/ Language: Русский / Genre:sf,

Черный Охотник Дракон Конга 2

Александр Мазин


Мазин Александр

Черный охотник (Дракон Конга - 2)

Александр Мазин

ДРАКОН КОНГА

Летопись вторая

ЧЕРНЫЙ ОХОТНИК

Солдат, солдат, глотни вина

Во славу всех богов!

Да будет кровь твоя красна,

Красней, чем у врагов!

Глотни, солдат, и дай глотнуть

И мне, солдат, - за нас!

Сегодня топчут пыльный путь,

А завтра топчут нас!

Глотни, солдат, вкус у вина,

Всегда, солдат, хорош.

А кровь тем больше солона,

Чем больше ее льешь.

Чтоб ты, солдат, приятней пах,

Ты пей, солдат, и пой!

А девки в южных городах -

Толпой, солдат, толпой!

У нас, солдат, Судьба одна.

Молись, солдат, Судьбе!

Чтоб фляга ввек была полна,

Чтоб руки - при тебе!

Придут другие времена,

А ты солдат - живой!

Глотни, солдат, глотни вина!

Домой, солдат, домой!

Вино, солдат, - жена и брат:

Глотни - и ты согрет.

А дом, солдат...

Придешь, солдат,

А дома-то и нет.

Солдат, солдат, глотни вина

Во славу всех богов!

Да будет кровь твоя красна,

Красней, чем у врагов!

Конгская песня

Автор выражает огромную признательность Сергею Сергеевичу

Троицкому, создателю "Мира Асты", за неоценимую помощь в

подготовке книг трилогии. Очень возможно, что без этого

внимательного, доброго и знающего человека автор так никогда

и не стал бы писателем.

Автор благодарит инструктора Русской школы единоборств "ДоМоКонтакт" Алексея Федоренко за консультации по технике владения холодным оружием и помощь в подготовке боевых сцен.

Книга червертая

ЧЕРНЫЙ ОХОТНИК

"Три силы сошлись,

чтобы привести его

в мир.

И время трех

человеческих жизней

потребовалось им для

рождения его.

Но жизнь человека -

всего лишь жизнь человека:

взять ее так легко..."

ЛЕГЕНДА

Рассвет, серый и влажный, тяжело пробивался сквозь бледнорозовые жгуты лиан над Окраинной Топью. Несмех, не вставая, потянулся рукой, зачерпнул теплую, пахнущую тиной воду, сполоснул потное лицо. Плавучий островок под ним качнулся, скверно запахло газом. Несмех сел. Движение его испугало крупную лягву на соседнем островке. Сильно толкнувшись ногами, лягва плюхнулась в воду. Несмех вынул меч. За ночь лезвие тронула ржавчина, и Несмех провел по клинку пучком мха. В животе было пусто. Он с сожалением вспомнил о только что сбежавшей лягве.

"Нужно трогаться", -- решил Несмех и встал на колено.

Островок заплясал на гладкой воде.

Кожа разбухла от сырости.

"Ничего, -- подумал Несмех. -- Попадется прогалина -погреюсь на солнышке!"

Он взял шест, легкий тростниковый ствол, и погнал островок в сторону восхода. Голод куснул желудок, напоминая о себе. Севернее, там, где Окраинная Топь переходила в липкую грязь между корнями деревьев, Несмеху не пришлось бы страдать от голода. Но здесь безопасней. Жаль, что у него нет лука! Жаль, что здешняя древесина не годится даже для дротика!

Островок медленно скользил между мшистыми корявыми стволами, голыми и изломанными, как паучьи ноги. Наверху они прочно вцеплялись один в другой, срастались, свешивали вниз белые липкие корни. Гиблое место. Но, волей богов, здесь нет ни хищных южных растений, ни смертельно опасных тварей Гибельного Леса. Никого, крупней огненных слизней, а от них не так уж сложно держаться подальше. Еще день-два -- и он доберется до истоков Зеленой Реки. А там Город-на-Берегу. Черные Охотники Вечного Лона.

"Должно быть, я первый из ссыльных, который сумел удрать!" -с удовольствием подумал Несмех. -- Солдаты боятся Леса, как прачка -- кугурра. И у них есть все основания страха. Несмех сам боится. Одиночке не дожить до утра в Гибельном Лесу. Иное дело - Окраинная Топь.

Несмех оттолкнулся шестом. Прямо перед островком высунулась из воды белесая голова лягвы. Присоски на растопыренных лапах прилипли к перекрученному стволу Хмельного Дерева. Несмеха лягва не видела, и человек застыл, только рука шарила меч. Тоже дар богов! Найти меч в Южных Болотах!

Земноводное быстро дергало головой с широко расставленными выпученными глазами. Островок подплывал все ближе и ближе...

Несмех напрягся... Но удача изменила ему: лягва оттолкнулась от ствола и рывками поплыла под самой поверхностью. Нечего и думать о том, чтобы преследовать его.

-- Равахш! -- тихо выругался Несмех.

И тут же пожалел: здесь, на Юге, -- звать свирепого бога.

Здесь, на Юге, не просят -- берут, кто может. А кто не может -- того Юг берет сам. Или дает. Ему вот дал. Год счастья дал и - сына. Правда, сына потом отнял. Или не Юг. Сын? Может, парня и тронули. И его-то, Несмехову, вину не смогли толком назвать. Боги позаботятся о сыне, пока отца не будет с ним. Не скоро вернется Несмех. Южные пути -- долгие пути. Вечные -- для многих. Но не для Несмеха.

Там, наверху, за сросшимся лиственным пологом, солнце уже палило во всю мочь. Стало жарче, и воздух -- еще влажней. Хотя совсем недавно казалось: влажнее некуда.

Несмех взял выдолбленный орех с водой, отпил немного. Вкус у жидкости был неприятный из-за горького корня, Жгучего Корня, который, если укусишь -- подпрыгнешь выше головы. Зато настоянную на нем болотную воду можно пить, не рискуя через пару дней стать раздувшимся трупом в мокрых космах синего мха.

На сей раз лягва вынырнула в двух локтях от островка. Несмех еще в воде заметил белесое тело и рубанул мечом прежде, чем голова земноводного показалась на поверхности. Чуть было не упустил! Но успел-таки вцепиться левой рукой в скользкую заднюю ногу. Лягва издала трубный вопль, забилась... Несмех поспешно рубанул мечом и отсек схваченную ногу -- кости у лягвы хрупкие, как сухой тростник. Истекая голубоватой жидкостью, лягва ушла под воду. Если рана на голове невелика, она отрастит себе новую конечность и снова будет мутить теплые болотные воды.

Несмех сдернул сошедшую чулком кожу с отрубленной лапы и отпилил мечом кус белого волокнистой плоти. Рот его наполнился слюной.

"Предложили бы мне такое в Фаранге!" -- усмехнувшись, подумал он и впился зубами в солоноватое мясо.

Истока Зеленой реки, той, что на Побережье называют Проклятой, Несмех достиг к вечеру двадцать восьмого дня. Топь кончилась. Сменив живой островок на связанный лианами плот, Несмех отдался на волю неспешного течения. Вспомнилось, как двадцать лет назад он впервые увидел эту мутную теплую страшную воду. И Город-на-Берегу. И Хозяев Реки.

Тилод стоял на корме, у флагштока и перевесившись через борт, смотрел с высоты тридцати локтей на жгут кильватерной струи, цветом напоминавший зеленый мрамор, что привозили в Фаранг с Межевых гор. Еще два месяца назад Тилод и предположить не могтакой перемены судьбы. Потому что только что достиг предела своих мечтаний. Самый молодой зодчий Фаранга. Но Судьба не спрашивает, хочет человек или не хочет. Потому, когда сорок восемь дней назад пересеклись пути сотника Бентана и зодчего Тилода, ни тот, ни другой не знали, что им уготовано Судьбой.

"Строенный меч" Бентан, прибыл в Фаранг в конце месяца Увядания. Прибыл с двумястами воинов и личным повелением Великого Ангана. Разместив на одном из кораблей фарангской эскадры, быстроходном трехмачтовике "Победитель" свой отряд, сотник с полудюжиной солдат отправился глотнуть вина в самую чистую из ближайших харчевен.

Случилось так, что и Тилод, фарангский зодчий, заглянул туда же -- выпить чашку охлажденного вина. И попался на глаза подвыпившему сотнику.

-- Какой здоровяк! -- Бентан толкнул плечом своего помощника.

Тот без интереса поглядел на толстощекого парня.

-- Мясо! -- уронил равнодушно.

Но глаза сотника уже загорелись.

-- Эй ты! -- закричал он зычным голосом военачальника. -- Ты, ты!

Из немногочисленных гостей таверны Тилод последним оглянулся на окрик.

-- Поди сюда! -- сотник призывно замахал рукой.

-- Тебе надо -- ты и подходи! -- отозвался юноша.

К изумлению солдат, Бентан даже не рассердился.

-- Нет, ты гляди, какая у него шея! -- заорал он прямо в ухо отодвинувшемуся десятнику.

-- Один хороший удар. -- Десятник был старым воякой и знал цену шеям.

Сотник хлопнул ладонью по столу, оглядел своих солдат.

-- Парень нам нужен! -- тоном не допускающим споров, заявил он. -- Такой богатырь!

Солдаты полностью разделяли мнение десятника, но знали: если сотнику в башку запала мысль -- вышибить ее невозможно даже дубиной.

Сотник встал. Встал и сам (!) подошел к молодому зодчему. Обняв его, Тилод брезгливо отодвинулся -- изо рта сотника воняло, как из пасти парда, Бентан, хитро улыбаясь, сказал:

-- Два золотых "дракона" в неделю! -- И подмигнул: ни один из его солдат не получал больше одного.

-- Отойди! -- сказал Тилод.

Деньги его не заинтересовали. Как зодчий он имел втрое больше.

-- Ты увидишь мир, парень! -- зашел с другой стороны сотник.

Теперь он был убежден -- фарангец нужен ему позарез!

Мир Тилода интересовал еще меньше. Ему вполне хватало родного города.

Он стряхнул с себя руку сотника и встал, намереваясь уйти. Бентан опять не рассердился. Он был в восторге от парня! Но, само собой, не собирался его отпускать.

-- Карман! -- бросил он одному из солдат. -- Ну-ка, останови его!

Карман, коренастый, темнокожий, ростом едва по плечо Тилоду, заступил зодчему дорогу.

-- Притормози, паренек! -- лениво произнес солдат. -Командир тебя не отпускал!

Юноша почувствовал раздражение. Тем более Карман был ему по плечо.

-- Что мне твой командир! -- сердито сказал молодой фарангец и попытался оттолкнуть солдата.

Тот ловко схватил его за руку и заломил за спину Тилода. Карман был когда-то борцом, а зодчий -- всего лишь деревенским парнем. Но иногда сила тоже имеет значение. Тилод распрямил завернутую за спину руку с такой легкостью, будто его держала девушка. Он стряхнул с себя Кармана, как бык стряхивает дикого пса, и зашагал к двери.

Все, кто был в таверне притихли, ожидая развязки.

-- Ну-ка, парни! Возьмите его! -- закричал Бентан.

Он прямо-таки лучился от радости.

Пятеро солдат поднялись с мест. Но еще прежде отброшенный Тилодом Карман вскочил с пола и ударом под колено свалил Тилода. Вот тут зодчий по-настоящему рассвирепел. Он был увальнем, но, рассердившись, двигался достаточно быстро. Прежде чем солдаты обступили его, он снова оказался на ногах и разбросал их, как щенков. Бентан хохотал. Он ни на минуту не усомнился, что его подчиненные сладят с парнем.

Так и вышло. Получив удар рукоятью кинжала повыше уха, Тилод мешком повалился на грязные доски пола.

-- Свяжите его, ребята, и тащите на корабль! -- распорядился Бентан. -- Да поласковей, хуруги! Из этого мяса я сделаю бойца!

Так зодчий Тилод стал воином-моряком по прозвищу Несмех.

А спустя сорок восемь дней "Победитель" с Тилодом на борту вошел в устье Проклятой и двинулся вверх по реке, вглубь Гибельного южного леса.

Все эти сорок восемь дней молодой фарангец жил словно бы во сне. Каждое утро ему казалось, что сон кончится и он проснется в спальне своего фарангского дома. Сознание Тилода словно раздвоилось. Он учился воинскому искусству, ел, спал, играл с солдатами в гурамскую игру хаг... Но большая часть его "я" онемела, как немеет перетянутая шнуром рука. Сказано: стал моряком-воином. Не совсем так. За сорок восемь дней не сделать воина из новобранца. Несмеха учили натягивать лук, рубить и колоть длинным конгским мечом, знать свое место на корабле -- и только.

Тилод стоял на корме, а подгоняемый ветром и веслами, "Победитель" полз по мутной зеленой воде между обмелевшими берегами, с которых сползала, выпирала, наваливалась на реку красно-желто-зеленая буйная плоть Юга. Три дня и две ночи в Гибельном лесу. И Тилод начал осознавать, что сон никогда не кончится и придется привыкать в нежеланной судьбе. Гибельный Лес. Оживший кошмар каждого конгая. Даже здесь, посреди широкой реки, Лес старался дотянуться до нежного человеческого мяса. Ночами омерзительные существа вскарабкивались по круглым бортам на палубу и гибли под мечами караульных. Днем крылатые твари, пятнистые южные урги с зубастыми челюстями в локоть длиной, норовили сцапать зазевавшегося моряка. Воины били их из арбалетов и требовалось не меньше трех болтов , чтобы прикончить такого хищника.

И все-таки здесь, на палубе большого корабля, люди были в относительной безопасности. Но кто из воинов не просыпался по ночам от ужасных воплей? Кто не думал с трепетом о том, что когда-нибудь ему придется сойти на берег?

Так шли они три дня, сжигаемые палящими лучами солнца, сквозь душный, влажный, густой, как студень, воздух Юга, под нескончаемые вопли, стоны, уханье, рев Джунглей.

-- О Добрая Богиня,

Пошли нас свежий ветер

Попутный свежий ветер

Певцам соленых вод.

И пусть беда нас минет,

И пусть нам солнце светит

И пусть родимый берег

Из синевы встает...

- запел за спиной Тилода младший кормчий, раскручивая штурвал, потому что широкое русло отвернуло вправо, огибая невысокую, густо заросшую лесом гору.

Наверху, в "вороньем гнезде" пронзительно засвистел смотрящий. Тилод поднял голову. Корабль, следуя направлению реки, завершил полукруг. Открылся западный склон горы -- голый, отвесный обрыв, источенный отверстиями тоннелей и разлинованный уступами террас. Пещерный город.

-- Якорь! -- скомандовал старшему кормчему капитан и вопросительно посмотрел на командира моряков-воинов.

Бентан напряженно изучал береговой обрыв. Город казался пустым. Ни одного человека ни на террасах, ни в темных отверстиях пещер. Не верил Бентан этой пустоте. Слухи, ходившие на Побережье про обитателей Города-на-Берегу (их еще называли Хозяевами Реки) заставили бы и беспечного держать руку на эфесе меча. В команде "Победителя" беспечных не было. Военный корабль глядел на берег тремя десятками баллист левого борта. Большой корабль с воинским отрядом почти в двести мечей. Не много ли -против каких-то дикарей?

Но во дворце Великого Ангана решили: народец, запросто расположившийся в Гибельном Лесу, может оказаться опасным. Владыка Конга не желал иметь на своей, пусть пока не освоенной земле никаких независимых селений. Тем более что, по слухам, там были даже беглые ссыльные. В последнее, впрочем, мало кто верил: Гибельный Лес -- надежный сторож.

-- Спрыснуть их огненным зельем -- полезут, как крысы! -возбужденно проговорил солдат, стоящий рядом с Несмехом.

Осторожничает сотник Бентан: подойдешь на расстояние залпа -и, кто знает, не получишь ли сам огненное приветствие? Что там, в этих пещерах? А корабль на реке как на открытой ладони!

-- Два десятка -- к высадке! -- отрывисто приказал "строенный меч.

-- Две шлюпки -- на воду! -- эхом отозвался капитан.

Минута -- и две шлюпки, гонимые слаженными ударами весел, понеслись к правому берегу. Гребцы ловко развернули их у нижних террас, высадили солдат и отошли на положенные двенадцать локтей, взмахами весел удерживая лодки на месте.

Шло время. Густая зеленая вода с шорохом терлась о борта стоящего на якоре "Победителя".

С правой стороны реки доносились обычные звуки полуденных джунглей.

Береговой Город безмолвствовал.

-- Они нас ждали! -- произнес старший кормчий, ни к кому не обращаясь.

-- Нормально, моряк! -- отозвался Бентан после небольшой паузы. -- Разве мы таились?

-- Лучше б им держаться вместе! -- нахмурился старший кормчий, заметив: перед тем как войти в пещеры, солдаты разбились на четыре группы.

-- Обычный порядок, -- отвечал Бентан, думая о другом.

Он подошел к ограждению и посмотрел с высокого борта вниз, в мутную воду. Не то чтобы сотник опасался нападения оттуда. Водившиеся в реке твари у любого отбили бы охоту подобраться к кораблю вплавь. Но когда жизнь человека в течение десятка лет постоянно находится под угрозой, у него вырабатывается особое чувство на опасность. Сумел ли сотник разглядеть что-то в текущей воде? Не известно. Крохотная стрелка воткнулась ему в верхнюю губу, и Бентан мешком повис на ограждении, а потом, перевалившись через перила, с шумом плюхнулся в зеленую воду. И прежде чем его тело, увлекаемое тяжестью лат, исчезло в пучине, вокруг корабля -- слева, справа, сзади, спереди -- вскипела вода. Все происшедшее было полнейшей неожиданностью для конгаев. Десятки маленьких стальных крючьев впились в фальшборт. Десятки смуглых стремительных тел выбросились из воды, будто вздернутые привязанными к крючьям тонкими канатами.

Часть солдат от неожиданности даже не успела взяться за оружие. Это на какое-то время сохранило им жизнь. Те же, кто успел выхватить меч или поднять арбалет, умерли сразу. Быстротой нападавшие были подобны демонам. Совершенно голые, вооруженные лишь короткими трубками в полтора локтя длиной, они щедро сеяли вокруг себя смерть -- крохотные стрелки с ядом, убивавшим меньше, чем за мгновение. Нападавших было не больше трех десятков, но вся палуба, казалось, заполнилась мелькающими телами.

Несмех был среди тех, кто не сумел приготовиться к бою. Фарангец не успел бы взяться за меч, будь у него и вчетверо больше времени. Ошарашенный, Несмех пару мгновений тупо глядел перед собой, а потом смуглая рука мелькнула у его лица, твердое ударило в лоб, и свет дня погас.

Очнулся Несмех в полутемной душной пещере. Руки и ноги его умело связаны: пошевелить нельзя, но жилы не перетянуты. Голова побаливала. Но не там, куда пришелся удар. Пол пещеры покрывал тонкий слой щекочущей ноздри пыли. Приподняв голову, Несмех увидел еще нескольких человек, связанных, лежащих на полу.

Следующий час Несмех провел, лежа ничком и пытаясь вытолкнуть языком деревянный кляп с дыркой, позволявший дышать, но мучительно растянувший челюсти. А потом в пещере на миг стало еще темнее и в нее вошли двое. Хозяева Реки.

Среднего роста, мускулистые, поджарые, они двигались плавно и быстро, с той грацией и точностью движений, какие отличают подкрадывающихся кошек. Несмеха освободили одним из первых. Узлы, связывающие юношу, были распутаны почти мгновенно. Пока один из туземцев сворачивал веревки, второй быстро и больно прошелся пальцами по телу Несмеха. А потом оба перешли к следующему конгаю. Боль от тычков твердых, как дерево, пальцев прошла быстро, а вместе с ней исчезли и боль в голове, и мучительное оцепенение от долгого лежания на камне.

Хозяева Реки развязали уже многих. Несмех сообразил, что победители оказались среди врагов, без всякого прикрытия, не вооруженные. Это могло быть бесстрашием, беспечностью, полной уверенностью в себе или попросту, провокацией. Но, несомненно, это было и вызовом для воинов, привыкших силой решать свои проблемы.

Несмех заметил, что один из уцелевших десятников украдкой обменялся тайными знаками со своими людьми. И солдаты, вставшие на ноги, чтобы размять затекшие тела, будто невзначай приблизились к распутывающим очередного пленника смуглокожим. Те, казалось, не замечали опасности.

Солдаты Конга отлично обучены. Шестеро набросились на двух туземцев практически одновременно. Нападавшие не издали ни звука и, безусловно, должны были обезвредить туземцев быстро и бесшумно, не привлекая внимания тех, кто, возможно, оставался снаружи. Да, никто -- ни напавшие, ни Хозяева Реки -- не издали ни звука. Больше того, туземцы даже не прервали своего занятия. Стремительное мелькание тел, десяток глухих ударов -- и все шестеро конгаев валяются на полу, а туземцы, освободив очередного пленника, переходят к следующему. Будто ничего не произошло.

Такое впечатляет. Других попыток напасть на смуглокожих не было, и, освободив всех, Хозяева Реки вышли.

Теперь у конгаев появилась возможность изучить свою тюрьму. Низкая широкая пещера с единственным выходом -- на изолированный карниз шириной около двух шагов и длиной чуть больше десяти. Под ним -- обрыв, а тридцатью локтями ниже -- река. Желающих прыгнуть вниз не нашлось. Под поверхностью Проклятой обитала смерть. То, что туземцы напали на корабль из воды, так на то они и Хозяева Реки. Но даже если бы беглецу и удалось благополучно выбраться на берег, там его уже поджидал Гибельный Лес. В джунглях, на илистом дне Проклятой... Так и так - смерть.

В пещере оказалось сорок шесть пленников. Все -- воины. Большинство -- из отрядов, высланных на разведку. Эти тоже не успели оказать сопротивление. Не успели даже понять, что произошло. Просто разведчикам вдруг стало трудно дышать, и при этом ими овладело странное веселье. Очнулись уже в пещере. Наверняка без магии не обошлось. О судьбе остальных моряковвоинов и корабельной команды никто не знал. Но предположения были самые мрачные. Впрочем, сейчас пленников больше занимала собственная судьба.

Вскоре стало ясно, что морить голодом их не собираются. Сверху на карниз спустили бочонок с пресной водой и еду. Пища был неизысканная: рыба и сырые плоды. Но зато -- в достаточном количестве. Пленники поели. А через час сверху сбросили лестницу, и появившийся туземец знаком предложил всем подняться наверх.

Пленные выполнили просьбу-приказ и один за другим взобрались на широкую террасу двадцатью локтями выше. Здесь их встретили двенадцать Хозяев Реки. Все они были очень похожи друг на друга: худые, с кожей, испещренной шрамами, обтягивающей мощные узлы мышц, длинные черные волосы, собранные в пучок на затылке. Вся одежда этих людей состояла лишь из головных и набедренных повязок. Черты смуглых лиц напоминали конгайские, но кожа потемнее. И сами лица живей, подвижней. Когда Хозяева Реки общались друг с другом, выражения сменяли одно другое с огромной быстротой. Это был язык более полный, чем короткие реплики, которыми они обменивались.

Хозяева Реки выбрали из числа пленников девятерых, причем девятым оказался Несмех. Юноша удивился, когда туземец коснулся его груди указательным пальцем. Удивился потому, что восемь, уже выбранных, были, безусловно, лучшими из воинов.

Туземец был на поллоктя меньше ростом, чем Несмех, в полтора раза уже в плечах. Но юноша ни на мгновенье не усомнился в том, что Хозяину Реки ничего не стоит вышибить из него дух. Худая, жилистая, похожая на лапу парда рука вряд ли слабее толстой мускулистой руки конгая.

Девяти предложили подняться еще выше. На сей раз не по лестнице, а по веревке с узлами. Несмех, взобравшийся последним, имел возможность сравнить движения солдат с пластикой туземцев. Тела Хозяев Реки, казалось, сами взлетали вверх, как будто руки касались веревки только для вида.

Следующий карниз оказался еще шире. Вход же в пещеру -- не грубо обработанная каменная арка, а что-то вроде украшенного резьбой портика. Девять конгаев вошли внутрь. Рядом с каждым беззвучно двигался выбравший его туземец.

Шли довольно долго. Свет, шедший снаружи, давно померк, но светились сами стены подземного коридора: тусклое сине-зеленое мерцание, вполне достаточное, чтобы различить, куда поставить ногу.

Коридор кончился. Пленники и их сопровождающие оказались перед занавесом из раскрашенных тростниковых стволов. Хозяева Реки остановились. Они ждали. Несмех мазнул пальцем по стене и на коже остался сине-зеленый светящийся след.

Занавес раздвинулся. Перед пленниками открылся вход в подземный зал. Пещера оказалась обширной и высокой. Ее светящийся свод был на двадцать локтей выше головы Несмеха. Пол же плавно понижался к середине, и в самом его центре располагалась ровная, почти круглая площадка шагов десяти в поперечнике. Ее ограждал барьер, высотой по пояс Несмеху. Туземцы расступились, и пленники сошли вниз, к центру пещеры. Несмех почувствовал озноб. От волнения. А может быть, оттого, что в пещере было довольно прохладно. Не меньше сотни туземцев смотрели на них. Несмех ощутил их запах, не такой, как у конгаев, и довольно приятный. Так пахнет подогретое дерево. К пленникам подошел человек, значительно превосходящий ростом остальных туземцев. На плечи его была накинута широкая полоса ткани, концы которой опускались ниже набедренной повязки. Человек с лентой оглядел каждого из пленников. Особенно долго он изучал Несмеха. Юноша готов был поклясться: Хозяин Реки, несмотря на полумрак, видит его очень хорошо.

-- Воины! -- произнес высокий звонким властным голосом. -Готовы ли вы взять свою свободу? -- Хозяин Реки говорил на конгаэне. Причем на северном диалекте, не похожем на скороговорку Сарбура или придыхающую речь Южнобережья...

-- Готовы ли вы взять свою свободу?

Пленники молчали.

Хозяин Реки повторил в третий раз.

Тогда один из десятников осторожно спросил:

-- Что должны мы сделать?

-- Биться! -- Хозяин Реки вновь оглядел всех девятерых. -Каждый из вас может биться с одним из тех, кто сегодня вступает на путь Соединения. Это -- честь для них.

-- С одним из... С одним из вас?

Высокий туземец сделал вид, что не заметил интонации вопроса.

-- Вот они! -- Он указал рукой на группу туземцев с другой стороны огражденной площадки. Их было девять. И за каждым, так же как и за каждым из пленников, стоял еще один человек. Из-за темноты никто из конгаев не мог толком разглядеть своих предполагаемых противников.

-- Оружие? -- спросил десятник.

-- Их оружие -- они сами. Вы можете взять свое.

Десятник, верзила с длинными толстыми руками несколько оживился. До этого он рассматривал слова Хозяина Реки как предложение почетной смерти.

-- Нельзя ли побольше света? -- поинтересовался он.

-- Света? -- Просьба удивила высокого туземца. -- Факелы?

Конгай кивнул.

Хозяин Реки отдал соответствующее указание.

-- Что еще? -- спросил он.

-- Пусть принесут мой меч! -- сказал десятник. -- И учти: мне нужен именно мой меч! Он...

-- Тебе принесут твой меч! -- перебил его предводитель. -Что еще?

-- Что будет со мной, если я сумею победить? -- спросил конгай.

Все девятеро пленников, затаив дыхание, ждали ответа.

-- Ты получишь свободу! -- спокойно сказал высокий туземец. И, после небольшой паузы. -- Мы проводим тебя, и любого, кто победит, к берегу моря. Иначе ваша свобода ограничится Береговым Городом. Ты получишь полную свободу. Такую, какой ты ее понимаешь. Ты согласен?

-- Нужно быть дураком, чтобы отказаться, -- буркнул десятник. -- Меня устраивают условия. Они всех устраивают! Так? -- Он обернулся к остальным.

Конгаи ответили дружным согласием. Промолчал один Несмех. Тогда фарангцу показалось: его молчания никто не заметил.

Принесли оружие. Каждому из конгаев вручили его собственный клинок. Четверо, пожелавшие получить кинжалы, получили и их. Солдаты, прицепив к поясам мечи, повеселели. Один Несмех продолжал держать оружие в руках.

Принесли факелы и установили вокруг огражденной площадки. Сразу стало намного светлее. Теперь Несмех увидел лицо говорившего с ними Хозяина Реки. Старик. Но из тех, что до смерти сохраняют силу. И лицо его было ничуть не похоже на конгайское. Встреть Несмех такого в Фаранге, не задумываясь, сказал бы: подданный Империи, причем, почти наверняка -северной крови, хольдец или рус,.

В свете факелов стали различимы и лица будущих противников. Вот тут и солдатам стало немного не по себе: их соперниками оказались мальчики-подростки, не старше четырнадцати лет.

-- Я могу убить своего противника... -- сказал десятник. Полувопрос-полуутверждение.

-- Проигравший умрет от своей руки или примет медленную смерть! -- произнес седовласый туземец.

-- О! -- только и вымолвил десятник.

-- Тот, кто покинет место чести, -- продолжал Хозяин Реки, -также умрет медленной смертью! Ты понял?

-- Да! -- воскликнул десятник. Ему не надо было объяснять, что такое -- медленная смерть. -- Слава Туру! -- воскликнул он и перемахнул через ограждение.

С другой стороны то же самое сделал отрок-туземец. В отличие от тяжело ударившего ногами в каменный пол воина, босые ноги мальчика коснулись опоры совершенно беззвучно.

Худенький, большеглазый и нежнолицый, он едва достигал ростом плеча конгая. Но глядел смело.

Десятник опять почувствовал подвох.

-- Я не... -- начал он, повертываясь к седовласому.

Маленькое смуглое тело взметнулось в воздух. Десятник еще успел как-то среагировать: обернуться, выдернуть из ножен меч... Он был очень хорошим воином, этот десятник. Но враг его перевернулся в воздухе и с коротким яростным вскриком ударил снизу вверх твердой, как железо, пяткой.

Десятник умер через миг после того, как сломанные носовые кости разорвали оболочку его мозга. Но сердце воина ударило еще трижды. И рука с мечом, взлетев вверх, разрубила воздух лучшим из ударов, когда-либо нанесенных ею.

Восемь оставшихся конгаев одновременно выдохнули воздух. Никто из находившихся в зале Хозяев Реки не издал ни звука.

Юный победитель упал на руки одновременно со взмахом меча конгая и, перекувырнувшись, встал раньше, чем тело воина начало падать. Отрок поклонился всем, затем, отдельно, -- седовласому, и, даже не взглянув на поверженного им десятника, покинул площадку.

Несмех смотрел на Хозяев Реки, мужчин, женщин. Только что, конгай осудил жестокость, с которой они, как полагал Несмех, обрекли на смерть собственных детей. Теперь же он осудил их за то, что они обрекли на такую же участь его самого.

-- Ты! -- сказал седовласый второму десятнику.

Тот не шевельнулся. Стоявший за спиной десятника туземец легонько подтолкнул конгая рукой. Несмеху показалось, что десятник боится, но тот просто выжидал. Уступая убитому соратнику ростом и физической силой, он был более ловок, опытен и отлично владел оружием. Он медлил лишь для того, чтобы увидеть своего противника. И как только один из отроков сделал шаг к барьеру, десятник бросился вперед. Перемахнув через ограждение, воин оказался на площадке мгновением раньше, чем его юный противник. Когда же обутые в кожаные сандалии ноги конгая коснулись камня, в правой руке его уже сверкал меч, а в левой -обоюдоострый кинжал в локоть длиной.

Его соперник, худой длинный подросток, был почти такого же роста, что и десятник. Но, в отличие от защищенного шлемом с опущенным забралом, облаченного в стальную кирасу и наголенники солдата, на отроке была лишь набедренная повязка. И голые руки против меча и кинжала.

Близость отточенной стали к смуглой коже, обтягивающей ребра юного бойца, вызвала у Несмеха внутреннюю дрожь. Чтобы изгнать ее, конгаю пришлось напомнить себе об исходе первого поединка.

Десятник сделал пробный выпад мечом.

Его противник даже не потрудился уклониться.

Тогда конгай отступил на шаг и всем своим видом показал, что намерен лишь ждать атаки.

Несмеху казалось нелепым надеяться, что безоружный подросток кинется на вооруженного до зубов опытного воина.

Десятник ждал. И отрок заколебался. Он предпочел бы встретить атаку, а не начать ее.

Десятник выжидал.

Юный туземец быстро шагнул в сторону. Клинок в согнутой руке конгая последовал за ним. Отрок сделал еще один короткий шаг, потом качнулся вправо и, уловив движение меча, стремительным броском покрыл разделявшее их расстояние. Меч метнулся навстречу, и отрок, поймав плоскость клинка ладонью, отвел оружие от себя, вернее -- себя от него. Уйдя вниз, он уклонился от удара кинжалом, зацепил ногой ногу десятника и рванул к себе. Десятник упал. Но, падая, ухитрился рассечь лоб противника шипом боевого браслета. Кровь залила глаза юного бойца, а десятник перекатился набок и ударил его мечом по ноге. Отрок не успел отдернуть ногу достаточно быстро. Стальное лезвие разрубило стопу. Рана была ужасна. Несмех ждал, что юный воин упадет. Но тот не упал. Напротив, с такой силой ударил кулаком в забрало шлема своего врага, что сбил его с ног.

Не будь туземец ранен, второго десятника постигла бы участь первого. Но кровь ручьем лилась из ноги юного бойца, и он был не в состоянии нанести смертельный удар. К чести десятника, тот не стал ждать, пока противник окончательно потеряет силы. Лежа, он метнул кинжал. Отрок поймал его на лету, но воспользоваться оружием не успел. Почти одновременно с броском, конгай привстал на колено и вонзил меч в левую подмышку отрока. Точно в сердце.

Тихий шелест прокатился по залу. Десятник встал, обтер клинок платком и опустил в ножны. Потом подошел к убитому, вынул у него из руки кинжал. Сделав это, десятник обернулся к седовласому.

-- Ты свободен, -- произнес тот лишенным эмоций голосом.

Конгай кивнул, перепрыгнул через ограждение и стал неподалеку от своих соратников.

Четверо туземцев подхватили тело убитого и унесли его так же, как перед этим -- тело первого десятника.

-- Ты! -- седовласый указал на одного из конгаев.

Третий солдат, воодушевленный успехом предшественника, бодро перемахнул через ограждение. Но, в отличие от своего командира, он не стал ждать нападения, а сам набросился на своего юного противника, едва тот оказался внутри, за барьером.

Длинный меч со свистом рассек воздух, и... солдат свалился в беспамятстве, получив точный и сокрушительный удар в нижнюю часть голени.

Подросток вопросительно взглянул на седовласого.

Тот стоял с каменным лицом.

Тогда отрок просто уселся на пол, скрестив ноги, и стал ждать. Спустя несколько минут солдат зашевелился. Подросток повернул к нему круглую голову с пучком черных волос на затылке. Он смотрел, как конгай садится, трет ладонью ногу, озирается по сторонам...

-- Ты волен умереть от своей руки! -- сказал седовласый.

Солдат засмеялся.

-- Закончи уж! -- сказал он и бросил свой меч отроку.

Тот поймал меч. Конгай сбросил шлем, похлопал себя по шее и снова засмеялся, вернее, захохотал, широко разевая рот.

Отрок метнул меч. Солдат продолжал хохотать. Он не уклонился, и широкий клинок вошел в разинутый рот, разом оборвав смех.

Четвертый, пятый, шестой, седьмой поединки неизменно заканчивались гибелью конгаев. Лишь одному из моряков-воинов удалось легко ранить своего противника. Другие не сумели даже прикоснуться к своим убийцам.

Несмех и представить себе не мог, что человеческое тело может стать столь совершенным оружием. Мальчики, подростки управлялись с опытнейшими конгайскими воинами за каких-нибудь несколько минут.

Несмех все еще держал в руке меч в ножнах, когда восьмой солдат вступил на площадку. С начала первого поединка прошло чуть больше получаса.

Восьмой конгай получил неожиданное преимущество. босые ноги его соперника скользили в лужах крови, покрывших площадку. Его же собственные, подбитые акульей кожей сапоги -- нет. Пользуясь этим, он теснил своего противника, мальчика, на вид не старше 12 лет. Тот уклонялся от ударов, отступал, не решаясь на те, почти акробатические, трюки, которые принесли победу его соплеменникам. Рослый конгай гонял его от одного бортика к другому, и, не будь на солдате тяжелых доспехов, стесняющих движения, воин, возможно, уже достал бы своего противника. Несколько раз отрок терял равновесие, но всегда успевал вскочить или перекатиться в сторону, прежде чем клинок касался его кожи. Туземец не получил ран, но был с ног до головы покрыт чужой кровью.

Он устал. На его счастье, конгай тоже устал. Время от времени противники останавливались и глядели друг на друга. Это был самый долгий поединок, дольше всех предыдущих, сложенных вместе. Конгай сделал очередной выпад. Но на сей раз юный туземец не отступил. Он неожиданно упал на пол и покатился под ноги воину. Конгай споткнулся о него и растянулся на каменном полу. Отрок мгновенно вскочил и прыгнул на поверженного врага. Удар его ног был направлен в просвет между кирасой и шлемом, но за миг до того, как он обрушился на шейные позвонки конгая, тот приподнял голову и дернулся вперед. И удар пришелся на защищенную кирасой спину. Воин извернулся и успел ухватить отрока за щиколотку. А ухватив, рывком подбросил вверх: тот ведь был совсем легкий. Юный туземец упал на спину, попытался второй ногой сбросить державшую его руку. Но конгай подставил браслет и ранил его в подошву, а сам уже привстал, поднимая меч. Юный боец перестал сопротивляться. Клинок взлетел над ним, туземец испустил пронзительный крик... и меч выпал из руки конгая. Голова солдата откинулась назад, словно он получил удар в подбородок, глаза его закрылись, и он, отпустив ногу отрока, повалился набок.

Мальчик поднялся и, прихрамывая, подошел к седовласому. Седовласый шагнул вперед и, перегнувшись через барьер, обнял юного победителя.

Несмех был так поражен происшедшим, что не сразу заметил, что тишина в пещере сменилась гулом десятков голосов. Он забыл даже о собственной участи, о том, что остался единственным из девяти выбранных, и шансов у него никаких, с его-то умением владеть оружием.

Взгляд седовласого остановился на фарангце.

-- Я должен сражаться? -- спросил Несмех.

-- Ты не хочешь?

-- Не хочу! -- проговорил юноша, стараясь придать голосу твердость.

Глаза седовласого, серые, пронзительные, казалось, заглядывали в глубочайшие из тайников его сознания, в такие сокровенные уголки, о которых и сам Несмех не мог даже догадываться. Юноша вдруг ощутил терпкий запах смолы, услышал потрескивание горящих факелов и тишину, воцарившуюся в зале. Тишину настолько плотную, что она казалась наполненной тысячами беззвучных голосов, таким множеством звуков.

Сильный голос седовласого ворвался в это безмолвие и разбил его, как форштевень корабля разбивает волны.

-- Не сражайся! Но знай, что ты не вернешься в свою страну.

-- Я -- пленник, -- согласился Несмех.

Он был готов и к худшему.

Седовласый улыбнулся. Это была пугающая улыбка. Он вновь вонзился взглядом в Несмеха, прошил его насквозь, и юноша понял: за словами Хозяина Реки стоит нечто большее, чем просто запрет на возвращение.

-- Да, ты пленник! -- подтвердил седовласый.

Он кивнул стоявшему за спиной Несмеха, и тот, взяв юношу за плечо, увел его из подземного зала.

Ночью Несмех проснулся от чужого присутствия. Он лежал в маленькой пещере, куда его отвели вчера. Две яркие звезды сияли там, где был выход. Звуки Гибельного Леса, приглушенные, приходили снаружи.

-- Это он? -- раздался совсем рядом с его головой голос седовласого.

-- Да! -- ответил другой мужчина, чьего голоса юноша прежде не слышал. -- Да! -- повторил он и добавил еще что-то, чего Несмех не понял, потому что не слишком хорошо знал хольдский, на котором говорили Хозяева Реки.

Твердая легкая ладонь коснулась лба юноши.

-- Он не знаком с Поющим магом! -- произнес незнакомец. В его голосе чувствовался скрытый ритм.

-- Он не знаком с Поющим магом. И он не воин.

-- Я -- строитель! -- сказал юноша.

- Пусть скажет, как он оказался на корабле? -- спросил неизвестный.

-- Меня не спросили! -- буркнул Несмех. -- Долго рассказывать...

-- Мы послушаем! -- сказал седовласый. -- Говори.

Несмеху ничего не оставалось, кроме как выложить свою историю. Как его схватили в фарангской таверне. Как посадили на корабль и привезли на Юг. Не скрыл, что не представляет, зачем понадобился сотнику: среди ветеранов он был подобен рабочему парду, очутившемуся в стае кугурров Его обучали и он делал успехи потому, что был силен и ловок. И не глуп. Может, через год-другой, пройдя десяток стычек, Несмех и стал бы неплохим воином. Неплохим, но не отличным. Не было в нем настоящего запала, холодной ярости, которая только и делала конгского моряка-воина непобедимым. Все это Тилод-Несмех понимал. Понимали это и другие: сам сотник, командир его десятка. Но его уже внесли в списки, и до конца рейда Несмех должен был оставаться на корабле. Или умереть.

Несмех рассказал о том, как плыли они вверх по Проклятой...

-- Зеленой! Называй ее Зеленой! -- произнес седовласый, и это был единственный раз, когда он перебил юношу.

Рассказ получился короче, чем казалось Несмеху. Теплая ладонь незнакомца оторвалась от лба фарангца. Двое негромко переговаривались. Юноша улавливал отдельные слова, но смысл разговора ускользал. Он мог только догадываться, что речь идет о нем. Несмех не испытывал страха. Хотя то, что он увидел вчера, говорило: Хозяева Реки без уважения относятся к жизням пришельцев. Несмех не боялся просто потому, что его воспитывали как мирного человека, а не воина. Собственная жизнь оставалась для него священной, и он привык ставить ее выше, чем жизнь других. И защищать ее, как воин, Несмех не привык. По сути своей он так и остался деревенским парнем, с неторопливой речью, цепким вниманием и неистребимым дружелюбием к миру. Миру жестокому, но уступающему напору ума и хитрости. Медлительный в решениях, предпочитающий не делать ровно ничего, если не уверен в успехе, Несмех был упорен и предприимчив, гурамский песследопыт, когда решал добиться своего. В Фаранге эти качества принесли ему успех. И здесь, на Юге, в сердце Гибельного Леса, они, как ни странно, подарили ему жизнь, хотя сам Юг требовал от человека совершенно других свойств.

Двое закончили разговор. Юноша слышал, как они поднялись и пошли к выходу. Тень на миг заслонила белые огоньки звезд.

Хозяева ушли, но Несмех еще долго ворочался на жестком тростниковом ложе.

Прикосновение руки разбудило его. Несмеху показалось, что он уснул минуту назад, но уже наступило утро. Широкий поток света вливался в пещеру. Рядом с юношей сидел на корточках смуглокожий большеглазый туземец. Когда Несмех посмотрел на него, туземец встал и жестом показал: поднимайся!

Несмех сбросил с себя тонкое одеяло, обмотал вокруг бедер повязку и собрался одеть остальное, но Хозяин Реки покачал головой, взял его за руку и повел к выходу из пещеры.

Карниза перед ней не было, но слева от отверстия висела веревка, по которой Несмех спускался вчера вечером. Цепляясь за ее узлы, юноша довольно неуклюже взобрался вверх. В это время туземец, вместо того чтобы воспользоваться веревкой, как ящерица, полез прямо по отвесной скале. Причем куда быстрее, чем Несмех. Юноша не успел перевалить свое тело через край террасы, а Хозяин Реки уже стоял на ней, ожидая. Когда Несмех выпрямился, руки и ноги его дрожали. А у туземца даже не участилось дыхание. Терраса, на которую они поднялись, была локтей на пятьдесят выше пещеры, где ночевал Несмех. Они прошли по ней шагов сорок, миновав два входа в пещеры, и снова стали подниматься. Но, к радости конгая, -- по веревочной лестнице. На сей раз и туземец не пренебрег ею.

Лестница вела на вершину обрыва. Преодолев еще три террасы, они достигли длинного углубления, протянувшегося вдоль всего обрыва. Над углублением нависал карниз шириной в пару шагов. Следы инструмента на камне сообщили молодому зодчему, что углубление -- дело человеческих рук.

Несмех ожидал увидеть наверху джунгли, но очутился между двумя каменными стенами высотой в полтора человеческих роста. Это был коридор, частью сложенный из плит, частью -- вырубленный в мягкой породе. Хозяин Реки двинулся вперед, знаком приказав Несмеху следовать за собой. Солнце стояло невысоко, и тень от восточной стены укрывала их от палящих лучей. Коридор был не шире двух шагов. Кое-где стены расступались, образуя проходы. Однажды Несмех увидел часового, неподвижным изваянием застывшего наверху. На спине часового висели меч в ножнах и очень короткий лук, а смотрел он туда, где, по предположению Несмеха, был Гибельный Лес.

Так шли они минут пять, время от времени сворачивая, пока Несмех не услышал журчание воды. Следующий короткий коридор вывел их к огражденной площадке шагов десять шириной и сорок -длиной. Из-под дальней стены струился поток чистой прозрачной воды. Заполняя проточный бассейн посередине площадки, вода уходила через круглый сток.

Сопровождающий велел пленнику ждать и удалился.

Несмех подошел поближе к бассейну. На дне его, с непонятной целью, были уложены ряды камней. Верхушки их были или чуть выше, или чуть ниже уровня воды, а промежутки составляли от двух до шести локтей. Несмех опустил руку в поток. Вода оказалась прохладной, но не холодной. Юноша подумал немного, а потом влез в воду и, упершись ногами в одну из глыб, позволил потоку смыть с себя грязь.

-- Оу, человек! -- раздался рядом женский голос.

Несмех поспешно выбрался из воды. Пред ним стояла девушка с ребенком на руках. Ребенок, совершенно голый мальчуган, лет двух от роду, висел на ней, зацепившись рукой и ножками, и, грызя кулачок, внимательно изучал Несмеха.

-- Иди, поплавай! -- сказала девушка, не без усилия оторвала ребенка от себя и, к ужасу конгая, швырнула в воду.

Пролетев пять шагов, малыш плюхнулся в поток, который подхватил его и понес прямо к отверстию стока, в полтора раза более широкому, чем тельце ребенка. Несмех метнулся к воде, сообразил, что не успеет, и замер. Тут ребенок вынырнул на поверхность и заработал руками и ногами с ловкостью и быстротой лягушки.

Как зачарованный, наблюдал Несмех за малышом, преодолевшим силу течения и вскарабкавшимся на один из камней.

-- Плавать! Плавать! -- повелительно закричала девушка, и малышу пришлось слезть в воду.

Обернувшись к Несмеху, она окинула его оценивающим взглядом.

-- Меня зовут Эйрис! -- сказала она. -- Зови меня так. А я буду звать тебя -- Большой!

-- Мое имя -- Тилод! -- заметил Несмех.

-- Большой! -- Девушка поджала губы. Она была гибкая и мускулистая, с худыми сильными руками и длинными ногами, такими же худыми и сильными. Узкие бедра и маленькая грудь обернуты светло-желтой материей. Ее тело походило на тело юноши-бегуна, но голова, гордо сидящая на длинной шее, явно принадлежала женщине, и женщине красивой. Лицо ее мало походило на лица конгаек. Огромные синие глаза, обрамленные густыми ресницами, не нуждались в краске. И никаких следов грима коже. Волосы цвета дневного солнца, заплетенные в толстую косу, спускались до набедренной повязки. Брови светлыми арками выделялись на смуглом лице.

-- Отец велел мне заняться тобой, Большой! -- проговорила она, и Несмех уловил в ее голосе недовольство.

Отец? О! Она определенно похожа на седовласого!

Девушка быстро подняла руку и сжала бицепс конгая. Пальцы твердые, как черное хуридское дерево. Несмеху стало больно, он стерпел и не стал вырываться.

-- Оу! -- презрительно пробормотала она. -- Плоть съела твою силу! -- Ее конгаэн был не похож на конгаэн отца. И вообще не походил ни на один из известных Несмеху диалектов. Но голос очаровал фарангца настолько, что он не почувствовал обиды от сказанного. О! Светловолосая нравилась Несмеху. Так нравилась, что он мог лишь стоять и глупо ухмыляться.

Девушка отпустила руку конгая и... вдруг ткнула ему в глаза растопыренными пальцами.

Несмех инстинктивно отшатнулся.

-- Две! -- сказала девушка.

-- Что -- две? -- все еще ухмыляясь, спросил Несмех.

-- Ровно две минуты ты проживешь там! - кивок в сторону джунглей.

-- Так долго? -- пошутил фарангец.

-- Ты -- большой! -- ответила Эйрис совершенно серьезно. -Вечному Лону понадобится время, чтобы понять: ты просто еда! Ребенок Берегового Народа сильнее тебя!

-- Я в этом убедился вчера, наблюдая ваших маленьких убийц!

Лицо девушки исказила гримаса.

-- Ты не понимаешь, что говоришь! Убивать людей -отвратительно!

-- Зачем же вы учите этому своих детей? -- удивился Несмех.

-- Мы не учим!

-- Но вчера...

-- Те, кто приплыл с тобой на корабле, сами были убийцами!

-- Не все. И какое это имеет значение?

-- Человек-убийца подобен хорахшу . Лучше, когда он мертв!

-- Но зачем делать из этого зрелище?

-- Спроси моего отца! Кто хочет испытать себя -- испытывает! Тебе не понять наши обычаи, человек!

-- Да уж! -- согласился Несмех, покосившись на ребенка, все это время отчаянно боровшегося с течением.

-- Повернись ко мне спиной! -- велела девушка.

-- Да, Эйрис! -- Несмех впервые назвал ее по имени и получил от этого удовольствие.

Пальцы девушки прошлись по его позвоночнику. На сей раз достаточно легко.

-- Дай мне руку! -- Она помяла широкую ладонь юноши, пощупала пульс. -- Сила у тебя есть! -- констатировала она. -- Что ты делал там, на Севере?

-- Строил дома!

-- Дома? Оу! Жилища! Полезная работа! Идем!

Эйрис свистнула. Малыш подплыл к краю бассейна и попытался взобраться наверх. Но борт был для него слишком высок. Эйрис наклонилась, подхватила его, и ребенок, вскарабкавшись на нее, как на дерево, цепко обвил девушку руками и ногами. Та похлопала малыша по спине и вышла в один из коридоров. Несмех отправился следом. Коса девушки слегка раскачивалась при ходьбе, а походка была плавной и очень быстрой. Несмеху пришлось поторопиться, чтобы не отстать, хотя он шел налегке и был выше ростом.

Спустя несколько минут Эйрис вывела его из каменного лабиринта на вершину горы. Перед ним лежала широкая полоса очищенной от растительности земли, за которой поднималась высокая пестрая стена джунглей.

На освобожденной от деревьев полосе кипела работа. Не меньше трех дюжин молодых туземцев занимались достройкой лабиринта. Большинство откалывало от скального выступа каменные блоки, человек пять носили добытые камни к строящимся стенам, остальные подгоняли плиты по месту, укладывая их так, чтобы не оставалось щелей. Никакой скрепляющий раствор не использовался. Опытный глаз Несмеха сразу отметил умелую расстановку людей и сноровку, с которой они работали. Особенно ему понравились те, кто откалывал каменные блоки. На фарангских каменоломнях никто не трудился и вполовину так споро, как последний из туземных каменщиков; правда, здешняя порода была помягче и легче поддавалась напору инструментов.

Несколько минут Эйрис не мешала Несмеху наблюдать, но потом, показав на одного из носивших блоки, сказала конгаю:

-- Вот твое место! Рядом с ним, а потом -- вместо него!

Несмех хотел сказать, что он способен на большее, чем переноска камней, но вовремя вспомнил, что он -- пленник. Вспомнил и смолчал. Поглядев в сторону Леса, он заметил цепочку вооруженных туземцев. Они сидели на корточках шагах в сорока от работающих, и тела их почти сливались с неровностями рельефа.

-- Ты готов? -- спросила Эйрис.

Несмех кивнул и пошел к рубившим камень.

Шероховатая глыба не показалась ему тяжелой. Бегом, как и остальные, Несмех отнес ее к стене и так же бегом вернулся за новой ношей.

Полчаса он трудился без передышки. Туземец, к которому его направила Эйрис, счел конгая достойной заменой и, взяв инструмент, присоединился к каменотесам. Но прошло еще полчаса - и энтузиазм Несмеха пошел на убыль. Выбранный ритм оказался слишком быстрым. Достигшее зенита солнце палило нещадно. А ведь шел второй, самый холодный, месяц зимнего сезона.

Ноги Несмеха стали ватными. Он начал спотыкаться. Он уже не бегал, а плелся, шатаясь, прижимая к груди горячие камни.

Эйрис, не спускавшая с него глаз, окликнула юношу, но Несмех не услышал. Уши его наполнял ровный тупой гул, на который накладывались толчки от ударов крови в затылке.

Эйрис быстро подошла к нему, отобрала очередную глыбу и почти силой отвела в тень. Здесь в глазах Несмеха немного прояснились.

-- Отдых? -- спросил он с облегчением.

-- Для тебя! -- заявила девушка без тени сочувствия. Ребенок перебравшийся ей на плечи, взирал на Несмеха, прищурив один глаз.

И тут Несмех увидел совсем рядом большой кувшин и привязанную к его ручке глиняную чашку. Он судорожно сглотнул густую слюну, сделал шаг и быстро зачерпнул чашкой воду. Юноша поднес тяжелую чашку к губам, он уже ощущал, как вода омывает его пересохшее горло...

Эйрис быстрым движением выхватила у него чашку и выплеснула ее содержимое на голову Несмеха. Тот ошеломленно уставился на девушку. Вода приятно холодящими ручейками текла по его лицу.

-- Один глоток! -- сказала Эйрис твердо. -- Вот все, что твое!

И, зачерпнув ладонью воду, она поднесла ее к губам юноши. Ровно один глоток. Но Несмех не поменял бы его на целый кувшин ледяной влаги.

Потом, развязав кусок ткани, прикрывающий ее грудь, девушка смочила его водой и, заставив Несмеха наклониться, обмотала его голову мокрой повязкой. Скептически оглядев конгая, она потрогала жилку, пульсирующую на его шее, а потом звонко хлопнула Несмеха по широкой, мокрой от пота спине:

-- Иди, трудись!

-----------------------

Спустя шесть дней Несмех и молодой туземец Чок лежали на камнях в тени недостроенной стены. Чок, коричневоглазый, гибкий, как кот, юноша шестнадцати лет от роду, работал каменотесом в паре с Несмехом. Он неплохо говорил на конгаэне и ничего не имел против того, чтобы перекинуться с Несмехом парой фраз.

-- Знаешь, Чок! -- проговорил Несмех. -- Первые три дня я думал, что не выдержу: упаду и умру! А сегодня я впервые работал и видел, что происходит вокруг.

-- Могу тебя понять! -- отозвался Чок, катая между ладонями мраморный шарик. -- Эйрис -- лучшая из тех, кто учит недавнорожденных власти над Четырьмя. Но жалости в ней нет. Все же под ее оком с грани ты не сойдешь. Хотя недавнорожденным легче, чем тебе.

-- Недавнорожденным?

-- Детям. Младенцам.

-- Но я -- не ребенок!

-- Ты хуже ребенка! Не обижайся! Из твердого дерева трудно резать стрелу. Сначала ей надо придать форму, а уж потом сделать твердой. Но ты справишься, иначе Натро не оставил бы тебя с нами, с Народом. Должно быть, воля Повелителя Судеб -- над тобой! Мы не оставляем чужих!

-- Что же вы делаете с ними? -- скрывая волнение спросил Несмех. -- Что стало с моряками, плывшими со мной? Их убили?

-- Их отдали Лону! -- Гладкая кожа на лбу Чока собралась в вертикальную складку над переносицей. -- Да, так! Иначе они привели бы сюда много кораблей. И много жизней пришлось бы отнять. Да. Лоно принимает всех!

-- Но они рассказали бы о вашей силе! -- пылко воскликнул Несмех. -- Никто не рискнул бы напасть на вас!

-- Ты прожил так много, а говоришь, как дитя! -- возразил молодой Хозяин Реки. -- Сила хороша внутри. Сделай ее видимой -и она притянет другую силу: как падаль притягивает ургов ! Нет корабля -- нет вестей -- нет действия! Лоно принимает все!

-- А тот, что победил в бою? -- спросил Несмех. -- Ему обещали свободу! Он тоже мертв?

Чок нахмурился, но потом лицо его снова стало невозмутимым.

-- Прощаю тебя! -- сказал он. -- Ты думаешь, как дитя, и не хотел оскорбить. Он получил свою свободу. После того, как племя получило его плоть.

-- Не понял тебя! Плоть?

-- Слепой, победивший зрячего, -- необыкновенен! Так сказал Благородный Учитель. Плоть его должна стать частью нашего народа. Говорят, прежде такое случалось часто. Теперь -- нет.

-- Все же я не понял тебя! -- признался Несмех. -- Как это -взять плоть? Съесть, что ли?

Чок засмеялся.

-- Ты и впрямь -- как дитя! -- проговорил он. -- Съесть! Одна из женщин Народа была с ним -- вот и все. Одна из наших женщин. Теперь твой приятель -- тоже часть Народа. Хотя сейчас он уже вернулся к берегу Соленых Вод. Вернулся, но будет молчать. Все ли я сказал?

Несмех кивнул. Некоторое время они отдыхали молча. Потом конгай спросил:

-- Чок! Четверо, о которых ты говоришь, кто это?

-- Оу! Ты задал важный вопрос. Четверо породили Вечное Лоно. Слушай меня: вот они -- Твердь, Струя, Ветер и Пламя! Овладей Четырьмя -- и Вечное Лоно не сможет тебя взять. Так говорил Благородный Учитель. Но -- хватит! Ты -- дитя умом. А дитя получает лучшего из учителей. Первый шаг -- важнейший. Тебе повезло, что Эйрис согласилась учить тебя. Над тобой ее око, и я больше ничего не скажу. Я -- трава у ее ног!

-- Ты так чтишь эту девушку?

Чок шевельнул губами, собираясь что-то сказать, но передумал и просто кивнул. А потом вдруг оказался на ногах.

Тень его упала на спину Несмеха, когда он одним прыжком взлетел на стену. Несмех повернул голову, но Чока наверху уже не было.

Солнце садилось.

Этот короткий разговор изменил отношение фарангского юноши к тому, что происходило с ним. До сих пор Несмех полагал, что Береговому Народу он ценен лишь как еще одна пара рабочих рук.

На следующий день он совершенно по-новому взглянул на Эйрис.

-- Если ты приходишь, чтобы проводить меня, -- сказал он, "набрасывая первое кольцо", как говорили в Фаранге, -- то не трать времени. Я выучил дорогу!

Несмех рассчитывал, что девушка что-то ответит, но та просто уступила место впереди. Молча.

Несмех шел уверенно. Уже на второй день он составил схему поворотов. Он был строителем, а потому мог представить здание по грубому рисунку или даже по колонкам чисел.

Сейчас же он попросту "видел" их путь.

Когда они пришли, Эйрис произнесла свое обычное:

-- Иди, трудись! -- но по ее тону Несмех понял, что память его оценена и одобрена.

В этот день произошло еще одно событие. Несмех увидел, как действует их "охрана". И понял, кстати, почему не замечал этого раньше. Его взгляд упал на часового мгновением раньше, чем тот заметил опасность. За миг до этого туземец сидел на корточках и короткий лук висел за его спиной. А мгновением позже он уже стоял и провожал взглядом пущенную в гущу листвы стрелу. Несмех не видел, в кого попала стрела и попала ли. Но туземец -- видел. И удовлетворенный, снова опустился на корточки и застыл.

Все это заняло не больше времени, чем потребовалось сердцу Несмеха, чтобы ударить трижды.

Вечером того же дня Несмех спросил Эйрис о власти над Четырьмя.

-- Кто сказал тебе об этом? -- В голосе девушки зазвенела тетива.

-- Чок! -- признался Несмех, почти испуганный ее тоном.

-- Что еще сказал Чок?

-- Пламя, земля, вода и ветер! -- ответил Несмех. -- Вот Четверо, породившие Вечное Лоно! Признаюсь, я мало что понял из этого. А больше он ничего не сказал. Добавил только, что чтит тебя и считает, что ты одна должна отвечать на мои вопросы. Прости его, Эйрис, если он сказал лишнее! Он еще юн!

-- Юные умирают чаще! -- пробормотала Эйрис.

Несмех видел, что она задумалась. И ждал.

-- Воля Направляющего Судьбы! -- наконец сказала она. -- Этой ночью я приду к тебе!

Несмех окинул ее взглядом -- от светлой макушки до маленьких босых ног -- и понял, что девушка желанна ему. Больше, чем желанна.

Невольно Несмех коснулся лоскута ткани, обертывающего его голову, а потом посмотрел на того же цвета лоскут, прикрывающий маленькие груди.

Голубые глаза Эйрис потемнели и сузились: она угадала его мысли. Но миг спустя на ее губах появилась усмешка. Она взмахнула рукой, так быстро, что Несмех не успел заметить движения, и резко ударила его ладонью. Не больно, но глазах у юноши потемнело, а когда способность видеть вернулась, Эйрис исчезла.

Как бы там ни было, но если Эйрис сказала, что придет, -значит, придет. Несмех не сомневался в этом и решил, что не сомкнет глаз, ожидая ее прихода. Однако ж едва он вытянулся на своем узком жестком ложе, усталость взяла свое. Веки его отяжелели. Он сам не заметил, как закрыл глаза и провалился в сон.

-- Большой! Оу! Большой!

Несмех с трудом выбирался из сновидений. Волны моря Зур еще раскачивали его лодку. Обеими руками он цеплялся за скользкие борта. Соленая вода текла по его груди и спине...

Он действительно был мокрым. От пота. Во рту пересохло и сердце яростно колотилось в груди...

-- Большой! Оу! -- пропел голос, возникающий из темноты.

Несмех хотел поднять руку, но рука не повиновалась. Не только рука -- юноша не мог повернуть голову, не мог даже -- закрыть глаза, хотя не видел ровно ничего.

Крохотный желтый шарик вспыхнул на расстоянии локтя от его лица. Маленький, не больше виноградины шарик в воздухе, и света его хватало лишь на то, чтобы Несмех видел верхнюю часть лица Эйрис: лоб, глаза, прямую, почти от бровей, линию носа.

-- Не шевелись, Большой! Не шевелись! Только -- слушай!

И замолчала.

Сначала Несмех не понял, о чем говорит девушка. Но, минуту спустя, сообразил, что слышит великое множество неуловимых прежде звуков. Самым громким было собственное дыхание, затем -удары сердца и движение крови внутри тела. Затем -- звуки тела: похрипывание, бульканье, свист, скрипы, шорохи... Слышал он и дыхание Эйрис, удары ее сердца, совсем тихие. Слышал звуки джунглей, Вечного Лона, мириады звуков, совершенно отчетливых, объемных, словно все они рождались здесь, в пещере. Но при этом он мог почти точно определить расстояние до каждого из них. Еще был плеск и шорох речной воды, сотней локтей ниже пола его пещеры. И потрескивание остывающих камней. И шепот лапок бегущей по стене ящерицы. Он слышал бормотание подземного ключа неподалеку и царапанье песчинок, влекомых водой, стачивающей мягкий минерал. Целую вечность слушал Несмех. Юноша понимал окружающее так ясно, как будто глядел на мир сверху в солнечный полдень. И он сразу заметил, как из тысячи звуков выделился Голос. Умом юноша мог предположить, что Голос принадлежит Эйрис, но большей своей частью Голос принадлежал самому миру звуков, единому, как воздух. Голос рождался из этого мира, и слова, в которые он облекался, не были словами Эйрис.

-- Четыре основы у Познаваемого, Большой, -- приходило из темноты. -- Твердь. Струя. Ветер. И Пламя. Все исходит от них. Все приходит к ним. Четырежды сочетаются они, образуя Вечное Лоно: Твердь -- с Пламенем, Пламя -- с Ветром, Ветер -- с Потоком, а Поток -- с Твердью. Так завершается.

Рожденный подобен одному из Четырех. Один из Четырех преобладает в нем. Ты, рожденный, ты -- Твердь. Твердь от Тверди. Я, бодрствующая во тьме, -- Пламя. Одно лишь Вечное Лоно включает все. Но властвующий над Четырьмя -- сильнее Вечного Лона! Властвующий -- от закона Девяти, созданного Направляющим Судьбы для прозревших малое. Властвующим был Благородный Учитель! Немногие -- рядом с ним. Из живущих -- Натро, Слушающий, Кион-Сторож.

Ты, Большой, -- Твердь. И разум твой -- камень. Твой рок -познать суть свою, чтобы утвердиться. Тогда я, пламя, дам тебе силу, чтобы распасться и воспарить. Я порождаю в тебе вожделение и обрекаю на боль. Я сотрясаю тебя изнутри и выжигаю нечистое, чтоб стал ты, черный камень, тем, что сияет изнутри и режет бивень хармшарка . Я поведу тебя путем твоей сути потому, что ты -- мой! Страшись!

Огонек погас. Несмех услышал шаги, подобные грому, а потом тьма рассеялась и наступило утро.

ХАРРОК

"Он был подобен мягкому береговому камню, иноземец. Огонь солнца изгнал лишнее из его тела и ума, и он пил Знание, как сухая земля пьет воду дождя. Там, где крошка ребенок из Народа послушно следовал каждому прикосновению, он стоял, как стена из гладких камней, или катился, как сорвавшийся с кручи валун -без пути и без удержу. Он был труднейшим из тех, кого я обращала на Путь. И он радовал мое сердце: истинный вызов -благословение богов! Так говорил Благородный Учитель, чья неизменная кровь течет в моих жилах. Так учил меня тот, кто дал мне тайное имя -- Харрок, Возжигающая Камень. Он был мой, этот чужеземец, и я полюбила его так, чтобы умереть за него. Или убить, если он сделает недостойное.

Он, камень, сразу принял жизнь камня и его движение. Резец его отсекал лишнее, бурав пронзал слабое, хотя зеленые глаза блуждали, как опьяневшие от весны головки цветов пурпурницы.

Я поймала ниточку его сути, но ум его был как расстроенная ситра: говорил, когда следовало слушать, и молчал, когда следовало говорить. Его прошлое не давало ему правильно поставить ногу. Мне хотелось убить его память! Он был таким тяжелым! И таким наивным, что даже сила Страха не могла разбудить его. Его можно было убить -- он бы не испугался! Я ставила его на край пропасти, как ставила моих мальчишек: чтоб смотрели и преодолевали себя. Ему нечего было преодолевать: он не боялся. Толкни я -- он, не сопротивляясь, полетел бы вниз и разбился. Он был слаб так же, как и упрям. Я, Харрок, знаю: заглянуть вниз важнее, чем не упасть. Но не для него! Он был истинной Твердью, иноземец! И он был, уже был соединением тех руд, тех металлов, из которых куется меч. Я лишь убрала лишнее, отточила его и закалила своей кровью. Потому что не было иного пути, чтобы сделать из куска Пищи для Вечного Лона Черного охотника, Прозревающего Малое. За неполные два года..."

Несмех плечом коснулся горячего, нагретого солнцем плеча Эйрис. Пожалуй, ее мускулы все еще были тверже его собственных. Он не смог бы держать на ладони обломок скалы в четверть собственного веса так, как это делала сейчас Эйрис. И рука ее не дрожала.

-- Ты видишь слабую линию камня? -- спросила она.

Вместо ответа Несмех провел пальцем по неровной поверхности обломка.

-- Ты мог бы расколоть его?

-- Конечно! Погоди, я возьму молоток!

-- Стой! Зачем тебе молоток? Сделай это рукой, Большой!

-- Я ушибу ее! -- возразил Несмех.

Камень взлетел в воздух. Взмах ладони Эйрис -- и две половинки его упали на землю.

-- Совсем просто! -- сказала девушка.

Несмех взял ее руку и провел пальцем по жесткому ребру ладони.

-- Когда у меня будет такая рука -- я тоже обойдусь без молотка!

-- У тебя никогда не будет такой руки! -- отрезал а девушка. -- Даже если ты три сезона будешь рубить ладонями дерево и сырой песок. У тебя нет времени, которое есть у наших детей. Ты его упустил. Ты уже никогда не сможешь пробить пальцами ствол Черной Эвенны. Но тот камень ты мог бы разбить! Мог бы! Ты же чувствуешь, куда нанести удар? Попробуй! Не бойся разбить руку - я залечу ее! Попробуй! -- Она смотрела на него блестящими, синими, как низинная трава, глазами, и в груди у Несмеха стало горячо.

-- Хорошо! -- сказал он.

"Ради тебя я могу разбить не только руку!" -- добавил он мысленно.

Эйрис подняла с земли плоскую плиту шириной в две ладони. Держа камень с двух сторон, она подняла его на уровень груди Несмеха:

-- Бей со всей быстротой! Найди слабое место -- и бей! -велела она.

Несмех провел рукой по поверхности камня и легко отыскал скрытую внутри трещину. Отступив на шаг, он поднял сжатый кулак и резко ударил по плите.

Его рука даже не ощутила сопротивления, но камень раскололся именно там, куда был нанесен удар.

-- А ты права! -- с удивлением произнес Несмех.

Да, его удар был именно таким, как требовалось. Не веря, что разобьет камень, он готов разбить руку!

"Суть его -- тверже камня!" -- подумала Эйрис.

Но и она не заметила важнейшей из перемен, происшедшей в сознании Несмеха, когда его кулак расколол хрупкий обломок. Мгновением раньше он был уверен, что не сможет сделать то, что приказывала девушка. Но он сделал это, и сделал с легкостью. И потому наконец уверился в ней. Уверился полностью, настолько же, насколько прежде сомневался в каждом ее слове. Из слушателя Несмех превратился в Ученика. А поскольку он был взрослым, а не ребенком, суть этого превращения была наивысшей глубины.

Прошло еще несколько дней. Теперь Эйрис не отходила от него ни на шаг и бдительно, почти ревниво следила за тем, чтобы он не общался ни с кем из Берегового Народа, кроме нее самой. В конце концов и общительный Несмех перестал искать себе новых друзей. Тем более что общество Эйрис было единственным, которого он понастоящему желал.

"Он постиг суть тверди!" -- думала Эйрис, наблюдая, как карабкается вверх по скале ее ученик. "Пусть пятилетняя девочка делает это лучше, чем он, но ведь никто прежде не овладевал искусством за так быстро!"

Несмех преодолел уже две сотни локтей. Глаза его были завязаны: так тело лучше понимало скалу: голый, без единой травинки, камень берегового обрыва. Мокрой от пота спиной юноша ощущал взгляд Эйрис. И этот взгляд придавал ему дополнительную опору. Взгляд Эйрис, и сама скала. У Несмеха не было крепости пальцев Хозяина Реки, но зато имелось особое чутье. Руки и ноги не искали опору -- опора сама находила их. Тело его дрожало от напряжения, но локоть за локтем он карабкался вверх, осознавая и разверзшуюся под ним пустоту -- вплоть до омываемой водой подошвы горы, и тяжелый нависающий карниз на самом верху. Карниз ему не преодолеть. Но этого и не требуется -- довольно достичь верхней террасы.

Несмех поднимался на пределе собственных сил, и любая ошибка привела бы к падению. Народ Эйрис никогда не прибегал к страховочным тросам: кто упал -- тот упал. Но Несмех не мог сделать неверного движения. Он не думал об этом, как не думает скачущий пард о том, куда поставить ногу. И силы ему должно было хватить. Иначе тело отыскало бы иной путь наверх.

"Путь есть всегда! -- впечаталась в его память фраза Эйрис. Только землетрясение могло бы сейчас сбросить юношу со скалы. Несмех стал частью этого изрезанного природой и людьми склона. Впрочем, и о землетрясении он узнал бы заранее, как знает о нем сама земля.

Конгая отделял от цели какой-нибудь десяток локтей, когда Эйрис, оттолкнувшись от нижней террасы, вспрыгнула на стену. Пальцы ее рук и ног еще в воздухе потянулись к нужным выступам. Она поднималась по отвесному обрыву быстрее, чем карабкается по веревочной лестнице матрос. И ей ничего не стоило догнать Несмеха, чтобы одновременно с ним оказаться наверху. Она сдернула с тяжело дышащего юноши черную повязку. Несмех поморгал, привыкая к яркому свету дня.

-- Ты постиг! -- Глаза девушки сияли. -- Ты обрел первую основу! Хочу, чтобы у тебя был праздник! Чего ты желаешь?

"Тебя!" -- мысленно вскричал Несмех. Но вслух сказал, пожав широкими плечами и улыбнувшись:

-- Выбери за меня!

Эйрис задумалась, а потом хлопнула его по руке:

-- Я возьму тебя в Вечное Лоно!

-- Отличная идея! -- согласился Несмех. -- А я проживу обещанные две минуты? -

Он не забыл ее слов, сказанных в первый день.

Эйрис засмеялась:

-- Проживешь! Я пойду с тобой. И не только я. Следящие видели неподалеку большого краурха. Его надо взять, а для этого потребуется много охотников. Великолепное зрелище! Я скажу отцу, что завтра ты пойдешь с ними. Оу! Ты увидишь Вечное Лоно, Большой! Оно чудесно!

-- Не сомневаюсь! -- отозвался Несмех. -- Краурх, это кто? Как он выглядит?

-- Прекрасно! Сплошь покрыт броней! Стрелы от него отскакивают! Такие огромные клешни! -- В голосе девушки звучала совершенно детская радость. - Похож на скального краба, -добавила она спокойнее. -- Только намного, намного больше!

Несмех любовался своей наставницей, вдруг превратившейся в маленькую девочку. Он смотрел на нее сверху (макушка Эйрис -- на уровне его подбородка) и думал о том, кем бы стала она, если б родилась в Фаранге. Каким было бы ее тело, походка, голос? И осталась бы она столь желанной Тилоду, если б не принадлежала племени Хозяев Реки?

-- Эйрис, я видел гигантского краба в зверинце. Он действительно велик, больше взрослого парда!

-- Что? -- удивленно спросила девушка. И расхохоталась. -Парда? Должно быть, ты видел совсем молоденького краурха! Велик! Вы очень странные, родившиеся в городах!

-- Я родился в деревне. Но это не важно. Скажи, ты хотела бы побывать в большом городе?

-- Я была в Сарбуре! -- Девушка взглянула на него с недоумением. -- Это большой город? Почему ты спрашиваешь?

-- Большой. Он тебе понравился?

-- Нет! Конечно нет! Вялый, грязный и очень скучный!

"Так тебе, великолепный Сарбур!" -- злорадно подумал фарангец Несмех.

-- Отец мой, Натро, возил меня в Сарбур, когда мне сравнялось восемь лет. Он сказал: потомки Благородного Учителя когда-нибудь вернутся туда, откуда пришли, и я должна увидеть, как живут другие. Надеюсь, пророчество не коснется моих детей -- не хочу видеть их несчастными! Мы рождаемся, чтобы жить, а не спать! Пойдем, Большой! Я хочу, чтобы ты спустился по восточному краю. Там меньше террас и камень в это время не так сильно раскален, как здесь!

Следующий день начался для Несмеха как обычно, приходом Эйрис.

-- Вот! -- девушка, положила узел с одеждой.

-- Для чего это? -- удивился конгай. -- Здесь и так слишком жарко!

-- Оу! Да! Слущающий ходит в Вечное Лоно босиком! -засмеялась Эйрис. -- И кое-кто из молодых тоже. Достойное испытание! Но не для тебя. Без серьезной причины даже маг не войдет в Лоно в одной набедренной повязке. Делай, как я! -- и развязала второй, точно такой же узел.

"Нижняя" часть одежды состояла из шелковой рубашки и таких же панталон, поверх которых натягивались чулки. Нежный, прохладный наощупь тончайший паутинный шелк. Рубаха, и панталоны сшиты очень свободно.

На нижнюю одежду одевалась верхняя: куртка из толстой паутинной ткани и шаровары. Многослойное плетение, похожее на то, какое используют для подкольчужных курток. Всё черное.. Несмех натянул сапоги из акульей кожи с мягкой подкладкой. Затянул двойные ремни, перехватывающие запястья и голенища сапог. Надел перчатки. Эйрис помогла ему правильно застегнуть капюшон. Показала, как пристегивать клапан, закрывающий нижнюю часть лица. Глаза можно было защитить рамкой с натянутой на нее прозрачной летательной перепонкой большой медовницы .Рамка опускалась наподобие забрала. К удивлению Несмеха, даже при полностью закрытом лице дышалось легко. И голова поворачивалась свободно. Не хуже капюшона скроен и весь костюм. Паутинная ткань пропускала воздух, а когда Несмех двигался, его словно овевал ветерок.

Они поднялись на верхнюю террасу. Верная себе, Эйрис не разрешила юноше воспользоваться лестницей. Зато он убедился, что в сапогах и перчатках лазать еще удобнее -- помогала шершавая кожа на подметках и внутренней стороне перчаток.

Как оказалось, они пришли на оружейный склад. Эйрис дала Несмеху меч, непривычный, с утяжеленным, сильно расширяющимся к концу лезвием. Ножны крепились на спине, и выхватывался меч непривычным для конгая способом -- из-под руки. Несмех проделал это разок -- и едва не распорол себе подмышку.

-- Оставь! -- сказала Эйрис. -- Сегодня он тебе не понадобится, а потом я тебя научу.

Кроме меча Несмех получил короткий лук, также крепившийся на спине, и колчан толстых стрел.

Эйрис, кроме лука и меча, взяла трос из паутины с прикрепленными к одному из концов лезвием, заканчивавшимся ножеподобным острием, а у основания имеющим два расходящихся отточенных стальных когтя. К другому концу паутины был привязан шар размером с кулачок ребенка. Еще она взяла духовую трубку и запас стрелок, хранившихся в перевязи меча. По тому, как осторожно она укладывала их в футлярчики на ремне, Несмех предположил, что стрелки отравлены. Пока она наполняла небольшую сумку на поясе, Несмех решил поближе рассмотреть оружие Берегового Народа и обнаружил множество предметов, о назначении которых он не мог даже догадываться.

-- Нравится? -- спросила Эйрис.

Она закончила экипировку и тихо подошла сзади.

-- А? -- отозвался Несмех. -- Не очень то я в этом разбираюсь! Вот это, например, что такое? -- Он взял изделие из полудюжины соединенных вместе тростниковых трубок с четырьмя свисающими ремешками. Больше всего эта плоская конструкция напоминала музыкальный инструмент.

Вместо ответа Эйрис быстро пристегнула штуковину к голове так, что отверстия трубок оказались у ее рта.

-- Смотри! -- Она показала Несмеху на маленький овальный щит, висевший на стене. Несмех услышал резкий выдох -- и поверхность щита ощетинилась дугой трепещущих стрелок.

-- Пойдем! -- сказала Эйрис, отстегивая оружие. -- Нас ждут.

-- Как это называется? -- поинтересовался Несмех.

-- Суфф! Идем же!

Десять туземцев в точно таких же защитных костюмах ждали у разделительной полосы на вершине горы. Нижние клапаны капюшонов у всех пристегнуты. Несмех видел лишь десять пар коричневых глаз. Хозяева Реки показались ему совершенно неотличимыми друг от друга.

Как только Эйрис и ее ученик подошли к группе, охотники окружили их, и все двинулись к джунглям.

Пересекая разделительную полосу, Несмех убедился, что этот край Берегового Города охраняется не хуже, чем подступы к крепости во время войны. Защитная полоса шагов в тридцать шириной: нагромождения валунов, заостренные кольев, скрытые и отверстые ямы, самострелы, хитрые ловушки. Не зная проходов, пройти почти невозможно. Понижающийся склон представлял собой отличный обзор для наблюдателей. Выбеленные солнцем кости и остатки панцирей лежали на каждом шагу. Некоторые - весьма приличных размеров.

У самого края Леса охотникам пришлось перепрыгнуть через полосу черного вещества с острым запахом. И сразу же у них под ногами засновали тысячи сухопутных крабов всех форм и расцветок. Они совершенно не обращали внимания на людей и ловко увертывались от мягко ступающих ног. За черной полосой дерн содран до скального основания горы. Еще дальше -- полоса выжженной земли. Здесь отряд ненадолго остановился. Некоторые прикрыли глаза прозрачной, радужно переливающейся пленкой. Несмех сделал то же. Потом отряд построился прежним порядком -Несмех и Эйрис в центре -- и вошел в джунгли.

Эйрис была права: Вечное Лоно оказалось потрясающе красивым! Здесь, на склоне горы, еще не росли исполинские деревья, чьи ветви укрывали землю многоярусной крышей: слишком тонок слой почвы. Но и более скромная растительность уходила вверх на внушительную высоту, вознося к небу оплетенные лианами стволы. Под ними тянулась к свету молодая поросль с листьями разнообразнейших форм и расцветок. И все вокруг усеяно цветами. От ярких красок слепило глаза, а от аромата кружилась голова. Цвели даже ползучие лианы. Несмех чуть не вскрикнул, когда одна из таких лиан, пересекающая тропу, -- стебель толщиной в мужскую руку -- шевельнулась около его сапога. Конгай сразу же вспомнил страшные сказки о растениях-душителях. Но эта лиана оказалась мирной и душить его не стала.

Тропа заросла ржавого цвета травой. Поросль на ней -- ниже и реже, чем вокруг, но все равно охотникам то и дело приходилось пускать в ход широкие мечи, отсекая ветви, прорубая переплетенную массу воздушных корней и обросших мхом лиан. Густые лишайниковые "бороды" свешивались с горизонтальных ветвей почти до самой земли. А над головами, под ногами, повсюду -висели, падали, перекатывались и гнили синие, черные, красные, фиолетовые, полосатые и пятнистые плоды. Некоторые, сорвавшись вниз, пусть даже с небольшой высоты, вполне могли убить человека. Несмех подозревал, что многие могут убивать и крохотным кусочком проглоченной мякоти. Между опавших плодов, не уступая им ни в яркости, ни в разнообразии, поднимались грибы. Шары, наросты, "головы", "пальцы", бесформенные наплывы... Впрочем, грибы отличались разнообразием не только в Вечном Лоне. Зато такого набора колючек не было больше нигде. От крохотных, едва заметных, но намертво застревающих в коже до огромных отравленных пик. Но никакие иглы не могли защитить от ртов, клешней, щупалец кишевшей вокруг живности.

Прежде всего бросались в глаза крабы. Великое множество крабов: от алых малюток, умещавшихся на ногте, до страшноватых созданий с черными шариками глаз на стебельках и клешнями, способными с маху отхватить палец. Столь же многочисленными и куда более шумными были лягушки и жабы. И крысы. В основном маленькие, куда меньше тех, которых Несмех видел на родине. Но один раз он заметил и гиганта в локоть высотой, грязно-зеленого, с большой круглой головой. Крыса сидела на задних лапах и глядела на людей махонькими злобным глазками.

Здесь были и змеи, и ящерицы, и конечно -- слизни. Все это прыгало, ползало, бегало, карабкалось по стволам и ветвям, свешивалось с них, сыпалось на головы идущих, пожирало друг друга, совокуплялось, множилось... Вечное Лоно!

На людей живность обращала мало внимания. Зверье покрупней спешило убраться с дороги. Но пока Несмех не видел никого, крупнее человека.

Тропу, по которой двигались охотники, никто не назвал бы прямой. Она спускалась и поднималась, петляла между завалами и непроходимыми зарослями. Пересекала нагромождения камней, превращалась в решето переплетенных корней, с которых смыта почва. Несколько раз охотники пересекали овраги с клокотавшей внизу водой. Через такой овраг обычно был переброшен древесный ствол, скользкий от покрывавшего его синего мха. Охотники перебегали по нему с легкостью ящериц. Для Несмеха же натягивали веревку, и только она спасала его от падения с приличной высоты на острые камни, усеивающие дно оврага.

В топких местах им приходилось перепрыгивать с корня на корень, и ноги оказывались заляпанными грязью выше колен. Зато стоило пройти десяток шагов среди густой влажной травы, как одежда и сапоги вновь становились чистыми. Несмех по достоинству оценил свою экипировку. Прочный непромокаемый костюм, способный выдержать укус, укол шипа или хватку клешней. Фарангец на знал, как обстоят дела у Хозяев Реки, но сам он то и дело стряхивал с себя вцепившихся в материю мелких тварей. Некоторые из них были размером с ладонь, и большинство -- наверняка ядовито. Дважды его оплевали какие-то существа, причем второй плевок угодил прямо в лицо: несколько капель белой жидкости стекли с прозрачной пленки, защищавшей глаза.

Шедший впереди поднял руку, и ближайший к Несмеху охотник, прижал его к опутанному лианами стволу. Конгай увидел, что весь отряд затаился и ждет. Вскоре и он услышал треск, а потом что-то огромное, бурое, глянцево-блестящее проломилось сквозь заросли и ушло в сторону восхода. Кто это, Несмех, разумеется, не разглядел, но оставленная громадиной просека была пошире тропы.

Отряд двинулся дальше. А еще через полчаса справа от тропы, в трех шагах от конгая, из молодой фиолетовой поросли вдруг вынырнула плоская голова, сизая, с тремя красными рожками на длиннющей зеленой шее. Распахнув пасть с загнутыми, сочащимися ядом зубами, голова зашипела и откачнулась назад, готовясь ударить...

Несмех убедился - носить меч за спиной столь же удобно, как и на поясе. Ближайший к мерзкому созданию охотник отсек рогатую голову через миг после того, как она вынырнула из кустарника. Удар был так стремителен, что Несмеху показалось - длинная шея попросту разорвалась пополам.

Остальные охотники даже не повернули головы. Обычное дело.

Отряд остановился. Одна из безликих фигур приблизилась к Несмеху, и юноша, по глазам, узнал Эйрис.

-- Мы -- рядом, -- прошептала она, притянув к себе голову Несмеха.

Юноша не понял, почему в бедламе Вечного Лона нужно говорить шепотом. Не понял он и слов Эйрис, но все же согласно кивнул.

Охотники перестроились цепью.

Кустарник впереди стал пореже, и юноша заметил между стволами подобие поляны, а на ней -- громадный валун мокро-лилового цвета. Там, где золотистая труба пробившегося через полог листвы света падала на его вершину, валун блестел, как полированное дерево.

Охотники подбирались именно к валуну. До него оставалось не больше двадцати шагов. Несмех тщетно пытался обнаружить, кого же они выслеживают. Неожиданно один из охотников пронзительно свистнул. И Несмех увидел -- кого.

Огромный камень вздыбился, развернулся, поднялся с треском и хрустом на растопыренных, усеянных шипами лапах. Громаднейший краб, спина которого возвышалась над землей на десяток локтей, задрал вверх лиловые, с черной каймой, усеянные зубьями клешни, оглушительно защелкал ими, пока угольно-черные шары его глаз вертелись на стеблях, ища источник звука.

Опорные лапы взбороздили землю. Краурх боком пошел вправо, а потом вдруг подпрыгнул, рванулся к кустарнику с желто-зелеными цветами. Выброшенная клешня мимоходом разрубила древесный ствол в поллоктя толщиной. Несмех увидел мелькнувшее в кустарнике гибкое тело охотника. Тотчас еще одно черное тело взлетело вверх с другой стороны. Вспыхнул в лучах солнца изогнутый клинок и ударил в сустав опорной лапы. Краб мгновенно развернулся, но охотник нырнул под брюхо, а третий охотник, выскочив сзади, вспрыгнул на согнутую ногу краурха и, оттолкнувшись, оказался на широченной плоской спине. Мелькнуло кривое лезвие на паутинном шнуре -- и желтая жидкость ударила из перерубленного глазного стебля. Черный шар глаза размером с человеческую голову упал на траву.

Краб волчком завертелся на месте. Клешни грохотали, как сотни соударяющихся щитов. Опорные ноги слились в один бешеный круг. А на спине чудовища приплясывал, раскручивая оружие, крохотный человек.

Несмех ощутил, как дрожит от возбуждения Эйрис.

Краб вдруг замер. Настолько резко, что будь на месте охотника Несмех, он кубарем скатился бы со спины. Но Черный устоял. И вновь метнул оружие. Так краурх лишился второго глаза.Тотчас же остальные бросились прямо под беснующиеся опорные ноги. Могучие клешни щелкнули еще несколько раз -- и краб успокоился, опустился, сложив ноги, на плоское панцирное брюхо.

-- Что с ним? -- спросил Несмех.

-- Яд! -- коротко ответила Эйрис. -- Сейчас краурха приготовят.

Охотники уже возились у передней части головогруди. Несмех подошел поближе и увидел, что они буравами высверливают броню краурха и вгоняют внутрь тонкие стальные "усы"

-- Что они делают? -- удивился он.

-- Увидишь!

Спустя несколько минут охотники закончили операцию и по очереди вскарабкались на плоскую спину. Трое уселись около торчащих "усов", один -- над "ртом", двое -- рядом с обрубками глазных стебельков.

-- Полезай! -- Эйрис подтолкнула Несмеха. Тот поднял руки, ухватился за край панциря, чтобы подтянуться, но его попросту схватили за руки и вздернули наверх. Эйрис одним прыжком оказалась рядом... И краурх встал!

Так стремительно, что Несмех едва не свалился вниз -- его удержала чья-то рука.

Потоптавшись на месте, краб вдруг сорвался и побежал по тропе. Рысь его была быстрой и вместе с тем удивительно ровной: спина сотрясалась только тогда, когда передний боковой край панциря подминал стволы деревьев. Это был великолепный способ передвижения! Подрост остался внизу, вместе с таившимися в нем опасностями. Всадникам приходилось лишь уклоняться от свисающих лиан или низких ветвей.

Впереди показался овраг. Краб прибавил скорость и одним прыжком перемахнул через него. Перемахнул и помчался дальше, оставляя позади широкую просеку. Когда панцирь краба подминал очередное дерево, с ветвей его взметывался в воздух настоящий разноцветный смерч. Хищники покрупнее спешили убраться с дороги. В Вечном Лоне было совсем не много чудовищ, способных бросить вызов взрослому краурху.

Края джунглей достигли в пять раз быстрее, чем пешком.

Достигнув выжженной полосы, краб остановился. Все охотники, кроме троих управляющих, спрыгнули вниз. Несмех немного поколебался, прежде чем сигануть с высоты десяти локтей. Напрасно! Когда он наконец решился -- три пары рук подхватили юношу прежде, чем его ноги коснулись земли.

Медленно, осторожно, одну за другой переставляя шипастые суставчатые лапы, краурх двинулся через защитную полосу.

-- Что с ним теперь сделают? Съедят? -- спросил Несмех.

-- Съедят? -- Эйрис засмеялась. -- Стоило бы тогда его ловить? Если за ним ухаживать, он проживет не меньше десяти лет. Нужно только подрезать ему глаза, когда он сменит панцирь. Краурх -- дар Лона Благородному Учителю! На его спине мы в три дня можем достичь берега моря Зур.

-- А как им управляют?

-- Это сложное искусство. Я ему не училась. Тебе понравилось Вечное Лоно?

-- О да! Я хочу побывать в нем еще раз! Как насчет завтра?

-- Ты не готов! -- отрезала Эйрис. -- Даже мне не уберечь тебя в одиночку! Овладей Четырьмя -- и Лоно станет твоим! Мы, Народ, живем, чтобы владеть Лоном! Только мы, да Рожденные-вТумане (тут Эйрис аккуратно плюнула себе под ноги), да еще маги -- можем войти в него и не стать мясом. Этому научил нас Благородный! -- И добавила с гордостью: -- Я -- из его потомков! Мое лицо -- его лицо! Потому, что кровь Благородного Учителя сильнее любой крови.

-- А кто он, Благородный Учитель?

-- Узнаешь! -- отрезала девушка. -- Пошли! Твой отдых кончился!

"Отдых!" -- саркастически подумал Несмех, последовав за наставницей.

Этой ночью он впервые задумался над тем, что нужно от него Береговому Народу. Теперь он узнал достаточно, чтобы понять: Хозяева Реки -- далеко не дикари. А в том, насколько сильна их магия, он убедился сегодня, увидев, как был покорен гиганткраурх. Так для чего же им он, Тилод-Несмех, беспомощный, не обладающий ни знаниями, ни магической властью, ни каким-нибудь заметным талантом?

А ведь Хозяева Реки не только сохранили ему жизнь, но и поручили его лучшей из своих наставниц! Для чего?

С этой мыслью он и уснул. И снился ему Фаранг.

--------------------------------

Нижняя терраса всего лишь на локоть-полтора возвышалась над поверхностью речного потока. Ряд пещер вдоль нее был необитаем. Во время дождей их заливала река.

Из случайно услышанного разговора Несмеху стало известно, что пещеры были и в подводной части обрыва.

Вообще, за четыре с половиной месяца, прожитых Несмехом в Береговом Городе, он до смешного мало узнал о его обитателях. И в основном из таких вот обрывков чужих бесед. Вся его здешняя жизнь полностью определялась Эйрис, упорно ведущей Несмеха к неведомой цели. Каждый день и едва ли не каждую третью ночь они проводили вместе. День -- работа: упражнения, испытания, снова упражнения. Ночь -- беспокойные сны или впечатываемые в память слова наставницы. Такая жизнь могла бы показаться изнурительной, но Несмех был почти счастлив. И причина тому была -- Эйрис.

Последний весенний месяц здесь, на юге Черной Земли, почти не отличался от зимы. Разве что поднялся на ладонь уровень Зеленой. Но такое случалось и после редких дождей. Зато через шесть месяцев вода поднимется, затопит и нижние пещеры, и верхушки трех белых камней, выступающих из воды у берегового склона. Эйрис как-то сказала -- эти три пика -- одна поднимающаяся снизу скала с вершиной, рассеченной натрое.

Сейчас на этих белых, голых, раскаленных солнцем камнях расположилась компания тощих, нагих ребятишек, упражнявшихся в стрельбе из лука. Мишенью им служили плавающие у самой поверхности рыбы. Для такой охоты требовался отменный глазомер и твердая рука. И терпение. Несмех с восхищением смотрел, как четырехлетний малыш раскачивается на самом краю скалы, следя острием коротенькой стрелы за серебристо-синей спиной рыбы, не уступающей по размеру самому охотнику.

Выстрел -- и стрелка, взбив крохотный фонтанчик, уходит в воду, унося привязанную к хвостовику паутинную нить. Пять выстрелов из шести, как правило, были неудачны. Но иногда требовался целый десяток детских рук, чтобы добить и вытащить рыбину, вид которой поверг бы в трепет взрослого фарангца. Однако Будущие Хозяева Реки без церемоний приканчивали ее ударами ножей и маленьких копий, ловко избегая зубов и ядовитых колючек.

Только однажды видел Несмех, как один из малышей, потеряв равновесие, упал в воду. Несколько мгновений потребовалась его друзьям, чтобы вытащить упавшего обратно. И все же Несмех успел заметить длинную светлую тень, скользнувшую рядом с камнем там, где только что был ребенок. Когда он рассказал об этом случае Эйрис, та осталась совершенно равнодушной. Заметила лишь, что маленькие обитатели реки опаснее больших.

-- Только им нужно немного подумать, чтобы разобраться в твоей съедобности. Нападают они не сразу: и рыбки-серебрянки, и точильщики, и жгучие черви -- все они сначала попробуют твою воду, потом -- твою кожу, а уж после этого займутся тобой всерьез. И уж тогда обглодают твои кости меньше, чем за минуту. Быстрая смерть, но недостойная! -- добавила она.

Несмех смотрел воду. То есть он лежал ничком на камнях и вглядывался в зеленые текучие струи, в завихрения крохотных частичек ила. Это было неправильно.

-- Ты должен смотреть только воду! -- настаивала Эйрис. -- Не на рыб, не на камни, не на рачков или пауков-водолазов! Даже не на ил -- только воду! Ты научился быть камнем. Теперь ты должен стать водой, рекой: от истоков ее в горах до устья, там, где ее вода смешивается с соленым морем!

Несмех старался, но у него не получалось. Он мог ощутить себя потоком воды, когда лежал в одном из маленьких бассейнов лабиринта. Но ему нужно было прикосновение теплых струй, делающее тело невесомым.

-- Я не чувствую ее! -- пожаловался он, когда тень Эйрис упала на камень рядом с его головой. -- Я должен окунуться в нее! От пристального взгляда у меня только слезятся глаза!

-- Окунись! -- тут же сказала Эйрис.

-- Чтобы меня съели?

-- Я натру тебя соком дерева Ман. Он отпугнет и мелюзгу, и больших охотников. Ты сможешь пробыть под водой не меньше минуты!

Эйрис принесла губку и с ног до головы натерла его густой, коричневой, щиплющей губы массой. Несмех ухватился за веревку, которую держала Эйрис, и осторожно сполз в воду. Теплые струи сразу же подхватили его. Веревка натянулась. Коричневый дымок смываемого сока потянулся по течению. Несмех опустился в воду с головой и увидел стаи рыбешек, вьющихся в зеленоватой воде, как медовницы кружатся возле распустившегося цветка. Сзади, куда относило смытый сок, их не было совсем, но со стороны течения они подплывали к самой коже Несмеха, трогали ее тупыми мордочками, отплывали назад, снова приближались... Появились и другие, тоненькие, похожие на красные иглы с черными выпуклыми глазками. И третьи, и четвертые... Самые большие -- длиной с палец Несмеха. Но их так много! Юноше стало не по себе. И не до самопогружения. Он подумал о том, надолго ли хватит отпугивающего действия сока? И будет ли он надежной защитой от более крупных обитателей реки. Вроде тех, которые лезли на палубу "Победителя"... Нет, его опыт определенно не удался!

Он вынырнул и поспешно вскарабкался на берег.

Эйрис поглядела на него, покрытого коричневыми разводами, испуганного и немного обиженного. Темная лужица натекла на камень вокруг его ступней.

В глазах девушки мелькнула тень сочувствия.

-- Тот, кто чувствует воду, -- заметила она, -- не боится ее обитателей. Он сам -- вода!

Несмех вспомнил маленькую рыбку. Он растопырил пальцы, и рыбка тотчас подплыла, потыкалась широким ротиком в его ладонь. Юноша сжал руку. Рыбка затрепыхалась, пытаясь освободиться. Но Несмех крепко держал скользкое туловище. Рыбка разинула ротик -и Несмех увидел, что челюсти ее усеяны маленькими острыми зубками. В три ряда: сверху и снизу. Несмех сжал руку сильней -он испугался, что рыбка может укусить, -- и кроха перестала трепыхаться. Тогда он отпустил ее. Рыбешка стала медленно опускаться вниз. Но опускалась недолго. Несколько серебряных стрелок метнулись к ней. Короткая возня -- и только маленькое облачко осталось от той, кого Несмех только что держал в ладони.

-- Да, -- возразил он, вспомнив, -- ты -- вода! Но знают ли об этом крохотные твари с остренькими зубками?

Эйрис встала на цыпочки и постучала его по лбу твердым указательным пальцем.

-- Ты слишком умный! -- констатировала она.

Оттолкнувшись ногами, она перевернулась в воздухе и, как нож, без всплеска вошла в воду.

Не менее ста ударов сердца она не показывалась на поверхности, а потом всплыла локтях в ста двадцати, повернулась и быстро заскользила к берегу. Подплыв, она взялась руками за камень. Струя подняла ее тело к поверхности.

Несмех видел шнырявшую в реке хищную мелочь. На Эйрис они не обращали внимания.

-- Ты слишком умный! -- повторила девушка и рывком выбросилась из воды.

Встав перед ним, она принялась отжимать волосы. При этом глядела на него насмешливыми синими глазами, и то, что юноша прочитал в них, заставило его решиться.

Он сделал шаг к краю террасы и прыгнул в воду.

Рука Эйрис поймала его в воздухе и отбросила к стене.

Несмех и представить себе не мог, что девушка так сильна!

Он врезался спиной в каменный выступ и охнул от боли. Эйрис схватила его за плечи и сжала так, что Несмех едва не взвыл.

-- Ты дурак! -- прошипела она прямо ему в лицо, как рассерженная ящерица. -- Если я захочу тебя убить -- я убью тебя собственноручно!

Несмех глядел на нее, словно схваченный кугурром щенок. Он уже осознал, что готов был сделать. Больше того, представил, как его заживо пожирают крохотные рыбки. Несмеха едва не стошнило.

Эйрис словно читала его мысли:

-- Вижу, ты понял! -- и отпустила с трудом переводившего дух юношу. -- Посиди-ка здесь, я кое-что принесу!

Вернулась она быстро. И принесла с собой предмет, похожий на серебряное зеркало с ручкой, изогнутой под углом к плоскости полированного листа.

-- Сядь на край террасы, -- велела она, -- и смотри сюда!

Девушка опустила зеркало в воду, держа его чуть ниже поверхности. Солнце уже скрылось за краем западных гор и поверхность реки потеряла блеск. Несмех увидел в зеркале собственное лицо, контуры которого слегка искажались в бегущей воде.

-- Смотри не на себя! -- приказала Эйрис. -- Ни в коем случае не смотри на себя! Только на воду! Только на воду, ту, что между тобой и отражением!

Несмеху было очень трудно смотреть на воду, потому что его собственное, колеблющееся лицо притягивало, казалось необычайно интересным, загадочным, таинственным.

"Только чуть-чуть..." -- подумал Несмех и перестал сопротивляться этому очарованию.

И сразу же голос Эйрис растаял, окружающий мир растворился, Несмех даже дышать перестал. Игра Отражения полностью поглотила его. Вот он увидел, как Отражение стало подниматься из воды ему навстречу, приблизилось... Вот-вот оно сольется с ним!.. На какое-то время Несмех ощутил страх, потом испытал сильную боль и потерял сознание.

Очнулся он уже на своей собственной жесткой постели.

Эйрис сидела рядом и на сей раз у изголовья горел не волшебный огонь, а обыкновенный масляный светильник.

-- Сегодня для тебя был опасный день! -- сказала она устало. -- Мне не следовало давать тебе этот урок! Отец сказал: счастье, что ты остался живым. И самим собой. Я вовремя треснула тебя по затылку! Единственный толковый поступок за весь вечер!

-- И все же ты не отпустила меня в Нижний Мир!

Несмеху захотелось приласкать ее, но он не решился. Протянув руку, он погладил ножку светильника.

-- Да, -- сказала Эйрис с горечью. -- У меня совсем не осталось сил. Даже на золотой чи .

-- Что случилось с зеркалом? -- спросил Несмех, чтобы отвлечь ее.

-- Ты увидел свою воду, Большой!

-- Это так опасно?

-- Я учу тебя власти над Четырьмя! Чтобы обрести ее, ты познаешь каждую из основ. Или вступаешь с ней в поединок. Если Основа окажется сильнее -- она возьмет тебя. Для тебя, чья плоть -- камень, вода -- самая большая опасность. День был плохой для тебя. И все же я не думала, что ты так быстро поддашься! Я едва не потеряла тебя, Большой!

-- Я сам виноват, со своим дурацким прыжком! -- с сожалением проговорил Несмех. -- Уж не знаю, что на меня нашло!

-- Я знаю! -- Голос Эйрис на мгновение обрел свою обычную интонацию. -- И я ожидала этого! Ты должен был рассердиться! И ты рассердился... Но оказался слишком быстр. Для камня.

-- Я ходила к отцу и просила его дать тебе другого наставника! -- призналась девушка, помолчав.

Несмех испугался:

-- Ты не должна! Я не хочу никого, кроме тебя! Никого другого!

-- То же сказал и Натро! -- кончиками пальцев Эйрис коснулась губ Несмеха. -- Не волнуйся! У меня немалый опыт. Но ты -- не сын Народа! Мне тоже трудно, Большой!

И Несмех увидел вместо непреклонной дочери Берегового Народа совсем юную девушку.

-- Когда ты родилась, Эйрис?

-- Двадцать девять лет назад!

-- О! -- Глядя на нее, Несмех не мог бы дать девушке больше двадцати пяти. И не только из-за ее сложения.

Эйрис улыбнулась почти нежно.

-- Я -- огонь! -- сказала она. -- Но я еще не горела понастоящему! Когда это случится -- я обрету свой возраст. Но мы, Народ, храним силу Жизни много дольше живущих в вашем мире. У нас власть над Вечным Лоном -- и над самой жизнью. Если я смогу довести тебя до начала твоей судьбы, ты поймешь, о чем я говорю!

-- Ты сумеешь! -- сказал Несмех. -- Я уверен!

-- Этого довольно! -- улыбнулась девушка. -- Теперь я ухожу. Да хранит тебя Ночь!

И оставила его прежде, чем юноша успел что-либо сказать.

Несмех здорово устал, но долго не мог заснуть. Ему нужно было время, чтобы управиться со своими чувствами. Впервые Эйрис чутьчуть приоткрылась ему.

"Нет, -- подумал он, -- день был не совсем уж плох!"

---------------------------------------

Разноцветные и разноголосые джунгли неслись навстречу. Вопреки словам Эйрис, прошло совсем не много времени -- и Несмех вновь оказался на плоской лиловой спине краурха. Твердый и тяжелый панцирь краба подминал под себя поросль, как подминает траву катящийся с горы камень. Если же попадалось дерево потолще, щелкала огромная клешня -- и движение продолжалось.

Краурх нес две девятки всадников. Трое управляли бегом краба, четверо расположились в центре, остальные -- вокруг, в постоянной готовности отсечь летящую навстречу ветку или встретить клинком атакующего хищника.

В центре -- Несмех с Эйрис, седовласый Натро и еще один мужчина, Слушающий. Несмеху, узнавшему цену жизни в недрах Вечного Лона, было дико видеть отца Эйрис и Слушающего облаченных лишь в набедренные повязки. Конечно, Эйрис плавала в реке. Да и сам он сидел в воде, обмазанный отпугивающим составом. Но никакой состав не обеспечивал безопасности в Лоне. На самой Эйрис такой же защитный костюм, как на конгае и остальных охотниках.

Нынче утром Несмех узнал от Эйрис, что Натро решил собственноручно помочь молодому фарангцу обрести власть над основой Воды.

Сейчас они ехали в то особое место, где это должно осуществиться. Несмеху оставалось лишь гадать, что его ожидает.

Слушающий, тощий, маленький, темнокожий, внешностью напомнил юноше фарангских нищих-попрошаек. Но конгай достаточно хорошо знал Хозяев Реки, чтобы не сомневаться: этот, выглядевший заморышем, человечек в считанные мгновения может отправить в Нижний Мир дюжину воинов.

Тысячи вопросов вертелись на языке юноши, но он робел в присутствии Натро и Слушающего. Особенно -- Слушающего, потому что Натро, похоже, относился к конгаю с симпатией. Слушающий же поглядел на фарангца всего лишь раз -- так человек смотрит на необычно раскрашенную лягушку -- и больше не удостаивал вниманием.

-- Натро! -- решился Несмех. -- Вы так ловко управляетесь с животными! -- Он похлопал по лиловому панцирю. -- Почему у вас нет ни пардов, ни собак?

Это был не тот вопрос, который Несмеху хотелось задать в первую очередь, но спрашивать о серьезном...

Седовласый обратил к юноше сосредоточенное лицо.

-- У нас есть парды, -- сказал он. -- По воле Благородного, некоторые из нас умеют ездить на них. Но здесь, в Вечном Лоне, парды бесполезны. Даже кугурру, выросшему в тени Пурпурного Стрелка, я не доверил бы свою жизнь. А парда убьет первый же ядовитый шип.

-- Но охотничьи псы?..

-- Вечное Лоно -- не для них. Из питающих молоком только охотники Народа, Рожденные-в-Тумане (Слушающий сморщился и сделал пальцами отвергающий магический знак) и убийцы-кугурры не обречены здесь на быструю смерть.

-- А крысы? Я видел их в избытке! Да они и здесь повсюду! -возразил Несмех.

-- Но ты не видел, как пестроголовый ящер пожирает крыс! Или как глотает их сетчатая змея. Эти зверьки подобны плодам: живут, пока не созреют!

Краурх остановился, чтобы клешнями расчистить путь, и Несмех, потеряв равновесие, вцепился в шершавый панцирь.

Когда они снова двинулись, юноша спросил:

-- Если это не тайна, расскажи, как они управляют краурхом! - и показал на трех, сидевших впереди.

-- Рассказать -- не тайна! -- усмехнулся Натро. -- Кто бы ни выслушал меня, стать глазами краурха он не сможет. Только знающий способен заставить краба увидеть то жн, что и человек. И хотеть того, чего хочет человек. Стрежни, которые ты видишь -лишь нить, по которой чувство уходит внутрь. И еще: они не дают собственным ощущениям краурха ожить.

-- А почему управляющих трое?

-- У краурха два ума, у человека -- больше, но они собраны его духом. У краурха духа нет. Потому управляют им двое. Но и им нужно отдыхать, чтобы восстановить силы. Для того -- третий.

-- А как они, трое, договариваются о том, кто отдыхает?

-- Не договариваются, чувствуют. Через краурха. И знают, кто из них больше нуждается в отдыхе.

-- А другие звери?.. Есть другие, которыми вы повелеваете?

-- Есть. Но тебе об этом знать ни к чему. Такое знание не на твоем пути. Ты спросил из любопытства.

-- А спросить из любопытства -- плохо?

-- Для тебя -- да! -- И замолчал.

Намек был понятен, и Несмех прекратил расспросы.

Откуда-то из-под крон вылетела стая ургов и, петляя между ветвями и лианами, закружилась над бегущим крабом. Они были не черными, как в Северном Конге, а пятнистыми, с желтыми кляксами на грязно-бурой коже, и крупнее, чем их северные родственники. Охотники приготовили луки, и Несмех догадался, здешние урги не ограничивается падалью.

Стая отвратительных тварей поднялась повыше, но продолжала кружить над людьми. Так продолжалось, пока из гущи ветвей наверху вдруг не выбросилась алая стремительная молния, "слизнув" одного из падальщиков.

Остальные бросились врассыпную, но алый "язык" успел прыгнуть еще раз, сцапав вторую тварь.

-- Что это? -- спросил не столько испуганный, сколько удивленный Несмех.

-- Угисс! -- ответила Эйрис. -- Он не опасен. Мы слишком велики для него.

Тропа стала подниматься вверх, но неутомимый краурх не сбавлял скорости. Они уже по меньшей мере на двадцать миль удалились от Берегового Города. Краурх перепрыгивал через неширокие овраги и, спускаясь, пересекал вброд мелкие речушки, бегущие по дну ущелий. Гигант сбегал и поднимался по заросшим кустарником склонам не хуже своих маленьких собратьев. Только кустарник в рост человека был для него не более чем мох. Куда труднее было Несмеху удержаться на плоской спине, когда лиловая поверхность вдруг наклонялась под острым углом. Несмех с восхищением глядел на охотников, стоявших в полный рост и чувствовавших себя свободно и уверенно, что бы ни делал краурх.

Спустя полчаса юноша уловил какой-то необычный звук. Он шел, оттуда, куда вела тропа. Звук этот нарастал и постепенно превратился в оглушительный рев. Несмех представил себе существо, способное издавать подобный звук, и ему стало не по себе. Здесь, в Лоне, он готов был увидеть кого угодно, даже демона.

Но Хозяева Реки не проявляли беспокойства. Краб продолжал бег, охотники выискивали ближнюю опасность.

Несмех увидел источник шума, когда краурх вдруг выскочил на край пропасти и остановился как вкопанный.

Внизу текла река. Настоящая река, не меньше ста шагов шириной. Выше по течению русло ее образовывало уступ с которого рушились с грохотом сверкающие на солнце потоки воды. А у подножия этой великолепной стены кипела, рвалась, рычала обезумевшая стихия. И тем восхитительней было небольшое озерцо, идеально прозрачное, гладкое -- в десятке локтей от кипящих бурунов. С противоположного конца озера широкой, спокойной, небесно-голубой лентой переливалась вода. Серебряные нити вплетались в нее там, где подступали к поверхности верхушки подводных камней.

Вода перетекала-перекатывалась через край каменной чаши и вновь вскипала, падая, вихрясь, пенясь в узком глубоком русле.

Юноша был потрясен неистовством, уподобившим целую реку горному потоку. И еще больше -- соединением зеркальной глади озера с ревущей стеной водопада.

-- Мы зовем ее -- Беглянка! -- произнес Натро. -- Но есть и другие имена!

-- Кормилица! -- Это было первое слово, которое произнес Слушающий. Несмех оглянулся: маленький человек сидел с невозмутимым видом.

-- Один из тех, кто знает прошлое, -- продолжал Натро, -называл ее Рекой Мага. Он говорил: некогда великий маг остановил ее, чтобы вложить в поток часть своей мощи. У прекрасного всегда много имен!

-- Она пугает меня! -- признался Несмех.

-- Вода гневается, когда теряет опору! -- заметил Натро.

-- И берет жизни тех, кто ее боится! -- вставила Эйрис.

-- Такова природа воды! -- подтвердил Натро. -- Любой воды.

Краурх опустился на брюхо, и охотники один за другим спрыгнули наземь.

-- Идем, Несмех! -- Натро взял юношу за руку.

Эйрис собиралась последовать за ними, но отец знаком приказал: останься!

Вдоль края пропасти, вверх, вела тропинка. Она петляла между каменными зубьями и ребрами склона, огибала выпирающие лбы, иногда приближаясь вплотную к самому обрыву.

Натро поднимался вверх не слишком быстро, но не замедлял шага ни на крутых осыпях, ни там, где приходилось прыгать с одного валуна на другой. Казалось, ему безразлично, что под его ногами: относительно ровный отрезок, поросший густой желтой травой или осыпающаяся круча. При этом он с неутомимой силой тянул Несмеха, без видимого труда вздергивая того на валуны в пять локтей высотой. Несмех подумал: перестань он двигать ногами, Натро этого просто не заметит. И поразительно было то, что кишащая живностью тропа в пяти-шести шагах перед ними была совершенно пуста. Чуть дальше на ней вовсю суетились крабы и пауки, шныряли ящерицы. Но перед Натро словно кто-то невидимый сметал их прочь.

Они поднялись на сотню локтей и оказались перед затянутой красными лианами вертикальной стеной. Несмех приостановился, но его проводник одним движением руки отбросил в сторону лианы, обнажив серую с желтизной поверхность скалы и черную дыру пещеры.

Наклонясь, Натро вошел внутрь, ведя за собой юношу.

Однако, идти пригнувшись им пришлось совсем не долго. Шагов через десять свод поднялся. Вокруг было абсолютно темно и пахло почему-то болотом.

Рука Натро все так же крепко сжимала руку конгая. Несмех не мог бы сказать, как долго они шли: под землей трудно определять время.

Впереди забрезжил голубоватый свет. Выход?

Не совсем. На расстоянии вытянутой руки от места, где кончался камень, стремительно неслась вниз сплошная стена воды.

Удивительно, но рев водопада был здесь значительно слабее, чем снаружи. Приложив ладонь к камню, Несмех ощутил легкое подрагивание. Они стояли перед бело-голубой светящейся стеной, пронизанной солнечными лучами. Натро, казалось, к чему-то прислушивался, Несмех же просто восхищался игрой света в летящем потоке.

Отец Эйрис отпустил руку юноши. Положив обе ладони на плечи Несмеха, он заглянул в глаза юноши, и тот понял, что нужно сделать. Ни единого слова не было сказано.

Полностью раздевшись, Несмех прошел по холодному камню к арке, за которой начиналась пропасть в сотню локтей. Маленькие холодные брызги покалывали кожу. Ноги закоченели: Несмех стоял в скопившейся у входа лужице. Он протянул руки и почти коснулся летящей воды. Тело само качнулось вперед, но он усилием воли удержал равновесие, противясь той притягивающей силе, что скрывалась в падающей воде. Он не видел Натро, но знал: тот тоже стоит, едва не касаясь кончиками пальцев сверкающего занавеса. Стоит и ждет. Несмех ждал вместе с ним. Холодные струйки текли по рукам.

Натро шевельнулся, тихо пропел одну-единственную ноту: высокий серебряный стон, уместный на устах юной девушки и удивительный -- у сильного мужчины с седеющими волосами.

Но Несмех знал: вот тот, единственный звук, единственный и необходимый... Несмех поймал его губами, втянул вместе с воздухом и ответил таким же высоким и чистым стоном.

Когда воздух в груди его почти иссяк, юноша согнул ноги, глотнул свежего влажного воздуха и с ликующим воплем ринулся вперед.

Тело его врезалось в водяную толщу, тотчас сомкнувшуюся вокруг. Юноша даже не почувствовал удара. Он ощутил только, как его обняла, подхватила, закружила пронизанная светом стихия. Он не падал -- летел. Он дышал водой, впитывал ее телом, опьянялся ею, восхищаясь, любя... Только бесконечное ликование наполняло его сердце. Не мгновения длился его полет -- вечность!

Целую жизнь, полную неистовых чувств.

Смотревшие с берега увидели крохотную человеческую фигурку, вдруг возникшую вверху ревущей, рушащейся стены, вспарываемой торчащими изнутри скальными клыками. Фигурку, мелькнувшую в чудовищном танце перехлестывающихся потоков и канувшую в безумном котле, где между хаотическими каменными нагромождениями выдыхалась ярость лишенной русла реки.

------------------------------------

"Река подмывает берег.

И падает берег в реку.

И, вспенившись, глохнут струи

Под комьями вязкой глины.

Уходит вода на запад.

И там отражает небо.

А здесь только корка ила,

Растрескавшегося от зноя.

Конечно, река бессмертна.

И берег бессмертен тоже.

И скоро, довольно скоро

Сойдутся они, как прежде.

Как прежде. Когда-то. Ныне ж

Утративший веру путник

Уткнется в сухое русло

И тихо умрет от жажды".

- было написано на кувшине.

-- Эйрис! Откуда у вас такая посуда? Это же чаши старинной тайской работы! У нас они стоили бы очень дорого!

-- Да. Они красивые. Откуда? Сотню лет назад к нашему берегу приходили большие корабли. Такие же большие, как тот, на котором приплыл ты. Они привозили вещи, иногда -- людей. Потом перестали приходить.

-- Почему?

-- Я не знаю. Теперь, если нам нужно что-нибудь, чего не дает Вечное Лоно, мы покупаем или обмениваем это на побережье моря Зур.

-- И никто никогда не приходит из нашего мира к вам?

-- Теперь -- нет. Впрочем, я сказала неправду. К нам иногда прилетает один маг. Прилетает на драконе.

-- Кто он, Эйрис?

-- Я не знаю. Он разговаривает только с отцом и Слушающим. У него на лбу обруч с большим черным камнем. Ты знаешь его?

-- Нет. В Конге хватает магов. Даже у нас, в Фаранге, я знаю четырех. Одному я перестраивал дом. Он хорошо заплатил -избавил всю артель от плохих зубов. Верней, сделал их хорошими.

-- Как это -- плохие зубы?

-- Эйрис! Тебя никогда не мучила зубная боль?

-- Никогда! Разве зубы могут болеть? Они же такие твердые -как их поранить? Правда, бывает в поединке или на охоте кому-то выбьют зуб. Тогда нужно время, чтобы вырос новый. Но это не так уж больно...

Несмех улыбнулся.

- Забыл, кто вы! -- проговорил он. -- Слушай, а драконами вы умеете повелевать?

-- Зачем? -- Эйрис удивилась. -- Мы живем в Лоне, а не на небе.

-- На драконе можно облететь весь мир!

-- Бо-ольшой! Наш мир -- Вечное Лоно! И мы не хотим другого. Может быть, когда ты станешь одним из нас...

-- Я?!

-- Оу! Почти одним из нас, ты поймешь, что Лоно -- это все. То, что вне его, -- лишь тень жизни...

-- ...конечно, большой лук или арбалет стреляют дальше, но кому нужно далеко стрелять -- в Лесу? Все, что дальше пятидесяти шагов, не представляет настоящей опасности. Даже от хорахша или стаи сиргибров всегда можно спрятаться.

-- Но выстрел из арбалета точней! -- возразил Несмех.

Эйрис засмеялась:

-- То, из чего стреляют, -- не имеет значения. Важно -- кто стреляет! Отдавай стрелу воздуху, сосредоточь в ней всю свою силу -- и она достигнет цели! Пустая стрела расщепляется о камень. Стрела, полная силы расщепляет камень сама!

Несмех покачал головой.

-- Может быть, -- проговорил он, не решаясь спорить со своей наставницей. -- Скажи, правильно ли я стою?

-- Передвинь ногу правее и подними подбородок! Теперь -стреляй!

Несмех спустил тетиву и, к своему удивлению, попал в красную часть круга на установленной в сорока шагах мишени. Для него выстрел был просто великолепный. Но Эйрис была разочарована.

-- Ты совсем не понял меня! Просто спустил тетиву и ждал!

-- А что еще я мог сделать? -- удивился Несмех.

-- Только что я сказала тебе о пустой стреле. Твоя стрела была самой пустой из всех пустых стрел, Большой! Я трижды повторила тебе, что ты должен сделать!

-- У тебя такой красивый голос! -- признался Несмех. -- Это меня отвлекает!

-- Я не могу изменить свой голос...

-- Он все равно останется красивым! -- вставил Несмех.

-- ...И я не могу бить постигшего две стихии! -- Эйрис сердито отобрала у него лук. -- А как еще обострить твое внимание?

-- Ты -- учитель, -- пожал плечами Несмех. -- Других же ты как-то учила.

-- Других? Большой! Никого еще не учили так, как учат тебя! Пойдем!

Поплутав несколько минут по лабиринту, они оказались на просторной площадке, где занимались несколько ребятишек разного возраста под присмотром невысокой большеглазой девушки.

Эйрис подтолкнула конгая вперед:

-- Стой и смотри!

Несмех встал поближе к девушке. Он никогда прежде не видел так близко женщин Берегового Народа. Кроме Эйрис, разумеется. Поэтому сначала он смотрел только на большеглазую.

Телосложением, осанкой, даже выражением лица девушка почти не отличалась от наставницы Несмеха: такое же худощавое крепкое тело с развитыми мышцами, неширокими бедрами и еле заметной грудью. Но кожа была намного темнее -- цвета кофе с молоком, а лицо -- типично конгайское.

Голова девушки была обернута повязкой из красной ткани, бедра охватывала полоска того же цвета. Маленькая грудь открыта. Завершив осмотр, Несмех решил, что девушка привлекательна, но до Эйрис ей далеко. Возможно, он был пристрастен. Сама же дочь Народа если и обратила внимание на изучающий взгляд фарангца, вида не подала. Она не спускала глаз с ребятишек, и Несмех, в свою очередь посмотрев на них, сообразил, для чего его сюда привели. Здесь дети Берегового Народа овладевали основой тверди Земли. Под ногами его был не камень, а, как он определил с помощью недавно обретенного чутья, по меньшей мере четыре локтя грунта. Двое ребятишек постарше, с сосредоточенными лицами, без устали втыкали в рыхлуюземлю растопыренные пальцы. Еще один парнишка, стоя на голове в небольшой выемке, совершал руками и ногами плавные, довольно красивые движения. Этакий танец вниз головой.

Четверо, совсем малыши, лет двух от роду, попросту катались по земле, рыли ее ручками, ползали, кувыркались. Словом, делали то же, что и их предоставленные самим себе сверстники Фаранге. Последнего ребенка Несмех заметил не сразу. Тот был полностью закопан в землю. Снаружи оставалось лишь запрокинутое лицо.

За все это время наставница сделала лишь одно движение: наклонившись, она потрогала лоб закопанного. Несмеха восхищало умение туземцев замирать в неподвижности, почти не дыша, не шелохнувшись. Девушка была -- как вырезанная из темного дерева статуя. Только собранные на затылке волосы слегка шевелил ветер.

Несмех почувствовал подошедшую сзади Эйрис.

-- Этот путь лучше моего! -- тихо сказал он, не оборачиваясь.

-- Ты видишь! -- согласилась его наставница. -- Почему?

-- Основа Тверди растет вместе с ними. Я понимаю и чувствую землю. Они ею живут!

-- Ты прав и не прав. В главном вы равны. Как я и она! -Эйрис сделала шаг вперед, чтобы Несмех ее видел, и указала на девушку. -- Мы обе владеем Основами, хотя ей никогда не устоять рядом со мной на Пути!

-- Я не звала тебя, Эйрис! -- не поворачивая головы, отчеканила девушка. Сказано было на конгаэне, а не на том, смешанном с мимикой и жестами диалекте, которым пользовались туземцы между собой. Несмех сообразил, что сказано -- для него.

Неуловимая гримаса прошла по лицу Эйрис.

-- Что мне твой зов, Арин? -- почти пренебрежительно отозвалась она.

Арин обернулась быстрее, чем Несмех мигнул.

-- Я услышала тебя, Эйрис, -- совсем тихо сказала она.

Наставница Несмеха щелкнула языком. Лицо ее стало холодным, но юноша мог бы поклясться, что она довольна.

Арин выдохнула, издав тоненький свист. Колени ее подогнулись, руки с собранными в пучок пальцами выбросились вперед, а тело закачалось, как качается туловище змеи, когда та поднимает голову, чтобы ужалить.

Эйрис еще раз щелкнула языком. Мышцы ее напряглись и расслабились. Держась неестественно прямо, отклонив назад голову, она маленькими шажками двинулась навстречу Арин.

Тело ее соперницы раскачивалось все сильнее, описывая им расширяющиеся круги. при этом она будто вцепилась в землю босыми ногами. Жилы на ее икрах вздулись, острые коленки мелко дрожали.

Дети, собравшись вместе, глядели на девушек блестящими круглыми коричневыми глазами. Они не были испуганы -- только возбуждены.

Движения Арин стали еще более быстрыми и еще более плавными. Эйрис подняла руки. Ее ладони отогнулись назад под прямым углом к предплечьям. Казалось, она отталкивала от себя девушку. Когда между Эйрис и Арин оставалось лишь несколько шагов, темнокожая девушка метнулась вперед. Руки ее двигались так быстро, что Несмех видел лишь из размытые очертания. Столь же стремительно двигались руки Эйрис. При этом тела обеих оставались почти неподвижны.

Арин отпрянула назад. Она была невредима. Так же, как Эйрис. Обе часто дышали. Ладони Эйрис посередине стали алыми, будто обожженными. Невольно Несмех поймал ритм дыхания своей наставницы и задышал так же, как она, все больше возбуждаясь. Он видел ее напрягшуюся, отведенную назад шею, острые лопатки, почти соединившиеся, натянувшие кожу на спине...

Размах качаний Арин уменьшился настолько, что теперь она отклонялась не больше чем на ладонь. Сжатые в пучки пальцы рисовали в горячем воздухе фантастические кривые. По втянутому животу пробегали быстрые волны. Эйрис приближалась к ней.

Движения обеих выглядели, как часть некоего ритуала, но выражения лиц ужасали. Несмех все еще дышал с ними в одном ритме. Сердце его билось с неимоверной быстротой, хотя он не двигался.

Арин дернулась, присела, широко разведя колени. Эйрис тоже резко опустилась, но ее колени были плотно соединены. Она была похожа на надломленный цветок.

Руки Арин замелькали...

С Несмехом что-то произошло. Он вдруг совсем перестал слышать. Оглох. Зато стремительный вихрь превратился в замедленный, плавный танец четырех гибких рук. Он увидел, что Арин пытается соединенными пальцами коснуться тела Эйрис. Он даже ощущал, куда направлены ее удары. Видел места, к которым она тянулась, словно от пальцев ее к коже Эйрис шли лучи света. Но лучи эти обрывались, когда раскрытые, натянутые отогнутыми назад пальцами ладони Эйрис встречали руки Арин.

А потом колени Эйрис медленно распрямились. И одновременно она медленно-медленно начала поднимать ногу, подтягивая колено к груди. И Арин, словно соблюдая условия ритуала, тоже распрямила колени. Нога ее оторвалась от земли, делая шаг назад, а ступня Эйрис, с поджатыми пальцами, подтянутая под острым углом к голени, -- потянулась к ней.

Несмех увидел, как нога Арин опускается прямо на голову, на лицо вкопанного в землю ребенка и тот зажмуривает глаза. Но в последний момент, когда до запрокинутого лица остается совсем немного, нога уходит в сторону, касается земли, вминается в нее всей тяжестью тела, поднимая облачко рыжей пыли. И вторая нога Арин отрывается от земли, неторопливо уходит назад.

Но плавное движение ступни Эйрис быстрее медленного отступления Арин. Колено светловолосой полностью распрямляется, стопа вытягивается, составив прямую линию с голенью и вторая, опорная, нога тоже распрямляется, пятка ее, поворачиваясь, скользит по земле... Покрытые налетом пыли пальцы поднятой, вытянутой, перевитой вздувшимися мышцами, неестественно длинной ноги медленно-медленно догоняют уходящее назад тело Арин и легким, кажущимся нежным, прикосновением дотрагиваются до выступающей косточки между маленьких грудей Арин. И, дотронувшись, словно отталкиваются. Нога Эйрис столь же плавно начинает движение назад, а ее противница медленно опускает голову, колено ноги, на которой она стоит, сгибается, тело продолжающее движение назад, запрокидывается, и всей спиной, неторопливо, будто поддерживаемая невидимыми руками, Арин ложится на землю, а потом и темноволосая голова ее опускается на землю, затылком, разбрасывая пряди волос...

Слух вернулся к Несмеху так же внезапно, как и пропал. Звуки окружающего мира показались ему болезненно громкими.

Эйрис, опустившись рядом с Арин, положила ее голову на свое бедро и принялась осторожно растирать маленькие уши темнокожей девушки. Спустя минуту веки Арин дрогнули, и она, слабо застонав, вдохнула воздух.

Эйрис помогла ей сесть.

Повернув голову, Арин отыскала глазами Несмеха.

-- Я виновата, полубрат! -- проговорила она и закашлялась. И, справившись с кашлем, добавила: -- Дух Огня овладел мною!

Несмех заметил, как шевельнулись уголки рта Эйрис.

-- Ему следовало бы поблагодарить тебя! -- заметила наставница Несмеха. И, юноше, -- Ты сумел обратить этот огонь, верно?

-- Если это означает -- замедлить время, то -- да! -- ответил конгай.

Тень обиды легла на лицо Арин, но светловолосая не обратила на это внимания.

-- Оу! Так даже? -- глядя на Несмеха с удовольствием и любопытством одновременно.

-- Ты должна была предупредить меня, сестра! -- недовольно проговорила Арин.

-- Да? -- В голосе Эйрис была ирония. -- Разве не сказал Благородный Учитель: используй движение чужой жизни, чтобы укрепить свою!

-- Но мы... -- попыталась возразить побежденная.

-- Арин! -- властно сказала наставница юноши. -- В моей крови -- его кровь! Ты тверда на Пути. Но я -- Харрок!

-- Да... -- шепнула Арин.

Взгляд Эйрис остановил Несмеха, собравшегося задать вопрос.

-- Ты в порядке? -- спросила она соплеменницу.

-- Да! -- Арин легко поднялась на ноги.

-- Идем. Большой! -- сказала Эйрис. --Ты увидел то, что необходимо! И сверх необходимого!

ХАРРОК

"Следующей ночью я начала рассказывать ему Предание".

"Первый шел по жестким травам.

Влево, прямо или вправо.

Шел легко, как ходят звери.

Шел...

Шел двадцать первый год после восшествия на трон императора Ферроса. Двадцать один год назад закончилось Время Смуты, когда от империи, раздираемой усобицами, отпали Тайдуан, Конг и Хурида, а Гурам перестал отправлять на север корабли с данью. Империя потеряла две трети своих земель, а по оставшимся бродили озверевшие от голода солдаты. Все, в ком текла хотя бы капля доблестной крови Вэрда Смелого, были вырезаны начисто. Кроме одного. Феррос, тихий шестнадцатилетний мальчик из обедневшего рода, недоучившийся воспитанник Рунской школы магии, уцелевшей только потому, что даже самый отъявленный разбойник не решался поискать добычи в Руне. А если решался... В общем Руна уцелела. И скромный ученик Феррос - тоже. И когда отощавшие от взаимной грызни представители лучших родов империи собрались в уцелевшей Руне (маги обещали всем неприкосновенность), имя Ферроса всплыло само собой. И когда двадцатитрехлетний Асхенна, сын Торда, сильный поддержкой вагаров, и шестидесятилетний Лад, старший из рода Русов предложили отдать ему трон, ни у кого из собравшихся не нашлось возражений. Должно быть, каждый подумал: уж такой-то император не утеснит моих свобод!

И Феррос стал императором. И время Смуты закончилось в восемьсот шестом году от воцарения Вэрда Смелого. В восемьсот одиннадцатом в Аркисе и Хольде восстановился порядок, в восемьсот пятнадцатом Асхенна вернул империи Тайдуан, а в восемьсот семнадцатом корабли империи подошли к берегам благословенного Конга. Их встретила фарангская эскадра. Сражение длилось два дня, причем конгаи, в основном обороняли фарангский залив. Но на третий день подошел флот Хуриды и двадцать боевых кораблей из Сарбура. Имперцы были разбиты. Одиннадцать кораблей прорвались и ушли на север. Конгаи их не преследовать не стали, а пятнадцать уцелевших хуридских кораблей - не рискнули.

Спустя десять лет после разгрома имперского флота у фарангского залива военный двухмачтовик "Охотник" , принадлежавший к Южной эскадре имперского флота в одиночку шел по пенному морю Зур. Разразившийся прошлой ночью шторм разметал двенадцать кораблей Южной эскадры. "Охотнику" досталось изрядно, но он вполне сносно держался на плаву. В это ясное утро подгоняемый слабым ветром, двухмачтовик шел на север, к проливу, соединяющему море Зур с Межземным морем. После восхода прошло два часа.

Именно в это время наблюдатель на мачте криком дал знать: прямо по курсу -- красные паруса. Пираты-омбамту. Четыре малые шекки .

-- Попробуем уйти? -- проформы ради спросил капитан "Охотника".

Командир воинского отряда пожал плечами:

-- Уйти от шекк? При таком ветре и с нашим покалеченным рангоутом?

-- Я спросил, -- заметил капитан, подразумевая, что его просто интересовало мнение начальника моряков-воинов.

-- Не меняй курса, -- сказал командир. -- Вот мой совет. Может, они и не решатся напасть на нас!

- Омбамту? -- пришло время удивиться капитану.

Командиру моряков-воинов шел двадцать второй год. Нынешний рейд - второй в его жизни. Впрочем, в воинском искусстве светлорожденный был достаточно искушен.

-- Жаль, что у нас только тридцать шесть воинов! -- сказал капитан.

-- А твои моряки?

-- Мои моряки неважно сражаются. Это не их работа. Но я дам оружие всем.

-- Четыре шекки, -- задумчиво проговорил светлорожденный. -Думаю, парочку мы подожжем прежде, чем они полезут на палубу. Когда сойдемся?

-- Через час. Или меньше!

-- Десятник! -- крикнул командир. -- Баллистерам -готовность! Арбалетчикам -- на реи!

-- Пожарная команда? -- спросил капитан.

-- Нет! Они не будут стрелять. Наши паруса и снасти не загорятся, верно?

-- Новая пропитка -- два месяца назад, -- кивнул капитан. -На год хватит.

-- Отлично!

Четыре шекки перестраивались полукругом, чтобы одновременно подойти к "Охотнику". Ряды длинных весел пенили воду. Боевой корабль империи -- серьезный противник и не слишком богатая добыча. Но безумная отвага пиратов-омбамту всем известна. Порой одиночные шекки набрасывались на большие корабли с военным отрядом в три сотни мечей. Это, впрочем, было равносильно самоубийству.

Все четыре пирата одновременно подошли на расстояние выстрела. Грохнули баллисты "Охотника" и начиненные огненным зельем снаряды, прочертив дымные полосы, упали на палубы двух ближних шекк. Одна запылала сразу, вторая успела сманеврировать, и только три снаряда упали на приподнятую корму. Команда вступила в отчаянную борьбу с огнем. А первый пират уже полыхал, как облитый маслом факел. Два судна выщли из боя, но два других, почти не снижая хода, с хрустом и треском ударили в борта "Охотника". Длинные весла уже втянули внутрь, а голые, размалеванные краской пираты плясали, размахивая боевыми топорами. Арбалетные стрелы косили их, но, опьяненные наркотиком, свирепые и бесстрашные, омбамту упорно лезли на корабль северян по тросам и цепям наброшенных абордажных крючьев, по штурмовым мосткам и попросту прыгая с рей на палубу "Охотника".

Атака началась сразу, c двух сторон, и, хотя почти треть нападавших была уничтожена стрелками, те, что остались, вчетверо превосходили численностью военный отряд "Охотника". Правда, к воинам присоединилась команда корабля, но против свирепых, презирающих смерть омбамту они немногого стоили.

Капитан погиб одним из первых -- метко брошенный топор прорубил ему грудную клетку. Остальные моряки были перебиты в считанные минуты. Но солдаты, сомкнувшись, умело отражали атаки запрудивших палубу пиратов. Засевшие наверху арбалетчики тоже собирали смертную дань, но недолго. Их было слишком мало, и лучники-пираты быстро расправились с ними.

Стрелки-северяне были более меткими, но какое это имеет значение на расстоянии в двадцать шагов?

Окруженные врагами воины империи медленно отступали к корме. За каждый шаг Омбам платил двумя жизнями против одной, но настал миг, когда в живых осталось только шестеро северян. Пятеро -израненные, с покореженными доспехами, покрытые своей и чужой кровью. Они были старыми солдатами и понимали, что умрут, но хотели захватить с собой в Нижний Мир побольше врагов. Кроме того, в плен к омбамту попадать не стоило. Шестой -- молодой светлорожденный. На нем не было ни царапины. Он ухитрялся даже уклоняться от стрел, посылаемых в не защищенную доспехами часть лица, руки и ноги. Будь все шестеро уцелевших такими же, как светлорожденный, еще не известно, чем бы закончился бой. Но через минуту двое из пяти -- пали. Один -- с разрубленной головой, другой -- со стрелой в горле. Командир взглянул на оставшихся: долго им не протянуть. Тогда молодой воин отпрянул назад и распахнул люк, ведущий на огневую палубу. Три ветерана поняли его намерение и, когда он прыгнул вниз, встали над люком, готовые умереть.

И они умерли раньше, чем разгорелся запальный шнур в руках их командира. Но несколько мгновений спустя вспыхнувшее в недрах корабля пламя вышибло доски палубы, уничтожив большую часть пиратской абордажной команды. Остальных, обожженных, изувеченных, смело в залитое пылающей пленкой море.

Удивительно, но сам поджигатель успел спастись. Сдвинув баллисту, он выпрыгнул в открытый порт. Погрузившись глубоко в воду, светлорожденный несколько минут плыл под горящим морем, на которое сыпались обломки взорванных кораблей.

До побережья Конга -- около двадцати миль. Не так уж много для такого пловца, каким был молодой воин. Но море Зур -- не озеро Лёйр. В нем слишком много акул.

Светлорожденному повезло. Или -- не повезло. Это уж -- с какой стороны смотреть. Спустя час его подобрал единственный уцелевший пиратский парусник, которому в конце концов удалось сбить пламя и без особого ущерба выйти из боя. Пират тоже шел к побережью Конга.

С шекки спустили шлюпку. Светлорожденного догнали, оглушили веслом и бросили в соленую лужу на дне лодки.

Гребцов-невольников на кораблях Омбама нет. Успех пиратского набега -- быстрота. И редкое судно может в этом потягаться с шеккой. Никакие побои не заставят раба грести так, как гребут могучие омбамту. Раб просто умрет на скамье.

Невольников на кораблях Омбама нет, но, возвращаясь домой, пираты охотно берут пленных. Их можно продать, можно заставить делать грязную работу или услаждать хозяев. Наконец, их можно просто замучить, что тоже представляет из себя отличное развлечение. Но это -- когда шекка возвращается к собственным берегам. В набеге же любой лишний человек -- помеха.

К счастью для светлорожденного, несколько омбамту, побывавших на палубе "Охотника", уцелели и были подобраны шеккой. Тех, чьи раны были тяжелы, умертвили, остальные присоединились к команде. Они-то и опознали в молодом воине искусного бойца, отправившего в Нижний Мир не один десяток их соплеменников. Поэтому, когда северянина привели к капитану шекки, капитан этот уже знал, что ему нужно.

Огромного роста, густо заросший черным волосом, коротконогий и тяжелоплечий, как и все омбамту, капитан свирепо глянул на светлорожденного и напрямик предложил ему присоединиться к ним. Маленькие глазки капитана сверлили пленника из-под тяжелых надбровных дуг. Руки юноши были скручены над головой по пиратскому обычаю -- локтями вместе.

-- Куда идет шекка? -- спросил светлорожденный.

-- В Конг! -- Пират хитро сощурился.

Со времен баталии у фарангского залива отношения Конга и империи не изменились. И капитан это знал. Чтобы стать во главе пиратского корабля мало звериной силы, ярости и умения работать топором. Нужны еще ум и хитрость.

Выбор у светлорожденного был невелик: или согласиться, или умереть медленной смертью. Конечно, он мог бы, откусив язык, захлебнуться собственной кровью, но был молод и полагал, что найдет что-нибудь получше смерти. Омбамту не были ему ровней и не могли нанести оскорбления. А Конг, действительно был врагом.

-- Да, -- произнес молодой воин. И капитан собственноручно перерезал веревку, стягивающую локти юноши. И когда северянин опустил затекшие руки, капитан не обнаружил на его лице признаков страдания.

"Крепок!" -- одобрительно подумал пират. Несмотря на внешность, капитан был лишь наполовину омбамту. Мать его, рабыня из Гурама, передала ему по наследству осторожность и расчетливость крысы, а отец, истинный омбамту -- силу парда, свирепость хуруга и ловкость кошки. Так что под толстыми костями приплюснутого черепа омбамту таился изворотливый ум гурамиди.

Береговая линия Конга издавна была излюбленным местом набегов. Ни береговые патрули, ни сторожевой флот, находившийся в постоянной готовности, ни воинские отряды, приданные чуть ли не каждой деревушке, не могли отвадить жадных и бесстрашных разбойников Омбама. Опытнейшие из них постоянно искали лазейки в обороне. И находили их, неся смерть и опустошение благословенному Конгу.

Капитан уцелевшей шекки, был -- из лучших. Если употребимо это слово в отношении убийцы-пирата.

Четырежды паруса его возникали у конгских берегов. И четырежды наполнялись его трюмы добычей, а палубы -- рабами.

Четыре шекки, повстречавшие "Охотника", естественно, не занимались охотой на имперские суда. Не ожидай капитан обвинения в трусости (после чего капитаном ему не быть), он предпочел бы оставить военный корабль в покое. Его целью была деревушка на западном берегу моря Зур, к северу от Сарбура.

Задача не представлялась сложной. Воинский отряд в деревушке состоял всего лишь из дюжины солдат, а залив никак не охранялся, зато изобиловал жемчужницами трех видов. Жемчуг и был естественным и доходным промыслом жителей прибрежной деревни. Перлы и рабы -- разве не достойная приманка?

Три месяца назад парусник-разведчик под фальшивым флагом Конга подошел к самому берегу и не обнаружил ни сторожевых башен, ни иных укреплений -- только чистую голубую воду и крутые скалы вокруг. Впрочем, в глубине залива берег песчаный и достаточно пологий для высадки.

Из четырех шекк уцелела только одна. Но разве это остановит пиратов, чья граничащая с безумием храбрость вошла в поговорку?

Так что спустя три дня после гибели "Охотника" пиратский корабль пристал к одному из крошечных скалистых островков в девяти милях от побережья Конга.

Скалистый остров, девяносто шагов в поперечнике, восемьдесят локтей в высоту. Ни воды, ни растительности. Только на то и годится, чтоб укрыть в тихую погоду пиратский парусник от наблюдателей с конгских сторожевиков.

Ночью, верней, за час до темноты пират снялся с якорей и на парусах двинулся к побережью. Когда до береговой линии осталось три мили, пиратский корабль убрал часть парусов и бесшумно подошел к скалистому берегу, черной громаде в триста локтей высотой. От южного края бухты его отделяло не больше четверти мили.

Последние отблески угасли на горизонте, и все вокруг погрузилось в непроглядную темень.

С палубы корабля, ощупью, потому что даже собственной руки не увидишь в таком мраке, спустили плоский кожаный каик .

На дне его лежал, продев руки в специальные отверстия, натертый черной краской разведчик.

Молясь богам, чтобы поблизости не оказалось хищников, разведчик, гребя ладонями, бесшумно обогнул скалу и, определяясь по звездам, заскользил в глубину залива.

Ему повезло. В этот сезон косяки рыб, а значит, и акулы далеко от берега. Через каждые двадцать гребков разведчик опускал в воду грузило лота. Множество раз выполнял он подобное и научился безошибочно определять расстояние в полном мраке. Когда глубина стала недостаточной для шекки, разведчик все равно продолжал плыть, до самой песчаной отмели, до тех пор, пока кожаное днище каика не легло на дно, а впереди не замаячили темные туши вытащенных на берег рыбачьих плоскодонок. Только после этого разведчик повернул назад и двадцать минут спустя тихим стуком в борт сообщил о своем возвращении. Сверху тотчас спустили два троса, поднявшие лодочку и человека на палубу.

Спустя еще десять минут завернувшийся в теплый халат, прихлебывающий подогретое вино разведчик докладывал капитану.

Да, шекка может подойти к берегу на восьмую часть мили, то есть на две трети глубины залива. Шлюпки пройдут еще локтей двести пятьдесят-триста. Дальше дно неровное, но глубина -- два с половиной -- три локтя, меньше, чем по грудь, пустяки.

Для капитана этот рейд был не первым, даже -- не десятым. И ему не понадобилось много времени, чтобы составить план нападения,.

Основа успеха морского набега -- внезапность. Помедли -- и жители успеют изготовиться к бою. Хуже того -- отослать женщин и припрятать все ценное. Десяток-другой израненных мужчин -- не добыча.

Рассвет на юге столь же стремителен, как и наступление темноты. Но еще до того, как огненный край светила показался над горизонтом, парусник выбрал якоря и, подгоняемый ударами весел, пошел вперед. Шесть узких лодок с вооруженными пиратами двигались за ним. Несколько минут спустя шекка обогнула утес, похожий на выпрыгнувшую из воды рыбину, и вошла в залив.

Первым его увидел чинивший сеть рыбак (будь сейчас другой сезон -- рыбак этот был бы давно в море).

Оскаленная фигура на носу -- голова хуруга -- ясно говорила о принадлежности корабля.

Истошный вопль заставил весь поселок съежиться от ужаса:

- Омбам!

Длинные весла вспенили воду, шекка рванулась вперед, обогнав лодки, и под истошные вопли пиратов понеслась к берегу.

В четырех сотнях локтей от него, корабль сбросил ход, четко развернулся и выплюнул из баллист два огневых снаряда.

Оба попали в цель. Из вспыхнувших хижин, вопя, выбежали люди. Следующий залп -- и бросившиеся к воде солдаты маленького воинского отряда отпрянули назад. Еще две огненные стрелы упали на поселок.

Переполненные лодки неслись к берегу. Пять дюжин омбамту, распаленных предчувствием боя и жаждой убийства. С раскрашенными лицами, красными выкаченными глазами, потрясающие тяжелыми боевыми топорами, передовые готовились перемахнуть через борта, а их собратья на веслах, надрывая глотки ревом, со сверхчеловеческой силой гнали лодки вперед.

Молодой светлорожденный был единственным нормальным человеком в этой команде безумцев. Со спокойным вниманием он изучал берег. Пара минут потребовалась малым судам, чтоб заскрести деревянными килями по каменистому дну. Кое-что, замеченное северянином, заставило его насторожиться.

На берегу царила паника: пылали хижины, беспорядочно метались женщины и дети. Солдаты стражи, жалкая горстка, не смели подступить к воде из-за непрестанно падающих огненных снарядов.

Но группки мужчин, налегке, без женщин, без детей, без всякого груза, бежали наверх, к окружавшим бухту скалам.

Омбамту в наркотическом опьянении могло показаться, что конгаи ошалели от ужаса. Но как же должен испугаться мужчина, чтобы бросить собственную семью? Да, один-двое могли обезуметь от страха, но не все же?

Лодки остановились, и разгоряченные пираты посыпались в воду.

Светлорожденный было помедлил, но, получив по спине рукояткой топора, счел за лучшее перепрыгнуть через борт. Ноги его коснулись дна и заскользили по сплошному слою мохоподобных водорослей, которыми обросли камни. Потеряв равновесие, воин с головой окунулся в соленую воду и обнаружил, что скользит по ровной поверхности в сторону берега.

Призвав на помощь всю свою ловкость, молодой человек ухитрился встать, но продолжал съезжать вниз. Он был не одинок. Все покинувшие шлюпки пираты скатывались по наклонной плоскости до тех пор, пока спуск не закончился грудой камней. Омбамту вдоволь наглотались воды и яростный их рев сменился удивленными воплями. Было довольно мелко, не глубже двух с половиной локтей. И, хотя беспорядочно нагроможденные камни тоже обросли скользким слоем зелени, через них можно было перебраться. Пираты воспряли духом.

Светлорожденный не рвался в первые ряды. Он предпочел остаться среди камней и наблюдать, как более яростные преодолели еще три десятка локтей.

Нагромождение валунов кончились. Но под ногами омбамту вместо песчаного берега оказались обросшие водорослями, идеально подогнанные каменные плиты. Ловушка тем более совершенная, что обнаружить ее с моря практически невозможно.

Две дюжины пиратов ожесточенно рвались вперед, помогая себе топорами, пытаясь ухватиться за коротенькие слабые пучки водорослей. Лежа на животе, они могли проползти пять-шесть локтей, но потом неизменно скатывались вниз. До вожделенного берега -- рукой подать, но он оказался недосягаем.

Уже и на шекке поняли: что-то не так. Баллисты прекратили стрельбу. Дым от горящего огненного зелья черной шевелящейся стеной висел над берегом. И вот из этого дыма выскочили солдаты и принялись почти в упор расстреливать застрявших на мелководье пиратов.

С шекки возобновили огонь и солдаты отступили. Но прозрачная вода уже окрасилась кровью. Кровью Омбама. Взгляды уцелевших устремились в сторону лодок. Лишь наиболее свирепые продолжали штурмовать скользкую поверхность, раз за разом беспомощно скатываясь вниз.

Шесть опустевших шлюпок чуть покачивались на короткой волне.

Из дыма вновь вынырнули арбалетчики и снова полетели стрелы.

Часть пиратов в панике полезла назад, но для вооруженного воина отступление было так же невозможно, как недосягаем берег.

Светлорожденный и кое-кто из пиратов посообразительней попрятались за выступающими из воды камнями.

Молодой воин напряженно искал выход. Со стороны моря верхние края плит были примерно в полулокте от поверхности. Этого хватало, чтобы задержать нагруженную людьми лодку. Но пловцу ничего не стоило добраться до любой из шлюпок.

"И превратиться в мишень для арбалетчиков", -- подумал светлорожденный.

Теперь, когда стрельба с шекки стала из-за дыма менее точной, арбалетчики попросту стояли на берегу и посылали стрелы во всякого, кто осмеливался выйти из укрытия. Их было всего человек восемь, но для такой работы многих и не требовалось. Все же десятка полтора пиратов избавились от вооружения и одновременно бросились к лодкам. Кое-кого подстрелили, но большинству удалось укрыться за бортами. На шекке их уже ждали. Корабль подошел к берегу настолько близко, насколько позволяла осадка.

И в этот момент мужчины, ушедшие наверх вступили в действие.

Первый огненный снаряд прочертил полосу в утреннем воздухе и, перелетев через мачты пиратского корабля, с шипением погрузился в воду. И началось.

На вершинах скал, обступивших залив, был укрыт целый арсенал. Огненный ливень обрушился на шекку.

Конгаи оказались неважными стрелками, но зато они были надежно укрыты от ответного огня.

На шекке мгновенно оценили положение. Бросив на произвол судьбы штурмовой отряд, военный корабль, круто заваливаясь на борт, развернулся и устремился к выходу из залива. Маневр был проделан с необычайным искусством, но оказался напрасным. Рангоут парусника уже охватило пламя. Пожар распространялся с такой быстротой, что даже те пираты, что были на палубе не все успели спрыгнуть в море. Длинные весла еще раз-другой вспенили воду и повисли. На нижней палубе дико закричали гребцы. Вопли их оборвались только тогда, когда огонь достиг запасов огненного зелья и судно полностью исчезло в клубах бушующего пламени.

Орудия шекки больше не угрожали конгаям и от берега отошли несколько плоскодонок. Две пиратские шлюпки, в каждой -- человек по шесть, бросились наутек. Но у них не хватало рук для гребли, а поставить парус не было времени. От плоскодонок еще можно было уйти, но вдобавок к ним конгаи спустили на воду три лодки с выдвижными килями.

Одну шлюпку поджег удачно пущенный снаряд, вторую настигли. Оружие пиратов покоилось на дне ловушки, но все отчаянно сопротивлялись. В ход пошли багры, весла. Эти люди предпочитали смерть плену. И все же почти треть попала в руки подданных Великого Ангана.

Светлорожденному повезло. Пока внимание сражавшихся было отвлечено гибнущим кораблем, он нырнул, и, проплыв под водой сотню локтей, укрылся в заросшей космами бурых водорослей трещине, у самого основания каменной кручи. Это была северная сторона бухты, и тень обрыва зазубренной каймой вгрызалась в сверкающую на солнце воду.

Светлорожденный видел, как конгаи выволакивают из воды оглушенных пиратов. Точно так же, как недавно вытащили его самого.

Три часа пришлось молодому воину просидеть не шевелясь, прикрыв лицо водорослями, пока победители искали уцелевших пиратов.

Трижды проходили лодки вдоль обрыва, но разглядеть светлорожденного не смогли.

Наконец поиски закончились, лодки пристали к берегу, и северянин, покинув укрытие, поплыл вдоль обрыва к выходу из залива. Добраться до берега намного проще, но, даже если его не заметили во время штурма, любой из пленных омбамту с удовольствием обличил бы чужака, чтобы избавиться от пыток.

Светлорожденный поплыл на север. Он не знал береговой линии, но знал, что должен действовать. Иначе - гибель. Одно хорошо: вдоль берега довольно камней, чтобы скрыть хоть дюжину пловцов.

Прошло несколько часов. Солнце достигло зенита. Его лучи жгли голову, несмотря на мокрые волосы. Очень хотелось пить. И есть. Но скалы уходили вверх бесконечной отвесной стеной.

В конце концов северянину опять повезло. Отчасти повезло. В одной из крохотных бухточек он обнаружил в стене нишу, достаточную, чтобы, скорчившись, лечь на сухое.

Солнце уже сдвинулась с высшей точки и стена клифа укрыла светлорожденного от прямых лучей. Так, свернувшись калачиком, молодой воин погрузился в тяжелый сон и проспал несколько часов.

Проснувшись, он почувствовал довольно скверно. Тело ныло от неудобной позы. Жажда мучила еще сильнее. И совершенно неясно, что делать дальше. Собственно, единственный выход -- плыть вдоль берега, пока остались силы. Так воин и поступил, Ему снова повезло: милей севернее под отвесными скалами обнаружился плоский каменистый пляж. Приливы в море Зур незначительны, море в этот день было спокойно. Полоска пляжа в пару шагов шириной позволила светлорожденному пройти посуху почти милю. Плыть было намного приятней, чем брести под палящими лучами по раскаленным камням. Но идти все же быстрее, чем плыть. Через милю пляж кончился. Дальше -- только море, облизывающее вертикальную кручу.

Молодой воин опустился на камни, позволив прибою гладить его горящие подошвы. Рядом пробежал краб размером чуть больше ладони. Более рефлекторно, чем сознательно, северянин схватил его и сразу подумал о белом нежном мясе под коричневым панцирем. Подступивший голод ненадолго пересилил жажду... Молодой воин убил краба, раздробил камнем панцирь и высосал содержимое, оказавшееся не намного более пресным, чем морская вода.

Жажда усилилась. Крупного моллюска, которого светлорожденный оторвал от подводного камня и расколол галькой, съесть он так и не смог. Черную жемчужину размером с фалангу большого пальца, оказавшуюся внутри раковины, северянин зашвырнул в море.

Вот тогда он и принял решение, достойное омбамту. Молодой воин решил взобраться наверх.

Он медленно двинулся обратно, изучая склон.

Светлорожденный был превосходным скалолазом, любящим и чувствующим камень. Но у него не было даже простейших приспособлений, а скала над ним изобиловала нависающими карнизами настолько, что невозможно было даже определить высоту обрыва. К тому же молодой воин был измотан. Впрочем, разбиться, сорвавшись с кручи, ничем не хуже, чем утонуть или умереть от жажды.

Наметив глазами место, молодой воин подпрыгнул, ухватился за край косо уходящей вверх трещины, подтянулся, зацепился пальцами ног и начал восхождение.

Сколько продолжался подъем, он не знал. Долго, должно быть, потому что солнце давно скрылось за западными горами и воздух наполнился влажным теплом, предшествующим наступлению ночи.

Молодой воин давно утратил ощущение тела, а ум его впал в странное оцепенение. Но пальцы рук и ног продолжали находить опору. Он огибал нависающие участки, отдыхал там, где можно было немного передохнуть, и лез, лез...

На пальцах, локтях, коленях почти не осталось кожи, соленая пыль, покрывающая камни, прилипала к ранам, но светлорожденный не чувствовал боли. Он ослеп и оглох, перестал ощущать запах нагретого камня. Перестал осознавать течение времени. Потерял прошлое и будущее. Остался только кусок стены, по которому ползло лишенное разума, обгоревшее под свирепыми лучами южного солнца, белое от пыли человеческое тело. И красные пятна крови, которые тут же темнели и высыхали на горячем камне.

Невероятно -- он все-таки поднялся!

Когда вокруг уже начали расползаться быстро густеющие сумерки, светлорожденный перевалился через край обрыва на ровную, поросшую короткой травой верховую тропу.

Мгновение спустя он уже лежал на этой самой тропе, а руки и ноги его продолжали шевелиться в воздухе, ища опору, как лапы перевернутого на спину краба.

Если сознание через какое-то время и возвратилось к молодому воину, то лишь потому, что тело его, иссушенное, измученное, превратилось в один нескончаемый вопль. И вопль этот был: "Пить!"

Только поэтому он сумел подняться на ноги и, ничего не соображая, побрел в абсолютной темноте в неизвестность. "Пить!"

Он запросто мог упасть с того самого обрыва, который так тяжело ему дался. Но не упал. И нашел воду. В темноте. По запаху. Крохотный родничок, почти беззвучно сочащийся из камня и тут же теряющийся в рыхлой земле, под густой мягкой травой. Но из него можно было пить, пить, пока вода не забулькала у самого горла. У нее был необычный запах и сильный известковый привкус, но светлорожденный не замечал ни привкуса, ни запаха. У нее был вкус и запах воды! Прекрасной воды!

Напившись, северянин пошарил вокруг и нашел несколько опавших, переспелых банановых гроздьев. Некоторые из плодов еще можно было есть и он съел их, запивая водой. А съев, тут же уснул. И спал до самого рассвета, когда его разбудили воины Берегового Патруля.

Они выследили его по капелькам крови, оставленным израненными ногами.

Признай в нем пирата, участника вчерашнего набега, и молодой воин, четвертованный и ослепленный, был бы брошен умирать под сенью прекрасного сада, в который забрел ночью.

Но северянин меньше всего напоминал омбамту. У него были светлые волосы и синие глаза благородного хольдца. Потому его не предали смерти, а, связав, перебросили через круп парда. Это было актом милосердия. Обычно пленника привязывали за руки к седлу и заставляли бежать за всадником.

Пленник был подданным империи, но почти никто из конгаев не испытывал ненависти к северянам. Победители склонны к великодушию. Тем более, что многие, вкусив все прелести власти соххоггоев, не без грусти вспоминали о временах империи.

Светлорожденного приняли за потерпевшего кораблекрушение. Он рассказал историю о бое "Охотника" с пиратскими шекками. Рассказал он ее без продолжения, умолчав о своей роли и своем положении, но, из соображений правдоподобия, поведал о недавнем подъеме наверх. И в это конгаям было поверить куда труднее. Но, поглядев на стертые до мяса пальцы молодого воина, начальник патруля послал одного из солдат поискать следы подъема. И солдат нашел их. А уж поверив такой неправдоподобной истории, как восхождение на Драконову Кручу, десятник был готов принять на веру что угодно. Он даже проникся уважением к молодому человеку: такое восхождение было подвигом, достойным песни! Это, впрочем, не помешало конгаю отдать приказ связать пленника.

Всадники поехали на север и примерно через полмили тропа сошла вниз, в маленькую долину-ущелье с речушкой, впадающей в море, и выстроившимися вдоль нее легкими конгайскими домиками. Стоило светлорожденному проплыть эти полмили -- и ему не пришлось бы карабкаться вверх по обрыву, кстати сказать, в том месте достигающем наибольшей высоты.

Несмотря на жару, сотник был облачен в доспехи и легкий шлем.

Светлорожденного поставили перед ним. Со связанными руками, но не на коленях.

-- Кто ты? -- спросил сотник на прекрасном хольдском.

-- Нор, сын Грота из Гиба! -- не моргнув глазом, солгал светлорожденный.

- Гиб? Где это? -- спросил конгай.

- У озера Лёйр, достойный. Охотничий поселок на севере, в предгорьях.

-- Допустим. А чем ты докажешь, что не лжешь?

Пленник пожал плечами:

-- Ничем. Убей, если не веришь.

Сотник впился в него взглядом:

-- А если я тебя немного поджарю?

-- Давай, -- сказал пленник. -- Говорят, теперь и у вас не брезгуют человечиной!

-- Ты! Ублюдок! -- Жилистая рука сотника схватила пленника за горло. -- Сравнил мою страну с Омбамом!

-- Отпусти его, командир! -- вмешался начальник дозора, десятник, приведший пленника. -- Он говорил не о нас с тобой!

-- А о ком же? -- зарычал сотник, но вдруг осекся и, выпустив горло северянина, тяжело опустился в кресло.

-- Я отрежу тебе язык! -- через некоторое время произнес он, уже более миролюбиво.

Светлорожденный промолчал.

-- Не пугай его, командир! -- посоветовал начальник дозора. - Он взобрался на Драконову Кручу. Так он сказал, и он не врет! -- Конгай указал на покрытые коркой засохшей крови руки и ноги пленника.

-- А не ободрал ли он их, ползая на четвереньках вокруг наших укреплений? -- предположил сотник.

Светлорожденный негромко засмеялся.

-- Нет! -- сказал десятник. -- Я послал Паука проверить. Парень изрядно "наследил", пока поднимался.

-- А с чего это ты решил проверить?

- Равахш ! Начальник! Разве ты слышал о человеке, что взобрался на Драконову Кручу?

-- Дураков много! -- хмыкнул сотник. -- Хотя лазать по скалам умеют не все! Зачем ты, Нор, полез на нее? Ты же запросто мог убиться? Или ты не знаешь, что наш флот ежедневно осматривает берега? -- добавил он, подпустив в голос суровости.

-- Эй, ты! Подай парню стул! -- велел он солдату в дверях. -Еще свалится тут, не ровен час!

-- Я не упаду, -- сказал молодой воин.

-- Молчать! -- И заколебавшемуся солдату: -- Выполнять, собачий сын!

Солдат поспешно пододвинул стул.

-- Ты слышал, что я спросил? -- свирепо, чтобы никто не подумал, что он пожалел пленника, сказал сотник.

-- Я умею плавать. Достаточно, чтобы проплыть несколько миль! -- светлорожденный снова засмеялся.

Сотник грозно насупил брови:

-- О вашем флоте я не знаю. Я хотел пить. И я -- горец. Скалы мне ближе, чем море.

Сотник снял с головы шлем и положил его на колено.

-- Развяжи ему руки! -- приказал он десятнику. -- И пошли за лекарем! Как ты сказал, назывался твой корабль?

-- Я не говорил. "Охотник". Из Южной Эскадры. Трехпалубный. Восемнадцать баллист.

-- Что произошло?

-- На нас напали! -- светлорожденный очень осторожно стал растирать израненные руки.

-- Не трогай! -- сказал десятник. -- Сейчас придет лекарь!

-- Кто напал?

-- Четыре омбамские шекки. Мы приняли бой. Но ветер был слабый, трудно было маневрировать... Они взяли нас, и командир воинов поджег судно.

-- Герой! А что же шекки?

-- Одна уцелел. Три сгорели. Два -- когда взорвался наш корабль. Третий был подожжен еще до начала абордажа. Четвертый тоже, но они погасили пожар. Я видел это, когда оказался в воде.

-- А как уцелел ты?

-- Прыгнул с палубы в воду, когда понял, что командир поджег корабль.

-- Как ты узнал?

-- Я сражался около люка. Командир спрыгнул на огневую палубу. Когда запахло дымом, я оставил люк и прыгнул за борт.

-- Выходит, ты один спасся?

-- Не знаю.

-- Что ж, с уцелевшей шекки тебя не заметили?

-- Они гасили пожар. Потом ушли в сторону Конга.

-- Должно быть, тот самый пират, которого потопили вчера утром! -- вмешался десятник. -- У него была опалена корма.

Сотник кивнул. Испытующе посмотрел на светлорожденного:

-- Ты, конечно, моряк, Нор?

-- Нет. Воин-моряк!

-- Верно! -- Сотник откинулся на спинку кресла и постучал перстнем с печатью по металлу шлема. -- А почему ты, воин, был без доспехов, когда омбамту взяли твой корабль?

-- Я был в доспехах. Сбросил их в воде. Они у нас не такие, как у тебя! А подлатная куртка неплохо держит на поверхности, пока не наберет влагу.

-- Похоже, что так. Подлатная куртка из паутинной ткани?

-- Да.

-- Хочешь есть?

-- Хочу! -- признался молодой воин. -- И я бы выпил вина.

-- Тебе дадут! -- пообещал сотник. -- Кто знает, что будет с тобой завтра? А сегодня -- ты заслужил!

-- Завтра?

-- Завтра я передам тебя страже Великого Ангана.

-- Разве я нарушил закон?

-- Да. У нас теперь новый закон: взятый на берегу считается лазутчиком, пока не докажет обратное!

-- Как же я докажу?

-- Не знаю, парень. Законы придумываю не я.

-- Но я же все рассказал! -- огорченно проговорил молодой воин. -- Ты же видишь!

-- Слова в кошель не положишь! -- сказал сотник.

-- У меня нет денег! -- проговорил светлорожденный.

-- Это пословица! -- Сотник улыбнулся. -- Что, думаешь, я стал бы требовать денег от голого пленника?

-- Моя родня на севере... -- начал светлорожденный.

-- Довольно! -- перебил его сотник. -- Будь ты хоть турский купец с тремя кошельками! Я служу Великому Ангану, а не вашему императору! Меня ты не подкупишь!

-- Я безоружен. - светлорожденный нахмурился. -- Не оскорбляй меня!

-- Не слишком ли ты спесив для простого солдата?

-- Я не простой солдат! -- гордо сказал "Нор". -- Я -начальник десяти!

-- Ты не говорил. Почему?

-- Ты не спрашивал. Это имеет значение?

-- Нет. Я понял, что ты не простой воин, когда услышал о паутинной куртке. Это дорогая вещь.

Пришел лекарь и принялся накладывать мазь на раны.

-- Я говорил тебе: из этого парня пыткой ничего не вытянуть! -- тихо сказал начальник дозора на ухо сотнику, указывая на северянина, спокойно переносившего боль.

-- Да, -- сказал тот.

Лекарь забинтовал раны и ушел.

-- Будь ты конгаем или будь у нас другие порядки, -- сказал сотник, я охотно взял бы тебя в свою сотню.

--Благодарю, достойный, -- ответил светлорожденный, разглядывая свои пальцы, толсто обмотанные бинтами. -- Но служить Конгу не могу. Конг и империя-- теперь враги!

-- То-то и оно! Десятник! Распорядись, чтобы парня снабдили всем необходимым, -- велел сотник на конгаэне. -- А ты, -приказал он солдату в дверях, -- дай ему свои сандалии. Потом получишь новые. Ты слышал, десятник? Всем необходимым! Этот воин мне по душе!

-- Ха! -- отозвался десятник. -- Давно ли? Ты едва не задушил его! -- И светлорожденному, на языке империи: -- Пойдем! Еще день ты поживешь и я постараюсь, чтобы он был неплохим! А там -как распорядятся боги и Великий Анган!

-------------------------------

Третьему сыну Асхенны повезло. Еще за год до того, как он оказался на земле Черной Тверди, для подданных северной империи, а равно - для сторонников ее из числа конгаев существовал только один путь - в Нижний Мир. Но в году восемьсот двадцать седьмом по летоисчислению империи и тринадцатом - по счету самого Конга, где года насчитывались от воцарения правящего Великого Ангана, порядок сей изменился. Светлорожденному, принявшему имя Нор, не пришлось умереть, не достигнув настоящей зрелости. Повелением Великого Ангана всем преступникам, чьи мускулы были достаточно крепкими, надлежало применить их для освоения Юга. Огромный дикий край, используемый соххоггоями лишь для благородной охоты был объявлен территорией Конга, подлежащей освоению. Пусть пыл недовольных остынет в болотах Юга! Пусть сражаются с джунглями, прокладывают дороги, добывают для Владыки Конга шкуры, меха, пряности, древесину! Там, на Юге, пленников даже не нужно охранять -- достаточно закрыть им путь к Побережью. Сотня солдат и три-четыре дюжины обученных боевых псов отлично справятся с этим. А об остальном позаботится Гибельный Лес. Ссыльные или умрут, или будут добывать богатства Леса, чтобы обменять их на металл, ткани, лекарства, без которых тоже умрут. Конг даст их тем, кто выживет и сможет заплатить. А тем, кто не выживет, всегда найдется замена.

Вот почему с северянином, переданным страже Великого Ангана, не стали даже разговаривать: лазутчик, потерпевший, беглец -какая разница: Юг переварит всех!

Спустя девять дней прикованный к общей цепи светлорожденный поднялся по сходням на борт торгового корабля в сарбурском порту.

А еще через шесть дней его вместе с четырьмя десятками других ссыльных привели в лагерь, расположенный на недавно освобожденной от Леса территории.

Строительство лагеря и прокладка ведущей к нему дороги с Побережья обошлась, несмотря на помощь сарбурских магов, в три сотни жизней. Но вне защищенного места жизнь ссыльных в Гибельном Лесу была невозможна. А значит, невозможна и их работа для Великого Ангана.

Светлорожденный не был единственным северянином среди ссыльных. Было еще двое: похожий на танцора Дал, рожденный в Конге и не пожелавший после переворота покинуть благословенный Конг, и рыжеволосый рослый Джером, назвавшийся купцом из Дансая , но, на взгляд сына Асхенны, больше похожий на воинаразведчика.

Остальные ссыльные были конгаями, так или иначе выразившими свое недоверие власти Великого Ангана. Еще на корабле они образовали что-то вроде отряда, в котором заправлял бывший фарангский кормчий Торс. На объединение "преступников" охрана смотрела сквозь пальцы: все равно ссыльным придется объединиться, чтобы выжить в Гибельном Лесу.

Светлорожденный держался особняком. Дал охотно присоединился к сторонникам Торса. Во всем, кроме происхождения, он был жителем Конга. Джером же, подобно сыну Асхенны, сохранял независимость.

В огороженном сплошным частоколом лагере было шесть бараков. Ссыльные, все вместе, разместились в одном из них. Здесь же, в бараке, им показали кое-какой инструмент, кучку ножей и скверных луков.

-- Ваше! -- сказал сотник стражи. -- Пользуйтесь! И все вокруг -- ваше! Идите в любую сторону! Кроме востока!

Единственная дорога вела именно на восток. К Побережью.

Два раза в месяц ссыльным будут привозить товары, за которые придется платить добытым в джунглях. Это все.

Сотник вскочил на парда, и весь отряд стражников вскачь умчался по дороге.

Еще не успела осесть поднятая пардами пыль, как один из ссыльных с воплем покатился по траве.

Бросившиеся к нему увидели исчезающий в загорелой спине человека розовый хвост. Из разорванных мышц обильно текла кровь.

Ссыльные, не зная что делать, столпились вокруг несчастного, который корчился на земле. К счастью, мучился он недолго.

Когда стало ясно, что человек мертв, Джером перевернул труп на спину.

-- Принесите мне нож! -- распорядился он.

Ему протянули заржавленный нож. Джером недовольно посмотрел на клинок, затем одним взмахом вскрыл брюшную полость убитого. Те, кто не отвернулся, увидели копошащуюся во внутренностях кошмарную плоскую тварь. Она подняла сплющенную голову, засвистела и защелкала крючкообразными жвалами. Многие подались назад, опасаясь, что тварь прыгнет. Но та только пугала.

Светлорожденный увидел, как приподнялась ее задняя часть и снизу, одно за другим, выпали два белых яичка.

Лезвие мотыги упало на голову твари, смешав ее кровь с кровью и внутренностями убитого.

-- Сжечь! -- распорядился Торс, втыкая мотыгу в землю, чтобы очистить ее.

Три человека тотчас побежали к воротам.

-- Стойте! -- раздался властный голос Джерома.

Конгаи остановились. Нижняя губа бывшего фарангского кормчего недовольно оттопырилась.

-- Это все же -- Гибельный Лес! -- примирительно сказал Джером.

Торс продолжал сверлить его взглядом. Потом сказал:

-- Вернитесь! Он прав!

Купец из Дансая, отвернувшись, разглядывал нож.

-- Ты, ты и ты! -- Торс указал на тех, о ком было известно: умеют обращаться с оружием. -- Возьмите луки и выберите чтонибудь из этого ржавого железа. Будете охранять. Еще нужны те, кто станет заготовлять дрова. Кто?

-- Я! -- сразу отозвался Джером. -- И я предпочел бы лук. С ним я управляюсь лучше, чем с топором!

-- Луков -- шесть! -- заметил Торс. -- Кто еще готов стать стрелком?

Откликнулись четверо.

Сын Асхенны счел за лучшее промолчать.

Не вызвался он и в лесорубы. Как и большинство ссыльных, он не рвался в Гибельный Лес.

Когда отряд из десяти человек покинул лагерь, светлорожденный решил осмотреть частокол.

Те, кто строили ограду, отнеслись к делу всерьез. Столбы толщиной не меньше мина были подогнаны один к одному. Щели между ними строители залили вонючей смолой, а поверху, на высоте в два человеческих роста, прибили высохшие лианы с длинными острыми колючками. Колючки покрывал розовый налет. Светлорожденный предположил, что это -- яд. И все же изнутри стена выглядела не так внушительно, как снаружи. Когда их вели к лагерю, сын Асхенны обратил внимание, что от больших деревьев частокол отделен двадцатью шагами выжженной земли, из которой кое-где торчали обгорелые культи пней. Хотя сама полоса уже была покрыта молодой порослью, а толстые лианы, как огромные змеи, выползли из леса к человеческому укрытию, ни один росток не коснулся самой стены, сплошь залитой черной смолой.

Черные полосы такого же состава тянулись вдоль проложенной дороги. Нетрудно было догадаться, что эта смола ядовита как для растений, так и для животных. И, очевидно, для человека. Но светлорожденный не собирался трогать частокол руками.

Шесть бараков, приземистых строений, прочных и безобразных, были совсем не похожи на изящные конгайские жилища. Земля внутри частокола поросла короткой травой. Кое-где поднимались ростки деревьев, покачивались на тонких корешках синие и красные летучие грибы.

"Вряд ли здесь есть что-то опасное! -- подумал молодой воин. -- Но и съедобного ничего нет. Кроме, может быть, грибов..."

Но съесть незнакомые грибы -- не самая легкая разновидность самоубийства.

Разноцветная стена Леса поднималась намного выше края частокола.

"Надеюсь, -- подумал сын Асхенны, -- я не задержусь здесь надолго!"

Но он ошибся.

Услышав громкие возгласы, светлорожденный быстро обернулся. В открытые ворота поспешно входили ушедшие за дровами.

Без дров. Шестеро уцелевших несли троих раненых. Десятого Лес взял себе. Десятым был Джером.

"Жаль!" -- подумал светлорожденный.

Для вторичного похода в джунгли желающих не нашлось.

Трое раненых умерли ночью. Еще один ссыльный прямо в бараке был укушен ядовитым пауком. Утром второго дня еще один человек был погублен плоской тварью, вроде той, какую прикончил Торс.

Утреннюю экспедицию в Лес Торс возглавил лично. Она закончилась еще плачевней первой. Погибла половина смельчаков. Причем четверых убил Пурпурный Стрелок . Буквально за одно мгновение. Несколько шагов по Лесу обходились в человеческую жизнь. Обратно группа возвращалась по дороге, но и там был потерян человек. Бесследно исчез шедший последним.

К вечеру второго дня в живых осталось двадцать два ссыльных. Внутри частокола их тоже подстерегала Смерть, но здесь она была не такой жадной, как в джунглях.

В лагере был колодец. Была выгребная яма с наглухо запирающейся будочкой. Был небольшой запас сушеных плодов и вяленых бананов. Все. Слишком мало для того, чтобы накормить почти две дюжины мужчин. За два дня удалось подстрелить одиннадцать медовниц, но их мяса не хватило бы и на троих.

Ночью умер еще один ссыльный. Что с ним произошло, было непонятно, но лицо его посинело, а язык вывалился наружу, как от удушья.

Утром Торс с тремя добровольцами снова сделали вылазку. Они отошли не более чем на тридцать шагов, быстро собрали в мешки слизней и два десятка крабов и через пять минут возвратились. Без потерь.

Разобрав на дрова дверь одного из бараков, ссыльные запекли слизней, совершенно несъедобных в сыром виде, и впервые за три дня поели досыта. Воодушевленный успехом, Торс предложил повторить вылазку. Но на сей раз боги не благоволили им. А может быть, охотники ушли слишком далеко от лагеря.

Оставшиеся услышали громоподобный рев, истошные крики.

Никто не рискнул броситься на помощь. Лишь один из конгаев подошел к воротам, чтобы открыть их, если понадобится. Не понадобилось.

Ночь прошла без происшествий, но трижды совсем рядом с частоколом раздавался рев. Такой же, какой слышали они днем, когда погибли ушедшие в Лес.

-- Хорахш! -- перешептывались конгаи.

Сына Асхенны раздражали их приглушенные голоса, боязливость, испуганные лица. Он удивлялся, как за несколько дней Лес превратил сильных, отважных мужчин в кучку трусов. Конечно, не все вели себя так: кое-кто отделился от общей группы. Но таких было меньшинство.

Светлорожденный устраивался на ночлег отдельно от других. Он отодвинул свою лежанку от стены, окопал канавкой, а вокруг набросал сухой травы. Рядом положил кинжал. Он был уверен: если паук, крыса или еще какая-нибудь тварь захочет подобраться к нему -- он услышит и прикончит гадину.

Ночью он спал. Хотя часто просыпался: какофония звуков за частоколом -- вопли, безумный смех, рев, хныканье -- могли бы разбудить и мертвеца.

На северянина обращали мало внимания. После гибели Торса каждый занимался лишь собственной участью и ни у кого не возникало желания взять на себя ответственность за других.

Нор обратил внимание на двух ссыльных. Один из них явно помешался. Он отказывался даже от той крохотной доли пищи, что полагалась ему, и все время бормотал про Равахша, его гнев и необходимость жертвы.

Второй, маленький жилистый конгай, сам то и дело бросал на светлорожденного внимательные взгляды. Он был лет на пять старше северянина и показался тому достаточно дружелюбным. Но светлорожденный еще не решил, как будет действовать. Потому выжидал и не спешил знакомиться.

Днем ссыльные бесцельно разбрелись по лагерю. Выйти за частокол никто не отваживался.

Маленький конгай сам подошел к сыну Асхенны.

-- Хочешь попробовать? -- Он показал пригоршню грибов, синих, с пурпурными пятнами.

Светлорожденный покачал головой:

-- Нет, спасибо! Они могут быть ядовиты!

-- Верно! -- сказал конгай. -- Они и впрямь ядовиты. Но если подержать часа три над огнем -- яд уйдет. А если -- денек на солнце -- можно получить сладостное забвение на целую ночь. Но нам ведь это ни к чему?

Он улыбнулся, откусил кусочек гриба, прожевал и проглотил.

-- Ты сказал, они ядовиты? -- заметил Нор.

-- Мне не повредит!

-- Ты -- маг?

-- Нет! -- Конгай тихо рассмеялся. -- Я всего лишь деревенский лекарь. Немного понимаю в колдовстве, ровно столько, чтобы сделать из яда лекарство!

-- Ты умрешь последним из нас! -- предположил светлорожденный.

-- Надеюсь, что нет!

-- Надеешься?

-- Мне было бы скучно одному. А потом, я хочу пожить подольше. И думаю, что выживу. Даже здесь...

-- Почему? -- поинтересовался светлорожденный, тешивший себя сходной надеждой.

-- Кто-то же построил этот лагерь! Пойдем, поедим! Меня зовут -- Набон!

-- Нор! -- сказал светлорожденный.

Грибы нельзя было назвать деликатесом, но, посыпанные солоноватым пеплом из костра, они стали вполне съедобными.

Кое-кто из конгаев остановился неподалеку, следя за их трапезой. Некоторые покачивали головами, но никто не пытался отговорить. Умрут -- двумя ртами меньше. Выживут -- значит, грибы съедобны. Набон и северянин не отравились. Тогда четверо конгаев, ни слова им не сказав, набрали грибов и разведя огонь из остатков барачных дверей, стали их жарить.

-- Они не отравятся? -- спросил светлорожденный.

-- Не знаю! -- беспечно отозвался маленький конгай. -- Ты хочешь, чтобы я их предупредил?

-- Да, знаешь ли...

-- Хорошо! -- Набон поднялся и подошел к костру. Вокруг, с жадностью глядя на нанизанные грибы, сидели четверо мужчин.

Набон что-то сказал им, но те закричали возмущенно и сердито.

Маленький конгай покачал головой и вернулся к светлорожденному.

-- Они говорят: я хочу сохранить грибы для себя! -- сказал он. -- Признаться, я так и думал. Пусть едят.

-- Они умрут, -- равнодушно сказал светлорожденный.

-- Да. Но даже если они выживут сейчас -- то умрут чуть позже. Не думаю, чтоб такие выжили в Гибельном Лесу! Им даже в наших горах не протянуть долго!

-- Кстати, откуда ты? -- спросил сын Асхенны.

-- Мое селение -- у подножия Закатного хребта, около города Сиул. Знаешь, где это?

-- Нет. Но я тоже родился у подошвы горы! У нас, в Хольде.

-- Ага! -- Конгай протянул ему сухую ладошку, которую Нор с чувством пожал. С каждой минутой Набон ему нравился все больше.

Четверо конгаев, съевших неизвестные грибы, не умерли.

Но были очень близки к тому, чтобы умереть. Только к вечеру кровавый понос и рвота у них прекратились и бедняги смогли забыться. Им повезло: яд начал действовать после первого же проглоченного куска.

Следующая ночь также прошла без потерь. Но всех, кроме Набона с светлорожденным и четверых отравившихся, мучил жестокий голод. И это было похуже, чем рев хорахша за частоколом.

Два товарища поставили лежанки рядом и спали спокойно.

Утро ничего хорошего не принесло.

Спятивший конгай, тот, что поминал Равахша, нашел себе товарищей -- тех, что поели ядовитых грибов. Они шептались, поглядывая на Набона и светлорожденного, а потом один из конгаев удалился в барак и долго лязгал там железом.

Двое друзей устроились в тени стены.

-- Парни что-то затевают! -- проговорил маленький конгай. -И это мне не нравится: я не слишком хорошо обращаюсь с оружием!

-- Зато я обращаюсь с ним хорошо! -- заверил его Нор. -- Не тревожься.

А к затевающей что-то компании тем временем присоединились еще четверо. Затем еще трое. Ссыльным совершенно нечем было заняться. Они подсаживались к образовавшейся группе, слушали, что бормочет помешанный.

"А может, не такой уж он и помешанный?" -- подумалось светлорожденному.

Незадолго до полудня время разговоров истекло.

Пятеро здоровенных конгаев двинулись к двум товарищам.

-- Равахшу нужна жертва! -- заявил один из них, выставив мощный подбородок.

Нор подумал: имеют в виду его. Но здоровяк ткнул пальцем в маленького Набона. Он говорил на конгаэне, который светлорожденный знал не так уж хорошо, но фраза была понятна, и жест -- достаточно красноречив.

-- Что же вы собираетесь со мной сделать? -- дрогнувшим голосом спросил лекарь.

-- Душа твоя уйдет к Равахшу! -- разъяснил второй конгай. -Душа -- Равахшу, а тело -- нам, его слугам! Так сказал этот! -Повернувшись, он показал на помешанного, сидящего на земле в двадцати шагах. -- Хусон -- слуга Равахша. Потому он здесь, в его царстве!

-- Вы тоже здесь как слуги Равахша? -- осведомился Набон, стараясь не выказать страха.

-- Не твое дело, коротышка! -- отрезал первый. -- Ты -жертва!

-- Чего же вы ждете от меня? -- спросил маленький конгай.

-- Мы должны связать тебя, чтобы умертвить по ритуалу! Встань!

"Ого!" -- подумал светлорожденный, сидевший на корточках в трех шагах от маленького конгая.

-- Ублюдки пятнистой крысы! - четко сказал он. -- Прочь от моего друга, пока я не свернул чью-то толстую шею!

Лицо здоровяка покраснело, жилы набухли. Он сверху вниз злобно уставился на светлорожденного.

-- Мы не трогаем тебя, северянин! И не тронем! -- поспешил вмешаться третий конгай. -- Мы уважаем империю! Только ты не вмешивайся, ладно?

-- Уважающие империю не поклоняются Равахшу! -- сказал воин.

-- Здесь -- царство Равахша! -- настойчиво произнес конгай.

-- Ты же воин. Как и мы! -- вмешался второй. -- Не думай, что мы тронем тебя! Ты даже не будешь бросать жребий, если откажешься от своей доли жертвы! А этот...

-- В общем, мы здесь потому, что любим империю! -- заключил третий. -- Ты нас не бойся!

Набон переводил тревожный взгляд с светлорожденного на конгаев.

-- Я боюсь? -- Светлорожденный продемонстрировал удивление.

Тут первый конгай, которому сын Асхенны пообещал свернуть шею, вышел из ступора.

-- Это ты здесь потому, что любишь империю! -- заорал он. -Я здесь потому, что ненавижу этих бледных тварей, соххоггоев! А тебя, червяк!.. -- Он занес ногу, чтобы пнуть сидевшего на корточках светлорожденного.

Нор встал. Вернее, распрямился, выбросив кулак, с хрустом врезавшийся в челюсть конгая.

Тот отлетел назад и рухнул на спину. Голова его была неестественно вывернута.

-- Я же сказал: кое-кому свернут шею! -- лениво проговорил северянин.

Четверо других отпрянули, но отступать, похоже, не собирались. Набон стал рядом с Нором, сжимая нож.

-- Договоримся так, почтенные! -- спокойно сказал светлорожденный. -- Хотите кого-нибудь сожрать -- выбирайте между собой!

Их противники задумались.

-- Может, он прав? -- сказал один из них. -- Мы говорили о жребии...

-- И жертва у нас есть! -- другой кивнул на мертвеца. Вид у светлорожденного был такой, что связываться с ним не хотелось.

-- Но ритуал... -- возразил было третий.

-- Да Равахш с ним, с ритуалом! -- дружно закричали остальные.

Он поладили бы, если бы к ним, размахивая мечами, не подбежали шестеро остальных...

-- Ого! -- насмешливо сказал светлорожденный. -- Не ушибите друг друга этими железками!

У самого Нора имелся кинжал. Такой же, впрочем, скверный, как и мечи.

Один из шестерых, не раздумывая, бросился на северянина.

Он занес меч, но светлорожденный нырнул под клинок, перехватил руку противника и всадил кинжал в левое подреберье конгая. Прикрывшись им, как щитом, воин избежал еще одного удара, перехватил меч и проломил им голову второго нападающего. Тогда, отбросив кинжал, он вырвал из руки поверженного меч и бешено завертел обоими клинками.

-- Ну, слизняки! -- зарычал он. -- Вашему Равахшу нужно мясо? У него будет много мяса! -- и сделал шаг вперед. К его удивлению, противники отступили. Они не привыкли сражаться вместе, и каждый почувствовал себя один на один с бешеным северным воином.

-- Кто не хочет к Равахшу, меч наземь! -- крикнул Набон из-за спины северянина. (Он тоже предусмотрительно отступил подальше от вертящихся мечей.)

"Лекарь! -- пренебрежительно подумал сын Асхенны. Разве воины откажутся от оружия?"

Ему пришлось удивиться еще раз: конгаи поспешно побросали мечи на траву.

-- Возьмите мертвых и выбросьте их за ворота! -- приказал Набон.

Конгаи заколебались.

-- Делать что сказано! -- заревел Нор. -- Выпотрошу всех!

Убитых тут же подхватили и поволокли к воротам.

За эти несколько минут все ссыльные собрались вокруг Набона и светлорожденного. Все, кроме "слуги Равахша", в одиночестве сидевшего на траве.

-- Ты и ты! -- приказал Набон двоим конгаям. -- Идемте со мной! -- и двинулся к "слуге". Светлорожденный пошел с ним. Остальные ссыльные -- тоже.

-- Ты любишь Равахша? -- спросил он невозмутимо сидящего конгая.

-- Люблю! -- Прищурившись от яркого света, "слуга" взглянул на маленького конгая.

-- Любишь! Да! -- Набон наклонился и вдруг точным ударом ножа пронзил сердце жреца.

-- Выбросьте и его! -- приказал он двоим конгаям. И светлорожденному, виновато: -- Его нельзя было оставлять в живых! Это заразная болезнь!

-- Если ты все болезни лечишь так, лекарь, -- усмехнулся северянин, -- я предпочту не болеть!

Все трупы были выброшены наружу, а ворота заперты.

Шестнадцать конгаев окружили северянина и Набона.

-- Командуй! -- шепнул другу маленький лекарь.

-- Может быть, ты? -- возразил светлорожденный. -- У тебя неплохо получается, и они -- твои соплеменники!

-- Насчет соплеменников ты не прав! А командиром я предпочитаю видеть тебя! Уверен, и они -- тоже! Достойные! -воскликнул он на языке империи. -- Готовы ли вы, как и я, вручить свою судьбу этому воину? -- Он указал на светлорожденного.

-- Нечестный ход! -- проворчал Нор. Но его слова утонули в дружном одобрении ссыльных:

-- Да! Да!

-- Хорошо! -- крикнул сын Асхенны, и его привычный к командам голос перекрыл восклицания конгаев. -- Я буду вашим вождем! А теперь -- тихо!

Голоса смолкли. Светлорожденный выдержал паузу, а потом негромко произнес:

-- Я хочу выжить! -- Снова пауза. -- И хочу, чтобы выжили вы!

Полминуты он молча смотрел в глаза каждому из ссыльных.

Большинство смущенно опускало взгляд.

-- Но половина из вас наверняка умрет!

Снова поочередно заглянул каждому в глаза.

-- Ты, приятель, подойди! -- вдруг приказал он широкоплечему рослому конгаю, бедра которого обертывала ярко-синяя ткань.

Конгай шагнул вперед. Свирепый взгляд северянина его совершенно не смутил.

-- Мое имя Иром, достойный! -- заявил он.

-- Я видел тебя среди тех, кто пошел за дровами, а принес трех покойников!

-- Да! -- Тон конгая был уважителен, но лишен подобострастия. Удлиненные карие глаза с любопытством разглядывали северянина.

- Хорошо, -- сказал Нор, еще раз оглядев ссыльных. -- Я позабочусь о вас! -- Его маска простого десятника дала трещину, из которой выглянуло лицо светлорожденного империи и военачальника. -- Иром и ты, Набон, останьтесь! Я буду говорить с вами наедине. Остальных не задерживаю!

Ссыльные неохотно разошлись. Они с удовольствием послушали бы разговор.

-- Ты был с теми, первыми, и ты вызвался добровольцем, да? -спросил светлорожденный, когда они остались втроем.

-- Да, достойный!

-- Но больше ты в Лес не пошел?

-- Я не трус! -- сказал конгай. -- И люблю иногда рискнуть. От скуки. Но я не из тех, кто станет босой ногой давить ядовитую змею!

-- Неплохой ответ, солдат! Ты ведь воин, не так ли?

-- Нет, достойный! Я комедиант!

Светлорожденный скептически оглядел мускулистую фигуру:

-- Дай-ка мне руку!

Конгай протянул ему ладонь, а когда Нор ощупал ее, улыбнулся:

-- От шеста, достойный, остаются такие же мозоли, как и от меча!

-- Ты не похож на комедианта, -- светлорожденный отпустил его руку.

-- А ты -- на простого моряка-воина! -- парировал Иром.

-- Я был десятником! -- сказал светлорожденный.

-- Прости, достойный, но и на десятника не похож.

-- А на кого я похож? -- спросил молодой воин. Конгай ему нравился.

-- Ты похож, достойный, на светлорожденного империи. Кстати, следы перстней на твоих пальцах еще заметны.

-- Ты с кем-нибудь поделился своими... наблюдениями?

-- У меня, светлейший, очень короткий язык! Если тебя устраивает обращение "достойный", я сохраню его.

-- Буду признателен! -- сказал Нор. -- У тебя есть друзья среди ссыльных?

-- Двое. Если ты готов положиться на меня, можешь на них рассчитывать! Они -- комедианты. Такие же, как и я! -- Конгай подмигнул.

-- Я рад, что ты с нами, Иром! -- честно сказал светлорожденный. -- А теперь слушай. Я собираюсь выйти из лагеря!

-- Валяй! -- ответил конгай, не скрывая своего огорчения. -Ты мог бы стать для нас хорошим вождем!

-- Пожалуй, -- светлорожденный не обратил внимания на его тон. -- И я пойду один. Любой из вас только помешает мне!

-- Зря! Даже у хорахша должен быть выбор!

-- Помолчи! Я пойду один, и я вернусь. Но прежде ты расскажешь мне все, что видел в джунглях.

-- Не желаю тратить слов зря! -- нахмурился Иром. -- Первый твой шаг в зарослях станет последним.

-- Первый? Ты уверен?

-- Не первый, так второй или третий! Если ты не сойдешь с дороги, то, может быть, и вернешься. Но в джунглях ядовит каждый шип, а под каждой травинкой тебя ждет чье-нибудь жало. Я пошутил насчет хорахша, хорахшу ты не достанешься. Твои ноги босы, и потому ты умрешь от первой же колючки.

-- Вот то, что я хотел от тебя услышать, -- удовлетворенно сказал светлорожденный. -- Если бы ты еще раз должен был пойти в Лес, что бы ты взял с собой?

-- Здесь этого нет.

-- А ты пофантазируй.

-- Как скажешь, -- Иром несколько успокоился, поняв, что северянином движет не одна лишь храбрость.

-- Я одел бы высокие сапоги из акульей кожи. Куртку из многослойной паутинной ткани, вроде той, что надевают под кирасу. На голову -- шлем, закрытый, хотя... нет, это уменьшит обзор...

-- Нор! -- подал голос Набон. -- Кажется, я знаю, что тебе нужно! Хотя вряд ли здесь такое найдешь. Впрочем, как и шлем...

Светлорожденный быстро обернулся к маленькому конгаю:

-- А ты все же расскажи!

-- Костюм для охоты на летающих змеек! Маленьких зеленых змеек, что водятся в наших горах. Их яд убивает за пару мгновений, а с десяти шагов они запросто попадают в глаза!

-- Никогда не видел этих уродцев! -- заявил Иром.

-- Если ты не станешь их ловить -- никогда и не увидишь. Кстати, они не уродцы, а почти так же красивы, как медовницы. Но намного осторожней. И не трогают человека первыми.

-- Зачем же тогда их ловить?

-- Их яд помогает от всех, верней, почти всех желудочных болезней!

-- Так я и думал, что ты лекарь! -- удовлетворенно сказал Иром.

-- Костюм! -- напомнил Нор.

-- Да, костюм. Он из трехслойной паутинной ткани. С шелковой поддевкой. Куртка и брюки. Сапоги из акульей кожи, о которых говорил тебе Иром. Хорошей выделки -- чтобы нога чувствовала грунт и камень. Капюшон с клапаном, закрывающим рот и нос. А глаза защищены пленкой из крыльев медовницы.

-- А дышать? -- спросил светлорожденный.

-- Капюшон сшит так, чтобы на шее и плечах оставались складки-карманы. Паутинная ткань пропускает воздух, ты знаешь. А когда двигаешься -- костюм тоже "дышит"! Будь у меня необходимое, я сшил бы такой!

-- Я видел в бараке старую собачью шкуру! -- сказал светлорожденный.

Иром засмеялся.

-- Сшей мне из нее сапоги! -- северянин не обратил внимания на смех конгая.

-- Без иглы и паутинных нитей? -- Набон задумался, потом предложил: -- Я могу сделать их на шнуровке! Правда, в дождь...

-- На одном из парней я видел крепкую куртку! -- сказал светлорожденный.

-- Это мой парень! -- заявил Иром. -- И куртку эту он очень любит!

-- Еще бы! -- усмехнулся Набон. -- Раз ходит в ней в такую жару!

-- Не больше жизни? -- предположил северянин.

-- Он отдаст ее тебе! -- заверил Иром. -- А штаны?

-- Обмотаю ноги шелком. И голову тоже. Жаль, что у нас нет приличного оружия!

-- Жаль, что у нас ничего нет! -- заметил высокий конгай. -Тот парень, у которого ты хочешь отобрать ("Взять!" -- поправил светлорожденный) куртку, он -- кузнец. Дай ему то, что нужно, -и он даже из ржавого лома выкует отличные мечи!

-- Будет видно! -- Светлорожденный взглянул на сгрудившихся в стороне ссыльных. -- Займись сапогами, Набон! Пойдем, Иром, поговорим с людьми!

Ворота затворились за спиной Нора. Перед ним лежала расчищенная полоса, а дальше пестрой стеной поднимался Гибельный Лес. Дорога к побережью -- узкая щель, сдавленная пышными кронами деревьев. Светлорожденный покачал в руке меч. Оружие оказалось столь же неудобным, как и те сапоги, что смастерил Набон.

Три зеленых ящера -- каждый по плечо человеку, выпрыгнули из чащи. Их маленькие головы на тонких шеях повернулись в сторону светлорожденного. Тот сделал шаг, и ящеры мгновенно нырнули в стену растительности.

Нор поправил повязку на голове и двинулся по дороге.

Она была шириной шагов в десять, и широкие черные полосы с обеих сторон защищали ее от атаки растений. Лишь в одном месте ее пересекала толстая лиана. Ствол ее арками выгибался над обочинами, избегая соприкосновения с черным составом.

Зато животные то и дело выпрыгивали на открытое пространство. Но ни одно из них не было крупнее гурамского следопыта .

Светлорожденный вспомнил о ящерах и ощутил за спиной тяжесть лука. Последнего лука в лагере: остальные пропали вместе с группой Торса.

"Можно набрать слизней, -- подумал Нор. Но тогда надо сойти с дороги!"

Он удалился от лагеря шагов на сто, когда увидел между зарослями просвет. Звериная тропа.

Светлорожденный решился. Перепрыгнув через черную полосу, он вошел в джунгли.

Слова Ирома оказались истиной. Он сделал только один шаг -- и хищная лиана обвилась вокруг ноги, пытаясь вонзить в заскорузлую кожу сапога ядовитые шипы.

Светлорожденный поспешно отсек ее мечом. Лиана медленно извивалась на синей траве. Несколько крабиков набросились на нее, отщипывая кусочки черными клешнями. Из земли вынырнул червь и погрузил безглазую голову в вытекающий из разруба коричневый сок.

Сбоку раздался хруст.

Светлорожденный стремительно повернулся... На ветке, на расстоянии двух вытянутых рук, вниз головой висел снежно-белый зверек и глядел на человека круглыми желтыми глазами. Нор перевел взгляд выше и увидел, что не меньше сотни зверьков переползают с ветки на ветку, поедая листья и длинные розовые плоды.

Пока человек смотрел на пушистое существо, наверху снова раздался треск, мелькнуло стальное тело змеи. Короткий визг -- и один из зверьков стал мертвым комочком меха, неторопливо втягиваемым в расходящуюся пасть змеи.

Остальные продолжали невозмутимо пастись.

Светлорожденный снял со спины лук, наложил стрелу. Лук скверный, но промахнуться с нескольких шагов -- невозможно.

Спустя десять минут он доверху набил мешок белыми тушками. Вскинув его на спину, северянин успел сделать лишь три шага. Позади раздался свист, и сильный толчок в спину едва не сбил его с ног. Светлорожденный уронил мешок, который спас ему жизнь.

Отвратительная тварь, помесь змеи и ящерицы, в руку длиной, хрипя и чавкая, вгрызалась в мешок. Ее голова уже исчезла внутри, а передние лапы когтями расширяли дыру. Задние конечности бестии, длинные, как бы сложенные пополам в суставе, скребли землю, толкая мешок вперед.

Удар меча перерубил ей хребет. Но живучая тварь, хрипя и свистя, выдралась из мешка и, щелкая челюстями с выдающимися вперед острыми зубами, поползла к человеку. Задняя ее часть, парализованная, волочилась следом. Светлорожденный вновь опустил меч, размозжив голову бестии.

Когда, кое-как стянув окровавленные края прогрызенной тварью дыры, Нор снова взвалил мешок на спину, тело хищника уже скрылось под шевелящейся грудой крыс и крабов.

Когда, добравшись до лагеря, Нор ударил в ворота рукояткой меч, тяжелая створка тут же отошла назад. Иром с явным облегчением приветствовал Нора. Один из конгаев подхватил мешок, набитый тушками.

-- Шкурки надо сохранить! -- сказал светлорожденный. -- Хотя не знаю как?

-- Здесь есть все необходимое для выделки! -- успокоил его Набон. Он тоже не скрывал радости по случаю благополучного возвращения северянина. Да и все ссыльные воспряли духом, когда их новый вождь не только вернулся, но и принес пищу. Светлорожденный не стал их разочаровывать тем, что остался жив благодаря случайности. Потом, с глазу на глаз, он все рассказал Ирому.

-- Если ты не против, -- предложил конгай, -- в следующий раз я отправлюсь с тобой!

-- Ты изменил свое отношение к джунглям? -- лукаво осведомился светлорожденный.

-- Там еще довольно шкуры на три пары сапог! -- Иром широко улыбнулся. -- Я пойду с тобой и прихвачу еще одного парня. Он плавал стрелком на моей галере, глаз у него отменный!

Светлорожденный сделал вид, что не заметил обмолвки.

Спустя десять дней жизнь в лагере более или менее наладилась. Правда, в первые дни погибло еще пятеро. Но лишь один -- во время вылазки. Бедняга даже не успел закричать. Нор и Сунгстрелок, обернувшись на шум, успели увидеть только ноги несчастного, исчезающие в густой листве. Товарищи ничего не сумели разглядеть в разноцветной кроне. Теперь они всегда ходили втроем, и Нор шел последним. Иром и Сунг пытались протестовать, но светлорожденный воспользовался своим правом вождя. В нем проснулось чувство, воспитанное годами тренировок: он загодя улавливал угрозу. Прежде такое бывало с ним лишь в бою, но, видно, что-то внутри сына Асхенны решило: прогулка по Гибельному Лесу стоит сражения.

Один погиб в джунглях и еще четверо -- от неизвестной болезни. К счастью, только четверо. Благодаря Набону.

Внутри лагеря не осталось ни одной ядовитой твари. По распоряжению Нора каждый клочок земли был осмотрен, и специальный наблюдатель следил, чтобы никто и ничто не проскочило в лагерь, когда открывали ворота.

С каждой экспедицией Нор, Иром и Сунг становились опытней. Они уже знали большинство мелких хищников, как правило, безмозглых кровожадных бестий, нападавших всегда одинаково. Мечи и луки охотников постоянно были наготове, и клинки рубили атакующих так же бесстрастно, как загораживающую путь молодую поросль.

Наконец светлорожденный рискнул взять с собой и Набона. Он не пожалел об этом. Маленький конгай, буквально в пяти шагах от частокола нашел заросли кустарника нуг. Отвар из его ягод, укрепляющий мужскую силу, стоил в Конге, и не только в Конге, бешеных денег.

Отвар стоил дорого, но ягодки были совсем крохотными, а кустарник -- колючим. Потому со сбором возиться не стали. Тем более Набон уверил, что подрезанный кустарник растет еще лучше. Выгнав из-под кустов семейство разъяренных змей, охотники срубили дюжины две веток и приволокли их за частокол. В лагере довольно рук, чтобы собрать "урожай".

Через пятнадцать дней с побережья приехал воинский отряд. С ним прибыл и купец из Сарбура. Добытые шкурки ему понравились. Но когда Иром показал ему горсть высушенных ягод нуг, руки купца задрожали. О шкурках он просто забыл. Пока воины лениво прохаживались по лагерю, а сотник пересчитывал выживших, Иром с купцом удалились в барак и торговались почти час. Потом Иром позвал светлорожденного и Набона, чтобы окончательно договориться. За три мешочка ягод купец был готов дать все что угодно, кроме хорошего оружия. На оружие наложен запрет Великого Ангана.

Солдаты угощали ссыльных вином. Купец оставил как аванс соль, пряности, несколько рулонов ткани. Он увозил с собой мешок отличных шкурок и пригоршню бесценных ягод.

-- Рад за вас! -- сказал на прощанье сотник. -- Вижу, вы уже обжились! Правда, кое-кого не хватает! -- Он хохотнул. -- Но -ничего! Через месяц привезут еще!

Нор, Иром и Лаонг, армейский сотник, сосланный на Юг за отказ повиноваться соххоггою, засели втроем в одном из пустующих бараков. Огонек коптилки освещал лица людей и поверхность грубо сколоченного стола.

Немного в стороне от трех воинов сидел Набон, пересыпая из руки в руку пригоршню небрежно выточенных гадальных костей.

-- Нас здесь тридцать шесть человек, умеющих работать мечом! -- воскликнул Иром. -- И перекованные клинки вполне годятся для боя! Если мы нападем внезапно, то через три минуты прикончим всех!

-- Мне такое не по душе! -- заявил Лаонг. -- Да, нам ничего не стоит искрошить двенадцать человек! Но парни не сделали нам ничего плохого! Они выполняют свой долг! И мы пили их вино! Я против, Иром! Что скажешь ты, вождь?

Светлорожденный покачал головой:

-- Они будут драться! А нам нужны парды! Я не взялся бы уговорить солдат отдать животных добровольно! Их долг -- стеречь нас!

-- Думаешь, мне по душе убивать этих парней? - сердито сказал Иром. -- Будь у нас запас сетей или снотворное, которое можно подмешать в вино...

-- Нор! -- вдруг сказал Набон. -- Я видел тут паука с тремя коричневыми пятнами на спине. Вот такими! -- Он коснулся палочкой фитиля и нарисовал копотью на столе.

-- Я тоже его видел! -- отозвался светлорожденный. -- И что дальше?

-- Поймай мне такого паука -- и я сделаю тебе смесь, что, попав в крохотную ранку, погрузит человека в сон на четыре-пять часов!

-- Шутишь! -- удивился Нор. -- Этот паук, он ведь даже не ядовит!

-- Проверишь на себе, если хочешь. Только вот оцарапать сотнику кожу и смазать ранку составом -- твое дело!

-- Задача! -- воскликнул обрадованный Лаонг. -- Мы смажем им наконечники стрел!

-- Не пойдет! -- отрезал светлорожденный. -- Так они и дадут нам приблизиться к ним с оружием! Ну-ка, что ты сам сделаешь, если к тебе подойдет парень с луком и прицелится?

-- Постараюсь его опередить!

Все четверо засмеялись.

-- Кажется, я знаю то, что нужно! -- через пару минут сказал северянин. - мой отец привез из Тайдуана трубку тайских охотников. Она сделана из стебля озерного тростника и посылает отравленный шип на двадцать пять шагов!

-- У нас нет озерного тростника! -- сказал Иром. -- И стрелять из нее, думаю, не просто?

-- И не сложно! Кстати, годится любой прямой стебель, если высверлить перегородки. Что же до шипов, то их у нас хватит!

Все снова засмеялись.

-- Отлично! -- Лаонг хлопнул ладонью по столу. -- Мы захватим пардов и повозки, пробьемся через сторожевые посты -- и останется только попасть на борт подходящего корабля!

-- Свобода! -- Иром проглотил слюну.

-- Пожалуй, -- задумчиво проговорил светлорожденный. -- Можно использовать купцов...

-- Не желают ли достойные, чтобы я бросил кости? -- вкрадчиво предложил Набон.

Трое воинов уставились на него.

-- Ну... -- Набон смутился. -- Мне нравится ваш план, но иногда не худо спросить у Судьбы, что она об этом думает!

-- Да, конечно! -- воскликнул суеверный Иром. -- А ты сумеешь истолковать волю бога?

-- Попытаюсь. -- Набон ссыпал кости в мешочек из черной кожи. -- Тянуть будете вы: кости неодинаковы, и я знаю их на ощупь. По очереди. Каждый вынимает три...

-- Знаем! -- перебил Иром и потянулся к мешочку.

Но маленький конгай решительно отстранил его руку:

-- Вознеси-ка, брат, мысленную молитву богам. И давайте определим, что мы хотим узнать!

-- А разве нельзя узнать сразу все? -- удивился Лаонг.

-- Чем больше событий, тем труднее толковать! -- пояснил Набон.

-- Я гадаю на успех захвата пардов! -- заявил Иром и запустил руку в мешочек.

В бараке воцарилась тишина. Если не принимать во внимание воплей и стонов, доносившихся из джунглей.

Иром поворошил пальцами кости в мешочке, закрыл глаза и вытащил три знака Судьбы, зажатые в кулак.

Он выложил их на стол символами вниз.

-- Переворачивай! -- велел Набон.

Воин перевернул первую кость:

"Правый поднимает меч!"

Все облегченно вздохнули. Знак не требовал толкования.

Второй знак, "Дорога с горы", -- тоже толкования не требовал. Он предвещал легкий успех.

А вот третий знак, "Чаша Звезд", вызвал недоумение.

-- Это еще к чему? -- удивился Иром.

-- Вопрос! -- Набон почесал голову, взъерошив и без того всклокоченные волосы. -- Сам по себе знак очевиден. Он говорит о давних помыслах богов. Или магов. Но какое дело богам или магам до нас?

-- Дело-то, может, и есть, но -- давние помыслы?.. -- Иром был обескуражен.

Трое мужчин не отрывали глаз от кости и потому не заметили, как изменилось лицо светлорожденного. "Чаша звезд" - родовой герб его отца, а значит и его собственный.

-- Следующий! -- сказал Набон, ссыпав кости обратно в мешочек.

-- Можно мне? -- Лаонг оглянулся на северянина. Тот кивнул, и конгай потянул жребий.

Выпало: "Молния порождает гром"

"Открытое Сердце"

"Золотой Дракон уносит к вершине".

-- Ох-хо! -- пробормотал Набон. -- И того не легче! Если бы мы отправлялись за сокровищами, я сказал бы: нас ждет успех, если в бою и в пути мы будем стоять друг за друга. Но мы идем не за сокровищами!

-- Свобода, -- сказал Иром. -- Высшее из сокровищ!

-- Но не в том случае, если выпадает "Золотой Дракон"! -возразил маленький конгай. -- Здесь: или конкретное богатство, или магическая сила, или высшее покровительство!

-- Я не толкователь, -- проговорил светлорожденный. -- Но... Знакома ли тебе, Набон, поэма Баянлу "Сокровище фьёльнов"?

-- Нет, вождь! -- В голосе конгая прозвучало почтение.

-- Мне она знакома, -- сказал Иром. -- Ну и что?

-- Три эти знака -- жребий, выпавший ее героям! -- спокойно сказал светлорожденный.

-- Ого! -- только и произнес Иром.

-- Но что же нас ждет? -- поинтересовался Лаонг.

Светлорожденный пожал плечами:

-- Помоги мне, бог Судьбы, и ты, могучий Тур! Хочу узнать Путь во Тьме! -- быстро сказал он и потянулся к мешочку, в котором Набон уже успел перемешать кости.

Ему досталось: "Новый Очаг", "Мертвый Бык" и опять "Чаша Звезд".

-- Я не могу это истолковать! -- уверенно произнес Набон.

-- Тысяча демонов! -- пробормотал Иром. -- Хотел бы я видеть того, кто смог бы такое истолковать! В нашем деле!

-- Я спросил о Пути во Тьме, -- спокойно сказал светлорожденный. -- К тому, что мы сделаем через три дня, вопрос не имеет отношения!

-----------------------------------

-- Попробуй-ка, достойный, этого винца! -- Сотник протянул Нору тяжелую кожаную флягу.

-- Оно получше, чем то разбавленное сарбурское, что привозят вам торгаши.

-- Пожалуй! -- согласился светлорожденный, сделав большой глоток и передав флягу обратно.

Ладонью он стер с губ красные капельки.

В последнее время сотник стал относиться к северянину с подчеркнутым уважением. И объяснялось это не тем, что светлорожденный был признанным вождем ссыльных, а тем, что в прошлый раз Нор украдкой опустил в седельную суму сотника тугой мешочек, наполненный ягодами нуг.

Никто, кроме нескольких купцов, не имел права торговать с поселком ссыльных или принимать от них подарки. Купцы недешево заплатили за это, и трое слуг не спускали глаз ни с сотника, ни с солдат. Закон на их стороне, и стражники олицетворяли этот закон, но кто из конгаев отказался бы заработать? И, несмотря на зоркость купеческих слуг, кое-что перепадало и стражникам -благодаря ловкости ссыльных и приказу светлорожденного. Так солдаты становились чем-то вроде союзников своих подопечных.

В этот раз в лагерь прибыло пятеро купцов. Все были вооружены и неплохо владели своими мечами.

Итак, двадцать солдат, пятеро купцов и пятеро слуг.

-- Вождь! -- К северянину подошел Набон. -- Ты нужен!

Сын Асхенны удивленно взглянул на маленького конгая. Его появление не входило в план.

-- Прости, достойный! -- сказал он сотнику. И отойдя: -- Ну? Что?

-- Взгляни на того купца, с повязкой на лбу! -- прошептал Набон.

Светлорожденный оглянулся.

Купец сидел у стены барака. Человек как человек. Сидит на корточках в стороне от товарищей. Неприметное лицо неопределенного возраста. По сторонам не смотрит.

-- Вижу! -- сказал светлорожденный, подавляя раздражение. -Что дальше?

-- Он здесь впервые!

-- И что? Месяц назад прибыло тридцать шесть человек. Все -впервые!

-- Он не торгует! -- возбужденно проговорил Набон. -- Он ровным счетом ничего не делает. Даже по сторонам не смотрит! И... Нор! Я не сводил с него глаз: он сидит так уже час и даже не шелохнется!

-- Ладно! -- сказал светлорожденный. -- Я разберусь!

Решительным шагом он приблизился к купцу:

-- Почтенный!

Купец поднял голову. Глубоко запавшие темные глаза глядели на светлорожденного. Сын Асхенны смутился. Он не знал что сказать. Купец тоже хранил молчание.

"Не конгай, -- подумал светлорожденный. -- И не гурамец. И не северянин. А кто?"

Лицо, если не считать мрачноватых глаз, было невыразительно. Серая с красной строчкой одежда. Синяя головная повязка закрывает лоб до самых бровей. Ничего особенного. Нор мог бы поклясться, что, отвернувшись, вряд ли узнает его, встретив через день, таким неприметным был облик этого человека. Вот только глаза...

-- Прости! -- сказал светлорожденный и отошел, а купец снова застыл в неподвижности.

-- Ты прав, Набон! -- сказал он конгаю. -- С этим купцом чтото не так! Не своди с него глаз!

-- Ты не отменишь? -- спросил Набон.

-- Нет! Ты ничего не говорил другим?

-- Ничего!

Светлорожденный кивнул:

-- Хорошо! Все, как договорились! -- Он похлопал маленького конгая по плечу и вернулся к сотнику.

-- Торговля, достойный! -- бросил он с оттенком пренебрежения. -- Знаешь, воину никогда не стать торгашем!

-- Угу! -- согласился сотник. -- Хотя среди торгашей я знавал добрых драчунов!

-- Верно! Кстати, я вижу одного, новенького! Того, что сидит у дальнего барака! Кто он?

-- К которому ты подходил? -- сказал наблюдательный сотник.

-- Да! Странный какой-то... Откуда взялся?

-- Оттуда же! -- Сотник расхохотался, а потом протянул светлорожденному флягу: -- На-ка, хлебни еще!

Нор глотнул вина и посмотрел на тень ветрового шеста. Когда тень достигнет пучка красной травы, он выхватит из головной повязки шип и уколет им сотника. И тридцать его товарищей: кто - рукой, кто -- с помощью духовой трубки, сделают то же с воинами, купцами, слугами...

"Хорошо, -- подумал светлорожденный о сотнике, -- что не придется его убивать!"

-- Все готово! -- доложил светлорожденному Лаонг. -- Люди -в повозках. Пленники в бараке!

Конгай был одет в доспехи сотника стражи. Кольчуга оказалась ему тесновата, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза.

-- Барак хорошо заперт? -- спросил светлорожденный. -- Я не хочу, чтобы кто-то из них умер, пока они беспомощны!

-- Да, Нор! Я сам проверил! Там все, кроме двух купцов, владельцев кораблей. Сейчас они без сознания, но...

-- Это еще что? -- перебил конгая светлорожденный.

Все люди укрылись в повозках и фургонах. Те, что изображали стражников, сидели в седлах у ворот. И тем не менее из-за барака только что вышел человек. И двинулся прямо к светлорожденному.

Лаонг оглянулся и схватился за лук.

-- Успеешь! -- остановил его северянин. -- Все пленники получили свою порцию? -- Он не сводил глаз с подходившего к ним. И через миг узнал этого человека.

-- Все! -- твердо сказал Лаонг, который тоже его узнал. -Все! И этот -- тоже! Набон дважды уколол его! Я еще удивился...

-- Что ж! -- констатировал светлорожденный. -- Будем считать, что яд на него не подействовал!

-- Я бы всадил в него стрелу! -- не слишком уверенно предложил бывший сотник.

-- Нет! Он один и вряд ли опасен! А если опасен... -- Нор не закончил.

Человек приблизился к ним и остановился на расстоянии трех шагов:

-- Хорошо сделано, вождь!

-- Будет лучше, если ты, почтенный, вернешься в барак! -- с нажимом проговорил светлорожденный. -- Чтобы тебя не вернули силой! За жизнь свою не тревожься! Через день-другой...

Купец качнул крупной головой:

-- Я не тревожусь. И поеду с вами, вождь! -- В тоне его ни тени сомнения. Но и светлорожденный тоже привык, чтобы ему повиновались.

-- Ты останешься здесь!

-- Воин! -- Теперь в голосе незнакомца появилась ирония. -Не трать времени на спор! Ты поступишь, как я скажу!

-- Ты так думаешь! -- заявил светлорожденный. -- Дай ему свой меч, Лаонг! Я не палач, чтобы убивать безоружного!

-- Чаша! -- сказал незнакомец. -- Звездная Чаша, светлейший! - и, с удовольствием пронаблюдав за эффектом собственных слов, спросил: -- Все еще надеешься меня убить?

-- Ты -- маг? -- спросил сын Асхенны.

Человек с достоинством наклонил голову.

-- Хорошо. Лаонг! Он едет с нами! Выбирай любую из повозок, в которой осталось место, маг! И поспеши: мы отправляемся немедленно!

Фургоны с грохотом мчались по дороге. Сзади и спереди ехали "стражники" на боевых пардах. Только скорость и немалая численность отряда обещали ему безопасный проезд через Гибельный Лес. Двадцать миль, отделявших лагерь ссыльных от сторожевых постов на краю джунглей, они преодолели за час. Крепкие ворота перегораживали дорогу. Всадники и крытые повозки, запряженные тяжело дышащими упряжными псами, сгрудились перед ними. Псы, вскидывая лобастые головы, рычали на пардов. Те свирепо огрызались, роняя на пыльную дорогу густую слюну. На посту издалека услышали грохот фургонов. Начальник караула вышел навстречу отряду. Лаонг поднял руку в приветствии. Забрало опущено, но кого это удивит в Гибельном Лесу?

Десятник, начальник поста, приветливо помахал ему рукой и дал знак солдатам: открыть ворота. Но те, не дожидаясь его приказа, уже тянули изнутри тяжелые створки. Повозки въехали на территорию поста. Огромные пятнистые боевые псы окружили их и тяжело скакали рядом, пока последний фургон не выехал через противоположные, никем не охраняемые ворота. Эти ворота стеречь незачем. Кто захочет бежать в Гибельный Лес?

Земля Юга не менее плодородна, чем север Конга. Нужно только обратить ее силу, питающую Гибельный Лес, на пользу человека. Здесь, на берегу широкого залива, образованного одной из многочисленных рек, впадающих в море Зур, расположился самый южный оплот Конга. Небольшой порт, охраняемый четырьмя сторожевыми фортами и маленький городок, в котором жили солдаты и поселенцы, возделывающие окрестные поля и сады. В большинстве своем земледельцы тоже солдаты. Бывшие солдаты, которым не к кому и незачем возвращаться на север. Жизнь на окраине джунглей опасней, чем в Междуречье. Но зато южане пользовались куда большей свободой и налоги платили совсем незначительные.

Возглавляемый сотником отряд двинулся прямо к гавани. Это никого не удивило. Почему бы солдатам не проводить фургоны с товарами к ждущим их кораблям? Защищать купцов -- обязанность стражи. Одарить защитников -- привилегия благодарных. Ни один купец не забывает об этом. Нельзя отнять у человека с мечом естественное право на вознаграждение!

Оба купца, которых ссыльные взяли с собой, получили противоядие еще по дороге. Им растолковали, что от них требуется. Поняв, что их жизни и собственности ничто не угрожает, если они согласятся доставить ссыльных в один из портов империи, купцы успокоились. Конечно, им было немного не по себе: из фургонов за ними следили изготовившиеся арбалетчики. Но погрузка -- привычное и приятное дело. Особенно если предвкушаешь барыш.

Сотник, оставшийся лежать на нарах в дощатом бараке лагеря ссыльных, был в городе третьим по значению лицом и единолично отвечал за своих солдат. Поэтому если кто-то и увидел, как стражники садятся на корабли, то вряд ли стал бы вмешиваться. В сгущающихся сумерках парусники вышли из залива. Никакого разрешения для этого не требовалось: здесь не Фаранг!

Суда вышли из залива, но тут случилось необычайное.

Легкий ветерок со стороны моря вдруг сменился мощным, почти штормовой силы ветром, погнавшим суда на юго-запад, вдоль береговой линии. Нечего было и думать о перемене курса. Лавировать так близко от скалистого берега смертельно опасно. Кроме того, даже с убранными парусами рангоут судов трещал от напряжения. Северо-запад оказался так же недостижим, как сияющее звездами южное небо. Удивительно, что море вокруг оставалось спокойным.

Люди столпились на палубах, словно надеясь увидеть в сгущающейся позади темноте саму Морскую богиню, поднявшую этот странный ветер.

-- Ты? -- вполголоса спросил мнимый Нор у мнимого купца.

-- Я, -- ответил маг. -- Ты не поплывешь на север, светлейший. У тебя другая судьба!

-- Я приму ее, -- сказал молодой воин и вздохнул. -- Я помню, что сказали кости!

-- Утешься! -- промолвил маг, и Нор услышал его сухой смешок. -- Те, кто наследует тебе, сочтут тебя величайшим из героев, а твой народ, народ, который создашь ты... О! Таким народом можно гордиться! Но знай: выбор у тебя есть!

-- Я сказал, что приму свою судьбу! -- надменно проговорил светлорожденный.

-- Не сердись, светлейший! -- сочувственно сказал маг. -Важно, чтобы ты принял ее добровольно, а не потому, что некий маг вздумал побаловаться с воздушной стихией! Ты- сын своего отца!

-- Хорошее начало для легенды! -- заметил сын Асхенны.

-- Так и есть! Ты плывешь на Юг! Как и подобает герою!

-- Я должен сказать своим людям! -- вдруг вспомнил северянин. -- Как я понял, им тоже придется стать героями?

-- Придется! Но сказать им об этом ты еще успеешь: вы теперь не расстанетесь!

-- И что нас ждет?

-- Я покажу тебе место, которое станет вашим домом!

-- Купцы! -- сказал светлорожденный. -- Я поклялся: если они помогут, то вернутся домой!

-- Они вернутся! -- пообещал маг. -- То, что сказал я, касается только тебя и твоих людей. И еще тех, кто придет к вам позже.

-- Но объясни...

-- Успею! -- Нор опять услышал сухой смешок. -- Когда корабли уйдут, я останусь с вами. Иначе не будет никакого народа. Вы погибнете прежде, чем научитесь жить в Лесу.

-- Приятно слышать! -- усмехнулся светлорожденный. -- Только ты ошибся, маг! Не будет никакого народа. И вряд ли кто-то наследует мне!

-- Почему. светлейший?

-- Ты мог заметить: среди нас нет женщин! Или вы, маги...

-- Нет! Я сказал тебе: корабли уйдут. Но это -- не все!

-- Что же еще?

-- Они вернутся!

-- Твои пятки не должны касаться края! -- крикнула Эйрис. -Только -- носки!

-- Но я могу упасть! -- резонно возразил Несмех.

-- Значит, ты упадешь! -- твердо сказала девушка. -- Но, владея основой Тверди, как ты можешь упасть? Следи за клинком, болтун!

Меч девушки замер в четверти ладони от кожи Несмеха.

-- Угу! -- Несмех с опозданием отбил клинок.

Тело его балансировало на краю обрыва. Причем стоял он только на половине ступней. Пятки должны были висеть в воздухе, вернее, "искать в нем опору"... Вспомнив о своей власти над Твердью, Несмех дал этой власти выход -- и словно прирос к камню. Ему даже показалось: откинься он назад, его "прилипшие" подошвы, не дадут ему упасть. Так ли это, или он попросту полетел бы в пропасть?

-- Ты должен чувствовать оружие! -- Клинок Эйрис опять остановился у лица Несмеха.

-- Дай мне прямой меч! Такой, как у тебя! -- попросил Несмех.

-- Глупости, Большой! -- Она легонько уколола его в грудь. -Прямой меч -- ленивый ручей! А тот, что ты держишь в руках -морская волна! Подними ее, взбушуй, позволь взойти пеной -- и она поглотит целую реку, целый город, весь мир! -- Металл звенел о металл. -- Основа Воздуха, Большой! Дай клинку ветер! Дай! -И обрушила на Несмеха шквал ударов. Если бы Эйрис не удерживала свой меч, Несмех был бы мертв.

Он обливался потом и грудь вздымалась, как кузнечный мех.

-- Ты говоришь, как поэт! -- задыхаясь, проговорил юноша. -И все-таки я тебя не понимаю!

-- Гляди, Большой! -- Эйрис окуталась сверкающим туманом.

Тело ее оставалось совершенно неподвижным, но рука с оружием порхала, как крыло медовницы. А уж сам клинок попросту исчез, превратившись в прозрачное сверкающее полотно.

-- Смотри на меня, Большой! -- В голосе девушки не было и намека на усилие. -- Почувствуй, что делаю я!

Она целую минуту раскручивала клинок, пока Несмех с помощью своего обострившегося чутья старался понять ее.

-- Довольно! -- наконец произнес он, и девушка, остановив движение, сразу же протянула ему рукоять, шершавая кожа которой хранила тепло ладони Эйрис.

Несмех расслабил руку. Только кисть его, сжимавшая меч, была напряжена. Он качнул рукой, ощущая тяжесть оружия, качнул сильнее, позволив этой тяжести стать чем-то вроде груза маятника -- и продолжением его руки, его тела.

-- Хорошо, Большой! Хорошо! -- подбодрила его Эйрис, поняв, чего он хочет. В ее руке снова был меч, но она не атаковала. Не хотела мешать Несмеху.

И юноша перестал обращать внимание на то, открыт он или нет. Он как бы разгонял клинок и тяжесть расширяющегося к концу лезвия увлекала руку за собой. Меч описывал в воздухе расширяющиеся круги. Он "тянул" Несмеха и дважды едва не увлек в пропасть. Но, поймав некий ритм, Несмех позволил телу раскачиваться вместе с рукой, державшей оружие, и почувствовал себя деревом, вросшим в землю и гнущимся на ветру. Одна лишь кисть да связки мышц напряжены, чтобы удержать сверкающий вихрь, со свистом прорезающий воздух. Не рука его раскручивала меч. Рука только лишала металл свободы. Сила, которой повиновался клинок, шла откуда-то из живота, и это она разгоняла меч все быстрее и быстрее...

Эйрис сделала выпад.

Несмех даже не ощутил соприкоснувшихся лезвий. Звон -- и прямой меч девушки отлетел в сторону.

-- Хорошо, Большой! Хорошо! -- воскликнула она.

Несмех вращал меч, наслаждаясь властью над ним, наслаждаясь пением стали... Он и сам готов был петь от радости!

Еще один выпад -- и снова конгай даже не ощутил удара.

Он упивался собственной силой!

...и даже не понял, что произошло. Меч вдруг вырвался из руки, а сам юноша, откачнувшись назад, полетел в пропасть.

Эйрис успела поймать его запястье и удержала от падения. Обескураженный, Несмех увидел, что она хохочет.

-- Оу! Большой! Мне наконец-то понравилось обучать тебя!

-- Ты обезоружила меня! -- воскликнул юноша, возмущенный ее весельем.

-- Оу! Ты просто забыл, что не один! Не огорчайся! -- Она похлопала юношу по вздувшимся мышцам предплечья. -- Ты сделал все, как надо! Оу! -- Она снова засмеялась, и Несмех понял, что она очень довольна.

-- Ты, несмышленыш-чужак, за какой-то час сделал то, на что мне, дочери Народа, понадобилось два года! Большой! Когда ты станешь Властвующим, возьмешь меня в ученицы?

Несмех смутился, но потом, заразившись ее радостью, улыбнулся:

-- Возьму! Если ты не будешь вышибать у меня меч! Кстати, как это тебе удалось? -- После похвалы наставницы его самомнение подросло.

-- Я нашла твой исток и спустилась вниз по реке! -- ответила Эйрис.

-- Очень красиво! -- пробурчал Несмех. -- А теперь скажи, как говорят для несмышленышей-чужаков! Чтобы было понятно!

Глаза Эйрис заискрились. Она была изумительно красива в этот момент.

-- Когда ты играешь мечом, Большой, вы -- вдвоем! Ты и он. Когда ты сражаешься -- вы тоже вдвоем. Ты и твой противник. Там, где двое хотят быть вдвоем (как ты и твой меч), третьему места нет. Вы, вдвоем, отталкиваете его. Но я играю в эту игру дольше вас! -- Она снова засмеялась. -- Потому я стала третьей и ваш союз распался! Я поймала твой меч -- и он стал моим! Если бы ты умел играть по-настоящему, ты принял бы меня и мой клинок! Потому что в этой игре нет ограничений! Оу! Большой! Поединок -самая интересная игра, какую я знаю!

-- Видел я! -- буркнул Несмех, глядя на разгоряченное лицо и восторженные глаза расшалившегося ребенка. -- Кровью пахнет!

-- Бо-ольшой! -- Эйрис нисколько не обиделась. И ни капельки не огорчилась.

-- Ты -- камень, Большой! Большой, грузный, серый валун! Выигрыш, проигрыш, чем они больше, тем интересней игра! Это -как Вечное Лоно! Что больше жизни? Только смерть! И потому мы побеждаем Лоно, а не оно нас! Потому что Лес -- это Жизнь! Сначала Жизнь, а потом Смерть. А мы -- сначала Смерть, а потом - Жизнь!

-- Мне это совсем не нравится! -- проворчал Несмех. -- И не нравится, что это нравится тебе!

-- Глупости! Пойдем! Я хочу, чтобы ты показал кое-кому Поющий Шатер! Видишь, я уже начинаю тобой хвастаться?

- Поющий Шатер - это защита, которую я только что делал? -спросил Несмех.

- Не защита, - поправила Эйрис. - Поющий Шатер - не для того, чтобы защищаться, а для того, чтобы чувствовать! Понимаешь?

- Вроде бы, да, - задумчиво произнес конгай.

А прилично стрелять из лука он так и не научился.

------------------

Прошло девять месяцев. Несмех изменился. Тело его, опаленное южным солнцем, обрело тот же цвет, что и у большинства Хозяев Реки. Он потерял четверть веса и сила его увеличилась вдвое. Мышцы, обретшие твердость дерева и прочность шелковой бечевы, подчинялись ему с точностью и быстротой пальцев музыканта.

Он научился многому, и многое из того, чему он научился, пришло будто само по себе.

Свойства, за которые Береговой Народ платил годами изнурительной работы, начинавшейся с самого рождения и не кончавшейся никогда, давались Несмеху за считанные месяцы.

Несколько раз юноша ощущал, что некто живет у него внутри и словно подталкивает, подсказывает, дает ощутить нужное. В глазах Берегового Народа он уже давно перестал читать доброжелательное превосходство. Успехи Несмех принимал как должное, потому что всегда, и в прежней своей жизни, быстро добивался того, чего хотел. Он не понимал разницы. Но ее понимали Хозяева Реки. Сделанное им за девять месяцев было невозможно без высшей магии или помощи богов. Жившие в тени Вечного Лона знали это так же твердо, как знали они, откуда течет Зеленая Река. А поскольку магом Несмех не был, значит ему покровительствовали боги. Для Черных Охотников Лона это было Чудом.

Лишь два человека в Береговом Городе знали, а точнее, догадывались о назначении Несмеха. Но и они лишь выполняли волю (нет, не волю -- никто не приказывает Хозяевам Реки!), желание тех, кого никогда не видели, но искренне почитали.

----------------------------

- Одевайся! -- Эйрис положила костюм на край ложа.

Несмех, который только-только задремал, недовольно посмотрел на нее:

-- Ты сказала: на сегодня -- все! -- проворчал он. -- Я поел! -- Он похлопал себя по животу. -- Давай отложим на завтра!

-- Пошевеливайся! -- Эйрис не обратила никакого внимания на ворчание ученика. -- Мы идем в Лоно! Слушающий сказал: благоприятное время! Но -- только до восхода первой звезды!

-- Ого! -- воскликнул Несмех, сразу оказавшись на ногах. -Ты хочешь сказать, что мы встретим закат в джунглях?

-- В Вечном Лоне! -- поправила его девушка.

-- Ночь в Вечном Лоне! -- мечтательно произнес Несмех, натягивая шелковые шаровары. -- Однако сердце мое чует: мне еще не время умирать!

-- Для овладевшего тремя Основами, ты очень скромен! -фыркнула Эйрис.

-- А ты сама не хочешь одеться? -- поинтересовался Несмех. -Или ты отправишь в ночные джунгли меня одного?

-- Стоило бы! -- Эйрис щелкнула его по носу и выскользнула из пещеры.

Несмех успел привыкнуть к костюму Черного Охотника. В нем конгай чувствовал себя в безопасности -- как моллюск в раковине. Привык и к оружию, к тому, что меч висит за спиной, а не у бедра.

Эйрис, как всегда, одевалась быстрее, чем он. Девушка ждала его на верхней террасе. Рука ее, в черной перчатке, нервно теребила перевязь с кармашками, где лежали отравленные стрелки к духовой трубке. Несмех впервые заметил, что ее мучит беспокойство.

-- Ты не боишься уколоться? -- спросил он.

-- Нет! Идем!

У края лабиринта их поджидали шестеро Охотников.

Клапаны закрывали лица, но Несмех узнал двоих, из тех, что управляли краурхом.

-- Сегодня -- пешком? -- спросил он.

Никто не потрудился ему ответить.

Как только они пересекли Полосу, Охотники окружили их кольцом и отряд почти бегом двинулся вперед, предоставив конгаю поломать голову о причинах такой спешки.

Несмех был в джунглях шестой раз и уже не чувствовал себя новичком. Иногда он даже замечал опасность прежде, чем ее отражал клинок одного из Хозяев Реки. Впрочем, нападали на Черных Охотников только растения и совершенно безмозглые гады. Глядя вниз, Несмех замечал часто следы огромных лап, вооруженных очень солидными когтями но не видел тех, кому они принадлежали.

-- Большие хищники предпочитают ночь! -- заметила как-то Эйрис.

Отряд вошел в узкую расщелину между скалами, и Несмех предположил, что понимает, почему они идут пешком.

Склоны ущелья были совершенно лишены почвы и отвесно уходили вверх на два десятка локтей.

Как всегда бывало на относительно открытом месте, над ними тут же закружилась стая пятнистых ургов.

Одна из тварей даже решилась атаковать, но тут же шлепнулась в десяти шагах от замыкающего Охотника. Тот даже не остановился, чтобы вырезать стрелу. Оставив в покое людей, урги накинулись на раненого сородича,.

Огненный шар пульсировал в белесом небе. Раскаленные стены дышали жаром. Ноги Несмеха искали опору между осыпавшихся камней, все чувства его были обострены, но ум совершенно свободен. Сейчас ничто не могло отвлечь конгая от разгадывания загадки: какой сюрприз готовит ему Эйрис?

За эти месяцы отношение Несмеха к девушке переменилось. Да и сам он изменился настолько, что с трудом мог вспомнить себя прежнего? Теперь молодой человек не мог даже представить, что когда-то Эйрис не было в его жизни. Он доверил ей себя и знал, она верит в него. Вправе ли Несмех желать большего? Вот разве отдать за нее жизнь. Иногда Несмех мечтал об этом. Но понимал, впрочем: умереть в Вечном Лоне -- штука нехитрая. Иное дело -выжить. И Несмех очень хотел научиться выживать в Гибельном Лесу. Может быть тогда он рискнет сказать Эйрис, кто она для него?

Стены ущелья раздвинулись и их снова обступил Лес.

Высоченные, в четыре-пять обхватов, стволы могучими колоннами уходили вверх, вознося к небу тяжкие многоярусные кроны. Подрост под ними слабенький, едва достигающий человеку до пояса. В нем проложена утоптанная тропа, огибавшая более густые участки. Несмех не знал, кто прокладывает тропы в джунглях. Рисунок их постоянно менялся, но Охотники, ради безопасности, предпочитали идти по тропам, а не напрямик. Вот только куда? Несмех уже знал, что Хозяева Реки чуют направление, как пард чует дорогу домой.

Эйрис окликнула шедшего впереди, и тот свернул влево.

Несмех удивился. Прежде передовой Охотник сам выбирал путь.

Лес изменился, поредел. Вокруг мощных морщинистых стволов царил полумрак. Молодая поросль чахла без света и можно было идти, не расчищая дорогу мечами. Полумрак, темные колонны стволов... И тишина. Самое непривычное после неумолчного звона, гула, писка молодых джунглей.

Стайка пасущихся травоядных ящеров со смешными полосатыми мордочками проводила людей настороженными взглядами. А шагов через двести из кустов с треском выбрался черный тяжеломордый зверь, отдаленно напоминающий хуруга, , присел на толстые когтистые лапы, разинул пасть и свирепо заперхал. Один из воинов снял со спины лук, но не выстрелил.

Эйрис показала знаком: обойдем! И шепотом, Несмеху:

-- Она не нападет! Просто сторожит яйца.

Прямо посреди тропы рос желтый пористый гриб размером с голову ребенка. Охотники аккуратно перешагнули через него.

-- Не задень! -- предупредила Эйрис. -- Он выдыхает яд, лишающий сил.

Несмех с опаской посмотрел на растение.

В десяти шагах впереди тропа обрывалась. Судя по цвету растительности, синему с коричневым, там был овраг. Или ущелье.

Эйрис сделала знак шедшему впереди: остановись!

Девушка отстегнула клапан и понюхала воздух.

-- Здесь, -- сказала она.

И, к удивлению Несмеха, сопровождавшие их Охотники, кивнув поочередно девушке и конгаю, разомкнули кольцо. Построившись цепочкой, они повернулись и двинулись обратно.

Минута -- и они исчезли, растворившись в буйстве красок Вечного Лона.

Охотники ушли. Несмех посмотрел на Эйрис. У девушки был вид ищущего след пса. Наконец она удовлетворенно щелкнула языком и застегнула клапан капюшона.

-- Дальше мы пойдем одни! -- Голос Эйрис приглушала шелковая ткань.

Несмех напряженно озирался вокруг. Ему чудились тысячи опасностей.

Но Эйрис уже нырнула под длиннющую, в моховой бороде ветку лесного исполина и Несмеху осталось только последовать за ней.

Шли напрямик. Никакой тропы, никакого следа, по которому конгай мог бы угадать направление. Но Эйрис явно знала, куда идет. Они двигались быстро. Молодая поросль и кустарник исчезли совсем, а трава была невысока: ей приходилось пробиваться сквозь слой постоянно опадающей листвы. Кое-где ветви исполинских крон деревьев одного вида срастались, образуя живые арки. Никогда лучу солнца не удавалось достигнуть здешней земли. Разве что рухнет один из великанов, открыв изрядный кусок раскаленного неба. Ненадолго. Могучие жизненные силы Вечного Лона быстро закроют брешь.

Несмех перепрыгивал через ползучие лианы, уворачивался от свисающих сверху ростков-щупалец, на всякий случай старался держаться подальше от многочисленных грибов. Когда он прошел слишком близко от куста-ползуна, растение попыталось воткнуть ему в спину ядовитый шип. Но острие лишь скользнуло по плотной ткани куртки.

Иногда Несмеху казалось: он видит чьи-то большие тела, бесшумно скользящие между черных стволов. Но, присмотревшись, юноша каждый раз убеждался: то лишь игра света или шевеление какого-нибудь растения.

Рассказывая о Лоне, его наставница сказала, что черное одеяние Охотника внушает почтение небольшим хищникам, а больших в джунглях не так уж много. Из тех, что охотятся днем.

- Вряд ли на тебя не будут нападать чаще, чем раза два в час! -- уверила его девушка.

-- Спасибо, мне довольно и этого! -- сказал тогда конгай.

Но Эйрис была права: не животные, а растения представляли большую опасность.

"Если ты не пахнешь страхом, ни один зверь меньше тебя размером не решится напасть! Если боишься -- десятка крыс довольно, чтобы взять твою жизнь!"

Несмех не боялся, но был весьма далек от того, чтобы ощущать себя уверенно. Да, он неплохо владел широким мечом Охотника и даже мог послать стрелу в голову бегущей крысы в надежде, что не промахнется больше, чем на ладонь. Но Пурпурный Стрелок бросает семена-стрелы с неменьшей точностью, а клюв бегающей на двух ногах ящерицы манк одним ударом раскалывает череп кугурра.

Трехцветная медовница опустилась на край огромного, лиловожелтого цветка. Летающее создание было так грациозно, что юноша невольно замер. Лазурное, как морская волна, горлышко летуньи пульсировало, пока алый язычок плясал, собирая нектар. Несмех не мог оторвать от нее глаз. А когда наконец, взбежав на изящных пальчиках, медовница оттолкнулась от края цветка и вспорхнула, Несмех обнаружил, что больше не видит Эйрис. Поначалу это не слишком обеспокоило юношу. Ускорив шаг, он направился туда, где в последний раз видел ее черный силуэт. Он шел очень быстро, но девушки не было. Когда же он решился позвать ее, то сообразил, что она, может быть, слишком далеко и не слышит.

Оставшись один, Несмех не испугался. Он был уверен: как только Эйрис заметит его отсутствие, она тотчас вернется. Поэтому лучше всего ему остаться на месте и ждать. Так Несмех и поступил. Прислонившись спиной к стволу толстого дерева, он огляделся. Ему в диковинку было даже просто стоять здесь, в джунглях. Обычно Охотники все время двигались. У них всегда была какая-то цель.

Как только юноша остановился, мелкая живность совершенно перестала обращать на него внимание. Нахальные крабы бегали по сапогам. Толстая оранжевая жаба плюхнулась сверху прямо на голову и, не удержавшись, свалилась вниз, на спину пробегавшей крысы. Та шарахнулась, а потом, мгновенно сориентировавшись, вцепилась в тощую оранжевую ногу нежданной жертвы. Жаба была вдвое больше, но полосатая хищница в полминуты прикончила ее и принялась пировать. Впрочем, не успела она проглотить и пары кусочков, как три ее сородича и два больших черных краба явились потребовать свою долю.

-- Тилод!

В первый раз Несмех даже не обратил внимания на зов. Он уже позабыл имя, которое дала ему мать. Да и кто, кроме Эйрис, мог позвать его? А Эйрис позвала бы иначе. Но справа от него вновь отчетливо раздалось:

-- Тилод!

Женский голос. Юноша огляделся. Потом обогнул дерево.

-- Тилод!

Определенно женский голос. Нежный. Лукавый. Он доносился из зарослей высокой красной травы. Несмех смутно помнил - такие места считаются опасными. Не из-за самой травы, но из-за того, что могло в ней скрываться. Сейчас поверхность ее волновалась.

Угроза? Несмех колебался. И нежный женский голосок опять окликнул его:

-- Тилод!

В Лоне так: если ты не знаешь -- избегай! Несмех помнил это, но голос был так слаб и так нежен. И так похож на голос Эйрис, такой, каким он хотел бы...

"Вдруг она там, в траве?" -- подумал юноша. Отчасти он осознавал, что пытается обмануть сам себя, но: "Вдруг она попала в беду, не может выйти, не может даже подняться..."

Несмех приблизился к краю травяного круга. Красные тонкие стебли поднимались до подбородка юноши.

"Я буду осторожен!" -- попытался он успокоить себя. И, вынув из ножен меч, принялся прорубать путь.

Стебли были мягкими. Каждый взмах освобождал полукруг в пять локтей. Взмах -- шаг, взмах -- шаг. Несмех без труда пересек травяное пятно, оставив в нем широкий проход. И лишь в тот миг, когда меч подсек последние стебли, юноша увидел ее.

Она стояла в каких-нибудь десяти шагах. У нее были пушистые волосы цвета заходящего солнца. И кожа желтая, как у жителей Тайдуана. И глаза тоже по-тайски немного раскосые. Опустив меч, Несмех, уставился на изящную фигурку. Чудесная девушка, со смущенной полуулыбкой, вновь произнесла-пропела:

-- Тилод!

Голос ее был голосом любимой, которая встречает тебя после долгой разлуки:

-- Тилод!

У юноши перехватило дыхание от восхищения и нежности.

Бедра ее обнимала юбка, сплетенная из цветов. Маленькие босые ступни стояли прямо на траве. (Несмех с ужасом подумал о тысяче смертей, готовых разорвать нежную золотистую кожу.) Он невольно сделал шаг вперед, а девушка -- назад, отчего ее круглые груди вздрогнули и соприкоснулись.

-- Ты пойдешь со мной? -- Такая несбыточная надежда, такой зов и такая нежность были в ее голосе, что Несмех, позабыв обо всем, судорожно кивнул и сделал еще один шаг.

Девушка протянула ему маленькую ручку. Она уже наполовину повернулась, но все еще смотрела сияющими темными глазами в глаза юноши, когда твердые, как когти, пальцы вонзились в плечо Несмеха.

Рот девушки приоткрылся, показав белые блестящие зубки с чуть выступающими остренькими клыками. Она опять повернулась к юноше. Ее маленькая ножка оторвалась от земли, чтобы сделать шаг к Несмеху...

Юноша ничего не успел сообразить. И не успел ничего предпринять. Слава богам! Он собирался ударить схватившего мечом, но не успел, а потом из-за его спины вынырнула рука в черной перчатке, и рука эта сжимала тяжелый изогнутый меч Берегового Народа:

-- Не шевелись! -- тихо произнес за спиной Несмеха голос Эйрис. И громче, той, золотокожей: -- Только подойди -- и я убью его!

Золотоволосая еще раз позвала:

-- Тилод!

Пальцы Эйрис больно сдавили его плечо. Он не шевельнулся. Он и сам уже начал ощущать опасность, исходившую от маленькой красавицы.

И, поняв, что нет, он не пойдет, девушка вскинула маленькую головку, повернулась и, покачивая круглыми ягодицами, скрылась между деревьев.

Несмех заметил, что лесная живность освобождает ей путь так же, как уступала дорогу Натро при подъеме на вершину водопада.

Эйрис разжала пальцы. Юноша услышал ее облегченный вздох.

-- Один из них все время шел за мной! -- сказала она. -- Я думала -- это ты, а когда заметила разницу -- была уже далеко.

В отличие от Эйрис, Несмеха неожиданное приключение только развлекло.

-- Кто она? Из какого народа? -- поинтересовался он. -- Вот не думал, что в Гибельном Лесу живут такие прелестные...

Глаза Эйрис сузились, и Несмех осекся -- наставница не на шутку рассердилась.

-- Ты -- глупец! -- В ее голосе была такая ярость, что Несмех невольно поднял руку: ему показалось -- сейчас она его ударит!

-- Она -- из Рожденных-в-Тумане! Тех, кто приходит к слабым и уводит их навсегда. Мы не трогаем ее народ, не хотим их мести! Но Слушающий говорит: наши пути пересекутся. Они живут в Лоне и не боятся Лона! Лоно боится их! Даже глупые ползуны стараются убраться с их пути!

-- Но она выглядела совсем как женщина! -- воскликнул Несмех. -- И очень красивая женщина!

Эйрис передернула плечами:

-- Они могут принимать любой облик! Тот, кто однажды позвал меня, был похож на моего отца! -- и --уже другим тоном -поинтересовалась: -- Она показалась тебе красивей, чем я?

-- Чем ты? -- Несмех искренне удивился. -- Нет, -- и уверенно: -- Нет! Конечно нет! -- Он улыбнулся, забыв, что под клапаном не видно его лица, только глаза.

Но девушка догадалась, что он улыбается.

-- Я рассердилась на тебя, Большой! Но ты виноват не больше, чем я сама! Прости меня! -- Она приблизилась к нему вплотную и провела ладонью по груди Несмеха. -- Ты ничего не знаешь о них! Я не должна была оставлять тебя одного. Будь мы вдвоем, Рожденная-в-Тумане не позвала бы тебя!

-- Откуда она знает мое имя?

-- Они умеют заглядывать в мысли!

-- Эйрис! Скажи, ты действительно убила бы меня, если бы она подошла?

-- Не знаю... Должна была убить... Но она не подошла! -Эйрис отодвинулась от него.

-- Кстати, -- заметил Несмех. -- Ты не забыла, где мы?

Из-под клапана раздался приглушенный смех:

-- Не бойся! Я начеку!

Они снова двигались сквозь джунгли. К цели, неведомой молодому конгаю. Почти час шли они без особых приключений. Если не считать мгновения, когда с пересекающей тропку ветви свесилась широкая плоская голова на длинной пятнистой шее. Несмех едва успел различить в листве массивное туловище и выхватить меч, как Эйрис вскинула руку: маленький серпик, быстро вращаясь, просвистел в воздухе и вонзился в выпученный желтый глаз. Чудовище сердито заурчало, и голова тут же исчезла в листве.

Несмех почти привык к Вечному Лону, перестал ждать от него подвоха. Гибельный Лес оказался не таким уж страшным. Конгай вовсю вертел головой, любуясь причудливостью форм и бешенством красок. Ему, зодчему, каждый неожиданный изгиб древесного ствола казался чудесным.

Он так увлекся, что едва не толкнул в спину резко остановившуюся Эйрис.

Девушка подняла вверх указательный палец: молчи!

Нижние , в два обхвата толщиной, покрытые черной шероховатой корой ветви простирались у них над головами параллельно земле. Вертикальные побеги с венчиками голубой листвы вырастали из них, тянулись к невидимому солнцу.

Несмех застыл на месте, вглядываясь в полумрак, но не увидел ровно ничего. Рука Эйрис заставила его пригнуться к земле.

Они перебрались на десять шагов левее, к стволу ближайшего исполина.

-- Что? -- шепнул Несмех на ухо девушке.

- Там, - прошептала Эйрис, кивнув в нужном направлении.

Сначала Несмех опять ничего не разглядел, кроме чередования цветных пятен. Потом на расстоянии примерно сорока шагов увидел нечто, показавшееся ему древесным стволом причудливой формы, темно-коричневым стволом с зелеными пятнами, беспорядочно разбросанными по гладкой коре. Юноша перевел взгляд выше и вдруг увидел блестящий желто-зеленый глаз с черным пятном зрачка. И тут, словно по волшебству, из массы цветных теней возникла круглая, похожая на обтесанный валун, голова, зеленая, глянцевая, с ярко-алыми розеткоподобными пятнами, издали выглядевшими, как раскрывшиеся цветы. Голова была в десяти локтях над землей. На складках толстой шеи цвет зелени переходил в темно-коричневый. Верхние конечности, принятые Несмехом за расходящиеся ветки, были в обхват толщиной.

Огромный глаз, казалось, смотрел прямо на Несмеха.

Хорахш!

-- Он видит нас? -- шепотом спросил юноша.

-- Надеюсь, нет!

-- Как он огромен!

-- Что ты! Совсем маленький! Это плохо! Будь он большим и старым, вряд ли обратил бы на нас внимание!

Маленький? Несмех чувствовал себя чем-то вроде крысы, ненароком сунувшейся в логово леопарда.

-- У него хороший слух?

-- Так себе! Но шуметь не стоит! Не шевелись! Может, он нас не заметит! Сейчас день, днем хорахш охотится редко. Если не учует...

-- Я едва не принял его за дерево!

-- Еще бы! Не будь он так похож на дерево, ему нелегко было бы охотиться!

-- Да! Такой туше нужно много мяса. Он, вероятно, не слишком поворотлив?

Эйрис беззвучно рассмеялась.

- Быстрей кугурра, - прошептала она. - Самый отважный из нашего народа не станет сражаться с ним в одиночку! Хорахш -это смерть!

Ящер застыл, будто высеченный из камня. Массивная голова сливалась с кронами деревьев. Широко расставленные, чудовищно толстые задние лапы вросли в землю черными изогнутыми когтями. Могучий хвост обернулся вокруг ствола. Закругленный кончик его, повисший в воздухе, как побег зеленой лианы, не шевелился.

-- Долго нам ждать? -- спросил Несмех.

-- Не знаю, может быть, несколько часов. Если мы попробуем уйти, он наверняка нас заметит.

-- Несколько часов? Выждать, пока стемнеет...

-- Большой! Когда стемнеет, он сразу увидит нас! В темноте он намного лучше видит живое! Свет ему мешает.

-- Как так может быть?

-- Не знаю! Нам надо уйти отсюда до темноты!

-- Может, взобраться на дерево?

-- Ты не успеешь! Сорок шагов для хорахша -- один прыжок. Шевельнись -- и ты у него в зубах! Подожди! Время еще есть. Может, появится кто-то, кем он заинтересуется... Или заснет. Мы увидим, если он закроет глаз. Пока остается только ждать.

И они ждали. Прижавшись к толстым, выступающим из земли корням лесного великана, Несмех позавидовал крабам: тем было наплевать на огромного хищника.

Хорахш качнул тяжелой головой. Пасть его приоткрылась, из нее выскользнул толстый мокрый черный язык и смахнул крупную древесную лягушку, ползшую по стволу. Пасть захлопнулась, белая пленка задернула желто-зеленый глаз.

-- Попробуем! -- Эйрис осторожно приподнялась.

И тут переменился ветер.

Несмех увидел, как ноздря ящера превратилась из узкой щели в круглую дыру. Огромная голова резко дернулась. Теперь оба глаза смотрели на них. Эйрис застыла, но сейчас это уже не имело значения.

Хорахш их увидел!

-- Бежим, пока он не напал! -- взволнованно прошептал конгай.

-- Бесполезно! -- Эйрис сказала это в полный голос. Больше не имело смысла прятаться.

-- Чего он ждет? -- нервничая, спросил Несмех.

-- Ждет, когда мы побежим! Но если мы не сдвинемся с места, он все равно нападет! -- Голос девушки был абсолютно спокоен и лишен эмоций. Несмех знал: когда она говорит так, то предельно сосредоточена.

-- Мы будем драться?

-- Ни тебе, ни мне с ним не справиться!

-- А на дерево? -- спросил Несмех. -- Ты успеешь взобраться на дерево?

-- Я отвлеку его! -- очень медленно Эйрис принялась поднимать лук. -- А ты попробуй...

Щелкнула тетива, и огромная голова чудовища шевельнулась. Стрела, направленная в круглый глаз, попала в алое пятно рядом с ним. И застряла в глянцевой коже, войдя не больше чем на глубину наконечника. Стрела, с пятидесяти шагов прошибающая доску в четыре пальца толщиной.

Туловище ящера упало вперед, огромная пасть распахнулась. Из пульсирующей черной глотки вырвалось оглушительное шипение. Хвост взвился вверх, ударив содрогнувшуюся ветвь.

Эйрис толкнула Несмеха, отбросив его вправо:

-- Лежи!

А сама метнулась в другую сторону. Выхваченный меч полыхнул в ее руке.

Несмех не успел коснуться руками земли, а клыки ящера уже ободрали кору там, где только что стоял юноша.

Конгая обдало горячим вихрем. Он вжался в почву. Он был так близко к чудовищу, что хорахш мог слизнуть его, как только что слизнул лягушку.

Но с другой стороны была Эйрис.

Хорахш не был обескуражен "исчезновением" добычи, как случилось бы со змеей или ящерицей. Нет, ящер отлично видел их обоих. Хвост, огромный противовес, метнулся вправо, едва не задев Несмеха. Ящер молниеносно развернулся и бросился на девушку. Но Эйрис опередила его. Она высоко подпрыгнула, ухватилась руками за ветку в трех локтях над ее головой, подтянулась, перевернулась, походя рубанула привязанным к кисти мечом и оказалась на другой ветви, в двенадцати локтях над землей.

Балансируя руками, она помчалась к более тонкому концу, собираясь перепрыгнуть на другое дерево. Но успела пробежать лишь несколько шагов.

Голова хорахша ударила по основанию ветви и толчок сбросил Эйрис вниз. Все же она сумела, ухватившись рукой за побег, замедлить падение. И ящер щелкнул зубами чуть раньше, чем Эйрис оказалась в его пасти.

Девушка плашмя упала на широкую морду с двумя раздувшимися ноздрями. Голова хорахша дернулась, стряхивая, вернее, подбрасывая ее вверх, как пес подбрасывает пойманную крысу, чтобы ухватить поудобней.

Но мигом раньше Эйрис изо всех сил вогнала меч в ноздрю ящера!

Рев хорахша был ужасен. Несмех обхватил голову руками, заткнул уши: ему показалось -- он навсегда оглох.

Меч застрял в ноздре! Эйрис все же успела отстегнуть ремешок и спрыгнуть на землю прежде, чем ее достали передние лапы хорахша.

Ящер зацепил когтем рукоятку меча и выдернул его из ноздри. Даже у человека это не получилось бы быстрее!

Эйрис, со вздымающейся грудью, застыла в пяти шагах от лежащего на земле Несмеха.

-- Не вставай! -- крикнула она юноше. И метнулась прочь, когда лапа ящера отбросила казавшийся совсем крохотным меч.

Несмех ничем не мог ей помочь. Хорахш убил бы его прежде, чем юноше удалось бы сделать шаг. Конгай догадался: не будь его -Эйрис сумела бы укрыться в ветвях. Значит...

Несмеху потребовалось несколько мгновений, чтобы набраться мужества. Он остро ощущал каждое движение Эйрис. Пока она стояла рядом, Несмех невольно "включился" в ее дыхание -- так, как это уже случилось с ним однажды. Он принял решение, и одновременно с этим восприятие его обрело иной ритм.

Он увидел, как Эйрис, сильно отталкиваясь от земли, бежит от него, увидел, как медленно поворачивается круглая массивная голова хорахша, как приходит в движение темно-коричневое туловище, как огромные крючья когтей вспарывают почву, сгибаются толстые задние лапы... А потом распрямляются -- и невероятная масса поднимается в воздух (удивительное зрелище: как будто взлетает дерево!). Эйрис бежит -- длинные плавные прыжки, -сгибает колени, отталкивается от земли, вытянувшись струной, взлетает вверх -- веревка с крюком -- над головой. Двойной крюк скользит по толстой ветке, цепляется за сук, веревка натягивается, Эйрис повисает на ней, раскачиваясь маятником...

Растопыренные лапы ящера ударяют в землю -- почва вздрагивает...

Эйрис, раскачиваясь, перехватывает веревку руками, карабкается вверх...

Туловище ящера продолжает двигаться, голова тянется к Эйрис. Рядом с этой головой тело девушки кажется совсем тоненьким, как у медовницы...

Она поднимается выше, но ящер вытягивает шею, которая все удлиняется, удлиняется... Толстые ноги еще раз толкают почву, гигантское тело повисает в воздухе, а шея -- становится длиннее, длиннее... Громадная пасть распахивается и смыкается под самыми ногами девушки. Эйрис уже касается ветки. А чудовищная масса начинает падать вниз...

И вслед за ней падает Эйрис! Паутинный трос оказался в зубах чудовища, и оно мгновенно сорвало зацепившийся крюк.

Почва опять вздрагивает -- лапы хорахша обрушиваются на нее. И еще раз -- когда падает на землю толстенный, как ствол дерева, хвост.

И мигом позже всего в нескольких шагах от коричневой огромной лапы, сброшенная с высоты пятнадцати локтей, падает Эйрис.

Глыбоподобная голова поворачивается влево и вниз, туловище наклоняется, передняя лапа растопыривает сжатые в "кулак" пальцы с черными, в локоть длиной, загнутыми когтями. Кажется, сейчас накроет...

Но Эйрис в сознании. Она откатывается в сторону -- и страшные когти лишь вырывают пласт дерна. А хорахш уже навис сверху. Несмех видит, как медленно вытягиваются его передние конечности и он ловит ими уворачивающуюся Эйрис. При этом пасть ящера приоткрыта в чудовищном подобии ухмылки. Несмех видит все очень четко: как скользят по паутинной ткани острые концы когтей, видит искаженное лицо Эйрис под полуоторванным клапаном капюшона...

Все происходит совершенно беззвучно и так медленно, что кажется неестественным. Только умом, не чувствами, юноша осознает происходящее. И откуда-то снаружи, словно кто-то подсказывает, приходит мысль: ты можешь вмешаться!

Чувства конгая противятся: все так похоже на иллюзию!

Кривой острый коготь цепляется за поясной ремень Эйрис, поднимает ее, несет вверх, навстречу медленно раскрывающейся пасти... Белые, тусклые клыки и влажный поток слюны на скошенной челюсти...

Эйрис неторопливо изгибается, руки и ноги ее описывают плавные круги -- так красиво!

Ум говорит Несмеху, что она бьется сейчас, как рыба, подцепленная копьем, но -- такие грациозные движения!

Если бы не слюна, повисшая на красно-зеленой морде...

И ей все-таки удается сорваться! Эйрис медленно спускается вниз, раскинув руки. Как бы летит...

А державшая ее лапа все еще движется вверх, к раскрывающейся пасти. Пока хорахш не замечает, что добыча сорвалась. И замечает он это прежде, чем Эйрис касается земли. "Игра" возобновляется.

"Так медленно! -- думает Несмех. -- Я мог бы... Что?.. Сначала ее, потом -- меня", --мысли путаются. -- "Сначала - ее!" Тело само приходит в движение. Трудно! Чтобы просто поднять руку -- нужно преодолеть чудовищное сопротивление. Сама рука становится непослушной. Несмех -- будто в густой вязкой жидкости. Тяжело, но он встает, он уже на ногах.

"Нужно его отвлечь!"

У Несмеха много времени, очень много. Он бежит, и бег его похож на бег по горло в воде. У него сколько угодно времени, чтобы думать!

Он поднимает руку, забрасывает ее за спину и выхватывает меч. (Выволакивает -- вот верное слово!) Меч кажется игрушечным в сравнении с чудовищем.

"Им не прорубить такую шкуру!" Несмех вспоминает об "увязшей" стреле. Она, должно быть, все еще торчит рядом с глазом хорахша?

Несмех успевает передумать о множестве вещей, пока, преодолевая сопротивление воздуха и собственного тела, пробегает-проплывает сорок шесть длинных шагов...

И не успевает! Морщинистая цепкая лапа все-таки смыкается на теле девушки, сдавливает ее и уносит вверх...

Несмех совсем близко от середины толстого, по пояс юноше, медленно отодвигающегося хвоста. Скорее от беспомощности, чем по разумному решению, он поднимает упрямо сопротивляющийся меч и опускает его вниз, на живой, обтянутый чешуйчатой кожей могучий "ствол".

Меч рвется из рук, но Несмех удерживает его, тянет к себе и вниз изо всех сил. Лезвие, описывая полукруг, касается темнокоричневой гладкой кожи. Несмех (Он словно во сне) какое-то время не верит, что лезвие может повредить эту отливающую металлом плоть. Но клинок входит в нее без всякого сопротивления, беззвучно -- ладони Несмеха не чувствуют удара, только -- вырывающийся из рук эфес.

Несмех продолжает тянуть его к себе, и лезвие, как раскаленный нож в куске жира, прорезает в теле ящера щель в локоть глубиной. Прорезает и выскакивает. Несмеху требуются все силы, чтобы удержать рукоять.

Сквозь ватную пелену, забившую уши, доносится какой-то звук. Несмех догадывается, что это за звук. Ревет хорахш.

Идеально ровный разрез: темная кожа в ладонь толщиной и розово-серое мясо -- заполняется густой бурой массой, бугром поднимающейся над раной. Кровь ящера.

Несмех оборачивается и видит - голова хорахша уже движется к нему. Чудовище все еще держит девушку в коричневой лапе, но забыло о ней. Распахнутая пасть опускается на конгая сверху. Да так быстро, что ему приходится напрячь все силы, чтобы, преодолев сопротивление среды, вовремя отодвинуться. Желтые клыки смыкаются в локте от Несмеха. Конгай видит окровавленную ноздрю, в которую при желании можно свободно просунуть руку. И выпуклый внимательный глаз размером с блюдо. Несмех медленно поднимает меч.

Пасть еще раз распахивается и закрывается, словно хорахш не может понять, куда делся человек.

Утяжеленное острие клинка -- над головой Несмеха. Морда ящера -- на расстоянии вытянутой руки. Глянцевая кожа разделена на правильные многоугольники чешуй. Блестящий желтый с прозеленью глаз. Клинок опускается вниз и проводит белую черту на влажной склере.

На сей раз Несмех слышит довольно громкий звук. Голова-валун уходит вверх. А две когтистые лапы тянутся к юноше.

"Он выпустил Эйрис!" -- радуется Несмех.

Уцелевшим глазом хорахш смотрит на него. Растопыренная лапа приближается и Несмех ударяет по ней мечом, разрубая сморщенную кожу и заставляя хищника отдернуть лапу.

"Как это, оказывается, просто!" -- думает он.

Рядом с ним -- могучая нога с узловатым толстым противостоящим пальцем. Коготь не касается земли. Несмех видит толстые жилы, натянувшиеся под испачканной грязью кожей. Меч опускается и отскакивает, едва не вырвавшись из рук. Но кожа рассечена. Под ней, в быстро расширяющемся разрезе, - розовые сухожилия. Словно переплетенные канаты.

Несмех видит (мельком) лежащее в стороне скорчившееся тело Эйрис. Конгай еще раз поднимает неповоротливый меч, двумя руками рвет его вниз, на себя, почти повисает на нем... Клинок едва не проходит мимо, но все же широкое окончание цепляет сухожилие и надрезает его. Волокна, похожие на скрученную, в палец толщиной. паутину, лопаются. Разрубленная жила начинает уползать вверх, под кожу. Лопается вторая жила, третья...

Что-то касается головы Несмеха. Что-то горячее. Юноша поднимает голову и видит прямо над собой надвигающуюся, накрывающую его пасть с мечеподобными зубами, пульсирующей глоткой, толстым языком, по которому струятся ручейки слюны. Он ничего не успевает сделать: пасть хорахша опускается, зубы верхней челюсти уже давят на спину... Смрадная пещера смыкается вокруг. Несмех поднимает непослушный меч, упирается в черный просвет между зубами нижней челюсти. Он задыхается, он очень устал. Пытается вырваться, но тело не хочет подчиняться. Ему не успеть! Зубы скребут по спине, почему-то вверх. Несмех выворачивается, рвется... Все его тело -- как в липкой массе. По капюшону, по пленке, закрывающей глаза, ползет слюна ящера. Несмех напрягается изо всех оставшихся сил. Острие нижнего клыка у самого лица... Верхний клык упирается в затылок Несмеха, нажимает, проминает его... Несмеху кажется: клык уже входит в его мозг...

Дикая боль...

Конец...

--------------------

Темнота. Вязкая, текучая, липкая и -- пустая. Ничего нет. Никого нет. Есть -- тьма. Безразличная и бесплотная. И всепоглощающая... Не все: тусклый, крохотный, бесцветный огонек. Ничего не освещает, никого не зовет. Мертв. И мрак вращается вокруг него. Почему? Он не должен двигаться! Он должен быть ничем, никем. Неподвижным и бесплотным. Но он вращается. Потому, что в нем движется голос. Бесцветный, бессветный, бесплотный голос.

"Дом, доу, вау..."

Нездешний, голос, не от нее, не от тьмы. Но он -- из нее. Потому что тьма здесь -- единственное сущее. И он -- из нее. Но -- извне. Как и розовый огонек, крошечный прокол в обволакивающей угольной ткани.

"Дом, доу, вау..."

Звук толкает, прикасается, движет... Значит, есть нечто, некто... И оно, он -- не из мрака. Потому у огонька появился цвет. Потому что есть -- он!

"Дом, доу, вау,

По реке поплыву..."

Да? Да! Слова! Они -- не отсюда. Но они входят в оставленную звуками щель. И она ползет, расширяясь, раскрываясь, растягиваясь...

"Дом, доу, вау!

По реке поплыву,

По Зеленой Реке

Со свирелью в руке

Золотые цветы соберу...

Дом, доу, вау.

Цветы соберу

На венок золотой

Со живою звездой,

Звездой, что угаснет к утру.

Дом, доу, вау!

Венок золотой

Со живою звездой,

Со мною самой

Тебе подарю -

И умру.

Дом, доу, вау,

Дом, доу, вау,

По Зеленой Реке поплыву..."

"Я умер! -- думает он. И она тоже умерла. Нижний Мир! Вот он какой! Как легко! А умирать не страшно. Только больно. У меня больше нет тела (думает он). И у нее нет тела. Огонек! И -- Дом, доу, вау..." Вот он какой, Нижний Мир..."

Голос стихает.

"Не умолкай --думает он. -- Ты нужен мне!"

Но голос прячется. Только розовый тусклый огонь, который ничего не освещает...

Слабый свет пробивается через опушенные веки. Он пробует открыть глаза -- но не может. Он чувствует что-то на лице. Хочет шевельнуть рукой -- руки нет.

-- Не двигайся! -- ласковый голос.

-- Эйрис?

-- Молчи! Тебе нельзя говорить, двигаться, смотреть! Еще долго, Несмех! Еще долго...

-- Это ты пела? -- спрашивает он. Думает, что спрашивает.

-- Спи, Несмех! Спи! -- Он чувствует ее руку на лбу. -- Спи!

Снова тусклый свет и ее голос:

-- Что? -- сколько он спал? Долго! Зато появилось лицо. Его лицо: нос, рот, глаза, губы...

-- Ты можешь говорить.

-- Что со мной?

-- Ты едва не ушел, Несмех!

-- Ушел? Что было со мной, Эйрис?

-- Потом, Несмех! Ты устанешь!

-- Это ты пела?

-- Я, Несмех! Звала тебя, чтобы ты... Спи, Несмех, спи...

-- Доброе утро, Большой!

Как славно лежать не двигаясь! Как славно быть собой, чувствовать свое тело, руки Эйрис, касающиеся кожи. Не хочется шевелиться, но хочется открыть глаза. Он открывает их и видит над собой легкую желто-зеленую крышу из переплетенных стеблей тростника. Такую же, как в доме, где он родился... Он не в пещере!

-- Где я? -- спрашивает и удивляется слабости своего голоса.

-- Не тревожься! -- Лицо Эйрис. Золотисто-коричневое. Гладкая кожа покрыта светлым пушком, чуть более густым в уголках рта и в ямке под нижней, немного оттопыренной губой.

-- Эйрис! -- с нежностью произносит он и улыбается.

Рука девушки приподнимает его голову, подносит к губам аметистовую чашу с прохладным, розовым, кисло-сладким напитком. Край чаши изнутри покрыт орнаментом неведомого Несмеху письма. Крохотные капельки влаги задержались в штрихах резьбы. Рука Эйрис крепко и бережно сжимает его затылок до тех пор, пока чаша не пустеет.

Откинувшись на мягкую(!) подушку, он вдруг замечает: стоит подольше посмотреть на что-нибудь: письмена на чаше, тростниковые стебли на потолке, маленькую грудь Эйрис, сиреневого краба, бегущего по стене, -- и то, на чем останавливается взгляд, приближается, увеличивается в размерах.

"Это мне знакомо", -- думает Несмех. -- Откуда?"

Ему снились сны. Удивительные сны, в которых было его прошлое и его будущее. Живые видения. Что-то очень важное... Но нет, он не помнит ничего!

-- Тебе лучше? -- говорит Эйрис.

-- Мне -- очень хорошо! -- Он радуется, но счастье его омрачено: он забыл что-то важное.

-- Я расскажу тебе о том, что было?

-- Ты -- знаешь? -- Нет, он не произносит вслух, просто думает. Надо смириться с тем, что он -- забыл!

Эйрис откидывает край одеяла и ложится рядом, обнимает, придвигает его большую голову к своему плечу. По тому, как она это делает, Несмех догадывается: и ложе его, и соприкосновения их тел привычны девушке.

-- Ты прогнал его! -- говорит она.

"Нет, она не знает!" -- разочарованно думает Несмех.

-- Ты прогнал его! Ты был стремительней демона! Даже я видела лишь тень твою и то, что оставлял твой меч!

"О чем она? -- удивляется Несмех. -- Ах да!" Но это было так давно. Сколько жизней назад?

-- Ты напугал его, Большой! До смерти напугал!

-- А я думал -- он убил меня! -- вспоминает Несмех. -- Он схватил меня...

-- Я видела! Но ты ускользнул! Ускользнул, а он убежал! На трех лапах! Как крыса! -- Ее жаркий восторженный шепот обжигает ухо.

-- А что было потом? -- спрашивает он.

-- Ты отдал всю свою силу! -- сокрушенно произносит Эйрис. Жизнь оставила тебя, и ты стал беспомощней новорожденного щенка. А я... Я взяла меч и села рядом с тобой. Но прежде послала зов. Хотя не надеялась, что меня услышат: я... мне тоже досталось.

Эйрис тихо засмеялась, хотя Несмех не находил в сказанном ничего смешного.

-- Я сидела рядом с тобой и ждала: кто придет? Кого Вечное Лоно пошлет взять наши жизни?

Никто не приходил. Но солнце уже коснулось гор, я чувствовала это. И сумерки сгущались. И тишина была вокруг такая, какая бывает в Лоне лишь перед приходом темноты.

Сумерки сгущались, и я услышала треск ломающихся ветвей. Подумала: кто-то из детей Лона идет на запах крови!

А это был краурх. Наш краурх! И девять Охотников. Слушающий послал их за нами. До него дошел мой зов, благодарение богам! А потом мой зов дошел до тебя -- и ты вернулся!

-- Я привык приходить на твой зов! -- сказал Несмех. -- Я ведь твой ученик!

-- Да! Но уже ненадолго! -- Девушка погладила его по щеке.

-- Эйрис? -- спросил Несмех. -- А куда мы шли?

-- Позже, Большой! Ты узнаешь об этом позже! И скоро! Потому что мы пойдем еще раз!

-- Разве этот хорахш был последним в джунглях?

-- В Лоне, Большой! В Вечном Лоне! Нет! Но разве это важно?

-- Когда же мы отправимся?

-- Как только сила вернется к тебе! У нас не много времени: благоприятный срок кончается!

-- Ты любишь загадки! Спой мне песню, которой ты позвала меня из Нижнего мира!

-- Нельзя, Большой! Ее поют только один раз в жизни, и услышать ее можно лишь один раз.

-- Да? А мне кажется, я ее уже слышал прежде!

-- Не ее, другую. Хочешь, я спою тебе балладу о Солнечном Вестнике?

-- Пой что хочешь! Мне важно, что поешь -- ты!

-------------------------

И вновь они шли вдвоем по сумеречному Лесу. Они миновали место, где Несмех выиграл битву с хорахшем. Битву, едва не стоившую ему жизни. Они углублялись все дальше и дальше в мрачную глубину. И с каждой пройденной милей стволы деревьев становились все толще, а полумрак -- гуще. Там, наверху, солнце не прошло и двух третей дневного пути, но даже отблеск луча его не прорывался сквозь тысячелиственные крыши. Влажный, теплый, удушливый воздух отдавал Топью, хотя почва под ногами была суха. Суха и упруга от множества павших, слежавшихся, спрессованных собственной тяжестью листьев. Здесь была особая часть Вечного Лона. Недра его. Ни подвижных лиан, ни вездесущих медовниц. Даже суетливая мелочь под ногами куда-то пропала. Зато повсюду попадались огромные слизни, оставившие влажные полосы в гуще синих и фиолетовых мхов. И косматые бороды, свешивающиеся с нижних ветвей, здесь росли гуще и длиннее. А сами ветви были полностью лишены листвы. И звуки были здесь другие. Булькающие. Словно внутри огромного теплого брюха.

Эйрис уверенно шла впереди. Время от времени она быстро оглядывалась убедиться, что именно Несмех идет за ней.

Молодому конгаю расхотелось смотреть по сторонам. Ярчайшие краски джунглей стали серыми, тусклыми. Никто больше на нападал на людей, никто ими не интересовался. Некому. Одни лишь вялые слизни да пучеглазые застывшие лягушки. И усиливающийся запах гнилой Топи. Толстенные черные петли лиан, спирально уходили вверх по необъятным, гладким, колоннам стволов.

Несмех смотрит на аккуратно ступающие ноги Эйрис, на прогибающуюся под ее весом старую слипшуюся листву. Потом на свои ноги, так же аккуратно ступающие, в узких прочных сапогах. Он оглядывается и видит вмятины - свои собственные следы.

Эйрис замедляет шаг. Она отстегивает клапан капюшона и втягивает носом воздух. Несмех делает то же, и его ноздри улавливают слабый, но очень заманчивый аромат.

Эйрис оборачивается.

-- Уже близко! -- говорит она. И снова быстрым скользящим шагом идет впереди Несмеха.

Запах становится сильнее. Но юноша не в состоянии определить его. То он похож на запах вянущих цветов, то на аромат дорогого вина, то в нем ощущается дым благовоний...

И вот Несмех видит источник запаха. Юноша невольно замедляет шаг. Цветок! Он заметен издалека. И не только потому, что деревья растут здесь очень редко. Цветок огромен: два размаха рук. И он светится!

Несмех замедляет шаг, но Эйрис -- прибавляет. И конгаю приходится бежать, чтобы догнать девушку. Теперь он видит еще один цветок, такой же, с лепестками, наполненными изнутри нежным зеленым свечением. А потом третий, четвертый. Они уже в двадцати шагах от первого цветка...

Эйрис останавливается и поднимает руку: стой! В ее правой руке - меч. Несмех, еще не зная опасности, тоже вынимает оружие. Цветы буквально завораживают его, безумно хочется подойти, коснуться нежных лепестков...

-- Ни шагу дальше! -- говорит Эйрис. -- Смотри! - и показывает на тоненькие, белесые усики паутинной толщины.

-- Смотри!

Подхватив клинком жирного слизня, она швыряет его на белесые паутинки.

Несмех невольно отшатывается: поверхность слежавшейся листвы вскипает. Черное толстое щупальце с множеством извивающихся отростков подбрасывает слизня вверх, ловит, оплетая змеями побегов, и несет к светящемуся цветку. А в центре зеленой чаши уже появляется щель -- быстро расширяющаяся щель с розовой пульсирующей мякотью.

Щупальце опускает облитого желтой пеной слизня на эту мякоть, и нежно-зеленые лепестки один за другим смыкаются, накрывая добычу. А щупальце возвращается обратно и зарывается в листву. Да так ловко, что минуту спустя только белесые паутинки-усики выдают его присутствие.

-- Королева Грез! -- восторженно произносит Эйрис.

-- Это? -- Несмех имеет в виду зеленый цветок, но клинок Эйрис указывает вперед, туда, где за темным древесным стволом медленно разгорается настоящее чудо!

Королева огромна! И сияние у нее не такое, как у меньших цветков, -- желтое золото! Свет ее -- частица солнца, затерянная в джунглях.

-- Идем! -- шепчет Эйрис. -- Но будь осторожен! Если щупальце схватит тебя...

-- Не схватит! -- уверенно говорит Несмех. -- Я чувствую, где они!

Действительно, он чувствует и хищные щупальца, и мощные, бурлящие соками стебли, соединяющие зеленые цветы с их прародительницей, Королевой.

Несмех уверенно движется к ней, и на сей раз Эйрис следует за ним, проходя на расстоянии вытянутой руки от зеленого цветка, Несмех не может удержаться и прикасается рукой к сияющему лепестку.

Великолепная чаша вздрагивает, приоткрывается розовая щель. Но щупальца неподвижны.

-- Идем же! -- торопит Эйрис.

И вот они -- пред Королевой Грез. Могучий стебель-ствол в два охвата толщиной поднимает Цветок выше человеческого роста. Золотые лепестки, обвисшие книзу, так широки, что четверо людей улеглись бы на каждом, не теснясь. Несмех видит -- сияние, которое испускает Цветок, состоит из тысяч блуждающих огоньков, словно бы плавающих на поверхности огромного, как крыло дракона, лепестка. Сияние и чудеснейший аромат так пленительны, что юноша замирает, забыв обо всем...

Шорох ткани выводит его из оцепенения.

Верхний костюм из паутины уже лежит у ног Эйрис. Рядом -- лук и меч. Девушка распускает завязки шелковой рубашки. Кажется, руки Эйрис движутся сами по себе. Взгляд ее обращен вверх, к Цветку. Руки, еще более смуглые в сиянии Королевы, освобождают собранную на затылке косу, и, пока пальцы расплетают ее, бедра несколькими круговыми движениями роняют вниз панталоны из серого дымчатого шелка. Эйрис поочередно поднимает ступни, и скользкая ткань опадает на траву. И одновременно волной рассыпаются по узкой спине пушистые светлые волосы. Загибающиеся кончики их касаются круглых ягодиц, более светлых, чем стройные, напряженные ноги. Эйрис приподнимается на носки и подносит губы к краю золотого лепестка. Веки ее сомкнуты.

Несмех напрягается и делает шаг вперед: он в замешательстве. Видеть обнаженное тело девушки здесь, под сенью Гибельного леса, рядом с растением-хищником, ему невыносимо...

Эйрис, услышав, оборачивается с обычной стремительностью. Зеленые глаза Несмеха встречаются с ее глазами, черными от расширившихся зрачков, обрамленных узкой голубой полоской радужки... И к Несмеху нисходит Понимание...

Он сбрасывает одежду, освобождается от нее с такой поспешностью, словно тонкий шелк жжет кожу. Он весь дрожит, и он видит: такая же дрожь сотрясает тело Эйрис.

Девушка поднимает руку, наклоняет солнечный лепесток. Легко, грациозно, так, будто тело ее невесомо, Эйрис вспрыгивает наверх и распрямляется, балансируя на опустившемся лепестке. Огоньки на поверхности шаткой опоры становятся еще ярче, озаряя снизу блуждающим светом замершую с раскинутыми руками девушку. Распущенные волосы Эйрис, будто поднятые ветром, окутывают мерцающим золотым облаком ее голову и плечи. Кожа кажется перламутровой в золотом сиянии Королевы.

Несмех глядит на Эйрис снизу, и она представляется ему фьёль- фьёль в Волшебном Лесу.

Девушка слегка выгибается назад, и взгляд Несмеха падает на золотистый треугольник внизу втянутого живота.

"Нет, не фьёль! -- думает он. -- Прекрасней!"

И в следующее мгновение Несмех , сам не осознав как, тоже оказывается на раскачивающемся лепестке. Он чувствует подошвами гладкую, как шелк, упругую поверхность. Теплую, как человеческая кожа. Он протягивает руки, но Эйрис со смехом поворачивается и бежит по сияющему лепестку. Несмех видит, как темная щель разрезает огромную, в два десятка локтей шириной, сияющую чашу. Видит, как щель эта стремительно расширяется, обнажая волнующуюся багровую мякоть. Волна ошеломляющего аромата окутывает юношу с осязаемой плотностью. Он перестает дышать, а Эйрис, оттолкнувшись, взмывает вверх и, подогнув ноги, падает прямо в центр гигантского Цветка. Падает и исчезает в нем.

Несмех вскрикивает. Сбросив с себя оцепенение, он бросается вперед, но огненные лепестки Цветка начинают загибаться, поверхность под его ногами внезапно наклоняется, и, поскользнувшись, юноша падает на спину, переворачивается, катится вниз и ударяет лицом влажную, багрово-блестящую, вздрагивающую плоть Королевы. Плоть эта поддается под ним, охватывает голову, Несмех задыхается... И знакомые руки, обняв, вытягивают его из жаркой ловушки. Руки переворачивают его, и юноша видит над собой сияющее лицо Эйрис, а выше -- сияющий солнечный купол Королевы Грез.

Губы, розовые, влажные, открывают ровную линию зубов, прикусивших кончик языка. Эйрис наклоняется, опускается грудью на грудь Несмеха (плоть Цветка мягко и нежно охватывающая его спину, уходит вниз под увеличившейся тяжестью), соединяет полуоткрытый рот с его устами, и в то же мгновение Несмех понимает, чей запах источает Королева Грез -- запах Эйрис!

-- Эйрис! -- выдыхает он, когда после тысячи мгновений губы их размыкаются.

-- Не зови меня -- Эйрис! -- Уста девушки почти прижаты к его уху; шепот оглушителен, как удар грома: -- Зови меня -- Харрок! Возжигающая Пламя!

Несмех вскрикивает: зубы девушки вдруг вонзаются в его кожу, прокусывают до крови.

-- Харрок!

Несмех прижимает ее к себе с силой, от которой хрустят даже ребра дочери Берегового Народа.

-- Харрок!

Прижимает, переворачивает, вминает собственной тяжестью в податливую, как вода, поверхность Цветка. Он распластывает ее, замыкает внутри себя и Королевы.

Эйрис пытается освободиться. Она обороняется почти всерьез. Но Несмех намного тяжелее, и плоть Королевы, его союзник, не дает настоящей опоры той, кто внизу.

Зубы Харрок звонко щелкают, но Несмех ловит ртом ее рот, вдавливает голову в теплую мякоть Чаши, накрывает руками ее бедра, приподнимается на коленях...

Девушка замирает. Несмех видит шевелящиеся губы, но не слышит слов. Ему кажется: время опять замедлилось, но нет, сердце Эйрис бьется еще быстрей, чем его собственный сумасшедший пульс. А может, время замедлилось для них двоих, потому следующее движение чувствуется таким тягучим... Несмех не чувствует сопротивления, не осязает почти ничего. Но тело под ним напрягается, мгновенно каменеет, огромные глаза становятся еще больше, и зрачки вновь затопляют синеву. Бедра под ладонями твердеют, сдавливают его. Несмех отталкивает, отодвигает их, продолжает двигаться, медленно, бережно, и тело Эйрис теряет деревянную твердость, становится упругим. Несмех чувствует затопляющую нежность...

-- Любимый! -- запинаясь, произносит Харрок.

И тут капелька крови касается красной плоти Цветка.

И поверхность Чаши под ними взрывается!

Обхватив друг друга руками, не разделяясь, они взлетают, падают, переворачиваются, перекатываются, подбрасываемые судорожными сокращениями разбушевавшейся Королевы. Ноги Харрок обвивают Несмеха. Их ритм еще быстрее сотрясений Чаши. Дурманящий аромат плещется вокруг. Харрок пронзительно кричит. Несмех кричит вместе с ней. Он сдерживает себя из последних сил, чудовищным напряжением воли, самим этим криком.

Но Харрок сдавливает его с еще более неистовой яростной силой и...

Буря Королевы обрывается так же внезапно, как началась.

Зарождающаяся Жизнь толчками вливается внутрь тела Эйрис. Но тела у нее больше нет. Так же, как и у Несмеха. Души их замирают, как замирает все вокруг Королевы Грез. Замирает потому, что внутри нее, заполняя собой весь солнечный шатер, проливаясь наружу, проникая в каждую частицу Жизни, на сотни шагов вокруг звучит ПЕСНЬ ФЬЁЛЬНОВ.

Несмех возвращался.

Почти двадцать лет миновало с тех пор, как, повинуясь воле Натро, а вернее -- более высокой воле, привезли его на спине краурха к восточной границе Гибельного Леса. А с ним - недавно рожденного сына. Но не было матери ребенка. Так велено. Она оставалась в Городе-на-Берегу. Утешением ей было пророчество Слушающего: вернется к ней ее любимый, и сына своего увидит она в зените славы. И умерили ее боль, так же, как и боль Несмеха. Умерили магией. И магией же была взята у конгая большая часть его обретенной силы. Большая, но не вся; а главное, осталось ему чудесное искусство, дарующее Слышавшему Пение власть над прекрасным. Все, к чему с сердцем прикладывал он руку, становилось тенью Чудесного. Но память оставили ему. Потому сейчас, в преддверии возвращения, трепетало его сердце. Жестоко было отнять у него данное на столь долгое время. Но те, кто дают, владеют правом отнять. Потому что редко бывает так: человек управляет своей судьбой. Чаще -- Судьба управляет смертным.

Крепко связанный плот неторопливо нес Несмеха по Зеленой Реке. Человек смотрел в мутную воду. Быстрые тени скользили под ее поверхностью. Иногда мелкая рыбешка стрелкой выбрасывалась из воды, спасаясь от хищника. Несмех смотрел в реку. А на него сверху смотрели хищные пятнистые урги Гибельного Леса. Летающие твари кружились над ним, но напасть не решались. Инстинкт подсказывал им, что от человека лучше держаться подальше.

Почти месяц прошел с тех пор, как бежал Несмех из лагеря ссыльных, от берега другой реки, тоже впадающей в море Зур. Десяти дней хватило бы судну, чтоб, отойдя от лагерного причала, спуститься вниз, проплыть вдоль изрезанного бухтами побережья, подняться вверх по Зеленой, известной среди обитателей Юга как Проклятая, -- и достичь Города-на-Берегу.

Несмех не плыл на корабле. Он был беглец.

Нынешний лагерь ссыльных, тот, в который привезли зодчего Тилода, был совсем не похож на вольное поселение двухвековой давности. Больше не было маленьких "крепостей", в которых ссыльные как могли боролись за свою жизнь. Теперь обширное пространство на берегу реки, очищенное от леса, напоминало небольшой город. К причалам речного порта трижды в месяц, а иногда и чаще подходили купеческие суда. И отходили -- доверху груженные добытым руками ссыльных: древесиной, мехами, кожами, снадобьями и пряностями, семенами и целыми деревьями, которые задорого покупали для своих парков соххоггои. Только здесь, в южном Конге, растения-хищники были столь разнообразны и кровожадны.

Ссыльных стерегли опытные воины. Немалые деньги платили здешним стражникам. За два столетия не раз пытались сосланные на Юг поднять восстание. В первое столетие бывало, что -- успешно. Благодаря помощи, приходившей ниоткуда. Но в последнее время лишь отдельные смельчаки да небольшие группы решались на побег.

Для тех, кто работал в Лесу, бежать было несложно: охрана больше смотрела по сторонам, чем на подопечных, а огромные вышколенные псы были приучены следить, чтоб на самих воинов не напал какой-нибудь зверь или обезумевший ссыльный. Бежать легко. Но никто никогда не решался бежать в сторону Леса. Старались украсть или захватить лодку, чтобы по реке спуститься к морю. Но на побережье тоже была стража. Куда более бдительная. И все же у беглецов оставалась надежда: человек может обмануть человека. Гибельный Лес обмануть невозможно. В нем -- только смерть.

Несмех бежал в Лес. Первый беглец в Лес -- за две сотни лет. И одолел две мили прежде, чем отсутствие его было замечено и собаки-сыскари помчались по следу. Может быть, они и догнали бы Несмеха, но змея-шипоглавка напала на одного из псов. Ценное животное околело меньше, чем за минуту. Погоня была прекращена. Обученные собаки дороже беглеца. Пусть его ловит Гибельный Лес.

На это и рассчитывал Несмех. Чутьем выбрал он направление и бежал ровной охотничьей побежкой, сменяя одну тропу на другую. И сумрачные своды Вечного Лона пели над ним Песню Жизни. Сейчас не охотником был Несмех. Но пока еще и не жертвой. Одежда на нем была такая, как подобает. Иначе разве могли бы ссыльные работать в Гибельном Лесу? Конечно, до костюма Черных Охотников далеко, но стрекала и шипы ему не угрожали. Нужно лишь успеть засветло пробежать, десять миль, расстояние, отделявшее берег реки от края Великой Топи. Топь -- не Лес. Там много безопасней. Хотя к Несмеху и вернулось его чутье, едва он оказался в Лесу, но ночью Вечное Лоно наверняка взяло бы его жизнь.

Надежда придавала силы конгаю. И еще он нашел меч. Старый, заржавленный, но вполне пригодный для боя. На половину клинка врос он в древесный ствол, и синие хлопья мха свисали с рукояти. Несмеху потребовалось полчаса, чтобы освободить оружие.

Ему повезло вдвойне. Он нашел меч уже у самой границы Топи, где густая трава срослась в сплошной зеленый ковер, чавкающий под ногами. Найди Несмех оружие раньше -- бег его замедлился бы и он не смог бы вовремя достичь границы Топи. А меч -- дар Судьбы. Оставлять его нельзя.

Несмех успел. Когда солнце скрылось за кромкой гор, он уже лежал на плавучем островке посреди зеленой душной протоки, и сырое мясо пойманной лягушки наполняло его желудок. Не лучшая пища, но достаточная, чтобы остаться в живых. Здесь безопасно. У Великой Топи свои чудища, но большинству из них Несмех был неинтересен.

Двадцать шесть дней плыл он на крохотном, шесть шагов в ширину и восемь -- в длину, плавучем островке. Пищей Несмеху служили лягушки, грибы и редкие в болоте съедобные плоды. Путь его был извилист, как полет медовницы над цветочной поляной. Часто не вперед, а назад вели тинистые протоки. Каждое утро смывал он затхлой водой с кожи нежную зеленую плесень. В конце первого десятидневья чуть не умер от неведомой болезни. Но -справился. И, как дар, вернулось к нему утраченное чувство потока, влажной стихии Воды. Великая Топь покорилась ему, хотя пути ее не стали намного прямей. Может быть, и нужны были эти двадцать шесть дней, чтобы освободить окончательно Охотника Несмеха от зодчего Тилода. И тот, кто плыл сейчас по Зеленой Реке, был совсем не тем, кого схватили фарангские стражники, одурманив пыльцой сонного гриба. С этим им было бы не совладать!

Неспешно течет Зеленая Река, называемая глупцами Проклятой. Ненамного быстрей сонной ленивой Фуа. Неподвижно сидит Несмех на связанных лианами полых стволах розового болотного тростника. Сидит, смотрит в подвижную воду. Ненужное, лежит рядом весло. Власть над водой -- снова с ним, и несет его Зеленая вниз, не приближая ни к одному из берегов. И огибают плот быстрые светлые смертоносные тени. Несет его Зеленая туда, где изгибается ее широкое русло, отекая невысокую гору из мягкого камня. Там ждет его Город-на-Берегу, тот самый, из-за которого называют на Побережье Черных Охотников Лона Береговым Народом.

"Первый шел по жестким травам.

Влево, прямо или вправо.

Шел легко, как ходят звери.

Шел.

Шел Второй за первым следом.

Думал, что идет он к Свету.

Шел, не зная, только веря

В Путь.

За Вторым прошедший Третий

Полагал, что шел к победе.

Он толпу калек с собою

Вел.

А Четвертый рысью тряской,

Вожделея, но -- с опаской,

Крался следом, тихо воя.

Жуть!

Пятый шел, вокруг не глядя.

Шел без цели, скуки ради,

Так, перебирал ногами,

Спал.

А Шестой шагал сурово.

В Путь его, как и Второго,

Веры беспощадный пламень

Гнал.

Лишь Седьмой, ступавший тихо,

Знал, когда приходит Лихо.

И к кому оно приходит,

Знал.

Первый шел по жестким травам..."

ПЕСНЯ

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ КНИГИ