутри.

– Вы об этом пожалеете, – зло прошипел мессир Ральф. – Не знаю, какой ложью вас опутали эти люди, но имейте в виду: если попытаетесь коснуться сундуков, вы будете иметь дело не со мной, а с госпожой Элеонорой Аквитанской, королевой Англии!

– Громко сказано, – кивнул мессир Сабортеза, когда у пленника иссякли угрозы. – А имеется ли у вас нечто более весомое, нежели громкие слова?

– Да! – рыкнул Джейль, явив на свет приснопамятный пергамент с печатями Элеоноры Пуату, объявляющий любое деяние предъявителя сего совершенными во имя интересов английской короны. Сабортеза тщательно изучил документ, поколупал ногтем печать (сэр Гай и Мак-Лауд бессовестно подглядывали через его плечо) и настойчиво повторил вопрос:

– Так что в сундуках? Золото из королевской казны?

– Вот, нашлись! – явившийся подчиненный старого рыцаря помахивал в воздухе трофеем – двумя вычурного вида ключами, связанными кожаным шнурком.

– Открывайте, – распорядился Сабортеза. Джейль снова зашипел, точно гадюка с придавленным хвостом, но его не слушали. Замок щелкнул, крышка откинулась, явив уже знакомые сэру Гисборну ровные ряды плотно уложенных пергаментных свитков, украшенных разнообразными печатями. Рыцарь Ордена достал первый попавшийся свиток, развернул… и недоуменно уставился на ровные строчки римских цифр, повествующих непонятно о чем.

– Это и есть ваше сокровище? – исполненный язвительности вопрос был обращен к Гаю и Дугалу. – Ворох исписанных телячьих шкурок?

Компаньоны переглянулись.

– Оно самое, – решительно заявил шотландец. – И, чтоб вы знали, это не просто исписанные шкурки. Это архив канцлера Британии, вздернутого в нынешнем августе за мздоимство и казнокрадство. Они его похитили и намеревались увести в Константинополь, чтобы оттуда вредить всем странам Европы и не дать начаться Крестовому походу! – обличающий перст указывал на мессира Ральфа. Тот ожидал чего угодно, только не подобного клеветнического выпада, и сгоряча не придумал ничего лучшего, как заорать в ответ:

– Значит, я продался Константинополю?! Да вы на него посмотрите! Лжец и отродье лжеца! Он же как шлюха – готов верно служить любому, кто заплатит подороже! Кстати, где прячется рыжая стерва? Сколько она тебе пообещала? Расспросите ее, да расспросите хорошенько!..

Гай, успевший за время пути досконально изучить нрав попутчика, приготовился к неизбежной драке, но Мак-Лауд только выразительно развел руками:

– Видите? Этот человек готов обвинять всех и каждого, лишь бы уцелеть самому. Сейчас он скажет, что вы грабители, укравшие где-то одеяния рыцарей Ордена Храма. А сам он чист пред Богом и людьми, аки голубь, и спешит на Сицилию, дабы доставить сей драгоценный груз мадам Элеоноре.

– Да, на Сицилию!.. – в запальчивости выкрикнул мессир Ральф, запоздало поняв, что совершает ошибку, создавая у рыцарей Ордена не самое благоприятное впечатление о себе. Шотландец хотел добавить что-то еще, дабы окончательно уничтожить противника, но отвлекся – подчиненный мессира Сабортезы как раз открыл второй сундук. Содержимое выглядело более интригующе: помимо свитков, здесь лежала резная шкатулка и некий небольшой предмет, тщательно обмотанный холстиной и перевязанный шнурком.

– Эт-то еще что такое? – удивленно прищурился старый рыцарь, размотав ткань. В его руках оказалась странная вещь: крестовина тяжелого двуручного меча, поблескивающая вороненой сталью и украшенная парой извивающихся змей. Венчало рукоять тяжелое стальное яблоко с россыпью маленьких, тускло поблескивающих черных камней.

Гай помнил, какой тяжелой кажется эта штуковина и как холодит ладонь – не привычным холодом рукотворного железа, но обжигающим прикосновением вечного льда. Трофей Мак-Лауда, оставшийся после боя с призрачным воителем-слуа. Шотландец упрямо таскал его с собой, несмотря на предостережения Франческо – мол, подобный зловещий талисман приносит только несчастье. Обыскивая захваченных подле Ренна пленников, подручные Джейля прихватили и диковинную рукоять без лезвия. Мессир Ральф, к коему она попала, зачем-то положил ее в сундук с архивом – чтобы не потерялась, что ли?

Мессир Сабортеза, хмурясь, вертел загадочный предмет так и эдак. Мак-Лауд явственно боролся с желанием крикнуть «Это мое!», но следующее действие старого брата Ордена оказалось для всех полнейшей неожиданностью – он вдруг широко размахнулся и швырнул рукоять в болото. Крестовина описала в воздухе длинную пологую дугу и плюхнулась среди тростника, спугнув панически закрякавших уток.

– Экая мерзость, – Сабортеза брезгливо вытер руку о полу своего одеяния и строго глянул на удивленного Ральфа. – Негоже доброму христианину владеть столь богопротивной вещью, совсем негоже. Откуда вы ее взяли?

– Нашли, – опешил шевалье Джейль. – Среди его имущества, – он поспешно указал на Мак-Лауда, прикидывавшегося, будто его здесь вовсе нет.

– А у вас она откуда? – мгновенно похолодевшим тоном дотошного следователя Inquisitio потребовал ответа рыцарь Ордена. – В канаве подобрали?

– Да врет он все! – очень натурально возмутился шотландец. – Первый раз вижу эту штуку! Понятия не имею, что это такое!

– Так. Оба хороши, как я погляжу, – мессир Сабортеза на манер жезла полководца отмахнул зажатым в кулаке свернутым пергаментом. – Я всего лишь скромный воитель Ордена, мне и недосуг, и не по чину разбираться, кто прав, а кто виноват. К счастью, его светлость магистр д'Альби подозревал, что вы многое недоговариваете, и снабдил меня необходимыми указаниями как раз на подобный случай.