/ / Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Меч на ладонях

Паладины

Андрей Муравьев

Тянутся по пыльным дорогам обозы первого крестового похода. Где-то тут, среди опоясанных мечами паломников, шагают археолог и казак из 1906 года, красноармеец из 1939 и фотограф дикой природы из 1999.

Нелегок путь. В спину дышат могущественные враги, не желающие мириться с провалом эксперимента, кончаются патроны, гибнут близкие. Тиски сужаются… Но переброшенные из привычного двадцатого века в век одиннадцатый друзья упрямо идут к своей цели. Домой!..


Андрей Муравьев

Паладины

ВМЕСТО ПРОЛОГА

1096 год. Окрестности Флоренции

Дождь лил уже вторую неделю. Дороги благословенной Италии, которые ни разу не ремонтировались со времен цезарей, превратились в хлюпающие, вязкие, залитые водой трясины. Путешествовать по ним могли заставить только крайняя необходимость, нужда или приказ – все то, что порой заводит нас туда, куда никто и не думал попадать сам или посылать другого…

По самому краю древней брусчатки, уже полуразобранной на хозяйственные нужды сметливыми местными жителями, едва тянулся небольшой кавалерийский отряд. Прикрытые водой ямы на теле старой римской дороги могли стать настоящей ловушкой, грозившей переломать ноги животным и шеи их горемычным хозяевам. Всадники старались держаться менее опасной обочины.

Лошади брели, обреченно вытягивая копыта из чавкающей грязи. Люди в потертых кожаных шапах[1] устало поглядывали вверх. Свинцовые облака закрывали небо до горизонта, не оставив садящемуся светилу даже щелочки.

Ехавший первым рыцарь недовольно вздохнул. Быстро темнело, ветер усиливался, вот-вот моросящий дождик сменится канонадой ливня, превратит дорогу с забитыми стоками в бурлящую реку, а до ближайшего селения ещё два часа пути.

В этом месте дорога петляла, обходя холмы. Заросли кустарника, оккупировавшего склоны, выглядели стеной. Над кустарником кружили птицы.

Всадник нахмурился, остановил коня и поправил перевязь меча.

Увидев его озабоченность, подтянулись остальные. Только замыкавший кавалькаду толстяк на упитанном муле все так же меланхолично подгонял двух гужевых лошадок с тюками по бокам.

Колонна остановилась, и тут же из кустов ударил арбалетный залп.

Будь путешественники поближе к опасному месту или видимость получше, и можно было бы поставить крест на судьбе небольшого отряда, но провидение внесло коррективы в план налетчиков. Плохая погода и нервозность предводителя нападавших подарили путникам шанс на спасение.

Из семерых всадников трое были убиты на месте, у двух пали лошади, но когда из зарослей на дорогу хлынула толпа налетчиков, ее встретили не испуганные торговцы, но воины, готовые продать свои жизни дорого.

Двое их них спешились и, пока их товарищи выбирались из-под павших скакунов, поставили лошадей таким образом, чтобы прикрыться от стрел. В руках замелькали клинки. Убитые лошади, одна из которых еще дергала ногой, служили дополнительной, хотя и недолговременной защитой.

Первый бандит, попробовавший с разбегу перепрыгнуть труп животного, рухнул с проломленной головой. Тут же наземь полетел второй, получив в живот короткое копье. Дальше путешественникам пришлось совсем туго. Две дюжины разбойников мешали друг другу, создавая тесноту на узком участке дороги, но их было столь много, что о контрударе не приходилось и мечтать.

Сверкающая восточная сабля, как яркая лента базарной танцовщицы, мелькала среди частокола копий и мечей. Высокий грузный рыцарь в дорогой германской кольчуге, ухая и приседая, как будто танцевал среди волн смерти, накатывавших на него. Сталь в его руках легко находила близкие цели. Вот один из врагов осел, держась за вспоротый живот, второй отпрыгнул, зажимая рассеченное плечо, третий завертелся на земле, оглашая округу животным криком: рыцарь отсек ему руку по самый локоть.

Слева золотопоясного воителя прикрывал суровый бородач в норманнской одежде. Большой круглый щит его быстро покрылся насечками от ударов, но за это время здоровенная лангобардская секира норманна отправила к праотцам четырех врагов. Справа оборону держал невысокий рыжий крепыш с длинным сакским боевым топором. Его дела обстояли хуже. Выбравшись из-под убитого коня, он не успел снять щит – его кольчугу уже в некоторых местах окрасила первая кровь, а из предплечья торчал обломок стрелы. Но воин еще крепко стоял на земле, окружив себя смертоносной каруселью. Топор на длинной рукояти то зависал в воздухе, выбирая цель, то обрушивался вниз или скользил вбок, круша ближайших противников. Постоянно меняя хват на древке, раненый путешественник внезапно увеличивал или уменьшал радиус действия своего оружия, чем сеял сумятицу в рядах неприятеля.

Четвертый из путников в начале боя взялся было за меч, но через несколько мгновений отошел за спины товарищей. Нагнувшись к своему павшему жеребцу, он несколькими ударами кинжала освободил притороченный у седла сверток. Промасленная холстина разошлась, открывая вороненый ствол.

– Sbrigatevi, stronzi! О finitegli, oppure dategli il posto alle lancette![2] – несмотря на перевес, предводитель нападавших заметно нервничал, срывая голос в бесполезных приказах. Оставаясь у подножия холма, окруженный полудюжиной телохранителей, он пробовал руководить боем… Получалось плохо.

Когда грохнуло и запахло серой, те разбойники, которым не нашлось места в первых рядах, еще успели бросить взгляд на небо. Но гром ударил не с небес. Вынырнув из-за спин товарищей, четвертый путник сжимал в руках небольшой, странного вида арбалет с толстенным болтом на ложе, извергавшим огонь и гром.

Оторопевшие от необычного оружия, оглушенные разбойники потеряли вмиг почти половину отряда и тут же обратились в бегство. Автоматчик перевел огонь на командную группу противника.

Щиты оказались слабой защитой. Тяжелые пули шутя прошивали их.

Под свинцовым дождем полегли рослые телохранители, грудью закрывшие своего патрона от невиданной напасти. Глава налетчиков, закутанный в длинный плащ, пытался скрыться в зарослях, но стрелок был беспощаден. Экономная, в три выстрела, очередь отбросила бездыханное тело в канаву.

Бой был закончен…

Рыцарь присел, утирая пот. Лангобард, у которого даже дыхание не сбилось, деловито прикончил нескольких раненых врагов и начал срезать их кошели. Сакс опустился на круп убитого коня, зажимая рану. Его пошатывало.

Автоматчик некоторое время еще держал под прицелом кусты, но врагов больше не появлялось. Подождав немного, он вернулся к телам спутников, выбывших из боя в самом начале. За ним молча наблюдал рыцарь.

Убедившись, что жизнь покинула всех троих, автоматчик глубоко вздохнул. Он поднял взгляд на командира отряда и отрицательно покачал головой.

Рыцарь выругался сквозь зубы, встал и двинулся в сторону канавы, на дне которой упокоился предводитель нападавших. Следом подтянулись остальные.

Наконец-то небо разродилась тем, что давно обещало. Будто кто-то наверху повернул ручку, и на землю вместо легкого моросящего дождика хлынули потоки, реки, океаны воды, смывая с лиц мертвецов грязь и кровь, разглаживая гримасы боли и отчаянья, унося с собой все то, что давало представление о последних мгновениях их жизни.

Рыцарь нагнулся над телом, перевернул его и, отбросив закрывавший лицо мертвеца капюшон, громко выругался. Все его сомнения исчезли. В налитые серой влагой небеса смотрели большие глаза с неправдоподобно вытянутыми огромными черными зрачками.

Глава 1

ПОХОД БЕДНОТЫ

Те, кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты.

Урбан Второй

1

Молодой таможенник с дежурно кислым выражением лица лениво уставился на единственный баул иностранца:

– Это все?

Тот послушно кивнул.

Таможенник почесал запотевшую шею и нехотя пододвинул к себе спортивную сумку с яркой надписью «Nike» на боку.

– Что-либо запрещенное к ввозу на территорию Российской Федерации, оружие, наркотики?..

Иностранец улыбнулся и ответил на ломаном, но понятном русском:

– Спасибо, мне не нужно.

Желваки на скулах таможенника заходили, а его рука, уже протягивающая гостю великой державы паспорт для дальнейшего следования к выходу из зеленой зоны, отдернулась.

– Приколист?! – полуугрожающе-полувопросительно промычал он риторический вопрос, окидывая взглядом крепкую, но невысокую фигуру канадца.

Разгореться конфликту было не суждено. Маленькая белокурая красотка, уже прошедшая все досмотры и таможни и только что кокетливо щебетавшая этому же сотруднику о том, как она будет рада увидеть красоты Северной Венеции, порхнула к канадцу, все так же ухмыляющемуся, и схватила его за рукав:

– Торвал, братец, опять ты со своими шуточками!

Она перевела невинный взгляд голубых глазок, так мило стрелявших из-под челки белокурых волос, на надувшегося мытаря:

– Господин таможе-е-енник, вы должны простить моего брата. – При этом лицо ее осветила такая очаровательная улыбка, что набычившийся было русский против воли улыбнулся в ответ. – Эти финны!!! С ними просто невозможно ехать! Кошмар!

Девушка доверительно перегнулась через терминал и тихо проворковала театральным шепотом:

– Они пьют водка so much! Это – ужас!

Красавица закатила глазки и подхватила под руку виновника только что возникшей сумятицы.

Хмурящийся таможенник еще немного покрутил в руках паспорт канадца, но не устоял под напором бездны белокурого обаяния, вздохнул, улыбнулся уже намного шире и искренней и протянул иностранцу его помятый и затертый на углах документ:

– Добро пожаловать в Российскую Федерацию.

В ответ красотка еще раз мило улыбнулась и под ручку со своим братом упорхнула из зоны досмотра. Таможенник несколько секунд смотрел им вослед, опять протер быстро запотевающую шею и призывно махнул рукой кучке граждан братского Казахстана, терпеливо ожидавших своей очереди. Шел июль 2002 года.

2

– Торви, ну ладно тебе. – Кати не хотела сидеть в маленькой комнате питерского полулюкса и жаждала приключений северной столицы России. – Ну что случится, если мы сходим повеселиться?! Давай!

Они были погодками, но двадцатидвухлетний Торвал был старше и считался более ответственным. Именно под его гарантии ее и отпустили в путешествие по Европе, в которое входило посещение исторической родины семьи Сигпорссонов Финляндии и краткосрочный country[3] -экскурс по Карелии с обязательным посещением мест боевой славы деда.

Кати хотела до максимума сократить эту часть вояжа, заменив прелести нетронутой природы, включающие комаров и болота, максимально плотным графиком веселья в ночных заведениях бывшей столицы Российской империи. Раз уж ей пришлось ехать в эту серую, безрадостную глушь, то все тяготы и лишения надо было скрасить, насколько это вообще возможно в такой дыре. Уместно уточнить, что глушью и дырой светловолосая канадка считала именно город на Неве, предмет гордости почти каждого россиянина.

– Ну, давай, а? – Она призывно заглянула в глаза брату, изучающему по карте примерный маршрут путешествия.

– Нет.

– Да ладно тебе. – Девушка хихикнула. – Неужели ты веришь сказкам деда?

Торвал отложил карту, повернулся к мгновенно притихшей хохотушке и начал молча изучать ее лицо.

Та смутилась.

– Ты только не обижайся, пожалуйста. Но ведь в самом деле… – она уже и не рада была, что решилась задеть своего хмурого братца. – Деду-то без малого девяносто было, когда он нам это рассказал.

Брат молча встал, подошел к сумке и извлек из бокового кармана дорожное портмоне, из которого на свет через секунду появилась маленькая продолговатая визитница. Только в этом атрибуте делового человека хранились не клочки мелованной бумаги с яркими логотипами компаний и телефонами их представителей, а несколько запаянных в пластиковые футляры серебряных монет.

– А это тогда что? – спросил он риторически.

Девушка легкомысленно пожала плечами:

– Ну, серебро… – Она тут же спохватилась: – Так ведь нам сказали, что это не настоящие монеты. Помнишь? Эти парни из конторы Фейлоада еще анализ проводили, сказали, что это новоделы!

Она победно взглянула на брата. К ее счастью, отходчивый Торвал уже улыбался и покачивал головой:

– Во-первых, они и должны быть новоделами. Монеты ведь не в земле лежали, а с дедом попали сюда. Это раз!

Он загнул палец на руке, и Кати кивнула в знак того, что поняла брата и разделяет его мнение.

– Во-вторых, дед сказал, что у него был целый мешок этих монет, который он, по-видимому, потерял в туннеле, значит, мы окупим все расходы хотя бы на цене серебра. Это два!

Он загнул еще один палец, и снова сестра послушно кивнула.

– В-третьих, если дед был прав… – Торвал сделал паузу. – Если это все – правда…

Глаза канадца загорелись, и Кати завороженно смотрела, как стремительно менялась фигура брата. Его спина выпрямилась, плечи расправились, а подбородок приподнялся.

– Если это – правда, то нас ждет такое приключение, что…

Кати постаралась максимально использовать момент.

– Я думаю, все будет так, как сказал дед. Все у нас получится! – Она тряхнула челкой. – Но если уж мы попали в эту жутко цивилизованную Северную Пальмиру, из которой можем надолго уехать в места куда более дикие, где нет вообще ничего, не считая болот и лесов, то, может быть… все-таки… чуть-чуть повеселимся? Ведь нам предстоит сидеть в этом убогом номере еще два дня! – Она заискивающе заглянула в глаза брата. – Давай сгоняем на ночной сейшн. Тут же должна быть клубная жизнь! – Кати протянула Торвалу целую кипу распечаток. – Я в Интернете читала! – Она начала перебирать пачку брошюр. – Вот посмотри. Молодежный бар, дискотека, казино… Или вот.

Пока она взахлеб перечисляла интересные, по ее мнению, места, брат вернулся к изучению карты и на слова сестры реагировал слабо.

Через пару минут, поняв, что говорит сама с собой, Кати умолкла, обиженно надулась и нахохлилась.

Торвал оторвался от стола, сделанного из ужасных древесно-стружечных плит, за которым, наверное, пили чай и водку несколько поколений коммунистов, и поднял взгляд на демонстративно молчащую сестру:

– Если ты хочешь, завтра сходим в Эрмитаж.

Ответом на это заявление был протяжный возмущенный возглас и пролетевшая мимо головы диванная подушка.

Двумя этажами ниже к полусонной даме, в гордом одиночестве сидящей за регистрационной стойкой, подошел невысокий мужчина средних лет. Портье оценивающе окинула взглядом потертый плащ, дипломат, помнящий еще Ельцина в его лучшие годы, старую шляпу и лениво бросила на стол бланк. Еще один командировочный.

Но незнакомец разочаровал. Вместо паспорта он открыл небольшую корочку красного цвета и продемонстрировал ее даме, не выпуская из рук. Тусклые глаза мужчины при этом невыразительно смотрели куда-то за спину женщины.

Дама подобралась:

– Чем могу?

Незнакомец не спеша убрал удостоверение.

– Дайте мне список всех, кто заселился к вам сегодня… Вместе с номерами комнат.

Портье выдохнула, попробовала улыбнуться и торопливо протянула человеку книгу регистрации.

3

Проснулись они очень поздно. Разница в часовых поясах давала о себе знать.

Кати, едва позавтракав, тут же ускакала на экскурсию по питерским магазинам. Брат поднялся в номер.

Пока сестра дуется, спорить с ней бесполезно. Пускай действительно развеется. Для него же была другая программа.

Торвал проследил из окна, как от парадного входа уехало желтое такси со своенравной мисс Сигпорссон.

Пора и ему. Он сменил дутую куртку на неприметную темную ветровку, яркие кроссовки – на коричневые туфли. Так незаметней. Потом вызвал такси.

Когда машина проехала уже пару кварталов, Торвал вспомнил, что забыл в комнате бумажник с монетами. Пришлось возвращаться. У отеля было два входа, и парень решил сэкономить время, поднявшись не там, где он выходил. Так теперь получилось бы быстрее.

Торвал прошел мимо скучающего портье, легко взбежал по лестнице.

Дверь в номер была приоткрыта.

«А говорят, что русский сервис плох. Только вышел, уже порядок наводят», – подумал он, вошел и… замер.

Вместо убирающей кровать горничной спиной к нему, согнувшись, шарил по их сумкам незнакомый мужчина. Ростом ниже среднего, в неброской одежде.

– What?!

Незнакомец отреагировал быстро – подскочил, развернувшись, и выбросил в сторону входа руку. Тугая струя из баллончика пропорола воздух в том месте, где мгновение назад был вошедший.

Вбитые тренировками рефлексы канадца сработали быстрее его нее сознания. Тело ушло с линии атаки, левая нога довернула носок, а правая уже начала путь вверх.

Короткая серия ударов в корпус и живот была принята незнакомцем на блок. Ответный свинг был только для виду. Проигрывавший в сложении коротышка добавил такой же левый хук и бросился в ближний бой, сводя на нет преимущество роста у противника.

Торвал чуть не проморгал классный апперкот, а через полсекунды уже летел куда-то между кроватью и столом. Подсечка!

Добивать парня вор не пошел. Влетев в свое же облако газа, коротышка закашлялся и опрометью бросился в открытую дверь.

Спустя несколько секунд за ним выскочил канадец. В коридоре уже никого не было.

Внизу толстая дама, сидящая за стойкой регистрации, уверила его, что никто мимо нее не пробегал и не проходил, хотя глаза женщины при этих словах подозрительно бегали. В ответ на предложение вызвать полицию портье так странно посмотрела на Торвала, как будто перед ней стоял совершенный дурачок.

Сигпорссон вернулся в номер, вызвал по сотовому сестру. Кати поупиралась, но явилась через полчаса.

Еще через сорок минут они покинули гостиницу.

В такси, увозящем их в сторону вокзала, Торвал под непрерывный зудеж сестры вспоминал, что же такого необычного он заметил в незнакомце. Лицо? Тату? Может, пальцев не хватало на какой-то руке? Ведь резало что-то глаза?!

Парня передернуло. И верно… Глаза! Необычные, широкие, похожие на большую черную миндалину… С неестественными, громадными черными зрачками…

Сигпорссон вытер выступившую испарину.

4

1095 год

Новое – это всегда забытое старое. И, что бы ни случалось на свете, всегда найдется тот, кто вспомнит, что похожее уже где-то когда-то имело место, и, возможно, не раз.

Но тому, что захлестнуло осенью и зимой 1095 года Европу, не находили аналогов даже самые знающие мудрецы. Творилась история. Плохая ли, хорошая – то, что сейчас происходило в деревнях и городах Франции, Бургундии, Прованса и Нормандии, в Лотарингии, Тоскане и Наварре, что кипело в головах бессчетных слушателей захлестнувших Европу тысяч проповедников, ведомых не знающим усталости «Вестником Господа» Петром Пустынником, – все это было внове. Все в первый раз.

К каждому человеку с тонзурой, появившемуся в селении, подбегали сразу, как дети бегут к отцу, принесшему сладости. Его обступали, спрашивали, задавали вопросы и слушали, слушали. Речь Урбана Второго о притеснениях христиан разошлась по Европе, в течение месяца достигнув самых ее закоулков в виде слухов и сплетен. Слова обращения передавались, искажались, дополнялись. Слезы христиан Азии утраивались, зверства еретиков, захвативших Гроб Господа, удесятерялись, и скоро не было в городах и весях того, кто остался бы к этому безразличным.

Крест принимали селениями. Как ни старались настоятели церквей остановить волну чересчур уж пылкого энтузиазма, захватившую прихожан, остудить горячие головы, напомнив им о словах самого Святого Петра, ничего у них не получалось. Крест принимали и рыцари, ведущие за собой копье или целый баннер,[4] крест принимали и пейзане, у которых из вооружения были только заточенные проржавелые косы и обитые железом дубины. Сотни раскаявшихся разбойников шли к замкам сиятельных сеньоров, требуя принять их в формирующиеся отряды. Десятки тысяч монахов молили настоятелей отпустить их в паломничество. Сонмы блаженных обещали рай избравшим путь, повторяя обещания Ватикана: сохранение всего имущества ушедших в поход, освобождение их на время паломничества от всех тяжб и преследований, прощение всех грехов. За такое можно было и пострадать.

Нередко на дорогах можно было увидеть, как целая деревня снялась с места, распродав за бесценок имущество и кров, и направляется в святой край, где земля «течет молоком и медом». Грязные ручонки деток послушно держатся за подолы матерей, а отцы семейств, сжимая вилы и дубины, внимательно всматриваются вдаль с каждого холма. Скоро ли явятся им земли Иерусалима?

Наивно, горько, страшно, но в то же время – волнующе, призывно и возвышенно.

В Европе творилась история.

5

Высокий норманн в длинной кольчуге, прикрытой военным плащом, и с замотанной в холстину секирой за плечами легко спрыгнул с мостиков причалившей к пирсам галеры. Портовые охранники проводили тяжелыми взглядами фигуру иноземца, но останавливать скандинава никто не стал. Трогать вспыльчивых берсерков всегда было себе дороже. Покинет незнакомец пристань и все – дальше он уже проблема городской стражи. Просыпающаяся Генуя бурлила, и проблем хватало и так.

Викинг споро проскользнул через месиво портового сброда, миновал улицу корчмарей и менял, обогнул квартал зажиточных купеческих семейств. Его путь лежал в пригород.

Через полчаса он стучал в низкие двери неприметного дома.

– Кто?!

Ответить не дали. Дверь распахнулась. В живот гостю смотрел взведенный арбалет. На лице скандинава не дрогнула ни одна мышца. За спиной тучного увальня, чьи свинячье глазки буравили посеченное шрамами лицо норманна, послышался старческий голосок:

– Кто там, добрый Жак?

Ответил викинг:

– Я к мастеру.

Толстяк осклабился:

– Нету здеся такого…

Болт ткнулся в живот.

Дальше события развивались быстро. Ладонь скандинава неуловимым движением отбросила в сторону взведенное оружие толстяка, а кулак влетел в то место, где мгновение назад находилась голова стрелка. Но увалень с непривычной для людей его сложения реакцией успел присесть… чтобы получить в нос коленом.

Тело охранника еще не упало на пол, как викинг был уже внутри.

Сидевший за широким, выскобленным добела столом старик лишь открыл рот для крика, как перед ним звякнул внушительный кошель, положенный рукой вошедшего.

Викинг молчал. Старик перевел взгляд с кошеля на замершего скандинава, потом на тело у входа. Двери распахнулись, и в комнату влетели трое мужчин. Одетые в неброские одежды купеческих подручных или мелких торговцев, они рассыпались по комнате, окружая вошедшего. В руках каждого блестела сталь: меч, короткий абордажный топорик, стилет.

Старик молчал. Замер вошедший.

– Ты уверен, что попал туда, куда хотел, добрый человек?

От входа послышалось короткое покашливание. На пороге стоял закутанный в длинный плащ мужчина. Опущенный на глаза капюшон полностью закрывал лицо.

Троица отреагировала мгновенно. Стилет свистнул в воздухе, устремляясь в цель. Мечник прикрыл собой отпрянувшего и упавшего у двери во внутренние комнаты старика, воин с топориком напал на викинга. Скандинав легко ушел от выпада, принял второй удар на стальное обручье и коротким тычком в висок отправил противника в нокаут. Ошарашенный метатель удивленно уставился на собственный стилет, который человек в плаще словил за лезвие и теперь подбрасывал на ладони.

– Стойте! – Голос норманна перекрыл крик старика, которым тот призывал подкрепления.

Генуэзец затих на долю секунды.

– Мы пришли сделать заказ, мастер.

Мечник дернулся в сторону скандинава, но старик ухватил его за лодыжку.

– Ты, наверное, ошибся, добрый человек?

Ответил человек у входа:

– Ты уже выполнял для нас небольшие заказы, маэстро… Теперь же пришло время для большого дела, – голос звучал напевно, с легкой хрипотцой.

Старик присел:

– Господин… Аиэллу?

Незнакомец отбросил капюшон:

– У нас для тебя есть отличная работенка…

6

15 августа 1096 года. Флоренция. Селение Чиробьяджио. Вилла «Золотая горка»

Костя Малышев лениво повернулся к солнцу другим боком. Как быстро, однако, забываются старые привычки! За неполный год понятия о хорошем отдыхе, привитые ему с детства, поменялись полностью. Скажи ему кто еще полтора года назад, что, живя в десяти километрах от Средиземного моря, он за все лето только два раза искупается, Малышев бы рассмеялся.

В дверь деликатно постучали. Рот был занят, и Костя просто запустил косточкой от сливы в резную инкрустацию стеновой обивки. Для верности туда же полетел и серебряный кубок. Вот ведь сволочи! Раз в две недели решил отдохнуть, выспаться, нажраться и забыться, ан нет! И тут делами донимают!

Дверь чуть-чуть приоткрылась, в щель кто-то протиснулся. Силуэт был знакомый.

– Ба! Так это ж Захар!

Бывший красноармеец широко улыбнулся и обнялся с бывшим фотографом, вскочившим ему навстречу.

– Ну, рассказывай, что новенького привез? Какие новости при дворе?

Захар и Тимофей Михайлович ездили в город Пюи, где находился двор понтифика. Они были вызваны туда папским легатом, пожелавшим услышать от очевидцев о секте еретиков и сатанистов, затянувшей в свои сети самого германского императора.

Монтейльский епископ Адемар де Пюи, номинальный глава похода и легат папы, происходил из боковой ветви графов Валентинуа, рода, восходящего к Карлу Великому, и слыл очень въедливым человеком. Если уж ему по дороге к Гробу Господню предстояло встретиться не только с сельджукскими[5] эмирами, но и с неизвестной ему сектой, то глава войска желал лично выяснить как можно больше о возможностях новых противников.

Пригодько на вопрос Кости пожал плечами. Был он весь засыпан мелкой пылью, потный и разговорам явно предпочитал кувшин с прохладным разбавленным вином. Подождав, пока друг утолит жажду, Малышев повторил вопрос.

На этот раз сибиряк сумел ответить:

– Что нового? Да в общем-то и ничего… Разве что войска из Пюи скоро выйти должны, так меня Михалыч к тебе послал, велел сказать, чтобы ты сбирался в Константинополь.

Красноармеец оторвал ножку от жареной курицы.

– Да еще нас пару раз пробовали на тот свет отправить… То ли нас, то ли местного судью, тут уж разобраться сложно… Налет сделали – человек сорок нагнали. Если б не автомат – положили бы… Потом в гостинице, на дворе постоялом, бучу учинили.

Малышев чертыхнулся:

– Опять?!

Пригодько, рот которого был забит едой, только кивнул и пробурчал:

– Угу! – Он проглотил кусок и добавил: – Так что Михалыч просит вас тут поторопиться. В поход поскорее. Уж больно тут желающих много на шкуры наши.

За последний год дела компаньонов пошли в гору. На деньги, полученные от Иоланты де Ги за найденную казну баронетства, и остатки от выкупа богатого пленного, захваченного Костей в войне с Миланом, русичи должны были совершить путешествие в Эдессу, столицу одной из провинций государства сельджуков. Именно там находилось капище богини, поклонники которой вытянули из разных годов двадцатого века четверых представителей будущего этого мира. Вытянули, чтобы поспрашивать и отправить в могилу, но… частенько случается, что судьба выкидывает самые неожиданные фортели. Таким образом, планы секты полетели в тартарары благодаря вмешательству местного ярла. Но сектанты сумели увезти прибор, который перенес четверых товарищей в новую эпоху, и так как все четверо выходцев из будущего стремились попасть домой, то собратья по несчастью двинулись на поиски нового прибежища своих врагов. Попав в Европу, они оказались при дворе Генриха Четвертого, императора Германской империи, откуда вынуждены были бежать в Италию вместе с женой императора, дочкой киевского князя Евпраксией Всеволодовной, нареченной после венчания и перехода в католичество Адельгейдой. Папа Римский помог им укрыться от гнева императора. При этом беглецы, даже не прилагая особых усилий, по сути дела спровоцировали то мероприятие, которое впоследствии получит название Первого крестового похода. Из-за того, что поход в Палестину ради освобождения Гроба Христова из рук иноверцев фактически означал объявление войны всему мусульманскому миру, четверка была вынуждена остаться на время в Италии. Попасть в азиатские зинданы в качестве католических шпионов им не хотелось.

Костя все это на время забыл. И немудрено! За год, который они вынуждены были провести во Флоренции, «полочане», а именно выходцами из далекого Полоцка представлялись здесь соратники, развернулись. Деньги, имевшиеся у компании, было решено вложить в какое-нибудь дело, чтобы заработанное серебро давало прибыль до того самого момента, когда всей четверке придется отправляться в путь. Тем более что в успехе похода за аппаратом перемещения во времени русичи уверены не были. Уж очень быстро противник ретировался с предыдущей своей стоянки, да и слишком сильной казалась секта поклонников забытой богини.

С инвестициями определились быстро. Один из новоиспеченных крестоносцев продавал виллу с большими виноградными полями недалеко от усадьбы новой пассии Малышева. Хозяйство не ахти, всего несколько гектаров, но с домом и многочисленными хозяйственными постройками. Такие виллы в Италии строили еще со времен Рима. В богатых семействах было принято иметь загородный дом с участком, этакую дачу.

На это земельное владение и ушли почти все сбережения. Стоимость виллы еще недавно была бы в два-три раза больше, но приближающийся поход так взбаламутил Европу, что сложившейся за годы системе цен пришлось кануть в Лету. Тысячи рыцарей, десятки тысяч крестьян распродавали хозяйства, с тем чтобы обеспечить себя необходимыми припасами для паломничества, рассчитывая в обещанном раю под названием Иерусалимское царство вернуть утраченное сторицей. Поэтому спрос на землю и недвижимость в некоторых районах Северной Италии и Франции упал в пять-десять раз. Зато ажиотаж вокруг коней и оружия взвинтил цены на них до небес. Лошадники устраивали аукционы для желающих экипироваться, доводя продажную стоимость трехгодовалых породистых коней, способных нести на себе рыцаря в полном вооружении, до трехсот солидов.

По предложению Кости теперь уже не просто товарищи, но и компаньоны развернули на базе купленных виноградников производство крепленых вин, которые получали простым добавлением самогона в ординарные сорта. Технология получения спирта была первым применением тех знаний, которые они вынесли из своего времени.

Вторым этапом было производство пороха, пока в малых количествах. Для начала русичи договорились с артелью углежогов, до этого поставлявших свой продукт исключительно в кузницы городских цехов. Костя и Улугбек предприняли путешествие по Северной Италии, в ходе которого проверяли старые шахты, заброшенные еще во времена Римской империи. Так у них появились выходы на источники природной серы и соды, получаемой из содовых озер. Кроме серы и угля для пороха нужна была селитра, то есть нитрат калия, который в небольших количествах добывали методом выпаривания из продуктов жизнедеятельности. Полученный порошок из-за высокого содержания примесей часто не горел или коптил, омерзительно воняя при этом. Венецианские купцы в обмен на чистый спирт привезли из Византии пару корзин индийской калийной селитры. Цена порошка, запрошенная носатыми торговцами, была высокой, но качество продукта – отменным.

Так называемая наука отнимала немного времени и нервов. Основной заботой Малышева стала текучка.

Костя следил за работниками, припасами, кладовой, но главное – за цехом, проще сказать, сараем, где был установлен перегонный аппарат, и виноградниками, продукция которых уже не только охотно раскупалась на внутреннем рынке Ломбардии и Флоренции, но и поставлялась за рубеж, в Сицилию, Венецию, Геную и Пизу. Приезжали даже из Византии.

До широкого применения «огненной воды» дело еще не дошло, но ее охотно покупали аптекари. Этой штукой можно было согреться в холодную погоду, растирать конечности при обморожениях, добавлять в вино тем гостям, чье длительное присутствие на празднике нежелательно. Кроме того, чистый спирт пользовался большой популярностью для разжигания огня в тяжелых погодных условиях.

За год компаньоны довели количество перегонных кубов до трех и оборудовали подвал для хранения браги.

Костя предлагал к цеху перегонки добавить заводик по производству стекол, продажу которых монополизировали ушлые венецианцы, но собранием «совета директоров» это оставили на тот случай, если будущие поиски в Азии не увенчаются успехом. На жизнь компаньонам вполне хватало и доходов от продажи спиритуса.

Пока же рыцарь Тимо и его оруженосец Захар находились при дворе Его Святейшества, а Сомохов сопровождал очередную партию товара в порт Пизы, кто-то вынужден был оставаться на вилле: местные слишком быстро смекнули, что стакан первача вполне заменяет два кувшина местного слабенького винца.

Рутина засасывала Костю.

– Блин! Вот голова! Вся забита, – посетовал еще раз Малышев. – Так че? Бежать вещи паковать?

Захар покачивал головой. После вина, да еще в прохладе крытой террасы, его здорово разморило. Он успокоил товарища:

– Охлонись… Тьпру! Улугбек Карлович же еще нам говорил, что пешком итальянцы туда будут полгода добираться.

Костя пододвинул кресло поближе к Пригодько, явно настроившемуся подремать.

– Эй! Отставить носом клевать. Потом доспишь, солдат! Какие еще там вести из Европы?

Захар приоткрыл глаз и с ленцой начал излагать все те сведения, что успел получить от ежедневно прибывающих в стан папского двора, то есть в Пюи, людей. А новости и правда были грандиозные.

7

На призыв Святого престола откликнулись не только рыцари и бароны. Неимущие, крестьяне, городская беднота также собирались в поход. На землях католической Европы кроме армий, возглавляемых крупными феодалами, собирались целые толпы бедолаг, желающих найти лучшую жизнь.

Главным проповедником этого похода был Петр из города Амьена, по прозвищу Пустынник. Маленького роста, худой, пожилой, одетый в шерстяную хламиду на голое тело, с босыми ногами, он неутомимо разъезжал на своем ослике по полям и весям Северной и Средней Франции, появляясь то в Иль-де-Франсе, то в Нормандии, то в Шампани. И везде вокруг этого непримечательного человека собирались толпы. Крестьяне, рыцари, феодалы и купцы слушали его пламенные воззвания идти и спасать Гроб Господень. Люди шли за Петром как за пророком Божьим. Оборванец проходил через города и села, окруженный толпою, осыпаемый подарками и прославляемый, как настоящий святой. Никогда ни один смертный еще не был так популярен. Все подношения, все полученное золото и серебро Пустынник раздавал бедным, чем еще больше поднимал свой невиданный для простого человека авторитет. Даже крупные сеньоры, бароны, герцоги и графы, признавали его, прося быть третейским судьей, и Петр устранял разногласия и мирил самых жестоких врагов. Божественное вдохновение чувствовалось в его движениях, словах, поступках. «Над ним витал Дух Господа нашего» – так шептали при приближении этого аскета с горящими глазами и просили у него благословения. А после ухода его часто в короткий период становились безлюдными целые районы – все шли в паломничество.

Уже в марте 1096 года дороги Франции и Северной Италии заполнили толпы вооруженных чем попало крестьян, путь которых лежал на восток, как и призывал Петр. К ним постоянно присоединялись бродяги, беглый люд и разбойники. Под знамена великой идеи становились и некоторые рыцари, не имевшие земли и сюзерена или не желающие ждать назначенной папой даты выступления.

В апреле 1096 года орды голытьбы, ведомые своим кумиром, собрались в районе Кельна. Здесь Петр начал проповедовать среди германцев, а французских крестьян, собравшихся в немалое войско, направил к берегам Босфора под руководством одного из примкнувших к нему рыцарей по имени Вальтер и по прозвищу Голяк. С ним в Византию ушло более шестидесяти тысяч боеспособных мужчин, за которыми тянулись еще и тысячи повозок с семьями и имуществом.

Главной ошибкой их было время выступления. Весна – это всегда самое голодное время для крестьян. Запасов беднота с собой взяла сколько было, а было очень мало. Денег у паломников не было совсем. Таким образом, все припасы у христианского воинства кончились уже на границах Булгарского царства. Чтобы прокормиться, войско разделилось на несколько крупных отрядов и принялось по дороге грабить местных. Языковые и религиозные разногласия только долили масла в разгорающийся костерок недопонимания. Банды мародеров получили жестокий отпор. Лишь небольшая часть войска под руководством Вальтера сумела пробиться к Константинополю, где, к их счастью, была приветливо встречена императором Алексеем.

Пока Петр Пустынник собирал вторую армию бедноты на немецких землях, в путь тронулась третья армия Христовых воинов. Шли англичане, французы, итальянцы, лангобарды, даже испанцы. Эти люди истратили для подготовки к походу буквально все, что у них было. Если в первой волне ушли те, кому нечего было терять, то теперь к Иерусалиму двигались жители благополучных селений. Они распродали имущество, загрузили в повозки то, что смогли собрать на полях. Обитатели тысяч деревень поголовно покидали родные места и шли к Босфору. Некому стало убирать созревающий урожай, не из кого выбивать налоги и недоимки. Двинулась в путь и германская крестьянская армия под руководством самого Петра. Она насчитывала сорок тысяч человек.

Эти слухи доходили до Кости и раньше, но масштаб истерии, охватившей Европу, он смог оценить только сейчас.

А Захар продолжал рассказ.

Крестоносное воинство Петра к началу лета вышло к границам Венгрии и сумело почти без потерь пройти ее и благополучно добраться до Босфора.

И тут же по их следам, распаляемые голодом и своими фанатичными поводырями, двинулись толпы крестьян третьего крестьянского войска. Те, кто задержался… Не имея централизованного командования, они шли каждый за своим поводырем. В долинах Рейна толпы под руководством монахов Готшалька и Фолькмара уничтожили все еврейские поселения, после чего Европу захлестнула волна погромов. Жиды были богаты, верили не в того Бога, да и вообще – кто Христа распял?! Император Германии не решился защитить своих поданных. Евреев в Рейнской области, Баварии и Австрии, в городах Шпейере, Майнце, Кельне, Трире и Вормсе извели подчистую. Под шумок многие постарались свести к нулю свою задолженность перед богатыми ростовщиками: то тут, то там в городах вспыхивали волнения, результатом которых становились сожженные дома известных финансистов и посветлевшие лица их заемщиков.

Венгры, пропустив немецкую армию Петра, не стали терпеть очередное нашествие голодных и воинствующих оборванцев, тем более что, не сдерживаемые авторитетом Пустынника, крестьяне начали грабить население. Угры один за другим разгромили несколько отрядов, а под стенами городка Везельбурга вырезали основную массу двухсоттысячной армии голодранцев под командованием графа Эмиля Лейнингенского. Только жалкие крохи последней волны крестьянского ополчения сумели пробиться к столице Византийской империи.

Жизнь в Европе замирала. По следам ушедши готовились пойти еще сотни тысяч. Только теперь церковные власти поняли, что они натворили, и ужаснулись содеянному. По пустым деревням, по обезлюдевшим, городам покатилась новая волна проповедников. Тысячи монахов убеждали тех, кто остался или еще собирался в поход, не спешить и как следует подумать, стоит ли им вообще покидать родные края. Урбан Второй, узрев плоды своей проповеди, стремился сохранить население Европы, которое неплохо кормило служителей Божьих. Кто-то и впрямь послушался, кто-то просто побоялся разделить участь соседей, сгинувших, по слухам, не то в Венгрии, не то в Болгарии, но социального катаклизма удалось избежать.

Тем не менее к началу августа у Константинополя собралось около шестидесяти тысяч оборванных, голодных, вооруженных как попало людей. Вся эта орда, где крестьяне и городская беднота были разбавлены разбойниками и редкими нищими вояками, стремилась на ту сторону Босфора. Лишенные всякого понятия о дисциплине, они уже не повиновались и самому Петру, убеждавшему дождаться подхода основных сил во главе с легатом Адемаром. Когда пригороды столицы Византийской империи захлестнули грабежи и бесчинства, терпение басилевса лопнуло. Он приказал переправить всех крестоносцев через пролив в крепость Циботус, откуда и начался завершающий этап того, что впоследствии получило название «Крестовый поход бедноты».

Новоявленные паломники рвались вперед, в земли мусульман. Видя, что удержать свое войско он не в силах, уже не чувствуя своего авторитета у верящих в скорое обогащение ополченцев, Петр Пустынник отрекся от руководства и отбыл обратно в Константинополь, не желая иметь ничего общего с теми людьми, которые его не слушались. Отныне беднота, лишенная даже иллюзорного единоначалия, была обречена.

Но поначалу удача была к ней благосклонна. В нескольких стычках вчерашние крестьяне обратили в бегство войска сельджуков, один из французских отрядов разграбил пригороды Никеи, столицы Румийского султаната. Эта вылазка окончательно расслоила разношерстное войско. Германцы под руководством Рено де Брея, которого византийцы часто называли Рейналдом, двинулись в ту сторону, откуда только что вернулись их столь удачливые товарищи, оставив остальных крестоносцев в укрепленном лагере под Циботусом. Под стенами Никеи их уже ждали. Захватив укрепление Ксеригорд, немцы в течение восьми дней отбивались от сельджуков, но были преданы своим вождем и вырезаны все до единого.

В это время, услышав о бедствии товарищей, на помощь им отправились все остальные ополчения. Крестьяне шли так же, как до этого по землям Византии или родной Франции: толпы мужчин с косами и вилами впереди, позади телеги с семьями. Никакого охранения или разведки, разумеется, не было и в помине. Примерно в двадцати километрах от лагеря их всех поджидала засада. Для сельджуков, прирожденных воинов, покорителей всего Востока, необученная банда крестьян, уже уставших под безжалостным солнцем и еле волочивших ноги, стала легкой добычей. Большую часть крестоносцев они побили на расстоянии стрелами, людей, бросившихся бежать к близкому Циботусу, затоптали конями. Тех же, кто сдался на их милость, а таких было более двадцати пяти тысяч человек, не считая женщин и детей, тюрки обратили в рабство. Лишь нескольким отрядам, общая численность которых не превышала трех тысяч человек, удалось добраться до побережья, где их подобрали суда византийской эскадры.

Так бесславно закончился великий поход бедноты за счастьем.

8

Захар рассказывал еще долго.

Всего в поход за освобождение Гроба Господня собирались три христианские армии. Лотарингская, она же германская, под командованием Готфрида, герцога Нижней Лотарингии, графа Бульонского, его брата Евстафия и Балдуина; южнофранцузская, состоящая из лангедокцев и провансальцев, под руководством старого графа Раймунда, графа Сен-Жиля, он же – граф Тулузский, герцог Нарбоннский, маркграф Прованский; и северофранцузская армия норманнов, англичан и выходцев из домена французского короля. За ведущую роль в ней спорили Гуго де Вермандуа, брат отлученного от Церкви французского короля Филиппа Первого, и Стефан Блуасский, шурин Роберта Норманнского, начитанный и очень богатый человек, негласный глава северного ополчения. Сам Роберт, граф Норманнский, по прозвищу Коротконогий, и его брат Роберт, граф Фландрский, в командиры не лезли.

Костя почесал голову.

– А я все смотрю: земли дешевеют и дешевеют, – посетовал он. – Я за выручку от прошлой партии спирта, что мы византийцам вдули, могу прикупить соседнее поместье. Алессандра очень советует. Говорит, что год назад за него бы в пятнадцать раз больше запросили бы.

Костя поднялся и нервно прошелся вдоль перил террасы.

– Так, может, все-таки уже и собираться надо?

Захар отмахнулся:

– Тимофей Михайлович тоже сказал, что с такими вояками, как те провансальцы, можно еще недели две балду гонять, а потом еще месяц отдыхать.

Он припал к кубку, крякнул и потянулся за бужениной.

– Дождемся Улугбека и начнем. – Но тут рот путника забил сочный ломоть свежеприготовленного мяса. – А пока…

Глаза уставшего человека медленно прикрылись. Дыхание замедлилось и стало мерным, будто специально подстраиваясь под редкие дуновения ветра, изредка залетающего на террасу через плотные занавески.

– Можно и не спешить, – уже сквозь полудрему добавил он.

9

Полночь уже миновала, когда один из прикорнувших на террасе мужчин зашевелился. Что-то мешало спать. Костя проснулся, рывком сел, потянулся и, охнув, схватился за голову.

– У-у-у… Когда же я пить-то научусь?

Рядом надрывался в попытках перекрыть серенаду расквакавшихся лягушек Захар. Из открытого рта его вылетала такая какофония, такой забористый храп, что Костя удивился, как это он умудрялся спать при этом.

Малышев пошарил на столе. Ни воды, ни вина не было. Пришлось идти в коридор, где еще оставались запасы.

Пока бывший фотограф поправлял здоровье, осушая один за другим кубки с разбавленным вином, которое здесь подавалось вместо воды, мир вокруг него понемногу приходил в норму, приобретая знакомые очертания.

Луна спряталась за тучку, но все равно было достаточно светло.

Малышев почувствовал непреодолимое желание пройтись… Как минимум на двор.

Уйти ему не дали.

Шорох за перилами террасы в редких перерывах громоподобного красноармейского храпа так и остался бы незамеченным, если бы не слух Кости, явно обостренный посталкогольным синдромом.

Малышев еще удивленно крутил головой, силясь понять, что же так привлекло его внимание, как в его поле зрения появился новый предмет, весьма достойный изучения. Короткая стальная кошка, обмотанная для бесшумности толстым шнуром, перелетела через перила, следом послышалось тихое сопение и звук трения кожи о штукатурку.

Опьянение как ветром сдуло.

Костя выскользнул из башмаков и бесшумно вернулся на террасу. Через мгновение в одной руке его уже лежал короткий кинжал, а в другой покоился револьвер. Захар, выводя рулады храпа, создавал прекрасный фон, так что будить его Малышев не решился.

Выбрать место для засады ему не дали. Пока Костя осматривался, над перилами появился силуэт. Костя замер в углу у выхода, там, где сидел, справедливо полагая, что в тени он будет незаметен.

Осмотревшись, ночной гость мягко спрыгнул и двинулся в сторону спящего Пригодько.

«Неужели один?» – Костя навел на силуэт револьвер, когда легкий шум за спиной заставил его обернуться.

Он еле успел среагировать. Лишь только темная тень в дверном проходе взмахнула рукой, Малышев уже летел на пол. Короткий топорик нападавшего врезался в косяк двери и остался в ней. Тут же щелкнул короткий арбалет во второй руке бандита. Болт вошел в пол, разодрав рубаху.

– Захар! Б…! Тревога!!!

Костя выстрелил во второго налетчика, но место, где мгновение назад стоял враг, теперь пустовало.

Кувырком откатившись в сторону, Малышев бросил взгляд на террасу. Там было жарко: приземистый незнакомец в черной одежде споро орудовал тонким стилетом, пытаясь наколоть отмахивавшегося табуреткой Пригодько. Красноармеец пока уворачивался.

Костя дважды пальнул в убийцу. От вспышек выстрелов он и сам на мгновение ослеп.

Послышался мат сибиряка. Видимо, пули или табуретка достали врага. Теперь надо было обязательно найти второго.

Костя, всматриваясь, повернулся обратно ко входу. Враг должен быть где-то рядом… Но его не было. Большая часть террасы была перед его взором, за исключением небольшого пятачка, где, судя по звукам, Захар добивал убийцу. Но второго киллера не было нигде.

Тень в углу! Костя пальнул туда, еще выстрел в складки закрывавших проемы занавесок. Шорох где-то над головой, он резко вскинул руку с револьвером… и пропустил удар.

…Захар проснулся от крика. Первое, что он увидел, был силуэт с кинжалом в руке. Незнакомый силуэт.

Тут же грянул выстрел.

Бывший красноармеец, а нынче оруженосец скатился с лавки, на которой спал, и подхватил первое, что попалось под руку, – табурет. Убийца прыгнул ближе и ударил. Снизу, с выпадом. Сталь скользнула по руке.

Струйка теплой крови побежала по складкам разрезанной рубашки. Захар от души врезал табуреткой по роже бандита, но удар пришелся в пустоту. Тот скользнул под локтем и дважды коротко кольнул в грудь. На счастье, бил он вскользь, и двойная кольчуга выдержала.

«Не снял», – успел вспомнить Захар, опуская табурет на спину противника.

Немудреный предмет меблировки с хрустом разлетелся, оставив в руке Захара только короткую ножку. Враг упал.

Грохнули еще два выстрела. В лицо брызнула древесная щепа – вторая пуля расколола ножку надвое. Поверженный, но еще совсем не мертвый браво[6] откатился к окну и вскочил на ноги.

Над правой бровью Захара торчала осиновая щепка в палец длиной, кровь хлынула ручьем, заливая глаза.

– Да… твою мать! Костя! Целься лучше!

Он подхватил с пола лавку, но враг не стал дожидаться. Убийца скользнул к самому полу и выбросил руку. Свистнула сталь. Захар, получивший изрядный опыт в последнее время, успел пригнуться и отпрыгнуть. У стены, в том месте, где только что стоял он, торчали два коротких метательных ножа.

Браво выпрямился. В его руке опять сверкнул узкий стилет.

От первого замаха сибиряка он легко увернулся, зато открылся под второй. Когда лавка, казалось, уже припечатывала незваного гостя к полу, убийца прогнулся, выбросил руку и отпрыгнул. Что-то кольнуло Захара в области бедра. В этот раз кольчуга пропустила тонкое шило. Неглубоко, недостаточно, чтобы кровь потекла. За спиной палил куда-то Костя.

Браво закружил вокруг. Он походил на хищного хорька, охотящегося на тучного тетерева. Один бросок до смерти! Если тетерев будет ждать…

Пригодько метнул скамью. От души, со всей силы.

Браво увернулся, отпрыгнул… И оказался перед стволом «Суоми».

– Сука!

Очередь подбросила тело в воздух, заполнив небольшую террасу дымом и грохотом.

– На!!!

Изрешеченный труп повалился на пол. Захар обернулся к товарищу.

Тело Кости валялось у самого выхода. Над ним, под самым потолком, висел еще один браво. Прицепившись к потолочной балке хитрым крюком на поясе, бандит взводил короткий самострел.

Захар вскинул автомат. В глазах убийцы мелькнул ужас.

– Бросай! Положь, гадина, не то хуже будет!!!

Несмотря на то что орал он на русском, туземец все понял. Видимо, интонация была выбрана самая правильная. Браво замер на секунду и, медленно разведя руки, выронил на пол свое оружие.

– И молись, скотина, чтобы он жив был!

Незнакомец все так же молчал. Взгляд его не отрывался от ствола автомата.

Пригодько медленно двинулся к телу Кости. Тот застонал.

10

Пленный киллер молчал.

Утром выяснилось, как убийцы попали на виллу. В кустах у забора со стороны дороги валялась лестница. Там же стояли два привязанных коня. А у ворот лежал зарезанный поваренок, попавшийся на пути незваным гостям.

Мертвеца изучили. Белый мужчина, около сорока лет, жилистое тело, несколько шрамов, короткая ухоженная бородка, маленькая татуировка – скрещенные кинжалы – под левой подмышкой. При виде их удивленно полезли вверх брови отставного мечника флорентийского герцога, доживавшего век на вилле и доставшегося новым владельцам «по наследству». С его слов, такими могли похвастать только генуэзцы, вернее, клан Сантарелли. Это была признанная фирма. Их нанимали купцы и благородные, гильдии и цеха. Клан брался только за очень большие заказы. Причем плату требовал вперед и всю. Заключая договор с Сантарелли, заказчик будто выписывал клиенту пропуск на тот свет. По желанию исполнители даже предлагали выбор пути – кинжал, гаротту,[7] яд. Очень дорого. И со стопроцентной гарантией.

Такую же тату нашли и у пленника – невысокого чернявого парня лет двадцати пяти.

Ветеран посмотрел на Малышева как на покойника.

Откуда пришли убийцы, стало ясно. Осталось узнать, кто их послал. И тут русичи столкнулись с проблемой. Тот, кто должен был дать ответ, упорно молчал.

После того как первый шок от действия огнестрельного оружия прошел, генуэзец, тихо шептавший молитвы с видом обреченного, попробовал освободиться от пут. К тому времени, когда охающий и держащийся за голову Костя случайно заглянул за спину пленника, выскользнувшее из шва куртки убийцы лезвие почти закончило резать кожаные ремни. Браво попробовал форсировать события, но удар дубинки отправил его, отдыхать. А когда итальянец очнулся, он уже был спеленат, как младенец.

Наемник молчал. Когда его били, резали пальцы, ломали суставы и вырывали ногти. Он ревел от боли, из глаз текли слезы, в перерывах генуэзец молился… и молчал. Пытал его все тот же ветеран.

День шел к вечеру, а ответов не появилось.

Старый флорентиец, судя по всему, добрейшей души человек, приволок от кузнеца целую бадью разных приспособлений – от зажимов и тисков до зубил и молоточков. Следующим пунктом программы шло поочередное дробление костей. Костя и Захар, не сговариваясь, покинули помещение и были позваны обратно уже через десяток минут.

Браво умер.

Воспользовавшись тем, что в комнате их осталось только двое, пленник выудил свой нательный крестик, разгрыз его и умер от спрятанного там яда. Умер с проклятиями и пожеланиями скорой смерти своим губителям.

Ниточка была порвана.

11

Машина ухнула. Противовесы стукнули о деревянную планку, натужно хрустнула балка запора, тяжеленная корзина камней унеслась к воротам замка. Стоявший на бруствере высокий воин в длинной червленой кольчуге всмотрелся в результаты обстрела. Каменья разворотили деревянную галерею, вывернули пару балок, но практически не оставили следов на кладке замка.

– Проклятье! – Красивое лицо исказила гримаса.

Воин спрыгнул в выкопанную траншею. Широкогрудые бородачи-викинги, тут же обступившие его, казались коротышками рядом с этим исполином. Он и в плечах был шире любого из них. Тело его не было телом юноши, сухожилия и проступившие морщины говорили о прожитых годах. Светлые, даже немного отливающие медью волосы гигант стриг коротко, бородку брил на византийский манер. Голубые глаза лучились уверенностью и силой. Быть бы ему мечтой всех встреченных дам, если бы не суровый, далее немного аскетичный облик и звериная ярость в движениях и речи, заставлявшая испуганно жаться бочкообразных ветеранов. В отличие от молчаливых товарищей, воин не стеснялся в выражениях:

– Танкред, где твои инженеры? Где эти сраные ослолюбы, которым я плачу по десять солидов за день? Почему эта хрень, которую они собирали всю неделю, только царапает стену?!

Все присутствующие вжали головы в плечи.

Молодой воин с только проступившей короткой бородой осанкой и посадкой головы слегка напоминал своего командира. После секундной запинки юноша попробовал оправдаться:

– Говорят, здесь подход короткий. Бить лучше навесом, не по прямой, а для этого надо разгружать весло и гасить удары. Если бы можно было…

Но его прервал рык:

– Я их в первых рядах на штурм пущу. Пусть дырками в шкуре отрабатывают свое содержание, если ничего толкового сделать не могут!

Танкред молчал.

– Если мы не выкурим мятежников из Амальфи на этой неделе, то впору пускаться домой. Нам здесь будет нечего делать, когда к ним придут подкрепления. Нас здесь вообще не будет!

Исполин еще раз выругался и обратил взор на лагерь своего войска.

Вдали показался одинокий всадник, скоро перед удивленным командиром спрыгнул запыленный гонец.

– Мой принц, – запыхавшись, начал он.

Воин жестом показал, что тот может продолжить.

– Мой принц, в долину входит войско.

Брови военачальника поползли вверх.

– И чье же это войско?

Гонец пригнул голову:

– Это не мятежники. Это лотарингцы и франки.

Принц не поверил:

– Здесь?! Люди Готфрида? Какого черта?

Гонец еще раз поклонился:

– Это малый отряд. Они были в Апулии[8] у вашего брата,[9] а теперь следуют к месту сбора, чтобы затем, вместе со своим сюзереном, отправиться в паломничество. Сперва пешком дойдут до Константинополя, потом переправятся через пролив к Никее и Антиохии, отвоевывать Гроб Господень.

Окружившие принца воины перекрестились, с секундной задержкой перекрестился и вождь.

– Что за новость?

Гонец затараторил:

– Все они – пилигримы, с молитвой идущие биться за Святую землю. Папа Римский подарил им Азию, кто придет первым, тому все и достанется. Рай там, говорят. Земли молоком сочатся, а реки – вином. Тем, кто идет на Иерусалим, все грехи прощаются, говорят, а земли их Церковь хранить будет и долги требовать запретит во время всего их паломничества.

Принц почесал затылок:

– И много их? Земель… то есть воинов, конечно. Воинов много?

Гонец развел руками:

– Сказали, что тех, кто принял крест, как деревьев в лесу, видимо-невидимо. Клич их: «Так хочет Бог», все они носят на груди крест из красной материи. – Подумав немного, он добавил: – Еще мне один кнехт проболтался, что за ними идут норманны с Робертом Коротконогим и провансальцы с Раймундом, но они будут первыми.

Принц задумался, бросил взгляд через плечо на стены Амальфи, ткнул носком сапога в остов метательной машины. Затем рывком сорвал с собственного плеча багряный плащ ценою в сотню солидов и бросил его соратникам:

– Резать на кресты. Мы выступаем через месяц. – Он обернулся к Танкреду: – Племянник, поедешь к Рожеру… Нет, к обоим Рожерам.[10] Если уж брат мой младший остается на царствие,[11] то пускай готовит припасы, да и дяде растрясти мошну на богоугодное дело не помешает. Нам предстоит дальняя дорога.

Он повернулся к остальным:

– А вы что уставились?! Снимаемся! Бегом! Чтобы через два часа лагеря не было! К черту это село, когда вся Азия ждет нас!

Бородачи послушно потрусили со склона, оставив на нем только исполина-вождя с его племянником, испуганно жавшихся к стенкам носатых инженеров и гонца, послушно резавшего драгоценный плащ на маленькие кресты.

– Вот так вот, племяш. Сидим здесь на окраинах – от жизни отрываемся, – с улыбкой посетовал принц.

Боэмунд, князь Тарентский, старший сын завоевателя Сицилии Робера Гюискара, принял крест. В составе Христова войска появилась еще одна армия.

12

Улугбек Карлович приехал через три дня после того, как на вилле, принадлежащей компаньонам, объявился бывший красноармеец. Прибыл ученый поутру, был свеж, что-то напевал и вообще производил впечатление человека, которому все вокруг нравится, в отличие от товарищей, поджидавших его.

Костя уже второй день пил в компании Пригодько. Алессандра Кевольяри уехала на виллу, доставшуюся ей по наследству от бывшего супруга, напоследок потребовав от любовника определиться с собственным и ее будущим. Красавице не нравилась перспектива оставаться одной, пока Костя совершает паломничество на край света.

Вот Малышев и определялся.

Вокруг дома бегали собаки, день и ночь бродили патрули из вооруженных слуг. Внутри было пусто…

Пили друзья по-черному.

Специально они не старались, но просто сначала почему-то закуски не потребовали, а потом уже было не до того, хотя слуги, угадывая желания хозяина, сами принесли блюда и вазы с мясом и фруктами.

Захар еще в самом начале процесса, узнав про терзания товарища, предложил было наплевать и забыть. Все равно им пора домой, здесь нынче очень уж жарко.

Костя на легкий вариант решения жизненной дилеммы не шел. По его мнению, ответ должен был медленно вызреть, сам прийти по мере опустошения запасов спиртного. Честно говоря, последнее было маловероятно, так как деятельность перегонного цеха не останавливались, но товарищей это не пугало.

Когда Улугбек Карлович заглянул на террасу, занавешенную от жары влажными простынями, которую друзья избрали местом пребывания на второй день запоя, то тут же захотел выскочить обратно. Воздух был пропитан сивушный запахом, весь пол покрыт хлебными крошками и черепками от двух разбитых кувшинов, тут же находились несколько винных луж, присыпанных свежим сеном, и прочие следы активной жизнедеятельности. Посреди всего этого великолепия за столом сидели, обнявшись, Захар и Костя. У обоих опухшие лица, воспаленные глаза, всклокоченные волосы.

– И давно вы так? – Археолог оглядел наконец-то помещение, брезгливо смахнул со свободного табурета остатки еды и сел.

Костя сфокусировал взгляд, потом начал толкать в плечо красноармейца, тупо разглядывающего голую стену.

– Захар, глянь, галюник! – Он ткнул пальцем в сторону Сомохова, при этом задел чашу с надгрызенными яблоками, поставленную зачем-то на блюдо с бужениной, отчего вся конструкция с грохотом полетела на пол.

На шум повернулся Пригодько. В отличие от товарища, сибиряк был еще вполне адекватен, хотя и не очень быстро реагировал на изменения окружающей обстановки. Говоря по-простому, спьяну Захар жутко тормозил, но далее в таком состоянии он не собирался считать себя жертвой воспаленного воображения, поэтому просто поздоровался с прибывшим:

– Бон джорно, Карлович!

Это усилие исчерпало резервы, уцелевшие после ночных возлияний. Голова красноармейца начала неуклонно заваливаться к близкой столешнице. Если бы не товарищ, оживший с приходом гостя, то Захар явно закончил бы утро на столе или под ним.

Костя придержал поплывшего собутыльника.

– А мы тут… пьем, дружище, – констатировал очевидное номинальный хозяин виллы, приглашающе махая новоприбывшему. – Садись к нам! Давай! Тут есть место.

Улугбек Карлович осуждающе поджал губы, но морализировать не стал и пересел поближе. Костя молча набуравил ученому полный кубок разбавленного спирта:

– Пей!

Сомохов покачал головой и отодвинул от себя посуду.

– Не нравится, – протянул Костя. – Брезгует его благородие, екарны бабай.

Улугбек Карлович вздохнул, взял кубок и отпил половину. Малышев пьяно улыбнулся:

– Вот так… Вот… А то, понимаешь, сам видишь, как бывает, чтобы, значит, если что…

Запутавшись, фотограф умолк. Рядом с ним, придерживаемый под руку, уже сопел Захар.

– Что случилось? – задал очевидный вопрос ученый.

Костя недоуменно поднял голову, как и у красноармейца неудержимо влекомую к столу.

– Как что?! Пьем!

Улугбек Карлович пододвинул к себе блюдо со вчерашней ветчиной, снял подсохший верх и начал отрезать сочную мякоть.

– Это вижу, что пьете. Почему пьете?

Фотограф задумался, машинально вытер руки, потом, вспомнив, подпер голову и задумчиво ответил:

– Нас тут чутка не прирезали… Но… Наверно, прирежут, если останемся… И… Ик! Алессандра от меня уходит…

Сомохов понимающе кивнул:

– Бывает… А из-за чего? Уходит в смысле?..

Слова об угрозе для жизни он всерьез не воспринял, списал их на состояние товарища.

Захар, утративший на секунду поддержку, кулем свалился на лавку и оттуда под стол, но, казалось, Малышев этого даже не заметил.

– Говорит, беременная. Мол, если пойду в поход, то могу и не возвращаться.

Костя налил себе еще. Сомохов какое-то время обдумывал услышанное, а потом последовал его примеру.

Молчание длилось почти минуту.

– А ты располнел, – невпопад заметил ученый, глаза которого привыкли к полумраку занавешенной от солнца террасы.

– Ми-и-и… – Костя снова икнул и похлопал себя по появившемуся пузу. – Мирная жизнь, мать его… Мирная и семейная.

Улугбек Карлович понимающе покачал головой:

– И что надумал делать?

Тот пожал плечами:

– Еще ничего.

Сомохов подождал, не последует ли продолжения сентенции, но товарищ молчал.

– А что собираешься делать?

Фотограф почесал голову, всклокоченную после бессонной ночи.

– Что? Думаю, ехать ли мне с вами или тут остаться. – Он медленно вытер подбородок, задумчиво глотнул из кувшина. – Остаться, снести на фиг эту Геную со всеми их кланами, мать их. Спалить тут все вокруг километра на два, забор поставить и… Ик!.. Вот ведь пристало! О чем это я? Ага… – Костя придвинул к себе налитый кубок с водкой. – Забор поставить и жить-поживать, детей наживать.

Сомохов задумчиво посидел, сопереживая нелегкому выбору, потом пододвинул кувшин со спиритусом к себе.

– Ну и… Так остаешься?

Костя еле слышно выдавил:

– Нет… Блин! Не знаю я!!!

Наступило молчание, которое на этот раз затянулось на несколько минут. Компаньоны по очереди вздыхали, пили теплый и выдохшийся напиток собственного производства, ели подсохшие закуски.

– А ты женись! – неожиданно предложил археолог. – Я сам вот все никак не собрался, хотя и годы уже солидные. А тебе можно.

Костя вскинулся:

– А я что?! Чего это так, что мне – женись, а ты – молодой еще? – Он нахмурился. – Вас оставь и…

Улугбек Карлович почесал затылок:

– Моя невеста, сударь, – наука. А вы же – парень молодой, холостой и достаточно привлекательный. Думаю, вам… тебе бы и в той жизни без проблем удалось бы найти спутницу жизни, но если уж Господь спровадил в эту эпоху, то живи… по-человечески! Женись, воспитывай ребенка, мы и сами справимся.

Костя покачал головой:

– Не-а. Предлагаешь друзей кинуть на половине дороги? Это не про меня. Я – за всех… и все на… Тьфу ты!!! За одного то есть… Да если надо… Я…

Археолог не понял:

– Что?

Фотограф отмахнулся:

– Не тупи. Я как выпью, язык заплетается. – Он пихнул сибиряка ногой, отчего Пригодько только недовольно нахмурился, но так и не проснулся. – Вот он и так все понимает, а тебе растолковывать надо.

Улугбек Карлович промолчал.

Костя сидел, пялясь в стену и расчесывая пятерней волосы. Через несколько минут немытые патлы приобрели фантасмагорический вид, напоминая этюды модерновых парикмахеров.

– А наверно, ты и прав… И женюсь! Не могу разве?! Могу!! И с вами в поход тоже пойду! Она хочет, чтобы я женился и остался. Я хочу быть холостым и уехать. – Он рубанул ребром ладони по столу. – А мы по-честному! Будет Сашке компарами… Тьфу ты! Компромисс! Тем более, что я Иерусалима не видел.

Сомохов осадил:

– Так и не увидишь ведь.

– Как не увижу?! Почему?!

Улугбек Карлович недоуменно посмотрел на собеседника, упорно пытающегося надеть на себя вывернутый наизнанку, заляпанный вином пелиссон.[12]

– Ну это, право, даже в гимназиях знают: Первый крестовый поход закончился разгромом крестоносной армии под стенами Антиохии и, как следствие, вызвал ответный удар сельджукских армад по уже захваченным провинциям Византии. Арьергардный крестовый поход потом отбросит мусульман, но и только… Иерусалим возьмут не раньше Третьего похода.

Костя наконец-то напялил на себя парадную одежду преуспевающего купца и многозначительно глянул на ученого:

– А я всегда как-то помнил, что именно в Первом крестовом Иерусалим и возьмут. – Он задумался, потом тряхнул головой, скривился и начал пинать лежащего Пригодько. – Впрочем, могу и ошибаться.

Он еще раз энергично пихнул храпевшего на полу сибиряка:

– Вставай! Вставай, алконавт!

Через минуту, когда Захар сумел продрать глаза, его огорошил несуразный, но понятный приказ:

– Мыться, бриться, умываться! Сменить одежу на парадную! Будешь сватом.

У лавки, на которой, обливаясь водой, приводили себя в порядок загулявшие товарищи, с нахмуренным лицом сидел и осмысливал услышанное археолог. Что бы ни говорил о своей неосведомленности Малышев, но то, что он сказал впопыхах о взятии Иерусалима, сильно задело ученого.

13

Сватовство пришлось отложить.

Всю ночь сторожевые собаки заходились лаем, а утром у стен виллы дозорные нашли множество следов лошадиных копыт.

Улугбек, узнав подробности недавнего нападения наемных убийц, набросился на друзей с упреками: почему, мол, не поведали ему ничего?! Костя просто послал ученого подальше и ушел отсыпаться куда-то в глубь дома. О событиях четырехдневной давности рассказывал Захар.

Услышав сообщение о том, что они стали целью таинственного клана наемных убийц из Генуи, Сомохов только нахмурился. Надо же было ухитриться за такой короткий промежуток времени нажить себе столько врагов – от государя Германской империи до каких-то откровенных уголовников!

Но что-то предпринять было необходимо, и ученый, вбивший себе в голову идею, что наемникам помогал кто-то из домочадцев, взялся допрашивать прислугу. Никаких зацепок он не нашел, зато поговорил с тем самым стариком флорентийцем, ветераном герцогской гвардии по имени Виченцо. Тот предложил простой и эффективный способ узнать, откуда приходили ночные гости:

– Выпустить лошадей, которых нашли утром после нападения, да и хлестануть их пару раз кнутом. Если уж и тогда они не рванут к дому, то я не знаю…

Совет был дельным. Невзрачные, с затертыми седлами животные походили на тех коняжек, которых содержатели больших постоялых дворов ссужают гостям за умеренную плату. Да и клейма стояли одинаковые.

Шансов немного, но, если эксперимент удастся, можно проследить до того места, где проживали наемники. И где могли оставаться их заказчики.

Так и поступили.

Улугбек и Захар в сопровождении четверых слуг, вооруженных копьями и арбалетами, полдня кружили по окрестностям, следуя за флегматичными лошадками. Они уже собирались плюнуть на все это и держать путь домой, как их бессловесные проводники неожиданно выбрались к маленькому постоялому дворику. Двухэтажное здание почти не просматривалось с дороги, так что оставалось только удивляться тому, как хозяин заведения сводит концы с концами и находит клиентов. По тому, как уверенно и радостно коняжки припустили при виде одиноко стоящего дома, легко было догадаться, что они наконец-то вышли к своей цели.

…Через два часа в двери заведения постучала троица путешественников.

Открыли им сразу. Неряшливая толстая деваха в засаленном переднике зыркнула на гостей недобрым взором, но указала места у яслей для лошадей, а самих путников провела в дом.

Там эстафету перенял улыбчивый толстячок, хозяин двора. Он извинился за то, что не сможет предоставить гостям ночлега ввиду надвигающейся ночи под крышей дома, но предложил к их услугам сеновал или конюшню. На переполненный постоялый двор не походил, однако спорить никто из путников не стал. Сеновал гостей устроил.

Пока же троица закутанных в шапы путешественников попросила еды попроще и чего-нибудь промочить горло. Хозяин тут же исчез на кухне.

Захар и Улугбек из-под капюшонов осматривали залу. Очаг с потухшими углями, несколько столбов, поддерживающих потолок, грубо сколоченные столы и добротные лавки. В углу троица угрюмых бородачей нехотя бросает кости, изредка переругиваясь вполголоса.

– Послушай, хозяин. – Улугбек Карлович обвел комнату рукой. – Не похоже, что у тебя много путников останавливается. Может, найдешь для нас комнату наверху?

Толстячок вздохнул:

– Вы правы, сеньор. Обычно я рад любому. Однако на нынешнюю неделю грех жаловаться. Все комнаты на втором этаже снял купец из самой Венеции. У него несколько слуг и охранников… Так что, пока сей сеньор не решит здесь свои финансовые вопросы, я не могу вам предложить ничего лучше сеновала.

Хозяин поставил на стол кувшин с вином:

– Это вам от меня.

Сомохов поблагодарил за щедрый жест и спросил:

– Неужели десяток человек заняли все, что есть у вас тут приличного наверху?

Владелец заведения усмехнулся. Видно было, что ему не хватает общения.

– Что вы! Какие десять человек! Там всего-то господин со слугой, пара его помощников и трое охранников. Да вот и они сидят! – Он ткнул пальцем в бородачей, которые все свое внимание уделяли игре, и продолжил: – Да и помощников купец куда-то послал несколько дней назад. Сказал, что скоро приедут обратно. А еще он ожидает друзей из города.

– Из Флоренции?

Толстячок стрельнул глазами в потолок:

– Что вы! Из Генуи!

Он проворно протер столешницу и подлил гостям вина.

– Так что даже не знаю, где я смогу разместить здесь еще кого… Разве что для своих гостей сеньор венецианец уступит одну из снятых им комнат.

Хозяин еще вздохнул, получил от Сомохова монетку и, почесываясь, отправился на кухню проверять, как готовится ужин.

– Ну что делать будем? – Костя откинул капюшон со лба, оставив широкий берет прикрывать лицо своего обладателя от любопытных глаз. Он прискакал из имения только что и горел желанием разнести тут все в пух и прах.

– Похоже, мы нашли то, что искали, – Улугбек Карлович говорил вполголоса.

– Ну так пошли?

– Нет.

Оба уставились на Захара. Красноармеец редко подавал голос в совещаниях.

– Почему?

Пригодько поправил сверток с «Суоми», лежащий на лавке. Теперь ствол смотрел в сторону лестницы на второй этаж.

– Пускай они идут вниз. Ужинать же им тоже надо. – Он мотнул головой в сторону бранившихся охранников. – Мы ж мимо этих тихо не пройдем. А пока шуметь будем, сверху уйти могут… Не помнишь, как они по потолкам лазают?

Малышев смутился. Сомохов, подумав, согласился с доводами.

К вечеру на дворе послышался стук копыт. Створки дверей распахнулись.

Охранники мигом сбросили с себя расслабленность. Двое подхватили с лавок мечи, один приподнял арбалет.

В залу хлынул гомонящий поток. Разномастно, но добротно экипированные, в кольчугах и стеганках, с мечами, луками, арбалетами и копьями, комнату заполнили вооруженные люди, мгновенно оккупировавшие все свободные места за столами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это – профессионалы, причем не местные. Кто-то не пожалел денег на наемников.

Русичей солдаты удачи окидывали оценивающими взглядами, но из-за стола пока не гнали.

Предводитель приехавших двинулся наверх. Видимо, стражники его узнали. Они обменялись парой фраз и вернулись к своему излюбленному занятию.

Вокруг громыхало оружие, звякала сталь, гудел и матерился разномастный сброд.

То, что им пора уходить, поняли все трое. Против такого количества даже с огнестрельным оружием делать было нечего. Их задавили бы числом. Но уйти им не дали.

– Ба! Какая встреча! – Невысокий крепыш в потертой, местами рваной кольчуге радостно плюхнулся на лавку. – А я смотрю – вы ли это?

Костя вяло выдавил:

– Здравствуй, Вон Берген.

Швейцарец, бывший их проводником в путешествии через горы Шварцвальда, удовлетворенно хмыкнул:

– Рад! Рад, что вас не порешили в той погоне! Где ваши дамы? – Он поставил в угол свой двуручный меч и оглядел зал. – И этот здоровяк? Тим-о-феи?

Костя постарался остудить радость темпераментного сына гор:

– У них все хорошо.

Слишком много голов уже повернулось на этот разговор. Шум стихал. Наемники присматривались к знакомым своего товарища.

А тот не унимался:

– А мне никто не верит, когда я про ваши вонючие боевые палки рассказываю. На смех подымают. – Он придвинул к себе один из кубков и щедро налил туда вина из кувшина. – Может, присоединитесь? Тут Сколари собрал отрядик для одного щедрого господина. Отличные условия! Вам, как помню, деньжата не помешали бы?

За спиной, на лестнице, послышались шаги. Костя одними губами произнес: «Уходим!» Русичи поднялись под удивленным взглядом Вон Бергена.

– Извини, Штефан. Нам пора!

Пока швейцарец переваривал такое окончание встречи, они почти добрались до двери. За пару шагов до спасительного выхода створки его распахнулись, впуская внутрь еще одного посетителя. Высокий, облаченный в полную кольчугу норманн с окладистой бородой и порубленным в сечах лицом едва не столкнулся со спешившими на выход русичами. За спиной вошедшего человека колыхалась Рукоятка сакской секиры. Глаза его встретились с брошенным из-под надвинутого капюшона взглядом Малышева.

Обветренное лицо северянина напряглось. Он остановился, загораживая проход. Шаги за спиной тоже затихли.

– Привет, Олаф!

Костя обернулся на звук. На ступеньках стоял высокий стройный незнакомец, весь завернутый в плащ, с поднятым капюшоном. Ниже замер предводитель наемников.

«Где-то я уже видел… таких?»

Видимо, это же подумал и Улугбек.

Норманн лениво кивнул на приветствие. Затем перевел взгляд на кондотьера.[13]

– Сколари… – Викинг ткнул пальцем в замерших посреди комнаты русичей. – Пятьсот солидов! Убейте их!

Прежде чем эхо от его слов замерло в комнате, викинг выпрыгнул из дома, захлопнув дверь.

Русичи рванули револьверы, Захар вскинул автомат.

Видимо, для солдат удачи, настроившихся на отдых после путешествия, эти слова были куда большей неожиданностью. Некоторые из них еще только удивленно хлопали глазами, самые шустрые уставились на командира, ожидая реакции. А тот успел лишь схватиться за эфес меча.

На счастье, из множества находившихся в зале арбалетов был взведен только тот, который принадлежал охранникам мнимого купца. А их от русичей загораживало почти полтора десятка спин.

Сомохов взвел револьвер, Захар щелкнул предохранителем.

– Стойте!

Все обернулись на голос.

Вон Берген, подхватив свой двуручник, спешил к прижавшимся к стене русичам.

– Эти люди спасли мне жизнь! Я не дам их убить!

Смелое заявление для одиночки. Особенно перед лицом четырех десятков головорезов, часть из которых уже схватилась за оружие. Но оказалось, что крик предназначался не им. От массы наемников отделилась четверка бородачей, вооруженных копьями и топориками. Они встали за спиной швейцарца. Вспомнились слова Вон Бергена о том, что он попробует сбить свой хирд, наемный отряд. Немного же у него набралось бойцов…

Костя направил ствол револьвера на предводителя остальных солдат удачи. Даже если Сколари и догадывался о роли стальной рогульки, зажатой в руках Малышева, то вида он не подал. Кондотьер окинул взглядом свое воинство, оценил сбившихся плечом к плечу русичей, ощетинившихся копьями швейцарцев и коротко бросил через стиснутые губы:

– Avanti![14]

Малышев спустил курок. Рядом грохнул револьвер Сомохова. Застрекотал автомат Захара. Тесную комнату наполнили клубы дыма, мешавшие прицельной стрельбе.

Выбив тех, кто был поближе, русичи немного разошлись. Захар ударом ноги опрокинул стол и, используя его как прикрытие, поливал свинцом рвущихся к ним со стороны кухни кондотьеров. Те, осознав губительность огнестрельного оружия, старались не высовываться под пули и использовали любое прикрытие – от столов до выломанной двери.

Другую сторону комнаты заняла схватка швейцарцев с четырьмя широченными сицилийцами, вооруженными секирами. В первой же атаке викинги зарубили двоих из малочисленной дружины Вон Бергена и прижали его самого к стене.

Малышев выстрелом снес голову одному из здоровяков, но не смог продолжить это доброе дело. Из дыма на него самого уже неслись охотники срубить серебра по-быстрому.

Сомохов методично, как в тире, расстрелял свой револьвер и поднял с пола чей-то меч. Рядом охнул Пригодько. Пущенный охранниками арбалетный болт вошел над его локтем, приколотив диск «Суоми» к полотну стола. Захар ухватился на секиру.

Малышев экономил выстрелы. Десятизарядный «Смит и Вессон» – хорошая штука. Но и он продержался немногим дольше. Когда боек сухо щелкнул, оставалось только последовать примеру товарищей – искать какую-нибудь железяку на полу, среди горы трупов. На то, чтобы перезарядить оружие, времени не было.

Шанс у них оставался. После свинцовой мясорубки врагов стало намного меньше. Правда, и у них хватало потерь. Из пятерых швейцарцев на ногах остался только Штефан. Его кольчуга была залита кровью, а у ног горца лежали тела двух зарубленных им сицилийцев. Сам бывший проводник смело наседал на последнего из противников. Длинный меч в его руках замирал в воздухе, скользил вперед и вбок, падал и взлетал, пока хозяин со звериной ловкостью крутился и приседал, нырял и отпрыгивал. Под яростным натиском викинг отступал, парируя смертельные выпады лезвием секиры.

Малышев схватился за кошель. Может, удастся перезарядить «Смит и Вессон»? Но тут из дыма на них бросились сразу двое. Высокий гибкий воин в стеганке навалился на Сомохова, обрушив на ученого град ударов длинного тонкого меча. Второй, коротышка в яркой рубахе, атаковал Костю.

Первый выпад короткого копья Малышев отбил легко. Второй удар он принял на клинок, одновременно от души врезав противнику по ноге. Взвыл Костя – кожаный башмак попал в железный наколенник.

Враг даже успел ухмыльнуться, делая выпад… И рухнул с перерубленной шеей. Вторым ударом подлетевший Захар снес голову мечнику. Тяжеленная секира в его руках смотрелась игрушечной.

Из дыма выскочило еще двое наемников. Справа захрипел последний сицилиец. Вон Берген сполна рассчитался за своих сородичей. К паре противников подоспели еще двое. У всех в руках – мечи и кинжалы. Щиты эти ребята оставили снаружи, на седлах.

Малышев облизнул сухие губы. От дыма «Суоми» першило в горле и резало в глазах.

Наемники атаковали первыми. Один прыгнул к ученому, второй на Захара и двое – к швейцарцу, уже подымавшему свой страшный двуручник.

– Сзади!

Костя едва успел обернуться. Из открытой двери на него летел тот самый норманн, отдавший приказ о нападении. Лицо его искажала гримаса ярости, борода всколотилась, белки глаз, казалось, вращались.

Удар! Еще один! Лезвие секиры свистнуло у самого бока, ободрав полы накидки-плаща.

Костя сделал выпад, но противник прогнулся вбок, как настоящий гимнаст. В лицо русича врезался набалдашник древка. Как враг умудрился нанести удар, Малышев не понял.

Русич отлетел на пару метров и рухнул на пол. Олаф шагнул вперед, занося секиру над головой. Но добить не успел. Сбоку в бой шагнул Вон Берген. С лезвия двуручника капала свежая кровь. На предыдущего врага швейцарец потратил всего несколько мгновений. Фигура горца дышала уверенностью. Скандинав повернулся к новому противнику.

Как часто бывает у опытных бойцов, каждый мгновенно понял, что соперник ему попался достойный. Оба поединщика закружили по комнате, один – выбирая хваты на длинной рукоятке, второй – поигрывая своим клинком.

Вон Берген атаковал первым. Меч завис на долю секунды и ринулся вперед. Варяг ушел с линии атаки, занося над головой секиру, но лезвие меча тоже поменяло направление. Горец крутанулся вдоль пола, сталь послушно скользнула следом, прочертив на кожаной куртке скандинава первую прореху. Хрустнула, расходясь, кожа куртки, звякнули, разлетаясь, колечки доспеха под ней.

Олаф ударил сверху. Секира рухнула с высоты, лезвие ее вспороло воздух и… замерло в ладони от пола на том месте, где только что стоял мечник. Но атака не остановилась ни на мгновение. Длинное древко скользнуло в перчатке, обух устремился вперед, метя в коленку противника.

Штефан отшагнул, а викинг уже рвал секиру вверх, как рыбаки выдергивают удочку с богатой добычей. Одновременно древко провернулось в ладонях, выворачивая лезвие острием вверх. Сверкающая молния ударила точно в локоть швейцарца… и отхватила руку. Нечеловеческий рев разорвал комнату.

Вторым движением викинг всадил секиру в грудь швейцарца. Удар! Крик затих. Схватка заняла не больше десяти секунд.

Не давая норманну выдернуть оружие, Захар, буквально вколотивший своего противника в пол, бросился на скандинава. Встречный тычок ноги в живот, и красноармеец полетел обратно.

Исходящий яростью, забрызганный кровью Олаф повернулся к остальным русичам. Костя вскинул меч. Время начало замедляться. Вот пошло вверх лезвие секиры. Капля крови, сорвавшись, зависла в воздухе…

…Сухо щелкнул револьверный выстрел над головой Малышева. Викинга отбросило к стене. С его плеча посыпались перебитые кольца.

– Перезаряжать… – Еще два выстрела. Пара наемников, так же, как и Костя, замерших и следивших за поединком, полетела на пол. – А не смотреть!

Улугбек Карлович вскинул револьвер. Еще две пули умчались куда-то в сторону лестницы. Археолог развернулся, желая, наверное, еще разок угостить викинга, но того и след простыл. Костя склонился над Захаром:

– Ты как?

Тот дышал широко открытым ртом:

– Как… кобыла… копытом… лягнула.

Малышев торопливо перезаряжал свой «Смит и Вессон».

Но противников не осталось. Только трупы и стонущие раненые. Этот бой они выиграли.

Сомохов рванул к лестнице.

– Куда?

Ученый не ответил. Он взбежал по ступеням, нагнулся над трупом высокого незнакомца, замотанного в плащ, откинул капюшон. На Улугбека Карловича глянули широко посаженные глаза с громадными черными зрачками. Уши убитого были слегка заострены кверху. Длинные черные волосы засалены.

Сбоку подошел, пошатываясь, Костя. Он поддерживал Захара, который стонал, держась за бок. Все уставились на остывающее тело.

Из кухни на трясущихся ногах выбрался хозяин заведения. Его позеленевшая физиономия была куда красноречивей слов.

– Это и есть купец из Венеции? – Улугбек Карлович ткнул мечом труп.

Толстячок кивнул и тут же согнулся в приступе рвоты.

Костя прохрипел:

– Почему-то меня это не удивляет.

Захар попробовал сплюнуть и не смог. Только сморщился от боли.

– Посмотри, как там Штефан.

Костя нагнулся к телу швейцарца. В остекленевших глазах мастера меча было только изумление… Последнее изумление…

Малышев покачал головой. Все поняли.

– Блин!..

Захар вытер лезвие трофейной секиры. Рядом присел запыхавшийся Сомохов.

У дальней стены двое наименее пострадавших наемников вытаскивали через черный ход одного из своих тяжелораненых товарищей. Их никто не трогал.

Через пару минут в комнате кроме русичей остались лишь трупы и умирающие.

14

2002 год. Вблизи Ладожского озера

Вдалеке ухнула какая-то большая птица. Девушка испуганно вжала голову в плечи и подвинулась к брату, сидящему у костра. Она часто выбиралась в лес с семьей, друзьями, приятелями по школе но это всегда был свой, знакомый лес. Если там и встречались медведи, то, уж конечно, они были цивилизованными, если попадались волки, то это были образованные животные с непременными радиомаячками, которые хорошо знали человечью натуру.

В принципе, если подумать здраво, то бояться здесь было нечего. Все-таки европейская страна, Финляндия рядом. Но у нее нехорошо сжималось внутри, когда за пределами светлого круга от небольшого костра принимались ухать, ахать и вскрикивать почти по-человечески незнакомые твари ночного мира.

Кати поморщилась. Надо же, а братец-то и в ус не дует! Сидит спокойненько и что-то рассматривает на карте. Знать хотя бы, что именно! Может, легче бы стало.

– Долго еще нам комаров здесь кормить? – не удержалась она.

Средства от насекомых, прихваченные из Канады, отлично справлялись со своими обязанностями, но Кати не могла не уколоть человека, ответственного за то, что она оказалась в глухих лесах, на самом краю вселенной.

Брат проигнорировал вопрос, и девушке пришлось переключить все свое внимание на приготовление пищи, которая между тем вовсе и не желала готовиться. Сверху мясо вроде бы обжарилось, даже почернело, а вот внутри оно явно было сырым.

Когда Кати поняла, что безнадежно спалила то, что должно было служить ей ужином, ее настроение, и без того не самое приподнятое, окончательно покатилось вниз. Назревал скандал.

Кати оглянулась вокруг. Ей хотелось есть и ругаться – весьма ядовитая смесь.

Торвал молча протянул сестре тарелку с обуглившейся свининой и макаронами. Девушка демонстративно отвернулась – есть такое можно только животным.

На глаза Кати против ее воли начали набегать слезинки. Ну-ну! Не хватало еще и разреветься!

Когда Торвал опять протянул ей тарелку, девушка, хлюпающая носом, уже не ерепенилась и молча начала уплетать за обе щеки то, что сама приготовила. Уже через двадцать минут окрестности предстали перед нею в новом, не таком неприятном свете, гул комаров не раздражал, а костер придавал происходящему даже некую толику романтики. В конце концов, всегда можно сказать, что лето она провела в туристических походах в Европе, не конкретизируя, где именно!

Брат закончил разбирать свои записи, еще раз сверился с картой и уверенно указал рукой в ту сторону, где находился небольшой скальный массив. От места их стоянки до него было не больше полутора миль.

– Завтра туда пойдем. Дед говорил, что он оттуда пришел.

Кати вздрогнула:

– А не про это ли место тебе плели, что оно нехорошее?

Торвал легкомысленно усмехнулся:

– Вроде про это.

– А может, не надо туда ходить, а? – Она доверительно заглянула в глаза брата. – Давай, например, у реки поищем?

Девушка ткнула в сторону, где, как она знала, находилась тропа любителей водного экстрима. Вчера именно туда ушла большая часть группы западноевропейских туристов, там же желала сейчас быть и Кати. Брат отрицательно помотал головой и начал расправлять спальник.

Девушка вздохнула. До чего все-таки несправедливая штука жизнь!

Глава 2

НАЧАЛО ПУТИ

У Алексея не было времени отдохнуть, потому как до него дошел слух о приближении неисчислимых франкских войск. Он страшился их появления, ибо хорошо знал неудержимость их натиска, их переменчивый и непостоянный характер, как и все, что было в природе кельтов, и все, что из нее вытекает; он знал, что они всегда готовы поживиться богатствами и что при первой же возможности они готовы без зазрения совести нарушить свои договоры. Тем не менее басилевс не терял мужества и принял все меры, чтобы приготовиться к сражению, если того потребуют обстоятельства. Действительность оказалась гораздо страшнее слухов. Ибо весь Запад, все варварские народы, живущие в странах, которые расположены по ту сторону Адриатики и до Геркулесовых Столпов, все те, кто кочевали большими толпами вместе со всей семьей, перейдя Европу, шли по Азии… Появлению такого количества людей предшествовал налет саранчи, которая пощадила урожай, но разорила все виноградники, истребив их. Это был знак, как предсказали прорицатели, что огромная кельтская армия не будет вмешиваться в дела христиан, но поразит, одолеет сарацинских варваров.

Анна Комнина. «Алексиада»

1

Басилевс поморщился, когда дверь за неожиданными друзьями Империи закрылась. В последнее время он нечасто мог позволить себе быть прилюдно кем-то недовольным.

– Ну почему они считают вонь признаком праведности? – посетовал самодержец.

Советник, стоявший у правого плеча императора, лишь пожал плечами в ответ на этот риторический вопрос. Все страдают от немытых детей Запада, не только император.

Из приемной залы только что ушли послы Готфрида, герцога Лотарингского.

…Когда до самодержца дошли вести о том, что у западных границ земель угров замечено новое войско, басилевс решил, что это один из отрядов Боэмунда Тарентского, давнего врага Константинополя. Даже когда принеслись гонцы с сообщением, что идет несметная армия германцев во главе с одним из герцогов германского императора, которую папа Урбан обещал им, Алексей все еще не верил, что это и есть долгожданная помощь. Ведь были уже толпы оборванцев с вилами, остатки которых удобрили все земли в окрестностях Никеи?! Неужели еще?

Тем больше был восторг сановников, когда шпионы начали доносить о размерах подступающего войска. И тем больше был их ужас, когда стало известно, что приближающиеся к Империи сто тысяч германцев всего лишь четвертая часть папского войска.

Что делать? Как удержать в узде бесчисленное множество полуголых франков и лангобардов,[15] способных при виде богатств столицы Восточной империи потерять и голову и желание идти в далекую Святую землю?

Императору казалось, что он придумал отличный способ добиться своего. Опыт и знания все еще играют важную роль в этом мире. Но проверить план в действии можно было лишь после прибытия франков, и Алексей приготовился ждать осени 1096 года, когда оказалось, что фортуна еще способна преподносить сюрпризы и тем, кто думает, что управляет ею.

В Константинополь прибыл брат короля Франции Гуго де Вермандуа. Первоначально планировалось, что один из самых знатных людей, принявших крест из рук Урбана Второго, самолично возглавит франкское войско. Сам Гуго был в этом абсолютно уверен. И сильно разочаровался, когда ему предложили быть лишь первым среди равных. Ни Роберт Коротконогий, граф Норманнский, брат короля Англии и сын Вильгельма Завоевателя, ни Стефан Блуасский, его шурин и богатейший феодал Франции, чьи владения превосходили домен французского короля, не желали видеть над собой самовлюбленного брата Филиппа Первого. Такого гордый Гуго стерпеть не смог. Он разругался с соперниками и отбыл со своими рыцарями в Италию, откуда морским путем думал достичь Босфора.

Судьба выступила против заносчивого отпрыска французского королевского дома. Шторм уничтожил большую часть кораблей с его армией, а он сам спасся только чудом. Вермандуа, выброшенный на берег вместе с несколькими рыцарями, был взят под арест и отправлен в столицу.

Там его встретили распростертые объятия Алексея Первого.

Опытный интриган, политик, получивший навыки ведения переговоров и убеждения из рук последних сохранившихся мастеров этого искусства, басилевс сумел за несколько дней сделать из самодура Гуго своего первейшего помощника. Играл он на том, что и его многочисленные предшественники: зависть, жадность, лесть – все это сделало из заносчивого и напыщенного гостя Восточной империи его первейшего друга. Алексей принял де Вермандуа как равного себе, что, конечно, польстило потрепанному и растерявшему свиту и армию Гуго. Величайший монарх видел в нем такого же могущественного государя, значит, все не так плохо! Французу отвели покои во дворце басилевса, осыпали лестью и сокровищами так, что, когда Алексей попросил у «видного военачальника Запада» клятву верности Империи, Гуго не смог отказаться.

Император хотел, чтобы земли, отвоеванные католиками у неверных, были возвращены в лоно Византии. На словах басилевс пообещал графу, что потом он обязательно вернет их такому мудрому и талантливому полководцу, как де Вермандуа. Вернет в качестве лена, но на особых условиях, так что управление Империи будет только номинальным, а права Гуго – фактически суверенными.

Слова в устах византийца способны были творить чудеса. Особенно вкупе с золочеными кроватями, стоящими в покоях, отведенных Вермандуа, красавицами невольницами и сундуками, полными золота и драгоценной посуды. В результате тот человек, который еще полгода назад отказался поступиться главенством в походе, предпринимаемом во имя Господа, с радостью принес вассальную клятву. Начало было положено. Пример для заносчивых франкских графов.

С Готфридом Бульонским, герцогом Нижней Лотарингии, руководителем первого из приближающихся к Константинополю крестоносных ополчений, ситуация была другая. Готфрид, как и все германцы, был дисциплинирован, имел свои понятия о чести, верности и вообще о том, как должны себя вести христианские воины, и во всем поступал в соответствии со своим кодексом чести. В отличие от предводителей крестоносных голодранцев, бесславно потерявших половину армии под копытами коней угров, немец заключил договор с венгерским королем Коломаном о проходе через его земли и до границ Византии дошел практически без потерь.

Послы Алексея встретили лотарингца у западных окраин Империи и попробовали с ходу провернуть ту же самую комбинацию, которая так удачно прошла с братом французского короля. Но германец оказался человеком, слепленным из совершенно другого теста. Активные и трудные переговоры под Белградом окончились только тем, что Готфрид дал обещание не трогать жителей Империи и их дома. Еще граф Бульонский пообещал защищать земли и имущество жителей Византии на протяжении всего своего пути по территории Империи в обмен на обещание снабжать стотысячное войско продовольствием.

Готфрид следил за выполнением этого соглашения, так что договор строго соблюдался до берегов Мраморного моря. Но и на старуху бывает проруха. Немецкая армия все-таки осадила и разграбила город Селимбрию.[16] Германский полководец заявил, что он предпринял этот шаг в ответ на хамские действия местных жителей, которые дошли до того, что с оружием в руках нападали на его солдат. Сути события такие отговорки не меняли. К воротам столицы двигалось войско, практически равное по силам армии Империи. Все это не могло не усилить опасения самодержца по отношению к латинянам.

Как только войска лотарингца подошли к Константинополю, в ход пошло все, что помогало грекам решать проблемы с соседями в течение столетий: золото, подарки и титулы для военачальников в обмен на клятву верно служить Империи. Не причинять вреда, а именно служить… И здесь басилевса ждало первое разочарование.

Готфрид был глубоко верующим человеком. Приняв крест, он распродал многое из своего имущества, поставив на поход в Святую землю буквально все. От вассальной клятвы басилевсу немец отказался. Он заявил, что является вассалом германского императора и никого более, его цель – Иерусалим и ничего более. Тот, кто встанет на этом пути, станет его врагом, врагом его армии, и никаких других вариантов! Простая политика варвара, не обремененная вариантами развития событий.

Алексею понадобилось все искусство убеждения, чтобы переломить волю упрямого германца.

Для создания нужной атмосферы сотрудничества крестоносцам перестали поставлять продовольствие. Запасы еды быстро подходили к концу, в лагере начался голод. Это, да еще и погода, которая в декабре радовала всех мокрым снегом, градом и пронизывающим ветром, дующим с Босфора, рано или поздно должно было свалить неприступную башню германской гордыни. Но немцы тоже показали зубы. Если византийцы перестал привозить в лагерь продовольствие, то его приходилось брать самим. Лотарингцы совершили несколько смелых рейдов по окрестностям, попробовали взять городскую башню и ворота. Получив отпор от загодя приведенных к лагерю наемных половецких отрядов, забрасывающих пехоту сотнями стрел, и ромейской пехоты, перекрывшей все подходы к Константинополю, немцы вернулись обратно в лагерь.

Началось противостояние, которое с течением времени не несло ничего хорошего басилевсу. Лангобарды Боэмунда уже высадились в Валоне[17] и ускоренным маршем двигались на воссоединение с германцами. Получить две боеспособные армии под свои стены не входило в планы императора.

Алексей совершает хитрый маневр. Напасть на немцев ему нельзя, это ожесточит всех остальных крестоносцев. Но зато можно спровоцировать самих лотарингцев! Он мирится с Готфридом, возобновляет снабжение лагеря продовольствием, даже переправляет всю армию в более приятную по климату Галату. И убирает войска подальше от германцев…

Граф Бульонский, решив, что уступчивость императора связана с его слабостью, под давлением своих военачальников, почуявших большой куш, идет ва-банк. Устав от фактически осадного положения в дружеской стране, немцы переходят в наступление. Они сжигают свой новый лагерь, снова переходят бухту Золотой Рог и становятся лагерем напротив земляных крепостных валов. Солдатня рвется в город, чьи золотые купола храмов дразнят и привыкших к роскоши рыцарей и полководцев.

Начинаются стычки, локальные схватки небольших отрядов. И тогда император показывает уже не зубки, а всю оскаленную пасть. От земляных валов лотарингцев отбрасывает элитная варангская[18] дружина и лучники под руководством Никифора Вриенния, дикие половцы устраивают карусель вокруг редкого частокола укрепленного лагеря крестоносцев, осыпая стены и лагерь уже тысячами стрел. С тыла подходят ровные квадраты бронированной пехоты, редкие места, где можно пустить коня в галоп, занимают отряды катафрактариев,[19] чей грозный вид заставляет не спешить к лошадям даже седоусых рыцарей-ветеранов. Ощетинившаяся копьями пехота под прикрытием щитов пелтастов[20] отражает редкие вылазки. Над немецкой армией, зажатой между городом и проливом, нависла реальная угроза окончания похода, и Готфрид Бульонский скрепя сердце идет на соглашение с басилевсом.

В качестве утешения гордости ему напоминают, что его цель – Иерусалим, потому до бывших ромейских земель лотарингцу нет дела. Полководец приносит клятву, что все земли и крепости, отвоеванные у мусульман и до этого принадлежавшие Византии, будут передаваться военачальнику, назначенному басилевсом.

Алексей доволен. Как только под письменной клятвой немца появилась золотая печать императора и пурпурные чернила подписи Комнина скрепили, слова присяги, Готфрид был приглашен на пир, где его провозгласили сотрапезником императора, личным гостем и другом басилевса и прочая. Насупленного герцога осыпали дарами, золотом и лестью, после чего опять переправили вместе со всем войском через пролив, где он должен был дожидаться остальных в имперских укреплениях у Пелекана.

Всего этого «полочане» не увидели.

Их судно пришло в порт Константинополя через два дня после того, как все немцы благополучно переправились через Босфор.

2

Галера приткнулась боком к соломенным тюкам, защищающим бока приплывающих судов от удара о деревянные мостки пристани. Расторопный паренек на пирсе подхватил брошенную пеньковую веревку, споро закрутил ее вокруг причального столба и потрусил к корме судна. По центру борта в это время моряки перебрасывали на причал мостки из тесаных брусьев, скрепленных добрыми железными хомутами и перевязанных накрест все той же пенькой. Веревка нужна была для того, чтобы на качающемся проходе к твердой земле у грузчиков не скользили ноги. Впрочем, в заливе качка была минимальной.

– Здорово! – приветствовал паренька капитан судна, но тот только кивнул, убедился, что и кормовой канат привязан крепко, и сиганул по настилу к выходу.

Капитан сконфузился: с простым портовым здороваются как с равным, а он нос воротит и сбегает?! Но разродиться уже закипающим в груди гневом шкиперу не дали – со стороны портовой мытни спешила процессия.

Когда греческие таможенники ступили на уложенные и накрепко прикрученные мостки, капитан галеры все-таки не удержался от вопроса:

– Пострел местный убежал отсюда, как осой ужаленный. Что-то случилось? Да и в порту так безлюдно, что я уже подумал, может, праздник какой сегодня?

Таможенник посмотрел на него как на больного.

– Да ладно, Михайло, я ж с рейса, отстал от жизни, – оправдался дремучестью капитан, и усатый грузный писарь мытной императорской службы сжалился над любопытным моряком:

– Так лангобарды нонче к воротам подходят. Два дня прошло, как мы германцев через Рог переправили, так теперь новая напасть на столицу свалилась. Говорят, идут и идут, и нет им конца!

Таможенник оценивающе окинул взглядом закрепленные на палубе товары и, подняв стило и маленькую глиняную табличку для отметок, скучающим голосом поинтересовался:

– Так что там у тебя? Много привез?

Выражение лица капитана резко поменялось.

– Да какие товары?! Только и живу тем, что паломников переправляю в престольную! С такими оборотами скоро по миру пойду.

Шкипер судна горестно вздохнул, поправил не вмещающийся в косоворотку живот и углубился в привычный для обоих мир процентов, льгот, сборов и податей.

Для стоявших в отдалении от трапа четверых путешественников это стало абсолютно неинтересно.

3

– Опоздали, – удрученно прокомментировал услышанное Улугбек Карлович.

– Куда? – не понял Захар.

– Опоздали к началу переговоров, – уточнил ученый и махнул рукой матросам. Те дружно взялись за сундуки пассажиров.

Тимофею Михайловичу и Малышеву было не до того. Рыцарь присматривал за тем, как выводят из импровизированного стойла его красавца-коня, а Костя командовал выгрузкой из трюма завернутого в холстину ствола новой пушки. По аналогии с «Евой» этот продукт мозговой атаки выходцев из двадцатого века получил звучное имя «Адам».

Помогали фотографу не только моряки, но еще и четверо лучников, принятых в компанию за прокорм и вещевое довольствие. Кроме стрелков с ними теперь были еще два конных копейщика и арбалетчик. Рыцарь Тимо взял их в свой отряд для придания самому себе веса в глазах окружающих.

Советник папского легата не мог позволить себе явиться к месту сбора в одиночку. Конечно, лучше было бы, если бы за ним шел целый отряд из трех-четырех рыцарей и пяти десятков пехотинцев, но даже дюжина человек уже не так плохо. От желающих присоединиться к ним не было отбоя, практически весь простой люд возжелал примерить к себе титул освободителей Гроба Господня, так что претенденты на участие в походе выдерживали строгий отбор.

В результате лучниками стали четверо выходцев из далекого от Италии Уэльса. Ходри, Бэл, Рис и Гарет были разного возраста и достатка, но всех четверых объединяло потрясающее владение своими длинными луками из дорогого испанского тиса. Наемники, немало пошлявшиеся по свету после изгнания из собственных земель норманнами-завоевателями, искали себе новое пристанище и службу, когда их застал передаваемый монахами призыв Святого престола. Возможность сделать богоугодное дело и отпустить себе все накопленные за жизнь грехи сразу поставила их в первые ряды зарождающегося крестоносного воинства, а слух о том, что местный рыцарь, известный при дворе самого Урбана, набирает отряд, определил и их дальнейшую судьбу.

Оба конных копейщика были из лангобардов, норманнов короля Сицилии Робера Гюискара. Чем они прогневили своего бывшего сюзерена, бородачи не рассказывали, но здорово рубились в конном и в пешем строю и получили приглашение в дружину рыцаря по праву. Звали их Трондт и Эйрик.

Арбалетчик Салваторе по кличке Чуча пристал к ним случайно. Тимофей Михайлович хотел подыскать себе еще пару добрых мечников, но, увидев в деле маленького генуэзца, сделал выбор в пользу последнего. Чуча вколачивал арбалетный болт в цель размером с кулак на расстоянии в пятьдесят шагов, а с двух сотен запросто попадал в умбон щита, подвешенный на веревке. Валлийцы тоже были парни не промах, каждый из них мог держать в воздухе по четыре-пять стрел одновременно, но генуэзец брал невероятной меткостью, всаживая болт за болтом в предложенные ему мишени.

Боевую силу отряда дополняли сразу два оруженосца, Захар и Костя, оба в кольчугах, ничем не уступающих рыцарской, и с винтовками за плечами. При них был тот самый паренек-дружинник, который приносил в осажденный замок из Ги приказ баронессы. Звали его Давид, но сам он предпочитал отзываться на кличку Пипо.

В состав отряда также входил Тони, слуга рыцаря, толстый и ленивый, но отменно готовящий еду из всего, что было под руками, и двое слуг Малышева, Марко и Антонио. Костя тренировал из них расчет для «Адама». Оба при случае могли выдержать и рукопашный бой.

На то, чтобы вся эта орава была экипирована и отправлена в путешествие к берегам Босфора, требовались серьезные по местным меркам деньги. Надо было платить за морскую перевозку, за питание, оружие, лошадей и припасы. На все денег не хватало. Выручило «полочан» то же самое событие, которое и отсрочило их поездку: Костя женился.

По сути, его женитьба для компаньонов была единственным выходом из сложившейся ситуации. Когда Улугбек Карлович подсчитал, сколько серебра требуется, чтобы участвовать в крестовом походе, выяснилось, что наличных явно недостаточно. Необходимо было продавать и дело, начавшее давать неплохой доход, и саму виллу «Золотая горка», так удачно приобретенную совсем недавно, да еще занимать под проценты. Теоретически они смогли бы выкрутиться… Только покупателей не наблюдалось. Крестовая истерия, захлестнувшая Европу, требовала массу золота, а население было разорено предыдущими неурожайными годами, так что людей, способных выложить пару тысяч солидов, осталось в округе совсем мало. И одной из них была новая пассия Кости, так удачно выдвинувшая ультиматум своему любовнику. Возможно, Костя и сам бы решился сделать предложение. Все-таки у Алессандры были все те качества, которые он ценил в противоположном поле: ум, красота, такт, но сложившаяся ситуация серьезно ускорило то, к чему он и сам шел неспешным шагом.

Его предложение руки и сердца было благосклонно принято вдовой Кевольяри, и теперь на поклонение Гробу Господню шел уже не холостой охламон, а семьянин и преуспевающий купец. Алессандра, сменившая фамилию на Малиньи, – фамилия Малышев была слишком чужда для итальянского уха – ссудила их отряд из собственных средств, благо и доставшаяся ей в наследство торговля, и производство новоприобретенного мужа и его компаньонов давали стабильный и немалый доход. По уходе в паломничество все активы семьи брались под охрану Католической церковью, так что Косте не надо было волноваться за то, что в его отсутствие кто-нибудь обидит его молодую супругу или навредит делу.

Свадьба была большой даже по местным меркам. Гуляли всем селением почти три дня и еще неделю избавлялись от наехавших на праздник дальних родственников молодой жены. Если сюда еще добавить две недели подготовки с выборами яств, рассылкой приглашений, покупками и получением благословений, да посчитать две недели, потраченные на решения юридических дел, появившихся после венчания (один брачный контракт занял три дня согласований и учета имущества супругов), то получилось то, что и получилось. «Полочане» опоздали с выходом и явились в Константинополь, когда первое из Христовых воинств уже благополучно переправилось на мусульманскую сторону.

Костя был хмур всю дорогу.

4

– Олаф, сколько еще я буду слушать твои оправдания? – будничный тон, которым был задан вопрос, не обманул ни говорившего, ни слушавшего.

Топчущийся у входа высоченный увалень в кольчуге и с длинной секирой за спиной угрюмо молчал, так что вопрошающему пришлось отвечать самому на поставленный вопрос:

– Видимо, ты ожидаешь, что терпение богини безгранично?! – Маленький сутулый человечек преклонных годов в белом хитоне недовольно заерзал в высоком кресле. – Что значит: мне нужен десяток капиларов?! У нас их сколько, по-твоему? Сотни?!

Бородач посмел подать голос:

– Я подумал… Хватит и четырех.

Человечек схватился за голову в притворном гневе:

– Он подумал! Подумал! Когда он должен искать способы для устранения собственных ошибок, он начинает думать! – Старичок опять подпрыгнул. – Не будь у тебя таких заслуг перед храмом, ты бы уже чистил нужники! Особенно после безобразно дорогого похода в Гардарику, что вы предприняли на пару с этим безмозглым Пионием!!

Бородач процедил сквозь зубы:

– Пионий мертв…

Старичок буквально забрызгал слюной:

– Да! Зато ты жив! А должен быть там же, где и твой не в меру ретивый хозяин! Уложить двух капиларов, потратить кучу золота, отправить на свидание с Лучезарным прорву народа и не выполнить дело, которое мог бы закончить и ребенок!

Олаф молчал. Старичок понемногу отходил и уже более спокойно спросил:

– Что там вы предприняли нового?

Норманн пожал плечами.

– После того как всех наших в Милане разогнали, – он замялся, подбирая нужные слова, – мы потеряли их из виду. Миланского архиепископа, когда он явился в курию, заперли в монастырь, где без новой порции он умер через две недели. Таким образом, мы потеряли все выходы и на нашу сеть в Ломбардии. Пришлось заново отыскивать их следы, достопочтимый галла.

Тапур[21] верховного храма Архви махнул рукой. Все это он у нее слышал. Бородач продолжил:

– Когда мне передали приказ заняться этим делом, я был еще в германских землях. Путь до Италии неблизок, затем я искал наших и тех, кто видел макеро.

Жрец уже нетерпеливо махнул рукой: не тяни, мол.

– Мы вышли на них, досточтимый.

Тапур удивленно поднял брови:

– Что значит вышли?! Мне… богине нужны их головы, а не сведения о том, где именно они проживают в свое удовольствие!

Олаф ощерился:

– Если с ними не справились капилары и мастер, то действовать грубой силой я посчитал неправильным. По крайней мере, с нашими людьми. – Увидев зарождающийся гнев на лице собеседника, он поправился: – Но я все-таки нанял головорезов из местной швали… Наемников всех истребили. Так получилось, что рыцарь, самый опасный из них, ехал вместе с бальи одного барона. Там погиб один из младших посвященных. После этого мы попробовали напасть на этого макеро ночью на постоялом дворе, но и там получили отпор. Тогда Мисаил предложил попробовать отравить кого-нибудь из остальных, однако и тут случилась неудача. Наши люди, посланные с этими целями, исчезали. Только вера в богиню хранила нас. Аиэллу и я наняли отряд головорезов, лучших в своем деле, но… погибли и они. А потом сами макеро напали на нас. Я – единственный, кто остался в живых. Аиэллу погиб именно там… Больше я ничего не успел предпринять, все враги богини уехали из Флоренции… в Константинополь… Как я понял из донесений, там их уже ждут наши люди.

Волнуясь, Олаф начинал слегка заикаться. Собеседник его сидел заметно нахмурившись.

– Что-то мне не нравятся ваши неудачи, Олаф. Особенно в таком простом деле.

Олаф поклонился:

– Люди, которые не боятся наговоров древних и способны увидеть, да что там увидеть – убить капилара, – не самые простые враги, досточтимый. Мы делаем все, что только можем. Как только они объявятся в Византии, у нас будет больше возможностей. Там у нас и людей больше, и нет давления Церкви, как во Флоренции или в Ломбардии.

Жрец задумчиво потеребил края накидки, устроился поудобней и негромко произнес:

– У тебя больше не будет шансов на ошибку. Мне не нужны враги богини в пределах эмирата. Не для того мы налаживали здесь все, чтобы бояться шороха за окном.

Он перевел взгляд на Олафа, замершего у входа.

– Впрочем, я помогу тебе. Я дам тебе троянского коня, чтобы покорить эту крепость… И горе вам, если и в этот раз тебя постигнет неудача!

Жрец усмехнулся чему-то понятному только ему одному и откинулся на спинку кресла. Олаф согласно склонил голову, в боку заныла старая рана. Ему оставалось только повиноваться.

5

Истерия, захлестнувшая предместья Константинополя, не могла не передаться и новоявленным гостям столицы Восточной империи.

После захвата Сицилии буйные сыны далекой Скандинавии стали настоящим бичом для средиземноморских поселений греческого царства. Постоянные набеги, войны, походы изматывали силы государства, которое должно было все действия совершать с оглядкой на свои восточные границы. Имя Боэмунда, как и имя его отца Робера, было хорошо известно горожанам «величайшего города вселенной». Потому приход армии воинственных лангобардов ожидали с ужасом и… с известной толикой интереса, как возможность увидеть живых и диких хищников!

Сами норманны поводов для обид басилевсу не давали, хотя последний и приказал беспокоить их охранение своим турецким наемникам. Сделано это было с единственной целью: задержать подход самого опасного из всех христианских военачальников.

Алексей опасался сына завоевателя Сицилии.

К своим сорока годам Боэмунд был известен как один из самых умных и образованных полководцев Европы, к тому же желающий мечом добыть себе владения получше, чем маленький Тарент. Обычно все упиралось в недостаток средств и малую армию, которой обладал норманн. Теперь же за ним шли почти семь тысяч кавалерии и около двадцати тысяч пехоты. При том что он отказался брать с собой крестьян и чернь, в поход шли закаленные воины, краса и слава Сицилийского королевства.

Все понимали, почему Боэмунд так спешит к столице, почему запрещает своим воинам заходить даже в те города, которые безбоязненно открывают перед ним двери. Тридцать тысяч норманнов и сто тысяч германцев способны если не взять штурмом Константинополь, то обложить его такой данью, что надобность в походе для большинства участников отпадет. По крайней мере, по финансовым причинам. Басилевс рассматривал такую версию как основную, когда требовал, чтобы его всадники задержали норманнов на узких перевалах Балкан.

И Алексей успел. Он обошел подгонявшего своих воинов Боэмунда буквально на один шаг. Немцев переправили через пролив всего за два дня до прихода сицилийцев!

Во время похода, несмотря на строжайший порядок, поддерживаемый в норманнской армии, произошла стычка у Вардарского прохода, когда наемные турецкие лучники, следившие за продвижением армии, внезапно напали на арьергард сицилийцев. Только храбрость Танкреда, который в сопровождении двух тысяч солдат бросился в реку и переплыл на другой берег, позволила сдержать натиск неприятеля.

Боэмунд, по-прежнему демонстративно придерживаясь миролюбивой тактики, отпустил пленников, захваченных его племянником, понимая, что возобновление военных действий разрушит его планы, и удвоил бдительность. Чтобы избежать любой неожиданности, норманнские военачальники приказали тщательно разведывать пути продвижения армии. Эта мера серьезно замедлила поход, чего, собственно, и добивался басилевс.

Норманны провели двухдневные переговоры с представителями Византии, в ходе которых правитель Тарента и его племянник были счастливы заключить договор о проходе их армии через византийские земли. Они разрешили представителю императора постоянно находиться в войсках. И чтобы убедить басилевса в собственной преданности, сицилиец лично с малым отрядом выехал к столице, оставив войска на марше.

Принц прискакал только на день позже отхода последнего судна с германскими паломниками, переправляемыми через пролив…

Норманн умел держать удары. Даже если он и планировал провести атаку на самый богатый город мира, то теперь эти планы следовало пересмотреть.

6

– Его светлость принц Тарентский! – Титул был не был самым помпезным, но имел определенный вес среди собравшихся чиновников двора.

Высокородные патриции и потомственные всадники, архонты, проэдры и даже пансевасты[22] хмурились, кто-то поджимал губы, кто-то недовольно поглядывал, но заинтригованы были все: не часто удается увидеть врагов Империи вживую. Тем более таких врагов. Многие их тех, кто сейчас столпился в зале императорского дворца в Буколеоне,[23] еще помнили оскал воинов неистового сицилийца под стенами Диррахая и Лариссы.

Толпа присутствующих гудела и колыхалась, а причина собрания все не спешила на люди.

Сидящий на высоком троне Алексей недовольно оглянулся. Увязавшаяся за ним дочка, малолетняя Анна, худая, костлявая девчушка тринадцати лет, недовольно ерзала на своем кресле, вытягивая шею. Он еле заметно улыбнулся уголками рта. Ох уж это детское любопытство!

Толстый протовестарий,[24] стоящий у входа, жестами показал: идет, мол, идет. Створки парадных дверей залы распахнулись, и глазам собравшихся предстал запыленный, но не потерявший сил гигант-сицилиец. Боэмунд, отмахавший верхом за последние сутки двухдневную норму, выглядел куда свежее, чем можно было ожидать. Его походка была уверенной, спина прямой, а взгляд грозным. Вельможи, стоящие в первых рядах, начали опасливо пятиться к стенкам, когда норманн в сопровождении десятка рыцарей двинулся к помосту, на котором стоял трон императора Восточной империи.

Комнин затылком почувствовал, как за его спиной напряглись верные варанги. Еще шаг, еще… стоящий справа охранник уже начал подымать секиру, когда норманны остановились.

Боэмунд на мгновение застыл, демонстративно не обращая внимания на окружающих его видных горожан и сановников, затем широко улыбнулся и склонил голову:

– Рад приветствовать тебя, кесарь! Раньше я был твоим врагом и противником, теперь же я пришел к тебе как друг твоей царственности. – Говорил он чисто, практически не коверкая слова греческого языка.

Басилевс склонил голову в ответ:

– И тебе привет, славный полководец. – Он дал варвару оценить красоту убранства главного зала дворца, после чего приступил к самой важной теме встречи: – Удачно ли прошло твое путешествие?

Принц Тарента был лаконичен:

– Да.

Алексей подождал, не будет ли продолжения, но, убедившись, что норманн собирается молчать, встал и подал руку:

– Видеть такого прославленного в битвах военачальника в стенах Константинополя – великая честь для нас! Особенно рады мы, что все помыслу таких великих воинов, которые идут к нам на зов помощи с именем Господа на устах, заключены в служении делу Церкви и только ей…

Он оценивающе посмотрел на лицо сицилийца, но своей невозмутимостью тот напоминал статую, а окружавшие его телохранители больше походили на столбы.

Алексей снова подождал, и снова ответа не было. В глубине души он чертыхнулся, но на лице это никак не отразилось. Что ж, придется растолковывать тупому варвару, чего от него жаждет Империя…

…Переговоры затянулись. Басилевс склонял сицилийца к клятве, аналогичной той, которую дал Готфрид, но невозмутимый сын завоевателя Италии только односложно отвечал, что устал с дороги, такие вещи сразу не решаются, ему надо подумать. Боэмунд не отказывался, только тянул время. Кроме немцев к Константинополю спешили французы и провансальцы. Если откажется Раймунд Тулузский, то уж с Робертами Боэмунд всегда договорится. Норманн норманна поймет!

Это предполагал и басилевс. Старый интриган, он видел также, что в нынешней ситуации одними словами сложившуюся проблему не решить. Перед ним стоял не религиозный фанатик, для которого поход – дело христианской доблести. Для второго сына не самого могущественного короля Европы это прежде всего была возможность решить свои личные проблемы. Те самые проблемы, которые уже легли незаживающими рубцами на тела средиземноморских провинций Империи. Что же, Комнин бы не стал императором, если бы не умел предусматривать таких поворотов.

С военачальником лангобардской армии кесарь прощался как с лучшим другом: лично спустился, обнял, пожелал хорошо отдохнуть.

Когда Боэмунда и державшихся рядом со своим господином рыцарей вели по переходам дворца, на глаза принцу попалась незакрытая дверь в боковую комнату. Это было уже необычно – все двери на всем пути следования всегда были наглухо заперты. Кроме того, в этом самом месте ведущий их сановник двора придержал свой скорый шаг, как бы раздумывая, каким путем вести дорогих гостей дальше. Сицилиец, ожидающий от своих врагов подвоха за каждым углом, настороженно заглянул в открытый проем и… замер, пораженный. Вся немалая территория помещения была заставлена сундуками с золотом и драгоценной посудой, груды ярких каменьев тут и там перемежались расшнурованными мешками с золотыми монетами, отрезы дорогих тканей были небрежно навалены друг на друга, так что доставали до потолка.

Как зачарованный остановился государь маленького княжества при виде такого богатства.

– Кому же… столько добра?! – смог он выдавить в конце концов. – Если бы у меня было… столько богатств, я бы… я бы… давно…

Сановник поклонился и улыбаясь прошептал стоявшему столбом сицилийцу:

– Все это станет вашим, стоит вам только согласиться на просьбу басилевса, мой принц…

У Боэмунда пересохло во рту. Здесь лежало больше, чем когда-либо было в его казне, больше, чем он мог планировать получить от всего похода, намного больше, чем стоил весь его Тарент. Принц кивнул головой. Он понял.

…На следующий день сицилийцы явились на переговоры, чуть только рассвело. И уже к полудню все необходимые клятвы были озвучены, все бумаги подписаны: все бывшие территории Византии захваченные у нее мусульманами, после освобождения от неверных должны были вернуться в лоно Восточной империи. Принц пробовал выторговать себе титул доместика Востока, то есть главнокомандующего всеми войсками в Азии, но Комнину удалось открутиться от необходимости давать ответ на эту просьбу. Только пустые улыбки, заверения в дружбе и неподкрепленные обещания.

Басилевс улыбался, когда груженые подводы сицилийского посольства покидали пределы дворца, этому же чуть сбоку улыбался сам Боэмунд. Все были счастливы…

Глава 3

КОНСТАНТИНОПОЛЬ

1

11 апреля 1097 года. Константинополь

Пока басилевс и принц маленького княжества обменивались любезностями друг с другом, прикидывая между улыбками, насколько стоит доверять принимаемым из рук соседа кубкам с вином, жизнь в городе, стоящем на границе Азии и Европы, забурлила с прежней силой. Осмелевшие купцы, убедившись, что толпы лангобардов не несут угрозы, снова открыли лавки, замелькали повозки окрестных крестьян, везущих на рынки ненасытной столицы результаты своих нелегких трудов, из бухты Золотой Рог потянулись в пролив рыбачьи лодки.

«Полочане», прибывшие в Константинополь морем, так и не увидели сицилийских норманнов, о которых так много говорили жители города. Когда Костя услышал, что крестоносцев со дня на день переправят через пролив, он предложил сходить посмотреть на викингов, но Улугбек Карлович сумел убедить товарищей отдать предпочтение красотам древней столицы.

Стража противилась проходу прибывших паломников в город, и за дело взялся поднаторевший в последнее время в переговорах с мытарями Малышев. Он довольно быстро уверил местных вегилов[25] в том, что их интерес сугубо купеческий. После того как небольшая сумма в серебряных монетках перекочевала в кошели хранителей покоя столицы, русичей пропустили.

Оставив воинов из своего отряда на небольшом постоялом дворе, четверка русичей пошла в поход по Константинополю. Ориентируясь на городские стены, тянущиеся вдоль залива, они двинулись в сторону основного скопления исторических и прочих достопримечательностей.

Чем ближе подходили путешественники к Буколеону, тем чаще встречались им лавки менял, в которых на всеобщее обозрение были выставлены ящики с монетами разных стран, купеческие лабазы, полные экзотических ярких тканей и диковинных предметов. «Полочане» почти не задерживались у этого великолепия, русичей манили золоченые купола храма Святой Софии.

Сомохов, бывавший в Стамбуле, уверенно утащил товарищей прочь от наружных стен, показывая то Тетрапилон, то площадь Константина, то гигантскую чашу ипподрома, где толкались сотни оборванцев и нищих, храм Святой Эуфемии, знаменитые бани, здание сената и, наконец, золоченую крышу багряного дворца самого правителя Империи. Широкие улицы были необыкновенно чистыми, дома утопали в зелени и цветах. Весь вид великого города, жители которого были одеты в чистые хитоны и тоги, являлся ярким противопоставлением грязным столицам Европы.

Конечно, побывать везде было невозможно – только в одном Буколеоне размещались сотня дворцов и более тридцати часовен. Но пройти мимо Святой часовни «туристы» не могли. Улугбек Карлович настаивал, что наряду с храмом Святой Софии это одна из главных достопримечательностей города.

Действительно, потраченного времени было не жаль. Со стен смотрели на вошедших бесчисленные реликвии в дарохранительницах, святые для каждого христианина, будь он католик или православный: куски Животворящего Креста, гвозди, из тех, которыми был прибит на Голгофе Христос, святой венец, которым Он был увенчан, плащаница, святой хитон и прочая, прочая. Ручки дверей часовни были отлиты из чистого серебра, пол покрыт необычайным белым мрамором, таким гладким и блестящим, что он казался хрустальным, а колонны искусно отделаны плитами из яшмы. Все это сверкало, повергало в трепет даже пришельцев из далекого будущего, заставляло их по-новому вслушиваться в церковные песнопения.

Но все предыдущие впечатления померкли, когда русичи посетили центральный собор православного мира, храм Святой Софии. Если в Святой часовне повергала в трепет драгоценная обстановка и мощи святых, то здесь на молящегося обрушивалось величие церкви. Высоченные купола храма как будто подпирали небеса. Попав внутрь, человек ощущал себя мурашкой пред ликом Создателя, пыльцой, малой точкой в бесконечности… Храм оглушал, внушал трепет и преклонение.

Когда «полочане» сумели подойти поближе к читающему проповедь священнику, Малышев тихонько присвистнул. Толстенная верхняя доска алтаря, длина которой составляла метра четыре, была сделана из золота. В него были вкраплены драгоценные каменья размерами с перепелиное яйцо. Даже Костя признал, что в двадцатом веке такого уже не увидишь – перестали правители тратить годовые бюджеты государств на шедевры зодчества.

Удивлял рыцарь, который, казалось, не обращал на окружающее никакого внимания. Всю дорогу, выслушивая речи археолога, взрывающегося фонтанами красноречия при виде каждого архитектурного памятника или очередной бронзовой статуи неизвестного им императора, казак сдержанно кивал и больше присматривался к окружающей обстановке, фиксируя все увиденное. Особенно его внимание занимал невзрачный мужичонка, тащившийся за гостями города от самого порта. Подъесаулу он сильно не нравился.

2

По пути от ворот дворца басилевса, куда русичей, естественно, не пустили, они еще раз заглянули на ипподром. Вдоль длинного здания, вытянутого с востока на запад, без дела слонялись десятки представителей местного отребья, которых явно тяготило присутствие здесь стражей правопорядка, пусть и весьма немногочисленных.

Улугбек Карлович сказал друзьям, что в нишах, опоясывающих здание ипподрома, находится собрание скульптур античного периода, раритетное даже для этого времени и уничтоженное в следующих веках. Пройти мимо такого он не мог. Малышев, уставший от дороги и обилия новых впечатлений, предлагал вернуться в гостиницу, но неожиданно встретил сопротивление со стороны Пригодько, попавшего под обаяние рассказов археолога и желавшего продолжить экскурсию. Казак при голосовании воздержался, и русичи снова повернули к месту, где население Империи привыкло расставаться со своими сбережениями во имя азарта.

Сомохов был прав и на этот раз. Как заправский экскурсовод он уверенно вывел их к тому месту, которое местные называли знакомым для русичей словом spina. Здесь в кирпичных нишах, оштукатуренных на античный манер, стояли сотни медных и бронзовых статуй мужчин, лошадей, быков, львов и других животных. Мифология древности, почти канувшая в Лету после прихода христианства, снова глядела в глаза людей, живущих в совсем иные времена.

Археолог разразился восхищенными тирадами. Впрочем, «полочане» и не думали оспаривать великолепие увиденного.

– Вот, смотрите! – Улугбек Карлович замер у очередной ниши. – Разве это не великолепно?! Сфинксы! Или вот! Геркулес великого Лисимаха! Какая текстура! Какая тонкая передача! Ах!

Сомохов привел приятелей к огромной скульптуре, изображавшей древнего героя Эллады, облаченного в традиционную львиную шкуру. Положив дубину у ног, сын Зевса сидел, подперев подбородок кулаком, и хмурил брови, видимо, размышляя о своей нелегкой доле.

– Да уж, – согласился Малышев, единственный из всех, с кем ученый мог почти на равных делиться впечатлениями. – Это тебе не «Мыслитель» Родена.

В отличие от творения французского гения скульптура Лисимаха даже при приближении казалась живой. Гигантский человек, присевший подумать о том о сем. Казалось, он вот-вот встанет и пойдет.

– Или вот! Смотрите сюда. – Сомохов уже стоял у следующего изваяния. – Елена Троянская… Какие изгибы, какая грация. Сколько же в мире было всего прекрасного, и сколько чудес мы безвозвратно потеряли…

Он повел товарищей дальше, не замечая, что к ним со всех сторон уже подтягиваются обитатели самого криминогенного района города.

В следующей нише медная статуя крылатого коня распласталась в полете. Его седок, казалось, еле держится на неистовом животном, но мифический персонаж не обращает на это внимания – полет направлен только вперед и ввысь, и нет ему дел до вцепившегося в гриву седока.

– Беллерофон верхом на Пегасе, – прокомментировал увиденное археолог.

Продолжить ему не дали.

– Эй, инородец! – зарычал вдруг дородный оборванец в грязной шерстяной накидке на голом теле.

Тимофей Михайлович молча продолжал двигаться на хорохорившегося византийца, так что тому пришлось отступить в сторону перед грозным чужеземцем, облаченным в кольчугу. Но даже спасовав перед закованным в железо иноземцем, представитель городского дна попробовал заступить дорогу тщедушному археологу. Смесь греческого языка с наречиями, распространенными в азиатской части Империи, оказалась головоломкой даже для ученого, знавшего пяток древних языков.

– Ты как назвал нашего Иисуса Навина, останавливающего солнце, варвар?![26]

За это время к месту событий подтянулись еще человек пятнадцать местных «убогих». Кое у кого из них уже появились в руках колья и булыжники, орудия восставшего пролетариата и городского отребья еще со времен великого Рима.

Почувствовав поддержку, оборванец осмелел:

– Чего вам надо в нашей земле, уроды?! Сидели бы у себя в пещерах, а не портили воздух благородным эллинам!

Сбоку, отсекая возможные отходы, уже подкатывалась новые ревнители «чистоты» улиц. За всеми экскурсиями гости столицы не заметили, что приближается закат. А с заходом солнца из-под стен ипподрома исчезали редкие здесь даже днем служители правопорядка. Настала пора «ночных хозяев».

– Что хотят-то? – лениво поинтересовался Захар, пододвигая рукоятку кинжала под правую руку.

Малышев хмыкнул и потянул из-за пазухи револьвер. Тратить патроны не было никакого желания, но количество подходящих бандитов явно превосходило то число противников, с которыми они смогли бы справится голыми руками. Мечи, секиры и прочее «серьезное» оружие им еще на входе в город настоятельно порекомендовали оставить на постоялом дворе и ни в коем случае не носить на прогулках. За это варваров могли сразу бросить в зиндан.

В руках заводилы местных разбойников появился узкий стилет. Улыбка его стала шире. Стало видно, что из передних зубов у зачинщика осталось не больше четырех. Рот византийца начал растягиваться в очередном ругательстве, но закончить фразу он не успел.

Видимо, это была отработанная тактика при нападении на вооруженных или облаченных в броню путников. Когда внимание человека отвлекалось на зачинщика, говорящего им гадости и осыпающего бранью, со спины на жертву обрушивалась основная масса налетчиков. Так получилось и на этот раз. Пока Сомохов пробовал подыскать ответ на риторический наезд голодранца, а Горовой присматривал за нахмуренными, но стоящими на безопасном расстоянии сообщниками «эллина», кто-то атаковал Костю и Захара, прикрывавших тыл немногочисленной группы. Спасло обоих благочестивых паломников лишь то, что под плащами в сумерках не были заметны надетые доспехи. Ножи нападавших не прошли через плетение кольчуг, сработанных немецкими мастерами.

Впрочем, соображали враги довольно быстро. Пока фотограф и красноармеец, чертыхаясь и поминая матерей супостатов, оборачивались и выхватывали холодное оружие, Малышеву успели заехать в плечо сучковатой дубиной. Пригодько же схлопотал удар кистенем в закрытый железным шлемом лоб. Сталь не подвела, но в голове сибиряка загудело.

На этом достижения грабителей закончились. Костя, как будто и не замечая последствий удара, ушел от очередного метившего в его голову дубья и, перехватив одной рукой древко длинной секиры, явно неуместной в руках оплывшего жиром лысого бандита, пинком в живот расчистил перед собой площадку. Рядом, прикрывшись телом очередного поборника «этнической чистоты», схваченного за горло левой рукой, умело отмахивался кинжалом от наседавших налетчиков Захар.

За спиной фотографа раздался револьверный выстрел, затем еще два. Это казак могучим ударом пудового кулака отбросил в толпу наглого зачинщика и начал разряжать сложившуюся обстановку привычным для себя методом. Револьвер еще пару раз сухо треснул.

Костя, вспомнив о собственном огнестрельном оружии, засунул руку за пазуху, но поддержать подъесаула огнем не успел. Как и следовало ожидать, при звуке выстрелов и запахе серы разбойники сначала испугались и отпрянули, а при виде отлетающих тел сотоварищей бросились врассыпную. Тяжелые свинцовые пули с расстояния в несколько шагов поднимали в воздух тщедушных представителей местного отребья.

Через мгновение путь перед путешественниками вновь был свободен. Только тяжелый запах револьверного дыма и несколько корчащихся в предсмертной агонии тел напоминали о скоротечной схватке.

Захар опустил на землю тело потерявшего сознание бандита, послужившего живым щитом…

Из-за выступа здания послышался топот десятков ног в подбитых деревянными подошвами сандалиях и лязганье железа. Через минуту на площадь перед еще не остывшими после драки паломниками выскочило около двух десятков воинов. Это были не городские вегилы в кожаных лориках,[27] с дубинками и стеками в руках. Перед русичами, все еще сжимающими нехитрые орудия обороны, предстали лучшие представители воинской элиты империи – знаменитые варанги.

Закованные в кольчуги бородачи ростом уступали даже сибиряку, самому невысокому в отряде паломников, зато размахом плеч они намного превосходили подавляющее большинство жителей Европы. Вороненые кольчуги, расшитые серебряными нитями плащи. По знаку выступившего вперед командира шеренга наемников византийского кесаря изогнулась и замкнула в кольцо пилигримов. Все варанги прикрывались от возможной опасности высокими щитами, окованными металлическим полосами. В сторону гостей столицы грозно и недвусмысленно смотрели короткие копья.

– Я Эвар Тордстейнсон, лохаг[28] этерии[29] басилевса, – представился командир гвардейцев, когда убедился, что пришельцы не собираются нападать на представителей власти.

Сомохов тихо перевел короткую речь. Им уже встречались на улицах отряды личной охраны кесаря, высланные на патрулирование города в опасные времена. После небольшого раздумья «полочане» по очереди назвались в ответ. Улугбек Карлович перевел и сообщил лохагу все их титулы и имена.

Тордстейнсон кивнул:

– Хорошо. – Он ткнул навершием секиры в сторону уже затихших тел налетчиков. – Это вы их так?

Горовой не без гордости кивнул. За кого-кого, а за бандитов ни в одной стране голову не рубят.

Но в Византии, по-видимому, законы отличались от тех, которые действовали во всем остальном цивилизованном мире. Сколько ни доказывал археолог, что убиты были не законопослушные граждане, а разбойники, к тому же напавшие первыми, но убедить командира варангов в своей правоте он так и не сумел. Всех паломников разоружили, оставив при них огнестрельное оружие, принятое за какие-то безобидные талисманы, и сопроводили в серое неоштукатуренное здание императорского суда, где их уже поджидали скорые на руку и нечистые на нее же чиновники великой Империи.

Для проформы протомив задержанных час в специальной камере, всех их скопом вызвали для дознания. Русичей теперь сопровождали не императорские гвардейцы, а обычные вегилы, что позволяло надеяться на то, что рассмотрение дела будет не особенно строгим.

Судебное разбирательство проводилось в большом зале, где всех четверых пилигримов, не связывая рук, засунули в клетку, сколоченную из толстых, окованных железом деревянных брусьев. Дело вел невысокий полноватый человек с грустными глазами, одетый в белую потертую тогу.

– Я – эксисот[30] и судья Амонаил Вералий, представляю здесь власть басилевса, – заявил он усталым голосом. – Вы, варвары, обвиняетесь в нападении на граждан города с нанесением тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Что вы можете сказать в свое оправдание?

По-видимому, он не надеялся услышать ничего путного от чужеземцев, явно не знавших благородного греческого языка. К его удивлению, Сомохов произнес приветствие и сумел ответить, описывая пережитое ими нападение.

На замечание подсудимого о том, что убитые сами были бандитами и грабили мирных паломников, эксисот пожал плечами:

– Раз вы не признаете свою вину, то, может быть, можете указать граждан Империи, способных выступить в вашу защиту и подтвердить то, что вы говорите? – Заседатель лениво делал пометки стилом на восковой табличке. – Может, кто-то из уважаемых горожан был свидетелем нападения на вас?

Сомохов отрицательно покачал головой.

– Ввиду отсутствия свидетельств в вашу защиту вы задерживаетесь до выяснения первопричин дела. – Эксисот стукнул маленьким молоточком по столешнице. – Следующих…

Им даже не дали попротестовать. Вегилы с помощью стеков быстро выгнали задержанных из клетки, ловко разделив их по одному, и споро вывели всех из зала предварительного разбирательства.

Еще только утром прибывшие в Константинополь паломники крепко увязли в рутине судебного делопроизводства великой Империи.

3

– Сейчас?

Тщедушный старичок с широко проступившей лысиной довольно потирал руки, ставшие неожиданно потными. Кривой рот не красила гнусноватая ухмылка, и обладатель ее знал это, но ничего не мог поделать. Слишком уж удачно складывалось некогда тяжелое дело.

– И только сейчас, Мисаил. – Бородач-варанг улыбнулся.

Его лысый собеседник согласно закивал головой:

– Пока все идет по плану, Олаф. Только глупые ромеи не забрали у них оружие, как я требовал.

Великан-норманн, которого в столице Византии все принимали за представителя императорской гвардии, отмахнулся:

– В тюрьме им не дадут возможности им воспользоваться. И даже если макеро на это решатся, бежать им из тюрьмы не позволят. Греки – не германцы. Здесь порядок все еще что-то значит.

Хлипкий собеседник встал и заходил по комнате:

– Когда мы сможем их отправить к богам?

Викинг лениво посмотрел на товарища:

– Поспешай не спеша. – Он сделал паузу. – Ты помнишь, чем заканчивались наши попытки просто зарезать их? Как свиней?! Как ты это предлагал.

Мисаил кивнул – он помнил. Олаф характерным движением вытер усы, которые и так были чистыми. Викинг тоже нервничал от ощущения близкого успеха.

– Чьи бы боги их ни берегли, они всегда защищали макеро от подосланных убийц. – Он усмехнулся. – Посмотрим, сберегут ли они этих варваров от ромейского правосудия?!

Мисаил захихикал:

– А пока мы поможем кесарю?

Олаф не удержался и тоже усмехнулся. Усмехнулся нехорошей, тяжелой улыбкой-полуоскалом:

– Да уж. Помочь надо… У нас ведь есть свои люди среди судей?

Мисаил осклабился:

– Тут у нас везде есть свои люди.

4

После бессонной ночи, проведенной в переполненной камере городской тюрьмы, русичей на допрос не вызвали. Не позвали их ни днем, ни вечером. А к ночи сквозь узкое, забранное решеткой оконце стали видны сполохи дыма за городскими стенами. Забегали в проходах охранники, затопали деревянные сандалии солдат в тюремном дворе.

На вопрос о том, что же, собственно, случилось, никто не мог дать ответа. Ничего не знал даже толстенный стражник, стоящий у двери камеры.

Дело прояснилось только к вечеру. Раб, принесший арестантам роскошный ужин, состоящий из черствого хлеба и воды, тихо пересказал ходящие по городу слухи. Оказывается, к стенам столицы пришел очередной латинянин, какой-то граф. Он не пожелал приносить клятву басилевсу и ждет прихода норманнов, вместе с которыми может попытаться напасть на город. Гвардия императора пробует принудить его переправиться через залив, но латинянин укрепил лагерь у Патриаршего монастыря и отказывается говорить с послами. Сейчас стратиг кесаря, благородный севаст Опос, пробует выбить варваров из лагеря, но кельты стоят крепко.

Услышав это, завертелся Тимофей Михайлович. Он еще раз глянул на клубы дыма, которые стали еще гуще, подхватил археолога и потянул того к двери темницы:

– Попроси, чтобы позвали главного. И швыдче!

На стук через десять минут нехотя пришел толстый охранник. Желания вести разговоры с заключенными он не выказал, но после заверений ученого в том, что дело касается развернувшейся за пределами города битвы между латинянами и ромеями, ленивый стране городской тюрьмы согласился привести того, кто может иметь какие-то полномочия.

Через час Горового и Сомохова вывели в небольшую каморку, находящуюся на два этажа выше полуподземных казематов. Говорил с ними невысокий стареющий чиновник в такой же тоге, как и вчерашний эксисот. Рядом с ним находился запыленный невысокий воин в старинном бронзовом панцире, богато инкрустированном золотом. Короткая стрижка, потрепанный военный плащ солдата, заколотый яркой дорогой фибулой с красным камнем, – весь облик присутствующего при допросе грека говорил о том, что человек он в местной тюрьме случайный. Серые глаза из-под седой челки глядели на заключенных пытливо, но при допросе он хранил молчание. Перед воином, в котором легко можно было предположить не рядового архонта, стояли сразу трое телохранителей. При виде высоченных заключенных все они схватились за рукоятки мечей и загородили подопечного собственными телами. Воин недовольно поморщился, но смолчал.

Обоих «полочан» обыскали и связали спереди руки бечевой. Они не сопротивлялись – здесь не было клеток для обвиняемых и дознаватели могли опасаться за собственную жизнь.

Чиновник сразу взял быка за рога:

– Вы утверждаете, что можете помочь войскам императора уничтожить мятежных варваров?

Тимофей Михайлович отрицательно покачал головой. Интерес чиновника резко упал. Пока их не загнали обратно в камеру, на помощь немногословному соратнику пришел ученый:

– Рыцарь Тимо из Полоцка – один из приближенных епископа Адемара, легата папы Урбана Второго, начальника всего латинского войска. – Археолог попробовал оценить, как греки прореагировали на услышанное, но те оставались бесстрастными. – В его силах убедить графа, войска которого воюют сейчас с армией кесаря, остановить сражение и подчиниться басилевсу.

Подтверждая эти слова, Тимофей Михайлович вынул из-за пазухи свиток пергамента с большой восковой печатью, болтавшейся на витом шнурке. Сделал он это с трудом – мешали связанные руки. Вчера они пробовали предоставить эти документы судье, но тот даже не стал их рассматривать. Чиновник и воин, присутствующий при этом разговоре, по очереди ознакомились с тем, что было написано в документе.

Молчание нарушил представитель армии:

– Овеянный победами Опос и непобедимый Пигасий сделают это быстрее и качественней. Да и вряд ли латинянин-варвар подчинится простому рыцарю, когда он не согласился с доводами сына франкского короля, который уже говорил с ним, и не удовольствовался заверениями великого кесаря. – В словах сквозила ирония.

Улугбек повернулся к заговорившему и поклонился тому:

– Это верно, уважаемый. Силы Империи сломают и не такой прутик. – Он еще раз поклонился, решив, что лишний поклон спину не переломит. – Но какой ценой? Разве мало врагов у басилевса, чтобы растрачивать войска в битвах с союзниками?!

Воин покачал головой.

– И это верно… – Он задумался и после паузы представился: – Меня зовут Мануил Вутумит, протопроэдр,[31] севаст и великий дука[32] кесаря. Мои люди сейчас штурмуют лагерь франка, посмевшего не подчиниться воле самодержца. – Он усмехнулся. – Я зашел забрать из тюрьмы своих проэдров-гемилохитов,[33] имевших несчастье вчера не подчиниться этариям[34] Титакия. – Он перевел взгляд на что-то выводящего стилом на восковой табличке чиновника. – Но оказалось, что утро не прошло совсем уж бездарно.

Вутумит одернул полы одежды и спросил:

– Что сотворили эти варвары?

Чиновник льстиво затараторил:

– Незаконное нахождение в пределах столицы вне пределов отведенного квартала, нападение на граждан, нанесение увечий, повлекших смерть, неподчинение представителям власти…

Великий дука поднял руку, приказывая остановить поток обвинений. Сомохов дернулся вперед, пытаясь ответить на нападки, но властный жест остановил и его:

– Ты говорил, что их четверо, Василий?

Чиновник кивнул.

Мануил перевел взгляд на рыцаря.

– Будь по-твоему, рыцарь Тимо… – Он помедлил, еще раз обдумывая решение. – Если к утру варвары согласятся принести присягу басилевсу и добровольно переплыть на ту сторону, то мы отпустим твоих товарищей. Если нет – твоих людей вздернут на стенах города.

Тимофей Михайлович попробовал возразить, но великий дука жестом показал, что разговор окончен.

5

Рено Тульский повернулся к прибывшему парламентеру:

– С чего ты решил, сеньор рыцарь, что я послушаю вас? – Слово «вас» он буквально выплюнул сквозь сжатые зубы. Рено выглядел слегка изможденным дневным боем, но демонстративно не показывал это на людях.

До этого предводитель почти четвертой части[35] лотарингского войска Христова долго и пристально изучал документ, написанный епископом Монтейльским и врученный ему казаком. Адемар уведомлял всех и каждого, что податель сего, рыцарь Тимо, является его доверенным лицом, правой рукой, его распоряжения необходимо выполнять так нее, как если бы они исходили из уст самого папского легата. Подлинность печати епископа была подтверждена монахом, ехавшим с ополчением, так что вопрос немца можно было считать риторическим.

Тимофей Михайлович осмотрелся вокруг. Лагерь запоздавшего немецкого воинства поражал порядком. С Рено, которого местные греки называли на свой манер Раулем, пришло не менее пятнадцати тысяч подготовленной пехоты и кавалерии. Никаких тебе крестьянских толп, тысяч женщин и детей – только воины и обозы с оружием и провиантом. Привыкшие к дисциплине германцы сплотились около своего лидера и молчаливо готовились поддержать любое его начинание.

Тимофей Михайлович едва не сплюнул. Уж и так он объяснял тугодуму, и этак. А немец упорно стоит на своем. Мол, присягать не буду, а если кто станет на пути – порешу. Пять часов боя с отборными частями Византийской армии нисколечко не отрезвили его. Немец, одним словом! Будь здесь Сомохов, искушенный в риторике ученый, так он, вероятнее всего, сумел бы донести до чванливого подданного Генриха Четвертого необходимость согласиться с требованиями кесаря. Но перед сгрудившимися в кучу уроженцами далекой Германии сейчас стоял бывший подъесаул войска Донского, с трудом говоривший на чужом языке. Чем он мог переубедить оппонента?!

Горовой начал снова перечислять непреложные истины:

– Папа Урбан послал нас освободить Гроб Господень и помочь Восточному царству… Басилевс Византии – христианин, наш союзник и друг. Готфрид, ваш сеньор и глава германских пилигримов, уже присягнул, что земли, бывшие ромейскими и освобожденные им, отойдут обратно кесарю. Воюя с ромеями, вы теряете войска и надежду дойти до Иерусалима. Причем теряете надежду не только для себя, но и для тех, кто следует за вами.

Слова чужой речи давались казаку с трудом, он долго подбирал нужные обороты и вспоминал глаголы.

Но Рено на такую пламенную сентенцию ответил по-своему:

– Мой сеньор – только Господь наш на небесах и император Германский на земле. Ежели Господу нашему будет надо, чтобы мы смогли освободить земли, Ему угодные, то Он явит нам помощь… Может даже статься, что и чудо… Например, разведет волны океана здешнего, как сделал это уже для жида этого… Моисея, что ли? – в сравнениях предводитель тульского ополчения не стеснялся. – Ежели нее мы делами неугодное Ему дело, то кара Его настигнет нас везде, и нечего нам склонятся перед местным царьком.

Немец вел себя вызывающе, но он имел на это право. За день его войска отбили две атаки со стороны суши и одну с моря, где прибывший флот Константинополя во главе с дукой Пигасием высадил десант. Все окрестности лагеря были засыпаны телами убитых греков и их наемных союзников: далматов,[36] половцев и тюрков. Потери немцев были невелики.

Слова предводителя встретили поддержку среди его вассалов. Рыцари разделяли приподнятое настроение своего сюзерена.

Днем не знакомые с действием убийственных немецких арбалетов византийские пелтасты слишком близко подошли к их лагерю, успевшему обрасти за день рвом и невысокой насыпью. Страшные цангры[37] буквально выкосили передние ряды армии Опоса, легко пробивая и обшитые железом щиты, и хлипкую броню легкой ромейской пехоты. Лучники стратига пробовали навязать ответный обстрел, но быстро поняли, что тягаться с прошивающими по несколько человек стрелами «кельтов» они не в состоянии. Под контратаками кавалерии немцев силы басилевса отошли к городу на перегруппировку. Теперь новоявленный парламентер пожинал плоды этой победы – заносчивый военачальник решил, что сможет в одиночку диктовать свои требования величайшему городу мира, и не собирался поступаться этим.

– Скоро король Византии подведет осадные машины и уничтожит вас здесь.

Рено отмахнулся от такого заявления, как если бы он избавлялся от жужжащей мухи.

– Раньше здесь будут наши союзники из Сицилии.

Казак вспомнил услышанное еще вчера:

– Боэмунд, принц и глава сицилийцев, принес присягу императору. Отныне он – его вассал и не поведет своих людей с тобой.

Рено усмехнулся:

– Боэмунд – видный воин и славный стратег, достойный воинов Шарлеманя[38]… Но он – не единственный полководец среди лангобардов. Если даже сын Робера Завоевателя Италии и стал вассалом басилевса, то в его войске хватает тех, кому он не доводится сеньором. Рыцари Борса с удовольствием бы посмотрели, как много золота с крыш храмов этого города поместится в их подвалах.

Горовой только крякнул на такое заявление. Все предельно ясно. Также понятно, что немцы не собираются идти на подписание договора с басилевсом. Солнце клонилось к заходу, с ним вместе таяли надежды увидеть товарищей живыми.

Подъесаул скрипнул зубами и попробовал подойти к проблеме с другого конца:

– Но ты ведь принял крест?

Рено кивнул, а рыцари, стоявшие рядом с ним, согласно загудели. Что бы ни говорили об этих людях хитрые византийцы, но большинство шло в такую даль не за землями или титулами, а за прощением грехов и райским блаженством.

– Что, если я уговорю басилевса дать тебе флот свой с тем, чтобы провести вас сразу к землям Иордана, к граду Иерусалиму?

Казак и сам бы не смог сказать, откуда в его голове появилась эта мысль. Но идея пришлась по душе. Вокруг оживленно загудели. Быть первыми выполнить священный долг и захватить земли, являющиеся земным раем, где трудолюбивые пейзане смогут для своих новых сеньоров снимать по три урожая в год, – разве это не благая цель для христианского воина?!

Рено засомневался:

– Думаешь, после того как мы здесь побили столько его воинов, местный кесарь даст нам флот?

Тимофей Михайлович ковал железо, пока горячо:

– Я знаком с главой флота. Для басилевса потеря сотни наемников – не велика беда. Он согласится.

Предводитель крестоносцев Туля покачал головой:

– Не знаю, не знаю. Не верю я теперь местному императору. Обманет!

Рыцарь, почувствовав слабину во фразах неуступчивого германца, наседал:

– Заложниками станут матросы, да и сами корабли дорого стоят. Войска Готфрида и Боэмунда велики, для них у басилевса не хватит кораблей, а для вашего воинства будет в самый раз! Пока они пойдут пешком, ты свалишься на турецких эмиров и один освободишь Гроб Господа нашего! Решайся!

Искушение было слишком велико, даже будь на месте Рено кто-нибудь из более именитых графов. За прошедший день этого уроженца немецких земель пугали, пытались уничтожить. Но теперь ему нее давали шанс, который легко мог вывести безвестного паломника в лидеры похода.

– А они точно доставят меня к Иерусалиму?

Тимофей Михайлович кивнул головой:

– Они довезут тебя на расстояние одного-двух дневных переходов.

Немец улыбнулся:

– Нет уж! Высаживаться я буду только тогда, когда увижу Святой град! – Он спохватился: – И подписывать оммаж[39] басилевсу не буду!

Горовой, не веря своей удаче, не меняя выражения лица, кивнул головой:

– Это и не понадобится.

…До утра немецкие паломники грузились на корабли. Десятки груженых триер, диер и дромонов еле вместили пятнадцатитысячное войско, обоз и лошадей. К утру берег опустел.

6

Весь день оставшиеся в заключении «полочане» гадали о своей участи. То, что на переговоры поехал не блещущий ораторскими способностями казак, делало перспективы туманными и расплывчатыми, тем более что вернувшийся в камеру Сомохов точно описал им предложенный византийцами вариант развития событий. Теперь вся надежда была на возросший авторитет рыцаря папского легата и вменяемость неизвестного немецкого графа.[40]

К вечеру болтливый охранник принес благую весть: флот кесаря беспрепятственно причалил к лагерю «кельтов» и вроде началась погрузка воинства. Значит ли это, что миссия Горового увенчалась успехом?

Этот вопрос задавали себе и Костя, и Улугбек Карлович, готовясь ко сну в тесной камере, полной вшей и оборванцев. Захар не утруждал себя размышлениями. Красноармеец сразу заявил, что Тимофей любого из этих мелких поганцев-эксплуататоров заткнет за пояс. А уж ежели кто что и вякнет, так это будет для него в последний раз. Сибиряк-оруженосец был абсолютно уверен в незаурядных способностях старшего товарища, к тому же собственного сеньора.

Но вроде все складывалось удачно. Тот же стражник сообщил чуть позже, что «кельты» решили сдать лагерь и повиниться перед самодержцем. По его же словам, уже известно совершенно точно, что все войско Рауля, так теперь называли немецкого военачальника, уходит к утру из окрестностей столицы.

– Слышь, археолог? – Малышеву не спалось.

Улугбек Карлович заворочался и нехотя повернулся к бодрствующему товарищу:

– Что случилось, Константин Павлович?

Костя почесал подбородок, поерзал на ложе. Местные азиатские клопы и вши отличались от своих итальянских собратьев – заснуть было очень проблематично.

– Я вот все думаю: на кой нам этот поход сдался?! Вроде все в порядке – жена появилась, дело процветает… – Он спохватился: – Это я о себе, конечно, но и ты ведь… Гляди: всю жизнь в земле ковыряешься, чтобы меч какой ржавый откопать. А тут запросто с хозяином меча самого поговорить можешь! Мечта, мать ее!

Костя придвинулся поближе к археологу.

– Тимофей всю жизнь служил, а выше подъесаула не пошел – а тут в представители легата выбился. Считай, адъютант маршала какого. Захар, опять же…

Улугбек перебил сумбурный монолог бывшего фотографа:

– Сколько раз на вас покушались за прошлый год?

Костя смутился:

– Ну, два раза…

Сомохов резюмировал:

– Раз на меня, три раза на Горового и еще раз пытались зарезать Захара – это не может быть случайностью, Костя. Мы серьезно стоим у кого-то поперек горла. И этот кто-то не гнушается самыми грязными средствами.

Малышев неуверенно протянул:

– Но ведь пронесло?

Улугбек Карлович поскреб отросшую щетину и устало возразил:

– Пронесло раз, даже два раза, а потом?! Иногда мне кажется, что нас хранит само провидение для какой-то своей важной цели. Я не верю в слепую удачу. За нами идет охота, и приз на ней – ваша и моя головы, Костя. А с волками жить… так лучше уж без волков! – Он помолчал, но, увидев осунувшееся лицо собеседника, смягчил тон и спросил участливо: – Случилось что-то?

Костя отмахнулся:

– Да так… По жене взгрустнулось, по дому… Идем куда-то, в свое время прорываемся… А там что? – Он повел руками вокруг. – У меня квартирка, да и то не моя, а так… съемная, по метражу меньше этой камеры будет. Родителей не видел. Жалко, конечно, но ведь… Э-э-э, да ладно… – Он вздохнул. – А здесь… ну, не здесь, а в Италии, где Сашка, там только терраса раза в два больше. Хозяйство, опять же.

Улугбек потрепал по плечу приунывшего соратника:

– Не хочешь в свое время возвращаться – никто насильно не погонит. – Ученый перевел взгляд на запертую дверь каземата. – Но с врагом нам придется разобраться самим. Судьба и удача – переменчивые богини. Могут и предать. Если не уничтожим этих сектантов, то когда-нибудь они уничтожат нас. Так что пока мы всегда на войне, господин Малышев.

Костя обреченно кивнул головой.

…Ночью их связали и обезоружили. Отобрали не только огнестрельное оружие – с них сорвали ремни, кресты, посрезали пуговицы, сняли сапоги и прощупали все швы и подкладку верхней одежды. Работали не рядовые вегилы, а здоровенные жлобы из тайного сыска Империи, командовал которыми суровый аскетичный монах. За процессом следил архонт, сидящий чуть в стороне, рослый и красивый лицом. Он явно был главным среди всей этой публики, но старался не выделяться и держался подальше от света.

– За что? Что случилось? – крикнул Костя, но его вопрос проигнорировали.

Незнакомый чиновник зачитал им постановление суда о том, что «именем порфирородного самодержца и кесаря, новелиссима и прочая… Алексея Комнина» они признаны виновными в смерти граждан Константинополя Василия Зарубиса по прозвищу Свиной Бок и Давида Теолакиса по прозвищу Протоим. Наказанием им было назначено последовательное отрубание ног, рук и головы. Приговор будет приведен в исполнение сегодня в полдень.

Ошеломленных и негодующих русичей скрутили, плотно спеленали крепкими кожаными путами, заткнули рты и уложили на специальные помосты. Через несколько мгновений руки, ноги и шеи каждого были притянуты к грубым доскам. Ремешки так плотно обхватывали тело, что пошевелиться не было никакой возможности.

Из темного угла камеры выступил невысокий старец в длинном кожаном переднике, в руках ухмыляющегося грека блестела холодная отточенная сталь.

У Кости на глазах выступили слезы. Окружающий мир вдруг приобрел такие нереально яркие оттенки, что начало рябить в глазах. Обострившееся обоняние улавливало запахи старого сена, брошенного на пол, немытых тел стражников, благовоний, которыми умащался архонт. Резко, сильно, невыносимо захотелось жить! Любой ценой! Волна ужаса была такой яркой, что спину буквально выгнуло дугой. Костя попробовал напрячь мышцы, разорвать путы, чтобы освободиться и броситься на врага. Он не мог умереть как баран на бойне! Не мог!

Ужас его заметил и старый экзекутор. Ухмыляясь, он подошел и склонился над лицом бывшего фотографа, покрасневшего от бесплотных усилий. Потрескавшиеся губы старика растянулись, выговаривая незнакомые слова.

И Малышев, к своему ужасу, понял.

– Начнем с тебя…

7

– Они ушли, великий дука, – резюмировал увиденное эпарх.[41]

Мануил оторвался от игры в затрикий[42] только на ту долю секунды, которая потребовалась опытному флотоводцу, чтобы прикинуть расстояние до удаляющихся судов.

– Возвращайся к игре, Ксир, здесь все значительно интересней. – Вутумит потянулся к фигуре слона, передумал и отдернул руку. – А ты приготовил мне настоящую ловушку… И я чуть в нее не попался.

Ксир, высокий, стройный, еще молодой шатен с ироничным взором, усмехнулся:

– Если бы все ловушки можно было обойти, только отдернув протянутую руку…

Мануил усмехнулся вместе с собеседником. Подумав, он двинул вперед пешку.

– Ты недооцениваешь мелкие фигуры, проэдр, – заявил флотоводец через две минуты, отправляя в ларец сандалового дерева вырезанную из слоновой кости фигурку ладьи.

Оба военачальника всю ночь провели в шатре перед городским валом. Войска ожидали результатов переговоров между посланцем великого дуки и приезжим графом, разместившись лагерем между проливом и городскими стенами и паля костры на городском валу. Чтобы подбодрить мерзнущую под промозглым апрельским ветром пехоту, оба верховных стратига, направленных кесарем на решение возникшего конфликта, ночевали там же. Бессонную ночь они коротали за игрой в затрикий, попивая от холода подогретое фалернское вино с корицей.

Время шло незаметно и спокойно. Не было ни вылазок буйных «кельтов», ни попыток прийти на помощь осажденным. Турецкие стрелки успешно сдерживали остальных латинян, идущих к столице, так что за безопасность тылов стратигам можно было пока не волноваться, но греки опасались возможного десанта со стороны залива. Несмотря на клятвы верности, басилевс не доверял новым союзникам.

…Невысокий Мануил легко довел до победного результата и эту партию и устало откинулся на спинку ложа. Болела спина, резали глаза после ночи, проведенной в полной боевой готовности. Вутумит потянулся к чаше и отдернул руку уже во второй раз за последнее время – вино было способно подготовить ловушку куда более серьезную, чем безобидная игра.

В шатер, обращенная к морю стена которого была опущена для прямого обзора лагеря «кельтов», втиснулся толстый воин. Длинные волосы вошедшего были заплетены в тонкие косы, из-под короткой боевой юбки выглядывали меховые штаны и степные сапожки с яркими лентами шнуровки. Несмотря на византийскую лорику и военный плащ, в пришедшем легко было узнать выходца из негреческих земель. Оба полководца поморщились – в палатку ввалился командир наемников.

– Приветствую вас, стратиги, – тяжело просипел тот, тут же без разрешения припав устами к поставленной у входа пузатой амфоре с сильно разбавленным вином.

И эпарх и дука сделали вид, что не заметили такую вольность в чинопочитании.

– Рад видеть тебя, доблестный Опос, – после некоторой заминки произнес на правах хозяина палатки командир гарнизона столицы. – Угощайся, чувствуй себя как дома, – добавил он нее, видя, что вспотевший после скачки любимчик императора не стремится оторваться от емкости с вином.

Опос, получивший от кесаря титул «овеянный Победами», сделал еще один гигантский глоток и отодвинулся от значительно опустевшей тары.

– Благие новости, хвала Господу. – Он быстро и шумно вытер рукавом рот.

Оба стратига скривились – варварские обычаи хамское поведение. «Булгар» Опос сделал вид, что не заметил недовольства.

– Твой ломбардец сработал как надо. – Булгарин ткнул пальцем в великого дуку.

Фамильярность не добавила тепла между военачальниками.

– Это все – только его заслуга? – не поверил сначала Вутумит.

Опос отряхнул пыль с плаща, уселся в свободное кресло и пододвинул к себе столик с яствами.

– Может, и нет… Но ушли эти варвары после того, как твой посол с ними поговорил.

Шатер наполнили звуки чавканья. Жареная курица, простоявшая без внимания почти всю ночь, быстро исчезала в ненасытной глотке командира наемников. Узнав, что прибывшие латиняне не собираются подчиняться его власти, баси леве послал скидывать их в море того, чьи войска было менее всего жалко. Дикие всадники, крещеные булгары, еще недавно были неверными союзниками, норовившими вместе с родовыми вождями пощупать ближайшие земли благословенной Фракии.[43] Теперь же они гибли по приказу императора Восточной империи.

Великий дука вздохнул и поднялся с ложа. Ворвавшийся через незабранную сторону шатра свежий воздух приятно охладил лицо. Изнутри временный командный пункт эпарха согревали сразу десяток треног с раскаленными углями. Ксир не любил холода, так что привыкший к морской стихии флотоводец страдал от жары.

Вутумит устало спросил:

– И куда их повез Пигасий?

Опос беззаботно пожал плечами:

– Это же варвары, они все равно не разбираются в окружающих землях… – Он подложил к себе на тарелку кусок пожирней. – Пигасий провезет их пару-тройку дней вдоль побережья и высадит в пределах дневного перехода от лагеря Готфрида. Даст Бог, они найдут дорогу…

Он выковырял из зубов застрявший в них кусочек мяса, долго рассматривал его на свет всходящего солнца, потом икнул и отпихнул от себя остатки еды.

– Ну все, наелся. – Он повернулся к хозяину палатки. – Спасибо, архонт.

Ксир сдержанно кивнул.

Вождь булгарских вспомогательных войск поднялся и двинулся к выходу. Уже у самой портьеры, закрывавшей проход наружу, он остановился, вспомнив что-то:

– Так мне обнадежить твоего посла, дука?

Вутумит, погруженный в свои мысли, не сразу понял, что степняк имеет в виду.

– Ты о ком?

Опос кивнул в сторону портьеры:

– Тот ломбардец, рыцарь, которого ты послал… Он ждет. Говорит, ты обещал освободить его людей или кого-то там еще?

Мануил вспомнил и махнул рукой:

– Да-да, конечно. Только он, кажется, из Флоренции… Пускай он – варвар, но мне… и кесарю нужны верные друзья среди латинян. Зови его сюда, славный Опос.

Толстый командир наемников небрежно махнул рукой и быстро покинул шатер.

8

Несмотря на обещания великого дуки отпустить всех сразу после удачных переговоров, отправляться тотчас же на освобождение его товарищей никто не собирался. Горового сухо поблагодарили, угостили скромными яствами и вином и предложили отдохнуть до обеда. Сам Вутумит был измотан, эпарх Ксир клевал носом – заниматься делами какого-то рыцаря из далекой Италии не желал никто.

На замечание Тимофея Михайловича о том, что его друзей могут повесить к утру, Мануил усмехнулся:

– Не такой уж я кровожадный – за пару бандитов пилигримов вешать. Не волнуйся, посидят твои люди еще полденька в тюрьме, только больше ценить свободу будут!

– А как же ваш приказ?

Мануил отмахнулся:

– Отдыхай, сеньор рыцарь, заслужил. А с приказом… Василий, смотритель тюрьмы, обязан мне. Так что если я сказал ему без моего приказа никого из твоих людишек не трогать, то, значит, так все и будет.

Говорил флотоводец на немецком языке с многочисленными вкраплениями латыни и итальянских слов. Византийский стратиг знал почти полтора десятка языков, но при разговоре с казаком, как и при беседах с любым иностранцем, старательно скрывал это, прикидываясь, что может сказать не больше одной-двух фраз. Будь у него не так мало времени, Вутумит для вида вызвал бы толмача. Знать о его способностях собеседнику было вовсе не обязательно, глядишь, и сболтнет при нем что-нибудь ценное. Иногда случайные реплики, сорвавшиеся с уст людей, полагающих, что их никто не поймет, решают судьбы сражений и даже военных кампаний.

Сейчас же великий дука устал и не скрывал этого.

После непродолжительного спора он снарядил из числа своих приближенных гонца, который должен был доставить в тюрьму записку. После этого все присутствующие пошли отдыхать – бессонная ночь сказывалась.

…К полудню к воротам тюрьмы прибыла целая процессия. Получив от эпарха грамоту, что позволяла пребывание в городе и ношение оружия, Горовой послал за своими людьми, остававшимися на постоялом дворе, и лошадьми. Теперь он выглядел куда более солидно, чем при задержании: верхом, в длинной кольчуге и с притороченным копьем, в окружении полудюжины конных же воинов, свирепо поглядывающих на встречных греков. Если бы не десяток всадников Вутумита под командованием проэдра Георгия Тансадиса, которых великий дука послал сопровождать союзника, то рыцаря, несмотря на грамоты, задержал бы первый городской патруль.

Ворота тюрьмы открылись быстро. Василия Василаки, начальника этого учреждения, на месте не обнаружилось, зато вылез на крыльцо его заместитель, толстый чинуша в тоге, выпачканной снизу вином и грязью.

Увидев Горового, в раздумье остановившегося в воротах, он приветливо махнул рукой:

– Ну что ты там так неуверенно топчешься, варвар?! Смелее, смелее… топай на хрен…

Остроумие чиновника не блистало оригинальностью. Был он пьян, смел и считал себя вправе посмеяться над просителями. Тем более что перед ним стоял какой-то дикарь.

Подчиненные, столпившиеся у крыльца, громко расхохотались, услышав изысканную шутку начальника. Но улыбки сползли с их лиц, когда вслед за рыцарем на двор тюрьмы въехали всадники великого дуки и суровые иноземные воины, основательно вооруженные и облаченные в доспехи.

– Куда это вы собрались? – стараясь не терять лица, пробасил со своего места первый заместитель.

Тансадис окинул взглядом хорохорившегося толстяка и протянул письмо:

– Это указание великого дуки освободить людей сего славного графа, задержанных вчера около ипподрома.

Чиновник выглядел смущенным. Под взглядом гарцующего рыцаря, его людей и, самое главное, порученца одной из влиятельнейших особ Империи, хмель практически покинул пышущее здоровьем тело. Теперь он больше походил на сдувшийся шарик.

– Боюсь, проэдр, что не смогу выполнить приказ стратига, – наконец-то неуверенно промямлил он.

– Что?!!

Чинуша засуетился:

– Господин Василаки убыл домой. А вчера вечером появились люди Михаила Анемада. У них был приказ кесаря, касающийся тех латинян, которые отказались переправляться через пролив и остались грабить горожан. Они изъяли людей, про которых ты говоришь мне, уважаемый. Сегодня, насколько я знаю, их судили.

На лице посланника дуки заиграли желваки.

– И что постановил суд?

Толстяк пожал плечами.

– Что же еще?! Смерть!

Георгий скрипнул зубами, конь под ним почувствовал гнев хозяина и начал теснить грудью вегилов, все еще толпящихся у крыльца.

– И ты не сказал им, что эти пленники нужны великому дуке?!

Чиновник сделал такое выражение лица, что стало понятно, что последний вопрос можно отнести к риторическим.

– Что говорит толстяк? – Казак не поспевал за незнакомой речью.

Георгий взглянул на солнце, задумался.

– Где мои люди? – подъесаул старательно выговаривал тяжелые латинские фразы.

Тансадис очнулся от размышлений:

– Солнце высоко. У нас еще есть время.

Он хлестнул своего рысака и ринулся в сторону открытых ворот, бросив через плечо оторопело глядящему вослед казаку:

– Быстрей за мной, варвар! Если только вы желаете увидеть ваших людей живыми!

9

Их постригли. Постригли, как говорят в конце двадцатого столетия, под ноль. Потом аккуратно соскоблили бритвой усы, бороды и остатки растительности на лице и шее. Все заняло от силы полтора десятка минут, но для распятых на помосте русичей эта процедура растянулась на годы. Все время казалось, что ухмыляющийся грек полоснет кого-нибудь из них по шее своим сверкающим инструментом.

Старик лыбился беззубым ртом, что-то вполголоса шептал, но так и не сделал ничего опасного – только брил и стриг. Даже пореза не нанес.

Не успели трое пилигримов перевести дух, как их ловко раздели, отвязали от помостов, кинули каждому по грязному рубищу.

– Одевайтесь. – Эту фразу здоровенный мавр-вегил повторил на пяти языках, но смысл дошел до «полочан» не сразу. Как во сне они натянули на тела чужие заношенные тряпки и по сигналу тюремщика двинулись к выходу.

– Куда нас? В тюрьму? – тихо попробовал спросить Улугбек Карлович, но чувствительный удар в плечо явно показал, что отвечать на его вопросы тут никто не собирается.

Под присмотром трех десятков вегилов и полусотни пелтастов приговоренных латинян вывели на улицу. Вдоль дороги уже толпились горожане, привлеченные невиданным зрелищем – казнью тех самых безбожников, которые вчера устроили бойню у Пропонтиды. Войска Империи понесли чувствительный урон от неуступчивых «кельтов», и народ жаждал отмщения. Как ни старались стражи, приставленные к процессии, но в повозку, в которой везли «полочан», полетели не только гнилые овощи, но и увесистые камни, палки, нечистоты.

Началось движение. Преступников, осужденных императорским судом, везли к месту казни. Они стояли в повозке, прикрученные к деревянной перекладине, проходящей над головами. С каждым метром поток грязи и булыжников только возрастал, так что через квартал воинам толстого чернокожего вегила, руководившего перевозкой, пришлось разгонять толпу и древками копий осаживать наиболее ретивых.

Еще через две сотни шагов взорам уже порядком избитых русичей открылась небольшая площадь, заполненная народом. Костя видел, как осунулось лицо Улугбека Карловича, побелели скулы Захара. Сам он старался держаться ровно, но очень болели плечо и спина, рассаженные попавшими в них кусками кирпича. Профессору досталось меньше, ему только поцарапали скулу и подбили длинной клюкой глаз, зато красноармеец уже практически висел на перекладине, удерживаемый больше ремнями и собственной гордостью. Он стоял первым в повозке, и большая часть метательного арсенала горожан пришлась на его долю. Пригодько изредка приоткрывал веки, защищая их локтем от летящих в его голову нечистот. Но при выезде на площадь и его фигура подобралась, спина выпрямилась, открылись глаза. Сибиряк, так же как и друзья, готовился к смерти.

Площадь Тавра оказалась только промежуточной остановкой.

У аккуратного постамента, сложенного из дорогого румийского[44] гранита, чиновник, сопровождающий процессию, зачитал народу перечень прегрешений осужденных и объявил о назначенном им наказании. Плебс встретил приговор бурей ликования. «Полочан» не просто приговорили к смерти – их везли по той самой дороге, по которой доставляли к месту казни государственных преступников, вызвавших гнев самого кесаря. Все это еще перед выездом им тихо прошептал возчик. Тогда Сомохов еще сумел перевести услышанное на русский язык. Теперь профессор не смог бы сказать ни слова – все его лицо закрывала маска из полуразложившихся капустных листьев.

Малышева охватила звериная ярость. Будь руки свободными, он и без оружия сейчас пошел бы на окружающую толпу. Одетые в лохмотья маргиналы и люмпены, составляющие ее, изливали недовольство собственной долей, измываясь над «врагами народа». Тощие, в рваных тогах, измученные болячками и житейскими проблемами граждане величайшего города пробовали отыграться на тех, кто уже не мог им ответить.

Костя рванулся. Он видел слабо, саднило и болело все тело, зато проснулся и потребовал выхода гнев, дикое животное чувство. Тут же копье ближайшего стражника описало дугу, отбрасывая не в меру активного смертника обратно в глубину загаженной повозки.

На площади процессия не остановилась.

Следом за приговоренными к смерти иноземцами уже катилась целая толпа. Кричали, бросали камни и куски кирпича. Повозка пошла вверх по заметно сузившейся улице. Многие из тех, кого на площади вегилы-охранники еще держали подальше, в толчее подобрались к «кельтам»: чья-то клюка врезалась в спину Захара, вскрикнул Улугбек, когда двадцатисантиметровая медная заколка для волос воткнулась ему в бедро. Толстая неряха радостно заверещала и, потрясая окровавленным импровизированным оружием, растворилась в толпе.

– Стоять! – крик, прозвучавший из-за спин, был достаточно властен, но командовавший процессией офицер даже не удостоил его вниманием.

– Стоять, я сказал! – Четверка греков в коротких кожаных варварских штанах и простых накидках прокладывала путь вослед въезжающей в узкую арку повозке смертников. Передний грек размахивал грамотой с печатью, но ни мавр, ни сопровождающие не обращали на это никакого внимания.

Начальник конвоя даже демонстративно хлестнул лошадь, тянущую повозку, рядовые стражники быстрее заработали тупыми кончиками копий.

В арке их уже ждали. Высокий, забранный в доспехи усатый варвар на громадном черном жеребце в окружении десятка «кельтов» выглядел слишком грозно для скромных служителей порядка: передовые стражники столпились перед лошадью франка, перегородившей не самую широкую улочку. У всех латинян было расчехлено оружие и сняты верхние плащи, открывая любопытствующим дорогие кольчуги и обшитые бляхами стеганые куртки.

Рядом с варваром на небольшом мерине демонстративно скучал немолодой грек в плаще с цветами военно-морского флота.

– Да кто вы такие? – заревел мавр, подлетая к людям, преграждающим дорогу. – С дороги! Не то обвиню в попытке мятежа!

Варвар даже не двинулся с места, только плюнул из-под нависшей над глазами боевой маски под ноги негодующему командиру охранников.

Тот взбеленился. По знаку толстяка-командира из оцепления к месту задержки процессии потянулись пелтасты, вооруженные щитами и мечами. Перед горсткой варваров через минуту выросла уже стена щитов.

– С дороги, бунтовщики, или мне придется убрать вас силой оружия!

«Кельты» не сдвинулись с места. Только несколько пеших латинян откинули крышки тулов, открывая передним воинам кесаря ровные ряды плотно уложенных стрел, да вытянули из-за спин длинные луки с уже натянутыми тетивами.

– Отряд! – Мавр отступил чуть назад. – За басилевса, на врагов Византии…

Но его эмоциональную речь прервал оторвавшийся от собственных ногтей грек в одежде моряка. Он окинул ленивым взглядом разом побелевшего от гнева мавра и флегматично ткнул пальцем за его спину:

– Может, лучше посмотришь назад, любезный?

Вегил не оглядываясь выпалил:

– Да ты кто такой? – Он уточнил: – Кто ты, чтобы указывать мне?

Кто-то потянул мавра за край тоги, и когда негодующий и сочащийся злобой командир полицейской команды, перевозящей осужденных, обернулся, ему в глаза ткнули грамоту. Слова замерли в устах толстяка – перед его глазами, на расстоянии вытянутой руки, плясала на пергаменте багряная печать самого басилевса.

– Это помилование осужденным за вчерашний разбой! – четко выговорил вновь вернувшийся к своим ногтям моряк. – И снизу печать самого самодержца!

Возражать вегил не стал. Пока его глаза пробегали одну за другой строчки грамоты, пелтасты медленно разошлись, открывая варварам и морякам великого дуки доступ к повозке со смертниками. «Полочане» были без сознания, и суровое лицо предводителя варваров перекосила страшная гримаса.

– Проезжай, проезжай пока! – рявкнул на замершего возницу уже держащий в руке грамоту мавр. – Я прочитаю и разберусь. Если здесь все верно, то всех их, конечно, освободят. – Не задерживайте дорогу, а то вам понадобиться еще одно помилование! – заревел он на все так же стоящих на проходе «кельтов».

Воины латинян начали расходиться. Возница снова взялся за кнут, но его остановил офицер дуки:

– Я – проэдр Георгий Тансадис, порученец великого дуки Мануила Вутумита! Кто ты, что осмеливаешься ослушаться приказа самого кесаря? Я хочу знать, потому что собираюсь обвинить тебя в измене! – Он наклонился с седла к самому лицу побелевшего от страха грузного вегила. – Там ясно сказано: при получении послания отпустить! Так?

Мавр попробовал оправдаться:

– Я и не думал противиться указаниям басилевса! Все будет исполнено. – Его глазки при этом подозрительно бегали. – Только мне надо разобраться с печатью и подписью. Бели все сойдется, то тогда, конечно, все, кого касается это письмо, будут отпущены и…

Но его опять прервал представитель главы военного флота Империи. Он нетерпеливо подогнал своего мерина под бок толстяка и заревел тому прямо в ухо:

– Именем кесаря немедленно освободить заключенных!

Конвойный струхнул. Он подал коня слегка назад и обреченно махнул вегилам. Те расступились. Тут же к повозке метнулись воины Горового. Через полминуты кавалькада с переброшенными через седла смертниками-латинянами уже скрылась в узких улочках верхнего города. Вслед ей задумчиво смотрел посеревший от переживаний начальник охраны.

…Когда между вегилами и русичами осталось не менее десяти кварталов, Тимофей Михайлович, убедившийся, что товарищи его начинают подавать признаки жизни, спросил скачущего справа Тансадиса:

– На кой ты на рожон лез? Сказал мне не пускать повозки дальше той улочки? Все равно ж мы б успели с помилованием до того места, где рубят головы? Ну, как у вас та площадь называется?

Держащий своего мерина у бока казачьего коня грек нехорошо усмехнулся:

– Даже у помилования багрянородного бывают ограничения… Если бы повозка прошла «руки», где ты их остановил, то дальше грамота басилевса стала бы никчемной бумажкой.[45]

Казак скрипнул зубами:

– Шо?! И та курва знала то?

Проэдр, неплохо знавший русинскую речь, понял смысл эмоциональной реплики и согласно кивнул. Подъесаул грязно выругался.

Георгий оглянулся через плечо на пустую улицу и задумчиво произнес:

– Интересно, где это вы нажили себе таких влиятельных врагов?

Глава 4

НА НИКЕЮ!

1

2753 год до новой эры

Маленькие люди народа пакалакака были очень испуганы. Бывало так, что их сети приносили из бескрайнего океана что-то необычное: большого кальмара, мать-черепаху, весом превосходящую трех мужчин, страшную лупоглазую тварь с когтями длиной в человеческую руку. Бывало и так, что утром на побережье находилось то, чему никто из жителей прибрежной деревушки не мог дать имя.

И сейчас люди народа пакалакака мучались большими сомнениями, рассматривая то, что лежало перед ними. Легко было бы назвать это человеком, ибо это больше всего походило на взрослого мужчину. Походило во всем, практически во всем, кроме одного: это было белым. Не легкого кофейного оттенка, не красного цвета и даже не розового – ослепительно, неестественно белым.

Жрец, немедленно вызванный из деревушки, окурил дымом существо, вынесенное на сушу богом подводного мира, страшным крабом Базузуликавой, и отступил в сторону. Дальше он был бессилен. Существо дышало, но было ли оно по-настоящему живым, не знал никто. Если тени подводного мира и не тронули его дыхания, то душу могли взять. А без души…

Охотники племени сгрудились вокруг диковины, лежащей на песке, и оживленно делились впечатлениями. Кто-то из них даже несильно кольнул ногу пришельца копьем, но, получив затрещину от старейшины, отпрянул.

Тело зашевелилось.

Очнулся незнакомец сразу, рывком оперся на мускулистые руки и поднялся.

Детвора и женщины прыснули в сторону ближайшего леска, мужчины загудели и ощетинились оружием – мало ли что. Все замерли.

Белокожий стоял и смотрел.

Его еще покачивало. Видно было, что ноги дивного пришельца слегка дрожат, но его глаза, полные голубой бездны моря, все больше наполнялись сознанием, а руки, еще недавно бессильно болтающиеся, теперь зашарили по поясу, кроме которого на нем был еще только шикарный блестящий шлем.

Отсутствие одежды не смущало людей племени. У большинства собравшихся весь гардероб заключался в набедренной повязке. Но вот шлем и пояс были уникальны – такого материала не видел никто из жителей деревушки. Пока подарок моря лежал без сознания, пара смельчаков попробовала присвоить себе яркие украшения белокожего, что стоило им обожженных рук – одежда выброшенного на берег незнакомца могла постоять за себя. Сейчас все напряженно ожидали, что же произойдет дальше.

Белокожий потянулся, огляделся, его взгляд упал на направленные на него копья и короткие боевые дубинки стоящих впереди воинов селения. Небесно-голубой взгляд подернула пелена гнева, рука пришельца метнулась к поясу. Защитники деревушки напряглись, но белокожий не делал опасных движений. Только что-то жал на пряжке. Его взгляд метался между воинами пакалакака.

У существа, выброшенного на берег, что-то не получалось, и это придало смелости жителям деревушки. Кольцо вокруг белокожего пришельца начало сужаться.

Лицо под шлемом исказила гримаса, он еще раз ткнул пальцем в пояс, убедился, что это бесполезно, и взглянул на воинов, которые уже находились на расстоянии трех шагов от него.

И тут произошло чудо. Силуэт пришельца начал расплываться, меняться. Через несколько мгновений вместо существа, ничем не отличающегося от человека, не считая цвета кожи, перед замершими в изумлении жителями деревни уже стояло нечто невообразимое. Жители благодатной долины великой реки Нил опознали бы в нем крокодила, пусть и не совсем правильной формы. Но люди маленького селения, затерянного на берегу Карибского моря, не знали такого животного. Они видели ужасного змея, вставшего на длинные лапы, покрытого легкими птичьими перьями, с коротким мощным хвостом, яростно отбивающим дробь по земле. Ужас сковал воинов народа пакалакака.

Кто-то рванулся в сторону близкого леса, кто-то завизжал, некоторые в прострации осели на землю, и только один из воинов, видавший многое Тхана, замахнулся копьем… И упал бездыханный. Змей, бывший мгновения назад белокожим человеком, только поднял лапу – и опытный воин в судорогах свалился под ноги своим односельчанам.

Как кролики перед удавом сидели маленькие краснокожие туземцы перед осматривавшимся в поисках других врагов змеем. Сидели молча, затравленно посматривая то на труп Тхана, то на все так же блестевшие в лучах яркого солнца пояс и шлем… Пока кто-то из них не догадался склонить голову. Минуту спустя уже все племя возносило молитвы живому божеству, почтившему их своим присутствием.

Они молились.

И тогда им явилось второе чудо. В головах каждого, кто вымаливал пощаду у страшного, покрытого перьями выходца подводного мира, зазвучала речь. Чужая, громкая, мелодичная:

– Привет вам, люди! Я пришел с миром!

2

1096 год. Константинополь

Узнав, в каком виде достались посланнику папского легата его товарищи, Вутумит справедливо решил, что оставлять их в Константинополе – дурная политика. Прибывавшим латинянам не понравится, как их товарищей встречает народ, чьи земли они собирались отвоевать. Потому великий дука распорядился в тот же день переправить находившихся в полубессознательном состоянии русичей в лагерь крестоносного воинства по ту сторону Босфора. Даже клятвы верности императору не спрашивал. Только попросил впредь не ввязываться в трения с местными властями.

Следом доставили всю их одежду и оружие, конфискованные при аресте.

Небольшая быстрая диера перевезла «полочан» через неспокойный пролив. Вещи из гостиницы, где они останавливались, подъесаул предусмотрительно забрал еще до того, как пустился освобождать товарищей, так что русичей больше ничего не задерживало. Весь отряд вместе с лошадьми поместился на одном судне.

В качестве временного жилья великий дука предложил комнаты в своей собственной вилле, находившейся недалеко от Руфинианского дворца императора на азиатской стороне пролива. Здесь бывшие узники должны были поднабраться сил и прийти в себя. Для скорейшего выздоровления глава византийского флота прислал в их распоряжение двух лекарей из числа самых известных в столице.

Примочки ли медикусов или бочонок Костиковой настойки сделал свое дело, но «полочане» быстро пошли на поправку. Промозглый ветер с моря не внушал особых симпатий, так что уже через неделю они попросили Вутумита лишить их своего гостеприимства, с тем чтобы отбыть к основному скоплению крестоносных сил под Пелекан. Дука не был против, только настоял, чтобы с ними же отбыл и проэдр Георгий Тансадис. Официально грек был придан отряду в качестве переводчика, но по мере сил должен был исполнять и обязанности охраны в случае, если возникнут новые проблемы. Флотоводец дорожил новоприобретенным союзником.

3

Возможно, к такому событию, как помилование кесарем варваров, осужденных на смертную казнь, жители столицы величайшего государства мира отнеслись бы с большим вниманием, если бы не непрекращающийся поток новостей. Не успела переправиться на азиатскую сторону Босфора армия Боэмунда, как у стен города появился отряд графа Тулузского.

Провансальская армия прибыла третьей по счету. Раймунд Сен-Жиль, граф Тулузы и маркграф Прованса, был первым крупным феодалом, который поддержал планы понтифика. Потому он вскоре стал ревниво следить за остальными латинскими военачальниками. Его войска, набранные в Лангедоке и Провансе, выступили в поход в октябре 1096 года, но потратили всю зиму на переходы через Северную Италию, Хорватию и Далмацию. Продвигаясь вдоль побережья, они дошли до Дураццо[46] и направились по Эгнатиевой дороге, по которой перед ними прошли норманны. За крестоносцами следили византийские наемники, с которыми иногда случались достаточно серьезные столкновения. Жители города Роцца[47] так враждебно встретили армию Тулузы, что воины не выдержали. С криками «Тулуза, Тулуза!» горячие южане кинулись в атаку, овладели городом и разграбили его. По иронии судьбы это был тот самый город, жители которого за десять дней до этого встречали армию Боэмунда торжественной процессией.

Через несколько дней у города Родосто[48] ромеи попытались отомстить, но неудачно – греки были отброшены и рассеяны. Именно тогда император призвал Раймунда Сен-Жиля оставить своих воинов и прибыть в Константинополь. Как только граф Тулузский уехал, византийцы опять напали на его армию и на этот раз одержали победу. Франкский полководец, взбешенный подобным предательством, дерзко разговаривал с басилевсом, не обращая никакого внимания ни на сановников его двора, изумленных подобным хамством, ни на смущенные лица собственных придворных. Даже сама мысль о присяге Алексею привела в ярость владетеля Тулузы. Не для того взял он крест, говорил граф, чтобы найти себе другого господина вместо Того, ради Которого он оставил свою страну и владения!

С другой стороны, предложил граф, если бы Алексей со своими силами присоединился к походу на Иерусалим, предводитель провансальского войска охотно признал бы его главенство.

На такое прямое и дерзкое заявление Комнин не мог ответить столь же конкретно и отделался всего лишь типичным восточным словоблудием, говоря о том, что он не может присоединиться к крестоносцам именно сейчас.

Категорический отказ графа Сен-Жиля принести присягу сильно уменьшал значимость клятв других графов.

Как только провансальские войска прибыли в Константинополь, тулузец принялся искать подходящего случая, чтобы отплатить имперским войскам за предательство в Родосто. Потребовались вся ловкость баронов и вся мудрость епископа Адемара Монтейльского, прибывшего вместе с южанами, чтобы заставить немолодого графа отказаться от мести. После длительных переговоров послы кесаря добились от Раймунда простого обещания не причинять вреда жителям Империи.

Последними на территорию Византийской империи вошли французские крестоносные войска. В отсутствие своего главного претендента на роль предводителя, Гуго де Вермандуа, который вот уже около года пользовался императорским гостеприимством, поход возглавили Роберт Коротконогий, герцог Нормандии, и его шурин Стефан Блуасский. Они пришли в Италию, получили в Риме благословение понтифика, а затем через Бриндизи добрались до Дураццо. После этого французы, следуя за норманнами Боэмунда и тулузцами, направились по Эгнатиевой дороге к Константинополю. Ни одно происшествие не помешало продвижению французской армии, а отношения с греческим населением были настолько хорошими, что до ушей императора не дошел ни один упрек. Французским крестоносцам было даже позволено посещать константинопольские церкви, хотя и небольшими группами и в строго определенное время. Бароны тоже могли получить награду в виде денег или разнообразных подарков после того, как они принесут клятву верности.

4

12 мая 1097 года

– Левей! Левей забирай, скотина! – Пожилой рыцарь в накинутом на кольчугу легком плаще с ярким красным крестом огрел плеткой вяло плетущуюся кобылку.

Телега, нагруженная бочками с водой, которую эта животина тянула по мере сил, опасно накренилась и перекрыла половину дороги, отчего седоусый ветеран и ярился.

– Что ты кричишь, Иоганн? – Подъехавший грузный рыцарь постарался оттеснить беснующегося крестоносца от погонщиков, понуро повесивших носы.

Сзади столпились конные лучники и пара здоровенных оруженосцев.

– Мессир Тимо, с утра это уже четвертая телега, У которой ломается ось. – Пожилой крестоносец с возмущением замахнулся на погонщиков-тюрков, явно намереваясь применить плетку. – Да тут нехристи эти… суки… специально ломают нам обоз!

Подъехавший рыцарь перехватил уже занесенную руку и что-то зашептал. Пожилой крестоносец заметно остыл, еще раз окинул гневным взглядом ссутулившихся обозников и погнал лошадь в конец обоза.

Один из оруженосцев спрыгнул на землю и подлез под телегу, перекрывшую движение. Вылез он почти сразу.

– Как и на предыдущих!.. Пересушенное дерево. – Юноша отряхнул пыль с колен и легко вскочил в седло. – Эти бочки слишком тяжелы для таких повозок.

Грузный рыцарь скрипнул зубами.

– Де ж я новые-то возьму? – тихо прошипел он.

Тимофей Михайлович с трудом сдерживал гнев, понимая, что ковыряющиеся у повозки крещеные тюрки непричастны к проблемам вверенного ему каравана – главные виновники сейчас далеко отсюда, во главе колонн паломников. За покупку отвечали казначеи папского прелата, находящиеся рядом со своим господином. Отвечали они, а расхлебывать приходилось ему. Подъесаул сплюнул. Вернее, попробовал сплюнуть сгустком пыли, которая забивала рот, нос и толстым слоем покрывала все открытые части тела.

Войска графа Тулузского вышли из Пелекана в сторону мусульманской Никеи два дня назад. Толпы христианских паломников, собравшихся на этой стороне Босфора, с трудом сохраняли некое подобие порядка, и лишь авторитет руководителей похода сумел удержать тысячи разрозненных отрядов суверенных сеньоров в некоем подобии атакующих колонн. Дальше медлить было опасно, такое воинство просто не могло долго оставаться на месте – вонь выгребных ям и перебои в снабжении продовольствием делали кнехтов все менее управляемыми.

Предводитель провансальского войска оказался крепким орешком для императора ромеев. Старый граф, соглашаясь принести клятву наподобие той, которую уже дали басилевсу Готфрид Бульонский и Боэмунд, требовал себе в помощь греческую армию.

А давать войска император не спешил.

Потому и пришлось единому лагерю крестоносцев на время разделиться. Большая часть, которой руководил Готфрид Бульонский, двигалась в сторону Никеи через Вифинию, Никомидию и Кивотский пролив, а все провансальцы и некоторая часть норманнов все еще оставались в лагере. Граф Тулузский надеялся уговорить Алексея Комнина присоединиться к походу, а Боэмунд дожидался титула доместика Востока, «обещанного» ему лукавым императором. Следить за тем, чтобы переговоры между ними не закончились сварой, остался и легат папы Урбана епископ Адемар.

Путем длительных переговоров, обещаний и подарков басилевсу удалось сдвинуть с места несговорчивого предводителя южнофранцузского ополчения, но времени на это ушло немало.

Пыль, которую подняли сотни тысяч ног двинувшихся к Иерусалиму пилигримов, теперь доставалась тем, кто вышел из лагеря во вторую очередь: мирным монахам, торговцам и, конечно, обозу.

Полгода назад по предложению рыцаря из Полоцка Тимо папский легат епископ Адемар де Пюи заказал полторы сотни бочек, обитых изнутри посеребренной жестью. Эти емкости должны были обеспечить воинство влагой в засушливых районах Малой Азии во время паломничества. Бочки прошли самую строгую проверку, но при этом никто и не вспомнил об одной мелочи. На чем эти бочки перевозить? В результате казначей епископа прикупил на азиатском берегу Босфора полторы сотни повозок, обычных телег, приспособленных для хозяйственных нужд крестьянского подворья.

Теперь же оказалось, что большинство повозок просто неспособно выдержать долгий путь с таким нелегким грузом. Лопались оси, ломались колесные ободья, проваливались стенки. Май в этой части Византийской империи был достаточно прохладен, и как таковой нужды в запасах воды для армии не было. Но уже скоро утренняя прохлада и тенистые рощи никейского побережья должны были смениться степями Каппадокии и Анатолии, где каждая капля воды на вес золота. Потому руководители похода и обязали Тимофея Михайловича наполнить всю запасенную тару питьевой водой. Адемар желал проверить, нет ли скрытых дефектов. У самих бочек их пока не нашлось, зато стала очевидной полная непригодность транспортных средств, закупленных для выполнения этой важнейшей задачи.

Обоз с водой, должный двигаться в хвосте основного отряда провансальской армии, безнадежно отставал. И посланный командовать обозом рыцарь Тимо чувствовал себя виноватым в этом.

– Кляты византийцы! – не сдержавшись, Горовой чертыхнулся.

Ехавший рядом кучерявый грек удивленно поднял брови. Казак спохватился и извиняюще поднял руку.

– К тебе это, конечно, не относится, Георгий. – Он еще раз глянул на крещеных тюрок из вспомогательного отряда, приспосабливающих к телеге новую ось. – И к ним это не относится. Цэ я про тых поганцев, шо нам вдули гэты возы.

Тансадис покачал головой:

– Воин должен сдерживать эмоции, товарищ. – Белые зубы эмиссара великого дуки сверкнули в улыбке. – Особенно командир.

Подъесаул молча пустил коня рысью.

Полторы сотни повозок растянулись почти на версту, воины епископского отряда, приданные для их охраны, старались держаться во главе колонны, так что о состоянии дел в хвосте непомерно разросшегося обоза рыцарю частенько приходилось только догадываться.

За спиной казака на бойких местных лошадках летели Костя и Захар, честно исполнявшие роль его оруженосцев, а еще дальше держались воины собственного рыцарского отряда. Это были лучники-валлийцы, горбоносый арбалетчик-итальянец и суровые бородачи-норманны с секирами, переброшенными через луку седла. Тансадис, оценив эмоциональное состояние представителя папского легата, предпочел остаться на прежнем месте.

За вчерашние сутки отряд потерял две повозки. У одной из них треснула ось, у второй – дышло и обод на колесе. Поначалу Горовой требовал чинить все поломки, но, когда к полудню развалилась еще пара телег, подъесаул просто приказал вылить на землю воду из пяти бочек. Пустые емкости можно было везти по три на одной повозке.

Ущербные телеги обозники разбирали на составные части, которые впоследствии можно было бы использовать при ремонте. Вчера на привале тюрки, посланные в ближайший лесок, сделали запас стволов для колесных осей, которые ломались чаще всего, и нарубили жердин для хозяйственных нужд. Так что с утра в хвосте колонны кипела напряженная работа. Кнехты, устроившись на краях повозок, обрубали жердины до нужной длины и вытесывали из них оси. Несколько человек заготавливали колья, чтобы укреплять хлипкие борта.

Все это были временные меры, даже полумеры. Любому сведущему человеку было понятно, что дальнего похода этот обоз просто не выдержит. Рыцарю из Полоцка надо было срочно придумать нечто абсолютно новое, способное кардинально поменять ситуацию.

5

– Что скажешь, Костя? Как ты спросишь у местных, где нужная тебе дорога? – Улугбек Карлович использовал вечерний отдых для того, чтобы поднатаскать своих товарищей в местных диалектах, которые сам знал уже довольно неплохо.

Собравшиеся на бесплатное шоу крещеные тюрки, приданные отряду, радостно галдели и скалились при звуках знакомой речи, часто поправляли и предлагали свои варианты слов.

– Ну а что я скажу? Ничего, наверное. – Малышев старательно морщил лоб, вспоминая, как должен звучать этот вопрос.

Сидящий сбоку Давид, паренек, перекочевавший в отряд рыцаря Тимо из дружины баронессы де Ги и выполнявший при нем функции мальчика, ответственного за все, подобрался и вытянул вверх руку.

– Что тебе? – спросил ученый.

– Это будет «Поу pax?» или «Поу дромос?», – радостно выпалил итальянец.

– Не совсем, но – близко по смыслу.

Фотограф раздраженно поморщился. Смесь тюркского, фарси и греческого, на которой разговаривали в этой части Средиземноморского побережья, была часто непонятна даже тем людям, для которых один из этих языков был родным. Что уж тут говорить о русичах?! Большинство из тех, кто взялся за обучение, а к «полочанам» присоединились еще около десятка франков, на эту науку вскоре только рукой махнуло – безнадежное дело, мол. Запомнить такое невозможно! Держались только Костя, Захар, Давид по прозвищу Пипо и молодой итальянский рыцарь из отряда легата. Изредка Сомохову, проводившему обучение, на помощь приходил Тансадис, который свободно разговаривал на полутора десятках наречий и языков, но в большинстве случаев археолог в одиночку сражался с бестолковостью учеников. Возможно, помогло бы наличие словаря или хотя бы тетрадей для записей. По крайней мере, это было бы неплохо для Малышева, привыкшего к такой методике обучения. Но с бумагой была напряженка, поэтому обучаться приходилось так, как это принято было в одиннадцатом веке, – на слух.

Костя почесал за ухом. Комары вечером и оводы днем делали путешествие из просто неприятного почти невыносимым. Солнце, с раннего утра быстро прогревавшее окрестный воздух, и пыль, которой постоянно приходилось дышать путешественникам, быстро выводили из себя даже самых стойких. А ведь, по словам туземцев, это еще цветочки. Тюрки уверяли чужеземцев, что через месяц температура поднимется и «станет жарко».

Малышев шлепнул ладонью очередного кровососа и хотел было вернуться к глаголам, но оказалось, что Улугбек Карлович решил сделать перерыв в обучении. Воспользовавшись паузой, исчез в недрах готовящегося ко сну лагеря итальянский рыцарь. Куда-то с котелком потянулся Пипо. Разбежались по делам улыбчивые тюрки-обозники. У костра остались только Малышев и Сомохов. Археолог возился с порванным краем собственного плаща, а фотограф просто устал и тупо таращился на пламя.

– Скажи, Улугбек. – Костя давно уже выпил с ученым на брудершафт, но все еще с трудом обращался к нему просто по имени, без употребления отчества. – Ты там уже говорил это, но как-то мельком… Короче… Этот поход… Он, вообще-то, будет удачным или как?

Сомохов насупился. День был изматывающим, затем последовали уроки, а теперь вот и вопросы. Он пожал плечами:

– Как кому… О таких вещах надо было раньше спрашивать. – Археолог продырявил кончиком ножа грубую ткань плаща и теперь стягивал порванные края суровой ниткой. – А сейчас? Что тут обсуждать?

Костя пошевелил угли кончиком меча. Вверх взмыл сноп искр, отчего скуластое лицо Улугбека приобрело необычные черты.

Малышев усмехнулся.

– Что так рассмешило? – Улугбек осмотрел свое творение.

Шов получился заметным, но плащ выглядел достаточно крепко.

– Да я не об этом, – отмахнулся товарищ.

Малышев ткнул пальцем в сторону суетящегося лагеря:

– Ты мог бы сейчас таким провидцем стать… Пророком почти.

Сомохов пожал плечами:

– Ты думаешь? Не знаю, не знаю… – Он отложил плащ. – Во все времена ценились люди, которые предугадывали или предсказывали удачи и победы, и всегда гнали тех, кто пророчил поражения.

– А что? Будет поражение? – подобрался Костя. – Что-то мне помнится, что первый поход был удачным до… удачным, короче… Типа всех побили и сапоги помыли в Иерусалимском море… Или как его там?

Ученый развел руками:

– Ну, если в глобальном плане? То тогда, наверное, ты прав. Поход был удачным… То есть, конечно, будет удачным.

Костя вытянул из-за пазухи бурдюк с греческим вином:

– Попробуй, друже… Фанерское… Тьфу ты! Фалернское! Хорошее!

Археолог подхватил бурдюк, отхлебнул пару глотков и благодарно кивнул.

– А что же не свой спиритус пьешь?

Костя икнул. Теперь, когда причина его флегматичного состояния была достаточно ясна, он уже не старался держаться трезвым. С утра емкость с продуктом греческого виноделия значительно потеряла в весе. А молодое вино в союзе с майским солнцем способно укатать и не таких подготовленных индивидуумов, как бывший фотограф дикой природы. Говоря человеческим языком, Костя был пьян.

– Так задрало свое… Что я его не пил, что ли? – Он хлопнул еще одного кровососа и пересел так, чтобы легкий дымок окуривал его фигуру. – Так что там с походом нашим? Давай-ка выкладывай!

Ученый отхлебнул еще вина и задумался. Пока археолог собирался с мыслями, Малышев вытянул из мешка туесок.

– Во! Глянь, что я придумал. – Он развязал тесемки и вывалил в подготовленную деревянную миску куски мяса, пересыпанные колечками лука. – Шашлык забабахал. Мяса вчера намариновал, лука добавил, вина, специй местных. А чтобы не протухло, в мешочке в бочку на дно засунул.

Он понюхал туесок.

– Вроде не смердит. – Костя подмигнул озабоченно осматривающему продукты товарища археологу. – Чичас шашлычок сварганим.

Пока фотограф стругал палочки под мясо и раскладывал над углями шампуры, ученый начал свое повествование:

– В принципе весь предстоящий поход надо отнести скорее к удачным, нежели неудачным эпизодам крестовых войн.

Малышев выдернул из рук археолога бурдюк, отхлебнул и уточнил:

– Ты давай-ка поподробней. Нам ведь здесь быть, а не студентам твоим.

Улугбек Карлович вздохнул и начал рассказ:

– Предстоящее взятие Никеи – дело практически решенное. Слишком большие силы собрались здесь. Но дальше дела похода пойдут не столь радужно.

Костя, ковырявшийся с углями, удивленно вскинулся, в это время ученый продолжил:

– После этого силы крестоносцев разделятся на три части и двинутся через Анатолию и Киликию в сторону Антиохии, одного из богатейших городов Средиземноморского побережья. На подходе к Дорилее[49] их встретят войска Кылыч-Арслана, правителя Никеи, и Гази ибн Данишмеда, правителя Каппадокии и Понта. Сражение будет длиться день, и в нем почти полностью погибнет норманнское войско, Боэмунда возьмут в плен и позже казнят, разодрав лошадьми на четыре части… Что дальше? – Он сделал паузу. – Потом крестоносцы под руководством Готфрида Бульонского и Раймунда Тулузского мусульман отбросят. Затем последует осада Антиохии войсками Раймунда и разгром христиан сельджуками. Остаткам крестоносного воинства удастся уйти из-под города и, соединившись с армией лотарингцев под командованием Гуго де Вермандуа, начать так называемый «арьергардный поход». Но это уже будет не раньше будущего февраля. В этом походе крестоносцы возьмут Антиохию и отбросят мусульман… Но и только… Иерусалим откроет ворота только третьему походу.

Улугбек Карлович задумчиво пошевелил золу ножнами сабли.

– Вот, собственно, и все… – Он еще раз осмотрел золу и угли. – Эх, картошечки бы!

Костя выглядел ошарашенным.

– Так чего же вы молчали, блин? – Он потер подбородок. – Это что же получается? Нам всем кирдык может быть под этой Антиохией или, как ее там, Дорилеей? На кой, спрашивается, мы тогда туда премся?!

Ученый пожал плечами:

– Ну, во-первых, премся, как ты выразился, мы совсем не туда, а к городу Эдессе. Просто пока нам по пути с крестоносцами. А к городу Эдессе после взятия Никеи выйдет отряд Готфрида Бульонского. И займет этот город практически без сопротивления. – Он сделал паузу. – Итак, это во-первых… Теперь во-вторых: если мы не будем рваться в первые ряды, а примкнем к лотарингцам, а граф Бульонский как раз и является предводителем этого войска, то у нас появится возможность все время оставаться на стороне победителей. Так что… – Ученый приложился к заметно похудевшему бурдюку. – Выбор всегда есть, и перспективы у нас не такие уж и безрадостные.

Малышев обвел лагерь взглядом, потом ткнул за плечо указательным пальцем:

– А с ними как?

Археолог ответил через полминуты:

– Это – война. Они знали, куда идут.

– То есть… хер с ними?

Ученый задумался:

– Получается, что так.

Малышев отобрал бурдюк и сделал пару больших глотков, после чего отбросил пустую емкость к телеге.

– Ну и блядская штука жизнь!

Ученый согласно вздохнул.

6

К Никее крестоносная армия дошла в четвертый день до майских нон.[50] По крайней мере, именно так назвал Косте дату католический священник. Сами русичи давно потеряли счет дням и в определении календарных данных полностью полагались на местных экспертов.

Город был великолепен, пусть и не такой царственный, как Константинополь, но значительно более величественный, чем, допустим, Милан или Пьяченца. Никея, стоявшая на берегу одного из самых красивых и самых широких озер Вифинии[51] и окруженная внушительной крепостной стеной, казалось, была неприступной для толп латинян. Длина первой оборонительной стены составляла почти четыре с половиной километра, высота крепостных стен достигала девяти метров, а толщина – от четырех до шести метров. Через каждые сорок шагов над стеной возвышалась мощная полукруглая башня. Эта была первая серьезная преграда на пути армии воинствующих паломников.

Предводители христианских армий на некоторое время доверили руководство Готфриду Бульонскому. Войска, растянувшиеся на многие лиги, собирались несколько дней, еще пару суток крестоносцы приходили в себя при виде той громадины, которую им предстояло покорить. В разбитых вокруг города лагерях готовились осадные машины, лестницы, заготавливались фашины.[52] Боэмунд все еще оставался при дворе в Пелекане, уламывал басилевса выполнить «уговор» и присматривал за поставкой продовольствия и строительного материала для осады.

На совете крестоносцы распределили между собой стороны города, с тем чтобы окружить Никею сплошным кольцом войск и предотвратить все сношения осажденных с жителями окрестных городков, из которых к защитникам непрекращающимся потоком шло подкрепление. Эта задумка была, бесспорно, правильной. Лотарингцы Готфрида занимали северную часть, Танкред, в отсутствие дяди предводительствующий лангобардами, прикрыл восток, юг оставили провансальцам графа Тулузского, а с запада к городу примыкало Асканское озеро. Таким образом, подходы к городу по суше полностью блокировались. Проблема была в одном: провансальцы запаздывали.

7

К стенам крепости обоз с водой вышел уже глубокой ночью. При такой скорости он вполне мог не успеть прибыть на место и к утру, но проблема с поломками неожиданно оказалась решенной на какое-то время. По предложению одного погонщика из всех бочек на землю вылили половину содержимого, в результате повозки смогли дойти до лагеря без особых задержек.

Вечером их нагнали оборванцы с косами и раритетными копьями. Оказалось, что это остатки крестьянского войска под предводительством Петра Пустынника двигаются на соединение с главными силами христиан. Глаза людей, большинство из которых потеряли в этих землях друзей и семьи, горели огнем, а широкие мозолистые руки крепко сжимали свое немудреное оружие. За время ожидания папских войск крестьян здорово подучили греческие инструкторы, и теперь в сторону мусульман двигалась уже не разномастная толпа, а вполне сплоченная небольшая армия.

По прибытии в лагерь из обоза ускакал десяток Тансадиса. Грек посчитал необходимым доложиться присутствующему при ставке Готфрида Вутумиту. Великий дука был представителем басилевса и, кроме координационных функций, по-видимому, выполнял еще целый ряд тайных заданий.

Официально для помощи христианскому войску был придан двухтысячный отряд пелтастов из числа крещеных тюрок под руководством Титакия, одного из приближенных к кесарю военачальников, и лучники Циты. Но кроме воинов в рядах крестоносцев было множество проводников из числа живших здесь некогда византийцев, сотни обозников. Тысячи местных христиан, придя на помощь освободителям Гроба Господня, сооружали теперь вместе с кнехтами осадные валы напротив городских ворот.

За день до прихода графа Тулузского, или, как его звали сами византийцы, Исангела, Вутумит от имени императора предложил турецкому гарнизону сдать город без боя, обещая жизнь и возможность вывезти семьи из окружения. Мусульмане отказались. По озеру к ним подплывали суда с зерном и пехотой, через южные ворота один за другим прорывались небольшие отряды кавалерии, высылаемые Кылыч-Арсланом на помощь родному городу. Само воинство правителя Романии и хозяина Никеи, собранное в Мелитене, двигалось на помощь и, по слухам, было уже на расстоянии одного-двух дневных переходов. Гарнизон, несмотря на толпы христиан под стенами, помнил победы над крестьянским ополчением и посматривал на противника свысока, ожидая только подхода туркмен, для того чтобы обрушить кельтов обратно в море.

…Русичи расположились на ночевку под телегами, когда Костя заметил, что Сомохов что-то активно обсуждает с подъесаулом.

– О чем беседа, други?

Ученый обернулся к товарищу:

– Вы понимаете, Константин Павлович, пытаюсь убедить Тимофея Михайловича сообщить командованию о том, что утром на нас нападут тюрки, а он упирается.

Казак побагровел, а Малышев удивленно затряс головой:

– Не понял?

Улугбек вспыхнул:

– А что тут непонятного?! В первое же утро после того, как к лагерю крестоносцев присоединились войска графа Тулузского, на них со стороны Южных ворот напала армия местного правителя. Будет большая битва, а мы находимся как раз на переднем крае атаки мусульман.

Костя опешил от новости:

– Так в чем же загвоздка? Почему не бьем в колокола, не вызываем подкреплений?

Казак опять попробовал что-то сказать, но его перебил ученый:

– Да вот он! – Археолог кивнул в сторону мнущегося здоровяка-подъесаула. – Он требует, чтобы я не нарушал субординацию. Сначала, мол, надо обращаться к епископу Адемару, затем к графу Тулузскому и только потом, если они не среагируют, к Готфриду, командующему объединенными силами.

Наконец Горовой вставил фразу в эмоциональный спич ученого:

– Без порядку нельзя! Что ж это за поперек батьки, значит…

Ученый от возмущения топнул ногой:

– А епископ только приехал с побережья и теперь на другой стороне лагеря, у Танкреда. Тимофей Михайлович предлагает ехать за ним, а ведь через час-другой на нас напасть могут!

Костя выдал свое видение решения проблемы:

– Не! Ну так, конечно, нельзя!

Подъесаул завелся с пол-оборота:

– Я, что ль, придумал-то! Не я! – Он рубанул воздух ладонью. – При опасности надобнать попервой доложиться непосредственному командиру, потом на полк! А не лезть к начальству через головы!

Малышев отмахнулся:

– Да ну тебя! – И осекся, увидев, как наливаются кровью бешенства глаза казака. – Я лучше вот что предложу. – Костя сделал паузу, чтобы вошедшие в раж спорщики немного пришли в себя. – Тимофей Михайлович, как человек военный и подчиненный, будет действовать строго по уставу. То есть поедет к Адемару. Правильно?

Казак, подумав, кивнул.

– Так! – Бывший фотограф повернулся к ученому. – Улугбека Карловича мы пошлем предупреждать графа Тулузского.

Ученый пожал плечами. Графа так графа.

– А я сам с Захаром поеду к Готфриду… – Костя обернулся. – А где Захар, собственно?

Пока все осматривались в поисках товарища, Горовой нашел пропажу:

– Од, тэж! Дывитесь! Спить, як жыта прадав!

Утомленный жарким переходом сибиряк, не вдаваясь в споры товарищей, мирно храпел под дном соседней телеги.

Глава 5

ВЗЯТИЕ НИКЕИ

Окружив город разными механизмами и военными устройствами, мы попались в ловушку тюрков, которые ввели нас в заблуждение. В тот самый день, когда они обещали сдаться, Солиман и все тюрки, собравшиеся как с ближних, так и дальних регионов, внезапно напали на нас и попытались захватить лагерь. Однако граф Жиль с уцелевшими франками начал отбиваться, перешел в наступление и уничтожил неисчислимое их множество. Остальные бежали в смятении. Более того, наши воины, вернувшись с победой, несли множество голов, насаженных на пики и копья, удостоив радостного зрелища людей Господа. Это было на семнадцатый день до июньских календ.

Ансельм Рибемонский. Из письма Манасии Второму, архиепископу Реймскому

1

17 мая 1097 года

К утру пожаловали тюрки. Их ждали. Граф Тулузский, озабоченный сообщением Сомохова о неминуемом нападении мусульман, дал приказ возвести защитные земляные валы и со стороны южной дороги, то есть с тыла собственного лагеря. Кроме того, провансальцы послали разведку на ближайшие холмы с приказом следить за подходами к лагерю Один из этих отрядов и принес весть о том, что к городу приближаются значительные силы мусульман.

Измученные переходом, а затем и бессонной ночью, потраченной на поиски глав христианского войска, русичи практически проспали подход авангарда сельджуков. И только топот и гомон поднимавшегося и собирающегося к знаменам своих командиров пешего ополчения, которое сами рыцари презрительно именовали «слугами», подняло троих из четверых представителей двадцатого века с теплых лежанок под телегами. Горовой, глава отряда и единственный среди них рыцарь, собрав всех своих людей, ускакал еще затемно к армии епископа Адемара, поручив остающимся друзьям охранять обоз и все еще запрятанную в холстину пищаль.

Русичи полагали, что христиане, предупрежденные ими об атаке, встретят войска никейского правителя на дальних подходах или постараются разбить его на марше, но действительность шла вразрез с логикой. Граф Тулузский посчитал собственные силы достаточными для того, чтобы принять бой в одиночку. Кроме того, опытный военачальник провансальского войска желал сражаться в непосредственной близости от ворот Никеи. Он решил, что командир гарнизона, видя гибель пробивающегося к нему подкрепления, не выдержит, откроет ворота и пойдет на вылазку. В этом случае отряд рыцарей, лично отобранных графом, ударит во фланг и на плечах неприятеля ворвется в крепость. В своей победе Раймунд не сомневался.

По рядам сбивавшейся в толпы пехоты тут и там бродили слухи о виденных ночью добрых предзнаменованиях: дева в белом благословляла венцом палатку Исангела, кого-то разбудил поутру глас труб ангелов и речь посланцев неба о грядущей великой победе, монахи рассказывали о видении, пришедшем самому графу Тулузскому.

– Это что же получается? – шептал товарищам Костя, быстро напяливая на толстый поддоспешник кольчугу и проверяя меч. – Тимофей Михайлович из нас – самый опытный вояка, верно? Так он теперь где-то в лагере, а мы, стало быть, врага сдерживай?

Захар молча привесил к поясу секиру и перехватил поудобнее круглый скандинавский щит.

Вся троица собиралась и экипировалась в соответствии с веяниями времени, но на поясе Малышева и Сомохова в самодельных кобурах болтались револьверы, а за спиной Пригодько вместо тула со стрелами или пары дротиков висел тупорылый автомат финского производства. Если дела станут совсем плохи, русичи не собирались добровольно подставляться под клинки опытных и охочих до рубки гулямов.[53]

По статусу и Костя, и Захар должны бы быть при своем рыцаре, но оставлять одного, без должной охраны, Сомохова Горовой не решился. Ученый был единственным человеком, способным разобраться в механизме, занесшем их в это время, и, соответственно, вернуть русичей в более привычную временную эпоху. Теперь Улугбек Карлович, облаченный в кольчугу, специально сделанную по его мерке еще в Италии, покорно сидел на небольшом бочонке, прикрытый с двух сторон щитами Марко и Антонио, также оставшихся при обозе. Эти парни составляли расчет «Адама», чье дуло теперь таращилось с повозки в сторону ближайших зарослей.

В случае, если врагу удастся сломить сопротивление христианского войска, «полочане» должны были не задумываясь применять огнестрельное оружие вплоть до пушечки и выходить из боя в сторону сицилийских норманнов, которые появились в лагере в эту же ночь.

Боэмунд, самый деятельный из предводителей похода, не только поверил предупреждениям «какого-то рыцаря из обоза», но и собрал за одним из соседних холмов не менее полутысячи рыцарей из французской, немецкой и собственной армий. Учитывая то, что за каждым из рыцарей стояло от пяти до десяти пехотинцев, силы в резерве у графа Тулузского были изрядными.

Епископ Адемар, легат папы, занял место на правом фланге выстраивавшихся навстречу врагу провансальцев. Русичи находились почти строго по центру в общем обозе. Слева и немного позади от них, прикрытые земляными валами и повозками от подходящего противника, находились приданные латинянам войска союзников: две тысячи греческих пелтастов Титакия и около тысячи лучников под командованием Циты. Еще дальше слева сгрудились плотной массой остатки некогда многочисленного крестьянского ополчения.

Как такового запланированного построения не было. Войска собирались под знамена приведших их сюда сеньоров, а они занимали места в строю вдоль оборонительного вала исключительно по собственному разумению и желанию. Таким образом, в некоторых местах появились толпы, а кое-где, как, например, напротив обоза с русичами, лишь тонкая цепочка слабо вооруженных вчерашних крестьян. Подобие порядка было лишь перед штандартом самого графа – там ровными рядами замерли пять тысяч конных рыцарей и тысяч десять тяжеловооруженных «слуг», ударная часть войска.

Лица стоявших вокруг «полочан» франков были отрешенными. Кто-то, конечно, нервно балагурил, кто-то сопел, разгоняя кровь по жилам и нагнетая ярость, но большинство молилось. Истово и с выражением. Полная уверенность в своем превосходстве разливалась вокруг.

О противнике, как уже успел вчера выяснить Костя, латиняне знали мало. Большинство сходилось во мнении, что основными силами врага будут легкие конники и плохо обученная, наскоро собранная пехота, которая и минуты не простоит против закованных в железо представителей Европы.

Понемногу, по мере того как начинала волноваться в предвкушении боя толпа вокруг, нервный мандраж пришел и к русичам. Волноваться было от чего. По словам разведчиков, быстро ставших широко известными, войско Кылыч-Арслана нисколько не уступало по численности объединенной христианской армии.

2

Земляные валы и раскинувшиеся палатки лагеря провансальцев окружали холмы, густо поросшие кустами. Именно из этих зарослей и появились первые две колонны воинов румийского султана.

Длинногривые крепкие лошадки бодро несли невысоких всадников на закованные в железо ряды франков.

– Мать твою, да это же монголы! Татары которые! – возмутился Костя, большой любитель исторических кинофильмов.

Всклокоченные бородки, островерхие, отороченные мехом шапки, длиннополые халаты и круглые щиты из тростника и лозы с бронзовыми или медными умбонами посередине в голове бывшего фотографа дикой природы строго ассоциировались с воинами непобедимого Чингисхана или его внука Бату-хана.

Улугбек Карлович покачал головой:

– Похожи – да! Но это не монголы.

Лавина всадников все прибывала и прибывала, выстраиваясь перед рассматривающими мусульман латинянами ровными рядами. Ученый продолжил:

– Это тюрки, основа сельджукской кавалерии.

Заиграла труба, подавая сигнал войскам графа Тулузского. Рыцарское крыло, ударная часть армии крестоносцев, начало собираться в клин, готовя атаку на степняков, замерших в отдалении.

По рядам противника прошло движение. Пока Малышев всматривался, чем именно занялись эти предки мирных тюркменских дехкан, рядом кто-то истошно заорал:

– Щиты!

Легкое облачко пробежало по небу, Костя инстинктивно вскинул руку и тут же ощутил глухие мощные удары в локоть. Поднятый щит заходил как живой, а перед глазами Малышева из дерева вынырнули кончики сразу нескольких стрел.

Тысячи, десятки тысяч смертоносных посланцев падали с неба на христиан. В первых рядах началась паника, которую пробовали усмирить немногие профессиональные воины. Возле Кости охнул и осел на землю, держась за окровавленную грудь, бородатый лангедокец. Будто споткнувшись на ровном месте, опрокинулся совсем молодой паренек, прикрывавшийся от смертоносного потока, льющегося с небес, какой-то доской. В его шею вонзились сразу две короткие легкие стрелы. Заверещал, прыгая на одной роге, старый мечник из числа епископских кнехтов. Его щит не смог укрыть правую лодыжку. Тут и там люди роняли оружие и падали на землю. Кто-то из них навсегда затихал, кто-то пытался выдернуть вражеские стрелы, впившиеся в тело.

Первой шеренге, в которой традиционно собралась лучшая часть войска, бронированная пехота и кавалерия, приходилось еще хуже. Кочевники закружили карусель, подлетая на своих коньках на расстояние метров в двадцать и выпуская уже не легкие, короткие, а тяжелые, длинные стрелы с гранеными наконечниками. Они буквально прошивали насквозь кольчуги и кожаные доспехи.

Так продолжалось минут пять.

И центр провансальцев, именно там, где находился обоз и большая часть слабовооруженной пехоты, дрогнул. Передние ряды, выкошенные наполовину, начали подавать назад, задние побежали, сея панику дальше: кто-то лез под повозки, кто-то скуля прятался за трупами лошадей и бывших товарищей.

– Капец! – кратко резюмировал окружающую действительность Костя.

Захар рычал от злости, осматриваясь, Улугбек Карлович и пара итальянцев безмолвствовали.

Кроме них, мало у кого были широкие скандинавские щиты. Провансальцы предпочитали небольшие круглые, часто сделанные из мореного дерева и потому очень тяжелые. Удобные и долговечные в рукопашной схватке один на один, они плохо защищали от стрел. Старые воины в такой ситуации встали бы как можно плотнее, компенсируя малую площадь защиты помощью соседа, но в обозе было немного тех, кто имел хоть какой-то военный опыт.

Мусульмане, видя, что центр латинян подался назад, покидали луки за спины и с противным визгом бросились в атаку.

Опять запели справа трубы графа Тулузского. Рыцари, остановленные шквалом стрел, выходили на разгон. Пытаясь исправить ситуацию, Раймунд пробовал фланговым ударом отбросить кавалерию противника от мечущихся в панике пехотинцев центра. Этот удар мог бы стать последним, что он сделал бы как предводитель армии, – кочевники неплохо рубились в седле, а завязнувшую в узком проходе между холмами и собственным обозом тяжелую кавалерию провансальцев могли перебить все подходившие сельджуки. Опытный военачальник, граф Тулузский понимал это и, тем не менее, шел на маневр, ведь в случае промедления крестоносцы рисковали получить в тылу несколько тысяч опытных рубак султана.

…Косте и Захару было не до того, чтобы рассматривать окрестности и отгадывать тактические планы битвы. Опрокинув переднюю линию обороны, тюрки враз форсировали с таким трудом выкопанные за ночь земляные валы и теперь прорубались к центру лагеря. За валом франки выстроили цепь из повозок, создав своеобразную баррикаду на пути возможного прорыва. Теперь эту не самую серьезную преграду, стоявшую перед полчищами румийских ополченцев и наемников, защищали русичи, к которым прибились выжившие обозники.

Всадники противника не спешили соваться в тесноту проходов между сдвинутыми в кучу телегами. Часть кавалерии султана ринулась было в обход, но напоролась на ровные ряды щитов небольшого отряда византийцев, грозно отвечавшего градом дротиков, часть спешилась и, заняв холм, принялась методично выбивать стрелами наиболее ретивых противников. Но большинство тюрок просто повернуло в сторону ровных блестящих рядов рыцарской конницы. Полностью закованные в железо катафрактарии были не внове для храбрых туркменских всадников, и горячие головы, которые есть в любой армии, спешили добыть себе немеркнущую славу, разметав на поле последний боеспособный отряд заносчивых почитателей пятого пророка.[54]

Это не стало передышкой для ощетинившихся копьями обозников, чьи утыканные стрелами щиты здорово походили на шкурки дикобразов. С собственных земляных валов, теперь доставшихся неприятелю, на них хлынул поток полуголых, дико верещавших пехотинцев врага.

Большие овальные тростниковые и маленькие круглые, свитые из лозы щиты, обтянутые яркой материей и разукрашенные рисунками и письменами из Корана, были единственной броней этого воинства. Однако противник не казался никчемным. Кроме коротких прямых мечей, топориков и шестоперов, черноволосые бородатые пехотинцы были вооружены и метательными снарядами. Не отошедших от обстрела тюрок латинян засыпал шквал дротиков.

Сбоку от Кости охнул и начал заваливаться вперед Антонио. Тяжелый зупин,[55] скользнув по щиту, глубоко вошел под ребра итальянца. Улугбек Карлович попробовал поддержать слугу, но тому уже мало что могло помочь: пущенный сильной рукой с десятка метров дротик пробил стеганую куртку и грудь почти навылет.

Скоро русичам стало не до оказания помощи раненым.

Недостаток брони нападавшие легко компенсировали неподдельной яростью, выносливостью и отличными навыками владения оружием. Налетев на стену щитов, дейлемиты[56] обрушили на головы христиан весь свой метательный арсенал, а затем начали неистово прорубаться через появившиеся бреши. В толчее азиатские короткие мечи и небольшие топорики были куда более удобными, чем длинные мечи немногочисленных рыцарей или копья обозников.

Костя прикрылся щитом, который изрядно потяжелел от десятка торчащих в нем стрел, и вытащил меч. От револьвера было бы, конечно, больше проку, но патроны в барабане не бесконечны, а заряжать оружие необходимо было двумя руками. Щит же для русича был теперь куда важней огневой мощи. Малышев утешил себя тем, что у него наконец появился шанс испытать в бою полученные за год навыки владения холодным оружием.

Рядом помахивал секирой Захар. Уцелевшая обслуга «Адама» в лице Марко с двумя щитами прикрывала Сомохова, руки которого занимали револьвер и плошка с углями для фитиля. Как последний редут за спинами находилась повернутая к врагу повозка с заряженной пушечкой. В такой толпе картечь способна была заменить два десятка воинов, но, к сожалению, русичи могли рассчитывать только на один выстрел. Потому огнестрельное оружие, а тем паче пушка, откладывались на самый крайний случай.

…В щит глухо ударил дротик, потом еще один. Теперь из потяжелевшего он начал превращаться в просто неподъемный. Когда же в нем застряло еще и копье, Малышев попробовал обрубить древки метательных орудий врага или хотя бы сбить часть из них на землю. Он чуть опустил верхнюю часть щита, намереваясь мечом очистить его поверхность, и тут же короткое лезвие проскользнуло в образовавшуюся щель. Будь его снаряжение таким же простым, как и у нападавших, это было бы последнее мгновение его жизни. Но кольчуга выдержала сталь вражеского клинка. Стоявший рядом Захар среагировал первым. С уханьем он обрушил свою секиру, послышался чавкающий звук, и Костя увидел чужую отрубленную кисть руки. Неожиданно это не вывело его из себя, а как будто придало сил. Меч сам собой устремился в щель между своим щитом и щитом сибиряка. Лезвие скользнуло по чему-то твердому. Костя ударил еще пару раз и выглянул. Напротив него, прикрываясь красными разукрашенными щитами, крутились двое мусульман, еще один, зажимая фонтанирующую кровью культю, натужно выл и отползал назад.

Увидев лица врагов, скуластые, покрытые черной щетиной, Малышев воспрянул духом. Видно было, что невысокие мусульмане побаиваются здоровенного «франка». Да и еще рядом с ревом рубил азиатов бывший красноармеец. Костя решился на атаку.

Острие его меча скользнуло в сторону ближайшего противника. Тот слегка подался назад, но выпад предназначался не ему. Чуть довернувшись, русич обрушил град ударов на щит мусульманина, находившегося справа, заставив его отойти в глубь строя, и тут же перевел атаку на левого. Легкие щиты, которыми привыкли пользоваться нападавшие, не были надежным прикрытием от хорошей стали. Второй дейлемит тоже попробовал отпрыгнуть вглубь, но толчея и напирающие сзади сотоварищи не дали ему произвести этот нехитрый маневр. Сыграла свою роль и разница в силе. Великолепная сталь миланских мастеров быстро искромсала лозу и прикрытый тканью тростник, меч же, поднятый мусульманином, был не самого лучшего качества. Оружие русича переломило его, как сухую ветку, и с противным хрустом разрубило ключицу нападавшего.

Во время атаки Малышев слегка увлекся и подался вперед, о чем ему тут же напомнило лезвие чужого копья, скользнувшее по плетению кольчуги в районе бедра. Будь противник поточнее, посильнее и поближе, острие вполне могло бы пробить кольца брони.

Костя увернулся от брошенного издалека зупина, подался назад и огляделся.

На месте зарубленного азиата тут же появились двое бородатых крепышей. Тычок в щит одного, выпад в сторону другого. Замах… Один из воинов румийского султана прикрылся от меча латинянина древком секиры – это было ошибкой. Чудовищный удар, на который явно не рассчитывал противник, отбросил топор, лезвие скользнуло по древку и самым кончиком задело горло чернявого пехотинца. На помощь товарищу бросился сосед, но было поздно. Пока один из дейлемитов пробовал зажать рукой хлещущую из горла кровь, Костя обрушил на поднятый тростниковый щит второго четыре мощных удара. Может, в искусстве владения холодным оружием русичи и не достигли уровня профессиональных воинов этого времени, зато легко компенсировали недостаток навыков длиной рук и большей физической силой. Над своими противниками Костя возвышался почти на полторы головы.

На четвертом ударе под ноги полетели ошметки щита. Бородач зашелся в крике, пытаясь зажать полуотрубленную руку, и тут же получил двадцать сантиметров железа в брюхо.

Сбросив с меча труп, Костя поднял глаза и увидел, что на месте убитых размахивают клинками еще трое противников.

…Он рубил, колол, бил врага ногами, щитом и локтями. Вокруг росла гора мертвых и шевелящихся тел, а черноволосые, всклокоченные, верещащие дейлемиты перли и перли, исступленно выкрикивая непонятные кличи и пытаясь достать его своими короткими мечами и топориками. Щит весь покрылся зарубинами, Малышев раз пять сбивал острия копий и дротиков, а противник все наседал. Глаза азиатов горели яростью, зрачки были неестественно расширены. Костя всмотрелся в лицо очередного врага. Может, наркотик? Непонятно.

Рядом с завидной частотой мелькала секира сибиряка. Пригодько выглядел так, как будто вышел в лес на заготовку дров. Пока Костя нырял, уворачивался, прыгал, бывший красноармеец, расставив пошире ноги, рубил и рубил. Теснота не позволяла маневрировать, потому воины султана, попавшие под широкие замахи секиры, не могли увернуться от ударов массивного и длинного оружия. Они бросались вперед, сокращая дистанцию, метали дротики, пытались порезать не защищенные щитом руки… и падали, падали, падали.

Через минут десять, показавшихся Косте часами и вместивших добрый десяток мини-поединков, Малышев почувствовал, что фронт атаки на него стал шире: слева исчезли двое молодых обозников, державших линию обороны. Постепенно враг теснил остатки центрального крыла франков в глубь лагеря. Телега, перед которой сражались русичи, оказалась последним выступом в море улюлюкающего и кричащего исламского воинства. За плечами Кости десяток кнехтов еще держал тонкую цепочку, связывающую их с основными силами, но было понятно, что минутное промедление готово обернуться боем в полном окружении.

– Отходим! – рявкнул из-за спины кто-то по-французски.

– Назад! Надо назад! – голос Марко сорвался на крик.

Сбоку, сжав зубы, кромсал стену врагов Захар. В такой толчее от жалких обломков щита было мало проку, и красноармеец, перехватив секиру в две руки, крушил дейлемитов, не озабочиваясь проблемами обороны. Вид покрытого кровью, закованного в железо Пригодько был ужасен настолько, что мусульмане при его виде кричали «Иблис!» и пробовали повернуть назад. Здесь, у горы трупов, уже почувствовавшие победу воины ислама старались избежать схватки, уйти, затеряться в глубине строя, но вошедший в раж Захар не давал никому такой возможности. Он крушил всех, кто появлялся в пределах его видимости, одинаково поражая паникующих противников и в грудь и в спину.

Если сибиряк, казалось, не знал усталости, то Косте каждый взмах уже давался с трудом. Несколько ран на ногах и руках, нанесенных пробившими кольчугу дротиками, кровоточили, ослабляя и без того ноющее от усталости тело. Меч все больше казался неподъемным. В глазах расплывались и набегали друг на друга стеклянные червячки. Не хватало воздуха.

– Берегись! – Хрипящий голос Улугбека Костя узнал не без труда.

Он подался назад, оглянулся. Раздался знакомый скрежет и шипение. Малышев понял, что промедление опасно, и упал влево. Воины ислама с радостным воем рванули вперед и…

Грохот пушки перекрыл весь шум. Огонь, облако дыма с характерным едким запахом, а главное, полтора килограмма картечи полностью поменяли картину боя. Перед повозкой, которую русичи удерживали, их стараниями уже высилась куча из мертвых и раненых врагов. Дейлемиты, стараясь освободить проходы к страшным франкам, изредка относили тела собратьев и помогали отойти раненым, но все равно вал был приличным. Теперь же картечь сделала перед защитниками лагеря настоящую просеку, усеянную частями человеческих тел, кровью, внутренностями и обломками оружия. До самой земляной насыпи открылся проход шириной метра в полтора.

Эффект нельзя было назвать однозначным: от страшного оружия латинян бежали изумленные и испуганные азиаты, но и обозники-провансальцы, державшие тыл, побросав мечи и копья, бросились в глубь лагеря. Теперь перед лицом отхлынувшего врага остались только трое русичей и прикрывающий ученого итальянец Марко.

Пока Костя пробовал восстановить дыхание и дать отдохнуть рукам, рядом с ним раненым медведем заревел Пригодько. В толчее схватки пехотинцы султана вынуждены были больше полагаться на свои мечи, нежели на метательное оружие. До выстрела «Адама», в тесноте боя, воины ислама, несмотря на потери, все лезли и лезли на закованных в кольчуги русичей. Теперь же, получив некое свободное пространство, они старались уничтожить противника, не приближаясь на расстояние удара секиры. Тюркские лучники, вызванные на земляной вал, торопливо натягивали свои кривые мощные луки.

Первая же стрела, посланная кочевниками, пробила кольчугу и глубоко застряла в плече Захара. Две следующие не причинили вреда: одна со звоном отскочила от стального умбона щита Марко, вторая вонзилась в верхнюю пластину лафета «Адама». Видимо, тюрки старались стрелами вывести из строя страшное оружие христиан. Пехота предпочитала держаться на расстоянии, предоставив всю инициативу так и не слезшим с лошадей кочевникам. Пяток их теперь гарцевал вдоль гребня защитного вала христианского лагеря, выцеливая неприкрытые щитами части тел.

– Суки! – ревел Захар, обламывая древко засевшей в плече стрелы.

Он подхватил с земли щит одного из убитых обозников и теперь старался укрыться за этой небольшой защитой.

– Я вас всех на хрен намотаю!

Он выхватил у Сомохова один из револьверов. Тут же две стрелы воткнулись в щит, одна скользнула около шлема. Грохот выстрелов слился в почти автоматную очередь. Двоих всадников выбило из седла, третий зашатался и осел на круп лошади. Через секунду тюрки покинули гребень вала, посчитав, видимо, что дьявольский гром латинян слишком опасен.

Зато снова подтянулись яростные бородачи-пехотинцы. Теперь они атаковали широким фронтом, прикрываясь стеной щитов и пытаясь достать врага копьями или дротиками. Гора трупов и стоны раненых остудили горячие восточные головы, и теперь на четверых латинян наступала прагматично настроенная толпа.

– Вот теперь точно капец! – Костя потянул из кобуры свой револьвер.

По-другому вскрыть фалангу противника он просто не представлял возможным. Меч против ежа копий был бесполезен, как и секира Пригодько, зажимающего кровь и яростно чертыхающегося. Улугбек Карлович быстро разматывал холстину, прикрывавшую автомат. Пришла пора выкладывать все аргументы и весь боезапас.

…На щелчок чьей-то тетивы друзья сначала не обратили внимания, затем звук повторился, потом еще раз, и вот уже позади приготовившихся к последнему бою русичей радостной трескотней зашлись десятки луков. Сотни стрел полетели на головы строя мусульман, вызывая в глубине все более частые крики боли. Легкие пехотинцы султана, почти не имевшие брони, несли потери, но пока не думали отступать.

Малышев обернулся и не смог сдержать крика восторга.

Из глубины лагеря к ним двигалась настоящая стена высоких каплевидных византийских щитов. Отряд, приданный кесарем своим союзникам, спешил закрыть самое опасное направление. Две тысячи пелтастов Титакия плотной колонной шли на помощь центру латинян. Этот небольшой по меркам сражения отряд показался бы стороннему наблюдателю маленькой каплей, падающей в море, но для четверых друзей он выглядел целой армией.

Справа от пелтастов на кауром жеребце гарцевал офицер великого дуки. Тансадис помахал русичам рукой и пришпорил коня. Тут из-за пехотного строя вдруг вылетел десяток всадников, за ним второй, третий. Все они были в длинных халатах, некоторые в малахаях…

– Тюрки! – заорал Костя, целясь в ближайшего к Георгию кочевника, но выстрелить ему не дали.

Захар, побелевший от потери крови, но все так же крепко державший щит и секиру, стукнул по стволу револьвера, отклоняя его.

– Дурень! – с трудом просипел сибиряк. – То наши! Крещеные!

Тысяча тюркополов,[57] не переставая поливать стрелами сгрудившуюся у валов пехоту противника, вылетела и развернулась в линию перед рядами дейлемитов.

За строем пелтастов показались силуэты провансальских кнехтов. Бежавшие обозники, собранные чьей-то крепкой рукой, шли обратно в горнило схватки. Кто был этот командир, русичи также узнали без труда. Из-за спин спешащих слуг до них донеслись знакомые рубленые фразы на великом и могучем, перемежаемые французскими и итальянскими ругательствами. Сам же грозный рыцарь Тимо в сопровождении собственного отряда появился следом.

Теперь счет шел уже на секунды. Успеют ли мусульмане смять четверку друзей или византийцы первыми достигнут маленького островка сопротивления?

Костя повернулся к врагам. Их первичный энтузиазм уже прошел, теперь воины, смуглые лица которых заросли щетиной до самых глаз, напряженно следили за все прибывающими силами христиан.

Внезапно яростная схватка вылилась на гребень защитных валов где-то слева. Это остатки крестьянского ополчения Петра Пустынника опрокинули вылетевших на них конников и ударили в бок растянутому отряду легкой пехоты неприятеля. Тут же в рядах неприятеля противно завизжали какие-то не то свистки, не то дудки. Враг играл отступление.

Противник отходил грамотно, быстро, прикрывая фланги и забирая по возможности раненых и убитых. Только перед так и не взятой телегой русичей, на которой стоял страшный «Адам», осталась громоздиться гора изрубленных тел.

– Где же их кавалерия? – удивленно воскликнул Сомохов.

Ученый смотрелся очень воинственно без своих очков. Перемазанный в крови, в кольчуге и шлеме, со щитом и револьвером, он больше походил на тюркских кочевников, чем некоторые из них.

Яркое солнце, легкая дымка от подожженных кем-то кустов и какой-то новый терпкий аромат. Костю передернуло: пахло кровью и внутренностями. Рядом застонал и бренчащей кучей осел Захар. Кровопотеря сказалась – бывший красноармеец упал в обморок.

Улугбек Карлович тут же превратился в медика. Из недр его сумок вынырнул пакет с корпией и бинтами, чистые тряпки и аптечка, сбереженная Костей.

Послышался перестук копыт, и над русичами, занятыми раненым товарищем, склонился знакомый силуэт.

– Вы як, хлопцы?

Костя обернулся. Подъесаул, не слезая с коня, взглянул на рану молодого красноармейца, за которым старался присматривать на правах старшего.

– Мы – ничего, но Антонио убили, а Захара здорово ранило.

Казак спрыгнул с Орлика. Улугбек в это время вытянул из плеча сибиряка стрелу с граненым бронебойным наконечником. Сомохов зажал края раны рукой, тут же промокнул ее пучком корпии и стал накладывать бинт.

– Погодь, дружэ! – Горовой рявкнул через плечо. – Лекарюгу сюда! Швыдко!

Пока археолог бинтовал рану, парочка норманнов из отряда рыцаря приволокла к месту событий патлатого мужичонку. Тот даже не пробовал возмущаться, только грустно смотрел на раненого из-под тонкого суконного покрывала.

– Лечи, зараза! – рявкнул рыцарь.

Медик осмотрел наложенную повязку, пощупал руку раненого, осмотрел веки, покосился на обломок стрелы, вынутый из Пригодько, и на неплохом греческом уверенно заявил:

– Жить будет!

Казак зарычал:

– Лечи, каму кажу!

Медик, не понимающий незнакомого варварского языка, пожал плечами.

Улугбек ткнул пальцем в плечо:

– Может, стоит перетянуть жгут?

Медик заинтересованно повернулся к разговаривающему на «цивилизованном» языке варвару и включился в диспут.

Костя спросил у рыкающего рыцаря:

– Ты где врача взял, Тимофей?

Тот указал на командующего тюркополами Тансадиса:

– Георгий дал. Казав, шо, можа быть, хто паранены.

Малышев кивнул. Его руки, намахавшие мечом, болели и просили отдыха, щипали многочисленные порезы, и кровоточили неглубокие раны. Хотелось присесть и отдохнуть.

– А ты як? Не паранены? – Горовой настороженно присматривался к одежде товарища, видимо, отыскивая следы ударов, которые тот сам не заметил.

Малышев отрицательно помотал головой.

…Авангард румийского войска был отбит, но отступление его мог назвать бегством только ярый оптимист или глупец. Под прикрытием тюркской кавалерии, связавшей рыцарскую конницу графа Тулузского, пехота грамотно отошла за холмы, шипастыми кустами отгородившись от воинов Боэмунда и Готфрида. Через пару минут поле боя покинула и кавалерия сельджуков.

Потери крестоносцев оказались ужасными. Центр провансальцев был почти полностью уничтожен, крестьянское войско сократилось вдвое. Около десяти тысяч убитых и почти пятнадцать тысяч серьезно раненных – такова была плата за получасовой бой. По словам провансальских рыцарей, враг тоже потерял немало храбрых воинов, в основном кавалеристов, но имел возможность забрать с собой в долину как раненых, так и убитых.

Такие уроки надо было запоминать быстро. Пока наемники-тюрки испытывали на крепость броню южнофранцузской пехоты, основные силы Кылыч-Арслана заняли небольшую долину, прилегающую к крепости.

Наутро предстоял новый бой.

3

Пока Сомохов и греческий лекарь колдовали над телом раненого сибиряка, впавшего в бессознательное состояние, пока Марко и Костя чистили оружие и заряжали пушку, на землю Никеи пришли сумерки.

Весь вечер отряды кнехтов и обозников собирали раненых и убитых, своих и чужих, очищая лагерь Христова воинства от тысяч тел. Трупы мусульман, которые не успели вынести соплеменники, сложили в большую кучу на краю города и подожгли, при этом дым от костров летел на притихших защитников Никеи. Для мертвых христиан было вырыто несколько братских могил. С десяток ям выкопали про запас. Для тех, кто не выйдет из завтрашнего боя.

По лагерю разносились звуки заупокойных молитв, кое-где пели даже настоящие хоры, видимо провожая в царствие небесное представителя какого-нибудь знатного рода.

Состояние Пригодько, несмотря на большую кровопотерю, сильного беспокойства не вызывало. Стрелу извлекли полностью, поражены оказались только мышцы. Кости и сухожилия не задеты. Края раны приглашенный эскулап довольно ловко сложил и аккуратно зашил. Жары в ближайшие пару недель не предвиделось, как и проливных дождей, поэтому бывшему красноармейцу не грозила главная опасность, возникающая при получении ран такого рода, – сепсис, то есть заражение крови. Опытный греческий медик при помощи археолога, разбирающегося, как оказалось, во многом, аккуратно промыл рану кипяченой водой и вином. Костя долго пререкался с лекарем, прежде чем тот разрешил всыпать в рану порошок стрептоцида. Он долго после этого цокал языком и что-то втолковывал Улугбеку на смеси греческого и латыни, но Малышев не понимал ни слова.

Зато археолог прекрасно разобрался в услышанном.

– А еще говорят, что достижения современной науки уникальны! – Он согласно кивнул лекарю и повернулся к Косте. – Мэтр Катсас предупреждает, что если мы не будем поддерживать рану в чистоте, то она может загноиться и наш друг умрет. А Пастер был уверен, что открыл нечто абсолютно новое.

Малышев, уже убедившийся на деле в высокой квалификации греческого эскулапа, подтвердил:

– Да, точно. Этот доктор будет получше тех, кто режет сейчас больных в Италии и Германии.

Лекарь еще раз озабоченно взглянул на крошки растертой таблетки стрептоцида, осмотрел повязку, приподнял раненому веко и покинул палатку, поспешив к остальным пациентам. Осада, по словам Улугбека, должна продлиться еще несколько недель, поэтому, в отличие от первой ночи, проведенной под днищем повозки, товарищи разбили шатер, сшитый по заказу еще в Италии, в котором поместили Пригодько и большую часть своих вещей.

Захар застонал и попробовал повернуться на бок, но его удержали сильные руки «сиделок», приставленных на ночь. Опытные норманны по очереди следили за состоянием здоровья хозяйского оруженосца.

Сам же благородный рыцарь отправился на ночное совещание в шатер Готфрида Бульонского, где вожди похода и их ближайшие советники составляли план предстоящего сражения.

Малышев осмотрел посеревшее лицо красноармейца. Дыхание Захара было ровным, спокойным, в общем, его одолел крепкий целебный сон.

Косте и самому жутко хотелось спать. Лекарь прошелся по царапинам и порезам, замазав большинство из них вонючей едкой мазью. Он предлагал зашить парочку самых глубоких, из которых при движении начинала сочиться кровь, но Костя отказался.

Малышев поднялся, чтобы выйти на улицу, в шатре по чину полагалось спать только Тимофею Михайловичу, еще места хватило бы раненому оруженосцу. К тому нее на чистом воздухе было приятней. Спертая атмосфера шатра, наполненная парами лекарств и запахом крови, не располагала к отдыху.

Бывший фотограф поднялся, но не успел сделать и пары шагов. Полог шатра приподнялся, и внутрь заглянуло несколько чумазых бородатых рож.

– Малиньи и Сомохоф здесь? – прорычал по-французски обладатель витой золотой перевязи.

Пока Костя вспоминал свою новую итальянскую фамилию, Улугбек Карлович поднялся навстречу гостям:

– Да… Что-то случилось?

Внутрь зашли сразу несколько рыцарей, бренчащих кольчугами, отчего взволновались и схватились за топоры оба норманна-«сиделки». Но вошедшие не проявляли агрессии, даже наоборот. Они весьма уважительно окинули взглядами тело сибиряка, покрытое повязками, и обмотанного окровавленными холстинами, но твердо стоявшего на ногах фотографа.

– Вас призывает граф Сен-Жиль, милостью Божьей граф Тулузы и герцог Нарбонны, маркграф Прованса и прочая.

Костя к вечеру уже плохо соображал, потому тупо переспросил:

– Ко всем ехать по очереди? Или они вместе собрались?

Пришедшие не поняли вопроса, зато ученый тихо вразумил товарища, одуревшего от усталости:

– Это один и тот же человек. Просто титулов много.

Костя понимающе поднял брови. Если уж такое важное лицо заинтересовалось рядовым оруженосцем, то никакие отговорки и ссылки на усталость не помогут. Надо ехать.

4

Графу Тулузскому Раймунду Четвертому было пятьдесят шесть лет. Хотя все приближенные льстиво в глаза уверяли сюзерена, что он выглядит моложе, он и сам знал, что вот-вот увидит первые лучи собственного заката. Потому и откликнулся старый задира и один из богатейших феодалов Европы на призыв папы Урбана первым среди равных. Понимал, что на старости лет судьба и Бог дают ему шанс одним махом лишиться груза ошибок молодости и обрести то, чего он давно искал – немеркнущую славу первого христианского воина.

Потому он не только следил за подготовкой своего войска по части вооружения и припасов, но и заботился о чистоте веры собравшихся в паломничество. При лагере провансальской армии отирались более пяти тысяч монахов, кормившихся из котлов графского казначея. Каждый день в далекой Тулузе начинался с молитв, призывавших благодать Господню на головы отправившихся в поход. Нередки были общевойсковые молебны и благодарственные службы. Раймунд старался не только обеспечить войска материально, но и поддержать высокий моральный дух.

И когда прибывший греческий военачальник обвинил тулузца в том, что его воины призывают дьявола для решения богоугодных задач, реакция графа была молниеносной. Подозреваемые должны были смыть обвинения тут же… Или ответить за свои преступления.

…Костю и Улугбека ввели в гигантский шатер предводителя провансальского войска, когда большая часть армии уже отправилась ко сну. Солнце в мае встает рано, и битва могла начаться с первыми лучами, потому проснуться и подготовиться к ней следовало еще затемно. Тут каждый час отдыха был на счету. Это понимали и собравшиеся в шатре полководца люди. Но обвинения византийца были слишком серьезны.

По центру шатра возвышалось походное кресло графа, очертаниями и обивкой напоминавшее всем оставленный на далекой родине фамильный трон. Чуть позади стояли укрытые богатыми материями лавки для гостей. В середине оставалось место ответчикам.

Русичей привели на дознание. Не суд, не церковное расследование, а пока что только дознание.

Вопрос поставил гость Раймунда, высокий чернявый грек с уже наметившейся проседью в волосах. Холеное властное лицо византийца немного портили складки в уголках рта и толстые губы сластолюбца, но в целом представитель Империи выглядел очень солидно: богатый, шитый золотом плащ, обилие перстней с крупными каменьями, золотые обручья.

Сидевший в кресле хозяин шатра даже терялся на фоне всего этого блестящего великолепия. Граф и властелин Тулузы был сухощав, строен и даже немного аскетичен. Лицо его, изнуренное долгим весенним постом, было бледновато, нос заострился. Среднего роста, он выделялся среди остальных франков прежде всего глазами: уверенный, подавляющий собеседника взгляд из-под густых бровей был обжигающе прямым.

– Вы были те воины, которые в одиночку сражались против тысяч варваров? – сразу приступил к делу граф.

Оба русича поклонились. Отвечать стал Улугбек Карлович:

– Да, ваше высочество. Это были мы.

Гул одобрения пробежал по залу, на лицах придворных рыцарей и монахов выразились десятки чувств, но преобладающими были досада и восхищение.

– Это был храбрый поступок. – Раймунд участливо повел кистью, приглашая вошедших садиться на приготовленные для них табуреты. – Говорят, перед вами остался целый вал из тел сарацин, а ваши доспехи были изрублены на вас в клочья?

Костя удивился тому, как быстро события дня могут обрасти такими легендами. Отвечал опять Сомохов:

– Думаю, те, кто рассказывал вашему высочеству об этом, несколько преувеличили. – Он обернулся к стоявшему рядом фотографу и положил руку ему на плечо. – Это оруженосец рыцаря Тимо из Полоцка. Он сразил в бою девятерых и нескольких ранил. Второй оруженосец отправил в ад двенадцать мусульман. Все остальное – преувеличение.

Граф благосклонно кивнул головой и сказал:

– Это прекрасно, когда смелость в воине уживается с поистине христианским смирением и скромностью. Прекрасно.

Сбоку недовольно кашлянул грек. Раймунд поморщился и задал наконец вопрос, ради которого и вызвал в поздний час отличившихся воинов:

– Наш друг, представитель византийского кесаря Алексея, граф Михаил Анемад был среди тех храбрых воинов, которые спешили к вам на помощь. Он утверждает, что удержаться вам против стольких врагов помогли не выучка и доблесть, а призыв на помощь дьявола, о чем он понял по грому и запаху серы. Вы что-нибудь можете сказать по этому поводу?

Видно было, что для графа это уже был практически решенный вопрос и задает он его больше для проформы, по требованию влиятельного союзника, и не более.

Рыцари и придворные, стоящие рядом со своим сюзереном, сдержанно улыбались абсурдному заявлению византийца и терпеливо ожидали его опровержения. Как понял Костя, для того чтобы отвести от себя обвинения, русичам достаточно было просто заявить о своей непричастности к силам ада. Честное слово героев-паломников для графа стоило много дороже пустого утверждения схизматика-византийца.

Он уже открыл рот для саркастической тирады, как сбоку забубнил Сомохов.

Пока Улугбек Карлович говорил, выражения лиц людей, собравшихся в комнате, менялись. Сначала на них был написан восторг, потом – изумление и в конце – осуждение, ужас, гнев.

Ученый рассказал о принципе действия и способах применения огнестрельного оружия, о роли серы и селитры. Он упомянул о том, что людьми полоцкого рыцаря изготовлено оружие, называемое пушкой, из которой можно производить выстрелы каменными или железными ядрами, способными разбивать крепостные стены и поражать противника на расстоянии, в несколько раз превышающем длину полета стрелы. По словам археолога, именно из этой самой пушки и были уничтожены многочисленные враги во время сегодняшней битвы.

– Ты хочешь сказать, что византиец был прав, когда говорил о том, что вы побили врага с помощью серного дыма и грома? – переспросил огорченный Раймунд.

Сомохов, занятый лекцией о перспективах использования нового оружия, легкомысленно кивнул головой.

Граф поморщился, перекрестился и сделал знак рукой. Русичей окружило около полутора десятков кнехтов с обнаженными мечами. За их спинами появилась тройка монахов.

– В таком случае я вынужден подвергнуть вас аресту, сеньоры. Далее вашими судьбами займется церковная комиссия. Она расследует случившееся и вынесет приговор.

Ученый запнулся и глянул на солдат. Это были старые опытные вояки, кончики их мечей дрожали в нетерпении. Одно неверное движение, и эти ребята тут же с восторгом порубят на мелкие кусочки чужеземцев, подозреваемых в связях с дьяволом. Видимо, это дошло и до археолога.

Если бы Сомохов не был так занят рассматриванием своего нового конвоя, то он вполне мог бы заметить, что глаза грека, раздувшего всю эту историю, лучатся довольством… Как у человека, провернувшего выгодную сделку.

5

Ночь для них только начиналась.

Как оказалось, отправляя в поход армию Христова воинства, Урбан позаботился и о такой составляющей действий противника, как помощь нечистого. Для борьбы с возможными происками дьявола с каждой армией находился специальный отряд обученных монахов, подчинявшихся только своему главе, простому монаху Вениалию. Никто не мог оказывать давления на этот прообраз будущей Святой инквизиции. Даже легат папы.

Максимум, чего смог добиться епископ Монтейльский, это отвести обвинения от собственного рыцаря, присутствие которого около себя в момент, вызвавший такие споры, мог подтвердить лично.

В ходе предварительного разбирательства обвинения были сняты еще с двух русичей. Обозники присягнули, что видели в руках Захара и Константина только обычное холодное оружие, которым те повергали врагов. Под следствием остался лишь Улугбек Карлович.

Дознаватели папской комиссии оставили ученого на утро.

Но с первыми лучами солнца крестоносцам стало не до испытаний чистоты веры.

За ночь к появившимся вечером войскам румийского султана подошли значительные подкрепления – вся дальняя от крепости сторона долины буквально кишела толпами пехоты и ровными квадратами кавалерии. На глазок численность подошедшего войска была не менее двухсот пятидесяти-трехсот тысяч[58] человек.

В центре боевых порядков неприятеля стояли ополченцы, набранные султаном в городах и весях своего государства. Серая безликая масса вчерашних дехкан и ремесленников, лишь изредка разбавленная отрядами городской стражи, вооруженной короткими копьями и топорами, пестрела знаменами с изречениями из Корана. За ними стояла профессиональная часть войска, называемая аскер. Тут были и гилман дарийя и худжрийа,[59] прикрывающие шатер повелителя, и нестройные линии дейлемитов, когда-то личной гвардии буидских султанов и лучшей пехоты Азии, и ровные ряды азербайджанских копейщиков, и родовая кавалерия султана с начищенными чешуйчатыми панцирями, фланги занимали наемники. По левую руку от шатра военачальника выстроились тюрки, они горячили коней, держа наготове свои знаменитые луки; справа расположились арабские всадники и разноплеменная пехота.

Крестоносцы готовились к бою, образуя боевые колонны. Центр заняли три отряда рыцарской кавалерии графа Тулузского, справа выстроилась провансальская пехота, усиленная норманнами Роберта Коротконого и Роберта Фландрского. Слева образовались четыре клина французов, выделенные Готфридом Бульонским.

Султан был невысокого мнения о своих противниках. Та легкость, с которой тюрки разбили стотысячную армию крестьянского ополчения, и удачная вчерашняя стычка с провансальцами убедили Кылыч-Арслана в никчемности латинян. Это во многом и определило его тактику. Многочисленная, хотя и плохо вооруженная пехота, стоявшая в центре его армии, должна была прижать христиан к стенам крепости, а кавалерия готовилась к фланговым рейдам.

Воплотить план султану не дали.

Пока гонцы развозили по войску приказы, пока нестройная масса ополчения приходила в движение, следуя за бунчуками и знаменами военачальников, крестоносцы пошли в атаку.

Первым в бой ринулся граф Тулузский. Неудача вечерней стычки жгла позором лица южан и пришпоривала их лошадей. Когда боевые колонны двинулись в сторону мусульман, на стороне румийского ополчение запели трубы – центр армии султана тоже медленно начал движение.

Кылыч-Арслан бросил под копыта лошадей закованных в железо франков необученную, но «бесплатную» пехоту, надеясь, что она остановит и повяжет многочисленную тяжелую кавалерию врага.

Но не успели противники сойтись, как ситуация на поле кардинально поменялась: слева из-за холмов на правое крыло мусульман обрушилась посланная в обход кавалерия норманнов. Почти десять тысяч кавалерии под командованием Роберта Фландрского врезались в крыло арабских наемников, легко опрокинули их и начали крушить ряды пехоты. Легковооруженные пехотинцы не могли долго противостоять закованным в кольчуги норманнам и начали отходить в сторону холма, на котором выстроились ряды султанской гвардии.

Шум боя за спинами остановил продвижение центра мусульман. Ополченцы поворачивали головы и подавались назад, не в силах рассмотреть, что же происходит с правым крылом их войска. Идущие первыми немногочисленные профессиональные копейщики начали переходить на правый фланг, чтобы прикрыть его от возможного удара лангобардов.

И тут в них ударила кавалерия графа Тулузского. Чуть погодя слева навалились войска графа Бульонского, чьи атакующие колонны прошли между норманнами и провансальцами, налетели сицилийцы. Центр исламского воинства дрогнул.

Как и положено, даже слабый удар в спину непрофессиональному войску вызвал взрыв паники. Кто-то из мусульман закричал об измене, кто-то требовал отходить.

Ополченцы бросали копья и бежали назад. Гигантская масса народа развернулась и двинулась туда, где, как они считали, было наиболее безопасно, то есть на холм, под прикрытие почти тридцати тысяч лучших воинов, в ставку вождя.

В эту минуту султан еще мог спасти ситуацию, приказав тюркам ударить по латинянам. Но он этого не сделал, и время было упущено. Толпа собственной пехоты врезалась в ряды дейлемитов и надавила на гулямов внешней охраны. Видя смятение центра, побежал правый фланг, начал отходить левый. Еще пару минут военачальники румийского султана пробовали навести порядок, но когда кавалерия провансальцев начала теснить азербайджанских копейщиков, а норманны зашли во фланг дейлемитам, знамя предводителя войска двинулось в сторону обоза.

Это послужило сигналом для повального бегства. Бой, практически не начавшись, уже закончился. Энергичный напор христиан принес свои плоды. Потеряв практически все ополчение, Кылыч-Арслан не стал ставить на кон еще и профессионалов, отведя свои лучшие войска из-под удара.

Преследовать врага в колючих зарослях франки не стали. Главной целью графа Тулузского был обоз султана. К великому неудовольствию предводителя Южнофранцузской армии, норманны успели подойти к нему первыми.

Несмотря на спешку и экстренный отход, Кылыч-Арслан успел вывезти большую часть сокровищ и казны, но и того, что осталось в лагере, хватило бы на целую армию. Норманны не стали утруждать себя размышлениями и предались своему любимому делу – грабежу. Провансальцы же застряли в толпе тяжелой пехоты мусульман, не желавших уступать поле боя, и добрались до лагеря с опозданием почти в полчаса. За это время северяне оприходовали все, что можно.

Раздосадованный граф Тулузский приказал тут же трубить штурм. Пехота провансальцев, простоявшая все это время за спинами кавалерии, похватав фашины и лестницы, двинулась на приступ Никеи. Предводитель южнофранцузского войска решил, что гарнизон города, видевший всю битву как на ладони, раздавлен поражением собственного сюзерена и не сможет оказать достойное сопротивление. Норманны поддержали атаку с легкой задержкой. Рыцари Роберта Фландрского, залитые чужой кровью с головы до ног, при подходе к стенам закидывали на крепостные стены отрубленные головы мусульман.

Поначалу христианам казалось, что победа не за горами. Инженеры франков подтащили таран и сумели разрушить одну из башен, но на этом удачные действия и закончились. Воины гарнизона при поддержке горожан сбросили лестницы латинян и забаррикадировали проломы. Граф бесновался. Он не смог послать подкрепления своему штурмовому отряду, так как большая часть войск все еще оставалась на поле боя. Рыцари и рядовые воины предпочли ловить коней разбитой армии румийского султана и потрошить пояса мертвецов. Южане восполняли ущерб, нанесенный им норманнами, без их помощи разграбившими обоз.

Раймунд Тулузский метал громы и молнии на головы своих военачальников, но те только бессильно разводили руками и докладывали, что не могут собрать подкрепления, пока не закончится сбор трофеев.

В развернувшейся битве русичи участия не принимали. Отряд епископа Адемара, к которому они были приписаны, стоял в резерве на левом крыле армии христиан. Лишь под занавес сражения, когда легат папы удостоверился в том, что прорыва и ловушки со стороны мусульман не будет, его небольшая армия совершила маневр. Епископ вывел свое войско к холму, на котором все еще стояли шатры султана, и прикрыл провансальцев, разбежавшихся по полю в поисках добычи, от возможного удара тюрков.

6

Улугбек Карлович заснул только под утро.

Ученого содержали в одной из палаток при лагере легата. Его не связывали, но всю ночь при входе просидели двое крепких солдат из епископской гвардии.

Наутро археолога похитили…

Сомохов услышал шум у входа и вскрик одного из охранников, потом из полумрака шатра к нему метнулась тень, последовал короткий взмах руки с мешочком, полным мокрого песка, и…

Очнулся Улугбек Карлович только через два часа. Он болтался, связанный, между двумя небольшими лошадками, споро трусящими куда-то по узкой тропе. Впереди скакали закутанные в бурнусы всадники, позади подвешенного в люльке ученого тряслись на лошадках пятеро одетых в джуббы[60] бородачей в высоких шапках, напоминавших татарские.

Увидев, что связанный пленник очнулся, один из арабов что-то повелительно крикнул, обернувшись назад. Тут же кавалькада остановилась, изо рта ученого выдернули кляп, в рот сунули горлышко кувшина. Археолог непроизвольно сглотнул, и его рот заполнила вяжущая жидкость необычного вкуса.

Через минуту всадники продолжили движение. Связанный пленник спал беспробудным сном. На его лице блуждала счастливая улыбка.

7

– Как сбежал? – не понял Горовой.

Русичи пришли поддержать товарища перед началом следствия. Теперь же они в изумлении толпились перед шатром, где должен был находиться Сомохов. На них с подозрением посматривал командир отряда епископской гвардии, лично расследовавший смерть своих солдат.

Если бы наличие людей Горового в строю не подтвердил сам епископ, именно на них пришлась бы основная масса подозрений. Теперь же и командир гвардии, и сам рыцарь Тимо ломали себе голову над тем, кому мог понадобиться ученый.

Вариантов не было.

Костя высказал предположение, что археолога похитили те же, кто безуспешно пытался уничтожить их всех, то есть последователи Архви или их наемники. Но Горовой и обычно молчаливый Захар возразили, что им тогда было бы проще зарезать связанного ученого. Резон в таком контраргументе был.

У папских следователей было еще больше вопросов. Как неведомые похитители смогли пробраться почти в центр вооруженного лагеря, да еще накануне сражения? Почему их целью стал не один из руководителей похода, а безвестный человек из отряда не самого значимого рыцаря?

К дознавателям по очереди перетягали почти всех, кто оставался в палатках, примыкавших к шатру. Выяснилось, что несколько рядовых кнехтов видели рядом с шатром отряд византийских пехотинцев. По словам офицера вспомогательного корпуса, приданного басилевсом союзникам, в лагерь никого из его людей не посылали. Это только прибавило вопросов.

Епископ Адемар послал разъезды во все стороны от лагеря, но ни один из них не принес утешительных новостей. Кто бы ни украл археолога, этот кто-то сумел сделать свое дело незаметно.

Слухи о присутствии греков во время похищения, которые само руководство византийского корпуса отрицало, не добавили теплоты в отношения между союзниками. Некоторые горячие головы во французском лагере открыто призывали провести поиск в стане ромеев. Кто-то из католиков тут же припомнил, что коварные греки занимали выжидательную позицию во вчерашнем и сегодняшнем сражениях.

Стремясь успокоить страсти, византийцы устроили собственное показательное расследование, не выявившее ничего нового.

Все это время русичи провели как на иголках. Костя требовал собираться и выезжать в погоню за похитителями. Горовой и Пригодько в принципе были не против, но никто из друзей не знал, куда же им, собственно, ехать. Следопыты из числа местных жителей, примкнувших к походу, только разводили руками. После сражения вся округа была истоптана копытами лошадей, на которых воины румийского султана улепетывали от крестоносцев. В этой катавасии выяснить путь, по которому увезли Сомохова, просто не представлялось возможным.

8

Волны приятной неги то окутывали голову туманом, то давали мыслям необыкновенную четкость, ясность, глубину, которые редко удавалось уловить в повседневной жизни. Иногда освобожденный разум ученого взвивался над дорогой, уводившей его все дальше от товарищей, иногда он проваливался куда-то.

Это было странное, необыкновенное чувство, которое вдруг исчезло, будто его сознание кто-то грубо одернул и потянул к земле. Через десяток секунд археолог понял, что он находится в небольшой пещере.

Посреди пещеры горел огонь. Стены искрились бликами кварца. Во всем этом было что-то настолько нереальное, что хотелось крикнуть: «Не верю!» Но Сомохов молчал.

Молчал и тот, кто находился на другой стороне пещеры. Невысокий, одетый в яркую, шитую золотом тогу пожилой араб с небольшой черной курчавой бородой, сидя на корточках, флегматично раскладывал на небольшом столике карты. Раскладывая карты, незнакомец хмурился и шевелил губами.

Улугбек Карлович попробовал улизнуть из пещеры, но то, что привело его сюда, держало ноги не хуже якорной цепи.

– И куда это вы собрались, уважаемый? – Араб положил на столик последнюю карту и, встав, повернулся к ученому.

Сомохов отшатнулся от огня, который с каждым словом бородача разгорался и поднимался все выше.

– Неужели вы думаете, смертные, что мне доставляет радость общение с вами? – Незнакомец повернулся к смутившемуся археологу. – И не пробуй уйти от ответа!

Русич неуверенно спросил:

– Вы кто?

Чернобородый оценивающе окинул взглядом фигуру ученого:

– Странный вопрос… Ты в бога веруешь?

Улугбек Карлович неуверенно прошептал:

– Вы – Бог? Господи?

Незнакомец сполна насладился эффектом, а затем отрицательно помотал головой:

– Не совсем… Хотя для тебя, возможно, это и правильный ответ…

Облик бородатого собеседника изредка подергивался маревом, будто фигура его была соткана из тумана.

– Главное, что для тебя я тот, кто способен помочь тебе… В твоем пути домой, человек.

Сомохов окончательно запутался:

– Как? Чем? Кто вы такой, наконец?

Незнакомец потер переносицу:

– Ты хочешь знаний?

Улугбек кивнул.

– Хорошо… – Араб задумался. – Слушай.

Незнакомец откинулся назад, и тут же лавка, на которую он присел, на глазах изумленного археолога превратилась в кресло. Через секунду ученый обнаружил, что он тоже сидит не на корточках. Такое же глубокое кожаное кресло обволакивало спину, а костер трансформировался в жаровню, полную углей. Обстановка вокруг изменилась. Теперь вместо пещеры их окружала небольшая зала, устеленная коврами, стены которой были задрапированы гобеленами.

– Ты хотел знаний, – вернул его назад незнакомец. – Не отвлекайся. – Он явно был доволен. – Когда земля была молодой, а твоего народа не существовало вообще… сюда прилетела группа молодых… Вы бы назвали их богами, но на самом деле они не были ими… Как же их определить? – Собеседник задумался. – Скажем так: прилетели существа, которые хотели здесь остаться на какое-то время… На очень большой промежуток вечности, даже по вашим меркам…

Араб поглаживал бороду.

– Они строили рудники, добывали минералы. И все это отнимало уйму сил… И так было очень-очень долго, пока часть из них не стала требовать отдыха. – Чернобородый явно не любил ворошить былое. – Тогда решили некоторые из них, что им не хватает помощников… Решили и создали себе замену для рудников и шахт. Создали человека…

Археолог попробовал вставить вопрос, но собеседнику достаточно было взмаха руки, чтобы остановить уже слетающие с языка слова.

– Не надо пока вопросов – время дорого… Так вот, человека они создали, но и сами погрязли в людских делах. Все те же проблемы: склоки за власть, обиды, войны. – Он повернулся к замершему ученому. – То, что вы ищете, нужно и мне. Очень нужно.

Он подбирал слова.

– О том, что такие установки еще остались, я и узнал недавно. Недавно и совершенно случайно, так что в выборе союзников мне не приходиться привередничать… Я помогу вам в поисках аппарата, который перенес вас сюда, но и вы, когда достигнете желаемого, обязаны будете оказать мне услугу.

Археолог, ошарашенный ситуацией, разговором, обстановкой, кивнул.

Араб продолжил:

– Люди, которые сопровождают вас, выдадут перстень и проводят вас обратно. Я верю, вы сумеете найти то, что всем нам нужно.

– А вы сами-то? Не справитесь?

Чернобородый задумчиво нахмурился:

– К сожалению, местность, где находится вещь, которая нужна нам обоим, относится к чужой для меня территории. Так что действовать открыто мне там совсем не пристало и… – Он замялся. – Кроме того, я хочу, чтобы мое участие в вашем предприятии оставалось тайной для всех… По мере сил.

Он поднялся.

– Так я могу считать, что мы договорились?

Сомохов неуверенно спросил:

– Я до сих пор так и не понял, в чем именно будет заключаться ваша помощь нам. Да и кто вы такой тоже. Признаюсь, для меня это большая загадка.

Араб усмехнулся:

– Загадки-отгадки. Мир полон тайн, привыкайте жить с этим. Что же касается помощи… – Он запустил руку за спину и вытащил небольшую шкатулку, из которой тут же извлек несколько предметов. – То вот вам карта местности, где находится установка, интересующая нас с вами. Я думаю, что с вашими нынешними союзниками вы без труда доберетесь туда и сумеете отбить ее у этой кучки… – Не докончив фразы, он скривился как от зубной боли, но продолжил: – Здесь мешок с золотом, которое поможет вам сделать франков более сговорчивыми. Кроме того, вот вам перстень для связи со мной. Если у вас возникнут вопросы или у меня появится для вас информация, то перстень начнет пульсировать. Для связи нажмете на камень дважды. Когда вы захватите установку, то вызовите меня или моих помощников. Сами вы не сумеете ее настроить, я пришлю кого-нибудь, чтобы отправить вас домой.

Улугбек рассматривал массивный серебряный перстень.

– Мои люди проводят вас до лагеря христиан.

Фигура араба подернулась дымкой. Он рассеянно провел рукой по поясу и поднялся с кресла.

– Время. Его у нас с вами немного, так что не теряйте часы понапрасну.

Он выжидающе посмотрел на археолога:

– Итак… Мы договорились?

Улугбек кивнул:

– Да.

Чернобородый улыбнулся:

– Тогда прощайте… И да поможет вам то, во что вы сами еще верите…

Силуэт его начал расползаться, стены таять, кресло и жаровня медленно оседать, оплывая…

Араб, весь закутанный в длинный бурнус, снял с головы пленника, мирно спящего у костра, обруч со странными письменами и вложил в связанные руки латинянина шкатулку. Остальные члены отряда похитителей терпеливо топтались поодаль, ожидая, пока старший завершит то, ради чего они рисковали жизнью в лагере последователей пятого пророка.

Убедившись в том, что пленник все так же мирно спит, араб достал из складок пояса большой перстень и что-то пробормотал в него, а затем пошел к остальным. До утра оставалась еще уйма времени.

9

Тимофей Михайлович так и не смог убедить епископа Адемара выделить отряд и отпустить русичей на поиски пропавшего товарища. Аргумент у епископа был один, но зато железобетонный: где искать? Ответа на этот вопрос никто дать не мог.

Кроме неопределенности района последующих поисков сильно сдерживала рана Захара. Сибиряк потерял много крови и, хотя, по словам лекаря, здоровью его ничего пока не угрожало, был очень слаб и нетранспортабелен в ближайшие дни.

У русичей оставалась надежда на то, что похитители, не убившие ученого сразу, прямо в шатре, оставят ему жизнь для каких-то своих неведомых целей.

Впрочем, легат папы уверил своего рыцаря в том, что, как только у него появится конкретная информация о местоположении похищенного христианина, епископ готов разрешить желающим участвовать в освободительной операции.

На том и порешили.

После разгрома армии Кылыч-Арслан увел остатки своих войск в глубь территории султаната, собирая по пути отряды ополченцев и высылая гонцов к сопредельным эмирам с просьбами о помощи. На новое сражение с христианами он пока не решался.

С уходом султана пали духом и защитники крепости.

Крестоносцы готовились к решительному штурму твердыни. Инженеры строили осадные машины, солдаты сколачивали лестницы, заготавливали фашины. Понемногу росли громадины осадных башен. День и ночь в лагере стучали топоры и жужжали пилы.

Некоторое время никейский гарнизон надеялся еще на помощь извне. Не прекращалось водное сообщение. Барки подвозили фураж, продовольствие и добровольцев, восполнявших потери защитников. По ночам корабли мусульман высаживали на берега небольшие отряды кавалеристов, охотившихся за фуражирами захватчиков и даже нападавших на разъезды и одиночных рыцарей. Но все чаще копейщики и лучники со стен города с ужасом посматривали на море огней христианского лагеря.

Штурм Никеи назначили на 26 июня 1097 года.

За приготовлениями вожди латинян подзабыли о немногочисленных представителях басилевса. Каково же было изумление и франков, и гарнизона, когда почти накануне назначенного штурма озеро заполнили суда с флагами Византии! Алексей Комнин приказал перетянуть на упряжках быков часть своего флота из Мраморного моря. Ромейские корабли закрыли последнюю возможность для мусульман спастись самим и увезти семьи в случае падения крепостных стен. Теперь город и его защитники были обречены.

Пока радостные латиняне вопили здравицы в честь своего союзника и подсчитывали, сколько им достанется богатств еще не покоренной цитадели, греки продолжали работу. Вутумит тайно посетил осажденных и сделал им последнее императорское предложение: сдача города взамен на возможность покинуть крепость для тех, кто не пожелает присягнуть кесарю.

Раздумывали недолго. За несколько часов до штурма, когда католики уже разобрали лестницы и успели причаститься, на стенах Никеи взвились флаги Византии.

Шок и детская обида тех, у кого из-под носа увели победу, были ответом ликованию на греческих кораблях. Последней каплей масла на угли еще незатухшего костра стало сообщение, что, опасаясь грабежа, новые хозяева не разрешают никому из латинян даже войти в пределы города.

Крестоносцы чувствовали себя обманутыми. Напряжение между ними и союзниками, получившими за здорово живешь богатый город, могло перерасти в открытые столкновения, как это уже было под Константинополем. Пытаясь разрядить страсти, Комнин вновь пожаловал вождям похода богатые дары и еще более щедрые обещания. В сторону шатров герцогов и графов потянулись повозки с казной румийского султана, захваченной в городе. Десятки телег, груженных мешками с серебром и золотом, ящики и сундуки с драгоценностями, тюки дорогих материй и груды посуды. Сеньорам же помельче, всем этим рыцарям, баронам и виконтам, разрешили посетить святыни и церкви Никеи. Правда, только в сопровождении греков и отрядами не более десяти человек.

Увеличив отряд великого премикирия[61] Титакия и тем самым укрепив армию, басилевс пообещал дальнейшую всемерную поддержку походу. И напомнил, что бывшие греческие города, отбитые крестоносцами у тюрок, должны передаваться его представителю.

28 июня, через два дня после падения Никеи, войска двинулись в дальнейший путь. Их ждала Антиохия.

Глава 6

ДОРИЛЕЯ

1

Когда Улугбек Карлович открыл глаза, первое, что он увидел, было заросшее многодневной щетиной незнакомое лицо. Холеные черты породистого арабского лица с гордым орлиным носом и властным подбородком не вязались с потертым тюрбаном незнакомца и лишенной всяких украшений полуплащом-гельмуной из дешевой саржи. При виде очнувшегося пленника араб радостно зацокал языком и что-то крикнул через плечо. Язык, бесспорно, имел общие черты с современным ученому турецким языком, но смысл сказанного остался непонятен.

Через мгновение над ученым склонились еще несколько человек. Бородатые мужчины некоторое время совещались, затем вытолкнули вперед небольшого толстячка, который, охая и причитая, принялся осматривать Улугбека, слушать пульс, поднимать веки.

Слабость разливалась по всему телу археолога. Его руки и ноги как будто были покрыты свинцовыми пластинами. Улугбек попробовал приподняться и с удивлением обнаружил, что он все еще связан.

Толстячок наконец удовлетворенно хрюкнул и разразился длительной речью, обращенной к товарищам, по ходу монолога загибая пальцы.

Арабы опять склонились над телом русича. Сомохов почувствовал, как его освобождают от пут. Спустя какое-то время его подняли и посадили на небольшую скамеечку. Ученый огляделся. По-видимому, его похитители остановились в обычном доме декханина. Низкие стены мазанки и отсутствие потолка между полом и крышей говорили сами за себя. Не было в доме и очага.

Ученый принялся рассматривать суетящихся похитителей.

Толстячок, по одежде не отличавшийся от остальных, подошел и присел на лежанку рядом с археологом.

– Меня зовут Димитрий. Я – лекарь и добрый слуга моего высокочтимого господина, Абу Шура Мохаммада. – Он обернулся к одному из арабов, начавшему что-то говорить. – Господин спрашивает, готовы ли вы продолжить путь и нет ли у вас каких вопросов?

Улугбек Карлович прокашлялся:

– Я бы хотел все-таки узнать, кто меня похитил и с…

Тут его взгляд случайно упал на собственную руку. На безымянном пальце сверкал большой серебряный перстень. Слова вопроса застряли в горле.

Сомохов зашарил на поясе – там висел увесистый кошель.

Араб опять начал говорить, и Димитрий поспешил перевести:

– Вы спали более двух суток. Господин не разрешил вас развязать, пока вы не очнетесь. – Толстяк добавил от себя конфиденциальным тоном: – Многие после таких «снов» просыпались буйными безумцами… Он не решался оставить вас. Вы могли бы поранить себя, пока приходили в сознание.

Улугбек, вспомнивший все подробности странного сна, неуверенно поинтересовался:

– Ваш хозяин должен был доставить меня в лагерь христианских паломников. Он готов это сделать?

Араб что-то затараторил так быстро, что Димитрий еле успевал переводить:

– Господин сожалеет, но два дня назад все окрестности заполнили отряды румийского султана, разбежавшиеся по окрестностям после никейского разгрома. Он не решился пускаться в путь, когда легко можно наткнуться на тюрков. Воины Кылыч-Арслана готовы убить любого незнакомого, полно мародеров и разбойничающих наемников. Вокруг пока очень неспокойно.

Толстяк, заметив недовольное выражение на лице русича, поспешил успокоить его:

– Если позволите, мы можем выезжать завтра.

Улугбек Карлович кивнул, и арабы радостно загомонили.

Выехали они рано утром следующего дня.

Статус бывшего пленника поменялся. Теперь он ехал впереди, рядом с главой отряда; еду на привалах ученому подавали первому. Но археолог чувствовал неусыпное внимание со стороны своих спутников. Иногда оно становилось даже навязчивым.

За день путешественники несколько раз встречали группы вооруженных мусульман, и каждый раз дело оканчивалось миром. Потрепанные последователи Магомета, признавая в арабах своих единоверцев, быстро разъезжались, не задавая никаких вопросов.

На второй день пути Абу Шура Мохаммад сказал, что они приблизились к лагерю христиан уже на расстояние дневного перехода. До встречи с товарищами русичу оставались максимум сутки, когда им преградили дорогу.

На узкой тропе два десятка конных воинов в легких арабских одеждах, вооруженных короткими копьями и легкими щитами, теснили сопровождающих Улугбека Карловича бородачей. Вожди отрядов разговаривали между собой. Диалог не получался спокойным. После нескольких фраз, во время которых Абу Шура размахивал свитком с золотыми печатями, а наемник цедил что-то сквозь зубы, командиры схватились за сабли. Мародер оказался быстрее. Короткая сабля Абу Шура только вылетела из ножен, а его соперник уже вытирал свой клинок. Чуть погодя под ноги коню рухнуло тело командира похитителей.

– Ал-ла! – пронеслось над землей.

Окружающие Сомохова воины только и смогли, что похвататься за рукояти сабель. Бой закончился, так толком и не начавшись. На тропе осталась груда мертвых тел. Из нападавших лишь несколько человек держалось за окровавленные бока.

Улугбек Карлович попробовал ускакать из смертельной круговерти, но на тропе не нашлось места для неопытного всадника. Один из грабителей занес над ученым короткий дротик. Сбоку отчетливо прозвучал гортанный окрик, и острие копья в мгновение ока обернулось тупым концом. Древко врезалось в затылок ученому, и свет в его глазах померк…

2

Кроме Захара слег еще и Костя. После взятия Никеи грекам на некоторое время пришлось покинуть лагерь крестоносцев. Предоставленные сами себе русичи занялись лечением. Опытные воины из копья Горового закипятили отвар для полоскания ран, сварили какой-то бальзам.

Но, видимо, корпия была недостаточно чистой, а может, сказалась начавшаяся жара – два глубоких пореза на ноге у Малышева, которые он не доверил Ираклию Катсасу, наутро воспалились и налились гноем.

Сразу после того, как союзники примирились, лекарь под присмотром Тансадиса навестил «полочан». Он вскрыл и промыл нарывы, наложил швы, оставил несколько баночек с микстурами. Но двигаться не рекомендовал, по крайней мере несколько дней. Так что, пока лагерь собирался и понемногу выступал в поход, Захар и Костя валялись в тени шатра.

Первыми к далекой Антиохии, жемчужине Средиземноморья, двинулись норманны из Франции и Сицилии. Их отряды были самыми быстрыми в христианской армии. Оба Роберта и Боэмунд требовали от своих воинов мобильности и не заводили огромных обозов, сильно задерживающих передвижение. С отрывом почти в дневной переход позади них тянулись толпы итальянских и французских ополченцев.

Русичи находились в хвосте этой многотысячной толпы, мгновенно заполонившей узенькие тропки, которые местные жители горделиво именовали дорогами.

С приходом июля на земли Анатолии обрушилась жара.

3

– Костя, ты не знаешь, что это за долина?

Прошло два дня после выхода христианского воинства из-под стен Никеи, и Захар пока еще был вынужден проводить все время в повозке, отлеживаясь и восстанавливаясь после ранения. Зато Костя уже окреп, вспомнил про свою лошадку и частенько объезжал окрестности, сопровождая рыцаря Тимо. Обоз с водой, которым командовал бывший подъесаул, следовал в центре армии провансальцев.

Малышев окинул взглядом открывавшуюся перед христианским войском картину. Долина как долина. Небольшая, удобная. Вдалеке город с каменными стенами. Таких «проплешин» при спуске с плато, куда они забрались, множество. Запоминать все названия – себя не уважать. Так что в ответ на вопрос приятеля он только пожал плечами.

Пригодько выглядел озабоченным.

– Что случилось?

Красноармеец приподнялся в повозке:

– Все не выходит из головы сказ Улугбека Карловича о том, что побьют нас скоро… Ну, не нас, вернее, а норманнов… Вот и думкую, как делу помочь.

Костя сморщился:

– Да уж…

Сибиряк сидел насупившись.

– Ну и что? Мысли есть?

Пригодько отрицательно помотал головой:

– Пока нет. Разве что известить комбригов наших о засаде. Да вот только страшусь, чтоб меня опять не потянули в особый отдел местный. Допросов не люблю.

Малышев, вспомнив о дотошных дознавателях, поморщился. За время, проведенное в одиннадцатом веке, русичи успели побывать в камере папской тюрьмы, в константинопольских застенках, потом, уже в армии паломников, их донимали следователи Святого престола. Особенно повезло Улугбеку, который угодил еще и в руки палачей германского Императора, а сейчас находился черт знает где.

Друзьям желательно было повернуть ситуацию так, чтобы сведения о предстоящей битве не выглядели необычными для остальных крестоносцев.

– Давай скажем, что мы с тобой соглядатая поймали и допытали с огоньком. Он, сердешный, помер, но кое-что нам все-таки поведал, – предложил Захар.

Костя хмыкнул по поводу прямоты мыслей товарища.

Утром следующего дня Готфрида Бульонского и Адемара Монтейльского, занятых обсуждением последовательности выдвижения в поход, отвлек рыцарь из свиты епископа.

Тимофей Михайлович говорил с ужасным акцентом, но был здесь рыцарем, поэтому именно его русичи делегировали докладывать об опасности. Горовой заучил заранее составленную речь и довольно бойко рассказал командованию о том, как его воины захватили вражеского шпиона, который не выдержал пыток и перед смертью проболтался о том, что в ближайшей долине христианское войско будет атаковано силами румийского султана.

Готфрид недовольно щурился на этого выскочку, с трудом говорившего на франкском наречии, но епископ отнесся к заявлению своего рыцаря серьезно.

– Это не вы требовали, чтобы под Никеей мы приготовились к атаке с тыла? – подумав, поинтересовался легат папы.

– Да. Это был я, ваше преосвященство.

Готфрид удивленно повернулся к русичу:

– Наверное, кто-то из ваших людей обладает даром предвиденья?

Горовой нахмурился, но в тоне вопроса не видно было оскорбления, и он нехотя ответил:

– Мои оруженосцы имеют привычку влазить… в разные истории… сир.

Располагающийся за спиной казака Костя смиренно опустил голову. В этом разговоре ему отводилась роль безмолвного свидетеля. Как и положено оруженосцу, он держал шлем и щит своего господина… ну и подсказывал слова, если речь подъесаула начинала тормозить.

Граф Бульонский повернулся к Адемару:

– Ну, это нормально, когда молодые люди стремятся не просиживать штаны у костра с чашей в руке, а делают что-то на благо нашего общего дела. Похвальное желание. – Он развернулся к легату: – Что ж! Думаю, нам можно поверить вашим сведениям, как мы это сделали под Никеей… Но ломать строй и объявлять тревогу только из-за слов одного пленника – это чересчур… Что же нам следует делать?

Последний вопрос был, видимо, риторическим, потому как граф не стал ждать ни предложений от подтянувшихся рыцарей, ни от легата.

– Граф Рено соберет своих рыцарей и выедет в авангард, а уважаемый епископ Монтейльский со своим отрядом прикроет левое крыло. Я сам буду в центре. – Он повернулся к Горовому. – Думаю, вы понимаете, что если мы не увидим врага, то вашим шустрым оруженосцам придется значительно дольше заслуживать рыцарские шпоры, чем им хотелось бы.

Тимофей Михайлович молчал, подбирая слова, и Костя не выдержал:

– Ваше сиятельство, пленник говорил, что основной удар будет нанесен по войскам норманнов, ушедших вперед. Нам бы следовало поспешать к ним на помощь и выслать гонца, чтобы принц Тарентский и граф Норманнский успели приготовиться к нападению.

Ни Готфрид, ни Адемар не удостоили оруженосца ответом. Лишь легат папы ледяным взором осадил наглеца, посмевшего указывать опытным военачальникам, как им следовало поступать. Оба вождя крестоносцев вместе со свитой унеслись вперед, оставив рыцаря и его оруженосца в клубах пыли.

Но тем не менее через полчаса по рядам армии пронеслись гонцы с требованием ускорить шаг. В голове каждой колонны начали собираться рыцари и тяжеловооруженные слуги. В сторону христианского авангарда унеслись один за другим несколько гонцов. Слова предупреждения оказались услышаны.

4

Когда рыцарь, прискакавший от Готфрида, сообщил предводителю лангобардов о том, что, по сведениям графа Бульонского, христиан ожидает засада на подходе к Дорилее, Боэмунд решил, что отставшие вожди похода просто пытаются удержать его от захвата богатого городка. После похода по суровому безлюдному плато плодородная долина, давно не знавшая войн, была неплохим призом. Это знали норманны, это понимали и франки. Потому потомки скандинавов не стали останавливаться и ожидать основных сил.

Норманны рвались к близкой добыче.

И налетели на предсказанную засаду.

Потеряв столицу, которую он так и не сумел деблокировать, казну, большую часть ополчения и часть гвардии, султан жаждал реванша. Опытный военачальник, он за неделю, прошедшую после потери Никеи, созвал к себе все войска, до которых смог добраться. Помирившись с соседями и с мятежниками, которых Кылыч-Арслан еще недавно усмирял силой оружия, он получил подкрепление и от тех и от других.

Двести тысяч воинов ожидали подхода христиан.

Кылыч-Арслан уже знал о разделении паломников. Следовавшие за каждым крупным отрядом крестоносцев лазутчики поведали о том, что разрыв между авангардом и основными силами составляет почти сутки. Султан решил, что дня ему хватит для выполнения задуманного.

В отличие от сражения под Никеей, где в бой первым пошло ополчение, которое потом первым же и побежало, сейчас основная роль отводилась лучшим частям румийского султаната. Первого июля на колонны сицилийцев, беспечно двигавшихся к близкой добыче, обрушились тюрки. Небо почернело от стрел. Тысячи трупов вчерашних триумфаторов устлали долину. Сотни их, окруженные толпами кочевников, бросали оружие и подымали руки. Многие бросились врассыпную.

Боэмунд, осознавший уровень угрозы, тут же выслал гонцов к предводителям других армий. Видя гибель авангарда собственного войска, он озаботился сохранением остатков. Пока передовые части, ощетинившись копьями и прикрывшись большими скандинавскими щитами, отходили назад, предводитель лангобардов приказал строить баррикады и укреплять лагерь, разбитый на берегу небольшой реки. Сюда же должны были подтянуться силы Роберта Фландрского и Роберта Норманнского.

Все новые десятки тысяч мусульманского воинства ввязывались в бой, стремясь опрокинуть ровные ряды норманнской пехоты и, расколов силы неприятеля надвое, рассеять их по долине. Опустошив колчаны, тюрки бросились в яростную конную атаку на потерявших почти всех лошадей христиан. Деморализованные, те, казалось, вот-вот дрогнут и побегут к бестолково разворачивающемуся обозу, из телег которого сицилийцы организовывали баррикады. Это было бы началом конца.

Запели дудки, и на остатки норманнского заслона хлынула личная гвардия Кылыч-Арслана. Под этим ударом опрокинулся левый фланг импровизированной фаланги, начал проседать центр. И быть неукрепленному лагерю сицилийцев сметенному, если бы не Роберт Коротконогий, граф Норманнский. Потомок викингов, впадавший в бою в раж берсерка, в самый критический момент сражения вырвал из рук знаменосца свое белое с золотом знамя и с кличем «За мной, норманны!» бросил своего скакуна в атаку, направляясь в одиночку на толпы вражеской кавалерии.

За храбрым безумцем без промедления последовали его рыцари. Полтысячи закованных в железо конных латников опрокинули гулямов и врезались в гущу вырезающих авангард тюрков. Прежде чем воины ислама успели опомниться, Боэмунд и Танкред отвели остатки пехоты к баррикадам лагеря. Чуть позже к ним отошли залитые кровью врагов воины северян. Рыцари дважды пронеслись сквозь ряды неприятеля, устлав землю своими и вражескими трупами и дав возможность укрепиться пехоте. В середине клина норманны держали тело вождя. Израненный и оглушенный ударом булавы граф Норманнский все так же сжимал рукой свое потрепанное знамя.

Теперь только узкая полоска земли оставалась за христианами. Вокруг этих укреплений у реки и разгорелся самый жестокий бой. Сердце дрогнувшего подогревали кличи о том, что лотарингцы уже рядом. Султан же, стремясь уничтожить норманнов до подхода основных сил врага, бросал в бой все больше и больше отборных частей.

Выкашиваемые бронебойными стрелами, втаптываемые в землю копытами, норманны рубились с исступлением и яростью, отбивая приступ за приступом. В первых рядах светились золотом шлемы вождей. Боэмунд, Танкред, оба Роберта поддерживали дух войска личным примером. К собравшимся у реки знаменам Христова воинства рвались бунчуки и знамена сельджукских эмиров. Только узость фронта не позволяла мусульманам бросить в атаку все свои силы. Но и тех, что были задействованы, хватало для скорой победы. Как бы ни были искусны во владении оружием норманны, короткие шеренги оборонявшихся таяли с каждой минутой. Платя за каждого мертвого врага двумя-тремя своими, мусульмане выдавливали христиан из узких проходов импровизированных баррикад на простреливаемое лоно реки, уже усеянной тысячами трупов.

За несколько часов боя христианское войско очень устало, многочисленные раны буквально обескровили защитников, в то время как на место павших сарацин все время приходили новые ратники.

В момент, когда казалось, что чаша весов окончательно качнулась в сторону румийского воинства, за спинами норманнов послышались долгожданные трубы лотарингцев. Впереди, во главе пятидесяти рыцарей личной охраны, в бой летел сам граф Бульонский, за ним – бесчисленные ряды латной кавалерии, цвет его воинства. Шестидесятитысячная армия с ходу бросилась в атаку.

Теперь ширина сражения позволяла султану использовать все резервы, что он и поспешил сделать. В разворачивавшихся в боевой порядок лотарингцев врезались свежие отряды тюрок, арабов, хорасанцев. Место гулямов перед баррикадами норманнов заняли пешие дейлемиты, секироносцы и отряды городских ополчений. Сражение вспыхнуло с новой яростью.

Силы сторон сравнялись.

5

Люди Горового шли в бой в составе шеститысячного отряда епископа Адемара. Костя, вспомнивший подробности битвы, рассказанные Сомоховым, предложил казаку необычный план.

По словам Улугбека Карловича, судьба сражения была предрешена. Даже объединенные силы норманнов и лотарингцев не могли сравняться с мощью румийского султана. Положение могло бы выправиться, если бы до поля боя дошли отряды Раймунда Тулузского, самой многочисленной армии христиан. Но провансальцы умудрились заблудиться где-то среди холмов Фригийского плоскогорья. Сражение должно было длиться весь день и закончиться к ночи уничтожением норманнского лагеря вместе с его вождями и отходом Готфрида.

По мнению Малышева и Горового, знать это и не попробовать вмешаться было бы предательством.

После того как гонцы, прискакавшие от норманнов, подтвердили сведения о засаде, Горовой предложил епископу услуги своих людей в качестве проводников. Тансадис, оставшийся в Никее, на прощание прислал в распоряжение рыцаря двух местных жителей, армян, ходивших с купцами по землям румийского султаната и знавших здесь все дороги и колодцы. Один из них был послан к Готфриду, второй вел шеститысячный корпус воинственного прелата к полю боя.

Вся территория была покрыта высокими холмами и глубокими балками, по которым можно было провести незаметно целое войско. Именно эти особенности местности собирались использовать русичи. Горовой уговаривал епископа незаметно подойти как можно ближе к султанскому шатру и, пока лотарингцы и норманны сдерживают основные силы азиатов, стремительным рывком захватить самого Кылыч-Арслана. Как бы ни был высок дух воинов ислама, но гибель или пленение командира заставит их дрогнуть.

Этот план был авантюрен, поэтому неудивительно, что епископ предложение отклонил. Зато принял услуги местного проводника. Отряд шел за лотарингцами, и престарелый прелат боялся опоздать к сражению. Поэтому епископ потребовал, чтобы его воинов вели по другим дорогам, не занятым растянувшейся армией графа Бульонского.

Сражение было в самом разгаре. Эффект от удара рыцарской кавалерии лотарингцев понемногу сошел на нет, и уже знамена со стихами Корана начали понемногу отодвигать от поредевшей линии норманнов колонны немцев, а провансальцев все еще не было видно.

Боэмунд и Роберт Фландрский, собрав большинство боеспособных воинов, попробовали опрокинуть массу мусульманской пехоты, но высланные на помощь отряды тюрок непрерывным огнем с холмов сумели вернуть в пределы лагеря пошедших на прорыв викингов. От холма, на котором раскинулся в начале сражения шатер султана, в сторону прогибающейся под ударами хорасанской тяжелой кавалерии линии немцев двинулись гилман худжрийа личная охрана султана, старая гвардия этого властителя Малой Азии.

Проводник заблудился. Бой был где-то рядом, но корпус Адемара де Пюи только бесцельно кружил по узким балкам, каждый раз продираясь через густые кусты на чье-то брошенное поле или в плодовый сад. Лицо немолодого епископа налилось кровью от гнева, но вешать виновных он пока не спешил. Епископ сам настоял, чтобы они двигались не по привычным наезженным дорогам, и вина за то, что отряд сбился с пути, лежала и на нем. Возможно, большинству феодалов это не помешало бы зарубить не оправдавшего ожидания проводника, но епископ стремился воспитать в себе христианское смирение. Поэтому армянин был еще жив… Как и Горовой.

Наконец разведчики, высланные на шум битвы, сообщили, что, благодаря ошибке проводника, они почти добрались до султанского обоза. Выбор был невелик: постараться незаметно вернуться обратно и соединиться с основными силами христиан или атаковать немедленно. Адемар раздумывать не стал.

С криками «Пюи!» две тысячи кавалерии и четыре тысячи пехоты обрушились на обозников. Те, как и следовало ожидать, побежали сразу.

Костя скакал на своей лошадке рядом с Тимофеем Михайловичем в первых рядах. С другой стороны несся верхом горе-проводник. Искупать свою «провинность» они должны были кровью. Армянин смыл первым: еще до первых рядов мусульман оставалось без малого сотня шагов, когда бронебойная стрела тюрка пробила его навылет.

Малышев держал в правой руке длинное копье, владеть которым он так и не научился, и истово молился. Поле, раскинувшееся перед воинами епископа, было заполнено бесчисленными толпами, над которыми реяли знамена с непривычными письменами. Далекие штандарты и флаги христиан казались призрачными и недосягаемыми. Атака была обречена… И с тем большей яростью шли в бой соседние рыцари.

Кавалерия Адемара врезалась в строй брошенной под нового врага немногочисленной тюркской родовой кавалерии султана. Вид христиан в тылу подтверждал все опасения мусульман относительно «коварства» противника. Шесть тысяч христиан приняли за авангард провансальцев. Будь у султана еще незадействованные резервы, возможно, ситуацию молено было выправить.

…Копье Кости скользнуло по щиту противника, подставленному под удар, и врезалась в круп его коня. Раненое животное присело на задние ноги, отчего удар тюрка пришелся не по шее русича, а скользнул по его спине, защищенной кольчугой. Ответить на выпад Костя не успел, набравшая ход лошадь вынесла его на следующего врага, оставив первого тюрка на долю Трондта. Сицилиец, копье которого только что завязло в теле какого-то обозника, рекрутированного на защиту султана, с лету боевым молотом припечатал врага к луке седла, обратным ударом отбросил от себя еще одного противника и схлестнулся со следующим претендентом на льготную путевку в рай.

Малышеву было туго. Он отмахивался сразу от двух наседавших на него тюрок. Молодые кочевники с горящими глазами смело рубили щит русича, пока тот крутился, пытаясь достать кого-нибудь из нападавших. В первые же секунды Косте перерубили копье. Теперь он орудовал более привычным, но и менее длинным мечом. Выходцу из двадцатого века пришлось бы совсем несладко, если бы не помощь сражавшегося рядом Горового. Тимофей Михайлович, так же как товарищ, потерял копье в самом начале схватки, но не растерялся, выхватил из рук мертвого тюрка короткую пику и орудовал привычным оружием с легкостью швейной иглы, не давая врагам ни приблизиться, ни уйти от смертоносного противника.

Слева должен был быть Эйрик, второй из норманнских копейщиков, но по ходу боя он переместился по правую руку от Горового, прикрывая фланг своего господина, пока Трондт защищает тыл. Лучники и арбалетчик рыцаря из Полоцка шли в бой в рядах пехоты, посланной Адемаром на штурм укрепленного обоза султана.

Впрочем, все построения были достаточно условны. Линия атаки были смешана в самом начале, превратив бой в поединки один на один и схватки небольших групп.

Тимофей Михайлович неуловимым движением попал острием пики в открытую шею одного из противников Кости. Тюрок пожалел золота на ламилярные[62] доспехи. Второй, увидев гибель товарища, смешался и начал подавать назад. Малышев воспользовался смятением неприятеля и перешел в атаку. Его меч несколько раз чиркнул по чешуйчатой броне всадника и барду[63] коня, но не нанес серьезных ранений. Пока Костя, управляя приплясывавшей под ним лошадью, примеривался для очередного удара, на тюрка вдруг наскочил какой-то незнакомый рыцарь. Шутя отбив неловкий выпад мусульманина, он раскроил голову врага своим шестопером.

Малышев послал своего скакуна вперед, но оказалось, что врагов перед ним не осталось. Тюрки, ошеломленные яростью франков, бежали с поля боя, оставив путь к шатру султана без прикрытия.

Трубы мусульман жалостливо запели, созывая правоверных на защиту Кылыч-Арслана. Несколько отрядов гулямов, рубившихся с лангедокцами, бросились назад.

Это послужило сигналом.

Паника захлестнула армию румийского султаната. Один за другим сиятельные сельджукские эмиры, не знавшие поражений на протяжении десятилетий, начали покидать поле боя. Пока верные гулямы ценой собственной жизни прикрывали отход Кылыч-Арслана, большинство беков и эмиров начали отводить свои отряды. Увидев панику среди благородных, побежали пехотинцы и ополченцы. Дейлемиты и наемники-армяне, бравшие приступом лагерь норманнов, попробовали прикрыть обоз, но викинги, собранные неукротимым Боэмундом и Робертом Норманнским, бросились в яростную атаку и опрокинули врага, сея панику и хаос.

Через несколько минут пятилась уже вся армия султана. Отступление быстро переросло в бегство, где быстроногие лошади значат куда больше хороших доспехов.

Христиане, измученные боем, даже не смогли преследовать врага.

Войско Христово одержало первую решительную победу.

6

После того как султан покинул поле боя, епископ бросил кавалерию на помощь собственной пехоте, завязшей среди повозок многочисленного вражеского обоза. Тысячи обозников и десятки тысяч воинов ислама могли просто раздавить четыре тысячи христиан, мешающих им уносить ноги.

Конные латники Адемара де Пюи пронеслись лавой по центру лагеря, опрокидывая организованные очаги сопротивления. Те немногие сарацины, кто не поддался панике, полегли под копытами закованных в железо лошадей. Победа была полной.

Дальше наступила самая приятная для воинов пора грабежа. Военная добыча, на которую каждый солдат имеет священное право, лежала перед христианским воинством. Лагерь Кылыч-Арслана, полный роскошных вещей, запасы мусульманского войска, казна – все это ждало триумфаторов.

Опьяненные азартом битвы, залитые кровью, с безумными глазами, оттого что выжили и победили, они врывались в оставленные палатки и под купола невиданных по красоте шатров, хватая все, до чего могли дотянуться, собирая по полю табуны лошадей, снимая с убитых врагов невиданной красоты доспехи, кольца, обручья, срывая искусно украшенные седла и упряжь с павших скакунов. Кроме золота и серебра, драгоценностей и дорогих одежд христианам достались бесчисленные стада овец, верблюдов, ослов и лошадей, горы припасов, тысячи тягловых быков.

Трондт и Эйрик раздобыли себе яркие плащи и кучу золотых перстней. Трое лучников обзавелись приличными доспехами и сапогами взамен стоптанных. Чуча щеголял в новом шлеме. Пояс каждого теперь украшал увесистый кошель, полный монет. По неписаным законам треть добычи воины презентовали своему командиру, а тот в свою очередь своему. Таким образом Горовой разжился целым сундуком, полным серебряных блюд, кубков, серебряных и медных монет. И заодно и кучей вещей, обладающих ценностью, но имевших определенные габариты, из-за чего рядовые воины старались сбыть их своему сюзерену.

Костю также захлестнула тяга наживы. Он снял с пояса убитого тюрка булатную саблю, усыпанную каменьями, нашел прекрасный лук в дорогом колчане, шлем тонкой работы и срезал три кошеля. Но, в отличие от большинства освободителей Святого Гроба, он не рубил пальцы мертвым и раненым врагам, срывая перстни, и не стал сдирать с трупов дорогие одежды. Брезговал.

Кроме того, неожиданно для себя Костя стал рабовладельцем. Когда запал боя прошел, полностью уступив место азарту грабежа, прямо под копыта его коня из какой-то палатки вдруг выскочили трое арабов: седовласый мужчина с закутанной в паранджу женщиной и паренек не старше пятнадцати лет. Они не были вооружены. Малышев проехал бы мимо, но арабы умоляли взять их под свое покровительство, хватаясь за стремена и протягивали к нему пустые руки.

Костя уже видел, как ведут себя с пленными норманны. Воины Боэмунда дорвались до обоза последними, но шуму от них было немало. Скандинавы резали мужчин, насиловали женщин, поднимали на копья детей и подростков. Многие сицилийцы потеряли в бою товарищей и кипели жаждой мщения.

Когда к умоляющим арабам двинулись озверевшие викинги, Косте пришлось вынуть меч и поднять его над склоненными мусульманами. Он объявлял их своей добычей. Лошадь русича загородила арабов от бежавших к ним залитых кровью сицилийцев. Норманны попробовали качать права, но вид громадного русича был достаточно красноречив, а несколько ругательств, заимствованных из лексикона дружины гостеприимного ярла Хобурга, приютившего выходцев из двадцатого века в первые их дни в новом времени, показали варягам, что «франк» не шутит. Добычи хватало на всех, и, попререкавшись немного для порядка, норманны отошли в сторону. Косте пришлось завязывать с грабежом и двигаться к знамени епископа, белеющему невдалеке. Троица пленников жалась к лошади своего свежеиспеченного хозяина, не скупясь на слова благодарности.

7

Вечером был пир.

Поминали убитых, которым достались гигантские погребальные костры и тысячи могил. Праздновали великую победу и невиданную добычу.

Потерь среди христиан было множество. Погибла почти треть норманнов и четвертая часть лотарингцев, десятки тысяч людей получили раны, над которыми сейчас трудились монахи и лекари, некоторые просто сгинули в бесчисленных холмах, напоровшись на превосходящие силы врага.

Из отряда Горового вечером не смогли досчитаться двух человек. Лучник-валлиец Рис и Марко, второй пушкарь из расчета «Адама», сражались рядом и погибли почти одновременно, попав под стрелы идущих на прорыв телохранителей какого-то эмира. Кроме того, Ходри и Гарет были серьезно ранены, что с учетом все еще лежачего Захара увеличило лазарет отряда до трех человек. Все остальные щеголяли порезами и неглубокими ранами, за которыми также необходим был уход, но были боеспособны.

Это были те мелочи, на которые оставшиеся в живых не обращали внимания. Лагерь крестоносцев отмечал победу. Десятки тысяч костров жарили для победителей мясо. Сотни коров и овец пели под нож. Хорошим тоном считалось, если на вертеле крутилась цельная туша, даже если у костра сидело не более пяти воинов. Добыча жгла руки… Всю ночь внезапно разбогатевшие кнехты выменивали друг у друга понравившиеся вещи, продавали рабов и захваченный скот тут же появившимся византийским купцам, получая взамен бочки вина. К утру, когда до поля боя наконец добрались провансальцы, лагерь спал беспробудным сном. И если были в нем трезвые, то это были или монахи, или рабы, нашедшие себе новых хозяев.

К утру выяснилось, что за двух трофейных лошадей вместе с седлами Костя выменял себе шестерых верблюдов. Ситуация усугублялась тем, что, откуда у него появились лошади, сам Малышев помнил смутно: то ли выменял их перед этим на пару чьих-то блюд, то ли выиграл. В любом случае, что делать со стадом одногорбых «кораблей пустыни», никто не знал.

Когда Малышев уже окончательно решил, что необходимо идти искать скупщиков и вдувать им этих животных «за сколько дадут», из-под палатки выползли на свет божий свежеиспеченные рабы. Прибыв к лагерю епископа и отыскав в столпотворении знамя Горового, Костя поручил свои трофеи оставленному на хозяйстве толстяку Тони, выполнявшему при рыцаре роль слуги и повара. А тот не придумал ничего лучше, чем связать троицу и бросить их под полог хозяйского шатра. Во вчерашней вакханалии по поводу победы гулять в арабской одежде было опасно: множество норманнов и суровых немцев слишком рьяно отмечали смерть товарищей. После полуночи далее византийцы поспешили свернуть свои навесы и исчезнуть из лагеря, пока воинство не протрезвеет.

Теперь же армия мучилась.

Малышев почесал гудящую голову. Что же делать с такой прорвой верблюдов? Где найти покупателя на это счастье? С другой стороны, может, у них неплохое мясо?

В животе заурчало. На потухших углях костра валялась обгоревшая туша молодого бычка. За весь прошлый день в животах у них не было ни крошки, и после победы норманны быстро зарезали и освежевали одного из двух захваченных в лагере телят. На разделку туши терпения не хватило, поэтому бычка жарили целиком, отрубая куски по мере готовности.

Костя срезал наиболее прожаренный кусок. Мясо было жестким и безвкусным, но голод не тетка, и бывшему фотографу пришлось есть то, что было. Пожевывая эту несоленую резину, Малышев вернулся к вопросу, что же теперь делать с пленными… И куда пристроить верблюдов?

Решив, что иногда все-таки вечер бывает помудрее утра, русич двинулся на поиски товарищей. Горового и Захара, пошатывающегося, но уже стоящего на собственных ногах, Малышев нашел у повозки византийского скупщика. Ушлый предприниматель торговал у рыцаря целый ворох дорогих одежд. По тому, как светились глазки над крючковатым носом, видно было, что купец не остается внакладе в любом случае. Брать с собой кучу окровавленных тряпок и гору кувшинов и подносов казак не желал, но и уступать добычу за десятую часть стоимости считал неправильным. Костя послушал немного, как кубанец и грек торгуются. Тут взгляд его упал на связанных в цепочку мусульман, расположившихся в тени повозки. Видимо, купец кроме рухляди скупал и рабов. Малышев робко поинтересовался, не знает ли кто, за сколько здесь можно пленников вдуть.

Византиец, сносно говорящий, пожалуй, на всех диалектах Средиземноморья, остановился и заинтересованно придвинулся к Малышеву:

– Ваш раб, сеньор, из благородных? Или это девица?

Малышев задумался. Взяв тюрок в плен, он так и не поинтересовался, кто они такие и чем занимаются. Вместо ответа русич предложил купцу самому допросить свою добычу.

Грек от предложения не отказался, но сам не пошел, а позвал небольшого юркого паренька. У палатки кроме русичей уже толпилось шестеро желающих сплавить шальное богатство, и купец уйти не мог.

Пришлось плестись обратно к палатке.

Когда оруженосец и подручный купца допели до знакомого знамени, взгляду Кости предстала благостная картина. Молодой паренек-араб чистил верблюдов, старый седовласый пленник менял повязку на плече валлийца, а девушка под присмотром Тони разделывала второго теленка и засаливала впрок куски мяса. Заметив недоумевающий взгляд Малышева, Тони пояснил, что, по словам Хоссама, – он ткнул пальцем в старика – за долиной начинаются каменистые места, где почти нет травы, и теленок долго там не протянет. А так они сохранят мясо. В ответ на вопрос, где же они достали столько соли, повар молча показал пальцем на два объемистых тюка. Оказалось, что к бокам верблюдов были приторочены несколько мешков соли, незамеченных первыми владельцами животины.

В это время помощник купца завел разговор с седовласым пленником. Полученные ответы, видимо, удовлетворили паренька. Он немного подумал и назвал Косте сумму, которую считал возможным уплатить за рабов:

– Пятьдесят безантов.

– За каждого? – уточнил Малышев.

– За всех.

Костя задумался. Сумма была смешной, но выбирать было не из чего. Пока новоиспеченный рабовладелец прикидывал, нужны ли ему эти люди или лучше продать их за любую цену, старик-араб подошел поближе.

– Господин. – Старик заискивающе заглядывал в глаза пленившего их «франка». Говорил он на неплохом немецком. – Господин, те деньги, которые вам предлагают за нас, я верну вам в пятикратном размере, господин… Я – Хоссам Ашур из Дамаска, это мои дети – Ахмед и Фатима. Я – не бедный человек. – Он подбирал слова. – У меня были определенные интересы при дворе султана, но я прибыл сюда не воевать… Если вы позволите, я пошлю своего сына за выкупом, который вам доставят в любой порт, который вы укажите. Поверьте, это будет так скоро, как только возможно.

– Двести безантов, – перебил араба помощник купца.

– Я дам тысячу безантов, – сразу же предложил Хоссам. – И еще пятьсот, если вы с сыном отпустите дочь. Ей нельзя оставаться здесь. А для гарантий вам будет достаточно и одного меня.

Грек хмыкнул, но перебивать сумму не стал. Костя подумал и согласился. Полторы тысячи – это очень приличные деньги. Да и таскать с собой одного пленника куда легче, чем трех.

– Я отпущу тебя, когда твой сын привезет выкуп. Полторы тысячи.

Хоссам просиял:

– Где блистательный господин хочет произвести обмен?

Малышев думал недолго:

– Если деньги для вас не проблема, то пускай твой сын наймет христианина. Можно византийца, можно генуэзца или венецианца. И следует за армией паломников. Тут он найдет нас.

Хоссам поклонился:

– Да будет так, господин. Все будет исполнено в точности. – Он еще раз склонился до земли. – Позволит ли сиятельный господин мне проститься с детьми и напутствовать их в деле собирания средств?

Костя кивнул.

Совещались арабы недолго. Сын Хоссама после слов отца нахмурился, но все же послушно кивнул. Зато дочь разрыдалась, бросилась на землю, обхватила ноги старика и долго не хотела вставать. Брату пришлось силой оттаскивать безутешную девушку.

«За отца переживают, – подумал Малышев. – Молодец девка».

Дети Хоссама Ашура уехали на следующее утро. Малышев даже выделил им двух верблюдов. Весь вечер дочь проплакала у колен отца, но изменить ничего не смогла.

Костя с Трондтом и Эйриком проводили их за пределы лагеря.

Глава 7

ПРЕДАТЕЛЬ

1

Очнулся Улугбек не скоро. Солнце скрылось за горизонтом, когда связанного русича, после удара по голове пребывающего в бессознательном состоянии, растолкали. В первые мгновения ученый даже не понял, где он находится. Вокруг него толпились воины в толстых джуббах, заросшие черными бородами; на лицах причудливо играли блики двух небольших костров.

Он лежал на потрескавшейся, выжженной земле. Сухие побеги какого-то кустарника, сваленные кучей, закрывали большую часть обзора, но и того, что было видно, археологу хватало, чтобы понять, что вокруг него сейчас находится намного больше двадцати человек, встреченных отрядом уже мертвого Абу Шура.

В человеке, который растолкал его, ученый с удивлением узнал своего давешнего переводчика, грека Димитрия. Лицо лекаря украшал здоровенный синяк, а халат был порван в нескольких местах, но бывший слуга не выглядел забитым и запуганным. Несмотря на тугие путы на ногах и связанные руки, грек излучал жизнелюбие и уверенность.

– Очнулись? Замечательно! – Он подмигнул ученому, удивленно рассматривавшему окрестности.

– Кто они? – После удара голова разламывалась от боли. На руке не хватало странного перстня.

Лекарь удовлетворенно хмыкнул и, пододвинувшись поближе, зашептал в ухо:

– Я сказал этим варварам, что вы – видный пленник моего бывшего хозяина, за которого тот намеревался выручить большие деньги у неверных. – Он виновато пожал плечами. – Это было единственное, что пришло в голову, чтобы сохранить наши жизни.

Улугбек Карлович попробовал сосредоточиться. По-видимому, он получил сотрясение мозга, так как его слегка подташнивало.

– И что теперь?

Грек кивнул на головорезов, толпившихся у большого чана.

– Они обыскали всех и теперь ждут своего главного, чтобы решить, что делать дальше.

Мысли путались и разбегались, в голове, занятой тугими волнами боли, звенели колокола, хотелось пить.

– А потом?

Вид ученого был достаточно красноречив, так что грек удержался от ответа. Вместо этого он пошарил за спиной, достал кувшин с отбитыми ручками и протянул его русичу. Сомохов припал к горлышку. Теплая вода приятно потекла в пересохшее горло.

– Я же говорю, они ждут главного своего. Главу… Командира. Потом будут решать, что делать с нами и с теми, кто сдался в плен.

Сомохов только сейчас заметил, что чуть дальше валяются связанными несколько арабов из отряда.

2

Предводитель нападавших появился только под утро. Когда гул в голове ученого наконец-то начал стихать и он уже надеялся на то, что сможет забыться в желанном сне, раздался топот копыт.

Три десятка хмурых всадников заполнили все свободное пространство. Вождем налетчиков оказался невысокий и уже немолодой воин в сером от пыли плаще. Обветренное породистое лицо с тонкими усиками и холеной бородой, расшитый золотом пояс и белый тюрбан, который носили только мусульмане, совершившие паломничество в Мекку, выделяли его среди остальных.

Проснувшиеся воины суетились, приводя себя в порядок, но этот человек не обращал на них никакого внимания. Он мельком осмотрел пленников, перевернул несколько тел убитых, что-то хмыкнул и повернулся к связанному Улугбеку.

– Твое лицо не знакомо мне, человек. – Языком общения мусульманин избрал латынь, так что ученый понимал почти все.

На смеси греческого, латыни и фарси Улугбек попробовал выдать за правду продуманную версию о том, что он просто один из христианских паломников, за которого друзья готовы выложить солидный выкуп, но мусульманин только покачал головой:

– Свою сказку можешь мне не рассказывать. – Голос его был сух. – Если ты понадобился посвященным, то ты не обычный человек. У тебя другая аура, ты говоришь и дышишь по-другому.

Он присел на заботливо подставленное седло. Воины, не понимавшие речи командира и пленника, почтительно толпились поодаль. Незнакомец медленно достал из рукава платок и устало вытер выступивший на лбу пот.

– Ты не понимаешь еще, во что ввязался, смертный.

Сомохов молчал.

– Ты думаешь, что ты ищешь способ вернуться домой? И ради этого стоит бросить вызов древнейшему сообществу на земле, побороть его, чтобы затем, имея на руках последний дар богов, перенести свое бренное тело в привычную для тебя халупу, к твоей обыденной жизни?!

Араб сделал знак окружавшим воинам. Через мгновение вокруг стало пусто. Охрана отошла сама, утащила с собой всех остальных пленников и даже лошадей отвела на два десятка шагов.

– Ты, верно, и сам не знаешь, что ищешь?

Сомохов неуверенно кивнул.

Незнакомец рассмеялся, отчего его окладистая ухоженная борода несолидно заходила ходуном.

– Маленький человечек, раззявивший рот на каравай небожителей!

Смех стих внезапно.

Араб встал и пересел поближе к русичу.

– Меня зовут Гассан Айрадани Ховел ибн-Хоссам. Люди называют меня ибн-Саббахом. Иногда шейхом аль-Джабалем.

Черные глаза завораживали ученого. Как кобра шипением вводит в транс мышь, так и странный незнакомец обладал свойством подчинять своему влиянию любого собеседника. Археолог поймал себя на том, что безотчетно хочет довериться и пойти за тем, кто сидел сейчас перед ним.

– Теперь меня зовут ибн-Саббах, но когда я был еще просто Гассаном, меня взяли послушником в храм богини Иштар. Не удивляйся, человек, там, откуда я родом, хранят верность всем богам, посетившим наш край.

– Ты из Египта?

Шейх покачал головой:

– Есть такой городок – Кума… Кум. Это в землях Северной Персии.

Араб продолжил:

– Я был послушником, а затем стал посвященным, чтобы через пятнадцать лет сделаться одним из тех, кто дергает за веревочки эту странную куклу под именем человечество. Я стал тэнгу и мог бы пойти еще выше, но я решил бороться. – Он сделал паузу. – Глупо отталкивать руку, кормящую тебя, но иногда надо делать и так, если не хочешь всю жизнь оставаться всего лишь домашним животным… Барсом на привязи при дворе султана…

Ибн-Саббах ухмыльнулся. Он оправил полу богатого халата и отряхнул пыль с седрии,[64] расшитой золотыми нитями.

– Когда тысячи лет назад наши предки подняли знамя войны против тех, кто их сотворил, – это было смело… Но с тех пор мы выродились в кучку скопцов, боящихся своей тени. Конклаву достаточно просто власти, власти ради ее самой, они желают управлять кучкой безропотных людишек и чувствовать себя в безопасности. Им хватило сгоревшей Парванакры, чтобы те из посвященных, кто выжил, пошли на поклон к тем из перворожденных, кто уцелел в Атланоре. Они согласились, как и прежде, служить, а боги сделали вид, что не сердятся.

Он скрипнул зубами. Для Улугбека все услышанное пока было совершеннейшей абракадаброй, и он ждал разъяснений.

– Ты думаешь, что ищешь алтарь богини, способный перенести тебя в твое время?

Сомохов молчал. Араб ухмыльнулся:

– Ты ищешь жемчужный пояс, чтобы подвязать им развалившуюся ослиную перевязь… Ты просто не знаешь ценности того, что хочешь получить.

– Откуда вы…

Ибн-Саббах перебил его:

– Я не случайно попал сюда именно сейчас. Когда я решился выступить против конклава, я был один, но теперь у меня есть много сторонников, последователей, для которых я не только вождь, но и учитель. И здесь… И там… – Он нагнулся к ученому и спросил: – Ты понимаешь язык, на котором я к тебе обращаюсь?

Улугбек кивнул.

– Вслушайся внимательно… Я буду говорить медленно, чтобы ты успевал различить каждый звук, каждое слово.

Сомохов удивленно замер. Слова, которые он слышал, были ему понятны, хотя и не относились ни к одному из известных ему наречий.

Ибн-Саббах наслаждался произведенным эффектом.

– Это диалект моей родины, здесь его никто не знает… Даже ты… Но… – Он выдержал паузу. – Посвященный всегда поймет другого посвященного…

Шейх задумчиво огладил бороду.

– То, что ты принимаешь за алтарь или статую, на самом деле только кусок камня. Главное – это то, на чем стоит изваяние Иштар… Архви, не важно, как зовут эту старую кошелку. Это – последний из трех гаков, принадлежащих нам. Предки вывезли их из Атланора, перед тем как пустить город Богов на дно океана… Установка посвящения…

Он хлопнул ученого по плечу, отчего тот пошатнулся.

– Радуйся, смертный! У тебя теперь нет ограничения на развитие, как у всех остальных, твой мозг свободен, как газель в степи… Твое тело в состоянии излечить любые несмертельные раны, какими бы опасными они ни казались, ты проживешь много больше твоих современников, друзей и внуков. Ты можешь многое, а способен на большее… Теперь это твоя ноша, посвященный…

Окинув взглядом ошалелое лицо русича, араб милостиво разрешил:

– Договорим позже… У тебя много вопросов, но я устал с дороги, да и тебе надо собраться с мыслями.

3

…Пот. Соленый пот, заливающий глаза, жгучие порезы от бесконечных кустарников, пыль, забившаяся в каждую складку кожи и одежды. Костя и Захар по требованию Тимофея Михайловича отлеживались в повозках под тентами, набираясь сил, но далее здесь было невыносимо. Каково же приходилось тем, кто сейчас топал в колонне?! Толпы закованных в железо рядовых кнехтов, тысячи благородных рыцарей, десятки тысяч слуг изнывали от разошедшегося не на шутку светила.

Возможно, ситуация была бы не такой уж и плохой, если бы не новая тактика, принятая румийским султаном. Потеряв все, обозленный Кылыч-Арслан отводил остатки своих войск перед надвигающейся крестоносной армией. И везде по ходу движения тюрок многочисленным в этой местности христианским поселениям доставалось от бывшего правителя Никеи. Деревни и городки сжигались дотла, источники и колодцы заваливались порубленными телами местных жителей. Не имея возможности помешать войску паломников, Кылыч-Арслан отыгрывался на своих подданных, оставляя освободителям выжженную землю.

У вчерашних триумфаторов начался падеж лошадей – воды в редких ручьях не хватало даже людям. Стали традицией стычки за места у водопоя или в очереди у оставшихся чистыми колодцев. Бочки, предусмотрительно заполненные водой, за которые отвечал рыцарь Тимо, помогли протянуть несколько лишних дней, но что прикажете делать, если колодцы встречаются на пути войска крайне редко и почти все они завалены трупами?! Обессиленное войско шло на далекие дымы все новых пожаров, которыми сельджуки отмечали свой отход.

Несколько отрядов фуражиров, посланных в сторону от основного направления похода, бесславно сгинули в ущельях и холмах, и руководство Христова воинства решило не распылять силы. Теперь, когда на поиски еды и воды уходили многотысячные армии, ход замедлился еще больше.

Лошадей в упряжках заменили сначала на мулов, потом на волов, терпеливо сносивших тяготы пути. Эти медлительные, но замечательно выносливые животные могли, как и верблюды, днями обходиться без воды, зато, дорвавшись до источника, способны были осушить его. То, что с трудом тянула четверка лошадей, легко тащилось парой турецких волов. Те, кто не озаботился добыть или выменять их, перегружали вещи с павших лошадей на себя. Кое-кто приспособил под гужевой транспорт баранов и коз, попадавшихся в горах куда чаще.

Костя попробовал привстать. Когда они выезжали, в обозе было девятнадцать повозок с ранеными… Теперь их осталось четыре… Большинство умерло в первые четыре дня, остальные – когда начались проблемы с водой. Выживали единицы. Поправлялись в основном легкораненые или богатые паломники, способные обеспечить себе должный уход и внимание. Кнехты умирали сотнями. Паломники из бедного сословия – тысячами. Самые слабые, прибившиеся к походу юродивые и крестьяне, не перенесли и двух недель пути по безводной степи. В одну из стоянок на земле осталось лежать почти пять сотен трупов. Легкая смерть.

Их более выносливые товарищи еще держались.

Малышев вылез из повозки и прошелся вдоль вяло тянущейся вереницы медлительных животных. Местные христиане, из тех, кому удалось остаться в живых после отхода тюрок, по мере сил обеспечивали армию паломников всем тем, что удалось сохранить: едой, фуражом, но самое главное, они указывали места, где можно было раздобыть воды. Вот и сейчас около передней повозки шел один из тех бесчисленных помощников, без которых продвижение по вражеской земле было бы невозможным.

Косте показалось, что молодой сириец-проводник что-то проговорил правившему волами воину в сером плаще. Тот односложно ответил, сириец протянул руку, и маленький кусочек пергамента или бумаги перекочевал из одной ладони в другую.

Малышев задержал дыхание. Послание?! В стране, охваченной войной? Связь между воином захватчиков или освободителей, это для кого как, и незнакомым ему местным жителем скорее всего означает шпионаж!

Он поправил перевязь меча и уже собрался позвать людей на помощь, как воин, передавший записку сирийцу, повернулся в профиль, окидывая взглядом прочесывающих склон холма крестоносцев.

Костя юркнул за ближайшую повозку. Человек, передавший послание проводнику, был ему хорошо знаком. Теперь он служил в отряде рыцаря Тимо, а до этого – в дружине баронессы де Ги. Звали его Давид, а чаще по прозвищу – Пипо.

4

– Ты уверен, что это был именно он?

– Сначала был уверен, а сейчас… подумав… – Костя пожал плечами. – Жара, сам понимаешь… – Оруженосец почесал голову. – Да не… Точно он!

Горовой понимал… Понимал он то, что во время войны обвинять одного из своих воинов в предательстве без должных на то оснований было чревато… Прежде всего волнениями среди собственных солдат. Потому и не спешил с выводами.

– Слухай сюда, друже, – Тимофей Михайлович против воли перешел на артистический шепот. – То, что ты заметил, это хорошо, это правильно. Если бы мы были в Италии, то я того Давида и сам сразу кату отдал бы. Но тут надо вести себя… спокойней.

– Чего спокойнее-то? – не понял Малышев.

– Все!.. Говорю, что не надо ничога делать, пока нет уверенности. Не стоит лихоманку[65] на себя звать. Она сама придет.

– Ядреный карась!.. Ты что же, предлагаешь ждать, пока он нам воду отравит?

– Если бы он хотел, то давно б ужо патравил.

Костя недоумевал:

– Но ведь он явно общается с кем-то из врагов!

Казак пожал плечами:

– И шо? Упаси тебя Божа обвинить невиннага. Ты сперва докажи, что он зрадничае,[66] и только потом бери его за шкиворот и тяни к ответу.

Костя ошалело замер. Он ожидал явно не такой реакции рыцаря Тимо на сообщение о том, что один из его людей тайком общается с местными жителями.

– Будь тут Улугбек Карлович, может, он и что-нибудь дельнее прыдумал бы, але ж я вот что скажу. Валлийцы будут следить за тым Пипо, и кали шо, дык возьмут его в оборот. Ты тож прыглядывай. Но сам… Сам не моги! Держись в старонке… Понятно?

Костя кивнул.

– То-то ж!

5

Впрочем, слежки как таковой не было. Дорога на такой близкий Иконий[67] с его источниками отняла все силы у быстро таявшего воинства. Толпы изможденных крестоносцев, большинство из которых потеряли своих коней и значительную часть добычи, мало напоминали блистательную армию, вышедшую из-под Дорилеи.

Захар и Малышев давно брели пешком, облегчая жизнь измученным скакунам. Количество повозок в обозе сократилось с почти двух сотен до семнадцати. И все места на них занимали вода и доспехи тянущегося по краю дороги воинства.

В последние дни тюрки практически не досаждали, что расслабляло пилигримов. Отряды все более расползались, утрачивали боевой порядок. Рыцари, сохранившие лошадей, стремились к пастбищам иконийского оазиса. Измученные кнехты не выдерживали темпа, и кавалерия авангарда оторвалась от основной массы пехоты почти на день пути. Ударь из засады сейчас кто в спину христиан, и победа ему была бы обеспечена.

Но удача улыбнулась латинянам.

К середине августа армии паломников добрались до зарослей и журчащих ручьев оазиса. Потеряв почти треть людей в песках Фригии, Ликаонии и под стенами Дорилеи, крестоносцы наверстывали потерю сил доступными средствами: простые воины отмокали в ручьях и запрудах, благородные устроили охоту на немногочисленных представителей животного мира оазиса. Как ни была кратковременна остановка, она серьезно улучшила положение дел в войсках. Близость Сирии и проповеди монахов вернули пилигримам веру в победу, а слухи о собирающихся под знамена неудачливого Кылыч-Арслана воинов ислама наполнили души паломников решимостью.

Обойдя с юга степи Соленого озера, христиане устремились к Гераклее Каппадокийской,[68] где их уже ждали последние силы врага. Атаку тюркской кавалерии легко отбили рыцари графа Сен-Жиля, а затем, не дожидаясь подхода основных сил, колонны крестоносцев обрушились на мусульманских ополченцев и отряды легкой арабской кавалерии, спешно подошедшие сюда.

Завязалась жаркая битва.

6

Русичи, оправившиеся от ран, сражались в рядах немногочисленной кавалерии. Знатные господа не раз намекали рыцарю Тимо, что негоже сажать верхом простых оруженосцев, когда столько благородных рыцарей идут в атаку пешком, но казак всегда парировал эти наезды простым замечанием, что лошади были у всех, а раз они остались только у избранных, значит, для них это знак Божий. Спорить со знаками Всевышнего никто не желал. Рыцари скрипели зубами и отходили.

Дело было, конечно, не в особых милостях, а в запасливости подъесаула и в способностях раба, доставшегося Малышеву. Во время похода колонны крестоносцев часто в поисках воды разбредались широким полукругом, но удача улыбалась редким счастливчикам. А у Хоссама обнаружился редкий талант. Он чувствовал воду, безошибочно указывая еле приметные ручейки, чуть слышно журчащие в зарослях колючих кустарников. Сам выходец из Дамаска считал свои способности наследием десятков поколений торговцев, большую часть жизни бродящих с караванами по пустыням. Так что кто-кто, а русичи и люди из отряда Горового от недостатка воды особо не страдали. Раз в несколько дней араб выводил на источник, от которого они уходили, только наполнив все емкости и напоив волов и боевых лошадей. Большая часть повозок, выделенных папским легатом под начало Горового, была разбита или брошена на дороге из-за падежа тягловых животных, но одна, последняя, служила на совесть. Так что лошади у них остались. Как и у почти двух сотен воинов, примкнувших к полоцкому рыцарю в надежде на его удачу и талант пленника, слухи о котором уже ходили по всему войску.

После выхода из песков на куда более плодородную влажную равнину крестоносцы перестали нуждаться в воде, но численность отряда не уменьшалась. Люди доверяли опыту своего командира, седоусого ветерана японской кампании, бывшего подъесаула Кубанского казачьего войска, а ныне рыцаря папского легата.

У подхода к Гераклее крестоносцев ждали последние силы мусульманского запада. Хасан[69] и Данишмед[70] сумели собрать почти восемьдесят тысяч воинов, чтобы в решительной битве закрыть христианам проход в мусульманскую Сирию и к стенам Антиохии. К ним с остатками своих войск присоединился и Кылыч-Арслан. Все это было известно руководству похода. Христианское население провинций, среди которых было немало православных армян и греков, устрашенное террором отступавших тюрок, исправно снабжало паломников разведывательной информацией. И о готовящейся засаде знали. Влезть в бой в одиночку, как это случилось под Дорилеей, никто не желал, так что вожди похода старались координировать силы.

Но сражение началось, как всегда, неожиданно.

Вырвавшиеся из-за холмов у края равнины тысячи легковооруженных всадников закидали авангард провансальцев дротиками и стрелами и под Прикрытием нескольких сотен тюрок начали спешно отступать, рассыпаясь по кустарникам. Казалось, что один из эмиров мусульман случайно выкатился на христиан и теперь спешно в ужасе покидает поле боя. Греческим военным советникам и проводникам было очень тяжело удержать союзников от неподготовленной атаки. Но опытный Сен-Жиль оказался достаточно умен, чтобы прислушаться к мнению воинов, съевших не один пуд соли в войнах с тюрками. Южане, отогнав нахальных налетчиков в заросли, не углубились в узкие проходы между холмами, а вернулись к спешно подтягивающемуся остальному войску. На равнину выезжали отряды норманнов и лотарингцев.

Убедившись в том, что христиане не будут лезть на рожон, тюркские эмиры начали выводить свои войска из-за холмов. Первыми шли копейщики с высокими щитами и длинными копьями. Два их отряда, ощетинившись смертоносным ежом на манер греческих гоплитов, закрыли прямые пути к выходу из долины. Среди воинов этих отрядов большинство составляли чернокожие, что дало повод ветеранам испанских походов назвать их пехотой мурабитинов,[71] хотя греческие военспецы утверждали, что это просто нубийские копейщики с большими щитами.

Проходы между мусульманскими фалангами заполнили разномастные отряды городского ополчения, вооруженные явно похуже. На левом фланге сверкал латами строй кавалерии с непривычными для арабов и тюрок длинными копьями; лошади были укрыты ламеллярными бардами. Грек, приданный отряду Горового для координации действий с византийцами, уверенно опознал хорезмийцев, чье снаряжение и оружие очень напоминало греческих катафрактов.

Кто находился далее, рассмотреть не удалось.

Вперед вышли священники. Запыленные, со сбитыми ногами, с горящими глазами. Ряды Христова воинства опустились на колени. «Pater noster…[72]» – понеслись над землей слова молитвы.

Покачивающиеся, уставшие, перенесшие изматывающий поход, потерявшие друзей и родных… Кто-то бил себя в грудь, кто-то, зажав зубами ус, шипел клятвы, один теребил перевязь меча, второй перебирал болты арбалета.

Они не смотрели вперед. Им было все равно, кто сейчас находился на той стороне равнины. Далее если бы из холмов вышло пылающее войско Вельзевула, франки пошли бы в атаку. Слишком долго они ждали этого сражения. Слишком много вытерпели ради него.

Отряды мусульманского ополчения разошлись, выпуская на равнину толпы сельджукской кавалерии. Десятки тысяч луков тюрок, закруживших смертоносный хоровод перед крестоносной пехотой, только начали свою песню, как в рядах паломников затрубили атаку.

Вперед выехали военачальники.

Укутанный в алый плащ высоченный Боэмунд, сын завоевателя Сицилии Робера Гюискара, принц без королевства, воин, не знающий покоя с двенадцати лет… Убеленный сединами, честолюбивый и спесивый, но гордый и яростный, похожий на нахохлившегося орла Раймунд Тулузский, граф Сен-Жиль… Вытянувшийся в струнку, взволнованный Готфрид Бульонский, по бокам которого башнями возвышались его братья Евстафий и Балдуин… Дваневысоких брата-берсерка – Роберт Норманнский и Роберт Фландрский, заросшие до бровей, с секирами за плечами, с огнем в глазах… Измученный, похудевший, спавший с лица, но еще крепко сидящий в седле Адемар де Пюи, папский легат и номинальный глава похода.

Им не надо было сигнала, они все знали сами.

Мечи одновременно вылетели из ножен, и десятки тысяч криков были им ответом.

Жеребец тулузского графа затанцевал, когда хозяин заорал у него над ухом:

– Вперед! – И клинья тяжелой кавалерии устремились в атаку, обгоняя медленно набиравших ход пехотинцев.

«Deus lo volt![73]» – разнеслось над долиной. Сотня тысяч глоток поддержала клич, доводя его до исступления, до рыка, заполняя им каждый фут оставшегося до врага пространства.

Три колонны спешенных из-за потерь лошадей рыцарей с яростным воплем еще только добежали до середины равнины, когда конные отряды франков врезались в мельтешащую карусель степняков. Тюрки не стали повторять ошибок предыдущих битв и ввязываться в рукопашный бой с набравшими ход тяжелыми кавалеристами. Степняки слаженно отступили за ряды ощетинившейся копьями пехоты, продолжая осыпать крестоносцев градом стрел. Из глубин выстроившихся каре мусульманской пехоты с большими щитами на рыцарскую кавалерию хлынул поток тяжелых дротиков, с холмов ударили баллисты и катапульты, из-за строя ополчения защелкали луки пеших стрелков.

Латная кавалерия пилигримов, опрокинув шаткие заслоны, врезалась в ряды мусульманской пехоты и тут же плотно завязла в ней. Вчерашние городские стражники, ремесленники и дехкане, призванные на священную войну против захватчиков, сражались с небывалым подъемом, не жалея ни себя, ни врагов. Пленных не брал никто.

Первым затрубил отход кто-то из французских графов, потом отошли рыцари Готфрида Бульонского, начал отводить своих Рено Тульский и военачальники помельче. Несмотря на то что удар франков пришелся на слабо обученные отряды ополчения, на этот раз сарацины выстояли. Вряд ли ополченцы продержались бы долго – впавшие в раж рыцари рубили их как капусту, но лучники и копейщики сражались теперь по-новому. Вместо того чтобы метить во всадников, защищенных кольчугами и щитами, мусульмане старались поразить лошадей, вал трупов которых рос как на дрожжах. Чтобы добраться до неприятеля, многие рыцари начали покидать седла. Военачальники крестоносцев слишком дорожили своей кавалерией, чтобы всю ее потерять на половине пути. Трубы запели отход. Кавалерия уступала место колоннам пехоты.

Спешенные рыцари оправдали доверие. Увлеченные отходом всадников противника многие горячие головы из числа призванных газиев, воинов за веру, нарушили строй, стремясь достать «отступающих». Они сполна заплатили за свою ошибку.

Схоронившие друзей в песках, выбросившие добычу в придорожную пыль, Христовы воины дорвались до врага. Закованные в кольчуги рыцари бросались на копья, не замечая опасности и разя противника всем, что попадалось под руку. Ломая клинки, бросая молоты и секиры в трупах, франки хватали чужие сабли, выворачивали из мертвых рук топорики, подхватывали копья. Лава пехоты сделала то что не удалось кавалерии, христиане опрокинули ополченцев и врезались в тюркских лучников, поливавших поле боя смертоносным дождем. Рыцари ревели, как раненые туры, не заботясь о защите, они перли на врага грудью, только вперед, без оглядки.

И попались в ловушку.

Каре мусульман, прикрытые большими щитами, выстояли. Берберы, привыкшие сражаться в окружении, отбили и кавалерию, и пехоту, завалив прилегающую землю тысячами тел. Чернокожие воины по выучке не уступали латинянам, но сражались, слушая своих командиров и не нарушая привычной манеры ведения боя. Когда центр начал отступать под ударами христиан, марокканцы только крепче сплотили ряды. Зеленые флаги последователей Магомета реяли над полем брани так же, как и в начале сражения, внушая уверенность робким и укрепляя дрогнувших духом.

С холмов в бока прорвавшегося клина христиан ударили резервные отряды воинов ислама. Азербайджанские копейщики вскрыли левый фланг противника, с правой стороны ударил клин хорезмийской кавалерии. Они выделялись блестящими на солнце латами, длинными копьями и восседали на тонконогих арабских скакунах, так не похожих на европейских тяжеловозов.

Фланги крестоносной колонны, только что прорвавшей линию обороны мусульман, вдруг дрогнули и просели под ударом сарацин. Набравшие ход хорезмийцы стоптали пехоту врага, вылетев на свободное пространство. Вслед за ними, расширяя проход, устремились копейщики, секироносцы и толпы конных степняков, родовая гвардия Данишмеда.

Пешие рыцари центральной колонны, охваченные азартом боя, не сразу и заметили, что теперь им придется сражаться в окружении. Почти десятитысячный корпус христиан вынужден был под дождем сельджукских стрел отбиваться от противника, насевшего сразу со всех сторон.

…Отряд Горового епископ Адемар отвел в резерв именно на такой непредвиденный случай. Их первая атака закончилась, толком и не начавшись. Честь быть в первых рядах необходимо было доказать заслугами или длинной родословной, поэтому русичи находились где-то ближе к концу десятитысячного ударного клина. Таким образом, после безудержной скачки они так и не добрались до врага, развернув коней почти в двух десятках шагов от ближайшего сарацина. Гонец от епископа передал Горовому приказ отойти к обозникам, которых христианские военачальники держали в резерве.

Остатки кавалерии франков были отведены во фланги, на помощь двум колоннам своей пехоты, упершейся в каре берберов. И когда из провалившегося центра в тыл христиан вырвались всадники в блестящих доспехах, а затем и тюрки, когда баланс сил качнулся в сторону мусульман, закрывать разрыв пришлось кое-как вооруженным обозникам и всадникам рыцаря Тимо.

Казак не стушевался. Зычно проревев «Deus!» и добавив вполголоса несколько крайне неприличных фраз на родном языке, он послал своего Орлика в сторону высокого всадника в золотом шлеме, командующего прорвавшимися мусульманами. Около знатного сарацина скакал знаменосец с флагом, на котором был изображен меч, окруженный арабской вязью.

Чуть помедлив, за клином кавалерии потрусили и ряды пехоты. Пилигримы и слуги, монахи, конюхи и повара, ездовые – все, кто традиционно должен быть позади, с ревом неслись на супостатов, выстраивавшихся в линию. Азарт битвы. Запах крови. Опьяняющее чувство превосходства. «С нами Бог!»… Вооруженные чем попало, в стеганых куртках или порванных кольчугах, они были сильны духом… И только им.

Захар все еще плохо умел обращаться с длинным копьем, поэтому при приближении к противнику постарался прикрыться щитом и больше думал об обороне. Он направил свою лошадь по левую сторону от подъесаула. Справа в бой скакал Костя.

Хорезмийцы, прорвав строй христиан, начали разворачиваться для повторного удара в спину завязшей рыцарской пехоте, не обратив внимания на кучку всадников, стоявших в отдалении. Атака отряда Горового застала их врасплох. Но наемников все еще было почти полторы тысячи, и выходка горстки конных франков была самоубийственной.

Завязалась сеча.

Вся сила конного удара заключается в разгоне, когда то, до чего не достал копьем всадник, сметает грудью лошадь, а раненых врагов добивают копыта коней, на которых сидят товарищи, следующие за тобой. Прорвавшиеся сарацины не успели разогнаться навстречу новому противнику. Это немного уравняло шансы.

…Захар целил в седоусого крепыша в первом ряду. За долю секунды до того, как копье красноармейца должно было войти в грудь мусульманина, тот сдвинулся в сторону, пропуская острие над плечом. Копье противника врезалось в верхнюю часть щита русича, отчего тот едва не вылетел из седла. Как большинство сотоварищей, хорезмиец воевал без щита, полагаясь больше на доспехи и собственную ловкость. Уже пролетая мимо усача, Захар ощутил чувствительный удар по шее, дыхание сперло, но кольчуга выдержала. Пригодько почти услышал, как разочарованно скрипнули зубы врага – великолепный удар сабли пропал впустую.

Разогнавшаяся лошадь Пригодько врезалась в круп стоявшего следом скакуна, опрокинув всадника вместе с тонконогим жеребцом, и оруженосец оказался один на один с очередным сарацином. Копье застряло где-то в толпе, Захар хватанул врага мечом. Араб легко принял выпад на клинок и ответил уколом в область подмышки. По боку побежала теплая струя крови. Русич прижал руку с мечом и тут же получил два точных удара саблей. Один в голову, отчего лоб под стальным шлемом загудел как колокол, а второй – в инстинктивно подставленный щит. Через пару секунд русич, несомненно, распрощался бы с жизнью, но, на счастье, на сарацина налетел Трондт. Секира лангобарда врезалась в ключицу мусульманина, развалив того почти до половины. Викинг тут же схлестнулся с кем-то справа, а Захар рубанул вражескую спину в блестящем доспехе…

…Костя умудрился вылететь из седла при первом же ударе. Противник его, пропустив копье оруженосца над плечом, всадил пику в грудь лошади Малышева. Удар был так силен, что конь рухнул как подкошенный, а сам бывший фотограф полетел вперед вверх тормашками.

Приземлился он достаточно удачно, ничего не сломав. Зато в окружении врагов. Над головой блеснул топорик, но его обладатель получил от налетевшего франка копье под ребро. Справа свистнула сабля, однако и здесь помогли соратники по оружию.

Костя вытащил меч и рубанул по морде ближайшую лошадь в блестящем барде. Конь поднялся на дыбы, открывая незащищенный бок своего наездника, куда Малышев и ткнул от всей души. Потом ударил по ноге рубящегося с Горовым всадника, принял на щит саблю и ответил крутящемуся на лошади молодому сарацину… Добил раненого, но поднимающегося с колен окровавленного хорезмийца… Рядом возникло пустое седло с богатым узором. Потерявший хозяина красавец-жеребец норовил укусить нахального чужака, пытающегося сесть на него, пришлось успокоить лошадь тычком в зубы. Ощутив на спине седока, конь пару раз взбрыкнул, но покорился удилам. Вокруг были только свои. Клин франков все глубже вгрызался в ряды мусульман. Костя дал шпор негодующе заржавшему жеребцу, посылая его вперед.

…Горовой легко выбил из седла одного за другим двух противников, когда понял, что из виду исчезли и Костя и Захар. Подъесаул сдержал Орлика, давившего низкорослых арабских скакунов, подал назад. Какой-то араб как раз заносил над спешенным Малышевым саблю, и казак метнул в него свое копье. Тяжелое рыцарское копье – это не короткая легкая пика или сулица, только и рука у кубанца была крепкая. Острие вошло арабу в бок, пришпилив тело к высокой луке седла. Тимофей Михайлович подхватил саблю. Очередной противник, грамотно прикрывшись лошадью, обрушил на щит казака град ударов. Рыцарь на мгновение замешкался, как вдруг сарацин вскрикнул и схватился за ногу. Подъесаул сделал выпад, клинок на долю секунды вошел в щель шлема. Хорезмиец полетел с лошади. Слева показался размахивавший секирой Трондт, за его спиной мелькнуло лицо Пригодько. Казак крутанул Орлика в сторону Малышева, но тот уже был в безопасности, охаживая ножнами бока трофейного коня. Вокруг начали собираться рыцари. Тимофей Михайлович подхватил с земли чужое копье. Только не терять темп!

– Вперед! Вперед! – Он направил коня на отходивший строй всадников в блестящих доспехах, следом ринулась горстка храбрецов.

Туда! К военачальнику мусульман, к воину в золотом шлеме! Пока сарацины не поняли, что нападающих слишком мало, и не раздавили их.

7

Рубились они знатно. И те, кто носил на груди полумесяц, и те, чьи сердца прикрывал красный крест. Красиво рубились, яростно… и погибали. Вокруг зеленого знамени и воина в золотом шлеме таяла линия телохранителей, но еще быстрее гибли крестоносцы из отряда Горового.

Перед глазами Пригодько мельком проносились знакомые и незнакомые лица, задевая сознание только краешком. Вот свалился с разрубленной шеей Трондт, рядом скорчился Эйрик, держась за торчащее из живота копье. Бородачи-лангобарды до последнего прикрывали своего командира. Зашатался и осел весельчак Бэл. Валлиец дорого поплатился за то, что не хотел прицепить кольчужную сетку к своему старомодному шлему. Стрела гуляма вошла ему точно в основание шеи почти на излете. Куда-то пропал Чуча, под которым убили коня, позади остались пешие Ходри и Гарет.

Захар, отбросив сломанный меч, взялся за более привычное ему оружие и теперь махал секирой с остервенением обреченного, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Он упрямо держался за подъесаулом, закрывая ему спину.

…А казак пер на знамя.

Горовой быстро потерял свою фамильную саблю, застрявшую в хитросплетениях чужих доспехов, затем сломал трофейный меч и теперь крушил врагов чьим-то боевым молотом. Тяжелая болванка с острием, сидящая на конце метрового древка, проламывала любые доспехи и скидывала противников с лошадей, не давая врагу подобраться на расстояние сабельного удара.

Рядом мелькала секира Захара, с другой стороны на расторопном трофейном коне гарцевал Малышев. И казак не заботился о флангах. Только вперед! К предводителю мусульман.

Гулямы личной охраны, обеспокоенные яростным напором латинян, уже собирались увести своего господина подальше от опасности, но неожиданно в бой вмешался еще один отряд. С правого фланга на хорезмийцев набросились лангобарды Боэмунда. Оставив племянника Танкреда штурмовать каре мусульманской пехоты, предводитель сицилийских норманнов повел своих рыцарей на прорывавшихся по центру врагов. Стальной клин рассек строй тяжелой кавалерии сельджуков, отбросив часть из них назад, на копья спешенных рыцарей. Викинги, разъяренные неудачным началом битвы, крушили зажатых в теснине боя элитных всадников исламского мира, как лиса, попавшая в курятник, душит беззащитных кур. Один за другим воины в блестящих доспехах летели под ноги своих быстроногих скакунов.

На острие атаки ревел медведем неистовый Боэмунд. Высоченный сицилиец, сменивший несколько лошадей, покрытый кровью врагов от пяток до шей, одним своим видом нагонял ужас на противника. Сотня окружавших его телохранителей была ему под стать.

Предводитель мусульман сполна оценил уровень опасности и принял решение. Последовал гортанный окрик, и гулямы перед казаком разошлись, открывая прямой путь к вождю мусульман, уже вытянувшему саблю. Дважды подъесаула приглашать не пришлось.

Удар с лету пропал втуне. Сарацин ловко крутанулся в седле, припал к шее коня, и молот Горового просвистел над головой неприятеля, сбив несколько перьев с золотого шлема. Зато клинок араба распорол плащ на плечах рыцаря. Дзинькнуло, расходясь, плетение кольчуги, и по плечу Тимофея потекла кровь.

Араб играл с противником. Прекрасно обученная лошадь с грацией пантеры переносила своего хозяина с места на место, отчего саженные замахи боевого молота казака пропадали впустую. Горовой отбросил тяжеленный «клюв» и, ухватившись за луку седла, подхватил с земли чью-то саблю.

Тюрок оценил ловкость, с которой это проделали, а возможно, сыграло роль нежелание затягивать поединок. Так или иначе, но воин в золотом шлеме перестал забавляться.

Два коротких удара, принятых подъесаулом на клинок, были только затравкой. Затем последовал длинный выпад в правый бок. Казак даже не пробовал перейти в контратаку. Рубился враг превосходно: быстро, зло, экономно… Неуловимый выпад в Живот. Кони начали разносить противников, араб среагировал первым. Длинногривый турецкий скакун присел на задние ноги, разворачиваясь почти на месте. Спину Горового обожгло. Опять полетели кольца доспеха.

Русич развернул лошадь только для того, чтобы успеть заметить прямой выпад острием клинка в область ключицы. Подъесаул успел принять его на гарду сабли и тут же пропустил удар в уже окровавленное плечо. В этот момент жеребец араба умудрился вцепиться зубами в незащищенный бардом круп Орлика. Конь взбрыкнул, и израненный Горовой вылетел из седла.

При падении он потерял саблю, ушибся, застрял, попав ногой в груду мертвых тел. Время замедлило ход. Тимофей поднял голову, когда над ним зависла чья-то тень. Он далее успел удивиться блику солнца на лезвии великолепного клинка булатной стали. И услышать свист опускавшейся сабли…

…Малышев наблюдал схватку с добрых двух десятков метров. Ближе было не подобраться. Когда Горовой заменил здоровенную кочергу на саблю, Костя уже решил, что врагу не устоять, но тут же понял, что это далеко не так. Подъесаул не успевал отражать выпады противника. Араб крутился вокруг него как молния, как странная блестящая бабочка, обвив русича коконом сабельных ударов. Тимофей Михайлович пробовал контратаковать, но по фигурам тут же изготовившихся гулямов Костя понял, что шансов на победу у его друга нет никаких. Перед тем как отступить, вождь мусульман решил насладиться боем и вызвал латинянина на поединок, исход которого был предрешен.

Малышев сунул руку за пояс, нащупывая ребристую ручку револьвера, когда понял, что опоздал. Фигура товарища исчезла из поля зрения. Зато скакун вождя мусульман поднялся на дыбы, прекрасно гармонируя с красиво взлетевшей саблей его седока. Клинок упал вниз.

И грянул гром небесный…

8

И грянул гром небесный…

Именно так показалось тем, кто сражался на ратном поле. С началом схватки предводителя мусульман с главой христианского отряда большинство обычных воинов, окружавших холм, прекратили бой. Слишком уж захватывающим было зрелище.

Выстрел винтовки все они восприняли как проявление высшей воли.

Костя обернулся. В тридцати метрах позади с винтовкой в руках, пошатываясь, стоял бледный Пригодько.

…Воин в золотом шлеме, получив пулю в плечо, лишь покачнулся в седле. Покачнулся, да немного не довел саблю, так что удар, должный раскроить шею христианина до самой груди, лишь слегка задел многострадальное плечо пошатывающегося, коленопреклоненного, будто в молитве, рыцаря.

Гнедой жеребец возмущенно заржал от промаха седока, но тому было не до мнения лошади. Глава мусульманского отряда осел в седле, обмяк, уронив под ноги бесценную саблю, и повалился на руки подлетевших гулямов. Те, окружив предводителя стеной щитов, начали отход.

– Кылыч! Кылыч! – шептали тюрки имя одного из своих вождей, чей бой и мистическое поражение видело множество глаз.

Ликование охватило христиан. Крики усилились через несколько мгновений, когда всадники Боэмунда стоптали стяг ислама. Зеленое полотнище с мечом пророка какой-то рыжий бородач вырвал из рук знаменосца и бросил под копыта своей лошади. Отход кавалерии тюрок стал больше походить на бегство.

Сицилийцы не ослабляли натиск. И вот уже первый сарацин бросил оружие, за ним второй, все чаще всадники в блестящих доспехах хлестали лошадей, не заботясь о соблюдении строя. Тяжелая кавалерия тюрок, стремясь уйти от лангобардов, начала теснить собственную пехоту.

Ряды ополчения опять разошлись, выпуская навстречу смешавшемуся центру запоздавшие подкрепления.

Сражавшиеся в окружении франкские рыцари, почувствовав слабину, ударили в сторону холмов, откуда их по-прежнему поливали потоком стрел лучники сельджуков. И как финальный аккорд прозвучал крик ликования со стороны левого фланга. Там норманны Роберта Фландрского взломали каре чернокожих копейщиков.

Трубы врага затрубили отход, который быстро превратился в бегство. Костя, отыскав Горового, проследил за тем, чтобы им занялись подбежавшие Ходри и Гарет, а сам бросился преследовать мусульман. Вернулся он только через два часа. И удивился тому, что среди тех, кто собрался вокруг заботливо перевязанного Горового, нет Захара.

…Тело красноармейца нашли только под утро.

Пригодько лежал под трупами. Видимых следов серьезных ранений на нем не было, только небольшая рана справа под мышкой. Вероятно, сарацинская сабля перерезала одну из артерий и бывший красноармеец умер от потери крови. Другого объяснения случившегося быть не могло.

Винтовку, из которой он сделал свой последний выстрел, как и доспехи, прибрал себе кто-то из мародерствующих победителей. Кто именно, разобраться было невозможно. Оставалось только похоронить товарища. Его и троих из отряда Горового: валлийца Бэла и норманнов Трондта и Эйрика.

9

Похороны не заняли много времени.

Перевязанный Горовой, осунувшийся Костик, валлийцы Ходри и Гарет, опиравшийся на костыль Сальваторе Чуча, толстяк Тони, малыш Давид понуро смотрели, как пожилой священник отпевает их погибших товарищей, тела которых были завернуты в саваны. Каждый думал о своем.

– Вот ведь как жизнь сложилась… – Малышев говорил по-русски, поэтому не боялся, что его речь станет понятна кому-нибудь, кроме стоящего рядом Горового. – Погиб за тысячу лет до рождения… Ушел с одной ненужной войны, чтобы умереть в другой, такой же бестолковой.

Тимофей Михайлович молчал. Костя потер плечо, зудевшее еще с осады Ги. Слова в голову не шли. Священник тихо гундосил что-то на латыни. Остальные крестились.

Казак повернулся к товарищу:

– Домовины[74] добрай… и той нет.

Взгляд подъесаула скользнул дальше. Глаза его недобро сощурились.

– Давида не пускай никуда… Потом я сам буду с ним… гутарить…

Когда рыцарь повернулся обратно к могиле, на лице его заходили желваки. Горовой чувствовал ответственность за случившееся, за то, что не смог уберечь ученого, которого должен был оберегать, за то, что не смог спасти совсем еще молоденького Захара, сибиряка-красноармейца, меньше всех остальных расстроенного тем, что попал в другое время.

Усатый кубанец еще раз окинул взглядом фигуру щуплого итальянца, в действиях которого Костя заподозрил что-то неладное.

– Потом… – шепнул Малышев одними губами.

Горовой кивнул: подождет.

Утром к палатке, служащей русичам пристанищем, два валлийца притащили связанного и оглушенного Давида. Рыжеволосые здоровяки, выросшие среди холмов, могли, когда необходимо, превращаться в прекрасных охотников. Именно поэтому Горовой поручил им проследить за своим подозрительным слугой и принять меры, если возникнет такая необходимость.

Горцы поняли все правильно.

– Ночью он долго крутился, а после полуночи встал и ушел к тому холму. – Ходри указал направление. – Мы пошли за ним.

Продолжил Гарет:

– Он петлял как заяц. Думал сбить со следа. – Валлиец присел на корточки над бесчувственным телом. – Прошел костры охраны и дальше полез. Мы – за ним… А там – десяток бородатых и какой-то благородный… Высокий такой, с бородой и секирой. На норманна похож. Мы подождали, пока они говорить закончат, и взяли малыша. Как вы и сказали, сир.

Тимофей Михайлович выслушал этот отчет спокойно.

Итальянец заворочался и застонал. Малышев присел рядом и пощупал запястье:

– Пульс ровный.

Горовой молча взял с сундука чашку с водой и выплеснул ее содержимое на голову итальянца. Тот очнулся. Взгляд его испуганно забегал по лицам людей, окруживших его.

– За что?.. – Слова были едва различимы.

– Ты давно шпионишь за нами? – Малышев задал вопрос в лоб.

Пипо завертелся ужом:

– Я – никогда! Я просто выходил в кусты… По надобности! – Он выглядел растерянным и жалким. – Вы ошибаетесь, сеньоры! Мы же вместе с вами под Ги… Я никогда вас не предам! – Паренек так искренне это произносил, что Костя далее начал сомневаться в том, что видел недавно собственными глазами.

Но зато подъесаул был непреклонен.

– Повесить гада, – приказал он как-то буднично и совершенно спокойно.

Малышев заметил, как расширились зрачки итальянца.

– Сеньоры! Сеньоры! Вы ошибаетесь! Я только…

Закончить речь ему не дали. Два валлийца подхватили тщедушное тело и рывком подняли его на ноги. Тут же Чуча накинул заготовленную веревку на сук ближайшего дерева. Мгновение – и Давид, вцепившийся связанными руками в волосяную петлю на шее, уже стоит на каком-то чурбаке. Горовой одним ударом ноги вышиб эту неустойчивую подставку.

Итальянец выгнулся дугой под собственным весом, суча ногами в поисках опоры. Лицо его налилось краской, а вместо крика изо рта вырвался нечленораздельный хрип.

Сук не выдержал и надломился с громким треском. Пипо полетел вниз.

– Другое дерево! – Горовой теперь уже ревел. – Повесить гада, я сказал!

Валлийцы нагнулись к натужно хрипящему и пробовавшему отдышаться пареньку. Бывший дружинник баронессы де Ги откатился в сторону, внезапно вскочил и тут же полетел обратно на землю. Слуга рыцаря оказался быстрее профессиональных воинов.

– Пустите, собаки! – сипел связанный, но никто его не слушал.

Чуча набросил веревку на крепкую ветку соседнего дерева, и Горовой мотнул головой, приказывая продолжать.

– Пустите! – еще раз истошно крикнул паренек и неожиданно добавил: – Я все скажу!

Тимофей Михайлович сделал знак. Итальянца опустили на землю…

Давид говорил почти полчаса. Он был завербован еще год назад, когда некий священник, приехавший из Милана, предложил сотню солидов в год за то, чтобы он прошел обучение в некоем монастыре, вернулся потом домой и время от времени выполнял несложные поручения. Давид подумал, что служитель Божий не может требовать ничего плохого, и долго был уверен в том, что сделал правильный выбор.

Сразу после учебы ему приказали завербоваться в гарнизон замка Ги или в городскую стражу. Малыш Пипо справился с этим успешно. Затем было сказано усердно служить новым господам и ждать человека, который произнесет особое слово.

Шпион уже успел почти забыть о договоре к тому моменту, когда в осажденном городе к нему подошел незнакомый торговец. Как бы то ни было, а отработать солиды пришлось. Давиду приказали выманить из замка колдунов, помогавших баронессе, и вывести их на одну из заранее устроенных засад. Пипо все сделал правильно, но сглупил кто-то из вышестоящих. Засада оказалась слишком хлипкой для двух русичей. Захар и Костя прошли сквозь миланцев, как нож сквозь масло.

Давид клялся, что дальше он служил честно.

– Так это ты, курва, на нас убивцев слал? – недобро сощурился казак.

Паренек испуганно заверещал, что он ни разу не пробовал сам никого убить, только оказывал помощь людям, которые говорили тайные слова. А уж то, что никто из них не смог навредить почтенным господам, то, видно, Божье провидение и…

Итальянец явно что-то недоговаривал. За год на них покушались несколько раз, нападали в открытую, пробовали извести ядом. Логично объяснить, почему никто из подосланных убийц так и не смог добиться результата, никто из русичей не мог и до этого. А теперь слова Пипо только добавили сомнений. Почему они остались живы, избежав козней врага, имевшего своего человека в их самом ближнем окружении? Как это получилось?

Костя присел рядом с пленником:

– А почему ты сам нас не попробовал убить? Отравить-то вполне мог.

Глаза итальянца забегали.

– Я – нет. Никогда!

Малышев вспомнил:

– Когда стряпуха наша повесилась… Уж не твоих ли рук было дело?

Пипо молчал.

Горовой скрипнул зубами:

– И Захара ты?..

Итальянец исподлобья взглянул в лицо подъесаула, налитое кровью:

– Клянусь! Это…

Горовой взорвался:

– Змеюку пригрели! Да я тебя на дыбу! Клещами! По кусочку сам резать буду!

Шпиона подхватили с земли, казак вытащил из ножен кинжал.

– Я… Я покажу дорогу к святилищу! – выдохнул Пипо за долю секунды до того, как чей-то сапог впечатался ему в ребра.

– Стой! – Костя остановил валлийцев, бросившихся пинать связанного парня. – Ты что сказал?

Давид сплюнул сгустком крови и затравленно огляделся, после чего одним духом выпалил:

– Я покажу дорогу! Я помню!

Все обернулись к Горовому. Веры словам пленника было мало, но шанс на удачу оставался. Рыцарь скрипнул зубами.

– Не трогать! – Он нагнулся к Давиду. – Но смотри, ежели обманул…

Он поднялся и быстро зашагал в сторону ставки епископа Адемара, бросив через плечо:

– В кайданы[75] его!

Избитый паренек валялся на земле и что-то скулил, шевеля окровавленными губами.

Костя нагнулся поближе, стремясь разобрать невнятное бормотание:

– Я покажу! Покажу! Покажу! Я помню! Не трогайте! Не бейте! Не надо! – Глаза пленника горели безумием.

Малышев оставил обоих валлийцев сторожить пленника, напоследок наказав им заткнуть на всякий случай ему рот.

10

К капищу русичи так и не выехали.

Путь туда пролегал по землям, оставшимся под рукой сельджукских эмиров. Пробовать добраться до места малым отрядом было бы равносильно самоубийству. Невольным пришельцам из двадцатого столетия оставалось ждать, пытаясь по мере сил повлиять на окружающую ситуацию, направить поход в удобную для себя сторону. Тем более что и сами победители не могли определиться с дальнейшими планами.

Мнения вождей разделились.

Некоторые ратовали за скорейший переход через близкие горы. Богатая Киликия лежала на юге, и, казалось, ее, как созревший плод, осталось только поднять. Но нашлись и те, кто требовал иного. Вид заснеженных пиков пугал жителей равнин. Мусульмане, силы которых оставались все еще весьма значительными, могли устроить завоевателям настоящую бойню на узких горных тропах.

Многие не хотели рисковать, оставляя за спиной непокоренные крепости, гарнизоны которых способны были доставить им множество проблем. Предводители франков и немцев требовали обогнуть неприятную горную гряду с севера, по дороге пройдясь по богатым тамошним городам, оставшимся без защиты. Тут тебе и добыча, и дело богоугодное! Этот план активно поддерживал император Алексей, не скупившийся на щедрые подношения и еще более щедрые обещания.

Русичи, чей путь пролегал на северо-восток, тоже поддерживали эти настроения по мере сил.

В результате через пару дней войска паломников двинулись в обход гор Тавра. Отказались только несколько тысяч лотарингцев под командованием Балдуина Бульонского и сицилийцы Танкреда. Они решились идти прямо через горные перевалы.

Как ни странно, отряд Горового, разросшийся благодаря тому, что к удачливому рыцарю примкнули новые люди, сеньоры которых погибли в последнем бою, ушел вместе с Балдуином.

За день до этого епископ Адемар решил отметить своего рыцаря за его действия на поле боя. Награда была очень достойной по меркам того времени. В присутствии нескольких тысяч воинов из отряда самого епископа и стоявших на отдыхе провансальцев под звуки благодарственных молитв флажок на копье рыцаря Тимо из Полоцка был усечен. Простой вымпел стал маленьким знаменем. Горовой официально стал баннеретом, то есть рыцарем, имевшим право выводить за собой других рыцарей с их отрядами-копьями. Иначе говоря, он был произведен в военачальники, хотя и не ахти какие.

Горовой тут же попробовал собрать добровольцев и двинуть в глубь армянской области за Евфратом, где находился город Эдесса. Но епископ не поддержал это начинание, а без благословения легата привлечь сколько-нибудь значимые силы не представлялось возможным. Идти же только с двумя сотнями людей, считавших рыцаря Тимо Полоцкого своим предводителем, было бы равносильно самоубийству. Тимофей Михайлович побуянил, но сдался. И он, и Костя помнили слова Улугбека Карловича, который говорил, что Эдесса будет взята в ходе этой войны именно братом Готфрида Бульонского. Русичи верили, что при таком раскладе у них обязательно появится шанс. Потому и пошли они не на такой желанный север, а вместе с лотарингцами – в горы.

Пока русичи вместе с десятком таких же мелких отрядов только выдвигались в сторону заснеженных вершин, Танкред и Балдуин времени не теряли. Пройдя перевалы без каких-либо проблем, оба крестоносных военачальника бросились наперегонки по земле Киликии. Города, большинство населения которых составляли христиане, стремились раскрыть ворота перед завоевателями. Сокровищницы и арсеналы местных эмиров, их дворцы и имущество не успевших убраться единоверцев доставались победителям.

Гонка была азартной и не всегда честной.

Раз викинги Танкреда надавали по шеям немецким воинам, зашедшим на «чужую» территорию. В следующем городе уже рыцари Балдуина обстреляли авангард норманнов, вторгшихся, по их мнению, не туда. Сицилийцы разогнали турецкий гарнизон Тарса и взяли под контроль город, где родился апостол Павел. Местные христиане поднесли Танкреду золотой венок правителя города и попросили взять их под свою защиту. Пока он раздумывал над предложением, появились передовые отряды Балдуина. Тот не стал заморачиваться, тратить время на ненужный политес и просто предложил: «Войдем вместе и вместе пограбим этих заплывших жиром скопцов: пусть тот из нас, кто захватит больше, оставит все себе, а тот, кто может взять, возьмет!» Танкред, уже посматривающий на городок как на собственную вотчину, не пожелал делиться захваченным. И был изгнан силой. Семьсот рыцарей лотарингца выбили полтысячи сицилийцев за пределы городских стен. Пролилась братская кровь. Одни христиане резали других.

Танкред отомстил через несколько дней. Пройдя скорым маршем селение Аданы, в котором уже хозяйничал какой-то бургундский барон, сицилиец захватил богатую крепость Мамистра, разграбив ее дочиста. Когда же под стенами города появились кавалеристы германца, на их головы обрушился шквал стрел. Норманны мстили.

Все это могло бы вылиться в открытую войну, но дело в свои руки взяли простые крестоносцы и монахи, каковых было предостаточно при каждом мало-мальски значимом отряде. Под угрозой отлучения и потери большей части своих солдат военачальники примирились, распределили сферы влияния и пустились грабить дальше.

Пока на юге паломники набивали свои кошели и седельные сумки богатствами Востока, на севере большая часть Христова войска упорно двигалась в обход горной гряды, занимая один город за другим. Освобожденные селения передавались под управление местным православным общинам и легатам басилевса. Крестоносцы создавали линию, за которую можно было бы уйти в случае возникновения проблем в Сирии, плацдарм, способный обеспечить их людьми и припасами при походе на мусульманские территории.

Так продолжалось бы долго, но до некоторых вождей стало доходить, что в своем освободительном походе они не приближаются к Иерусалиму, а, наоборот, отдаляются от него. Войска повернули на юг.

Проблем было две. Первая состояла в том, что гряда Тавра к северу расширялась, так что воинству по пути в Сирию пришлось преодолевать уже не один, а несколько перевалов. Вторая была еще неприятней: пришла осень. Дожди размыли редкие дороги. Теперь по ним приходилось идти гуськом, ведя в поводу вьючных животных. Нередко одна сорвавшаяся в пропасть лошадь увлекала за собой еще нескольких. Пешие рыцари, вымотанные нескончаемыми подъемами и спусками, продавали или просто выбрасывали часть оружия и доспехов, избавляясь в первую очередь от щитов и копий. В долину к городку Марашу, где был назначен общий сбор, армия вышла обессиленной и измотанной, потеряв в этих проклятых горах куда больше людей, чем в боях при захвате городов и крепостей Анатолии.

Глава 8

ЗАПАДНЯ

1

Улугбек все чаще проводил время с ибн-Саббахом. Конечно, в его положении выбирать не приходилось, но общение с исмаилитом[76] было приятно ученому, мысли, которые тот высказывал, казались интересными, а подход к жизни и оценки происходящего – незаезженными. Иногда их беседы затягивались далеко за полночь.

Отряд мятежного посвященного кружил где-то между холмами, петляя и меняя направление движения. Возможно, так шейх пробовал запутать погоню. На ночь останавливались в мазанках пастухов и бедных крестьян, избегали постоялых дворов и караван-сараев и объезжали все встречающиеся города и большие селенья.

Услышав вопросы о местоположении отряда, его предводитель только улыбался, а все его спутники отрицательно крутили головами. Либо им не велено было разглашать эту тайну, либо они и сами ничего не знали.

Сомохов терпел. Ведь в мыслях ученого оставалась еще одна загадка, которая не давала покоя. Однажды вечером Улугбек Карлович не удержался и прямо спросил у беглого вождя сектантов, чего тот от него хочет.

Гассан рассмеялся и предложил сесть рядом. Обычно они ели всухомятку, но сегодня нукеры раздобыли двух баранов и мешок риса, так что измотанным путникам предстоял пир. Это, а может, другое что-то настроило посвященного на добродушный лад.

– Ты интересный человек, неродившийся. – Он улыбался весело и открыто. – Но иногда мне кажется, что передо мной сидит зрелый муж, а иногда – что вопросы задает ребенок.

Он налил в пиалу чаю и откинулся к стене. Улугбек покорно ждал разъяснений.

– Ты хочешь ответов?

Ученый кивнул.

Ибн-Саббах задумчиво покачал головой:

– Ты ждешь ответов, а я расскажу тебе сказку. – Он подвинул к себе блюдо с лепешками и, разломив одну из них, предложил часть собеседнику. – Так вот, давным-давно одна маленькая птичка служила при дворе большой мудрой змеи. Служила долго и никак не могла понять, почему она, способная летать под небесами, должна прислуживать той, которая не может оторваться от земли. Однажды птичка взмахнула крыльями и, взлетев на дерево, обрушила на свою бывшую повелительницу град упреков. Мол, я была твоей рабыней, а теперь – вольная. Злая ты, и все такое прочее.

Гассан отхлебнул из своей пиалы и подержал паузу, наслаждаясь эффектом. Он заметил, что лоб археолога наморщился от усилий понять сказанное.

– Змея грустно вздохнула и покорно сказала что она всегда знала, что птичка мудрее ее и достойна большего. Поэтому отныне змея будет ее рабыней, пока не заслужит прощения. Птичку порадовали слова бывшей хозяйки. Она надулась от гордости, слетела вниз, дабы потешить свое самолюбие видом удрученной бывшей госпожи, и через секунду оказалась в животе у старой мудрой змеи.

Черные глаза вперились в лицо ученого. Тому стало неуютно.

– У этой притчи есть три морали… Если хочешь, я растолкую их.

Улугбек Карлович не смог ответить, но его собеседник и не ждал ответа.

– Первая: любая победа может в любую минуту обернуться поражением. Вторая: не верь врагу. – Он снова наполнил пиалу чаем. – И третья: если дела идут не так, как должно, а неприятелю неймется, так дай ему то, что для него дорого, а для тебя не стоит ничего. А если такого нет, то пообещай…

Ибн-Саббах задумчиво потер бородку.

– Ничто так не расслабляет, как вид поверженного противника. Дай врагу лицезреть себя слабым, чтобы отвести его взгляд. А сам в это время точи саблю. – Исмаилит спохватился: – Впрочем, я что-то заговариваться стал. Ты – умный человек, тебе ведь не надо объяснять очевидное?

Улугбек Карлович повторил вопрос, который жег его последние дни:

– Для чего я вам?

Сверкнули глаза.

– Вы, франки, играете в затрикий?

Сомохов кивнул.

Араб потянулся.

– Тогда вы должны знать, что в этой забавной игре любая пешка при определенных условиях может стать ферзем, главной фигурой на поле.

– Я не понимаю…

Ибн-Саббах потер ладони:

– Главное, понимаю я… Вас кто-то хочет использовать как эту пешку, двигая через все поле.

– Для чего?

Гассан ухмыльнулся:

– Для победы, конечно. Своей победы… Теперь каждый хочет только полной победы, а вы – те самые пешки, которых не хватало на доске…

2

Спал Улугбек Карлович в эту ночь плохо. Снились ему кошмары.

…Город в глубине кишащих паразитами джунглей. Душный день только что сменился не менее изматывающей ночью. Он – маленький человек, обычный горшечник, собравшийся совершить вечернее омовение и отправиться ко сну. В маленьком дворике суетятся домашние: жена, четверо детишек, старая мать. На гончарном круге стоит доделанный кувшин, который надо поставить на сушку к другим таким же.

Усталость…

Улугбек с удивлением осмотрел свои руки. Пальцы! Четырехфаланговые, трехсуставные, длинные, необыкновенно гибкие пальцы с ороговевшей внутренней стороной. Пальцы мастера гончарного дела…

Сомохов перевел взгляд на дворик, где жена, ткачиха с цепким взором и юркими узкими ладонями, помогала его матери, обычной крестьянке.

Двор, где копошились его дети. Старший сын посвящен в гончары, двое средних – будущие воины, выделявшиеся рельефной мускулатурой и ороговевшими пластинами на груди и спине. Младшенькая, должная стать через годы жрицей Храма, поблескивала пронзительными зелеными глазами Избранницы и властными движениями раскладывала на циновке собранные за день травы. Растить в семье будущую жрицу – немалая ответственность.

Человек еще раз обвел взглядом семью и мысленно поблагодарил Богов за предоставленную честь, перед тем как склониться к тазу с водой для омовения…

Гул за спиной заставил горшечника удивленно прервать привычный ритуал. Вибрирующий звук шел с небес. С каждым мгновением он только нарастал.

Против воли губы начали шептать слова молитвы.

…Совсем недалеко от дома горшечника, во дворце из зеленого и розового камня, как раз собрался совет высших посвященных. В отличие от измененного во втором поколении, здесь собирались только галла, некоторые из них даже помнили величие своей старой родины… И объяснять им, что это за звук, не было необходимости.

Толпа высыпала на террасу дворца. Кто-то смотрел на горизонт, но большинство повернуло свои взоры к небесам, выискивая и находя на безоблачном небе тоненький след, похожий на сорванную нитку паутинки.

Самые робкие закрыли глаза. Но большинство смотрело вверх, ожидая неизбежного. Того, во что старались не верить. Того, чего думали избежать.

Зоркие даже успели заметить яркую точку, стремительно растущую по дороге к земле, чтобы, соприкоснувшись с куполом дворца, взбухнуть сгустком сметающего все пламени, кипящего буйства, от которого раскаленной лавой потекли каменные мостовые, а ближайшие дома разметало, как ветер раскидывает сухие листья. Над городом расцвел страшный цветок возмездия.

Город посвященных умер… Око за око…

…Улугбек проснулся весь в поту. Ужас все еще сковывал тело… Отдышавшись, ученый попробовал вспомнить все то, что привиделось ему во сне… Огонь, страх… Обреченность и смерть. Страшная, непонятная смерть… Озноб накатывал и отходил волнами, пока голова человека окончательно не прояснилась.

Сомохов встал, взял с лавки, стоящей у входа, кувшин с водой, щедро плеснул в чашку и жадно выпил. Спать не хотелось.

Вокруг храпели в разных позах его похитители. Сам ибн-Саббах всегда выбирал для своего сна отдельное помещение, будь то палатка, комната или даже отдельная мазанка. Но для пленника таких льгот не предлагалось.

Улугбек вытер пот и отдышался. Возвращенный исмаилитом перстень ощутимо нагрелся. Может, дело в нем? Такие сны не посещали его почти год.

Ученый попробовал успокоиться и снова прилечь. Понемногу его дыхание выровнялось. Глаза закрылись и… он почувствовал, как проваливается куда-то в глубину, в темень…

…На верхней площадке пирамиды было холодно. Утро несло свежесть улицам этого прекрасного города. Оно давало возможность каждому его жителю на какое-то время ощутить себя богачом, проводившим большую часть знойного дня в прохладе необъятных залов, у бассейнов и фонтанов. Горожане могли на пару часов забыть о необходимости заботиться о хлебе насущном, о грядках, лавках, тележках и прочих прелестях суетной жизни.

На верхней площадке, продуваемой всеми ветрами, стояли двое: толстоватый коротышка, завернутый в тогу, и обнаженный по пояс стройный белокожий мужчина в шлеме цвета меди.

– Привет, Тот! Давно не виделись.

– И тебе… привет.

Коротышка подобрал полы тоги.

– Меня послал Совет…

– Я думал, что Совет мертв, – спокойно произнес белокожий.

По его телу пробежала еле заметная рябь, отчего на мгновение за силуэтом человека проступили очертания странного существа. Будто большой, покрытый перьями крокодил завозился. Доля секунды, взмах ресниц, и вот уже только человек стоит на верхней площадке главного храма Бога-Птицы.

Двумя ярусами ниже по рядам почтительно приникших к ступеням служителей и жрецов пробежала волна молитвенного экстаза: живой бог редко являл свой истинный лик. Очень редко.

Коротышка продолжил:

– Что бы ты ни думал, но Совет есть! И его решения все так же обязательны.

Он посмотрел вниз, на спины раболепно распластавшихся жрецов.

– Мы больше не должны открыто действовать здесь.

Белокожий пожал плечами:

– Ты появился из ниоткуда… И уже приказываешь мне.

– Не я… Совет! Мне не надо объяснять тебе, что бывает с ослушниками.

Кецалькоатль удивленно склонил голову:

– Ты угрожаешь мне? Здесь?

Собеседник улыбнулся:

– Нет… Напоминаю.

Пауза затянулась. Первым ее нарушил гость:

– Ты слишком давно не был среди равных. Может, тебе интересно знать, что же случилось за то время, что ты провел, играя в Создателя?

Живой бог поднял взгляд на собеседника:

– Мне интересно.

Коротышка оживился:

– Мы потеряли много с гибелью Атланора. Много и многих… Но и приобрели немало. – Он сделал паузу. – Опыт! Горький опыт… После всего Эн-лилю не составило труда убедить Совет дать ему на время диктаторские функции. Смерть требовала отмщения. И мятежником воздалось. – Он придвинулся ближе. – После гибели основного энергетического блока большинство их тех, кто остался жив, вернулись на базу Луны. Часть даже согласилась на перевод на Красную планету, так чтобы с потерей шахт на Земле мы не потеряли добычу. Никто не требовал закрытия проекта. Но все хотели одного… Мести!

Посланник Совета еще раз посмотрел на раболепно согбенные спины молящихся людей.

– Он нашел в чащах Парванакры гнездо мятежников. Оплот посвященных, последних галла. Нашел и сжег их всех. Вместе с детенышами, женами и остатками знаний. Никого не оставил… А после выискал и уничтожил такое же селение в Нуми.

– Ирэм?

– Ирэм многоколонный… Теперь это Ирэм, стертый с лица земли…

– И что дальше?

– И искал мятежников дальше, истребляя их всех, всех, кого находил… Делал так долго… очень долго… до тех пор, пока не начали гибнуть ануннаки.

– Что?

– Не что, а как?! Ученики оказались достойны наставников. Мятежники перестали селиться открыто, зато приобрели навык мимикрии… Гусеница в листве… Они растворились среди смертных, но не оставили войну.

– Абсурд!

– Ох, если бы… Мы только выстроили новые центры добычи… И тут началось… Исчезали управители шахт, гибли начальники участков. Когда зарезали одного из верховных, Совет собрался вновь. Политика снова поменялась.

Белокожий молчал.

– Мы ушли с поверхности… Без энергетического блока нам не добыть необходимых объемов самим, значит, обойтись без смертных мы не можем. Но находиться среди них постоянно отнюдь не обязательно – простая истина… Достаточно влиять со стороны.

Белокожий молчал.

– Тебе неинтересно?

– Мне неинтересно.

Посланник вздохнул, но продолжил:

– Надо создавать большие империи. Их власти будут заботиться о том, чтобы добыть побольше золота. Кто справится лучше, того будем использовать как эталон.