/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Тысяча и один день

Тысяча И Один День

Александр Громов

Матриархат будущего. Мир амазонок ХХIII столетия: мужчины порабощены, нет ни войн, ни кризисов. Человечество изжило опасность самоуничтожения. Что может ему угрожать? Опасность приходит из космоса. Земля, летящая вместе с Солнцем к созвездию Геркулеса, вторгается в область пространства, контролируемого другой цивилизацией. Невольные «агрессоры» подлежат тотальному уничтожению. Лишь один-единственный мужчина способен спасти цивилизацию. Но кто даст ему воспользоваться плодами победы? Победитель не нужен уже никому – и ему снова готовят участь раба!

Александр Громов

1000 и один день

До появления Двускелетных люди и эксмены жили на Земле в мире и гармонии.

Новейшая детская энциклопедия, 2226 год.

ПРОЛОГ

Вибрация корпуса стихла.

Широкофюзеляжный длиннокрылый самолет наконец втащил свое толстое туловище на нужную высоту, лег на курс, и пилотесса сейчас же сбросила тягу двигателей с маршевой до экономической. Привычка. Я усмехнулся про себя. Как бы ни спешили мои сопровождающие доставить меня на Филиппинский Морской Старт «Юдифь» и сдать с рук на руки, никто ради них не почешется. И уж подавно не станет зря жечь дефицитное горючее без специального приказа, заверенного десятком подписей высокопоставленных лиц. По собственной инициативе пилотесса никогда этого не сделает, разве что для спасения судна и пассажиров в случае какого-нибудь катаклизма. И поэтому мы будем лететь не десять часов, как могли бы, а все четырнадцать.

Положим, катаклизм уже обозначился. Но до него еще два с половиной года, как считалось сравнительно недавно, – и целых два года восемь месяцев и несколько недель, по уточненным данным.

Есть еще время. Нет причины разрушать привычный уклад. Так им кажется.

Нас редко возят воздушным транспортом. Куда дешевле и практичнее доставить партию рабочих по железной дороге или по воде. Почти единственное исключение: транспортные самолеты, геликоптеры и дирижабли для экстренной переброски аварийно-спасательных бригад или, например, десантирования пожарных в горящую тайгу. Но чтобы везти одного-единственного эксмена, да еще пассажирским рейсом, да еще в битком набитом туристском классе...

Чего только не бывает.

Случайно или намеренно мы заняли место в хвосте салона. Наверное, намеренно. Эти места дольше других остаются непроданными. Мы подкатили к самолету перед самой уборкой трапа, так что нам пришлось пройти через весь салон в очень людном дефиле. Естественно, все взгляды были направлены на меня, и я уловил шепот одной девчушки: «Самец».

Она мне льстила. Как мне давным-давно объяснил один дед, самец, мужчина – это тот, кто непосредственно участвует в процессе размножения. Когда-то слово «самец» действительно было в ходу – пока правительство Конфедерации не предложило ввести терминологию в рамки реальности, заменив устаревшие ярлыки. Тот, кто участвует в воспроизводстве лишь через Банк семени, не имеет права называться ни мужчиной, ни самцом. Конечно, у него могут быть (и наверняка есть) дети, но сам он – эксмен.

Тоже, между прочим, неверный термин. Эксмен – бывший мужчина, а когда я им был?

Хорошо, что мы прибыли на борт за минуту до запуска двигателей, – у пассажиров просто не осталось времени на массовый протест. Правда, одна дамочка сразу завопила в голос, что ее-де не предупредили о том, что ей придется лететь в одном салоне с эксменом, иначе бы она доплатила за бизнес-класс, – но тут лайнер, вырулив на полосу, начал разбег, и она благополучно заткнулась.

Хотя оборачивалась на меня еще не раз. И она, и другие. Среди взглядов гневных и презрительных я заметил два-три любопытных. Как в зоопарке.

О-ран-гу-тан. Не будешь писать на пол?

Уговорили, не буду. В посещении туалета мои конвойные мне, конечно, не откажут, пусть это вам и не понравится. А смириться придется. И можете глазеть на меня сколько хотите. Так или иначе, меня доставят туда, куда надо. И об этом будет болеть чья угодно голова, только не моя. Я – груз. Который, однако, нельзя сдать в багажное отделение, вот ведь незадача.

Мои конвоиры уступили мне место у иллюминатора, за что я был им благодарен. Я летел впервые. Меня заранее заставили проглотить таблетку от тошноты и объяснили, для чего служит специальный пакет. Но меня пока не тошнило. У меня вообще хороший вестибулярный аппарат.

Как назло, самолет очень скоро вспорол низкую облачность, а когда с натугой пробил ее, выяснилось, что разрывов в облаках нет и земли не видно. Но и подсвеченная солнцем облачная кипень оказалась впечатляющим зрелищем, если смотреть на нее сверху. Временами самолет проходил низко над вспененной верхушкой какого-нибудь особенно разросшегося вверх облака, и тогда по обильно механизированному крылу пробегали короткие судорожные волны – единственное свидетельство наличия воздушных ям.

Через час заходящее солнце опустилось в облака, а через два начали разносить еду, деликатно будя спящих. Молоденькая стюардесса вздрогнула, увидев меня, и едва не выронила поднос. На ее лице под механической улыбкой проступило сильнейшее смятение: обязана ли она обслуживать эксмена? Одна из моих спутниц небрежно кивнула, вследствие чего я получил порцию жареной утки с овощным гарниром и стакан гранатового сока в придачу. Сейчас же мне была выделена еще одна таблетка. Только она мне и напомнила, что как новичок я должен чувствовать в полете некоторый дискомфорт. Но ничего подобного я не чувствовал.

Обслужив моих спутниц, стюардесса удалилась на повышенных оборотах и не появлялась в хвосте салона вплоть до следующей кормежки.

Распогодилось только к утру. Мы шли уже над Памиром – а ведь впереди лежал еще Тибет! Я с восторгом смотрел на горы. Никогда раньше я не видел гор, иначе чем на картинках и в кино.

Мне говорили, что горы коварны. Но сверху я видел лишь мир и покой. Целые бездны покоя под сенью нестерпимо сверкающих ледников.

Лед я еще увижу – если, конечно, полет пройдет успешно. Но покоя у меня не будет, это точно. Возможны периоды безделья в напряженном ожидании – но ведь безделье еще не покой.

Потом я уснул. Чересчур много впечатлений за последние сутки. Мозг не выдерживает. А когда я проснулся, мы уже летели над территорией Восточно-Азиатской Федерации, как раз над четырьмя великими реками Азии, втиснувшимися гуртом в узкий горный коридор, прежде чем разбежаться в разные стороны: пока еще маловодной Иравади и могучими Салуином, Меконгом и Янцзы. Через час-два полета лайнер покинет воздушный коридор над Южно-Китайским морем, начнет снижение, и по крылу вновь начнут пробегать короткие судороги. Мне вдруг ужасно захотелось схулиганить.

Напоследок. Почему бы нет?

Конечно, конвойные не стали приковывать меня к креслу – зачем? Куда я могу сбежать, телепортировав с самолета? За борт? Нет, знаете ли, не хочется. Убить себя при необходимости можно гораздо проще. А главное, такой необходимости нет, особенно после того как мои условия были приняты. Первая моя победа, пусть и крохотная.

Отвернувшись к иллюминатору, я осторожно задышал чаще и глубже. Если мои спутницы заметят, как я вентилирую легкие, стальной браслет немедленно защелкнется на моем запястье. Пусть думают, будто я по-прежнему любуюсь китайскими ландшафтами, взирая на них с высоты десяти тысяч метров.

Легкое головокружение показало мне, что уже достаточно. Теперь я мог не дышать три с половиной минуты, оставаясь в кресле, или минуты полторы, продираясь сквозь лиловую мглу Вязкого мира. Обиднее всего, что телепортация мгновенна... почти мгновенна лишь для стороннего наблюдателя.

А вы думали, что телепортировать так же легко, как умозрительно перенестись на энную дистанцию, причем сколь угодно большую? Правда, думали? Избавляйтесь от вредных заблуждений, мой вам совет.

Направление... расстояние...

НУ, ВПЕРЕД.

Странное это место – Вязкий мир. В нем время идет самым прихотливым образом – то в тысячи, то в триллионы раз быстрее, чем в реальном мире. В нем тьма имеет цвет. В нем можно идти в любом направлении, хоть прямо, хоть вверх, хоть вниз – в любом случае под ногами у тебя будет упруго пружинить какая-то поверхность, и именно там, где ты ожидаешь ее встретить, делая шаг. Поднял ступню или опустил ниже – поверхность окажется там, где ты захочешь ее ощутить. Это при том, что рассмотреть эту поверхность еще никому не удавалось. Вязкий мир раболепно угождает своим гостям – и равнодушно позволяет им пожинать плоды своих ошибок. Наиболее радикальные теории полагают Вязкий мир не реально существующим местом, а субъективной субстанцией, виртуальным порождением человеческого подсознания.

Очень похоже на то. Убежден: если в создании этого лилового студня все-таки участвует мозг, то уж наверняка не разумом, а дремучими глубинными монстрами, анонимными авторами кошмарных снов.

Да, это сон с вечным сюжетом: хочешь бежать, лететь птицей, а вынужден с ужасающей медлительностью проталкивать себя сквозь вязкое желе... и ужас погони за спиной.

Похоже. Но в Вязком мире совсем иной ужас: потерять направление. Заблудиться. Оказаться там, откуда невозможно выйти. Или вынырнуть там, куда не стоит выныривать.

ПОРА? ПОРА.

Хлопок воздуха при выходе из телепортации всегда менее звучен, нежели при входе, однако вполне ощутим. Особенно в пилотской кабине, не отличающейся исполинскими размерами.

Конечно, самолет шел на автопилоте. Две женщины – командир корабля и вторая пилотесса – оживленно болтали, пересмеиваясь и попивая кофе из бумажных стаканчиков. Знакомый хлопок за спиной заставил обеих вздрогнуть и обернуться – скорее с удивлением, нежели с гневом или испугом. Существует прямой и категорический запрет на телепортацию в движущемся транспорте, будь то самолет или автобус, – но и без запрета кому придет в голову рисковать собственной жизнью?

Первой заметила меня вторая пилотесса. Я видел, как у нее округлились глаза и отвисла челюсть. Струйка дымящегося кофе полилась из стаканчика ей на колени.

Едва успев сделать глубокий вдох, я нырнул вновь. Даже не обернувшись. Теперь мне предстояло сделать это в Вязком мире.

И найти обратный путь.

Я продавливал себя сквозь густую лиловую мглу, ругаясь в душе по своему адресу на чем свет стоит. Вздумалось пошалить кретину! Поиграть захотелось! Нет, приятель, твоя настоящая игра не здесь и не сейчас...

Типичное мальчишество. Непростительное. Метров сорок обратного пути вслепую. Если я слегка ошибусь направлением, то запросто могу оказаться за бортом. Имея ту же скорость, что и лайнер. Допустим, мне не разорвет легкие, – что я могу предпринять, чтобы не разбиться в брызги о Китай? Серию последовательных телепортаций вниз? На десять тысяч метров? С дыхательным аппаратом это в принципе возможно, хотя и мучительно. Но без аппарата... Беда в том, что всякой живой твари надо дышать, даже эксменам. Один-два глубоких вдоха перед каждым нырком в Вязкий мир – это минимум. А нырков штук двести... нет, заведомо меньше, учитывая набор скорости свободного падения в промежутках между нырками. Мне придется искать компромисс между необходимостью выныривать для вдоха и страхом набрать скорость, не оставляющую падающему никаких шансов, и все равно я проиграю. Допустим даже, что подо мною окажется глубокий водоем, – не все ли равно, разбиться о воду при падении с десяти тысяч или с пятисот метров?

В Вязком мире нет скорости. Лиловый клейстер одинаково статично принимает всех. Иначе телепортирующие влетали бы в него со скоростью движения Земли в пространстве – ниоткуда ведь не следует, что Вязкий мир привязан к планете, да еще к определенной ее точке. Вращение Земли тоже следует учитывать.

Все существующие теории, даже самые стройные, – лишь иллюзии понимания фундаментальной сущности Вязкого мира. Широко известны лишь его основные свойства, с которыми следует считаться, а для успешной телепортации большего не требуется. Самое главное: выныривая в нормальный мир, ты сохраняешь вектор скорости, который имел до нырка, только и всего.

ПОРА? ПОЖАЛУЙ.

Я попытался вынырнуть и подумал, что страшные истории о людях, навсегда оставшихся в Вязком мире, – вовсе не шутка.

Попробовал еще раз. И еще.

Задыхающаяся рыба, бьющаяся об лед...

Спокойно. Не паниковать. У меня очень хорошее чувство пространства и многие сотни тренировок. Я просто не мог сильно ошибиться, определяя направление и дальность обратного пути. На сорокаметровой дистанции телепортирования я ошибаюсь не более, чем на метр, – правда, в спокойных условиях...

Запомни главное и не суетись: если что-то мешает тебе вынырнуть – значит, ты еще в самолете.

Мысленно отметь свое положение в пространстве. Немного передвинься и попытай счастья еще раз. Сгруппируйся – так ты займешь меньше места. И перестань трястись, черт тебя побери! Хочется вдохнуть, да? Очень хочется? Потерпишь. Воздуха в твоих легких хватит еще на десяток попыток.

Ну и не трать его попусту.

Удачу принесла восьмая попытка – я взял влево-вверх и, вынырнув, свалился прямо в свое кресло. Задыхаясь. Все стало понятно: на обратном пути я сместился правее, инстинктивно стараясь держаться как можно ближе к оси салона, а что ушел немного вниз – так это просто ошибка. Допустимая погрешность слепой навигации.

Наверное, многие повскакивали с мест, когда по ушам ударил сдвоенный хлопок, но я этого не видел. Я почти не чувствовал, как взбешенные конвойные пристегивают меня наручниками, и не интересовался, к чему пристегивают. Какая разница! Я снова был в реальном мире, взмокший и полузадохшийся, но живой, невредимый и готовый ко всему. А главное – крайне ценный.

Настолько, что меня даже не ударили. Хотя, на мой взгляд, следовало бы. Бесспорно, мои конвойные получили перед полетом строжайшие инструкции по обращению со мной, исходящие из того, что колотить спасателя – непростительная роскошь.

С точки зрения тонущего, конечно.

Часть I

ЭКС-ФЕКС-ПЕКС

Глава 1

ГЛАДИАТОР

Какой смысл спешить, если тебя все время останавливают?

Спешащий эксмен, не одетый в специальную униформу посыльного, подозрителен уже сам по себе, ну а если он, высунув язык, мчится по тротуару не где-нибудь, а в кварталах, заповедных для праздных самцов, то подозрителен втройне. И патруль останавливал меня трижды – один раз возле бульвара Освобождения и дважды на площади Сандры Рамирес, сперва в начале ее, возле храма Первоматери, а потом в конце.

К счастью, мой пропуск не был ни просрочен, ни забыт дома впопыхах, так что мне удалось отделаться очень легко: подержали под стволами, выцедили несколько ехидных замечаний и отпустили. По весеннему теплу патрульные были настроены благодушно. Одна подножка не в счет: загремел как можно нелепее, принял жалкий вид, развлек патруль – свободен. Бежишь? Беги. Разумеется, пеняй на себя, если сослепу сшибешь какую-нибудь прохожую или испугаешь ребенка.

Будь они прокляты, эти пешеходные зоны! Пока доберешься...

Между прочим, Мама Клава зря не послала за мной мобиль с мигалкой. У охраны такой есть. Правда, двойной путь – в мужской спальный район и обратно... Но минут пять можно было выгадать, это точно.

Не сочла нужным. За Молотилкой, Диким Слоном, Самсоном или иным каким тяжеловесом небось послала бы лучшую самобеглую коляску, а ты – Молния, вот и соответствуй прозвищу. Одна нога здесь, другая там.

Бегу.

На фасаде комплекса знакомая афиша: сегодня, мол, и ежедневно аттракцион «Смертельная схватка», билеты продаются. Тут же состав сегодняшних участников: Динамит против Анаконды, Тамерлан против Саблезубого, Крокодил против Смертельного Удара, ну и так далее, а сбоку у букмекерской конторы светящееся табло со ставками. Мое имя уже фигурирует. У главного входа почти никого, зато изнутри – рев и гвалт амфитеатра. Отсюда слышно.

Служебный вход не заперт. Влетаю, и путь мне моментально преграждает охранница. Белобрысая, веснушчатая, с блеклым хвостом на затылке. Я ее не помню, наверное, новенькая. Едва успеваю затормозить в метре от нее и протянуть ей обе свои выручалочки – пропуска в центральную городскую зону и в комплекс.

– Вот, госпожа.

У охранницы на конопатом лице недоверие. Очень большое недоверие. Она не привыкла к тому, чтобы эксмены врывались в комплекс, как к себе домой. Я ей не нравлюсь. Она с удовольствием поучила бы меня хорошим манерам, но начинает с того, что долго рассматривает пропуск и тщательно сверяет мое фото с оригиналом. Оригинал после бега выглядит неважно: тяжело дышит, красен, как обваренный, и для бойца с виду жидковат.

– Все в порядке, дорогая. Это свой.

Мама Клава. Вовремя.

Она толстая, с вечно потным мясистым лицом, кое-где покрытым нездоровыми лиловыми пятнами. У хозяйки аттракциона «Смертельная схватка» неизлечимая аллергия на запах мужского пота. Но дело свое она не продает, хотя любое появление в гимнастическом зале оканчивается для нее сущей пыткой. Подозреваю, что атавизмы тут ни при чем – просто она, как добропорядочная квочка, не мыслит своей жизни без патронажа над цыплятами-несмышленышами, шумными, бестолковыми и не всегда послушными. Можно добродушно покудахтать, а можно и хлопнуть крылом неслуха. Педагога из нее не получилось, вот она и пестует бойцов.

Эту аналогию я, естественно, держу при себе. Числиться у Мамы Клавы цыпленком в выводке не так уж плохо. В случае чего она и прикроет тем же крылом – от всего, кроме противника на ринге. Тут уж как сложится судьба. Иные везунчики ухитряются удержаться в аттракционе свыше десяти лет и выйти в отставку относительно целыми, еще пригодными для какой-нибудь простой и необременительной работы. Поломанные и плохо сросшиеся кости, травмированные внутренности, надорванные щеки и уши, разумеется, не в счет.

– В чем дело, Мама? Замена?

Охранница все слышит, каменеет веснушчатым лицом и заведомо готова прямо сейчас обеспечить мне один-два перелома в воспитательных целях. Но хозяйке обращение «Мама», давно и навеки сросшееся с именем, не кажется фамильярностью.

– Саблезубый споткнулся на лестнице, увезли с сотрясением мозга. – В голосе Мамы Клавы искреннее сопереживание. – Ладно, об этом потом... Дуй в раздевалку, оттуда сразу на ринг. Выручи Маму, за ней не пропадет.

Стало быть, для массажа перед боем нет времени. Ладно, не впервой. Перетерпим.

– Я должен сделать Тамерлана? – интересуюсь.

– Умница, – восхищается она. – Успел посмотреть букмекерские ставки?

– Конечно, Мама.

Она треплет меня по щеке:

– Ну давай, ноги в руки. Тамерлан уже на ринге, публика волнуется.

Бегу, послав охраннице воздушный поцелуй. Та в тихой ярости. Еще секунда – и она исчезнет, чтобы тут же появиться передо мною, да так, чтобы я сам напоролся на электрошокер. Мама Клава, ухмыляясь, берет ее под руку и начинает обычную воркотню насчет специфических особенностей местного контингента. Слыхали, знаем. «Привыкайте, милочка, привыкайте. Не обращайте внимания на их выходки. Эти бойцы, конечно, с виду не сахар, но на самом деле они все хорошо выдрессированы, уж вы мне поверьте... Наказать?! Что вы, дорогая! Если бы я наказывала их за каждую глупую проделку, смотреть мое шоу было бы невозможно, это я вам говорю. Всякое живое существо должно иметь отдушину, иначе оно перестанет работать как следует. Кнут и пряник, а как иначе? Покажите им мельком хотя бы крошку от пряника, и можете быть спокойны, они вас не подведут...»

Эта воркотня, впрочем, еще не значит, что по окончании боя мне не грозит чувствительный электрический удар или что-нибудь в этом роде, – у охранниц свои понятия. У нас тоже. Не знаю, кто из бойцов ввел в стародавние времена эту глупую традицию, но послать охраннице воздушный поцелуй – дело святое. Нас бьют и током, и просто по морде, а случается, и по гениталиям, но традиция живет.

Уж что-что, а выделяться на общем фоне мне не следует ни в коем случае. Я рядовой питомец Мамы Клавы, только и всего. Боец по кличке Молния. Гладиатор.

Добежать до раздевалки, запереть в шкафчик городскую униформу, натянуть трико, накинуть на плечи канареечно-желтый халат с ветвящейся молнией по спине – на все про все три минуты. Амфитеатр ревет, как вулкан, сейчас там начнется извержение. Пока что Тамерлан ублажает публику картинной игрой мышц и демонстрацией того, что и как он сделает со своим противником, но публика и без того достаточно разогрета, чтобы начать крушить все подряд, если второй боец сию минуту не появится на ринге.

Охранницы возле канатов и в проходах напряжены. Они хорошо знают, как это бывает, и готовы мгновенно телепортировать на ринг. Три тысячи перевозбужденных зрительниц – это серьезно. Галерка еще так-сяк, а первых рядов надо бояться: там сплошь юницы с повышенной от рождения агрессивностью – за счет мозгов и прочих женских добродетелей. Угроза немедленного удаления с территории комплекса при первом нарушении запрета на телепортацию в его стенах (на персонал этот запрет не распространяется) плохо фиксируется в их головах.

Случалось, и не раз, что охранницы не успевали взять бойцов в живое кольцо, столь тесное, чтобы внутрь него нельзя было телепортировать. Бывало и так, что охрану просто сминали, несмотря на электрошокеры и слезоточивый газ. О судьбе иных гладиаторов напоминают лишь прокорябанные ими надписи на личных шкафчиках в раздевалке.

Иду.

Под объявление о замене участника иду танцующей походкой по специальному подиуму, вокруг меня гвалт и свист. Эй вы, смотрите на меня! Хорош? Хорош. Прожектора ловят меня и держат цепко, как бульдоги. Какая-то юная стерва, самозабвенно визжа, пытается схватить меня за край халата и получает по рукам. Охрана пока на высоте.

Это радует.

А еще – то, что мною заткнули дыру во второй схватке, а не в пятой. Публика пока еще сохраняет толику рассудка. Она даже немного разочарована: ожидала боя Тамерлана с Саблезубым, а теперь вместо одного из ветеранов вынуждена довольствоваться недавним новичком, еще не сделавшим себе имя на ринге, вдобавок сущим цыпленком в сравнении с Тамерланом. Много ли стоят мои восемьдесят пять килограммов против его ста тридцати? Передо мной монстр, вулкан, торнадо – подвижная гора мышц без единой жиринки.

Тамерлан не дает мне поднырнуть под канаты – рычит и дергается под одобрительный вой публики, изображая, будто намерен прямо тут разорвать меня голыми руками и разбросать куски по амфитеатру. На то я и Молния, чтобы обмануть его ложным движением, извернуться, проскользнуть на ринг и, оказавшись за спиной своего противника, легонько похлопать его ладонью по бритой блестящей макушке. Для этого мне приходится подпрыгнуть.

Вой и смех. Аплодисменты.

Разумеется, Тамерлан ревет разъяренным быком, перекрывая шум амфитеатра, и кидается на меня. На нем виснут секунданты, он стряхивает их (один, к восторгу публики, улетает за канаты), но на ринг телепортируют сразу две охранницы, и рефери удается уговорить моего противника немного повременить с моим расчленением.

Привычная игра, с незначительными вариациями повторяющаяся в тысячный раз. Но публике не надоедает.

Халат долой – его подхватывает мой секундант.

– Мама велела протянуть до седьмого раунда, – шепчет он мне на ухо.

Киваю: понял.

– Интересно, Тамерлан об этом знает? – полушутя говорю я.

– Обижаешь...

Вскинув руки, приветствую публику. Рев, свист и жидкие хлопки. Охрана улетучивается с ринга. Эксмены – секунданты и рефери – подлезают под канаты. Бой без правил не бокс, судью на ринге могут и зашибить ненароком.

Тут же кто-то довольно метко запускает в рефери огрызком яблока. Точно в ухо. Публика рада.

Внимание, сосредоточиться... Вопли и визги болельщиц мне не подмога, не тот случай. Во время боя нельзя обращать внимание ни на что, кроме противника, и уж меньше всего на публику. Этот бой – не до смерти, это просто шоу, но и во время шоу случается всякое...

Нет амфитеатра. Трех тысяч зрительниц не существует. Охранницы – забытый мимолетный сон. Кроме меня, во всем мире нет ничего, за исключением огороженного канатами квадрата и моего противника.

Гонг.

Мы с Тамерланом «прощупываем» друг друга. Неважно, что мы уже не раз встречались на ринге, знаем сильные и слабые стороны друг друга, изучили увертки и отработали взаимодействие. Тут другое: определить, в какой форме твой противник и какой трюк можно себе позволить, а какой нет.

Кажется, Тамерлан сегодня не заторможен, да и я тоже, несмотря на безмассажие. Мама Клава будет довольна.

Первые удары, хваты, броски не достигают цели. Так надо. Затем я должен несколько раз подряд огорчить Тамерлана, что я и делаю, угодив ему ногой в живот, ребром ладони по шее и «вилкой» в глаза. Да еще роняю его на ринг красивым броском.

«Чем больше шкаф, тем громче падает» – про него сказано. Тамерлан рушится, как горный обвал, а я хожу кругами, вскинув руки, и впитываю скромную овацию. Это только начало.

Нормальный человек после такого воздействия, разумеется, встал бы не сразу, но Тамерлан встает. Он не держится за живот, не кривит шею, и с глазами у него все в порядке. Зато он выглядит по-настоящему разъяренным, что и требуется. Взбесившаяся стихия в облике эксмена. Это зрелище, на него стоит сходить посмотреть, чтобы на час-другой проникнуться иллюзией опасности, якобы обитающей в нашем спокойном зарегулированном мире.

Следующую минуту я летаю по рингу, как бадминтонный воланчик, и испытываю канаты на прочность. Зал ревет. Тамерлан напоминает могучую катапульту, а я – ее снаряд. Но на последней минуте раунда мне удается, оттолкнувшись от канатов, взлететь птицей и в изящном пируэте угостить моего противника ногой в лицо. Красивое падение обоих, но я на ногах чуть раньше и пляшу на моем противнике, как на батуте. Гонг. Как водится, первый раунд не выявил явного преимущества одной из сторон.

Короткий отдых – и второй раунд. Этот оканчивается в пользу Тамерлана.

Третий...

Четвертый...

Пятый раунд – мой. Так надо.

Я прекрасно знаю, что «в реальности» Руслан Хабибуллин, иначе Тамерлан, уделал бы меня насмерть в три секунды. Конечно, если бы сумел до-гнать.

Публика этого не знает. Ей кажется, что я крепкий орешек и уступаю своему противнику совсем, ну совсем немножко. Вот столечко.

Ровно столько, чтобы оставаться живым на ринге вот уже шестой раунд.

Под рев публики я вылетаю за канаты, сшибаю секунданта и лишь немного не достигаю первого ряда трибуны, в то время как секундант – достигает. Он рискует вместо меня, а я одним прыжком взлетаю на помост и, сделав сальто над канатами, приземляюсь уже на ринге. Аплодисменты.

Тамерлан начеку. Громадной ручищей он ловит меня, как муху, и со свирепым рычанием несколько раз бьет головой в лицо. Вслед за тем я опять куда-то лечу и обнаруживаю себя распростертым на ринге. Надо мной парит в воздухе Тамерлан – сейчас он обрушится на меня всей тушей и превратит в мокрое месиво. Мой позвоночник треснет, ребра рассыплются, черепные кости отскочат друг от друга, как однополярно заряженные, и мозги ударят в потолок... Этого-то и ждет с нетерпением социально нестабильная молодежь с первых рядов, забыв о том, что ни одна из сегодняшних схваток не должна окончиться смертью.

Но ничего подобного не произойдет: мой противник попрыгает на мне, а когда ему надоест, начнет швырять меня, молотить по болевым точкам, отрывать мне уши или откручивать конечности – выбор за ним. По окончании экзекуции секунданты отнесут в угол то, что от меня останется, и приведут в кондицию к началу решающего раунда.

Мне скучно. Господи, почему не скучно ИМ?! Нет, не понимаю...

На седьмом раунде я показываю всем, что все-таки я – Молния. Кручусь, верчусь, вьюсь ужом, не даю к себе прикоснуться, зато сам не упускаю случая достать не столь поворотливого Тамерлана. Он обескуражен, а я с канатов неожиданно делаю сальто через его голову и сразу же заднее сальто с захватом коленями головы противника. Это мой коронный номер. Движение бедер – и голова Тамерлана с внятным хрустом поворачивается на недозволенный угол. У мертвеца подгибаются ноги, он валится мешком. Зрители ревут от восторга, а я с ожесточением пляшу на трупе, пока меня не оттаскивают. Готово: чистая победа.

Иных, кстати, у нас не бывает.

Чтобы унести Тамерлана с ринга, требуются усилия четверых крепких служителей. Я ухожу последним, приплясывая и приветствуя зал поднятыми руками. Конечно, теперь уж никаких воздушных поцелуев! Публика – это святое. Гойко Молотилка однажды забылся и получил от охранницы такой разряд, что потом недели три дергался и заикался.

В меня летит всякая всячина: обертки, огрызки, банановая кожура, пустые банки из-под напитков и ничего опасного для жизни. Публике понравилось, проигравшие простили мне потерю ставок. Если так пойдет дальше, через несколько месяцев я стану одним из фаворитов в шоу Мамы Клавы и начну проигрывать бой за боем, пока ставки на меня не упадут. А тогда...

Неужели публика не понимает этой простейшей механики? Или мы так смачно убиваем друг друга, что деньгами пустоголовых юниц распоряжаются голые инстинкты?

Очень может быть. Социально нестабильная молодежь глупа – иначе не была бы социально нестабильной в нашем ухоженном мире. Кто поумнее, того на «Смертельную схватку» не заманишь. А толпа – и вовсе организм особенный, мозг у нее один на всех, и тот спинной.

– Как это выглядело со стороны, Мама?

Красная, распаренная, словно сама только что сошла с ринга, где ей не очень повезло, она тем не менее находит для меня улыбку:

– Замечательно, Тим. Я очень довольна тобой, мой мальчик...

Отчего-то она вздыхает совсем не радостно.

Это настораживает.

В раздевалке крепкий запах пота. Намусорено. Как обычно, Тамерлан, огромный, голый и волосатый, обтирает себя бумажными полотенцами и швыряет их на пол, вместо того чтобы сразу пройти в душ. При виде меня он иронически подмигивает левым глазом – правый заплыл.

– Нормально?

– Угу, – отвечаю я, осторожно щупая нос и подбитую бровь. Переносица вроде цела, но нос уже опухает и спустя час-другой дойдет до кондиции спелой сливы. Ребра побаливают, но умеренно. Дышать нетрудно, значит, переломов нет. – А ты?

– Что мне сделается...

– Покажи хоть раз, как ты это вытворяешь, – прошу я.

– Что «это»?

– Хруст позвонков. Только не говори мне, что ты ими и хрустел.

– Нет, конечно, – улыбается Тамерлан и производит горлом короткий смачный треск. – Вот так примерно.

Я пытаюсь повторить – с более чем скромным успехом.

– Так лягухи в болоте квакают, – не без удовольствия замечает Тамерлан. – Потренируйся без меня денек-другой, а если ничего не выйдет, брось. Не каждому это дано. Жак Ягуар был классный боец, а тоже не умел.

Самомнение у Тамерлана отменное: все-то он умеет лучше других... Я решаю сменить тему:

– Что это Мама вроде не в себе?

– Привет! – Тамерлан делает вид, что поражен моей неосведомленностью. – Ты ничего не знаешь, что ли?

Я неопределенно пожимаю плечами. Что это я, интересно, обязан знать?

– Откуда? Вчера меня тут не было, да и позавчера тоже...

– Так это не позавчера началось. Контору-то нашу прикрыть решили, вот так вот.

– Удивил! Ее уже год прикрыть пытаются...

– Теперь точно, – безапелляционно говорит Тамерлан. – Совет Цензоров разразился постановлением: запретить все зрелища, культивирующие грубую силу и жестокость, как растлевающие молодежь, дискредитирующие женское начало и не ведущие к социальной гармонии. С нас и начали.

– Муниципальный совет? – интересуюсь я.

– Если бы. Федеральный. Так что неделю-другую Мама Клава еще побарахтается, сунется туда-сюда с протестами и подмазкой, а потом – все. Можешь искать себе новую работу.

– Не проблема.

– Тебе – да, ты техник, – невесело ухмыляется Тамерлан. – А мы училищ не кончали...

Судя по вою амфитеатра, сильно приглушенному на пути по коридорам к раздевалке, на ринге следующая пара. Зрители не жалеют голосовых связок.

– Интересно, где теперь эти сопливки будут отводить пар в свисток? – риторически спрашиваю я.

– А ты не знаешь?

К сожалению, я очень хорошо это знаю.

– Неделю-другую, говоришь?

– Если не меньше.

– У Мамы Клавы хорошие связи...

Тамерлан качает головой.

– Не поможет. Если уж с самых верхов пошло, дело труба. На месте Мамы я бы вообще не дергался.

– Тебе трудно оказаться на ее месте... Кстати, не знаешь, почему Мама вызвала именно меня?

Он пожимает плечами:

– Полагаю, не случайно. После Саблезубого у меня наилучший контакт с Ураганом, потом с тобой. А Ураган сегодня занят в другой паре.

– Как это Саблезубого угораздило?..

– У него не просто тяжелое сотрясение, у него еще перелом свода черепа, – сообщает Тамерлан и вдруг ухмыляется: – Это я ему устроил.

– Зачем?

– Много знал. О тебе.

– Откуда?

– А я знаю? Проворонили мы где-то. Он, дурак, не сообразил, что с такой информацией ему самому крышка. А так хоть жив останется... может быть. Но не заговорит еще долго, это точно.

Под тугими горячими струями не очень-то поговоришь – приходится кричать. Лучше уж вовсе не раскрывать рта. Для говорильни лучше подходит не душ, а раздевалка, когда в ней не толкутся посторонние. Там всего один замаскированный микрофон в вентиляционной отдушине, да и то мы давно замкнули провода. Никто и не хватился.

Пока мы смываем пот и молчим, если только фырканье считать молчанием, я лихорадочно соображаю: откуда Саблезубому стало известно обо мне то, чего ему знать совсем не следовало? Видеть мою тайную способность в действии он ну никак не мог. Стало быть, кто-то сболтнул – но кто из пятерых, включая сюда Тамерлана, мог это сделать? А главное, насколько широко пошла утечка?

Говорили же мне: мало-мальски надежная конспиративная ячейка должна состоять максимум из четырех человек, считая и руководителя, а никак не из шестерых! Тут даже не обязателен провокатор: бойцы из шоу Мамы Клавы – люди в большинстве простодушные, кто-то мог случайно проболтаться дружкам за кружкой пива...

Оказывается, холодный озноб с мурашками под горячим душем – это вполне возможно.

Раздевалка уже не пуста: в ней сидят Ваня Динамит, чей бой уже закончился, и Гойко Молотилка, вообще не задействованный в сегодняшней программе. Оба наши. Один застегивает пуговицы, другой одет и переодеваться в трико явно не собирается.

– Ты-то чего сюда заявился?

– Тебя, дурака, повидать, – усмешливо отвечает Гойко, а за усмешкой – я вижу – припасена порция яда. Сейчас Молотилка попытается испортить мне настроение.

– Ну и как я тебе – нравлюсь?

– Насчет Саблезубого уже знаешь?

– Угу.

– И гадаешь, от кого из нас пошла утечка, так?

Медленно качаю головой:

– Я в предатели никого не записываю...

– А в болтуны? – прищуривается Гойко.

– Не знаю... Да что ты на меня так смотришь? Честное слово: не знаю.

– Он не знает, – сообщает Гойко Ване Динамиту, будто тот от рождения туг на ухо.

Ваня молча кивает. Молчит и Тамерлан, хотя ему еще неизвестно то, что, кажется, знают Динамит и Молотилка.

Я свирепею, но не показываю виду. Это трудно.

– Знаешь, так говори. Кто из нас?

– Ты.

Обвинение столь дико, что из меня выскакивает нервный смешок.

– У тебя с головой все в порядке?

– У меня-то да, а вот насчет тебя не уверен.

Это уже по-настоящему смешно. Гойко хочет еще что-то сказать, но я вклиниваюсь в паузу:

– Погоди, давай разберемся. Ты хочешь сказать, что я сам – сам! – разболтал кому-то о своем... о своей аномальности? Так? Я правильно понял?

– Ты не разболтал, ты сделал хуже – показал. Три дня назад в бою с Саблезубым. – Гойко каменеет лицом и вбивает в меня слова, словно гвозди. – Вспомнил? Конспиратор! Ты показал это Саблезубому и вместе с ним трем тысячам баб! Трем тысячам!

Пытаюсь возразить – и не могу. Так и стою с раскрытым ртом, а Молотилка молотит дальше:

– Тебе на себя плевать – это только твои проблемы. Тебе плевать на нас – хрен с тобой, ради дела мы много чего перетерпим! Но тебе, оказывается, плевать на наше дело – вот тут мы будем возражать, имей в виду...

– Может, объяснишь? – недовольно басит Тамерлан. – Я ничего не понимаю.

– Чего тут не понять! – рявкает Гойко. – Этот придурок телепортировал!

– Вы бы все-таки потише, – замечает Ваня Динамит.

– На ринге телепортировал? – Тамерлан не верит ушам.

– А то где же!

– Сбавь, говорю, – рычит Ваня.

Тамерлан всей глыбой поворачивается ко мне, вид у него ошарашенный. Но ничего забавного в ошарашенной глыбе я сейчас не наблюдаю.

– Что скажешь?

– Какая там телепортация – так, пустяки, – морщусь я, кривя губы. – Какие-то сантиметры, никто ничего и не заметил... – И вдруг взрываюсь: – Ну не мог я иначе уйти от захвата, никак не мог! Не успевал! Этот отморозок из моих ребер рагу бы сделал! Вы что, Саблезубого не знаете? Да и не сознательно у меня это получилось, а как-то так, само собой... Инстинктивно. Притом ведь не заметил же никто, разве нет?

– Кроме Саблезубого, – догадывается Тамерлан. – Так вот откуда он...

– Не только он, но и я, – мрачно сообщает Гойко. – А может, и еще кто-то.

– Ты что, тот бой видел?

– В записи. Мама Клава припрягла поработать в фильмотеке – ну знаешь, все эти эффектные вырезки для обучения новичков... Раз просмотрел – вижу, что-то не то. Два просмотрел – точно, так не бывает. Просмотрел по кадрам – вот она, телепортация, сомнений нет. – Гойко указывает на меня. – На одном кадре этот кретин аж полупрозрачный...

– Ну и ты что? – Это Тамерлан.

– Затер тот кусок, конечно. А ты что думал? Стало похоже на технический сбой. Но вот один ли был фильм и одна ли копия – это вопрос.

Лихорадочно соображаю. Телетрансляции того боя, разумеется, не было по той самой причине, по какой уже пятый месяц не проводятся схватки до смертельного исхода, – запрет Совета Цензоров. С этого они начали свои действия против шоу Мамы Клавы и иных развлекательных мероприятий, не отвечающих целям воспитания масс в конструктивном духе, и скоро нас закроют. Трансляции не было, но в зале не одна стационарная камера, и мы не знаем, сколько их было задействовано. Кроме того, кто-то из зрительниц вполне мог снимать бой ручной камерой. Теоретически копии фильма могут находиться где угодно, Гойко ликвидировал лишь самую явную опасность.

Ой-ой, скверно-то как...

– Положим, чтобы догадаться, что в том фрагменте не все чисто, надо быть специалистом и смотреть внимательно, – рассудительно говорю я. – В конце концов, ты же сам понял, что к чему, лишь при покадровом просмотре...

– Нет, вы видели? – изумляется Гойко Молотилка. – Он адвокатствует! Он нас успокаивает! Ребра свои пожалел! На нас ему плевать, а ребер жалко! Ну, Тимоша, ну, надежда всех мужчин Земли и окрестностей! Ну, светлая голова! Никто, кроме него, ничего не поймет, и точка!..

– Да виноват я, виноват! – ору я и под взглядом Вани сбавляю тон. – Сам, что ли, не вижу? Непроизвольно получилось, но все равно – моя вина! Доволен теперь?

– Не с чего тут быть довольным, – бурчит Ваня.

Гойко молчит, думает и в конце концов машет рукой:

– Ладно... Была не была. Будем надеяться, что дальше нас утечка не пойдет. А тебе урок на будущее.

Таких уроков в моей жизни до случая с Саблезубым было уже три, но о них Молотилка не знает. Тем лучше. Возродившийся с некоторых пор миф об эксмене, способном телепортировать, – иное дело. Собственно, этот миф существовал всегда, и всегда над ним смеялись. Кроме того, последнее место, где будут искать такого уникума, – аттракцион «Смертельная схватка».

А не слишком ли я становлюсь самонадеянным?

Вполне возможно, и для этого есть причины. Мне двадцать семь лет, четырнадцать из них я знаю о своем уникальном качестве, более того, с некоторых пор о нем осведомлены еще несколько человек, а я все еще жив и на свободе – единственный телепортирующий эксмен в мире.

Угроза для одних. Надежда для других.

Мы молчим. Наконец Молотилка ухмыляется и произносит:

– Ты бы хоть рассказал, как оно ТАМ...

– Где?

– Ну в этом твоем Густом мире.

– В Вязком мире, – поправляю я машинально. – И он не мой. Как тебе сказать... Как в киселе. Причем темно, как в... как в большом чане с крышкой, а внутри чана – кисель.

– Трудно двигаться?

– Не то слово.

Гойко вздыхает.

– Слушай, а почему бы тебе не попробовать взять туда кого-нибудь из нас?

– Неужели непонятно? – пожимаю плечами. – Я же тебе приносил школьный учебник по телепортации.

– Ну.

– Что «ну»? Ты читал или нет?

– Читал, но...

Мне становится стыдно. По насупленному виду Гойко сразу можно сказать: он не читал. И не мог прочесть. Он, оказывается, неграмотен, а я его мучаю. Половине эксменов грамотность ни к чему. Максимум – прочесть вывеску или предупреждающую надпись «Только для людей». Черт меня побери с моим высокомерием технаря, с моей бестолковостью и поганым языком!

– Читал, но не все понял, – моментально прихожу я ему на выручку. – Ладно, попытаюсь объяснить на пальцах. Скажем, ты везешь тяжело нагруженную тележку. Пока ты катишь ее по ровному полу, проблем нет. Но вот тебе надо вкатить ее в дверной проем с порогом. Легкую тележку ты перекатил бы через порог без труда, тяжелую – уже с натугой, а со слишком тяжелой лучше вообще не мучиться – ничего не выйдет. Понятно? Так и с телепортацией. Это называется сопутствующей пороговой массой, у каждого индивида она своя. Чуть-чуть увеличивается тренингом... многолетним и довольно изнурительным. Рекордсменки могут проносить в Вязкий мир килограммов до тридцати, а кому-то и одежда на теле кажется неподъемной ношей. Той же Маме Клаве. Ты хоть раз видел, чтобы она телепортировала? А ты заметил, какое оружие и снаряжение у охранниц, патрульных и спецназовок? Легкое! Так что извини, с тобой на закорках у меня просто ничего не получится, мой личный рекорд – двенадцать килограммов сопутствующей массы...

– Похудеть, что ли, – натянуто улыбается Гойко. – Нет, не буду, пожалуй. Лучше ты тренируйся, только не здесь...

Он замолкает вовремя – слышны шаги в коридоре. Двое служителей помогают добраться до раздевалки Витусу Смертельному Удару, отделанному на ринге Даней Крокодилом. Витус постанывает и вяло перебирает ногами. Судя по многочисленным пластырям, прилепленным там и сям к бритой голове и громоздкому туловищу, он уже побывал у фельдшера, а судя по тому, что его ведут, а не везут на каталке, повреждения можно считать незначительными, оклемается сам. Трещины в ребрах или легкое сотрясение мозга – ерунда. Любому из нас случалось покидать ринг в худшем состоянии.

Вся тройка едва не промахивается мимо двери раздевалки – у Витуса солидная инерция. Пыхтя, его влекут к банкетке у стены, он рушится мешком, и банкетка крякает.

Служители переводят дух, но не уходят. Похоже, им велено отмыть, одеть и доставить домой пострадавшего, где ему предстоит провести несколько дней в своем жилом блоке, меняя на себе припарки и пластыри и скрипя зубами всякий раз, как захочется поесть или попить, потому что рот у него надорван и на щеку наложено два шва. Сейчас-то ему вкололи немного обезболивающего, и он не в состоянии оценить всю гамму ощущений.

– Не повезло?

В ответ Витус рычит и изрыгает. Если выполоть из его тирады брань и междометия и тем самым сократить ее на порядок, претензии Смертельного Удара сводятся к следующему: вокруг него сплошное махровое паскудство, а с Даниилом Брудастым по прозвищу Крокодил он еще побеседует, он ему еще припомнит! Скотина же: велено выиграть – ну так и выигрывай, никаких возражений, а зачем всерьез-то увечить? Классный боец выбыл из кондиции на неделю, но что до этого Маме Клаве? Да ей, парни, все равно! Она вон Тима Молнию на ринг выпустит или какого иного сопляка – мало ли их ногами сучит, в аттракцион просится... Ей на нас – тьфу!..

– Брось, – басит Тамерлан, – расслабься. У Мамы Клавы жить можно. Не то беда, что Крокодил перестарался, а то беда, что в последний раз, наверное...

Витус, оказывается, не в курсе предстоящих перемен. Ему объясняют, он хлопает глазами и растерянно матерится. Что бы этот бугай ни говорил о тяжкой своей доле, даже он понимает, где кнут, а где пряник. Точнее, где кнут не так часто гуляет по спинам, а пряник иногда виден хотя бы издали. Образования у него нет, как и у большинства бойцов. Карьера чернорабочего его не привлекает, а иной перспективы не предвидится. Ясно, что районная комиссия по рабочей силе распорядится по-хозяйски, то есть упечет его туда, где физические стати в цене, например на строительство Байкало-Камчатской железной дороги. С таким плечевым поясом хорошо ворочать шпалы.

Пока я одеваюсь возле своего шкафчика, Тамерлан просвещает Витуса, как ранее просвещал меня: так-то и так-то, мол, против федерального Совета Цензоров Мама Клава бессильна, шоу доживает последние дни, поскольку растление молодежи и социальная гармония. Что-то с чем-то, видите ли, несовместимо.

– Совсем не из-за этого, – возникает вдруг один из служителей со своим мнением.

Молчал бы лучше. Но у болтунов язык живет сам по себе и ничем не управляется, так они устроены.

– Ну? – спрашивает Гойко Молотилка в наступившей тишине.

Над служителем нависают грозовые тучи, а ему и невдомек. Прежде чем начать говорить, он облизывается и вообще страшно доволен, что может поучить уму-разуму больших мускулистых дядей. Он недавно здесь работает и еще не уяснил себе, что большие дяди могут его самого поучить за невежливость. На первый случай, конечно, легонько, по самому безобидному варианту. Например, задвинут шкафом в угол – кукуй там, пока кто-нибудь не выручит, и соображай, стоит ли впредь так бесцеремонно лезть в чужой разговор.

– Ну?

– Мне брат рассказывал... – начинает служитель с воодушевлением, но не тут-то было.

– Откуда у тебя брат? – презрительно перебивает Гойко.

– Близнец. Мы потом уже встретились, случайно... воспитывались-то, знамо дело, в разных интернатах, а год назад просто-напросто столкнулись на улице нос к носу. Совпадение, в общем. Даже мимо прошли, а потом оглянулись одновременно. Гляжу и не верю: второй я...

– Ну и что?

– Он в мэрии работает, уборщиком. Бамбук его фамилия, Гоша Бамбук. Большой человек. Ну и слышал недавно разговор: мол, развлекательные шоу – это только начало, речь идет о тотальном перераспределении рабочей силы, так что развлечениям и всему второстепенному – хана в первую очередь, и растление молодежи тут ни при чем. Программа вот-вот пойдет полным ходом.

– Чья программа? – прищурившись, интересуется Гойко.

– А я знаю? Но не городская, это точно. То ли федерального правительства, то ли бери еще выше...

– Гхм. А чей разговор-то был?

– Бабский, понятно...

– Я спрашиваю: кто разговаривал? Твой братец Бамбук может отличить мэра от посетительницы?

Брат Бамбука теряется:

– Не знаю... Не, только не посетительницы... Чинуши какие-то. Да, вот еще что: очень одна из них негодовала, что рабочих у них берут и с городского благоустройства, и с транспорта, и отовсюду, откуда только можно взять, и никто толком не знает, для чего. Если так пойдет дальше, то скоро людям придется вместо эксменов заниматься физическим трудом! А вторая ей: это что, мол, вскоре будем сокращать все необязательные производства, ну, легкая там промышленность, косметика, предметы удобства...

– Не врешь?

– Вот еще! Я брату верю, он разыгрывать не станет.

Не у меня одного отпала челюсть – ошарашены все. Витус – и тот прислушивается, хотя вряд ли понимает, в чем дело. Этого по большому счету и мы не понимаем. Хмыканье, кряхтенье, озадаченный мат, и ничего больше.

Если оно и вправду так, как нам только что было наболтано, стало быть, в нашем мире происходят какие-то сдвиги, смысла которых мы пока не можем уловить. «Тотальное перераспределение рабочей силы», надо же! Любопытно знать: чего ради? Кто разворошил уютный муравейник?

И тут в дверь раздевалки всовывается конопатая физиономия мальчишки на побегушках:

– Эй, Молния! Мама Клава хочет тебя видеть. Прямо сейчас, одна нога здесь, другая там.

– Зачем еще? – без всякого удовольствия интересуюсь я.

– Небось премию тебе хочет отвалить за сегодняшний бой, – подмигивает мальчишка. – Я видел, как ты дрался. Класс! Ты беги скорей, а то она передумает...

– Бегу, бегу, – ворчу я.

Одет? Одет. И обут. Даже причесан. Волосы пока мокрые после душа, но это ничего. Главное, вымыт и не послужу причиной очередного приступа аллергии Мамы Клавы.

Делаю всем ручкой. Тамерлан и Динамит провожают меня озабоченными взглядами. Гойко Молотилка идет дальше – наклоняется к моему уху:

– Поосторожнее...

Показываю одними глазами: понял, мол.

Глава 2

МАЛЬЧИК

Я давно заметил: во многих старинных книгах герои обожают рассказывать читателю свои биографии и делают это тем более охотно, чем меньше в биографиях примечательного. Что ж, это их право. А право читателя – не читать. Но, как бы то ни было, я последую их примеру, тем более что в моей биографии кое-что примечательное все же было.

Год своего появления на свет я знаю точно: юбилейный, сто пятидесятый от первой телепортации Сандры Рамирес. Даты рождения не знаю, конечно, да и не понимаю, признаться, для чего ее надо знать. Ну какая мне, собственно, разница, сколько усиков у пшеницы или капель в облаке? Я не агроном и не метеоролог. Или ножек у тысяченожки – действительно тысяча или меньше? Никогда не считал. Так и с днем рождения: чем больше забиваешь голову всякой ненужной шелухой, тем более гулкой она становится. Так нас учили, так я думаю до сих пор. Это у женщин, иначе говоря, настоящих людей, есть смешной обычай праздновать день и чуть ли не час рождения. Все-таки они особенные, раз находят в этом удовольствие.

Понятия не имею, к какому возрасту относится мое первое детское воспоминание, – годам к двум, наверное. Если что-то и запоминается в таком возрасте, то только события экстраординарные, чаще всего связанные с нестерпимой физической болью или столь же нестерпимой обидой. Потом на воспоминания накладываются сны и выдумки, и уже трудно понять, что и как было на самом деле.

Конечно, я плакал и топал ножкой, потому что взрослые тети страшно кричали друг на друга. Только от одной из них исходило тепло, притом сильно заглушенное страхом, другие же были опасны, им не нравился мой плач, их следовало прогнать или убежать от них, если прогнать не получится.

Прогнать плохих тетей не получилось. Помню, как та, хорошая тетя стремительно подхватила меня на руки и, вместо того чтобы утешить, неожиданно грубо запечатала мне ладонью рот и нос. Это было так несправедливо, что я начал вырываться и даже не очень хорошо запомнил лиловую мглу, внезапно окутавшую нас с тетей со всех сторон.

Потом – спустя минуту или год? – мне стало плохо. Очень-очень плохо, и доброй тети не было поблизости, чтобы помочь мне или просто пожалеть. Наверное, я умирал, но в конце концов все-таки не умер.

Много, много позднее мне объяснили, что я глотнул Вязкого мира, попытавшись дышать там, где дышать нельзя. Последнее понятно каждому, кто хоть раз в жизни телепортировал: кому придет в голову набрать в легкие клейкого коллоидного киселя? Разве что ребенку-несмышленышу, бьющемуся в истерике.

Более-менее непрерывными мои воспоминания стали лет в пять. Как все мальчишки, я воспитывался в закрытом заведении. Подъем, отбой, тихий час – и ни шагу за изгородь. Отведенная нам территория была достаточно велика, чтобы мы могли играть в войнушку, «стреляя» друг в друга из-за кустов или фехтуя на палках. Воспитатели – все эксмены и все как один нервные – ходили со стеками и хлыстами. Специальных порок не было, но мало кто из нас не носил багровой отметины поперек спины или пониже. За крик и плач запросто можно было схлопотать еще одну или две. После нескольких опытов каждый из нас понимал, что лучше не реветь. Или, по крайней мере, делать это тихо и не на людях.

Изредка по территории прохаживалась директриса нашего питомника, пожилая костлявая дама с вечно брезгливым выражением на высохшем желтом лице. Тогда наши воспитатели впадали в лихорадочную активность и стеки чаще соприкасались с нашей кожей. Временами то один, то другой воспитатель подбегал к директрисе, повинуясь едва заметному кивку, и стоял навытяжку, смиренно потупив глаза, пока она с властным презрением указывала ему на такое-то и сякое-то упущение. Упущений не быть не могло: ну что, в самом деле, мужики могут знать о чистоте и порядке? Так, самые азы, и то не очень твердо.

Мы боялись желтолицую. Мы прятались от нее где только можно, а если не успевали укрыться, страдали ужасно, даже если ретивый воспитатель обегал нас стороной. Один раз я поймал ее взгляд, когда на глаза ей попалась серая травяная лягушка, выгнанная нами из канавы на асфальтовую дорожку. Точно с таким же гадливым выражением она смотрела на нас, и мы не знали тогда, что ей помешало приказать воспитателю сделать с нами то же, что и с лягушкой: убить и убрать. И напуганный воспитатель хлестнул лягушку хлыстом со всей силы и почти перешиб надвое. А потом взял за лапку и отнес в мусорный бак.

Разумеется, она (то есть директриса, а не лягушка) отвечала за нас и волей-неволей была обязана беречь. Наверное, с нее спросили бы в случае какого-нибудь упущения – как с заведующей фермой за падеж или недостаточный привес молодняка. Нас кормили – невкусно, но сытно. Когда кто-нибудь из нас заболевал, его без канители отправляли в изолятор, где фельдшер ставил ему горчичники, заставлял пить таблетки и невкусную микстуру, а иногда делал уколы. Уколов и горчичников мы побаивались, но не слишком: фельдшер был пожилой, добрый и толстый, с большими грустными усами. Как и мы, он жил при питомнике и никогда никуда не уезжал.

Помимо директрисы, женщин в питомнике не было. Мы знали, что где-то во внешнем мире они все-таки есть, но не имели представления, каковы они и отличаются ли хоть сколько-нибудь от нашей желтолицей владычицы. Нам казалось, что не очень, но мы все-таки стремились попасть наружу – из чистого любопытства, предполагая не без оснований, что, кроме женщин, в большом мире есть и многое другое, не всегда враждебное.

Забор был сплошной, бетонный и очень высокий, взобраться на него не удавалось никому. Ни одно пригодное для лазания дерево не росло настолько близко к забору, чтобы был соблазн проползти по ветке и оказаться на ТОЙ стороне, хотя бы на пятиметровой высоте над землей. Но заглянуть на ТУ сторону нам все же удавалось: во-первых, с тех же деревьев, а во-вторых, когда ненадолго распахивались главные ворота, чтобы пропустить грузовик или автобус. В первом случае мы видели лес за забором, во втором – пыльную дорогу с кюветами по обочинам.

Ах, какие враки о Большом мире рассказывали в спальне после отбоя воспитанники, обладавшие даром воображения! Какие небылицы выдумывали вдохновенные лгуны – дух захватывало! На самом деле мы питались крохами информации, добытой у взрослых, и уже учились ловить редкие моменты благодушия воспитателей, с тем чтобы вовремя и непременно обиняком задать тот или иной мучительный вопрос с надеждой получить ответ. Мы постигали первые уроки наивной хитрости. Помню, как я специально простудился под ледяным дождем, чтобы попасть в изолятор к доброму фельдшеру с грустными усами и мучить его расспросами, но переусердствовал, схватил двустороннюю пневмонию и едва выжил.

Ни одной девчонки мы не видели, но точно знали, что где-то есть такие существа, и представляли их себе уменьшенными копиями директрисы – маленькими, костлявыми, желтолицыми и злыми созданиями. Годам к шести или семи я точно знал, что у всех девчонок есть мамы и этим они отличаются от нас. Из мам каким-то образом рождались девочки. Кто родил (что бы это ни значило) нас и как мы возникли, если никто не рожал, – оставалось мучительной загадкой, великим простором для домыслов.

Один из воспитателей, правда, брякнул, будто все появляются на свет одинаково. Значило ли это, что мы тоже родились? А если так, то у каждого из нас тоже когда-то была мама.

Я не забыл ту добрую тетю, несмотря на то что она обошлась со мной грубо и пыталась утащить в вязкую лиловую мглу. Быть может, она и была моей мамой?

Потом я догадался: наверное, у других воспитанников тоже когда-то были мамы, только они умерли. Мы уже знали, что такое смерть: один малыш из младшей группы был укушен большой полосатой осой по имени Шершень, зашелся в визге, а потом раздулся, начал хрипеть, и его навсегда забрали в изолятор. Добрый фельдшер не смог его вылечить, и его усы висели печальнее обычного, потому что у него не было нужного лекарства. Наверное, так и мамы: у кого из них рождается мальчик, те умирают, а у кого девочка – живут. Значит, моя мама умерла.

Догадка как догадка – ошибочная, но по-своему логичная.

С четырех лет нас заняли общественно полезным трудом. Мы подметали дорожки и приводили в порядок лес внутри забора, то есть собирали опавшую листву, веточки и шишки в большие кучи в специальных местах, после чего кто-нибудь из взрослых устраивал из куч костры, территория питомника окутывалась едким дымом, и с нее на день-другой исчезали комары. К сожалению, дымные костры чаще горели осенью в листопад, а к тому времени комары сами собой пропадали без всякого дыма.

Работать плохо было невыгодно, а увильнуть от работы, спрятавшись в кустах, было невозможно: лентяев наказывали взрослые, а на отлынивающих доносили мы сами – из чувства обиды и справедливости, я полагаю. Однако по-прежнему часто лоза гуляла по нашим спинам без видимой причины.

Причина хронической озлобленности наших воспитателей открылась мне в позднем отрочестве, когда я уже в совершенстве освоил пользование сексатором. Наши воспитатели были кастраты или в лучшем случае искусственные импотенты – все до одного. Тогда же я содрогнулся, сообразив, к чему могла бы привести иная ситуация, и мысленно возблагодарил женскую мудрость, подсказавшую какой-то важной персоне мысль раз и навсегда избавить нас от посягательств. Нет, уж лучше стеки и хлысты...

Дважды в день мы становились на молитву перед часовней Первоматери. Один из воспитателей, исполнявший обязанности младшего жреца, монотонно заводил хвалебную песнь, а мы, как могли, подтягивали. Раз в год приезжал жрец более высокого ранга и устраивал большой молебен, чему мы радовались: в такие дни нам не давали работы, правда, и петь приходилось до хрипоты. Отсутствие слуха и голоса не считалось уважительной причиной для молчания, да мы и не отлынивали: как не попеть немного в честь полубогини, подарившей когда-то в невообразимо далеком прошлом жизнь и людям, и нам?

Честное слово, я обожал Первоматерь, хранил под подушкой открытку с изображением Храма в далеком городе Найроби, где в драгоценном саркофаге покоятся ее священные останки, и несколько лет спустя был ошарашен, когда мне попытались разъяснить: под священными останками Первоматери понимаются ископаемые обломки костей самки австралопитека, прозванной Люси и, по мнению науки, являющейся прямым предком людей, иначе говоря, все-таки Первоматерью. Само по себе это не вызывало возражений, но, когда я вдобавок узнал, что Люси была грязным карликовым существом с отвисшими до пупа молочными железами и дряблым морщинистым чревом, изнуренным частыми родами, что она выкапывала из земли какие-то корешки и выковыривала грязными пальцами термитов себе в пищу, – я полез в драку. Наверное, мне было легче лишиться руки или глаза, чем веры. Но произошло обратное: мои руки и глаза остались при мне, синяки и шишки зажили, зато вера в святое... н-да... Вера либо есть, либо ее нет. Когда из-под моей веры вышибли подпорки, она рассыпалась в крошку.

Вначале была рана. Мало-помалу она затянулась. Впоследствии исчез и шрам. Иные запрещенные религии меня не привлекли, и то место души, которому следовало быть наиболее прочным, рухнуло, словно карстовый провал, явив пустоту. Мне и посейчас нечем ее заполнить.

Бесспорно, у эксменов есть душа, нам это объяснили, но душа особого свойства. Лишь лучшие из лучших среди нас могли по смерти надеяться попасть в Рай, нерадивым же предстояло быть ввергнутым в Черное Ничто. Разумеется, и в Раю души эксменов должны были подчиняться душам людей, но это нас не пугало, мы привыкли подчиняться. Пугало Черное Ничто, несуществование, уход в никуда.

И все же страх перед хлыстом действовал сильнее.

С восьми лет нас начали учить читать, с девяти – писать, в десять попытались обучить счету и четырем действиям арифметики. Учили мало – по часу, максимум по полтора часа в день. Гораздо большее внимание по-прежнему уделялось общественно полезному труду, который теперь усложнился: прополка огорода, сбор с картофельных кустов вредного полосатого жука, уборка в помещениях, иногда мелкий ремонт или покраска чего-нибудь. Свободных часов оставалось мало. Насколько я помню, мы тратили их на изобретательные, но неизменно безуспешные попытки преодолеть забор.

Зачем? Наверное, просто для того, чтобы на несколько минут ощутить свободу, а потом вернуться. Думаю, никто из нас не помышлял всерьез о побеге – хотя бы потому, что мы не знали, что ТАМ, и только догадывались, что лес вокруг питомника не бесконечен. Мы хотели вырваться, но не знали, куда и зачем.

Как-то раз над питомником пронеслась буря и повалила старую березу так, что она кроной легла на забор. Наверное, поверх забора шла какая-то сигнализация, потому что уже через час, несмотря на завывания ураганного ветра, мостик на ТУ сторону был ликвидирован с помощью бензопилы.

Однажды лопоухий Женька, мой дружок, шепнул мне на ухо с заговорщицким видом:

– Ч-шш... После работы – у кривой сосны. Не пожалеешь.

Разумеется, в нужное время я был у указанного дерева, и Женька, улизнувший, как и я, от недреманного ока воспитателей, повел меня к забору. Низинка, где заросли крапивы стояли жгучей стеной и вырастали вновь столь упорно, что их отчаялись когда-нибудь свести, была мне, разумеется, хорошо знакома и не представляла большого интереса. В ответ на мое недоумение Женька поднял воротник курточки, втянул сколько мог руки в рукава, заранее поежился и коротко бросил:

– Пошли.

Конечно, крапива не хлыст, но тоже вещь малоприятная. Однако в самой ее гуще возле бетонной стены обнаружился сюрприз – яма полуметровой глубины, заполненная прелой листвой и всяким лесным мусором. Я сразу все понял, да и у Женьки горели глаза.

– Подкоп, да?

– Угу. Мы хотели сверху, а тут, оказывается, вот как можно... Кто-то когда-то начал копать. Но не докопался.

Мы выкинули из ямы мусор и начали копать, ковыряя землю сучками, выбрасывая ее пригоршнями, и за этим занятием едва не прозевали построение на ужин. Естественно, у нас хватило ума сообразить, что запачканные руки и колени – не то зрелище, которое следует являть воспитателям. Наверное, наши предшественники, начавшие подкоп, не были столь осторожны.

Мы работали в глубокой тайне, не посвятив в наш замысел никого (хотя лично у меня язык чесался неимоверно – рассказать) и вообще соблюдая все конспиративные предосторожности. Земля поначалу оказалась довольно податливой, отчего края ямы вскоре начали осыпаться. Пришлось рыть не только вглубь, но и вширь, сводя яму на конус. Мешали древесные корни. Потом пошла сплошная глина. Вдобавок мы могли посвятить рытью никак не более часа в день. Все же спустя неделю глубина ямы достигла нашего роста, а проклятый бетонный фундамент и не думал кончаться, наводя нас на унылые мысли.

– А может, оно такой же глубины, как и высоты? – высказал я однажды вполне фантастическое предположение, имея в виду под «оно» наш бетонный периметр.

Женька подумал и мотнул головой:

– Не, Тимк, вряд ли. Ты знай копай! Устал – вылазь, я покопаю...

Вскоре зарядили дожди, и наша яма до половины наполнилась мутной жижей. Мы условились продолжить подкоп, как только установится хорошая погода.

Она так и не установилась: вся вторая половина лета выдалась холодной и дождливой. А в конце лета нас, однолеток, однажды построили в длинную шеренгу и примерно каждому второму велели сделать шаг вперед, выкликая поименно.

Мне – велели. Женьке – нет.

Больше я никогда его не видел и не знаю, закончил ли он все-таки наш подкоп, а если закончил, то чем для него это обернулось. Нас, вышедших вперед, увезли сейчас же, дав десять минут на сборы. По правде говоря, собирать было особенно нечего.

Я и сейчас думаю, что у Женьки ничего не вышло с тем подкопом. Вернее, мне долгое время хотелось так думать. Было бы обидно, если бы получилось у него одного, без меня.

Но что бы он нашел на той стороне?

В тот день я увидел еще одну женщину, уже вторую и совсем не похожую на нашу директрису. Если та напоминала старую, пусть и ухоженную лошадь, то эта – лихую наездницу. Она была, наверное, вдвое моложе и вдесятеро красивее нашей прежней владычицы, а двигалась стремительно и порывисто, причем с такой уверенностью, что, казалось, стены должны были рассыпаться в прах при ее приближении, а столетние ели – выкапываться из земли и удирать на корнях. И у нее были на то основания. Стены, конечно, не падали, и деревья вели себя прилично, а вот телепортацию мы увидели своими глазами.

Она направилась к автобусу – весело, танцующей походкой – и вдруг исчезла с легким хлопком. Я не сразу понял, куда она делась, и очень удивился, заметив ее уже сидящей в автобусе рядом с водителем. Такое вот чудо. Кто-то из наших не выдержал, показал пальцем – и, естественно, тут же получил по рукам.

Так на одиннадцатом году жизни я впервые покинул пределы питомника. Нас загрузили в автобус и куда-то повезли. Везли долго. В автобусе резко пахло топливом и резиной, так что меня почти сразу начало мутить, и дорогу я запомнил плохо. Зато догадался повернуть голову и прочитать вывеску на воротах: «Министерство трудовых ресурсов Славянской Федерации. Мужской подготовительный интернат имени Юдит Полгар».

Все-таки наше заведение именовалось интернатом, а не питомником.

Из подготовительного интерната имени Юдит Полгар нас перевезли в интернат-училище имени Марины Расковой. Вскоре я узнал, чем знамениты эти люди: если первая наглядно доказала преимущество человеческого ума над мужским, обыграв в какую-то умную игру всех самцов на планете, то вторая водила в бой крылатые армады и лично погасила развязанную неразумными самцами общемировую бойню, уничтожив двумя бомбами город Нагасима, главный оплот мужского шовинизма.

В этом интернате я прожил лет семь. Территория была большая, побольше даже, чем в подготовиловке, хотя, в сущности, тот же загон с деревьями, подстриженными кустами и аккуратными дорожками. Не лес, а скорее парк. За его благолепием, понятно, следили мы сами: сегодня, скажем, первая группа, освобожденная ради такого случая от занятий, стрижет кусты и газоны, метет дорожки, завтра вторая и так далее. Семь возрастных групп, семь дней в неделе, очень удобно. Пожалуй, мы даже любили выходные дни – это когда можно выйти на дорожку и помахать метлой. А зимой – лопатой.

Глубже всего мы изучали два предмета: ремесло, выражавшееся в умении работать по дереву и металлу, а также новейшую историю, начинающуюся, как известно, от первой телепортации и Великого Пути Обновления, указанного Сандрой Рамирес. Было и еще кое-что: основы природоведения, математика вплоть до подобия треугольников, черчение, устный и письменный интерлинг, правила личной гигиены, уроки пользования сексатором и тому подобное – но самое интересное, конечно, происходило в мастерских. Здесь решалось, кто на что годен. Иных тупиц после нескольких неудачных опытов вообще не подпускали к станкам сложнее циркулярной пилы, кто-то навеки застрял на сверлильном или шлифовальном, многие освоили токарный, а некоторые, в том числе и я, со временем были допущены к фрезерному, да еще с программным управлением.

Наслаждение, иначе не назовешь это чувство, когда вместо брака у тебя впервые получается настоящая деталь, пусть поначалу и простенькая. А уж когда полностью освоишь хитрый станок, научишься за ним ухаживать и заставишь его работать, как тебе хочется, чем заслужишь сдержанную похвалу мастера, – наслаждение вдвойне! Песня! Оргазм!

Но и наказывали нас уже не хлыстом, а электрошокером. За мелкое нарушение можно было схлопотать слабый разряд, особенно если выказать покорность и сознание вины, – зато участники драк карались свирепо и беспощадно. Кое-кто потом навсегда остался заикой. Говорили, что несколько лет назад при усмирении особо буйного экземпляра наши наставники перестарались – у того остановилось сердце, и фельдшер оказался бессилен запустить его вновь. Правда это или выдумка – не знаю.

Наверное, выдумка. Не представляю себе эксмена, которого было бы невозможно утихомирить электрическими ударами. Или у него было не все в порядке с психикой.

Друзей, таких же верных, как Женька, я себе не завел, но приятелей хватало. Некоторых я помню, хотя зачем – неизвестно. После училища я с ними не встречался.

А периметр там был – ну, я вам доложу! Забор всего-навсего трех метров ростом и не сплошной, а из стальных прутьев. Понятное дело, поверху сигнализация, так что не перелезешь, зато сквозь прутья смотри наружу, сколько хочешь, и на дерево лазать не надо.

Степь там была. С перелесками. И никого народу, хотя вдали и угадывались какие-то строения. Вероятно, их обитательницы были не слишком довольны соседством с училищем-интернатом и старались не совершать прогулок в его направлении.

Вплоть до одного случая.

Даже не помню точно, сколько мне тогда было лет, – наверное, тринадцать или около того. Вышло так, что меня давно не наказывали, и я набрался наглости. Однажды, когда выдался свободный час, я прямиком пошел к воротам нашего заведения и заявил старому сухонькому привратнику, что хочу выйти.

Он оторвался от созерцания извивающегося дождевого червя, атакуемого голодной жужелицей, поднял голову и посмотрел на меня с большим интересом:

– А зачем?

Вопрос не поверг меня в смятение – я был слишком возбужден для этого.

– Низачем. Просто хочу.

Привратник не двинулся с места, но передвинул морщины на лице в новое положение.

– Гм... Хочешь, значит. Гм-гм... Это замечательно. Ну что ж, обоснуй свое право хотеть, а я тебя внимательно послушаю.

– Ну... это... Мне просто хочется, – выдавил я куда менее уверенно. – Почему мне нельзя выйти?

– А почему тень направлена в сторону от света? – спросил старик. – Почему солнце греет, а ветер холодит? Почему идет дождь? Почему жук кусает червяка, а не наоборот? Почему ночью на ясном небе можно разглядеть невооруженным глазом примерно три с половиной тысячи звезд, а не сто тысяч и одну? Как ты думаешь?

Я пожал плечами и сказал, что не знаю. Вопросы показались мне редкостно глупыми. В самом деле, какая может быть связь между ограничением моей свободы и тенью? Какое мне дело до звезд и полудохлого червяка?

– Потому что все в мире устроено рационально, а значит, наилучшим образом, – ответил старик, с удовольствием наблюдая мое замешательство. – Ты знаешь слово «рационально»?

Я знал. Рационально – это когда деталь у тебя получается в наименьший срок и при минимуме отходов. В общем, как мастер нас, неумех, учил, тыча носом в гору напрасных стружек, так я и ответил.

– О! – сказал старик, подняв кверху палец, и, по-моему, обрадовался. – При минимуме отходов! Это важно. Это даже главное, если по большому счету. Вот с главного и начнем. Как ты думаешь, с чего это вдруг человечество встало на Путь Обновления?

– С открытием способности людей к телепортации, – пробубнил я заученное. – С Сандры Рамирес.

– Очень хорошо. По истории, вижу, успеваешь. А ты случайно не задумывался: существовали ли иные пути?

Я угрюмо молчал. Мне было совершенно ясно, что этот говорливый старичок никогда не выпустит меня за ворота интерната. Хотелось повернуться и молча уйти, но я все-таки остался. Обида обидой, а любопытство любопытством. До сих пор никто из взрослых не спрашивал моего мнения – все просто учили.

– Не было иных путей! – пронзительным петушиным фальцетом выкрикнул вдруг привратник и добавил тише и проникновеннее: – Не было, понимаешь? Совсем. Если не считать те пути, что вели человечество прямо в могилу. А ну-ка скажи мне: что было в мире до становления на Путь?

– Ну... этот... патриархат был, – нехотя припомнил я первые страницы учебника. – Мужское иго... Женщинам... то есть людям слова не давали сказать... Ну, там, раздробленность мира, войны всякие...

– Правильно, – перебил он. – А почему, знаешь? Очень просто: потому что мужик по сути своей охотник, хищник, в азарте и алчности не знающий преград, а настоящий человек, то есть женщина, – собиратель и хранитель всего самого лучшего. Стабилизирующее начало, иначе берегиня. Без Сандры Рамирес, Ханны Гертлиц, Маргарет ван Хаймс и Анастасии Шмалько тебя в худшем случае не существовало бы вообще, а в лучшем случае ты сейчас ползал бы по помойкам в поисках пищи. Вроде крысы, только хуже. Гния заживо. Скажи-ка, ты голоден?

Я помотал головой.

– Ну то-то. Если бы вам давали историю более подробно, ты знал бы, что лет двести назад трезвые умы представляли себе наше время совсем иначе. Перенаселение – раз. Полное истощение ресурсов вследствие перенаселения и нерационального хозяйствования – два. Голод и вымирание миллиардов людей вследствие истощения ресурсов – три. Потеря немногочисленными сытыми цели и смысла бытия, наркотики, деградация и вырождение – четыре. Без всяких войн загнали бы себя в каменный век, озверели бы и начали с увлечением грызть друг другу глотки. Да что там прогнозы – уже в то время недоедало две трети населения Земли. А сейчас?

Великим спорщиком я не был, но тут начал возражать, больше из принципа, чем по сути. Очень уж мне не понравилось, что кругом прав этот дедок, а не я. Короче говоря, среди тех, кого наши мастера-наставники допустили только до циркулярной пилы и рашпиля, был Генка, до училища воспитывавшийся в подготовительном интернате имени Софьи Ковалевской. Вот он-то и рассказывал, как на территорию их интерната, расположенного где-то на юге посреди ковыльной степи, иной раз заползали степные черепахи. Их ели. «Глядишь – суповой набор ползет. А то еще в золе можно запечь. Вку-усно...»

Пронять старичка этим рассказом мне, однако, не удалось ни в какой мере.

– «Вку-усно»! – передразнил он. – Я тебе о голоде, а ты мне об изысках. Он голодал? Нет? Тогда оставим твоего дружка в покое. Сейчас на Земле живут шесть миллиардов человек и четыре миллиарда эксменов, причем сыто живут! При необходимости Земля прокормит еще столько же, если не больше. Забота о потомстве, практическая евгеника! Почти повсеместный отказ от наркотиков, включая табак. И причина всей этой благодати – женщины! Женская твердая рука. Размеренность, порядок и разум. А ты говоришь – выйти!.. С какой стати? Потому что тебе так хочется? Дави в себе первобытные желания, и будешь жив. Мало того, дашь жить другим, включая тех, кто еще не родился. Свободы захотел? Относительная свобода, милый мой, бывает на необитаемом острове, да только кому она нужна, такая свобода? Понял? Иди.

Полминуты назад я бы и сам ушел с удовольствием, но тут уж остался из чистого упрямства. С какой стати мною будет командовать привратник-калека? Только сейчас я заметил его кривую ногу и палочку, прислоненную к скамейке. А старик пожевал губами и, видно, забыл, что прогнал меня. Слова из него выскакивали складные и помногу.

– И экология, – продолжал он. – Ты смогом когда-нибудь дышал? Я тоже нет. И не хочу, потому что представляю себе, что это такое. Помню еще по рассказам. А теперь и в мегаполисах дышится почти как на природе, – а почему? То-то же. Ты городскую свалку пять на пять километров когда-нибудь видел? Вечно горящую? А свалку радиоактивную? Поверь на слово: никогда не увидишь. Их нет. Производство, особенно химическое, – только безотходное. Или, скажем так, почти безотходное. Дорого, но жизнь на Земле того стоит. Ничего одноразового, кроме того, что само распадается за неделю. Долговечность и ремонтопригодность! Никакого морального старения – только материальное! Есть автомобили старые и новые, но не бывает автомобилей немодных! Никто не купит бытовую технику, которая развалится через два года, потому что никто ее не произведет и не продаст. Тем более никто не выбросит на помойку работоспособную, но вышедшую из моды вещь. Загрязнение среды – лишь абсолютно необходимое, с последующей рекультивацией. Вырубил дерево – посади три и добейся, чтоб выросли. Чистота и красота, понял? Осетры в реках, фазаны в степях. Антропогенная... в смысле, человеческая нагрузка на природу еще и теперь ниже, чем природа способна выдержать. Это плохо? А энергетика? Ты ветряки в степи видел?

Я сердито сказал, что не видел, и дед обрадовался:

– А ты сходи посмотри прямо сейчас! Во-он туда, за третий корпус и налево. Там в одном месте их можно увидеть. Тоже мне, исследователь мироздания, все ему сразу вынь да предъяви. Ты начни с малого! – И старик, потеряв ко мне интерес, вновь принялся следить за поединком жужелицы с издыхающим червяком.

Разобиженный, ругая про себя привратника на чем свет стоит, я и пошел за третий корпус начинать с малого: глазеть сквозь решетку на ветряки. Их и в самом деле можно было разглядеть сквозь чахлый перелесок. В общем-то ничего особенного: километрах в двух от интерната довольно-таки лениво вращалось около трех десятков огромных пропеллеров на стометровых мачтах. День был тихий, но я сообразил, откуда в ветреную погоду приходит низкий дрожащий гул, заставляющий резонировать оконные стекла в наших спальнях. А уже через несколько секунд все на свете ветряки навсегда перестали занимать мое внимание.

За оградой была девочка. Ну, девочка и девочка, скажете вы, что тут особенного? Однако попытайтесь поставить себя на мое место. До того дня количество виденных мною женщин с высокой точностью равнялось четырем, и все они отнюдь не отличались юным возрастом. А это существо, по-видимому, было даже младше меня!

Платьице. Первоматерь моя Люси, я впервые видел платье! Голые побитые коленки, ссадины и болячки, смазанные зеленкой, – ну все как у нас! Тем не менее я сразу понял: она не такая, как мы, она иная. И вслед за осознанием этого простого факта немедленно явилось раздражение. Безумно захотелось оказаться рядом с ней – не знаю зачем. Может быть, чтобы прогнать. Какого черта она делает возле нашей территории?

Девочка собирала грибы. Ее лукошко было до половины заполнено крепкими пузатыми боровиками вперемешку с огненными лисичками, и она, нимало не интересуясь корпусами интерната, растущими по ту сторону периметра, старательно шевелила прутиком траву, то и дело приседая, чтобы срезать очередной гриб. А потом, как видно, почувствовала на себе мой взгляд. Во всяком случае, мне так кажется, поскольку не припомню, чтобы я издал хоть какой-нибудь звук.

Мгновенный страх – вот что я увидел в ее глазах. Так пугаются, обнаружив поблизости большого хищного зверя или какую иную буку, – и моментально успокаиваются, заметив, что бука заключена в прочную клетку.

Не знаю, какого зверя она во мне увидела, но уж явно не из тех, к кому хочется подойти поближе и кинуть через решетку кусочек печенья. Более того, справившись с первым страхом, окинув меня взглядом, исполненным высокомерного презрения и едва ли не гадливости, эта сопливка немедленно вернулась к сбору грибов, как будто меня не существовало!

Возьмите скальпель и попытайтесь найти в живом теле душу. Искромсайте, но найдите. Найдя – плюньте в нее.

В этот момент я перестал контролировать себя.

Не знаю ни одного тихони, кому хоть раз в жизни не случалось сорваться с нарезки, а тихоней я не был. Кажется, я зарычал и завыл, как зверь. Я и был зверем, готовым кинуться в драку и загрызть, клубком бешеной ярости. Забыв о том, что передо мною стальные прутья решетки, я рванулся вперед...

По идее, я должен был удариться об ограду, уподобившись разъяренному бабуину в вольере, и быть униженным издевательским смехом девчонки – конечно, если бы та удостоила меня хотя бы такой реакции. Вместо этого вокруг меня сгустилась лиловая тягучая мгла, сопротивлявшаяся моим движениям, словно клейстер или мазут. Я даже не удивился в первые несколько секунд и не испугался, а продолжал яростно рваться вперед, не видя куда, раздвигая собой вязкий лиловый кисель, зная только, что рвусь вон из опостылевшей клетки...

По счастью, я не сделал ни одного вдоха. Впрочем, задержать дыхание в Вязком мире показалось мне столь же естественным, как в воде. И даже не мне показалось, а моим рефлексам. Странно, ведь я никогда не опускал голову в воду, да и негде было. Мы не купались. По сей день процент эксменов, умеющих плавать, чудовищно низок. Никаких бассейнов и ванн – только душ.

А потом я выскочил из лилового киселя – как раз тогда, когда моя ярость начала сменяться закономерным страхом. Так что, когда я внезапно оказался на траве между оградой интерната и девочкой, еще неизвестно, кто из нас был больше напуган.

Пробежав по инерции еще несколько шагов, я остановился. Очень крепко озадаченный. Вывалившись из мира, где «все не так», я даже не сразу сообразил, что «не так» в привычном солнечном мире на крохотной лужайке между оградой и перелеском.

– Ма-а-ма-а-а!...

Вот что было не так: кричала девочка, совершенно белая от ужаса. Лукошко она уронила, и крупный боровик с коричневой шляпкой выкатился из него на траву. Дикий, грязный, отвратительный зверь, вроде гиены, вырвался на свободу!

– Ма-а-а-а-ма-а-а!..

Невольно попятившись, я зажал ладонями уши. И сейчас же девчонка, подхватив лукошко, пустилась бежать – только пятки засверкали. Теперь ужас почувствовал я. Если где-нибудь поблизости действительно бродит ее мама...

Весь в поту и мурашках я повернулся и побежал.

Дважды я налетал на решетку, точно слепой, набил несколько синяков, без толку тряс толстенные прутья, всхлипывал и едва ли не рыдал в голос, мечтая лишь об одном: как можно скорее оказаться ТАМ, в привычном мирке внутри ограды, откуда я так недавно мечтал вырваться. На мое счастье, корпуса интерната глядели на ограду слепыми кирпичными стенами, так что никто не видел меня и, похоже, никто не слышал пронзительного девчоночьего вопля. Мне повезло.

Третья попытка принесла удачу.

Я уже понял, что надо сделать, чтобы оказаться ТАМ: захотеть. Не бросаться на решетку, не ломиться дуром – просто захотеть. Очень-очень. И чуть только передо мною сгустилась пугающая, но такая желанная лиловая мгла, я рванулся в нее, словно в дверь, готовую вот-вот захлопнуться.

Труднее всего оказалось войти, но и двигаться в Вязком мире (тогда я еще не знал, что он так называется) оказалось совсем не просто. С такой же «грацией» бредет по дну водолаз в глубоководном скафандре, волоча за собой шланг. Так вязнет в сиропе муха. А главное – ничего не было видно. Для верности я отсчитал десять шагов и лишь тогда позволил себе вынырнуть в настоящий мир, к свету.

Это оказалось легко. Гораздо легче, чем нырнуть в вязкую мглу.

Я был внутри ограды интерната. Еще два-три шага – и я уперся бы в стену корпуса.

Позднее меня мучили глупые сомнения: что со мной случилось бы, сделай я в Вязком мире те самые два-три шага? Остался бы навсегда вмурованным в стену? Взорвался бы с мощью ядерной боеголовки от реакции между атомами моего тела и силикатного кирпича? Вообще не смог бы покинуть Вязкий мир, поскольку место выхода было занято?

Правильным было последнее предположение, но тогда я этого не знал и, ясное дело, натерпелся страху, вообразив себе немало всяких ужасов о том, что могло мне грозить.

Чуть позже я понял, что грозить мне могло совсем другое.

Но – обошлось. На первый раз. Не то чтобы я решил прекратить эксперименты с Вязким миром – как раз наоборот: зуд повторить опыт был нестерпимым, а еще сильнее хотелось рассказать кому-нибудь о моей тайной способности, каким-то боком равняющей меня с настоящими людьми, – однако я заставил себя держать рот на замке и очень хорошо сделал. Умение не подставить себя в любой ситуации – это наука, которую мне пришлось одолевать без учебников, без наставников, без права на ошибку.

Думаю, та девчонка в конце концов решила, что ей напекло голову до галлюцинаций. А может, она промолчала о том, что видела, не желая прослыть выдумщицей. Наверняка я знаю одно: она ничего не сказала своей маме, иначе меня стали бы искать. И очень скоро нашли бы. Сколь ни фантастична история о телепортации существа с XY-хромосомным набором, взрослые тети обязаны были всполошиться, несмотря на то что легенды о мужской телепортации появились, оказывается, задолго до моего рождения. Слишком высоки ставки. Незакомплексованность девчонки могла принести плоды – лично для меня крайне неприятные.

Я бы просто исчез.

Глава 3

БЕГЛЕЦ

На ринге опять кого-то молотят, идет уже пятая схватка, и, судя по вою амфитеатра, публика заведена до предела, но мне туда не надо. Я иду к Маме Клаве, это совсем в другую сторону. Еще неизвестно, куда лучше. Что вдруг потребовалось Маме от скромного бойца Тима по прозвищу Молния?

Рабочий кабинет Мамы Клавы находится этажом выше, всего в трех минутах ходьбы, но я выбираю кружной путь по пешеходной галерее над крытым стадионом и иду все пять. А главное – на галерее есть одно место, откуда насквозь виден короткий коридор, ведущий к кабинету Мамы. Нелишне осмотреться, прежде чем совать голову в крокодилью глотку.

Кажется, чисто. Пуст коридор. На стадионе тренируется женская футбольная команда, стучат бутсы по мячам, но мне до них дела нет. Игрокам до меня тем более. Гм... а не впадаю ли я в паранойю со своим вечным страхом быть разоблаченным? В конце концов Саблезубый в больнице, Гойко подчистил запись того паскудного боя, да и телепортировал я на ринге самую-самую малость. Кто мог заметить? Одна секунда в Вязком мире – это в среднем полторы микросекунды в мире настоящем. Разница почти в семьсот тысяч раз! Плюс-минус два порядка.

Я прохожу точку, где шум амфитеатра над рингом «Смертельной схватки» сникает перед ревом трибун ипподрома, тоже входящего в спортивно-зрелищный комплекс. Там сегодня собачьи бега. Что-то тихо на удивление. Наверное, главные фавориты в программе не участвуют.

И все равно ипподром ревет громче амфитеатра, даром что вынесен из колоссального здания комплекса на вольный воздух. Там просто больше зрительниц.

Не знаю, искренне ли они предпочитают бега породистых барбосов дракам диких мужиков. Но это зрелище считается более благопристойным и пока не вызывает нареканий со стороны Совета Цензоров. Ни муниципального, ни федерального.

В короткий коридор – как в мышеловку. Не вижу никаких признаков того, что дверца может захлопнуться, однако предчувствие у меня скверное.

– Вызывали?

Так и есть, Мама Клава не одна. В ее кабинете уютно расположились еще трое: холеная, подтянутая женщина средних лет в строгом дамском костюме и две женщины помоложе, одетые в одинаковые брюки и блузы. Та-ак. Совсем скверно. Штатское, но одинаковое – это мы проходили. Неистребимый стиль скорохватов из федеральной безопасности. Крепенькие девочки. Моментально дают себя знать потревоженные Тамерланом ребра. Ноют все сразу. Хором.

Мышеловки бывают разные. К сожалению, для мышей они гибельны в любом случае.

Мама Клава выглядит просто ужасно. Словно ее, а не Витуса только что вдрызг исколошматили на ринге. Аллергические пятна на ее лице налиты густым свекольным цветом. На какой-то миг я даже пугаюсь не за себя.

– Проходи, Тим...

Если уж влез в мышеловку такой конструкции, что не перешибает сразу пополам, – не ломись сразу назад. Сперва осмотрись.

– Ближе, ближе. – Холеная дама улыбается.

Подхожу ближе. Весь внимание.

– А что, Тимофей Гаев, не засиделся ли ты здесь?

– А? – с бестолковым видом спрашиваю я, сонно моргая. Личина тупоумия – вечная моя выручалочка. И спохватываюсь, изобразив испуг, как всякий, кто не хочет получить электроразряд за неподобающее обращение: – О чем говорит госпожа?

Засиделся? На моей физиономии цепко сидит тупое недоумение: как я, эксмен, могу позволить себе сесть в присутствии настоящих людей без специального приглашения? Вернее, без приказа.

– Ты ведь прежде работал техником-метрологом в конструкторском бюро при заводе космической техники имени Савицкой? – ласково спрашивает холеная дама. Ее подручные молчат. – А до этого там же техником-наладчиком?

Киваю:

– Да, госпожа. Пять лет стажа, госпожа.

– А почему уволился?

– Меня уволили, госпожа. За профнепригодность.

Она и не ждет от меня иного ответа.

– Мы просмотрели твое дело. Ты напился пьян и вдребезги расколотил ценный прибор. Случайно, конечно. Поскользнулся при переноске. За что был подвергнут принудительным работам сроком на один месяц и уволен по отбытии наказания. После чего прижился здесь. Так?

– Так, госпожа.

– Тебе здесь нравится?

– Да, госпожа.

– И ты больше не позволяешь себе спиртного?

– Нет, госпожа. Ни в коем случае.

Она улыбается.

– Почему? Ведь не секрет, что достать самогон в мужских кварталах – проблема решаемая. Усилиями нашей полиции и добровольной помощью сознательных эксменов средний срок действия самогонной точки снижен до двух месяцев, однако полностью искоренить эту заразу пока не удается. Тебе это неизвестно?

– Известно, госпожа.

– И ты хочешь сказать, что за последние полгода ни разу не употребил алкоголь?

– Точно так, госпожа. Кроме пива в разрешенном количестве, госпожа.

– Почему? Не хочется? Только честно.

– Как не хотеть, – тяжко вздыхаю я. – Но ведь нельзя же... В любой момент могут вызвать на ринг... на замену... вот как сегодня... хорош я буду... И вообще, форму надо поддерживать...

– Госпожа, – напоминает она.

– Так точно, госпожа.

Она смотрит на меня с большим интересом, и этот интерес мне совсем не нравится.

– А скажи мне, Тимофей Гаев, он же Тим Молния, не было ли у тебя личной причины быть уволенным из конструкторского бюро?

– Э... простите, госпожа?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, – улыбается дама. – Ты был там на хорошем счету. Кое-какие твои идеи используются до сих пор. Дисциплинированный, думающий технарь. Красивый и здоровый спермодонор первого разряда... сексуально привлекательный для людей с атавизмами в психике... Верно?

Под ее взглядом в упор я стараюсь выглядеть уже не растерянным дебилом, а клиническим олигофреном. Может, она поверит, что на ринге мне вышибли последние мозги?

Верьте мне. Боец же. Уже полгода. С утолщенной по Ламарку лобной костью за счет мозгов.

Ага. Мечтай, мечтатель.

– Ты умный парень, Тимофей Гаев, – с удовольствием говорит дама. – Умный и осторожный. А при случае – решительный. Когда твоя непосредственная начальница проявила к тебе нездоровый сексуальный интерес, ты испугался. Когда же этот интерес стал чересчур настойчивым, ты не вообразил, будто кривая вывезет, а с помощью друзей провернул хитрую комбинацию, в результате которой был переведен в другой отдел. Когда же твоя бывшая начальница – не беспокойся, она сейчас на принудительном лечении – распалилась яростью и ждала только случая подставить тебя по-крупному, ты сумел это понять и упредил – украл технический спирт, надрался свинья свиньей и расколотил прибор, вследствие чего вышел из опасной ситуации с наименьшими потерями. Умно. Глупцу, принявшему роль, от которой ты отказался, повезло куда меньше...

В этом сомневаться не приходится. Не хочется даже думать о том, какая участь уготована мужику, уличенному в сексуальной связи с настоящим человеком. Эксмен, ставший настоящим самцом, обречен и может считать себя счастливчиком, если уйдет в ничто без мучений.

Бедный глупый Шурка Костяков... Мир праху. А ведь предупреждали его, внушали открытым текстом, едва не кричали: не жди удава, кролик, беги во всю дурь – все равно куда, но беги! А он только вздыхал да демонстрировал тоскливую обреченность: куда, мол, убежишь...

Нет, не глупый он был. Просто нерешительный, с атрофированной волей. Типичный эксмен. Трудно такому не плыть по течению в мире, где все продумано и выверено за столетие до твоего рождения. Но даже в прекрасно зарегулированной реке встречаются опасные водовороты.

Можно верить, что течение само пронесет мимо. Можно – не верить и грести. Разумеется, не против могучего потока – это бесполезно, – а наискось.

И тогда, быть может, водоворот останется позади.

– Ты знал об этом?

– Нет, госпожа.

– Ты не поддерживаешь связь со своими старыми товарищами?

– Нет, госпожа. А надо?

Похоже на невольную дерзость – от избытка простодушия. Уже зря. Моя маска врожденной тупости отваливается кусками, пора стряхнуть с себя ошметки.

Дама пропускает мою реплику мимо ушей.

– Почему ты не доложил куда следует о поведении своей начальницы?

– Кто поверит эксмену, госпожа? Возьмут только на заметку. Мне это надо?

Обе спутницы холеной дамы настораживаются – моя маска сброшена. Пусть думают, что под ней лицо.

– Не хочешь привлекать к себе внимание, Тим?

– Мне не нужны неприятности, госпожа.

– А работа тебе нужна?

– Кхм. Простите, госпожа?

– Мы собираемся предложить тебе работу, Тим. Новую работу, отчасти связанную с твоей основной специальностью и очень ответственную. Согласен обсудить детали?

Последняя соломинка для утопающего:

– Мама Клава?

На нее страшно смотреть. Нет, в данной ситуации она ничего не сможет для меня сделать.

– Молния у меня лучший боец, – хрипит она, бессмысленно пытаясь прикрыть крылом желтенького пушистика. Беспардонно врет, конечно: я вовсе не лучший боец в ее шоу. Даже в своей весовой категории.

Жаль, что у нашей квочки не стальные легированные крылья. Эти ястребы попросту не обращают внимания на Маму Клаву.

– Разве требуется мое согласие? – резонно спрашиваю я.

– Представь себе, нам желательно его получить, Тим. Повторяю: работа крайне ответственная, сложная... и, возможно, опасная. На такую работу не гонят из-под палки, на нее нанимают заинтересованных людей, подходящих по всем статьям. Ты подходишь. Мы намерены тебя заинтересовать. Все равно эта мордобойная контора, – следует кивок в сторону Мамы Клавы, – доживает последние дни, так что тебе прямой смысл подумать о будущем. У тебя здесь не осталось ничего ценного?

Подумав, качаю головой:

– Нет, госпожа, ничего. Но...

– Что «но», Тим?

Делаю судорожный вдох.

– Если это от меня зависит – я отказываюсь.

– Боишься риска, Тим?

– Предпочел бы обойтись без него, госпожа. Насколько это возможно.

Федеральная безопасность в секундной растерянности. Краем глаза замечаю, что Мама Клава уже не столь похожа на разлагающегося покойника, как полминуты назад. Что, мол, федералы, получили свое?

Она их просто плохо знает.

Углы рта холеной дамы трогает всепонимающая улыбка:

– Ты постоянно рискуешь на ринге, Тим. Ты участвовал в двух... да-да, в двух смертельных схватках без правил на потеху развлекающейся публики. Ты убил одного противника и покалечил другого, но и тебе досталось... Тебя ведь тоже могли убить, тем более учитывая твой тогдашний малый опыт, верно, Тим? Даже теперь, когда смертельные бои запрещены, ты рискуешь случайно получить на ринге травму, несовместимую с жизнью. Тебя ведь не сам риск пугает, верно? Ты по психологическому портрету не заядлый игрок, но все же игрок. Ты игрок рассудительный, поэтому предпочитаешь не играть там, где не видишь шанса выиграть. Сейчас ты, конечно, вообразил, что от тебя потребуют несуразно много, взамен чего посулят столь же несуразную оплату – чересчур громадную, чтобы имело смысл платить, когда проще убрать претендента по завершении его миссии. Не отпирайся, Тим, ты ведь подумал об этом?

Она читает мои мысли. Неужели у меня все на лице написано?

Стою столбом, молчу. Что вам надо от меня? Душу? Не продаю. Нечего там продавать – нет у меня души. Высунулась однажды, поглядела на мир и сбежала неведомо куда.

– Ты ошибаешься. Сейчас мы проедем в одно место, там тебе подробно растолкуют суть нашего предложения и дадут необходимые гарантии. Уверена, ты отнесешься к ним с предельным вниманием. Это, кстати, в твоих личных интересах.

– Ваш слуга, госпожа.

У меня снова деревянное рыло. Если уж от меня ничего не зависит – надо быть проще. Все равно что расслабиться и получить удовольствие.

С деревяшки можно снять стружку. Можно расколоть ее колуном. Можно сжечь. В любом случае деревяшка бессильна возразить – так, чтобы ее палач отказался от своего намерения. В лучшем случае она может воспользоваться неосторожностью палача и посадить ему занозу. Но это уже от крайности... пропадать, так с музыкой.

Холеная дама поднимается с кресла, идет ко мне, по-прежнему улыбаясь.

– Рада, что ты это помнишь, Тим. Хороший слуга исполняет приказы быстро и без раздумий. А потом искренне радуется справедливо полученной награде. Право, жаль, что ты пока еще не очень хороший слуга... Ты подвергаешь сомнению слова своих хозяев и не хочешь исполнять даже их просьбы, не говоря уже о приказах. Но ты захочешь... ты очень захочешь их исполнить, глупый эксмен Тимофей Гаев. Это совсем не трудно – заставить захотеть...

Она усмехается прямо мне в лицо:

– Не советую тебе телепортировать, Молния...

Последнее, что я вижу в кабинете Мамы Клавы, – ее мясистое лицо с ярко пылающими багровыми пятнами, отпадающей челюстью и отечными веками, распахнувшимися сейчас до крайнего предела. Она начала понимать...

Я проваливаюсь в Вязкий мир и пытаюсь бежать в нем, чего нельзя делать, – вернее, можно, как можно делать все бесполезное. Лиловый кисель не понимает, когда сквозь него прут дуром, как лось через тайгу. Выигрыш в скорости ничтожный, зато сил тратится уйма. Ох, как мне нужны сейчас эти силы!..

Медленнее, кретин, медленнее! Не паникуй. Все равно до танка тебе далеко, поэтому не прорывайся напролом сквозь Вязкий мир, а ПРОДАВЛИВАЙ его медленно и неуклонно, ДИФФУНДИРУЙ в нем – и не разочаруешься в результатах.

Не паникуй... Легко сказать – сделать труднее. Но надо.

Если я не ошибся направлением, сейчас самое время взять немного вниз...

Выныриваю и падаю с небольшой высоты прямо на чью-то голову. Подо мною кто-то охает на вдохе. Прошу прощения, я не хотел... Качусь кубарем, вскакиваю... Гулкие хлопки телепортирующей на крытый стадион спецкоманды, отражаясь от высокого потолка, кажутся громче, чем они есть. Ого... Сколько же вас тут – целый десяток? На одного эксмена? Значит, вы знали, кого идете брать?

Стоп-кадр. Футболистки замерли, еще не успев понять, что происходит.

Ныряю вслепую, успев лишь глотнуть воздуха. На то, чтобы осмотреться и точно определить направление следующего нырка, мне требуется по меньшей мере секунда; моим тренированным преследователям – куда меньше. А значит, секунды у меня нет.

Снова мучительно долго раздвигаю лиловый кисель.

Вынырнуть с первой попытки не удается. Быть может, на этом месте застыла фигура оторопевшей футболистки с открытым ртом, а может быть, я взял ниже, чем следует, и ушел в пол.

Вверх и в сторону!

Вышел.

Вдохнул. Нырнул.

Игра в прятки-догонялки. Отследить движущегося в Вязком мире человека невозможно – ни визуально, по вихревому следу, который он тащит за собой, ни какими-либо методами локации. Радиоволн, например, этот лиловый кисель вообще не пропускает, а звуковые колебания гаснут в нем очень быстро. За полтора века никто из телепортирующих не встретил в Вязком мире не то что человека – вообще ничего, кроме однородной субстанции. Несмотря на легенды, никто еще не смог предоставить убедительных доказательств хотя бы одной такой встречи – в том числе в максимально благоприятных условиях экспериментов. Либо он очень велик, этот мир, либо у каждого он свой.

За секунду можно прицелиться, хотя бы грубо, и пустить очередь веером. Вряд ли меня хотят убить – это можно было сделать куда проще, – скорее попытаются обездвижить специальными ампулами. Попадет заодно футболисткам – их беда. Обратимая.

Еще проще и надежнее вынырнуть в метре от меня. Тут не надо ни стрелять, ни бить, достаточно вцепиться в меня любым захватом, имитируя груз, превышающий пороговый, и продержаться полсекунды. Навалившись впятером, эти бабы сомнут даже Тамерлана. Вот и еще одно странное свойство Вязкого мира: еще никому не удавалось уйти в него из чужих объятий или из наручников, если второй браслет сидит на чужом запястье. Никому не удавалось втащить в него другого человека.

Разве что моей маме... Но я был ребенком. Легоньким.

Футболистки – моя единственная надежда. Если они с перепугу начнут телепортировать по залу – у меня появится секунда-другая, чтобы осмотреться.

После пятого нырка до меня доходит, что первоначальный расчет был верен. Хотя какой там расчет – скорее уж интуиция. В толпе женщин может затеряться даже эксмен, если эта толпа поддалась панике.

Крытый стадион сотрясается от канонады – под сводами мечется эхо воздушных хлопков от быстрых и хаотичных телепортаций десятков людей. Броуновское движение и туннельный эффект разом. Без сомнения, где-то вовне этого ополоумевшего муравейника находится наблюдатель, хотя бы та холеная дама, – а то и несколько наблюдателей. Но, чтобы вычленить меня в бестолковой суете, им тоже нужно какое-то время, пусть малое.

Мне хватит.

Две телепортации подряд. Первая – только для того, чтобы сбить наблюдателей с толку. Вторая, прицельная – вверх. Попал! Я на пустой пешеходной галерее над стадионом. Рывок – вдох – нырок...

Со стороны это, вероятно, выглядит забавно: я внезапно исчезаю прямо на бегу, метров через двадцать-тридцать появляюсь вновь, пробегаю пару-тройку шагов, чтобы снова исчезнуть и в ту же секунду проявиться еще дальше, и так несколько раз. Рвусь из сил и из всех сухожилий, как было сказано кем-то еще в Темные века мужского господства. И в Вязком мире рвусь, и в нашем, вещном. Только серия хлопков за мной – бах-бах-бах...

Зрелище, должно быть. От души надеюсь, что никто его не видит. Если сейчас я не уйду в отрыв, то не уйду вообще. Ушел?..

Нет.

Она ошибается – выныривает буквально в шаге передо мной, не успев поднять оружие. Я лечу, как таран в крепостные ворота, а может быть, не как таран, а как баран – какая разница, в конце концов, – сшибаю ее, падаю сам и ухожу в следующий нырок в падении.

Воздуха в моих легких хватает на пятнадцать шагов – шажков! – в Вязком мире. Выныриваю – два судорожных вдоха – успел!

Успел нырнуть, а выныривать на галерее уже не стоит – наверняка там ждут меня с нетерпением. Если я сию секунду не изобрету какой-то хитрый финт, меня схватят. Телепортировать из комплекса на площадь? В два приема, пожалуй, дотяну – а потом? На площади Сандры Рамирес перед глыбой храма Первоматери я гол и беспомощен, скрыться там некуда. Сдаться? Угу. Расслабиться и получить удовольствие...

Есть еще один вариант, любезный моим пылающим легким: вдохнуть в Вязком мире полной грудью.

Там, кроме водорода, гелия, азота, аргона, – аммиак, угарный газ, циан, цианистый водород, ядовитая высокомолекулярщина... Это, конечно, тоже воздух, его можно вдохнуть. Один раз или два. Я сам приносил из Вязкого мира пробы на анализ – масс-спектрограф подтвердил тот же процентный состав газовой смеси, что фигурировал в любом школьном учебнике телепортации.

Полтора века назад считали, что Вязкий мир, возможно, не что иное, как не очень глубокие недра какой-нибудь распухшей газовой планеты, вроде Сатурна. Тот слой, где еще не жидкость, но уже и не совсем газ. Тогда наивно верили, будто этот лиловый кисель – плоть от плоти нашего мира, только расположенный неизвестно где и почему-то соединенный с нашей планетой бесчисленными незримыми каналами. Самое смешное, что эта гипотеза продержалась довольно долго, обрастая, как полипами, диковинными допущениями, непрерывно надстраиваясь и усложняясь в попытках объяснить простое при помощи сложного, пока наконец не развалилась от удивления собственной несуразностью.

Гораздо дольше просуществовала (и, несмотря на сдачу некоторых позиций, существует до сих пор) гипотеза, выносящая Вязкий мир за пределы нашей Вселенной, – истинное раздолье для научных спекуляций. В самом деле, отчего бы той вселенной не быть замкнуто-гомогенной, без звезд, планет, магнитных полей и прочей излишней, с ее точки зрения, дребедени? И кто осмелится утверждать, что там обязаны действовать те же самые физические законы, что и у нас?

И все-таки антропная версия, полагающая Вязкий мир изначально присущим человеку, в последние годы находит все больше приверженцев, несмотря на ее кажущийся идеализм. А главное, она великолепно вписывается в государственную идеологию и греет души людей. Женские души. Мужчина, эксмен, не может проникать в Вязкий мир по определению.

Биологи еще не разобрались, в чем тут дело. Считается, что в Y-хромосоме, – по крайней мере, эта версия приведена в школьных учебниках телепортации. Мало кто ломает над этим голову – важен факт, а не его причина. Но вот ведь незадача: у меня есть Y-хромосома, я не женщина и не неплодный уродец с мужской анатомией и XX-хромосомным набором, я нормальный эксмен и даже спермодонор, а вот телепортирую...

Лучше большинства настоящих людей. Но, конечно, хуже тренированных профессионалок из спецкоманд.

У них портативные дыхательные аппараты, очень удобные и позволяющие при необходимости оставаться в Вязком мире в течение десятков минут. У них мази и аэрозоли, защищающие тело от медленного отравления через кожу и слизистые. У них скользкая обтягивающая одежда, облегчающая движение в киселе Вязкого мира. Разумеется, у них легкое, портативное и надежное оружие.

А куда я, собственно, свернул, куда протискиваюсь в лиловом желе?

Вот оно что: третий вариант. Давным-давно оговоренный с Гойко Молотилкой, Ваней Динамитом и Русланом Хабибуллиным по кличке Тамерлан. Операция «Экстаз» – чтобы никто не догадался...

Как это мое сознание не успело поучаствовать в решении? Что-то там во мне прикинуло: направление телепортации определено, дальность доступна, ну и сигай. Я и сиганул, не подумав о последствиях. Простите меня, ребята...

Думаю, они побили бы меня, узнав о моих сомнениях. Они прекрасно осознают, что выбрали неблагодарное амплуа группы поддержки и просто обязаны лечь за меня костьми. Мой щит и моя броня, мое прикрытие, расходный материал в случае необходимости. Об этом было говорено тысячу раз. И в конце концов, если их не изрешетят сгоряча, то скорее всего ничего несовместимого с жизнью им не грозит – ну помурыжат под следствием, ну отправят лет на десять замаливать грехи куда-нибудь на лесоповал или строительство Байкало-Камчатской магистрали. И так отправят: яснее ясного, что наша конспиративная ячейка провалена. Без всякой крамолы моим друзьям после ликвидации «Смертельной схватки» светил бы край вечнозеленых помидоров – ну куда еще девать могучую, но абсолютно неквалифицированную рабсилу?

Логично. Железная логика труса и подлеца, ушмыгивающего за чужие спины от расплаты.

Оправдание можно сыскать всегда – от мировых катастроф до не вовремя развязавшегося шнурка – и оправдать что угодно. Если будешь очень настойчив, тебе поверят.

Эх, Ваня, Гойко, Руслан... Почему вы никогда не назовете это трусостью и подлостью? Почему вы не простите мне, если я не вынесу мерзости собственной душонки и вдохну Вязкого мира?

А почему тень направлена в сторону от света, как говорил один мой старый знакомый? И почему жужелица кусает червяка, а не наоборот?

По логике. Гадостная это штука – логика.

Нырок долог – надо обойтись без промежуточных выныриваний. Хорош я буду, если в раздевалке меня ждет засада!

Попытка вынырнуть – и неудача. Мечусь вправо-влево, вверх-вниз. Глаза застилает чернота, я уже не вижу лиловую мглу...

И падаю из-под потолка, круша банкетку. Вдох! Еще! Невыносимая сладость спертого, с крепким запахом пота – но воздуха.

Рыба. Пойманный на уду и небрежно брошенный в пакет карась, уже полузадохшийся, сумел удрать и дошлепать до воды.

В раздевалке та же компания: двое служителей в униформах, побитый Витус Смертельный Удар, уже принявший душ и полуодетый, Тамерлан, Молотилка и Динамит. На миг удивляюсь, почему трое последних все еще торчат здесь, – и понимаю почему.

О том, как ошарашены служители и Смертельный Удар, распространяться не буду. Они еще не поверили своим глазам, но уже отвалили челюсти.

– Экстаз... – сиплю я в коротком промежутке между двумя судорожными вдохами. И впрямь экстаз – дышу! Жив!

Мои ребята наготове, и все же им требуется полсекунды, чтобы понять, что на этот раз все всерьез, игра пошла ва-банк. Вслед за тем воздух в раздевалке наполняется летающими предметами.

С грохотом рушится тяжелый шкаф, перегораживая дверь в коридор. Еще один валится поперек двери, ведущей в душевую, где шумит вода и кто-то по-лошадиному фыркает под струями. Пусть пофыркает взаперти. Теперь не так-то просто попасть в раздевалку МЕХАНИЧЕСКИ, а от телепортации есть средство – не очень надежное, правда, всецело зависящее от ловкости рук: ЗАНЯТЬ ПРОСТРАНСТВО. Чем угодно, вплоть до пуха из распоротой подушки (жаль, что подушки нет, – но обойдемся). Раздвинуть собой при выныривании молекулы воздуха – это тривиально, раздвинуть предметы – практически невозможно. И уже через секунду-другую после моего появления вынырнуть из Вязкого мира в нашей раздевалке становится просто НЕГДЕ.

Разлетаются выдранные с мясом дверцы личных шкафчиков, к потолку взлетают вороха одежды, полотенца, обувь, какой-то неопознанный хлам... Порхают полосатые бумажки – эксменские деньги из безжалостно опустошенных Динамитом карманов. Взвивается в воздух урна, крутясь волчком и рассеивая содержимое. Забыв о травмах, вскакивает на ноги Витус Смертельный Удар, пытаясь понять, что тут вообще происходит. Орут и бестолково мечутся служители – эти уже поняли. Один из них, тот самый брат Бамбука, с воплем бросается к двери, пытается оттащить в сторону шкаф, который ему явно не по силам. Вот дурень.

Набежавший Тамерлан хватает его в охапку и швырком отправляет в полет через всю раздевалку. Вовремя: дверь крякает под ударом с той стороны, затем длинная автоматная очередь рубит ее в щепки. Тамерлан умница – не только спас дурня, но и сам успел уйти с линии огня.

– Лови! – орет мне Гойко.

Ну разумеется! У Молотилки великолепный нюх на опасность, куда лучше моего. Разумеется, чуть только за мной закрылась дверь, он на всякий случай сделал одну очень простую вещь: незаметно вынул из тайника некий предмет и держал его при себе.

Он очень занят, заполняя кубатуру раздевалки порхающим в воздухе тряпьем, но бросок его точен.

Оп. Поймал.

Больше всего этот предмет похож на детскую пустышку, предназначенную для детеныша гигантопитека. Мне в самый раз. Она и делалась специально для меня, эта вещица, второй такой нет ни у кого. Конечно, можно было спереть и тайно хранить обыкновенный дыхательный аппарат для Вязкого мира – с прозрачной маской и баллончиком в заплечном контейнере, – но куда надежнее прятать то, что при невнимательном осмотре сойдет за дурацкий сувенир.

Правда, встроенный в «пустышку» баллончик с дыхательной смесью совсем крошечный и вдобавок размещен вместе с редуктором в ротовой полости дышащего, что не улучшает настроения, – в случае взрыва сто атмосфер разнесут голову в брызги. К счастью, сейчас мне некогда думать об этом.

Пусть смесь содержит аж сорок процентов кислорода (не сжечь бы легкие!) – все равно ее хватит в лучшем случае минут на пять. Вот об этом подумать следует. Сколь ни тужься, пять минут в Вязком мире – это прыжок от силы метров на двести, после чего придется выныривать. Этот прыжок надо сделать с умом...

Трещит изрешеченная дверь – ее высаживают. Порхают тряпки. Второй служитель, забившись в угол, прикрыв лицо руками так, что виден один распяленный в крике рот, тянет полное животного ужаса «а-а-а...».

Последний взгляд – уж простите меня, ребята, не на вас. На стены. Фиксация места нырка. Цепкость памяти и чувство направления – иных навигационных приборов для Вязкого мира еще не придумано. Именно эти два качества вырабатываются наставницами у юных сопливок на школьных занятиях по телепортации.

Ваня Динамит оглядывается на меня. В его глазах просто ярость: ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?!

Прощайте, ребята. Вы сделали свое дело – прикрыли мое бегство. Вы давно поняли, на что идете, вы знали, что когда-нибудь наступит момент и я как полоумный заору: «Экстаз!» Мне не в чем вас упрекнуть – а вам меня?

С этой поганой мыслью я ныряю в Вязкий мир. Мелкий вдох ртом – выдох через нос. Конструктор моего дыхательного аппарата без всякой жалости принес удобство в жертву компактности. Я истратил не один баллончик, прежде чем научился дышать только смесью, не прихватывая попутно немного воздуха из окружающей атмосферы, – и лишь потом рискнул опробовать аппарат в Вязком мире...

Сквозь облепивший меня лиловый студень проталкиваю, продавливаю себя вон из спортивно-зрелищного комплекса.

Не на площадь перед комплексом, нет. Ясно и слабоумному: где чересчур много праздношатающихся, там невозможно остаться незамеченным, с внезапным хлопком появившись на пустом месте. Даже на женщину, телепортирующую без крайней нужды, непременно обратят внимание, а уж на эксмена... Хорош я буду, если попадусь не натасканным спецназовкам, а обыкновенному полицейскому патрулю!

С противоположной стороны, за ипподромом – небольшой парк Первых Феминисток. Наверняка заметят и там, но шансы уйти все же более реальны.

Туда я и целюсь, с натугой раздвигая лиловый кисель. Задача непроста: на дистанции в двести метров не слишком ошибиться по ординате, чтобы не переломать себе костей, сверзившись с высоты. Лучше сразу взять немного ниже...

Много раз я мысленно прокручивал путь бегства – из моей жилой кубатуры в мужском спальном районе и отсюда, из раздевалки фирмы Мамы Клавы, ни разу, конечно, не рискнув прорепетировать бегство натурно. Конечно, мысленные упражнения больше, чем ничего, это так, кто станет спорить? Но много меньше, чем нужно, чтобы чувствовать себя уверенно.

Интересно, где я сейчас? На пути собачьей своры, бешено мчащейся за искусственным зайцем? Вынырни я сейчас – и очень может быть, что меня на полной скорости протаранит исходящий лаем и роняющий с клыков слюну гончий барбос. То-то будет потехи зрительницам...

А потом спецназовки возьмут меня тепленьким – то, что останется от меня, если осатанелая свора решит, что вечно ускользающий искусственный заяц – пренебрежимая добыча в сравнении с добычей крупной и малоподвижной.

Но я еще не страдаю слабоумием. Кажется.

Чувство расстояния в Вязком мире приходит не сразу, ему учатся месяцами полигонных тренировок. Стандартный школьный курс дает девочкам лишь начатки искусства телепортации, а дальше дело личное: хочешь – совершенствуй мастерство, хочешь – нет. Большинство людей как раз не хочет и вспоминает уроки телепортации как кошмар тяжелого детства. Пожалуй, телепортировать на моем уровне или выше умеет лишь одна женщина из тридцати-сорока. И этого более чем достаточно, чтобы уже второй век поддерживать на Земле чисто женскую цивилизацию.

В полицию и спецслужбы идут как раз те, кто готов совершенствоваться в телепортации бесконечно. Для этого нужно лишь иметь от рождения искру мазохизма и ни в коем случае не гасить ее. Большинству людей Вязкий мир крайне неприятен – но описаны случаи бурного оргазма как немедленное следствие попадания в лиловый кисель. Медицина до сих пор не решила, считать ли это патологией.

Жаль, что по природе я не мазохист.

Когда баллончик готовится испустить дух, я начинаю готовиться к выныриванию. Это не так просто, между прочим, особенно если выныривать некуда. Скорее всего с первой попытки ничего не выйдет – я взял заведомо ниже воображаемой оптимальной линии и теперь нахожусь под земной поверхностью. Кроты и черви не примут меня в компанию, и не надо.

Сейчас я начну тыкаться, как слепой котенок, медленно поднимаясь выше – непременно зигзагами, потому что строго вертикальный подъем чреват шансом не разминуться со столбом или стволом дерева... ЕСТЬ!

Я падаю с небольшой высоты в мелкий ручей, едва удержав равновесие, чтобы не плюхнуться плашмя. Что за шуточки? Оказаться посреди мегаполиса мокрым до нитки не входит в мои планы. Допустимый максимум – промочить ноги.

Уже промочил. Журчит холодная подземная вода, обтекая мои щиколотки. В ботинки она забралась первым делом – погреться, наверное.

Глаза постепенно привыкают к темноте. В туннеле, пробитом для подземного ручья, все-таки не совсем темно – шагах в двадцати от меня откуда-то сверху проникает скудный свет. Невысоко над головой навис темный свод, по виду очень древний. Кое-где с потолка капает, свисают тонкие сосульки сталактитов.

В кои-то веки удачно вынырнул! Лучше места не придумаешь.

К счастью, это обыкновенный коллектор ливневой канализации, не имеющей никакого отношения ни к бытовой канализации, ни к технической. Еще удача – последнюю неделю не было дождей, а зимний снег давно стаял и стек в Москву-реку в том числе по этому самому туннелю.

Иду к свету, по-журавлиному поднимая ноги. Под тонким слоем журчащей воды мягкий ил и твердый песок. Аллювий. Что-то живое быстро-быстро шлепает по воде далеко впереди. Крыса, наверное. Вслед ей выплевываю свою «пустышку», теперь уже совсем пустую...

Интересно, как скоро подручные холеной дамы догадаются, куда я исчез? Положим, гонять меня по канализации, даже ливневой, спецназовки скорее всего побрезгуют, а вот пустить в туннель какую-нибудь не шибко убойную летучую отраву, чтобы выгнать меня на свет, могут запросто.

Свет льется из чугунной решетки наверху неглубокого квадратного колодца. Скобы сгнили. Сквозь решетку видны листва и угол скамейки, слышны голоса и старушечий кашель. Так. Сюда я не полезу, пусть себе старушки сидят на парковой скамеечке, греются на майском солнышке и судачат по поводу невоспитанной молодежи и бюрократии в Департаменте социального вспомоществования. Как всякий порядочный рабочий из Водоканала, я должен покинуть подземные недра через люк, а не решетку. В идеале неплохо бы иметь на себе спецовку, а в руках разводной ключ или кувалду – но, надо надеяться, я не привлеку особого внимания и так.

Четвертый по счету колодец – круглый и с крепкими скобами. Лезу вверх, поднимаю головой и сдвигаю в сторону массивную чугунную крышку...

Истошный визг тормозов. Высунув голову из круглой дыры в асфальте, я жмурюсь от солнечного света, а прямо перед моим носом застыл бампер.

Опять мне везет, но на этот раз везение с изъяном: перед дырой в асфальте и торчащей из нее моей очумелой головой затормозил легковой мобиль. Будь это грузовик, управляемый эксменом, я без колебаний телепортировал бы в кузов – и ищи ветра в поле.

Все это я обдумываю уже в Вязком мире. Рефлекс, сволочь... Как в схватке с Саблезубым. Гойко прав: в нашей конспиративной ячейке я наименее надежен.

Теперь уже в бывшей ячейке...

Стараюсь не думать о том, как там сейчас Гойко, Ваня, Руслан... Хоть бы догадались лечь на пол! Господи, если ты есть, сделай так, чтобы спецназовки, ворвавшись в раздевалку, сгоряча не открыли пальбу!

Я опять чувствую себя подлецом. А потом – без всякого перерыва – приходит единственно верное решение.

Стекла легковушки вздрагивают от воздушного удара, когда я с размаху приземляюсь на заднем сиденье. Не будь они частично опущены по случаю теплой погоды, их, пожалуй, выдавило бы.

– Гони! – Мой голос срывается на визг.

Молодая белокурая женщина на водительском месте как раз собирается высунуться в окно, дабы обложить как следует эксменское быдло, по врожденной тупости и лени не догадавшееся оградить место работ щитами. Разумеется, по ее просвещенному мнению, ей следовало не останавливаться, а сшибить дурню башку. Удар воздуха за спиной и мой крик заставляют ее подпрыгнуть на сиденье. Вслед за тем машина прыгает вперед, как лягушка, и набирает скорость.

Все-таки мне сегодня хронически везет: в легковушке не оказалось пассажиров. И еще: если бы ополоумевшая от страха особа, сидящая передо мною, не ударила по газам, а телепортировала вон из машины, мое положение трудно было бы счесть завидным.

– Притемни окна! – зверем рычу я. Блондинка вздрагивает, но быстро выполняет команду. Понятливая... И вроде не истеричка. Хотя отсутствие истерики не обязательно показатель редкого самообладания – возможно, просто следствие шока.

Машина выносится с почти безлюдной улочки Энн Маккэфри, тянущейся вдоль парка Первых Феминисток, на трассу с оживленным движением и удачно вписывается в городской поток. Мы уже за пределами центральной пешеходной зоны. Вполне вероятно, ее вот-вот попытаются оцепить – но опоздали, голубушки.

Кстати, откуда в пешеходной зоне частный мобиль? Что, у этой дамочки – специальный пропуск?

– Куда едем? – прерывает она мои мысли. Ее голос на удивление спокоен.

– К тебе домой.

– Это за городом, – сообщает она, поколебавшись.

– Коттедж?

– Да.

– Тем лучше. Теперь медленно, чтобы я видел, поставь управление на автомат и задай конечный пункт.

– Уже. Я собиралась ехать домой.

Вот как. Смотрю на приборную панель – кажется, дамочка не врет. Впрочем, до конца я в этом не уверен.

– Смотри, – говорит она, уловив мои колебания. На краешке ветрового стекла возникают карта мегаполиса и желтая пунктирная линия, обрывающаяся невдалеке за городской чертой. Надо думать, коттедж стоит там.

– Подойдет.

Красная точка уверенно ползет по желтому пунктиру. В городе тьма транспортных развязок, а где все-таки есть светофоры, там нам не стоять – автомат позаботится своевременно изменить скорость.

Город Москва, бывший Феминополь, но уже десять лет как снова Москва. Уступка традиции. Тем более что Москва – женского рода, не какой-нибудь княжий Москов. Из чего, по мнению нынешних историков, совершенно ясно следует, что матриархальные ростки произрастали и в российском Средневековье, пока не были загублены Домостроем.

И Кучка, конечно, была боярыней, непримиримой врагиней мужского абсолютизма, вроде Сандры Рамирес. Только ей повезло меньше.

В общем потоке машина уверенно держит семьдесят, иногда лишь снижает скорость до пятидесяти-сорока. Блондинка, замершая перед крутящимся по воле автомата рулем, ведет себя спокойно. Она никуда не денется: рыпнешься из движущейся машины в Вязкий мир – наверняка убьешься или покалечишься при выныривании. Даже на сорока в час.

Кретин!!!

Мысли мои – враги мои. Чуть не расслабился! А те машины, что едут по соседней полосе с той же примерно скоростью? На месте этой женщины я бы попытался...

На ней блузка с большим отложным воротником – за этот-то воротник я хватаюсь и держусь мертвой хваткой. Попалась, птичка, теперь не улетишь.

– Ты не мог бы убрать руки? – В ее голосе нет ни тени испуга, одна холодная брезгливость. Это нам знакомо: куда эксмену до настоящего человека! Неважно, что у эксмена потные и грязные руки, важен сам факт: эксмен! Червь еси, смрад еси, кал еси...

– Вот что... тварь, – свирепею я. – Имей в виду: никаких штучек! Я не убийца и не насильник, так что тебе безопаснее не дергаться. Почую что – сломаю шею. Терять мне нечего. Окажешь содействие – останешься жива-здорова. Поняла?

– Какое тебе нужно содействие? – интересуется она.

– После узнаешь.

– Никогда не видела телепортирующего эксмена, – сообщает она после паузы. – Выходит, все эти легенды неспроста.

Я не отвечаю. Мало-помалу город остается позади, машина увеличивает скорость. Начинают мелькать коттеджи. К одному из них, выглядящему, пожалуй, понаряднее других, мы и подлетаем с ветерком. Автоматические ворота услужливо захлопываются за багажником машины. Приехали.

– Ты живешь одна?

– Нет, с подругой, – мгновенный ответ.

Логично. На ее месте я бы и сам так ответил. Кстати, совсем не факт, что она врет. Лесбийские забавы фарисейски осуждаются официальной идеологией как проявление низменных страстей, но на деле не преследуются. Все-таки не аморальное и противоестественное сожительство с самцом. Подружка возможна. Может, у них любовь.

– Подруга сейчас дома?

– Я не знаю.

– Посмотрим. А комп дома есть?

– Нет.

Опять она отвечает слишком быстро. На этот раз наверняка врет: в таком доме заведомо есть все, что нужно человеку, и даже, может быть, немного сверх того.

– Для тебя было бы лучше, если бы комп был.

Оглядываюсь. Ворота и забор, оплетенный диким виноградом, надежно скрывают нас от взглядов извне.

Не так это просто – обоим вылезти из машины, не потеряв физического контакта. Надежнее оставить в покое отложной воротник и схватить блондинку за волосы, что я не без удовольствия и делаю. Ее корежит от отвращения.

– Открой дверцу и медленно выходи, – свистящим шепотом командую я, свободной рукой отпирая заднюю дверцу. – Так. Медленно, я сказал...

Разумеется, комп в коттедже имеется, и очень хороший, а подруги, напротив, не наблюдается, если не считать за таковую небольшую белую кошку, которая сразу же принялась тереться о наши ноги, не делая никакой разницы между мной и хозяйкой, и отчаянно мявкать, требуя не то ласки, не то пищи. Вернее второе, потому что, как только я сыпанул ей в миску какого-то кошачьего комбикорма из найденного в холодильнике пакета, животное немедленно оставило нас в покое и принялось чавкать. Теперь оно с видом «тварь я дрожащая или право имею?» громыхает на кухне узкой кастрюлей для кипячения молока, пытаясь залезть в нее то головой, то задом, то головой и задом сразу. Пусть себе шалит зверушка. Заслужила снисхождение уже тем, что ласкалась ко мне, поганому эксмену. Которого не охолостили только потому, что он, подлец, эталонно здоров и годен в доноры семени, и еще потому, что лет пятьдесят назад ученые дамы с сожалением констатировали: партеногенетический путь воспроизводства вряд ли когда-нибудь удастся довести до ума, потомство, видите ли, получается ослабленным физически и умственно...

Здесь кабинет хозяйки, надо полагать. Не гостиная, не спальня, ни этот, как его... будуар, а именно кабинет. Строгая, деловая обстановка. Окна занавешены. Моя пленница крепко примотана скотчем к массивному креслу, с таким грузом, знаете ли, не телепортируют. В ее уши я вставил по клоку ваты, закрепив тем же скотчем. Само кресло развернул к занавешенному окну – не потому, что мне неприятно встречаться с ненавидящим взглядом блондинки, а из разумной осторожности: вдруг она умеет читать по губам? Настоящие люди полны скрытых талантов.

– Включение. Все ресурсы. Вход в Сеть, – командую я компьютеру.

Его совершенно не волнуют различия в спектральных характеристиках моего голоса и голоса блондинки. На нем не стоит пароль. От кого в наше безопасное время беречься рядовому обывателю из настоящих людей?

В самом деле: от кого?

– А, деструктивный элемент!

Так старичок-привратник стал называть меня после того, как я с мальчишеской прямотой сболтнул ему, что собираюсь посвятить жизнь искоренению несправедливости по отношению к эксменам. Отговаривать меня от этого занятия он на первый случай не стал, но посмеялся вволю, обидев меня не на шутку. Кому приятно, когда над ним смеются? Особенно в пятнадцать лет. После этого я не появлялся у будки старого привратника целую неделю и намеревался вообще перестать ходить к нему – однако не выдержал. И все для того, чтобы старый привратник приветствовал меня бодрым восклицанием:

– А-а, деструктивный элемент!

Я запнулся на ходу. Еще секунда – повернулся бы и ушел, чтобы никогда больше не прийти. На сей раз бесповоротно.

– Обиделся? – поинтересовался старик. – Ну извини. Сам напросился. В террористы ему захотелось! Нет-нет, я в принципе не возражаю и даже не собираюсь тебя отговаривать, ты только растолкуй мне, глупому: зачем?

– Хотя бы для того, чтобы мною не командовали, – буркнул я.

– Отлично. Хочешь сам командовать другими?

Я решительно помотал головой. Ну нельзя же все понимать так неправильно!

– Другими – нет. Пусть другие сами собой командуют. Но только не мною. Собой я могу покомандовать и сам.

– А справишься? – прищурился он.

– Как-нибудь!

– Угу, угу... – Старик закивал. Он выглядел чем-то довольным. – Ты, стало быть, не тиран в душе, а просто стихийный анархист. Тем лучше. Я думал – клиника... В твоем возрасте экстремистские заскоки случаются со многими и, поверь мне, не всегда лечатся. Услышишь еще разговоры: хорошо бы, мол, перестрелять всех баб, кроме тех, что физически или психологически не способны к телепортации – их, между прочим, немало. Вот на них-то и отыграться, когда будут перестреляны активно противодействующие и придет звездный мужской час. Загнать их в черную кухню и глумиться в свое удовольствие, упиваясь властью ничтожных над ничтожнейшими. Ты ведь не этого хочешь?

Я снова помотал головой.

– От души желаю тебе никогда этого не захотеть, – сказал старик. – Иначе свихнешься. В большом мире есть такие... шакалы. Еще встретишься. Нападают скопом исподтишка, убивают, насилуют, если удается. И называют себя борцами за права мужчин. В большинстве – сектанты-изуверы, фанатики с горящими глазами. Некоторые из них даже не трусливы... просто глупы. За ними охотятся, как за зверьем, а настоящие подпольщики сторонятся их пуще чумы. Уж ты мне поверь. Я знаю. Ты хороший мальчик, Тимофей Гаев... Постарайся стать хорошим взрослым. Это не так просто, но, представь себе, вполне возможно...

Я стоял оглушенный. До этого дня старик при всей своей любви к поучениям не вел со мною таких бесед. Очень не сразу до меня дошло главное:

– Подпольщики?..

– Когда-то я был одним из них.

Старик церемонно привстал и сделал вид, что приподнимает несуществующую шляпу.

– Ярослав Вокульский, бывший функционер регионального подпольного центра.

Я сглотнул.

– А теперь?

– Теперь, как видишь, греюсь на солнышке и иногда ковыляю с палочкой ради разминки. Ногу мою видишь? Это лесоповал. Угодить туда в шестьдесят лет очень неприятно. Однажды не успел отскочить, ударило комлем. Оставили ногу при мне – и на том спасибо. Но срослась криво. Поначалу, как выгнали из лазарета, посадили на механизм – знаешь, ездит среди пней этакое фырчащее черт-те что с решетчатым барабаном, само сажает сосенки на свежей вырубке, – но я и тут не справился. Поэтому мне скостили срок и перевели в ограниченно годные без права работы в коллективах эксменов. Практический гуманизм, полностью тождественный целесообразности. Зачем держать в лагере безвредного калеку? Разумная власть не поощряет ненужное изуверство. С тех пор сижу здесь, воздухом дышу. Замечательно способствует приведению мыслей в порядок, между прочим. Всем советую.

– Ты... вы разочаровались в борьбе? – выдавил я. – Почему?

Старик беззвучно рассмеялся. По-видимому, он находился в превосходном расположении духа.

– Ты свое «выканье» брось, я тебе не леди-госпожа. Договорились? Ну вот и хорошо. Кстати, откуда у тебя фамилия Гаев? Это из Чехова?

– Чего-о?

– Лет триста назад жил такой русский писатель – Чехов. Антон Павлович. Тогда еще были в ходу отчества, поскольку почти каждый знал имя своего отца, не обязательно, впрочем, биологического... Так вот. Ты не задумывался, откуда у эксменов вообще фамилии?

Я кивнул. Задумывался, конечно. Хронический недостаток информации – лучший способ заставить мозги шевелиться... или усыпить их окончательно. Каждому – свое.

– Наверное, по отцу... биологическому?

Привратник фыркнул.

– Ты еще скажи – по матушке. Каждая порция замороженной спермы в Генетическом Банке снабжается подробным файлом с описанием фенотипа донора. Там все есть: рост, вес, пропорции, вся мыслимая антропометрия, цвет кожи, глаз и волос, предрасположенность к тем или иным болезням и аллергиям... Нет там только одного: фамилии донора. И незачем. Дочь оплодотворенной, выносившей плод и родившей женщины получает фамилию матери; сын – ту, которую ему дадут в яслях-интернате, куда матери сдают своих чад мужского пола, чтобы поскорее забыть о них. Имя – произвольно, с учетом лишь национальных традиций. Хотя кое-где это систематизировано: в один, скажем, год малышам даются имена на «а»: Антон, Андрей, Ашот, Абдурахман и так далее, на следующий год уже на «б»: Борис, Бонифаций, Брюс, затем на «в», а как алфавит закончится Яцеком – снова на «а». Очень удобно. Понятно, матчества эксменам не положены, не говоря уже об отчествах. Ну а фамилии – случайная компьютерная выборка из списка мужских литературных персонажей преимущественно дообновленческой эры. Отсюда всякие Елдырины, Свидригайловы и Налымовы. Например, мою фамилию носил один из героев Болеслава Пруса. Твою – чеховский персонаж, если я не ошибаюсь. Кажется, у него была нестандартная сексуальная ориентация – шкафы его возбуждали... Впрочем, не уверен, не помню. Книг нет... – Старик Вокульский вздохнул. – Единственное, о чем я иногда жалею после перемены своей судьбы, – негде раздобыть старых книг. Не современных же писательниц читать – они пишут не для нас. Когда-то у нас в подполье была неплохая библиотека... м-да... Электронная, конечно. Сам понимаешь, так легче было прятать.

Привратник мечтательно закатил глаза – кажется, предавался сладкой ностальгии.

Ну ладно. Гаев так Гаев, Чехов так Чехов, шкафы так шкафы. Мне-то что? Пусть я получил ответ на важный вопрос, пусть ответ этот был уничижителен – ерунда, не привыкать. В данный момент меня интересовало совсем другое.

– Значит, ты жалеешь только о книгах? – не без презрения в голосе спросил я.

– А о чем еще мне жалеть? – весьма натурально удивился он. – Свою группу я не выдал, да меня и не слишком усердно допрашивали. Они все знали и так, понимаешь? Лесоповал вообще сильно меняет взгляд на жизнь, но еще на допросах я узнал, что в моей тройке двое были штатными стукачами федеральной безопасности... – Вокульский вдруг взвизгнул: – Я повеситься хотел, это ты понимаешь? Не в себе был. А потом догадался: иначе не могло и быть. Половина эксменов не откажется взобраться чуть-чуть выше других, стать первыми в деревне, если не получается сделаться вторыми в городе... Ты знаешь эту метафору? Нет, конечно. А все почему? То есть почему множество экс-людишек мечтают оказаться полезными настоящим людям хотя бы ценой предательства себе подобных? Землю роют – аж пыль столбом. Не за страх, а за совесть. И подачки-то им кидают смешные, а они чуть локтями не пихаются – отойди, мол, тебя тут не стояло, мой донос первый. Почему власть никогда не будет испытывать недостатка в стукачах и провокаторах, а?

Ответ на этот довольно неожиданный вопрос я выстрелил мгновенно и сам порадовался своей сообразительности:

– Ну... если эксмена с детства воспитывать в унижении, как скотину, – он скотиной и станет.

– О! – Старик поднял кверху крепкий желтый палец. – Верно соображаешь, молодец. Заодно запомни: тот, кто под большим секретом намекнет тебе о существовании где-то поблизости от тебя той или иной подпольной группы и предложит в нее вступить, с вероятностью восемьдесят процентов окажется провокатором. Только, видишь ли, воспитанное скотство – это не вся правда, Тим, и даже не ее четверть, а так, необязательный придаток. Правда много горше. Скажи мне еще раз, Тимофей Гаев, что полтора века назад послужило причиной Обновления?

– Телепортация Сандры Рамирес, – ответил я со злостью. Попалась бы мне эта Сандра!..

– Именно. А потом?

– Массовое овладение искусством телепортации лицами женского пола. Открытие и научное обоснование невозможности телепортации эксменов... называвшихся тогда мужчинами. Излет патриархата, набор оперативных работников, полиции, элитных частей армии, телохранителей и так далее только из числа женщин, причем одновременно во всех странах, даже мусульманских... Затем – парад революций по всему миру, скоротечные гражданские войны, мятежи самцов...

– Достаточно. Ты уже сказал главное: мы не можем телепортировать. Так уж биологически устроены и поделать с этим мы ничего не можем... если бы ты знал, сколько было попыток! Положим, и для настоящих людей телепортация не пряник – она мучительна и без дыхательных приспособлений ограничивается десятками метров, – но и этого более чем достаточно. Кого винить в том, что счастливый билет вытянули они, а не мы? Женщины получили качество, позволившее им не только сравняться с мужчинами на деле, а не на словах, – они получили возможность безраздельно доминировать и, естественно, ею воспользовались. Узок был круг ранних феминисток, страшно далеки они были от понимания главной задачи своего времени: не сравняться с мужчинами – а низвергнуть зарвавшегося самца на парашу как на единственно подобающее ему место. Они обрели много больше того, о чем мечтали тысячелетиями угнетения, – по-твоему, они добровольно сойдут с пьедестала в наше болото? А главное, им и делать-то ничего не надо, поскольку угрозой их владычеству может стать только овладение носителями игрек-хромосомы хотя бы той же куцей телепортацией, если не найдется чего-нибудь более радикального. Ясно, что вероятность этого практически равна нулю...

У меня зачесался язык: рассказать! рассказать! Поделиться своей тайной хотя бы с этим стариком, разговорившимся со мной от скуки!

– А... легенды? – насилу выговорил я.

– О телепортирующем эксмене? Мифы Древней Греции, – пренебрежительно скривился старик. – Фольклор. Как полезная информация все эти байки не стоят плевка. Не отвлекайся, Тимофей Гаев! Большинство предателей толкает к предательству не воспитание – тьфу на него! каждый вправе сам себя воспитывать! – а именно и только сознание тщеты собственных усилий по переделке мира изнутри. Он чудовищно прочен, этот мир, и не нам его сдвинуть. Ты понял?

– Значит, всякое подполье лишено смысла? – прошептал я. Будто кувалда обрушилась на мою хлипкую постройку. Мне хотелось разреветься.

– Отчего же всякое? Среди эксменов есть ловкачи, мечтатели и робкие дураки. Две первые категории так или иначе оказываются в подполье, правда, с разными целями. Третья, очень многочисленная, категория вообще никуда не лезет, ни на крест, ни в очередь за сребрениками. Иные из них проникаются необходимостью смирения, иные любят пофилософствовать, но в конечном счете именно эта категория наиболее убога: она не получает ни подачек с барского стола, ни ярких красок в жизни. Однако все реальные экологические ниши должны быть заполнены, таков закон природы. И они заполняются. Каждому – свое. Не возбраняется и переход из ниши в нишу – вот перед тобой сидит типичный образчик такого перебежчика...

Старик пожевал губами и чему-то улыбнулся. Вероятно, я навел его на какие-то не лишенные приятности воспоминания.

– А насчет ВСЯКОГО подполья – это ты верно заметил, – проговорил он, оставив от улыбки лишь усмешечку в сеточке морщин вокруг глаз. – О самом радикальном крыле я тебе уже говорил. Так называемые мстители. Отморозки с куриными мозгами, и те у них с левой резьбой. Никогда с ними не связывайся – пропадешь за так. Есть радикалы – эти мечтают о формальном равенстве полов, какое существовало в дообновленческие времена. Они даже не понимают, что, добейся они этого, маятник сразу и резко качнется в другую сторону, так что участь женщин станет весьма незавидной. Впрочем, у радикалов нет никаких идей, кроме фантастических, и никакой реальной программы действий, а если бы таковая была, властям пришлось бы скоренько образумить их, восстановив, например, показательные смертные казни и ужесточив сыск. Нет, это несерьезно... – Старик перевел дух. – Есть центристы, уповающие на длительный эволюционный процесс, если его подталкивать так, как им хочется. На финише процесса им мыслится благолепие: фактическое равенство прав при том, что один пол сохранит способность к телепортации, а другой таковую не приобретет. Это еще большая фантастика. Есть адепты запрещенных религий – исламисты, неохристиане и так далее, эти до поры до времени удовлетворились бы свободой отправления культа внутри своих общин. Наконец, имеются латентные конспираторы – они пытаются создать дееспособную организацию, вообще не имея никакой программы, – главное, чтобы она была дееспособной к моменту, когда в мире что-то изменится, и сумела бы воспользоваться случаем. Когда-то я принадлежал именно к этому крылу... кхе... кх-х...

Я дождался, когда он откашляется и отплюется. Конечно, он был рад поболтать и особенно поучить, но, видно, редко имел эту возможность. Отвык.

– Предположим... – Противоречивые чувства владели мной. Я как бы наступал пяткой себе на язык, а он, мокрая скользкая сволочь, изо всех сил пытался вырваться на волю. – Предположим, где-то действительно есть эксмен, умеющий... ну это... телепортировать. – Мой голос сорвался на сиплый шепот. – Предположим, он пришел бы и попросил тебя связать его с этими... латентными...

– Я бы сдал его, – без колебаний ответил бывший подпольщик. – Сдал бы в ту же минуту, вернее, так скоро, как смог бы. Чтобы медицина развинтила уникума по винтику – почти наверняка окажется уродец с неправильным хромосомным набором... А сказать, почему я это сделал бы?

Я кивнул и больше не поднимал глаз на старика. Я боялся, что он все поймет.

– Один эксмен, освоивший телепортацию, не изменит мир. Здесь не справится и тысяча таких уникумов. Под изменением мира мы понимали нечто иное, например катастрофу общемирового масштаба, для ликвидации которой властям пришлось бы пойти на уступки нам, эксменам. А то и принять наш ультиматум. Зато обнаружение уникума, если факт обнаружения не удастся замолчать, заставит власти лишить нас даже той относительной свободы, которой мы обладаем. Нет уж, лучше дождаться более реального шанса... хотя очень вероятно, что ждать его придется не одну сотню лет...

– И все-таки ты советуешь вступить в подпольную группу? – спросил я.

– Я ничего тебе не советую, – живо возразил старик. – Чего стоят советы перебежчика? Я всего лишь высказал тебе свое личное мнение: всякая борьба эксменов с господством людей имеет не больше смысла, чем попытка выхлебать ложкой море. С этим согласится всякий, у кого в порядке мозги. Но...

– Что? – насторожился я.

– Участие в этой – повторяю, бессмысленной! – борьбе чуть-чуть приближает эксмена к человеку мужского пола. Чуть-чуть. Другого пути я, к сожалению, не знаю. Иногда полезно побиться лбом о стенку... хотя ты поймешь эту истину еще не скоро, если вообще поймешь...

– Я понял, – сказал я.

– Ты ничего не понял, – ответил мне Ярослав Вокульский, бывший подпольщик. – Спартиаты унижали илотов в течение столетий, а те все-таки остались людьми... а не морлоками. Что, не понимаешь? Плохо, когда нет иных книг, кроме учебников. Я потом объясню. Словом, государственные рабы получили шанс сравняться с гражданами, когда Спарте пришлось худо. У гордых спартиатов был выбор: исчезнуть как народности – или укрепить свои ряды «недочеловеками». Но кто бы предложил илотам шанс, опустись они на уровень скотов?..

– Как мне выйти на подполье? – перебил я его, почувствовав, что он способен вкручивать мне про илотов еще очень и очень долго.

– На какое именно, позволь спросить?

– На твое. На этих... латентных конспираторов.

Старик пожевал бескровными губами.

– Не знаю, ловчила ты или мечтатель, но уж, во всяком случае, не робкий дурак... Только вот что: не спеши широко шагать, порвешь промежность. Когда ты докажешь, что сумеешь быть полезным подполью, тебя найдут. В чем твоя ценность сейчас?

Бес хвастовства, что давно сидел во мне и сучил копытцами, рванулся наружу.

– Я умею телепортировать! – шепнул я, сразу вспотев.

Вокульский долго дребезжал старческим смехом, дрожа плечиками, привизгивая и утирая слезы костяшками пальцев.

– Да? А ну, покажи!

Я показал, предварительно оглядевшись по сторонам. В Вязком мире я прошел сквозь старика и с хлопком вынырнул за его спиной.

– А теперь иди и донеси на меня! – злорадно зашипел я ему в ухо. – Я обыкновенный эксмен, не уродец! Кто тебе поверит? Валяй, настучи на меня, старый пенек...

* * *

Узкая золотая полоска медленно ползет по ворсистому ковру на полу кабинета, изломившись на плинтусе и продолжив себя по гобелену с изображением пасущихся оленей на противоположной от окна стене. В полоске блуждают и ярко светятся пылинки. Закат роскошен – но для меня и хозяйки коттеджа он только и сумел, что проникнуть в кабинет сквозь узкую щель между шторой и оконной рамой. Не затронутая этой веселой полоской часть кабинета кажется мрачнее, чем она есть.

Щель? Пусть. Не стану трогать штору. Даже если кто-то подберется к самому окну, он все равно ничего не увидит внутри. Там темно и пусто, хозяйки нет дома.

Несколько раз принимался звонить телефон. Умолкал на время и начинал сызнова, очень настойчиво. В конце концов я вынул из него батарейки. Хозяйка ушла и забыла мобильник дома, понятно?

Слабо светится экран, улиткой ползет время. Уже пошел второй час, с тех пор как я разместил в условленных почтовых ящиках приглашение к разговору на имя Вероники В. То ли фамилия это самое «В», то ли прозвище, то ли матчество – неясно. Вероника Варваровна, например. Смотрится совершенно невинно. Возможно и даже вероятно, что среди тех, кто регулярно просматривает эти почтовые ящики, найдется несколько Вероник В., но только одна из них знает пароль, остальным ничего не светит.

Верно, у моей Вероники дела – слоняется с сервера на сервер, не реагируя на мой вызов. Единственное, в чем я уверен, – она в Сети, а значит, рано или поздно наткнется на мой вызов. Только бы не слишком поздно.

Солнечная полоска переползает на полированный шкаф, видимо, один из тех, к которым ощущал особую приязнь мой литературный однофамилец. Так и не удосужился прочесть – отчего сей психический заскок? Можно предположить, что тот Гаев хранил в шкафу сексатор, – тогда все становится понятно, обыкновенная фетишизация сопутствующих сексу предметов.

В ожидании вызова экран беззвучно демонстрирует двадцатую серию старой исторической эпопеи «Сердце Анастасии», посвященной окончательному становлению человечества на Путь Обновления. На экране кадры центрального эпизода восстания самцов: ревущая и воющая толпа звероподобных негодяев, сминая охрану, врывается в здание Межпарламентской Ассамблеи Всемирной Конфедерации, грязные коротконогие мужики тараканами разбегаются по коридорам, круша и ломая все, что нельзя растащить, ловят, насилуют и садистски убивают несчастных женщин, почему-либо не сумевших ускользнуть Вязким миром от стремительно катящегося вала дикой вакханалии... Одновременно другие толпы, состоящие из узколобых религиозных сепаратистов, громят повсюду храмы Первоматери, оскверняя алтари и гоняясь за жрицами. Я видел эту серию. Через пять минут экранного времени Анастасия Шмалько, тогда еще не председатель Ассамблеи, а всего лишь депутат от Славянской Федерации, сама чудом вырвавшаяся из волосатых лап насильников, окоротит растерявшихся, возьмет бразды, бросит в бой всех, кто попадет ей под руку, вооружит наскоро созданные добровольческие женские батальоны и покажет самцам их настоящее место. В следующей серии многочисленные, но не способные к телепортации инсургенты будут повсеместно разгромлены, и после жаркой борьбы с тайными мужскими приспешницами в Ассамблее Анастасия займет пост председателя с правом законодательной инициативы, каковым правом и воспользуется в полной мере – на протяжении десятка серий. В тридцать первой, если не ошибаюсь, серии она добьется принятия пакета законов, окончательно знаменующих становление на Путь: отказ от традиционной семьи как инструмента угнетения женщины, лишение зарвавшихся самцов ряда прав, в том числе права на соитие, раздельное воспитание девочек и юных эксменов. Будет и неприятие нового, и саботаж, будут и открытые мятежи, особенно в Азии и Африке. А в сороковой, последней серии горячее сердце Анастасии Шмалько пробьет навылет пуля снайпера, злобного самца, не смирившегося с тем, что отныне он – эксмен...

Пусть это неправда. Пусть на самом деле Анастасию Шмалько разорвала пронесенной на теле бомбой самоубийца-одиночка, индуистка, у которой отняли мужа. Ну и что?

Белая кошка, насытившись, мяукнув пару раз и убедившись, что никто не почешет ей за ухом, теперь спит на коленях у хозяйки, свернувшись уютным клубком. Моя пленница не шевелится. Не может быть, чтобы за это время у нее не зачесалось что-нибудь или не затекли примотанные к подлокотникам руки, а поди ж ты – не жалуется. Ну-ну, валяй дальше. Не то удивительно, что она меня презирает – это как раз нормально, – а то, что она не попыталась вырваться, когда я перехватывал ее, вылезая из машины, и не подняла крик. Для шока была, пожалуй, чересчур спокойна. Нет, это не шок... Что же тогда – умная?..

Если да, то это значит только, что мои неприятности отодвигаются на некоторый срок.

Стоп! А не кретин ли я?

Он самый. Ясно, что федеральная безопасность давно интересовалась телепортирующим эксменом. Байки байками, а бдительность бдительностью, особенно если персонаж расхожих легенд – угроза всему мировому порядку, пусть на первый взгляд угроза вполне химерическая. Ясно, что в какой-то момент я попал под подозрение и меня ненавязчиво пасли, не форсируя события раньше времени. Ясно также, что явившаяся за мною холеная дама попросту спровоцировала меня – она НЕ ЗНАЛА, кто стоит перед нею: искомый уникум или пустышка. И я сам – сам! – сыграл ей на руку, поддавшись постыдной панике, нырнув в Вязкий мир прямо на ее глазах... вместо того чтобы до конца изображать заурядного эксмена Тима Молнию... никакая медицина меня не расколола бы... О идиот! Хотя... что я могу знать о внутренних методах Департамента федеральной безопасности? Даже я придумал бы, как заставить клиента очень-очень сильно ЗАХОТЕТЬ телепортировать...

Как всегда, вслед за сделанной глупостью спешат оправдания. Вряд ли они мне помогут.

Когда же мною заинтересовались?.. После того боя с Саблезубым? Или гораздо раньше – после того как я телепортировал на виду у банды подвыпивших юниц из тех, кого называют социально нестабильным контингентом? Всякий житель эксменских кварталов знает, что в одиночку лучше с ними не встречаться: хорошо, если только измордуют до кровавых соплей, а то ведь спустят с жертвы штаны и раздавят тестикулы, дабы эксменской сволочи неповадно было походить на производителя. Я видел результаты такой обработки – зрелище то еще. Да кто их не видел!..

Ударить женщину, хотя бы и отбиваясь, – преступление, а звать полицию почти бесполезно. Если патруль все же окажется поблизости и вмешается – бывают чудеса – или из-за ближайшего угла вывернет компания эксменов, готовая вступиться за бедолагу, – юницы с хлопками исчезают в разные стороны, диффундируя сквозь стены. Поди догони. Да только три года назад я диффундировал сам, не дожидаясь удара цепью. Неужели меня пасут еще с тех пор?..

Тогда почему за мной пришли только сейчас? Что изменилось, что заставило их форсировать события, имея в активе лишь подозрение?

Конечно, меня должны были взять еще там, в комплексе. По правде говоря, мои шансы уйти были ничтожны... а вот ушел. Выгадал несколько часов личной свободы – а что дальше? Пробираться вон из цивилизации, в тайгу, в горы, в малодоступные медвежьи углы, где, как говорят, еще живут натуральным хозяйством крошечные патриархальные общины, не приемлющие Путь Обновления, отгородившиеся от остального мира? Оттуда не выдадут – но ведь федералы, не поймав меня в течение нескольких дней, методично и планомерно перетрясут все труднодоступные убежища, на которые из-за их ничтожности власть пока не обращает внимания! И сам не спасусь, и других подставлю. Нет уж, хватит подстав...

Да и не удастся мне туда добраться, не о чем и говорить.

Что же делать? Приди, Вероника, вразуми загнанного зверя... он без тебя с ума сойдет. Приди и утешь, мне страшно.

Не идет. Может быть, разговор поможет успокоиться?

– Как тебя зовут? – вполголоса спрашиваю я пленницу, затем, спохватившись, вынимаю вату из ее ушей и повторяю вопрос. Я почти уверен, что ответом мне будет презрительное молчание, но, к своему удивлению, ошибаюсь.

– Не «тебя», убогий. «Вас».

– Тебе не стоит меня раздражать, – говорю я задумчиво. – Сейчас я твой хозяин, а не наоборот... пусть ненадолго. Как ты уже слышала, я по природе не убийца и не насильник, но не надо делать из этого далеко идущие выводы. Терять мне нечего, а вот с тобой случилась неприятность. Если хочешь благополучно выбраться из нее – не заставляй меня нервничать. Твое имя?

Запинка – и с натугой произнесенное:

– Иоланта.

– Так где же твоя подружка, Иоланта?

Молчание. Она и вправду умна, какой ей смысл отвечать на мои шпильки? В спальне одна кровать, узкая и неудобная для лесбийских забав, домашние тапочки – одни. Коробка из-под женского сексатора небрежно задвинута в угол. Только глупый не поймет, что никакой подружки нет, эта блондинка занимает коттедж одна. Более того, к ней не часто ходят гости.

Одинокая. Пожалуй, ей под тридцать, а значит, по закону она уже должна иметь хотя бы одного ребенка. Разве что редчайший неизлечимый случай бесплодия?.. Нет, вряд ли. Это нонсенс. Скорее всего ей не повезло: родила мальчика и, естественно, сдала его в питомник. Или даже двух мальчиков. По тому же закону коррекция пола будущего плода при искусственном осеменении производится лишь после трех неудачных попыток, завершившихся вынашиванием и рождением эксменов...

Ну да. Илоты совершенно необходимы, пусть и отвратительны большинству людей. Они грубы и невежественны, склонны к мужеложеству и многим иным порокам, от них дурно пахнет, они всегда готовы на пакость и предательство, им нельзя доверять. Нечего и говорить о том, что им неведомы тончайшие движения человеческой души, сравнимой с едва заметным дуновением утреннего ветерка или игрой световых пятен на опавшей листве, те движения души, что рождают художников и поэтов, – нет, этого им не постичь никогда. Илоты годятся лишь для выполнения грубой, грязной, скучной работы, и, к сожалению, лучшие из них необходимы как доноры семени, чтобы потомство рождалось здоровым. Увы, абсолютное совершенство недостижимо: животные атавизмы в психике некоторых настоящих людей, не всегда успешно корректирующиеся воспитанием, до сих пор приводят к извращениям в половом поведении: от натужно допустимых – пользоваться сексатором в виде механического самца – до однозначно караемых – вступать в связь с эксменом, преступно возвышая его до ранга мужчины и опуская человека на уровень самки.

Судя по задвинутой в угол коробке, моя пленница пользуется сексатором наипростейшей модели. Я даже готов поручиться, что у нее отведены на секс специальные часы, как на гимнастику, – почему бы нет? Это характеризует ее с самой лучшей стороны. Что может быть достойнее, чем деловито отдать дань природе ради душевного спокойствия и здоровья, не возводя удовлетворение примитивных потребностей в ранг цели жизни?

Почему-то мне кажется, что ЭТА легко отдала своих детей, не позволив атавистическим материнским инстинктам взять верх над разумом. Быть настоящим человеком не так-то просто, хотя это умение воспитывается с детства и всячески культивируется. Иоланта справилась. Человек может растить и воспитывать только человека, не эксмена. Настоящий человек не сумеет воспитать настоящего раба. Та далекая женщина, от которой исходили доброта и тепло, – моя мать – сильно рисковала собой и мною, попытавшись скрыть сына от общества. Будь я постарше, меня, вероятно, ликвидировали бы как принципиально неисправимого, как ненужный уродливый бугор на снивелированной и отшлифованной плоскости...

А на стенах комнаты – акварельки в простеньких рамках и даже вовсе без рамок, на кнопках. Пейзажики. Лес. Солнечная лужайка. Дождь над морским заливом. Я не знаток живописи, но, по-моему, исполнено посредственно. Так и должно быть: по статистике, половина людей занимается каким-либо искусством, а природа скупа на раздачу талантов, слабо ей вдохнуть искру аж в шесть миллиардов человек.

– Где ты служишь? – продолжаю я допрос пленницы.

Не исключено, что она нигде не служит, а живет на ренту, развлекаясь малеванием акварелек. Но она отвечает:

– В Департаменте юстиции.

– Мужской или женской?

– Человеческой.

Каков вопрос, таков ответ. Знай свое место, эксмен!

– Кем?

– Секретарем уголовного суда.

Что ж, очень может быть. Достаточный, но не чрезмерный комфорт жилища, пожалуй, это подтверждает, равно как и ухоженный личный мобиль сравнительно новой модели, а главное, работающий на бензино-метаноловой смеси – не городской электродрандулет, ежедневно нуждающийся в подзарядке на техстанции.

Секретарь уголовного суда... Интересно, какие такие дела разбираются в том суде? Какие социальные язвы разъедают сытый и самоуспокоенный мир спартиатов? Неужели те же самые, вечные и неискоренимые: оскорбление общественной морали, уклонение от налогов, хулиганство, воровство, грабежи, убийства и так далее? Да, наверное. Вплоть до сознательного вредительства, частого в мире илотов и, вероятно, очень редкого, но все же иногда случающегося в мире их хозяев...

Наверное, дело моей матери тоже разбиралось в уголовном суде, и попытка скрыть сына-эксмена от общества была квалифицирована как кража...

Впрочем, что я понимаю в человеческих законах? Зачем мне они?

– Ты умеешь телепортировать от рождения? – Любопытство пленницы берет верх над оскорбленной гордостью.

– Ты думала, это сказки?

– В большом мире больше исключений, – изрекает она. – Ты не подвергался транссексуальной операции?

Я фыркаю:

– Моя игрек-хромосома при мне. Кто возьмется сделать запрещенную операцию? И какая дура захочет стать эксменом? Проще выправить нарушенный гормональный баланс.

– Первоматерь! – удивляется пленница. – Ты и такие слова знаешь?

– Заткнись.

– Тебе лучше сдаться, уникум. Наверняка тебя ищут повсюду.

– Можешь не сомневаться, – угрюмо бурчу я.

– Тогда сдавайся. Тебя все равно поймают рано или поздно. Скорее рано. За тобой ведь гнались, когда ты укрылся в моей машине? Значит, о тебе известно кому следует. Ты просто не в состоянии себе представить, какие силы будут брошены на твою поимку.

Зря она так думает. Как раз последнее я очень хорошо представляю. Заодно со спецподразделениями поднята на ноги и полиция – федеральная безопасность готова допустить широкую утечку информации о телепортирующем эксмене, только бы не дать ему уйти. Трясут ребят и Маму Клаву – где мог укрыться Тим Молния? Мои портреты обнародованы – вероятно, с легендой о беглом маньяке. Сто процентов женщин и две трети эксменов с радостью примут участие в травле.

– Никогда не слыхал, что мужчинам запрещено телепортировать, – иронизирую я. – Какую статью закона я нарушил?

– Не глупи. Сопротивление властям, похищение человека, нарушение неприкосновенности жилища – формальных поводов для ареста более чем достаточно. Тем более для ареста эксмена. Не знаю только, захотят ли тебя взять живьем, чтобы медицина разобралась в феномене, или сразу уничтожат. Советую сдаться, это все-таки шанс... прожить подольше.

– Благодарю за совет, – бурчу я.

Мы замолкаем. Я выхожу в туалет, мою руки и смотрюсь в зеркало. Да, Тимофей Гаев, ты влип, и это написано у тебя на роже. Что ты намерен делать, если Вероника посоветует тебе поступать по своему разумению? И есть ли оно у тебя вообще, хоть какое-то разумение? Идиот и сволочь. Где-то наследил, засветился, подставил ребят...

На полочке – набор косметики. Чепуху твердили социопсихологи позапрошлого века, надутые, самовлюбленные мудрецы: женщина стремится стать красивой вовсе не ради победы в конкуренции за мужчину, мужика, самца – ей надо затмить других женщин прежде всего ради себя самой. Переплюнуть. Не обязательно быть первой в красоте – достаточно первенствовать в моде, даже если новое модное поветрие донельзя уродливо. Не знаю, как у животных, а у человека тщеславие издавна шло впереди вульгарного инстинкта продолжения рода. Это ли не прогресс по сравнению с прочей фауной?

Да, хозяйка этого жилища – правильная. Все чисто, опрятно, баночки и флакончики на полочке расставлены в ряд с одинаковыми интервалами. Кошачий лоток на полу – и тот блестит чистотой. Никакой присохшей зубной пасты в раковине. Сразу видно: человек здесь живет, а не эксмен, у которого повсюду грязь и свинство.

Бытовая техника – на уровне, но без особых изысков, что и рекомендовано свыше. Наверное, прав был старый привратник Ярослав Вокульский: в смысле техники и всяких облегчающих жизнь причиндалов человечество обрело практически все, о чем оно мечтало, еще в начале третьего тысячелетия, если не в конце второго. Разумеется, обрели не все (многим не хватало еды, не говоря уже об удовлетворении более сложных желаний), и, разумеется, лишь в границах физически возможного. Летать? Пожалуйте на борт. Мгновенно и без проблем связаться с человеком на другой стороне земного шара? Войдите в Сеть или просто наберите номер. Изменить уродливую внешность? Запросто. Одержать победу над раком, проказой, СПИДом, чумой и прочими бичами человечества? Сделано. Ну, почти сделано. Безболезненно избавиться от алкогольной или наркотической зависимости? И это возможно. Управлять погодой? Тоже есть кое-какой прогресс. Получить в трудной ситуации конфиденциальную подсказку от Сети, выверенную рекомендацию на основе всей суммы человеческих знаний? Тьфу, не о чем и говорить. Слетать в космос? Гм. Простите, а зачем? Разве нормальному разумному обывателю плохо живется на Земле? Лишь в последние десятилетия космические программы были расширены, и в космос отправлены уже тысячи эксменов. Коли население планеты мало-помалу растет, надо уже сейчас подумать о новых местах для жизни, разумеется, достойной человека, вот эксмены и трудятся, сооружая лунные и марсианские поселки...

Одним словом, уже давно человечество приблизилось к физическому пределу мечтаний, но не стало от этого счастливее, а дальше пошло изобретение новых потребностей и обильное их удовлетворение. С теми же результатами, зато с чудовищным истощением ресурсов планеты. Тупик. Да, Вокульский был прав: без Пути Обновления я сейчас в лучшем случае ползал бы по помойке, выискивая крохи незараженной пищи, и дышал тем, что еще осталось от воздуха...

Но можно двигаться не вглубь, а вширь. Можно обеспечить людям удовлетворение лишь сравнительно несложных желаний, признав их естественными, – зато сделать это удовлетворение доступным любому человеку, а кое-что – даже эксменам. Нельзя телепортировать на межконтинентальные расстояния, даже ухитрившись протащить с собой в Вязкий мир небольшой ракетный двигатель? Да, нельзя. И надо смириться перед физически недостижимым, радуясь самому факту: телепортация женщин, пусть недальнобойная и мучительная, – единственное средство сохранить спасительный для человечества уклад, тот железный обруч, что не дает бочке с треском распасться на гнутые доски.

И никто не спрашивает засоленный в бочке огурец, хорошо ли ему там живется. Вопрос бессмыслен. Так надо, и все. Сиди в рассоле. Соответствуй. Высклизнул из рук при попытке ухватить, упал, заюлил по нечистому полу – сам виноват, отправляйся в помойное ведро.

Я возвращаюсь в кабинет. На экране еще не кончилась сегодняшняя порция «Сердца Анастасии», но уже видно, что упившиеся кровью невинных жертв самцы скоро схлопочут по полной программе. Кошка проснулась, спрыгнула с колен хозяйки и теперь смотрит на меня: кто, мол, такой? Хорошо, что это только кошка, а не бультерьер. Моя правильная блондинка как сидела в кресле, так и сидит, не соблазнившись за время моего отсутствия ни закричать, ни доелозить с креслом до окна, дабы привлечь внимание соседей. И впрямь умная.

– Мне тоже надо... выйти, – сдавленно говорит пленница.

– Куда еще? – задаю я глупый вопрос.

– В туалет! – На этот раз в ее голосе хорошо улавливается ярость, вызванная бессильным унижением. Словно бабуин нагадил с ветки на спящую львицу, а львица не в силах достать наглеца лапой. Она вынуждена просить у эксмена позволения справить естественную потребность!

– Можно, – говорю я, подумав. – Только со мной. Я буду держать тебя за руку. Иначе – извини.

Она скрипит зубами. Нет, специально унижать ее не входит в мои планы. Хотя мог бы. Снявши волосы, по вшам не плачут, как говорит стригаль нашего квартала, обрабатывая кого под ежик, кого под бокс. Теперь мне вообще все можно.

Но очень мне надо, чтобы птичка упорхнула!

Я бесцельно жду. Нет, эта блондиночка скорее умрет жалкой смертью, чем согласится на мое предложение.

– В чулане есть моток толстой проволоки, – наконец говорит она. – Ты можешь привязать ее ко мне и остаться за дверью. Можешь связать мне руки спереди. Я не сбегу. Ты же понимаешь, что это невозможно.

Иду осматривать проволоку и дверь туалета – нельзя ли перерубить первую, резко захлопнув вторую? Нельзя. Проволока изолированная, свита из медных и стальных жил, такую не скоро сломаешь и не перекусишь зубами, а больше перекусить и нечем... Похоже, пленница действительно стремится использовать туалет по назначению, не особенно надеясь создать удобную для бегства ситуацию.

Так и есть.

Мы возвращаемся, я перевожу дух, а она безропотно позволяет мне снова примотать ее к креслу. Странное спокойствие... Будто она твердо убеждена, что в любом случае все кончится для нее всего-навсего воспоминаниями о бездарно потерянном вечере. Неужели она мне поверила? Да нет, не может быть. Поднимется пальба – я же прикроюсь заложницей как живым щитом, уж это-то она должна понимать...

Тогда почему она спокойна?

Я не вижу ее лица, но чувствую, что она молча усмехается. Она тоже не видит меня, но по звукам догадывается, что я не нахожу себе места. Должно быть, ты изрядно смешон, здоровенный, мускулистый парень Тим Молния, – не усидишь на месте, суетишься, подсигиваешь в нетерпении, считаешь в уме до ста, затем еще раз до ста и еще: когда же наконец придет тот мудрый и всепонимающий, кто охладит твои дымящиеся мозги, поймет, простит, а главное – посоветует?..

Где ты, Вероника? Приди.

Глава 5

РАЗЫСКИВАЕМЫЙ

– Ну, еще раз... Готов?

– Давно.

– Пошел.

Для внешнего наблюдателя два хлопка сливаются воедино. То есть для наблюдателя, находящегося вместе со мной в безэховой камере, служащей для акустических испытаний бортовой аппаратуры. Не дело, если какой-нибудь блок или волноводное сочленение войдет в механический резонанс от дикого рева движков стартовой ступени да и разрушится ко всем чертям. Нормальный вибростенд не в состоянии обеспечить весь диапазон вибраций, принимаемых на себя аппаратурой во время старта, и работа двигателей имитируется здесь. Если бы звукоизлучатели были задействованы хотя бы на четверть мощности, я бы отключился в ту же секунду и, вероятно, умер от шока, как еще до моего прихода в КБ умер один наладчик, втайне накачавшийся «сэкономленным» денатуратом и не придумавший ничего лучшего, чем завалиться спать в камере акустических испытаний. Впрочем, один-два намека заставили меня усомниться в том, что это была случайность. Чересчур любопытным стукачам случается уходить в лучший мир и более диковинными способами.

Звук внутри камеры убивает, но вне ее, заглушенный многослойным ячеистым покрытием стен, почти не слышен. Хорошая камера для испытаний... не только акустических. Разумеется, двойной хлопок от моей телепортации вовне не слышен.

Я вынырнул из Вязкого мира возле ячеистой стены, за которую сразу и ухватился, чтобы не упасть, и все дышал, дышал, дышал... По моим часам, я находился в лиловом желе более двух минут – для дяди Левы мгновенно перепрыгнул из одного угла камеры в другой.

– Ну как? – спросил он, теребя седеющую бородку. – Опять пусто?

Ловя ртом спертый воздух, я напоминал рыбу и был, как рыба, нем, оттого лишь усиленно закивал.

Дядя Лева, он же старший техник Лев Лашезин, терпеливо ждал, когда ко мне вернется способность издавать членораздельные звуки.

– Пропустить не мог? – спросил он, дождавшись.

– Нет... Все осмотрел... ощупал даже. Пропал маячок...

Дядя Лева кивнул: отрицательный результат, мол, все равно результат.

– Это уже четвертый, – сказал он. – Хватит или нет, как думаешь?

– Давно пора прекратить, – отозвался я. – Ясно же: что в Вязкий мир попало, то пропало... если уже успел вынырнуть. Что забыл там, то уже не найдешь.

– А куда же оно все-таки девается?

Это я и сам хотел бы знать. Никто еще не замечал в Вязком мире хотя бы слабого движения тамошней странной субстанции, не ощущал, оставаясь на месте, собственного течения лиловой мглы, а стало быть, по логике, оставленный в Вязком мире предмет мог быть найден при следующем нырке. Оставляй там что угодно – предмет, укутанный лиловой мглой, будет недвижно висеть там, где ты его бросил, его можно нащупать и снова взять в руки, но вынырнуть хоть на секунду означает потерять предмет навсегда. Говорят, что курсанток-спецназовок на первых занятиях по дальней телепортации и слепому ориентированию заставляют накрепко привязывать к себе все, что может потеряться в Вязком мире, в первую очередь оружие. Наши самодельные маячки горят ослепительно ярким светом и вдобавок издают громкий, на редкость противный звук, думаю, их можно было бы найти хоть в цистерне с мазутом. В Вязком мире – нет. Никто не знает, почему так происходит, ни одно практическое руководство по телепортации, ни одна доступная теоретическая статья не дают ответа на этот вопрос. Да если бы только на этот! Вот мы с дядей Левой и экспериментируем, таясь от начальства, и пытаемся понять, что же такое Вязкий мир, – по-моему, совершенно напрасно.

Нет смысла изучать его фундаментальные свойства – они многократно описаны. А вот понять их нам, по-видимому, не дано. Собственно, у нас только один частный, но насущный и очень опасный интерес – попытаться постичь, почему Вязкий мир открыт для меня, одного-единственного эксмена, и закрыт для всех остальных, – однако и тут у нас нет никаких успехов. Вот дядя Лева и мудрит, пытаясь охватить проблему шире, а по-моему, тычется наугад, как слепой котенок, без всякого смысла.

– Откуда я знаю, куда оно девается? Пропадает – и все. Хочешь я скажу тебе, почему оно пропадает?

– Ну? – В голосе дяди Левы только глухой не услышал бы скепсис. После техникума я проработал в КБ всего год и, хотя постарался зарекомендовать себя эксменом с мозгами, для дяди Левы еще далеко не авторитет. По его мнению, Вязкий мир – что-то вроде хитро закрученных высокочастотных полей в разработанных им штуковинах – специалисту не нужно их видеть, чтобы знать их заковыристую конфигурацию. Он с самого начала пребывал в убеждении, что понимает Вязкий мир лучше меня.

– Телепортирующий сам создает себе Вязкий мир, каждый раз новый. Ты станешь искать в Калахари фляжку воды, забытую в Гоби? А мы последнее время только этим и занимаемся.

Дядя Лева остановил взгляд. Когда ему случается крепко задуматься, он превращается в истукана. Хоть маши рукой перед его глазами, хоть дуй ему в ухо – реакции никакой. Однажды ему случилось впасть в оцепенение как раз во время неожиданного визита начальства в лабораторию (мысль, видите ли, в голову пришла) – схлопотал в итоге штраф в размере полуоклада. Сорок полосатеньких! И как раз в то время, когда их можно было сменять на женские – зелененькие – по курсу всего-навсего семь к двум! Ходил потом, клянчил в долг до аванса...

– Ты так думаешь? – только и сказал он, выйдя из ступора.

– А как еще? Объективным я его считать не могу. Пробы газа меня еще ни в чем не убеждают. И вообще, если что-то не желает подчиняться никакой логике – значит, это чисто человеческое, и точка.

– Хорошо же ты о людях... – покривил губы дядя Лева, – хотя тут я с тобой согласен...

– Нам – что? Мы-то эксмены.

– Молодец, – сказал дядя Лева. – Вот так и говори при всех. А при мне не надо, понял?

– Понял.

– Понятливый... Расскажи-ка еще раз, как тебя к нам пристроили.

– Не пристроили, а посоветовали, – возмутился я. – Кто он такой, чтобы пристраивать? Просто... один человек подсказал мне, как себя вести.

– А как?

– Будто не знаешь. Быть в числе лучших, но не самым лучшим, способным, но не чересчур талантливым. Пожалуй, даже чуть-чуть тугодумом. Главное – старательным. Тогда, мол, возьмут в техникум. И взяли. Как раз на радиотехнику – у них был недобор.

– А потом?

– Точно так же. В первые не лез, до последних не опускался. Золотая середина. Меня даже спросили, где я хочу работать... ну я и назвал. Уважили.

– А как ты думаешь, почему тебе советовали не быть первым?

– Потому что первым выбора не предлагали. Я знаю.

– Верно. А почему им не предлагали выбора?

Я пожал плечами. Над этим вопросом я как-то не задумывался.

– Ну, наверное, на самых способных были заявки откуда-нибудь...

– Вот и дурак. Год работаешь, а такой простой вещи не понял. Самые способные работают хотя и по специальности, но где-нибудь очень сбоку. Талантливый инженер-электронщик, к примеру, в лучшем случае станет десятником на производстве печатных плат и там заржавеет. А когда сопьется, его выкинут в подметалы. Шибко умные не нужны, понял? Они опасны уже потому, что и без всякой телепортации могут со временем устроить подкоп под систему – сами того не желая, простой логикой событий. Мы со своим якобы среднетехническим и без того на голову выше нашего начальства с их якобы высшим университетским – они и не хотят, чтобы на две головы. Бабам не нужны технические революции, им нужны стабильность и, уж так и быть, медленный-медленный прогресс. Им никогда не понять, что любую железяку нужно любить, чтобы она работала как следует! – Последние слова дядя Лева почти выкрикнул – наболело, видно, – но сейчас же спохватился и понизил голос. – Есть, конечно, и среди них исключения... но именно исключения, Тимка! На нас, мужиках, все держится, и ты меня с глазу на глаз эксменом не называй – заеду невзначай в рыло, даром что ты такой бугай. Понял?

– Понял, – улыбнулся я. – Крамола. Люблю.

– И не скалься мне тут, феномен. Пошли.

– Куда?

– В лабораторию. Уговорил, на сегодня хватит.

Рабочие часы уже истекли – лаборатория была пуста, персонал давно вывалился через проходную кто в подземку, кто к остановкам автобусов-экспрессов с затемненными стеклами, шпарящих прямиком в спальные кварталы эксменов. Блестел свежевымытый пол, пахло жидким мылом, нагретым металлом, озоном от недавно выключенных приборов и горелой пылью. Стало быть, завтра начальство, по-своему понимающее порядок, опять заставит вскрывать корпуса приборов и собирать пыль тряпками. Занимая половину помещения, солидно громоздился старый ИВК – измерительно-вычислительный комплекс, который дядя Лева с полным на то основанием обзывал изнурительно-вычислительным. Счетно-решающее устройство образца прошлого века, так и именующееся счетно-решающим устройством, поскольку его аббревиатура выглядела, а особенно произносилась, несколько неприлично, тихо потрескивало, остывая. Дядя Лева обесточил щит.

– Ты мне книжку принес? – поинтересовался я.

– На. – Дядя Лева достал из кармана дискетку-крохотулю. – Сходишь к компьютерщикам, скажешь, что от меня, они тебе распечатают. Только завтра. И через проходную с распечаткой поосторожнее... ну ты сам понимаешь.

– Учи ученого, – весело оскалился я. – Меня на прошлой неделе патруль обыскивал, только что в задницу не заглядывали, и то обошлось. Главное – рожу кирпичом...

– Кирпичом по роже и получишь. Не та, видно, у тебя рожа была, коли обыскали. Где спрятал-то?

– В ботинке под стелькой.

Дядя Лева сказал что-то об идиотах, которые распечатывают запрещенных Толстого, Островского и Золя мельчайшим шрифтом, а потом слепнут в сорок лет.

– Я только не пойму, – сказал я, пропустив его слова мимо ушей, – зачем она под поезд-то бросилась?

– Кто?

– Анна Каренина.

– А куда ей было еще бросаться? – подивился дядя Лева. – В прокатный стан?

– Я не о том. Она могла ведь развестись и отсудить себе ребенка... Тогда развод уже был или нет?

Дядя Лева безразлично пожал плечами и не ответил – соображай, мол, сам. До меня дошло только одно: книга эта запрещена именно как пасквиль на женщину. Выбрать смерть вместо борьбы с мужским игом – позорно. Женщина во все века обязана быть сильной.

– Я пойду? – спросил я, оставив свои соображения при себе.

– Погоди.

С усилием отодвинув от стены небольшой сейф, притулившийся возле стола нашей начальницы, дядя Лева подковырнул и легко снял заднюю стенку. Из недр сейфа он добыл плоскую металлическую фляжку, покачал ее на ладони и встряхнул. Внутри булькнуло.

– По какому поводу? – заинтересовался я.

– Повод-то не очень веселый, – пробурчал дядя Лева. – Ты еще помнишь старика Вокульского, привратника в вашем интернате?

– Так ты его знаешь?

– Еще бы. Так помнишь или нет?

Конечно, он знал, что помню. И прекрасно знал, кто сделал все возможное, чтобы я попал именно сюда. Чтобы я ХОТЕЛ попасть именно сюда, а не куда-нибудь еще, и в бурунах эксменских трудопотоков подгребал туда, куда следует.

– Помню. Давно не видел, правда.

– А тебе и незачем было его видеть. Лет двадцать назад – да! Орел был. Ярослав Вокульский, он же Аспид, теоретик и практик подпольной работы, видная фигура. Потом сломался, отошел от борьбы... Одно только и сделал по старой памяти: вывел тебя на нас. Может, со временем окажется, что это главное из всего, что он сделал, как ты думаешь?

– А что с ним такое? – спросил я, все еще не понимая.

– Как что? Умер. Умер от старости три недели назад. Вчера передали по эстафете... с подробностями передали. Говорят, улыбался напоследок – в детство впал, наверное. Каков бы он ни был, а в память прошлых заслуг надо его помянуть. Ты не против?

– Нет.

Дядя Лева глубоко вздохнул.

– Что есть жизнь? Временное отсутствие смерти, не более. А что есть тело? Пустая оболочка, только и всего, – философски сказал он и добавил загадочно: – Между нами говоря, Аспид давно ее покинул. Сбросил кожу. Но все-таки биологическая смерть есть биологическая смерть, а потому давай помянем усопшего добрым словом и техническим спиртом. – Он свинтил с фляжки колпачок, наполнил его вскрай и протянул мне: – По одному колпачку, не больше, не то погорим. Пей.

Спирт не сивуха, купленная втихаря за пару полосатеньких, – пить чистый мне по молодости лет еще не приходилось. Я вогнал в себя жидкость одним посылом, ожидая, что меня прожжет насквозь. Но этого не случилось. Спирт был разбавлен минимум наполовину – видимо, выдохся из-за небрежного хранения.

Дядя Лева выпил вслед за мной, негромко крякнул, занюхал рукавом, после чего долил во фляжку немного водопроводной воды и тщательно завинтил колпачок.

* * *

– Кто звал меня?

Низкий грудной женский голос, с уместной хрипотцой. На экране компа лицо жгучей брюнетки в дымчатых очках. Вероника!

Дождался...

Короткая паника: вдруг Вероника прервет связь, пока я при помощи ваты и скотча очень быстро – и чертовски медленно! – лишаю мою пленницу возможности слышать разговор. Подвернувшаяся под ноги белая кошка, издав короткий мерзкий вопль, пулей мчится прочь, взлетает на стену и виснет на гобелене. Ч-черт!.. Живо к монитору! Видеосканер – включить!

Уф-ф...

– Не пугайся, это я.

– Вижу. – Голос брюнетки меняется. Теперь никто не назвал бы его женским. – Где это ты?

– В бегах. Меня ищут, но пока я оторвался. Можешь поменять морду – никто не видит и не слышит.

– Я уже догадался...

Лицо брюнетки медленно оплывает, как восковая маска у огня, стекает книзу, обнажая совершенно иной облик – немолодого, начинающего лысеть эксмена. Таким, наверное, был Вокульский в лучшие свои годы – до лесоповала и уж подавно до знакомства со мной. Мог ли я думать в те годы, когда мальчишкой презирал старого привратника-конформиста и одновременно тянулся к нему, что его виртуальная личность давно уже бродит по Сети, а передо мною сидит, кряхтит, хихикает и наблюдает поединок червяка с жужелицей лишь пустая сброшенная оболочка? Вокульский и Лашезин надули всех, Департаменту федеральной безопасности достался лишь догнивающий в свое удовольствие никчемный хитиновый покров.

Как им это удалось, какими немыслимыми путями они получили доступ к аппаратуре глубинного ментоскопирования – не знаю. Лучше и не пытаться узнать. Но факт есть факт: среди нескольких десятков виртуалок, давно умерших физически, но продолжающих жить в Сети в знак признания их особых заслуг перед обществом, затаился один виртуал-эксмен.

– Тебя трудно найти, Аспид, – ворчу я.

– Ась? Кто я?

– Ну Ярослав...

– Войцех, – мгновенно возражает он. – Войцех Вокульский. Ты забыл? Все виртуалы носят имена, начинающиеся на «в»: Ванда, Вера, Власта, Вика, Виолетта, Вивьен... есть даже Венеранда. Вообще-то я Вероника, но в таком облике – уж так и быть, Войцех. – Он улыбается. – Тут главное не перепутать – разговоры по Сети пойдут...

– Ты что, общаешься с виртуалками? – на миг забыв о своих неприятностях, поражаюсь я.

– Иногда. И даже слыву среди них очень спокойной и рассудительной дамой. В склоки не лезу... знал бы ты, какие они скандалистки, все эти виртуалки! Как начнут выяснять, у кого из них реальные заслуги, а кто получил вечную жизнь по блату, – затыкай уши, беги вон! Светопреставление! Молодые еще так-сяк, а те, кому за сто, – поголовно ведьмы... Ладно, хватит о них, тема малоприятная. Ты удрал телепортацией?

– Да. Куча народу это видела.

– Ты уверен, что оторвался?

– Ну, если я с тобой сейчас разговариваю...

Он качает головой:

– Это меня еще ни в чем не убеждает. Но допустим. Они знают о тебе, это сейчас главное... Чем я могу помочь, Тим? Подсказать тебе, как быть?

– Да.

Он грозит мне пальцем.

– Не хитри сам с собой, Тимофей Гаев... Ты никогда не любил подсказок, ты любишь решать сам. А еще, как я слышал, ты любил выпытывать информацию у старого пенька Ярослава Вокульского под видом то ли спора, то ли плача в жилетку... ты вообще был изобретателен, твоя идея пятилетней давности насчет использования труб магистральных газопроводов в качестве волноводов метровых волн для эстафетной связи оказалась не такой уж дурацкой и используется в подполье до сих пор! Но ведь я-то не тот старый привратник, которого ты помнишь. Да-да. Не я учил тебя когда-то уму-разуму, а тот, другой. Я даже не тот Ярослав Вокульский, каким был до того, как загремел на лесоповал. Жизнь в виртуальности меняет человека, очень сильно меняет, поверь мне. Не так слышать, не так видеть, ничего не обонять и сознавать, что сам ты – всего-навсего набор команд, толпа электрических импульсов, пусть даже достаточно большая и упорядоченная... это непросто, но к этому привыкаешь. А если ты привык, ты уже не эксмен. В лучшем случае – сочувствующий. Нет-нет, Тим, это еще не так плохо! Когда-то мы с Лашезиным рассчитывали на лучший результат, но были готовы и к худшему. Я и сам понимал – умом понимал, не сердцем, – что со временем могу легко наплевать на всю нашу борьбу и спокойно ужиться с виртуалками. Даже предать могу, Тим. Даже пойти на свое разоблачение, чтобы не было так скучно жить, – уничтожить меня совсем не просто. Может быть, со временем так и сделаю. Мы с Левкой понимали, что можем проиграть, и все-таки рискнули. Я очень любопытен, но мне все меньше хочется делиться с кем-то добытой информацией... так что спрашивай, пока можно. Я отвечу.

Вот так. Щелкнули тебя по носу, Тим. И поделом.

– Мне не нужна информация, – отвергаю я. – Мне нужен совет.

– Ой ли? Мне кажется, тебе нужно и то и другое. Гм... Вот тебе для затравки: скажи-ка, не заметил ли ты в последнее время каких-либо изменений на общедоступном уровне? Ну, скажем, в быту, в общественной жизни?

Морщу лоб:

– Вроде нет... Разве что шоу Мамы Клавы прикрыли...

– Давно пора. И только-то?

Куда он клонит?

– Говорят о какой-то программе тотального перераспределения рабочей силы, – вспоминаю я.

– Дельно говорят, но это еще далеко не все. Ты знаешь, что возобновлено производство оружейного плутония?

– Нет.

Чушь... Каким-то средневековьем веет.

– А между тем его производство заново освоено на трех старых заводах, и спешно строятся восемь новых. Это правда. Скажу более: выкопаны старые проекты ядерных ракет космического базирования, и эта продукция пущена в серийное производство без всяких изменений. Кое-какие проектные усовершенствования вносятся только сейчас и понемногу, поскольку лучше иметь устаревшее оружие, чем не иметь вообще никакого. О чем это говорит?

– Славянская Федерация собирается воевать? – Я не верю ушам. – Но с кем? Конфедерация разваливается?

– Конфедерация прочна, как никогда прежде, – отмахивается Вокульский. – Ну вот тебе еще несколько фактов, не подлежащих пока широкой огласке. Уже несколько лет как расширена учебная база высшей технической школы – колледжи и университеты для женщин, техникумы и училища для эксменов... теперь любой обалдуй, способный отличить долото от стамески, обязан получить среднетехническое образование. Более того: во всех без исключения интернатах для молодняка в приказном порядке запрещено применение некоторых пищевых добавок... препаратов, подавляющих честолюбие и агрессивность юных эксменов, а заодно тормозящих их умственное развитие... ты что, никогда о них не слышал? Темное ты существо, Тим, беседовать с тобой неинтересно... Говоря короче, правительству вдруг настолько понадобились спецы с мозгами, что власти сознательно идут на определенный риск. Особенно много специалистов обоих полов требуется по специальностям: электронные системы, точное приборостроение, газодинамика, атомное производство, криогенная техника, системы жизнеобеспечения пилотируемых кораблей... Общий вектор, думаю, просматривается предельно четко. А знаешь ли ты, что в прошлом году состоялось втрое больше космических запусков, чем в позапрошлом, а за пять неполных месяцев этого года – уже больше, чем за весь прошлый год? А известно ли тебе, друг мой Тим, о возрождении армии, пока еще небольшой, но всерьез обучаемой? А слыхал ли ты хоть что-нибудь о грандиозных работах по плану гражданской обороны? И это лишь часть того, что деликатно называется перераспределением рабочей силы. Выдумали формулировочку! – Вокульский очень знакомо захихикал.

Чтобы сглотнуть, мне приходится поставить на место отпавшую челюсть.

– Все-таки война? С кем?

– Догадайся.

– М... что-то внеземное? Взбунтовались рабочие поселения на Луне и Марсе? Перебили баб, захватили несколько кораблей, угрожают Земле?

– Дремучий ты все-таки эксмен... – Вокульский тяжко, напоказ вздыхает.

– А что?

– Только то, что, если бы те несколько тысяч мужиков, что трудятся сейчас во Внеземелье, посмели бы выступить, их привели бы к покорности и раскаянию в течение нескольких недель простой блокадой, без единого ракетного пуска. Автономия поселений пока еще сугубо частичная, и все это знают. Без концентрированного белка долго не протянешь. Издай кто-то хоть писк против регламента работ – одного намека на ответные санкции будет достаточно, чтобы свои же вколотили пискуну в глотку его писк вместе с зубами... Ты поглупел, Тим.

– Может быть, – ворчу я. – Тогда объясни глупому сам.

– Придется. – Вокульский вздыхает, по-моему, притворно. – Слушай и не говори, что не слышал. Восемнадцать-двадцать лет назад были запущены несколько автоматических станций для исследования пояса Койпера... это пояс ледяных тел за орбитой Плутона. Проект «Снегурочка». Всего аппаратов было десять, девять из них благополучно достигли цели и честно работали во славу науки. Кстати, некоторые работают до сих пор. Надо сказать, что каждая станция несла по четыре зонда для сбрасывания на те ледяные астероиды. Так вот: шесть лет назад очередной сеанс связи с одной из станций не состоялся, а шестью-семью часами позже в той точке неба, где должна была находиться станция, была зафиксирована яркая вспышка, видимая, между прочим, простым глазом. Больше станция на связь не выходила. Твои соображения?

– Метеорит? – Я хмурюсь. – Но чтобы простым глазом... Откуда такая энергетика взрыва?.. Это действительно была научная станция?

– Молодец, хороший вопрос, – кивает Вокульский. – Станция чисто научная, несла крохотный реактор для работы ионного двигателя на парах ртути... словом, никакой начинки, способной вызвать столь колоссальный взрыв. По энерговыделению разве что аннигиляция – но с какой радости? Идея казалась дикой до тех пор, пока не были зафиксированы новые вспышки – эти были немного слабее. Но спектры получить удалось... как ни странно, это действительно аннигиляция и ничто иное.

– А откуда еще вспышки?

– Зонды. Те четыре зонда, что злосчастная станция сбросила на ледяные астероиды. Думаю, что последние испарились без остатка. В то же время те астероиды пояса Койпера, на которые не было сбросов, летают себе по орбитам как ни в чем не бывало. Твой вывод?

Есть такие люди – любят смотреть, как другие барахтаются в омуте. Пока вдоволь не нахлебаешься воды, руку не протянут.

– М-м... Кто-то уничтожает искусственные объекты, забравшиеся слишком далеко от Солнца? Но зачем?

– Ошибочка. Я забыл тебе сказать, что шесть лет назад была уничтожена только одна станция с ее зондами, прочие остались целы. В том числе и находящиеся дальше от Солнца. На момент разрушения станция слонялась по созвездию Лиры возле границы с Геркулесом. С тех пор подобным образом были уничтожены еще три станции, и каждая следующая располагалась на небе дальше от Геркулеса, чем предыдущая... Кстати, я убежден, что еще раньше были уничтожены некоторые из отработавших свой срок аппаратов, вышедших за пределы Солнечной системы, в том числе древних, запущенных еще в патриархальные времена... Только вспышки остались незамеченными. Ну как, еще не сообразил?..

– Что такое в этом Геркулесе? – морщусь я.

Вокульский тяжко, напоказ, вздыхает.

– Плохо быть узким специалистом. В созвездии Геркулеса находится апекс Солнца, иными словами, та точка на звездной карте, куда со скоростью около двадцати километров в секунду движется наше светило в своем перемещении среди звезд. Теперь понятно? Что-то или скорее кто-то препятствует проникновению наших железяк не куда угодно, а строго в одном направлении, где установлен некий... гм... кордон. Тела естественного происхождения кордон пропускает беспрепятственно, искусственные объекты – уничтожает. Неприятность только в одном: как раз в этом направлении мы и движемся вместе с Солнцем и соскочить, увы, не сможем.

– А... людей? – сиплю я, прежде чем снова отвалить челюсть.

– Насчет людей не скажу, а эксменов он не милует, это точно. В прошлом году проверено и доказано. Мир праху подопытного кролика... хотя там и праха не осталось, одно излучение...

Вот так. Мир жестким квантам, разлетевшимся во все стороны от того, что когда-то было думающим, чувствующим существом, родственным человеку, только другого пола. Знал ли он, для чего его сажают в капсулу, куда отправляют? Сумел ли он увидеть то, что его уничтожило? Успел ли хотя бы испугаться?

– Информация закрытая, но по кое-каким обрывкам можно догадаться, – продолжает Вокульский. – Судя по всему, за несколько минут до аннигиляции капсулы ее локаторы нащупали впереди что-то материальное... Что – не спрашивай. Я не знаю.

– Корабль? Чужие?

– Сказал ведь: не знаю.

Интересненько... Или жутенько?

– Откуда тебе это известно?

– Ты забыл, где я живу. – Вокульский грустно улыбается. – Собирал по крохам. Так сказать, навозну кучу разгребая...

Видимо, это цитата. Откуда – не знаю и не хочу знать. Но что же получается? Армия... Вооружение... Тотальное перераспределение рабочей силы... Похоже на подготовку к мобилизации или даже на саму мобилизацию... было такое древнее слово, ныне – архаика и звучит дико. Да, пожалуй, мобилизация. Тотальная. Иначе нас просто уничтожат – сперва спалят космические станции и поселки, те, что окажутся ближе к этому чертову апексу и раньше нас пересекут невидимый рубеж, потом простерилизуют Землю... в строго рассчитанный момент, ни минутой раньше, ни минутой позже. Так, что ли?

Видимо, так.

– Сколько осталось времени? – говорю я, облизнув губы, и не узнаю свой голос.

– Смотря для чего. Сейчас, насколько мне известно, в направлении барьера запускают целые стаи беспилотных аппаратов – то ли хотят отследить его точную конфигурацию, то ли надеются понять, кто нам противостоит. Результатов пока не знаю. Сейчас барьер приближается к орбите Сатурна, но научная станция на Дионе эвакуирована не будет: на данный момент времени Сатурн находится с противоположной стороны от Солнца, так что Земля пересечет барьер гораздо раньше... менее чем через три года. По расчетам, сегодня как раз тысяча дней до контакта с барьером... нет, виноват, следующий год високосный... Значит, тысяча дней будет завтра, а сегодня – тысяча и один.

– Так скоро?

– А ты что себе думал, Тим, – прищуривается Вокульский, – звезды ползут еле-еле? Они, представь себе, летают!

Уже представил...

– Этому вообще можно верить? – хватаюсь я за последнюю соломинку. – Не деза?

– Не надейся. Кому нужна такая деза?

Ясно. Вот так и живешь, так и варишься в собственном соку, пока кто-то не хряпнет тебя дубиной из-за угла. Расслабился? Зря. Получай!

И я тоже хорош: возомнил свои ничтожные проблемы глобальными! Да тьфу на них и растереть! Много ли смысла в том, чтобы дергаться сейчас, если через три года не будет вообще НИЧЕГО: ни меня, опасного для общества телепортирующего эксмена, ни этого коттеджа с моей пленницей и ее кошкой, ни единого разумного существа на планете, не говоря уже о всяческих механизмах? Виртуального Вокульского, между прочим, тоже не будет...

А зачем, интересно знать, он мне все это рассказал? Чтобы я без малого три года маялся, зная, что в точно выверенный момент с астрономической неизбежностью обращусь в ничто, в веер сумасшедших квантов и нейтрино? Или чтобы я унялся и оставил его в покое до конца отпущенного ему времени?

Нельзя говорить правду смертельно больному, ну нельзя! Это жестоко! Но разве Вокульский врач, чтобы следовать этому правилу?

Ах ты, Тимофей Гаев, Тим Молния, гладиатор, отважная, мускулистая... и дрожащая тварь! Не держишь удара, боец. Час назад ты постыдно паниковал, а сейчас и вовсе опустил руки. Осталось разве что распустить сопли и захныкать...

– Что-нибудь можно сделать? – слышу я свой шепот.

– Что делается, ты уже знаешь, – отвечает Вокульский. – Вопрос в том, насколько средства, имеющиеся в распоряжении человечества, окажутся эффективными... а этого пока не знает никто. Следовательно, – он иронически улыбается, – ничем нельзя брезговать, подавай сюда веревочку, и веревочка сгодится! Как ты думаешь, для чего тебя ловят – чтобы выяснить суть феномена, а затем с большим удовольствием уничтожить? Жди. Не то время, чтобы выбрасывать веревочки. Кто может знать, не окажется ли полезен подконтрольный телепортирующий эксмен? Самая оголтелая баба, и та понимает: ради жизни на Земле стоит поскрипеть зубами – оттого-то и ищут повсюду тебя и тебе подобных...

– Подобных мне?!

Виртуальный облик Вокульского фыркает – вид у меня, ошарашенного, должно быть, препотешный.

– Вас пятеро. То есть было пятеро до вчерашнего дня. Вчера, избегая ареста, один из вас телепортировал на крышу дома и бросился оттуда вниз головой. Его не успели предупредить, что обстановка изменилась. Очень жаль, мы возлагали на него особые надежды. Второй – ты. Третий из вас – безногий и слепой негр из Сомали, он давно на примете у спецслужб, но вряд ли они сделают на него ставку – уж очень немощен и плохо телепортирует. Четвертый – новозеландец – уже год в бегах, и о нем нет ни слуху ни духу. Пятый – пятилетний китайский мальчик из Гуанчжоу. Уже изолирован, но вряд ли на что пригодится – чересчур мал. Словом, лучше тебя на сегодняшний день никого нет, но ты не уникум, уж прости...

– Почему ты не говорил этого раньше? – спрашиваю я, кусая губы.

– Ну, Тим... – Вокульский качает головой. – Ты еще не руководитель подполья...

Понятно. Меня не касается даже то, что меня напрямую касается. Очень знакомо.

– Как меня хотят использовать?

– Этого я не знаю. Спроси у них.

Час от часу не легче.

– Что ты предлагаешь лично мне? – спрашиваю я. – Пойти и сдаться?

– Да.

Вокульский продолжает улыбаться.

– Короче говоря, если ты еще не понял, что настал тот самый случай, которого мы ждали полторы сотни лет, то позволь тебе заявить: это тот самый случай. Упустить его – глупость и преступление. Иди и смело ставь условия своего сотрудничества. Держись наглее. Зубы тебе, возможно, и проредят, но выслушают.

– Угу, – мрачно говорю я, – зубы. Пристегнут к зубоврачебному креслу, вставят в рот распорку, милейшая докторша включит бормашину...

На экране, помимо лица Вокульского, появляется его рука, и этой рукой он пренебрежительно машет – словно отмахивает виртуальную муху.

– Помнишь свою лабораторию? Там в последнее время ремонта не делали?

– Вроде нет.

– Как войдешь в дверь... хотя зачем тебе дверь?.. в общем, первый плинтус справа от двери. Оторви его. Найдешь две стеклянные капсулы, в них твой шанс. Одну капсулу положи в рот, только не раскуси случайно, вторую держи в кармане и иди сдавайся. Лучше всего сразу в Главное Управление эф-бэ, сэкономишь время и нервы. Адрес тебе сказать?

– Я знаю. Что в капсулах?

– Смерть. Цианид лития. Достаточное основание, чтобы повести торг.

– А почему не цианистый калий?

Вокульский беззвучно хохочет.

– Зря ты не изучал токсикологию... не задавал бы тогда глупых вопросов. Убивает ион це-эн, а не то, что к нему прицеплено, понятно? Быстрая, безболезненная смерть. В одной капсуле хватит отравы на пятерых. Кстати, солями лития издавна лечат буйнопомешанных... успокаивают их. Так вот, можешь мне поверить: среди всех солей лития литий-це-эн – наиболее радикальное успокаивающее средство... Проверять на себе не советую.

Он еще шутит.

– Не буду, – ворчу я. – Уговорил. А что я должен требовать? Уравнения эксменов в правах с людьми?

Вокульского просто корчит от хохота, а мною мало-помалу овладевает злость. Здоровая ли, нет ли – не знаю. Но, кажется, я опять в форме.

– Забавно на тебя смотреть, ей-ей, – говорит Вокульский, отсмеявшись, и костяшкой пальца вытирает углы глаз. – Что с тобой, Тим? Да ляпни ты такое – кто станет с тобой разговаривать? Женщины охотнее погибнут все до единой, чем согласятся уравнять с собой мужиков, это понимать надо! Нет уж, ты требуй чего-нибудь реального, чтобы они поморщились, поломались и натужно согласились. Нужен прецедент, первая трещина в монолите – а уж потом мы вобьем клин в эту трещину и медленно, очень медленно развалим глыбину на части. Конечно, в том случае, если человечество сумеет отбиться на этот раз. Иного пути не вижу. Может быть, пройдет одно поколение, а может быть, и десять, не знаю. Лучше бы десять – чем больше временной буфер, тем меньше глупостей будет сделано. Ты со мной согласен?

– Нет... Не знаю.

– Когда будешь знать, свистни мне – поспорим... А пока не знаешь, делай так, как я сказал. Сделаешь?

Самому влезть в хищную глотку? Не хочется, знаете ли. Организм возражает. Но трястись в ожидании поимки – страшнее.

– Сделаю.

– Сегодня же. Сейчас.

– Ладно... Еще увидимся.

– Вряд ли. – Вокульский очень серьезен. – Прости за откровенность, Тим, твои шансы выжить... эфемерны. Не хочу тебе врать, их практически нет в любом случае, сдашься ли ты или продолжишь со спецназом игры в прятки-догонялки. У тебя есть лишь шанс помереть не зря. Решать, конечно, тебе, но в любом случае – прощай!

Вот как...

Изображение тускнеет. Помедлив, я выключаю экран совсем. Надо спешить, не то я успею сдрейфить и от страха наломаю дров. Прежде всего – в город, в лабораторию... Интересно, дядя Лева уже арестован?

Наверняка. Но можно надеяться, что из него еще не успели выбить показаний насчет первого плинтуса справа от двери...

Позаимствовать для скорости машину пленницы? Пожалуй, нет, ненужный риск, доберусь до города грузом в кузове попутного грузовика, а дальше – как повезет... А пленница? Оставить так?

Я вынимаю вату из ушей Иоланты, зато заклеиваю ей рот. Не надо крика, дорогая. Сую ей в руку принесенный из кухни столовый нож, длинный и тупой. Если очень постараться, можно дотянуться лезвием до скотча в том месте, где рука примотана к подлокотнику кресла, и начать себя освобождать.

Минут за двадцать-тридцать птичка вырвется на волю и расчирикается на весь белый свет, но я уже буду далеко. Двадцать минут – это же для беглеца вечность!

Глава 6

ШАНТАЖИСТ

Комната – большая, угнетающая своими размерами, очень светлая, но свет идет не из занавешенных наглухо окон (кстати, ночь на дворе), а струится сверху, где высокий потолок усеян мелкими светильниками, как клопами. Чересчур много света. Под этим потоком чувствуешь себя маленьким и ничтожным, вызывающим чисто академический интерес, как редкое насекомое, приколотое булавкой к пробковой дощечке в энтомологической коллекции.

Одноногий металлический табурет намертво привинчен к полу. Моя левая рука свободна – правую украшает браслет с цепочкой, прицепленной к ножке того же табурета. Хоть я и гладиатор из шоу «Смертельная схватка», но даже мне не светит выворотить табурет из пола и скрыться с ним в Вязкий мир – мускулов не хватит, и пуп развяжется. Да и незачем...

Знал, куда шел.

Мне не пришлось снова демонстрировать эфбэшницам свое умение телепортировать – после моего бегства материалов у них хватало с избытком. А вот удивить их мне, кажется, удалось, и сейчас они решают: глуп ли я беспробудно – или, наоборот, себе на уме. Похоже, им не нравится ни тот ни другой вариант.

Они даже не скрыли, что озадачены: беглец явился сам! Наверняка они предпочли бы, чтобы меня поймали и, сломив сопротивление при аресте, доставили бы в этот кабинет со скованными за спиной руками и вдобавок пристегнутым к самой мясистой спецназовке, дабы сопутствующая масса заведомо превышала пороговую, – откуда им знать, что мой предел всего-навсего двенадцать килограммов?

Холеная дама – та самая – сидит напротив меня через гигантский стол. Нет, не совсем напротив, скорее жмется к краю... Там есть еще один стул посередине, который, вероятно, предназначен ее начальству. А начальство – задерживается.

Отпустив конвой, дама листает бумажки и молчит. А ведь ей, вероятно, сегодня влетело за то, что я от нее ушел...

Сижу. Скучно и нервно. Пространство – давит. Так надо: пусть эксмен посидит и проникнется. Попытался уйти – не вышло. Сам понял, что крылья коротки, и явился лизать хозяевам руки, как нашкодивший щенок. Посиди, посиди... Подумай, коли еще способен. Кто ты есть? Эксмен, бывший человек, каковой факт префикс «экс» очень дает почувствовать. Какие еще слова начинаются с «экс»? Экс-гумация, экс-кремент, экс-каватор, экс-тракция, экс-гибиционизм... либо что-то технически-специальное, либо нечто физически или фонетически неприятное. Экстерриториальность... бр-р... будто камнедробилка в действии. Или по щебню на квадратных колесах. Словечко. Даже в слово «экзекуция» буква «з» забралась как бы по недоразумению. Иное дело префикс «эс»: эстакада, эстуарий, эстамп, эстетика... Есть разница, верно? Изящно-грозное слово «эсток» – тоже там. Красиво, стройно. Звучит не в пример наряднее, а отсюда и имена настоящих людей: Эстелла, Эсмеральда, Эстефания, Эстер... Правда, в ту же кучу попали Эстебан и Эстольд, как бы назло и в противовес, но на такие мелочи можно не обращать внимания. Дурная случайность, мол. Экс – он и есть экс. Экс-фекс-пекс.

Ну и сиди. Доходи до кондиции.

– Помнится, вы хотели предложить мне новую работу, – нарушаю молчание я. – Согласен обсудить условия.

Конечно, я веду себя нагло. Хам хамом. Видно, что здесь к такому не привыкли. Дама вонзает в меня взгляд, не сулящий ничего хорошего, – под таким взглядом самому крупному бугаю захочется съежиться до размеров микроба.

– Ты забыл сказать «госпожа».

Ох, как ей это важно! Комплексы у нее, что ли?

– Забыл, – соглашаюсь я. – Совсем забыл.

– «Госпожа»!

– Готов обсудить и этот вопрос.

Интересно, сама она врежет мне по морде или позовет специалистов?

Но дама смотрит уже не на меня, а мимо. Я слышу шаги за своей спиной – мягкие, но быстрые шаги по ковру. Пришло начальство?

Не стану выворачивать шею, оглядываясь. Плевать на них на всех.

Оп!..

Вот уж кого я меньше всего ожидал здесь увидеть... Нет, это настолько абсурдно, что даже не смешно, ибо такого не бывает: бегущий от ареста эксмен, пробирающийся то Вязким миром, то коллектором ливневой канализации, с первого раза и безошибочно берет в заложницы не кого-нибудь, а высокопоставленного офицера службы безопасности, вероятно, осуществляющего общее руководство операцией! То-то, наверное, крику и бестолковой суеты поднялось, когда я исчез, а со мною исчезла и Иоланта! Хотя, конечно, пути начальства неисповедимы.

Да, заставил я начальницу потерять лицо в глазах подчиненных... Скверно-то как.

Иоланта хорошо владеет собой. Заняв пустующий стул, она улыбается дежурной улыбкой, а что скрывает эта улыбка – неясно.

– Как давно ты начал телепортировать? – С места в карьер.

– Это не имеет значения, – отвечаю я.

– Не тебе решать, что имеет значение, а что нет. Твоя пороговая сопутствующая масса?

– И это не имеет значения.

Ох, дождусь я зубоврачебного кресла...

– С кем ты разговаривал по Сети?

– Кстати, мы не представлены, – заявляю я, игнорируя последний вопрос, а внутри меня – сущее упоение бездной мрачной на краю. Никогда не думал, что это так сладко! – Я Тим Гаев, можно звать меня Молнией. Ты Иоланта, – я намеренно и оскорбительно «тыкаю», – а вот ее не знаю. Кто такая?

Вот теперь пора предупредить естественное желание моих собеседниц перейти к форсированным методам допроса.

Я открываю рот, как бы желая оскорбительно зевнуть, и усугубляю оскорбление, высунув язык. А на языке у меня – капсула. Капелька тонкого стекла с прозрачной жидкостью внутри.

Языком задвигаю стеклянную слезинку за щеку. Не раскусить бы нечаянно!

– В ней тот же цианид лития, что и в той капсуле, которую вынули у меня из кармана, когда обыскивали. Если нет веры словам, велите принести ее и поймать на улице кошку.

В отличие от меня, здесь не задаются вопросом, чем цианистый литий отличается от цианистого калия в смысле воздействия на организм.

Иоланта касается пальцами сенсора на столе:

– Личные вещи задержанного, крысу из лаборатории, быстро.

Через минуту белая крыса недвижно лежит на полу, оскалив резцы в единственной короткой судороге, и яркий свет уже не слепит изумленно раскрытую бусинку глаза.

– Убрать.

Секретарша брезгливо выносит трупик за хвост. Иоланта и холеная дама переглядываются.

Они не знают, как со мной быть, и это наполняет меня радостью. Дядя Лева был не совсем прав насчет медлительности прогресса: где-где, а в биологии и медицине знания накапливаются ускоренным порядком. В их специфических приложениях, разрабатываемых специально для служб безопасности, – тем паче. Нет, им совершенно не обязательно меня мучить. При желании из меня могли бы без всякого труда и пыток вытащить всю подноготную, не заставив меня даже раскрыть рта, могли бы выпотрошить мой мозг, смять мою волю, как пластилин, изменить целеполагание и сделать меня своим послушным – и добровольным! – орудием. Не боль, кровь и крик, не вырванные ногти и электроток – а тонкая, изящная, чистая, приятная всякой женщине работа.

А я по их благим намерениям – хрясть кувалдой! Цианид? Это же так грубо и так необратимо! Фи!

– Чего ты хочешь, Тим? – наконец произносит Иоланта. – Тебя хотели пригласить сюда вовсе не для того, чтобы устранить, – это можно было сделать и раньше без всяких хлопот. И поверь, ты нам нужен даже не ради того, чтобы изучить столь редкий феномен, хотя, признаюсь, впоследствии это было бы крайне интересно. Даю слово: тебе действительно хотели предложить новую работу, точнее, временную миссию... не скрою, вероятно, сопряженную со значительным риском. Зато и вознаграждение в случае успеха превзошло бы все твои ожидания...

– В полосатеньких? – Я глумливо усмехаюсь.

– В настоящих, если дело только в этом. Значительная сумма единовременно плюс гарантия безбедного существования вплоть до естественной смерти, минимум посягательств на личную свободу и только неразрушающие методы изучения.

– Звучит обнадеживающе...

Так. Ампула подействовала. К счастью, не химически. Произвела впечатление.

Без сомнения, сейчас они лихорадочно перебирают в уме варианты: как манипулировать мною, не позволив отправиться в лучший мир. Как отобрать у меня ампулу? Парализовать? Это можно, но паралич все же не наступает мгновенно, я могу успеть разгрызть стекло...

А я это сделаю?

Придется. Надо.

– Это, – следует кивок в сторону холеной дамы, – Евгения Зинаидовна Фаустова, подполковник Департамента федеральной безопасности. Меня, как ты знаешь, зовут Иоланта. Иоланта Настасьевна Сивоконь, полковник Министерства безопасности Конфедерации. Ты – Тимофей Гаев, телепортирующий эксмен, лакомый кусочек для подполья и сам активный подпольщик. Теперь мы знакомы.

Стало быть, всю операцию со мною с самого начала курировало центральное эм-бэ. Хотя чему удивляться? Примчались на запах. Для Иоланты тот скромный коттедж, конечно, не постоянное жилище – нет ни бассейна, ни зимнего сада...

– Давно я прокололся? – пытаюсь я сменить тему.

– Это не имеет значения.

– А что имеет значение?

– Только то, что мы тебе уполномочены предложить. Крупное вознаграждение за опасную работу.

– Хорошо, – вздыхаю я. – Рассказывайте.

Труднее всего не показать им, что в общих чертах я уже знаком с проблемой. Актер из меня неважный – таланта хватало разве что на ужимки и прыжки перед ревущим амфитеатром в шоу Мамы Клавы. Но я стараюсь.

Рассказ обстоятельный, у меня складывается впечатление, что от меня не скрывают ничего. Пожалуй, это и правильно: либо я выйду отсюда послушным сотрудником, либо не выйду вообще.

– Насколько я понял, барьер... того... не материален? – прерываю я.

Хороший вопрос для туповатого эксмена, маскирующего убожество рассудка показным глубокомыслием.

– Разумеется, он чисто условен, – морщится Евгения. – Это граница, за которую нас не пускают. Вблизи нее, но строго за ней нам удалось зафиксировать материальные тела, предположительно корабли чужой цивилизации...

Корабли! Все-таки корабли.

Уже легче. Значит, нам противостоят не законы природы, а всего лишь чужой разум...

«Всего лишь»!

Стоп, стоп! Я рассуждаю так, словно мы уже договорились. Нет уж, извините, я пока не подписался. Еще не время для таких мыслей.

– Вот один из них.

Весь центр довольно скверной фотографии занимает удлиненный ярчайший сгусток. Веретено. На первый взгляд больше ничего на фото нет, даже звезд. Надо как следует всмотреться, чтобы обнаружить крохотное пятнышко возле торца сгустка, видимо, сгустком же и освещенное. Вот он, чужак. А небольшой...

– По предварительным оценкам, поперечник корабля составляет от десяти до тридцати метров, точнее сказать трудно. Фото сделано в момент атаки, уничтожившей один из наших беспилотных аппаратов. Можно предположить, что чужие пользуются оружием, позволяющим выбрасывать с большой скоростью антипротонные плазмоиды, удерживаемые от рассеяния магнитным коконом. Скорость выброса большая, но далеко не субсветовая. Самое главное: одному из наших пилотируемых кораблей удалось уклониться от удара. Чужие не всесильны, Тим, с ними можно воевать...

– А что случилось дальше с нашим кораблем? – перебиваю я, осторожно катая во рту капсулу со смертью. – Он не успел увернуться от второго плазмоида?

– Да. Но он мог бы атаковать, будь он вооружен. Это был лишь разведывательный полет...

Я стараюсь не скрипеть зубами. Что ж, это похоже на них! Каково было пилоту того корабля знать, что ему не доверено быть бойцом – только беспомощной и безответной мишенью?!

– Кто они такие и откуда – известно?

– Нет. Пока нет. – Иоланта делает ударение на «пока».

– Что у нас... у вас есть против них?

– Три орбитальные базы. База на Луне. База на Церере. База на Ананке – это один из внешних спутников Юпитера. Еще кое-что строится... Четыре космических эскадры. Более двухсот боевых кораблей различных классов, и их число постоянно увеличивается. Мы переориентировали промышленность... об этом ты кое-что должен был слышать.

– Кое-что – да.

Забавно: похоже на то, что Иоланта и Евгения сейчас менее напряжены, чем в начале разговора. В моем согласии положить жизнь на алтарь они уже не сомневаются. Фаустова украдкой смотрит на часы – ну сколько можно, в самом деле, уговаривать тут этого шпыня с ампулой во рту? Ясно же: раз пришел и сдался сам, найдя близкими к нулю шансы улизнуть от розыска в края отдаленные и дикие, значит, будет сотрудничать. Если так возиться с каждым кадром... с каждой мишенью...

Почему они делают ставку на эксменов? Потому что нам нечего терять?

Глупости. Нам есть что терять: жизнь, пусть убогую и полную унижений – но жизнь! Иначе самоубийц-эксменов было бы не вдвое больше, чем самоубийц-людей, а минимум вдесятеро. Иначе последнее безнадежное восстание против владычества женщин случилось бы не при Анастасии Шмалько сто лет назад, а безуспешно подавлялось бы до сих пор.

Рабы. Илоты. А самым несломленным и непримиримым из нас весть о неминуемой и скорой гибели десяти миллиардов землян принесет, пожалуй, горькую и злобную радость: пропадать, так хоть не одним!

А им, настоящим людям, носительницам правильного хромосомного набора, – им есть что терять? О да, они могут потерять гораздо больше, чем мы! Вот только... людям не жаль того, что досталось им даром, так они устроены. Драться за это можно, но не хочется. Самим не хочется. Лучше бичами гнать в бойню рабов, недолюдей, как практиковали какие-то древние...

О высшая ценность человеческой жизни, ты, оказывается, занятная штука! Намертво укоренившись в массовом сознании, ты лишаешь людей охоты биться насмерть за что бы то ни было, даже за саму жизнь, – ведь в бою запросто можно погибнуть! Вековое владычество над эксменами сделало из людей в лучшем случае держиморд, но не бойцов. Телепортация оказалась чересчур сильным инструментом господства, вот и нет вам нужды постоянно быть во всеоружии, в вечной готовности сражаться за свой мир и свой рай земной. Нет, вы не спартиаты, вы в лучшем случае какие-нибудь персы, изнеженная раса господ. Жить ради жизни – с большим удовольствием; умирать ради жизни – извините, а почему мы? Много ли вы сыскали добровольцев-женщин, готовых сесть в жестянку боевой капсулы? Нет, вы впихнете туда эксменов, чтобы они умирали за вас, и не постоите за ценой, чтобы заполучить на ту же роль эксмена-уникума...

– Очень хорошо. А при чем здесь моя... аномальность?

– Она может быть полезна.

– Как, например?

Иоланта как будто колеблется: сообщать – не сообщать мне то, что эксмену знать, может быть, и необязательно? Секундное сомнение решается в мою пользу.

– Недавно мы провели у барьера разведку боем. С нашей стороны участвовали три боевых корабля и дистанционно управляемая платформа с гамма-лазером большой мощности, со стороны противника – один корабль. Это редкая удача, обычно мы сталкивались сразу с несколькими. Уклоняясь от ракет, чужак попал под лазерный импульс и, вероятно, получил повреждения. В течение примерно трех минут он не маневрировал и не открывал огня, хотя наши корабли уже проникли за барьер... Не думаю, что это была боевая хитрость со стороны врага, поскольку во всех остальных случаях атака следовала практически немедленно по пересечении барьера. Теоретически у нас было время захватить подбитый корабль, увести его за барьер, вскрыть и наконец-то понять, с кем мы имеем дело... Однако на тот момент и в том месте мы не располагали средствами для решения этой задачи.

– Как я понимаю, через три минуты корабль восстановил боеспособность? Почему он не был уничтожен, пока был беспомощен, если его нельзя было захватить?

Браво, Тим. Ты уже начинаешь ставить вопросы, достойные какого-нибудь генерала с сережками в ушах.

– Потому что все три наших корабля – две капсулы и матка – были уничтожены чуть-чуть раньше. Осталась поврежденная платформа, она-то и отслеживала чужака до последнего...

Очень мило. Зато как-то проясняется моя роль.

– Насколько я понимаю, я должен проникнуть из капсулы в чужой корабль?

– Да. Раньше это называлось абордажем.

– Через Вязкий мир?

– Разумеется.

– Но сначала эту дрянь надо подбить!

– Операцию будет обеспечивать эскадра.

– У меня... сопутствующая пороговая масса всего двенадцать килограммов!

– Потренируешься. Но я думаю, что и этого хватит. У тебя есть еще вопросы?

– Полно.

– Мы слушаем.

– Я буду вооружен?

– Да.

– Что важнее: пробить в барьере брешь или захватить корабль?

– И то и другое. Если сделаешь... – Иоланта словно прикидывает что-то на весах. – Если сделаешь, тогда...

– Для начала я хочу знать, что вы сделали с моей матерью, – перебиваю я.

Они переглядываются.

– Зачем?

– Сыновьи чувства. – Я нагло усмехаюсь им в лицо. – Лелею свой атавизм.

Кажется, я сумел их озадачить.

– Мы наведем справки, – сухо отвечает Евгения Фаустова.

– Не надо врать. Если уж мною всерьез занялся ваш Департамент, не говоря уже о эм-бэ Конфедерации, то все нужные справки у вас имеются. Где моя мать? Она жива?

Наступает секундная заминка, во время которой мои собеседницы что-то соображают, что-то просчитывают. Иоланта снова решает исход в мою пользу:

– Пойми меня, Тим. Преступление, совершенное твоей матерью, карается бессрочной ссылкой в малонаселенные и климатически неблагоприятные районы. Ты должен это знать. Но подумай сам, зачем тебе...

– Она жива? – резко перебиваю я. С детства тихо ненавижу, когда меня увещевают словами «подумай сам». Нужно мнить себя парящим очень высоко над толпой, чтобы вообразить, будто думать способен только ты, а остальные по природной лени манкируют этой обязанностью.

– Не беспокойся, жива. Ее зовут Ирина Татьяновна Мальцева. Четырнадцатый резерват Северо-Восточного региона, приморский поселок Сугроб, опытная устричная ферма имени Гипатии на термальных водах. Что дальше, Тим?

Не торопи, сам скажу.

– Вы должны ее выпустить и обеспечить ей тот комфорт, который обещали мне, – рублю я заранее заготовленными фразами. – Вы должны сделать это сейчас и широко объявить об этом. Потом, когда все кончится, я должен иметь возможность навещать ее в любое время. На этих условиях я готов лететь куда угодно и драться с кем угодно.

– Мы не решаем вопрос об амнистировании. – Иоланта пожимает плечами.

– Справитесь!

– Тебе еще повезло, что ты был отделен от матери в двухлетнем возрасте. Будь ты постарше, изменения в твоей психике стали бы необратимыми, и тогда тебя, вероятно, пришлось бы ликвидировать как угрозу для мировой гармонии. Прецеденты известны. С атавизмами патриархата мы боремся. Подумай, стоит ли настаивать...

– Уже подумал.

Пауза.

– Согласование займет время. Думаю, положительное решение возможно не ранее, чем через три-четыре недели. У нас нет столько времени.

На миг я вытягиваю губы трубочкой, а в трубочке – стеклянная слезинка.

– Или вы делаете это раньше, или я отказываюсь сотрудничать и раскусываю капсулу во избежание жизненных неприятностей.

Сейчас я действительно готов на все – пусть видят. Пусть решают, что для них предпочтительнее: запачкать пальцы, поднимая из навоза жемчужное зерно, или, не поступившись принципами гигиены, еще глубже втоптать его в навоз.

– Не спеши, Тим, – вмешивается Евгения. – Это надо обдумать.

– Долго ждать не стану, – рычу я. – Мне уже надоело.

– Тебя не интересует судьба твоих товарищей, Тим? – как бы между делом осведомляется Иоланта.

Надавить на меня хочешь? Ну, дави, дави...

– Делайте с ними что хотите. – Я изображаю полнейшее равнодушие. Только так можно вытащить ребят из мясорубки. И знайте: я не рыба, от этой динамитной шашки кверху брюхом не всплыву. Вы мне подайте настоящую наживку, вкусную, – тогда я, может быть, клюну.

Поверили?..

Кажется, да. Отыграл как надо.

Должны поверить. То, что жизни полудесятка эксменов я без колебаний предпочел свободу одного человека, женщины, матери, для их женских умов вполне естественно. К тому же эксмен, откровенно плюющий на свою жизнь, уж наверняка наплевал на жизнь своих собратьев... Стереотипы – вещь полезная.

Тайком перевожу дух. Меня могли бы запросто сломать на ребятах, нащупав слабину. Гойко Кирибеевич по прозвищу Молотилка, Ваня Динамит, Руслан Хабибуллин, дядя Лева... а возможно, и ты, виртуал Войцех Вокульский, – простите меня. Если все сложится так, как я хочу, я сумею вытащить и вас. Но позже. Вы подождете?

Разве они могут ответить? А если бы могли – что бы они мне ответили?

Какого черта! Связавшись со мной, они знали, на что идут. А упомянутая Вокульским трещина в монолите – всегда трещина, как бы она ни легла.

Но вбивать в нее клин, видимо, придется другим.

Сейчас интересно наблюдать эту парочку за гигантским столом: Евгения явно умыла руки и не возьмет на себя ответственность, она сама с интересом косится на Иоланту Сивоконь, предоставив патрону собирать на свою голову лавры и шишки. Кажется, наши федералы не откажутся посадить курирующую организацию в обширную грязную лужу.

– Договорились, Тим, – произносит Иоланта. – Твоя мать будет амнистирована сразу по выполнении тобой твоей миссии. Даю слово.

– Или сейчас, или миссии не будет. – Не голос – низкий хрип. Зажатый в угол зверь готов броситься на охотников, заведомо зная, что напорется в прыжке на пулю или нож. Но он все равно бросится. Я еще раз демонстрирую капсулу. – Свобода и комфорт для моей матери немедленно – раз. Чтобы об этом было объявлено в новостях – два. И я хочу говорить с ней до отлета – три. Иначе ищите на эту роль бабу-смертницу. – Последняя фраза подобна плевку.

Иоланта по-прежнему хорошо владеет собой.

– Что ты просишь лично для себя?

– Ничего.

– Не напрасно ли?

– Нет смысла – меня вы все равно убьете.

– Ты так думаешь, Тим? – Иоланта пожимает плечами. Надо, надо посеять в эксмене надежду на чудо! – Впрочем, думай, раз тебе так хочется... Хорошо. Твои... пожелания приняты. Ты зачислен курсантом-стажером в Четвертую эскадру, базирующуюся на Ананке. Техническое образование у тебя есть, это хорошо. Ускоренную подготовку пройдешь во время перелета. Надеюсь, мы еще увидимся... – В ее устах это звучит довольно двусмысленно. – Удачи тебе, Тим.

– Когда лететь? – спрашиваю я, уверенный, что Иоланта ответит мне «немедленно», подняв подщипанную бровь в знак удивления глупому вопросу. Но она отвечает:

– Послезавтра. Сначала на орбитальную базу вместе с партией из пятнадцати спецов-эксменов. Уже оттуда – к Юпитеру. Завтра рейс на Манилу, далее тебя доставят на Морской Старт «Юдифь». Сегодняшнюю ночь ты проведешь здесь, в относительно сносных условиях, исключающих, однако, успешную телепортацию. Это не знак недоверия к тебе, это страховка от всякого рода случайностей, даже маловероятных... Веришь?

– Нет, – отвечаю я. – Но это неважно.

– Чему ты улыбаешься?

– Так... это тоже неважно.

Я улыбаюсь неожиданно забравшейся в голову мысли: в старых романах такая женщина, как Иоланта, по окончании делового разговора неожиданно влепила бы мне пощечину: «А это тебе за твой скотч!»

Разумеется, наяву этого не произойдет. Я не получу по морде даже за то, что водил Иоланту в нужник на поводке, словно выгуливал собачку. Нет, ее остановит не то, что я могу нечаянно лязгнуть зубами и раскусить капсулу.

Она просто побрезгует.

* * *

...Найти обратный путь.

Я продавливаю себя сквозь густую лиловую мглу, ругаясь в душе по своему адресу на чем свет стоит. Вздумалось пошалить кретину! Поиграть захотелось! Нет, приятель, твоя настоящая игра не здесь и не сейчас...

Типичное мальчишество. Непростительное. Метров сорок обратного пути вслепую. Если я слегка ошибусь направлением, то запросто могу оказаться за бортом. Имея ту же скорость, что и лайнер. Допустим, мне не разорвет легкие...

ПОРА? ПОЖАЛУЙ.

Пробую вынырнуть. Еще раз. И еще.

Задыхающаяся рыба, бьющаяся об лед...

Спокойно. Не паниковать. У меня очень хорошее чувство пространства и многие сотни тренировок. Я просто не мог сильно ошибиться, определяя направление и дальность обратного пути. На сорокаметровой дистанции телепортирования я ошибаюсь не более чем на метр – правда, в спокойных условиях...

Запомни главное и не суетись: если что-то мешает тебе вынырнуть – значит, ты еще в самолете. Попытай счастья еще раз. И перестань трястись, черт тебя побери! Хочется вдохнуть, да? Очень хочется? Потерпишь. Воздуха в твоих легких хватит еще на десяток попыток.

Ну и не трать его попусту.

Удачу приносит восьмая попытка – я сдвигаюсь влево-вверх и, вынырнув, валюсь прямо в свое кресло. Задыхаясь. Все понятно: на обратном пути я сместился правее, инстинктивно стараясь держаться как можно ближе к оси салона, а что ушел немного вниз – то это просто ошибка. Допустимая погрешность слепой навигации.

Почти не чувствую, как взбешенные конвойные пристегивают меня наручниками, и не интересуюсь, к чему пристегивают. Какая разница! Я снова в реальном мире, живой, невредимый и готовый ко всему. А главное – крайне ценный.

Настолько, что меня даже не ударили. Хотя, на мой взгляд, следовало бы. Бесспорно, мои конвойные получили перед полетом строжайшие инструкции по обращению со мной, исходящие из того, что колотить спасателя – непростительная роскошь.

С точки зрения тонущего, конечно.

Будь я вооружен, я мог бы угнать этот самолет. Но куда и зачем?

Время теперь тянется нестерпимо медленно, и я облегченно вздыхаю, когда в разрывах облаков под нами показывается береговая линия – серо-коричневая земля, омываемая густой синевой моря. Какое-то большое судно – танкер, наверное, – на несколько секунд показывается в разрыве и исчезает. Жаль: приятно было смотреть, как оно вроде бы застыло на месте, а на самом деле вовсю раздвигает тупым носом волны-усы. И полоска пены, хорошо заметная с высоты в десять тысяч, тянется за кормой... Нет, я бы не отказался поплавать по Южно-Китайскому морю хоть на танкере, хоть на сухогрузе, не говоря уже о яхте. Да и по любому другому морю не отказался бы...

Может, по возвращении еще поплаваю, скажем, радистом. Говорят, на многих судах вся команда, включая капитана, состоит из эксменов, и это хорошо. И Иоланте Сивоконь с Евгенией Фаустовой будет спокойнее, по крайней мере во время моих рейсов: ну куда я, в самом деле, телепортирую с корабля, прессующего волны посреди океана? За борт?

Через час под нами снова земля. Остров Лусон, надо полагать. Лайнер снижается, пронзая воздушные ямы, заметные лишь по коротким судорогам плоскостей, и заваливается в пологий бесконечный вираж в ожидании разрешения на посадку. Так и будем мотать круги над аэропортом, словно на это время Земля вместе с Солнцем окажут любезность и притормозят свой полет к невидимому барьеру...

Не моего ума это дело. Пока что.

Посадка. Неслышный в салоне короткий взвизг резины о бетон, жирные черные следы на раскаленной полосе... Тропики.

Самолет заруливает. Подвижный гофрированный хобот пассажирского терминала тянется к нему, как шланг пылесоса, только странный – квадратного сечения. Все равно всех высосет.

– Сидеть.

Сижу. Ну конечно: меня выведут последним, не усугубляя и без того нездоровую сенсацию. Понежиться в тропиках под пальмами мне, конечно, не дадут, аэропорт Манилы для меня лишь пересадочная станция.

Последняя пассажирка, влача в руках и под мышками обширную ручную кладь – в основном какие-то коробки без наклеек, – покидает салон, исчезая в гофрированном хоботе. Кому какое дело, что у нее в коробках? Ясно, что не оружие и не взрывчатка, можно не просвечивать. Воздушного терроризма не существует, ибо эксмены летают редко и только под конвоем, а настоящим людям нет причин жаловаться на жизнь.

– Встать. Пошел.

Хобот терминала уже отсоединился, самолет выпустил трап. Жара – давит. Пот – ручьями по спине. Нет, нежиться тут мне что-то не хочется.

Куда – вон в тот самолетик? И бегом? Ладно.

Взлет... Малая реактивная машина, чартерный рейс Манила—Давао. Еще час полета.

И еще два часа – на вертолете над океаном, к Морскому Старту «Юдифь»...

Ох уж эти морские старты!

Их пять основных – для тяжелых носителей – и ряд вспомогательных, для дур полегче. Плазменные двигатели, выжигающие в озоновом слое дыры в полпланеты поперечником, используются только в космосе, а с Земли корабли стартуют по старинке. С экватора или вблизи него стартовать удобнее – помогает вращение Земли. «И веревочка пригодится», все идет в счет. Больше полезной нагрузки, меньше топлива. Хотя топливо – чистый водород, получаемый электролизом воды, а энергия для электролиза транспортируется на планету в виде волнового жгута со стационарных солнечных батарей, что висят на орбите и превосходят видимым поперечником Луну. Вроде экологично, но перелетные птицы, попав в такой жгут, вспыхивают и сгорают в прах еще в воздухе – куда там микроволновке! Жаль их, конечно, и чувствительное человеческое сердце обливается кровью при мысли о гибнущих птахах, – однако это все же лучше, чем отравлять планету зловредной химией примитивных топливных и окислительных составов варварского прошлого. Досадно, что до сих пор не реализована чистая и красивая идея космического лифта – нет волокон нужной прочности, хотя химики стараются, – но все же в Кении, Эквадоре, на Суматре уже подготовлены площадки и для этого вида космического транспорта, дайте только время...

Кто ж его даст. Нет у вас времени. Через два года и восемь месяцев полыхнут ваши площадки ясным огнем, да и вообще, наверное, земная кора треснет, как арбузная корка, от аннигиляционных взрывов – много чего понастроили на ней двуногие, люди и эксмены, и много их самих.

А пока – в компромисс между «желательно» и «приходится» – бьют в океан под плавучей платформой столбы ревущего огня, так что даже вода, опешив, спешит расступиться перед пламенем, всплывают кверху пузом тонны оглушенной и ошпаренной рыбы, кальмары, водоросли, иногда дельфины, а был случай, писали, когда всплыл синий кит. Разгонные ускорители отделятся и опустятся в море где-то возле островов Гилберта, и если не расшибутся, то их выловят для повторного использования. Как-никак меньше нагрузка на природу.

Которая полыхнет вместе с нами, не в силах сбежать от нас или стряхнуть паразитов со своей шеи. «Снявши волосы, по вшам не плачут...»

Вот она – «Юдифь»!

Громадная, с два футбольных поля, самоходная платформа на поплавках, дрейфующая в океане где-то между Новой Гвинеей и дугой Каролинского архипелага. Посередине... нет, чуть сбоку, утонув кормовой частью в огромной дыре, вырезанной в палубе над волнами, что плещутся сорока метрами ниже, зависла схваченная мачтами чудовищная туша носителя. С противоположного края – вертолетная площадка и причальная мачта для дирижаблей.

Понятно, основное сообщение с материком осуществляется судами и изящными, экологичными дирижаблями. Но я – срочный груз.

Касание. Запах моря и нагретого металла. Смуглокожий человек – малайка, наверное – подбегает, не дожидаясь остановки ротора.

– Тимофей Гаев? – Она говорит на интерлинге со странными мяукающими интонациями – должно быть, местный акцент.

– Он самый.

– Следуй за мной.

– Нет.

– Что-о?

– Сделка не вошла в силу. Свяжитесь с полковником МБК Иолантой Сивоконь, она объяснит.

– Не поняла!

Сейчас поймешь.

Старшая из моих конвойных, сделав успокаивающий жест, распахивает перед моим носом портативный терминал.

– Набери сам. Последний выпуск «Текущих новостей», раздел «Отовсюду понемногу». Живее.

Я ошибаюсь в наборе, и она брезгливо помогает мне. Вот она, нужная заметка... ого, тут целый список! «Постановлением Комиссии по амнистированию и реабилитации при Департаменте юстиции Славянской федерации амнистированы...» Пляшут буквы. Потеряв терпение, конвойная тычет пальцем в нужную фамилию.

Мальцева И.Т. Амнистирована...

Кажется, я блаженно улыбаюсь.

– За мной! – теряет терпение малайка.

– А? Нет.

– Что еще?!

– Этого недостаточно. Я должен видеть ее и говорить с ней.

– Это официальная информация. Не веришь «Текущим новостям»?

– Вот именно.

– У нас нет времени!

– Найдете!

Ох, с каким удовольствием мои конвойные изволтузили бы меня до потери сознания! Сжали губы в ниточку, а терпят. Нет полномочий.

Вот и умница, сообразила: сейчас со мной лучше не спорить, а скоренько сделать то, что я прошу. Вернее, требую. Экое непривычное слово...

Секунды – резиновые. Сколько мне еще ждать... Есть!!!

Вот какая она, моя мама. Самая обыкновенная немолодая женщина с заметной сединой, еще не замаскированной краской для волос.

– Ирина Мальцева?

– Да.

– С вами будет говорить ваш... потомок. Эксмен.

Я выхватываю терминал из рук конвоирши:

– Мама, это я, Тим... Мама, ты меня слышишь?

Она подслеповато щурится. Что они сделали с ее зрением, на каком рационе держали ссыльную, какой работой мучили? Разорву!

Вот дрогнули ее губы:

– Сынок...

– Мама! Тебя правда выпустили?

– Сынок...

Сейчас она заплачет. Мама, милая, не надо, а то я тоже разревусь!.. Наконец она кивает, не в силах произнести ни единого слова. Кивает!

– Мама, все будет хорошо, вот увидишь! – кричу я. – Я обязательно вернусь! Они больше не посмеют тебя тронуть. Все у нас с тобой будет хорошо!

– Убедился? – И экран гаснет. Конвоирша буквально выдирает терминал из моих рук. Смуглокожая едва не приплясывает на месте от нетерпения: скорее! скорее!

– Еще! – требую я.

– Живо в лифт! Через тридцать пять минут старт! Весь груз давно на месте!

Груз – это, по-видимому, те пятнадцать эксменов, чья участь – подпрыгнуть на орбиту вместе со мной. Нечего делать, добавим к ним шестнадцатого.

– Черт с вами. Куда идти?

– Бежать! – неприязненно бросает малайка. – За мной. Очень быстро-быстро.

Ребристые стальные листы вздернутого к лифту пешеходного пандуса грохочут под ногами, провожая меня долгим резонирующим гулом. Сейчас я не намерен нырять в Вязкий мир, выгадывая секунды, и просто бегу – так мне хочется. Еще позавчера я трижды подумал бы, прежде чем позволить себе такую роскошь – хотя бы в мелочах делать то, что хочется.

Жди меня, мама. Я вернусь. Я сделаю все, что в человеческих силах, потому что я уже не эксмен, а человек. И с себя я спрошу как с человека. Сейчас, в эту минуту, я знаю, что хитрец Вокульский оказался прав: монолит дал первую трещину. И трещина эта возникла не тогда, когда выпустили маму, а немного раньше, когда я почувствовал: я больше не эксмен, не экс-фекс-пекс.

Я больше никогда им не стану.

Словно приходится расставаться с чем-то ненужным и обременительным, но дорогим в силу привычки. Так расстаются с детством. Немного жалко, но надо взрослеть.

Решетчатая дверь лифта захлопывается за моей спиной, пол поддает мне под ступни. Кабина начинает плавный подъем вдоль призрачной, окутанной струями испарений, заиндевелой трубы носителя – выше, выше...

В небо.

За моей спиной лязгают люки. Адаптирующиеся ложементы в челноке расположены квадратом – четыре на четыре. Я занимаю единственный свободный – передний справа.

Оставшиеся минуты мы молчим – да и о чем нам разговаривать? Пятнадцать спецов неведомых мне специальностей и я летим, в сущности, за одним и тем же: заваливать своими телами неуклонно приближающийся к Земле барьер.

Кто-то – в зыбкой надежде на то, что это даст хоть какой-нибудь результат. Кто-то без надежды вовсе.

Минут через тридцать рев и вибрация корпуса возвещают о начале подъема. Где-то далеко внизу под нами воет от боли вскипающая вода и косяками всплывает умерщвленная рыба, но мы, понятно, этого не видим. Зато чувствуем, как после отделения отработанных ускорителей наваливается перегрузка и ложементы облекают нас плотнее.

Уж что-что, а робкие идеи теоретиков насчет управления инерционной массой находятся еще дальше от практического воплощения, нежели космический лифт.

Часть II

ИЛОТЫ КЛЕОМЕНА

Глава 7

ЭКСМЕН ОСОБОГО СТАТУСА

Ананке, двенадцатый спутник Юпитера и ближайший из спутников с обратным орбитальным движением, делает полный оборот вокруг планеты примерно за шестьсот семнадцать земных суток. Кроме того, эта угловатая тридцатикилометровая глыба темного камня, кое-где покрытого коркой грязного ноздреватого льда, делает оборот вокруг собственной оси за десять с половиной часов. Поэтому Юпитер выползает из-за близкого горизонта каждые десять с половиной часов без нескольких секунд.

В восходе Юпитера нет никакой особенной красоты. Полосатый, заметно приплюснутый диск планеты, меньший, чем видимая с Земли Луна, и гораздо менее яркий, таща за собой четверку галилеевых лун, просто и без затей выныривает из-за близких скал только для того, чтобы спустя пять с небольшим часов рухнуть за точно такие же промерзлые скалы с противоположной от наблюдателя стороны. Иногда совсем рядом с приплюснутым диском, внутри кучки ближайших спутников, видно тонкое бледное кольцо, кружащее вокруг планеты неизвестно для чего.

Словом, скучное зрелище, способное развлечь только новичка. Один, от силы два раза. Потом надоедает, и спустя несколько дней по прибытии никто по своей охоте не захочет подняться из прорубленных в каменной толще жилых помещений в башню дежурного по базе только для того, чтобы поглазеть на Юпитер, нелепый и чуждый. Еще месяц-другой новички в свободную минуту забегают посмотреть на маленькое, но все же яркое Солнце и пристают к занятому персоналу с вечным вопросом: а которая из тусклых искорок вблизи светила – Земля?

Со временем ностальгия не проходит, но принимает иные формы. «Наземному» персоналу базы после смены полагается по пятьдесят граммов водки в целях рекреации, а пилотам после учебных полетов – аж по сто, и в теории никакого подпольного самогоноварения не должно существовать в принципе... но то в теории. Что на Земле, что здесь, везде одно и то же, только платить приходится больше. И очень, очень часто случаются ссоры и стычки, нередко переходящие в групповые потасовки, – из-за ерунды, точнее, из-за того, что покажется ерундой землянину: из-за двух капель, недолитых жучилой-самогонщиком, из-за того, что сосед по жилому боксу храпит, пользуется чужим полотенцем или просто зануда, из-за самого безобидного слова, если оно процежено сквозь зубы...

Что поделаешь, если зубы часто сжимаются сами собой?

– А ну, утихли оба!

В каждой руке я держу по эксмену, ухватив обоих за шиворот и раздвинув на максимальное расстояние, чтобы они не могли достать друг друга. Друг друга-то они достать не могут, зато мне уже перепало дважды: кулаком по уху от левого и пинком в бедро от правого. Бесприцельно. По правде сказать, в шоу Мамы Клавы такие касания у нас и за удары-то не считались. Но звон в ухе стоит, и синяк на ноге точно будет. Могло быть хуже, если бы драчуны действовали не потеряв головы, а умно и умело, – но тогда и мне пришлось бы воспитывать их совсем по-другому. Этот, правый, больно здоров лягаться. Лягнул бы куда не следует – и привет, сдавай в кладовку выданный под расписку сексатор, больше он не понадобится. Какой я тогда мужчина? Вон живоглот греческий Кронос – бог! – и тот впал в ничтожество, оскопленный сыночком. Утратил не могущество – авторитет, а вместе с ним и власть. Даже древние боги не уважали экс-мужчин.

Для пущей убедительности я как следует встряхиваю обоих, отчего мои магнитные подошвы с поцелуйным звуком отделяются от металлизированного пола. Вовремя дернув своих пленников кверху, я меняю вектор движения на противоположный и вновь со стуком приклеиваюсь к металлу. Не хватало еще мне, старожилу, взлететь к потолку на потеху зрителям, как какому-нибудь лопоухому новичку.

– Брэк, я сказал! А то лбами стукну.

Один из них уже не дергается, а только страдальчески морщится – видно, ненароком прикусил язык, – зато второй продолжает трепыхаться и изрыгать черные слова. Упорный какой. Этого я встряхиваю еще раз, чтобы зубы лязгнули, и отправляю в толпу зрителей рикошетом от потолка.

– Эй, там! Подержите-ка его.

Ловят и держат. И сейчас на правах старожила, вдобавок пилота, существа высшей касты, я буду вершить суд, скорый и правый.

– Ты. – Я снова, но уже легонько встряхиваю того, что прикусил язык.

Он бессмысленно таращится на меня, не понимая, какого рожна мне от него надо. Физиономия незнакомая, надо полагать, прибыл со вчерашним пополнением.

– Когда к тебе обращается старожил, ты должен назвать себя и указать должность, – терпеливо внушаю я.

Кажется, он понимает, что я не шучу. Среди зрителей становится тихо.

– Федор Шпонька, техник корабельных систем связи...

– Что же ты, Федор Шпонька, в драку полез, а? Наверное, причина была серьезная?

– Он мне весь полет прохода не давал, измывался! Отморозок!

– Перестань визжать, надорвешься, – морщусь я. – Кто начал драку?

– Ну я... Двинул ему в зубы. Жаль, мало!

– Пять нарядов на уборку санузлов базы, по нечетным числам, – выношу я свой приговор. – Сегодня у нас нечетное? Можешь приступать прямо сейчас. Где что лежит, спросишь у дневального.

– За что-о?! – крик души.

Придется объяснить.

– За глупость. Она у нас наказуема, как и везде. Плюс еще пять нарядов за неуместные вопросы. Итого десять. В следующий раз наказание будет строже. Все. Свободен. Давайте сюда второго.

Неумело цокая магнитными подошвами по полу – видно, что еще не привык, – наказанный Шпонька удаляется, растерянно оглядываясь на зрителей и пытаясь понять: не повезло ему сегодня – или наоборот?

Конечно, повезло, дурашка.

Я теряю к нему интерес и оборачиваюсь ко второму любителю помахать кулаками. Подталкиваемый в спину доброхотами из зрительской массы, этот приближается – цок-цок – ко мне и рапортует, не дожидаясь подсказки. Ухо, значит, чуткое. Уловил. И, как видно, очень быстро ориентируется в новых ситуациях.

– Илья Лучкин я, техник по системам жизнеобеспечения.

Ох, не нравится мне этот Илья Лучкин! Никогда не причислял себя к физиономистам, но эта заплывшая толстым подкожным жирком ряшка и глубоко посаженные глазки внушают мне инстинктивное недоверие. А главное, радостная готовность как склониться перед сильным и по мановению его мизинца вылизать вокруг него пол, так и первым вцепиться в глотку тому, кто хоть на миг окажется слабее. Знаю я таких: они умеют безошибочно выбрать этот миг! В подполье они обычно примыкают к крайним радикалам, не имеющим иной программы, кроме как напасть исподтишка на зазевавшуюся женщину, изнасиловать и убить, и они с удовольствием насилуют и убивают, если есть стопроцентная гарантия делать это безнаказанно. И они же с не меньшим рвением идут на контакт с полицией и спецслужбами, охотно продавая своих товарищей-садюг. Стукачи из них выходят отменные. Клиническими садистами их не назовешь, они не столь примитивны, но заедать других насмерть – для них удовольствие, а расширить круг тех, кого можно жрать живьем, – цель жизни.

Интересно, каждая ли крыса мечтает стать крысиным королем?

Впрочем, я, может быть, и пристрастен... Сейчас посмотрим.

– Причина драки? Твой вариант.

Илья Лучкин успокоился удивительно быстро, и голос его на удивление ровен:

– Вариант один и тот же: этот псих на меня напал, я защищался. Да ведь он сам сознался.

– Псих оттого, что напал, или оттого, что сознался? – спрашиваю я.

Смешки. Лучкин делает вид, что не понял вопроса.

– У него были основания начистить тебе рыло? – уточняю я.

– Нет. И у меня не рыло, а лицо!

Вот как. Он еще ерепенится. По-моему, у него все-таки рыло, но если он думает, что лицо, возражать не стану. Как раз лицо он больше всего боится потерять, хорошо понимая, что влип в неприятную историю, и лихорадочно ища, как из нее выпутаться, не уронив себя в глазах... Оглядываю столпившихся у стены и в проходе зрителей – так и есть, среди них вкраплено несколько незнакомых физиономий. Вот в их, значит, глазах.

– Вчерашнее пополнение – шаг вперед, – командую я.

Нестройное цоканье магнитных подошв.

– Ты, – обращаюсь я к щуплому пареньку, – подтверждаешь его слова?

В ответ – очень поспешный, но немного растерянный кивок.

– Не слышу!

– Да. Подтверждаю... – почему-то шепотом.

– Оснований для драки не было?

– Не было... – еще тише.

Ясно...

– Ты? – тычу я пальцем в направлении следующего, плотного коротышки. У того заранее заготовлен ответ:

– Не знаю. Может, чего и было – не видел... Я много спал во время перелета...

– Спал два с лишним месяца? Замечательно. Все порядочные эксмены произошли от Первоматери, а ты, значит, от суслика. Так?

Зрители веселятся, а мне не до смеха. Скольких эта гадина уже успела запугать? Неужели всех?

– Брось, Саймон, – морщится высокий белобрысый парень, крайний справа. – Правильно Федька ему врезал. Поделом. Жаль, я поздно пришел, а то бы еще от себя добавил. Шкуры вы. Чего испугались: сортиров, что ли, никогда не мыли? Тьфу!

– Назовись, – резко бросаю я, вперив в высокого хмурый взгляд. Не хочу показать, что внутри у меня все содрогнулось от удовольствия.

– Мустафа Безухов, пилот-стажер. Ускоренные курсы.

– Тим Гаев, пилот. – Я поднимаю руку в приветствии, вызывая удивленный шепот. Что ж, пусть рейтинг Мустафы Безухова немного подрастет. Наверное, многие понимают: дело не только в том, что он мой коллега. Есть смысл избавить смелого парня от шпыняния и придирок не по делу, какими изобилует жизнь новичка на Ананке, иначе кому-то очень скоро придется предстать перед судом старожилов, а кому-то – залечивать в лазарете полученные увечья. Этот не задумается пустить в ход кулаки в ответ на оскорбление.

А кроме того, я рад оттого, что могу указать, из какой книги какого автора случайный перебор некогда выудил его фамилию. Не настолько велика моя литературная эрудиция, чтобы знать, герои каких книг носили фамилии Шпонька и Лучкин, а Безухов – знаю. С именем Мустафа тоже все понятно: не иначе приемник-распределитель направил сданного мамашей младенца в какой-нибудь азиатский питомник.

Остальных новичков я одариваю долгим взглядом – пусть сделают выводы – и поворачиваюсь к подсудимому. Ох, боюсь, он еще не понял, что стоит перед судьей...

– Ты еще здесь? Двадцать нарядов на уборку сортиров. По четным числам. Марш. Эй, найдите кто-нибудь Шпоньку, скажите ему, что по рассмотрении дела половину нарядов я с него снял. Хватит с него и пяти на первый случай...

А вот этого червивая душонка Ильи Лучкина вынести не может. Несправедливо же! Это ему первому дали в морду!

Что он может знать о справедливости? Но как ему ее хочется! Разве то, что его раскусили и берут в оборот – справедливо? Разве для этого он с малых лет мучил слабейших и пресмыкался перед сильнейшими?

А главное, разве по справедливости его отправили на Ананке, в эту жуткую дыру, что при столкновении с барьером сгорит первой? Он же ценен! Он исключительный! Ему просто не повезло, но начальство и тут обязательно оценит его усердие, и – хотите пари? – уж он-то сумеет съюлить отсюда раньше, чем все тут полыхнет...

– Су-ука-а-а!..

Ума не приложу, где он прятал отвертку с длинным узким жалом – карман бы она продырявила, конечно. В рукаве? Теперь это уже все равно, потому что она зажата в кулаке и летит мне в бок. В правый, где печень.

Я проморгал, и мне не уклониться от удара – я просто не успею, хоть и прозван Молнией...

Стальное жало с треском вспарывает мою рубашку и, кажется, даже успевает коснуться кожи в тот момент, когда я ныряю в Вязкий мир. Вынырнув позади неудачливого убийцы, без всяких затей несильно бью его кулаком в затылок, будто заколачивая гвоздь. Тум!

Надо думать, клиент решил, что рядом что-то взорвалось: хлопок воздуха спереди, хлопок сзади, и сейчас же мир расцвечивается фейерверком. Отвертка вылетает из руки падающего и начинает самостоятельное путешествие по помещению, Лучкин же выполняет более сложную эволюцию: ложится вперед, как клонимый шквалом бамбук, отчего его подошвы отсасываются от пола, плавно взмывает к потолку и начинает медленный обратный дрейф. Гравитация на Ананке ничтожная, но все же гаденыша не придется ловить за штанину – спустится сам, очухавшись по дороге. Шейные позвонки целы, нокаута нет, а мигрень пройдет.

Краем глаза наблюдаю необычайное оживление среди зрителей – далеко не всем из них доводилось видеть воочию, как я телепортирую, а новичкам обо мне вряд ли успели насплетничать. Эти раззявили рты, даже Мустафа Безухов. Чего вылупился, коллега? Иди лучше отвертку поймай, пригодится в хозяйстве.

– Значит, так, – внушительно произношу я, когда телодвижения притянутого к полу Ильи Лучкина приобретают осмысленность. Он пытается встать так, чтобы вновь не улететь к потолку, а в заплывших глазках застыл немой вопрос: «Где я лопухнулся? Где?» – Значит, так... Постоянный наряд на четные числа – вплоть до особого распоряжения. Увижу кого вкалывающим вместо тебя – сильно пожалеешь. В запасе еще нечетные числа есть. Понятно?

Он кивает. Погодите, дайте ему только осмотреться, дайте пробиться к начальству, а уж там поглядим, кто кого...

Дожать его, что ли?

– Впрочем, ты, может быть, не согласен, – задумчиво говорю я. – В таком случае ты имеешь право предстать перед судом старожилов Ананке и принести жалобу. Здесь у нас не прерия какая. Однажды, полтора года назад, и мне пришлось потребовать суда старожилов, тогда я отделался всего-навсего тремя чистками сортиров, для порядка. Вдруг я пристрастен или ошибаюсь? Можешь и ты потребовать суда, это шанс...

В помещении становится очень тихо. Если бы на Ананке водились мухи, то сейчас было бы слышно, как они умывают лапки. Надо думать! Суд старожилов – вещь реальная и вызывающая дрожь. В принципе, он может склониться к неожиданно мягкому решению, как было со мной и еще два-три раза на моей памяти, – а может и усугубить наказание вплоть до физического устранения подсудимого, без права апелляции к командованию. Да и какая апелляция спасет апеллирующего от несчастного случая? Мы здесь живем, и нам решать, с кем жить, а кто по неловкости угодит под напряжение или с разорванными взрывной декомпрессией легкими станет еще одним малым спутником Юпитера. Воздушного давления на дне пустующей ракетной шахты вполне хватает, чтобы по открытии герметичной заслонки вышвырнуть приговоренного в вечный полет, как тряпку. Как ни странно, индикация из шахты не поступает на центральный пульт диспетчера, и дежурный персонал никогда ничего не замечает.

Разумеется, любой офицер штаба тоже может наложить на эксмена дисциплинарное взыскание, часто не из легких, по крайней мере на словах. Действительно тяжелым, однако, оно становится тогда, когда его одобряет совет старожилов. В противном случае наказанному бедолаге помогут, чем могут, и сделают это так, что комар носу не подточит. Однажды я сам угодил в карцер «на хлеб и воду» – и пять суток наслаждался бездельем, вкусной пищей и хорошими книгами. Если речь не идет о смертной казни, то гораздо важнее, КТО наказывает, нежели ЧЕМ.

Илья Лучкин энергично мотает головой – он неглуп, он все понял. Жаль... Иногда очень хочется, чтобы интеллект и подлость не уживались вместе.

Я молча покидаю жилой сектор «наземников», в котором, надо надеяться, навел относительный порядок. Коридор. Еще один, под прямым углом. Вот ведь нарыли... И еще продолжают рыть на дальней периферии базы, что-то там углубляют, а зачем – неясно. Неужели они думают, что после контакта с невидимым барьером здесь хоть что-то уцелеет? Хотя, может, и думают, с них станется. За час до «момента ноль» эвакуируют с базы все ценное, швырнут в бой, как горсть песка, все семьдесят две боевые капсулы, управляемые эксменами, а на базе, пожалуй, и оставят кого-нибудь в роли белой крысы: выживет – не выживет на глубине в триста двадцать один метр? Эксперимент. Как будто не ясно: энергии от аннигиляции одних только наружных сооружений с лихвой хватит на испарение космического булыжника, на котором мы имеем удовольствие прозябать.

Уже очень скоро.

Ананке. Неотвратимость. Даже не верится, что этот тридцатикилометровый обломок получил столь удачное имя больше двух веков назад, – вот и отмахивайся после этого от разговоров об интуиции. Прямое попадание.

Шесть лет назад тут уже была база, правда, не военная, а ремонтно-заправочная и совсем маленькая – для обслуживания редких кораблей, забирающихся в пространство между Марсом и Сатурном. Говорят, ее построили лет сорок назад, после того как из-за пустячной аварии погиб корабль с женским экипажем, стартовавший с Каллисто. Вышло, что выгоднее прилепиться к Ананке, нежели строить базу на крупном спутнике или городить возле Юпитера автономную орбитальную конструкцию. Когда встал вопрос о военной базе, закономерным образом возникла мысль расширить то, что уже имеется. За шесть лет из первой партии заброшенных сюда рабочих и техников не свихнулся и не погиб по дурной случайности один Марек Заглоба, молчаливый, сильно углубленный в себя эксмен, но уж если он скажет слово, оно становится законом и для старожилов.

Хотя какие мы по сравнению с ним старожилы... Так, мальчишки. Гадкие утята с медленно растущим маховым пером.

Жужжащий и лязгающий лифт возносит меня с сорокаметровой глубины жилой зоны под самую поверхность. В башне дежурного по базе одиноко скучает Мика Йоукахайнен, пилот, назначенный на неделю дежурным за аварию при посадке. Со всяким бывает. За толстенными стеклами, что крепче металла, вроде бы одна чернота – но это не так. Надо дать глазам привыкнуть, и тогда различишь окруженную скалами котловину с разбросанными там и сям куполами наружных построек базы, подвижный параболоид Большой антенны, с десяток малых посадочных площадок для вертких капсул с плазменными двигателями и одну большую для кораблей посолиднее.

Эта башенка дежурного – едва ли не первое сооружение базы, еще той, ремонтно-заправочной. Вообще-то место для посадки-взлета выбрано здесь неудачно и используется лишь в особых случаях – большинство кораблей и боевых капсул Четвертой эскадры базируются вон там, за обледенелыми скалами к северу от котловины, и не на поверхности, а в шахтах, что куда удобнее. Вот грузовые ракеты с Земли, возящие к нам оборудование, топливо, белковый концентрат и иногда спецов-эксменов, – те да, опускаются здесь.

Солнца нет. Из четырех обращающихся вокруг Ананке платформ с гамма-лазерами сейчас видна только одна. Еще две, очень мощные, но одноразовые, испаряющиеся в служащем для накачки ядерном пламени после единственного короткого импульса, способного продырявить насквозь астероид, отсюда вообще не увидеть – они отведены довольно далеко. Маленький приплюснутый Юпитер как раз готовится закатиться за тот край неровного горизонта, который принято считать западом, и скалы отбрасывают призрачные тени в нашу котловину. Пожалуй, даже красиво там, снаружи, красиво холодной чуждой красотой, с непривычки притягивающей и пугающей.

А с привычки – раздражающей и даже ненавидимой. Один случай буйного помешательства дежурного уже был.

– Привет, Мика, – здороваюсь я. – Что это ротозеев нет? Вчера пополнение прибыло, единиц двадцать недожаренного мяса.

Каково место, таков и юмор, сами понимаете. Вполне дожаренным это двуногое мясо станет не раньше, чем на нас надвинется барьер. Вернее, когда мы наскочим на него, привязанные тяготением к нашей маленькой желтой звездочке, летящей, как выяснилось, не туда, куда надо. Не раньше, но вряд ли и позже...

– А... – машет он рукой, тяжко вздыхает и зевает с прискуливанием. – Приходили тут... Я их погнал, надоели. Сижу вот, пялюсь незнамо зачем. Повеситься от такой жизни...

– Будешь вешаться – позови меня.

– Зачем? – настораживается Мика.

– Интересно. Посмотреть хочу, как ты при этой тяжести...

– Остряк-самоучка... А у тебя что, сегодня полетов нет?

На сей раз вздыхаю я.

– Мое корыто на профилактике. Регламентные работы по полной программе. Если до завтра управятся – и то хлеб.

Мика не удивлен: все на базе знают, что к моей капсуле у техников повышенное внимание – наверняка в ущерб другим боевым единицам, что признано полностью оправданным. Если в бою из-за технических неполадок выйдет из строя сразу десяток капсул прикрытия, эта неприятность еще не станет фатальной, зато если откажет одна-единственная капсула, моя, – весь план операции, по правде говоря, вполне безумный, вроде попытки высечь нависшую над головой волну цунами, полетит ко всем чертям.

– Тогда садись. – Мика кивает на соседнее кресло. – Вдвоем скучать веселее.

Понять его можно. Вот диспетчеру, что сидит в почти такой же башне по ту сторону скал, скучать не приходится – то взлет, то посадка, то нештатная ситуация, когда все на ушах не то что стоят, а пляшут чечетку. А здесь место тихое, зевотное. Кто-то решил, что присматривать за автоматикой, обеспечивающей функционирование базы, должен специальный эксмен – вот Мика и присматривает в наказание, сатанея от тоски. Все-таки лучше, чем карцер.

– Нет, я пойду... В другой раз посидим.

– В другой так в другой, – со вздохом соглашается Мика и вдруг ненадолго оживляется: – Погоди, ты уже слышал, что учудил Семецкий?

– Кто?

Наверное, тоже литературный герой.

– Ты его можешь и не знать, он из недавних. Большой такой, волосатый...

Да, кажется, был такой в позапрошлом пополнении, не то пилот, не то техник, не помню. На базе уже больше пятисот человек, ну не в состоянии я запомнить такую прорву имен, фамилий, специальностей и даже лиц.

– Ну?

– Ночью свалился в чан с черной икрой. Полез в горловину зачерпнуть втихаря банкой – и соскользнул. Говорит, трясина та еще, едва не затянула. Пока барахтался, пока вылез – как есть зернистый негр. Еле отмылся. Вся смена ржала, кроме кухонного техника, – ему-то весь чан стерилизовать заново.

Я улыбаюсь и киваю, показывая Мике, что оценил юмор ситуации. Наверное, этот предприимчивый эксмен поражен безоглядной любовью к черной икре, если за месяц она не успела ему надоесть хуже синтетической каши, имитирующей по прихоти кухонного техника то рис на молоке, то овсянку, то манную размазню, а то и вовсе ничего не имитирующей. Икра, разумеется, не каша, но тоже пища искусственная, из генетически модифицированных дрожжей, что выращиваются глубоко под поверхностью в обширных полостях подле вспомогательного реактора и без жесткого облучения перестают расти и размножаться. О вкусах не спорят, но я бы в тот чан не полез даже в мои первые дни на Ананке.

Вдвоем, может быть, скучать и веселее, но лучше уж я послоняюсь по базе. Тут есть где послоняться ради отсрочки мышечной атрофии. Коридоры, проходы, закоулки, лифтовые колодцы, кольцевой туннель с монорельсом... много чего нарыто. Тенями бродят техники-обходчики. Навстречу мне попадается взмыленный Джо Хартрайт, пилот из моего звена. Видно, что он только что посадил капсулу после учебного полета и вряд ли расположен к разговору, а расположен принять душ, если нынче в нем есть вода, а затем вытребовать у каптенармуса свои законные сто граммов сорокаградусной, долить вонючим самогоном, если не хватит, и завалиться спать.

Не хочу ему мешать, но он останавливает меня сам:

– Твой этот протеже... Синюхаев... гони ты его в шею!

– А что такое?

– Отрабатывали слетанность, как всегда. Я крутанул разок несильно, – Джо показывает ладонью свой маневр, – он и отвалился, раззява. Сразу. По-моему, толку с ним не будет.

– Ладно... Кого посоветуешь взять?

– Лучше других Онегин, но он не захочет. Да и трепло то еще, уши завянут. Может, Мбога? Хороший пилот.

– С его акцентом? Я его и в спокойной-то обстановке понимаю с третьей попытки. Весело мне будет в бою его слушать...

– На тебя не угодишь, – ворчит Джо. – Хорошо, я подумаю.

– Думай, думай...

Мы расходимся. Цок! цок! – магнитные подошвы. Ходить здесь можно привыкнуть, но не побегаешь. Между прочим, по объявлении боевой тревоги весь личный состав базы обязан занять места по боевому расписанию в течение трех минут и ни секундой больше. Не знаю, чья шибко умная голова выдумала такой норматив, но убежден, что ноги, прикрепленные к этой голове через переходник туловища, никогда не носили магнитной обуви. Проверено много раз: половина персонала, особенно из дальних жилых секторов, элементарно не успеет. Монорельсовые кабинки не панацея. По слухам, для базы на Церере разработан проект пневматического эксменопровода, где спецы, ветром гонимы, скользят по резиновой трубе с тефлоновым покрытием вроде пуль в стволе духового ружья. Тоже, видать, умная голова думала...

Ну отчего у нас всюду такая дурь? Ведь если мне – в который уже раз! – заявят, что женщины в силу склада их ума принципиально склонны лишь к жесткому администрированию, а не к техническим озарениям, я первый скажу, что это неправда. Можно сколько угодно пытаться утешиться тем, что мощный и компактный плазменный двигатель, подаривший людям планеты, был придуман и доведен до воплощения именно мужскими мозгами еще во времена смердящего загнивания патриархата, где-то между Сандрой Рамирес и Анастасией Шмалько, – но случайный приоритет не утешает. Кто изучал историю глубже общеобразовательного курса для эксменов, должен знать, что в конце Темных веков женщины почти повсеместно добились равноправия, хотя бы формального, и с успехом конкурировали с мужчинами. Насчет гениальности не скажу, не знаю, но технические и научные таланты среди них встречались, это точно.

Так что же с ними стало потом? Прорыв Сандры Рамирес в Вязкий мир – благословение феминизма или проклятие?..

Неужели и впрямь абсолютная власть развращает абсолютно? Где же смысл человеческой возни на маленьком уютном шарике Земли, где цель? Сохранение и воспроизводство? Да, конечно. Надо крепко ушибиться головой, чтобы возразить против того, к чему стремятся муравьи и тараканы, не то что человек. Но что есть цель, а что средство? И где она, настоящая цель? Выживание? Благоденствие хотя бы половины человечества? Неограниченная космическая экспансия?

Да что там плазменный двигатель! Приятная, но мелочь. Если бы полтора века назад все обернулось иначе и если бы человечество каким-то чудом не умертвило притом самое себя, то мы уже давно освоили бы Солнечную систему, а возможно, достигли бы и звезд! Вопрос в другом: зачем? Чтобы опять искать смысл, не найти его и забыться в работе, видя в решении очередной грандиозной задачи хотя бы суррогат смысла? Так что же, смысл – в вечных поисках смысла? В напрасных поисках того, что не дано нам природой?

Глупость какая-то...

Раньше меня редко посещали такие мысли, а теперь нет от них никакого спасения. Даже в тренировочном полете – нет-нет да и накатит. И ведь понимаю умом, что во всем этом мозговом онанизме нет ни малейшего толку, а поделать с собой ничего не могу. Наверное, это оттого, что уж очень немного времени нам осталось: две недели, четырнадцать земных суток... то есть с утра было ровно четырнадцать, а сейчас уже меньше. Шевелится что-то внутри, протестует, пытается напоследок додумать, понять что-то очень важное... И не один я такой.

Идет время. Был зеленым салагой, стал старожилом... Вдвое выросла база на Ананке. Четвертая космическая эскадра доведена до штатного состава в шесть полноценных эскадрилий, двадцать четыре звена, половина пилотов имеет сто и более часов самостоятельного налета, техники обучены, боеприпасов и топлива хватит с избытком... А главное, сейчас мы знаем больше, чем год назад. Яркие вспышки десятков уничтоженных зондов выявили точную конфигурацию невидимого барьера и скорость его приближения. С высокой долей вероятности мы можем назвать звезду, окруженную семьей планет – кстати, давно открытых, – вероятно, служащих колыбелью иной цивилизации. Невзрачный желто-оранжевый карлик в Геркулесе, едва видимый невооруженным глазом, оказался центром гигантской, в сотню световых лет, кордонной сферы, кажущейся плоскостью в том малом ее кусочке, что достался на долю Солнечной системы. Границы.

Барьера, который патрулируется. За которым любой чужеродный предмет, не принадлежащий к классу мертвой природы, будь то искусственный аппарат, подопытное животное, эксмен или человек, будет уничтожен столь же неотвратимо, как неотвратима гибель комара, столкнувшегося с ветровым стеклом мчащегося автомобиля. А комар точит свой хоботок в безумной надежде прободить им стекляшку...

Более того: выяснилось, что нас предупреждали! В обширных архивах Гобийской радиообсерватории был найден обрывок необычного сигнала, принятый более сорока лет назад, не вписавшийся в программу наблюдений и успешно забытый, а ныне, после ряда попыток расшифровки, трактуемый как недвусмысленное предупреждение землянам.

Конечно, они знают о нас если не все, то многое. Кабельное телевидение есть только в городах, а значит, по-прежнему летят мегаватты в эфир. Как сто, как двести лет назад. Интересное у чужих, должно быть, составилось мнение о нас по просмотру теленовостей, спортивных программ, шоу и сериалов... В последнее время с ними отчаянно пытаются договориться, используя крупнейшие антенны и мощнейшие передатчики, хотят объяснить им что-то, и за посланиями сестрам по разуму, свидетельствующими о нашем глубоком почтении и уважении со всеми вытекающими намеками, легко угадывается детски-жалкое: мы нечаянно, мы больше не будем, не трогайте нас, пожалуйста! Честное слово, это больше не повторится!..

Нет ответа.

Мы не знаем, как они выглядят, но они в общем-то совсем не странные, эти существа, объявившие сферу радиусом в сто с хвостиком световых лет своей неприкасаемой вотчиной. Наши мозги очень даже способны их понять. Это – мое, понятно? Место занято, не лезь, плохо будет. Не понял – твои проблемы. Тебя предупредили, а если ты глуп, самонадеян, ленив или чересчур немощен, чтобы уйти с дороги, – пеняй на себя, мы умываем руки. И умытыми руками оботрем чело (или что там у них есть?) по окончании трудов праведных, покончив со слабыми или непонятливыми с их жалкой манией величия и смешными амбициями...

Не вполне по-человечески – но похоже. Они, в отличие от нас, не нахраписты, нет, они только упорны и последовательны в защите своего, только своего...

А ведь мы агрессоры! Какая, с их точки зрения, разница – вольные или невольные? Непринципиальный вопрос, никак не влияющий на результат...

Давным-давно, еще в училище-интернате, нам крутили эпизод из древнего черно-белого фильма, по всей видимости, только для того, чтобы лишний раз наглядно подчеркнуть махровую мужскую тупость: во время какой-то войны мужчины даже не шли – перли в атаку густыми колоннами, дурным нахрапом, и единственная женщина покосила их чуть ли не всех из допотопного пулемета с водяным охлаждением... Вот так и мы. Прем. Только в том эпизоде немногие уцелевшие все-таки пустились наутек – а куда же утечь нам? Сидя на своем шарике, мы совершаем сидячую агрессию. По хитрой спирали, прозванной эпициклоидой, Земля, подобно звездолету без управления, приближается к барьеру с точностью часового механизма, и человечество с нее не спрыгнет.

Звездолет Терра.

Но первыми войдем в чужое пространство мы, семьдесят две капсулы Четвертой эскадры, базирующейся на Ананке...

– Подождите!

Цок-цок-цок.

– Чего тебе? – оборачиваюсь я к Мустафе Безухову.

– Вы... – начинает он.

– Чтобы я это «вы» в первый и последний раз слышал, – прерываю я. – Усек?

– Да... Я хотел спросить тебя: правда ли, что пилотов на базе в два раза больше, чем капсул?

– Откуда слышал?

– Говорят...

– Врут, – ворчу я. – Процентов на десять – может быть, а вдвое – нет.

– Во время э... операции эти десять процентов останутся на базе?

– Разумеется. – Я удивлен. – Где же еще?

– Есть версия, что весь персонал будет эвакуирован с базы до начала боя, – сообщает Мустафа.

– А-а... Хорошая версия. Только ложная.

У него немой вопрос в глазах. Я машу рукой туда, откуда только что пришел:

– Если не лень, поднимись в башенку к дежурному, взгляни оттуда на скалы повнимательнее. При подходящем освещении над одной из них увидишь носовую надстройку транспорта «Незабудка», он может взять сотню пассажиров... ну, при очень большом желании можно впихнуть в него и две сотни – если друг на друге и на голодном пайке. Может, удастся задержать до боя один-два грузовика – еще от силы человек пятьдесят. Как ни крути, а не меньше полутора сотен останутся на Ананке – гореть. Думаешь, почему никто из пилотов не хочет остаться в резерве? Из кожи вон лезут, выкладываются в учебных полетах на все сто... Отдать концы в драке, знаешь ли, несколько приятнее, чем сидеть и ждать. Понял?

– Понял.

– Впрочем, кому что нравится. Ладно, тебе решать... Что нового на Земле?

– Не знаю.

– То есть?

– Я сюда не прямо с Земли, я с лунной базы. Годичный курс подготовки.

Значит, Мустафа Безухов не такой уж желторотый новичок, как я полагал, – провел во Внеземелье немногим меньше времени, чем я.

Тем лучше. С новичками сплошные проблемы. Некоторые из них паникуют в невесомости, другие боятся открытого пространства, третьи, наоборот, страдают клаустрофобией. А иные на полном серьезе интересуются, почему в космосе черно и днем, и ночью.

– Ясно. А что хоть слышно-то?

– Да все то же, – машет он рукой. – Сперва информацию, понятно, придерживали, ну а как пошли слухи, так и началось: сомкнем, мол, ряды, выстроим непробиваемый этот, как его... щит, дадим эксменам шанс оправдать свое существование, ну и все в таком духе. Производство космических вооруже– ний, то-се... насчет толку не знаю, а шуму много. Под эту музыку гребут кого ни попадя, кроме отъявленных олигофренов, в основном на заводы. Я в космос попал в общем-то случайно...

– Все попадают случайно. А кем ты был на Земле?

– Шофером автоцистерны, молоко возил. Еще ковбоем на родео – у меня координация хорошая, все кости целы. А до того – дояром на ферме...

– Кем-кем?

– Дояром. Оператором доильного аппарата. Ну а первотелок – тех надо руками раздаивать...

– А ну-ка дай пять.

У него не кисть – тиски, хотя пальцы тонкие. Сразу видно, что дояр квалифицированный. С минуту мы с каменными физиономиями меряемся силой: кто скривится от боли? Наконец я сдаюсь:

– Силен... Реванш со временем?

– Обязательно.

Теперь мне понятно, как он окорачивал разных гаденышей во время перелета.

– Как ты в пилоты-то попал?

– Вызвался добровольцем, медицина одобрила. Все лучше, чем техником быть, с железяками возиться, не люблю я их...

– Летать, значит, любишь?

– Люблю.

– А сюда тоже добровольно вызвался?

Он трясет головой:

– Не... Моя бы воля, я бы на Луне остался. Так сложилось.

– Жалеешь, что попал на Ананке?

– А чего хорошего?

И верно.

– Погоди... – спохватываюсь я. – Ты, когда на Луне служил, в новостях или еще где не слыхал такой фамилии: Мальцева? Ирина Татьяновна Мальцева?

На несколько секунд он задумывается, затем неуверенно мотает головой.

– Вроде нет... Но если вспомню – скажу. А кто она?

– Моя мать. Ее амнистировали – я поставил такое условие.

Недоверие в глазах Мустафы борется с восхищением.

Конечно, он не слыхал о моей матери. Или забыл как ненужное. Кто вспомнит фамилию, промелькнувшую в выпуске новостей два года назад? С той поры – молчок. Власти выполнили свое обещание, а устраивать из амнистии общепланетное шоу уговора не было. Но ведь и я не обещал держать рот на замке! Слухи и сплетни – тоже информация, и чем более неправдоподобными домыслами они обрастут, тем будет лучше. Трещина в монолите, говорил Вокульский. Что ж, будем считать, что сейчас я расширил эту трещину еще на пару ангстрем.

Если в этом еще есть какой-то смысл.

Мустафа не уходит. Чем-то этот парень мне нравится, и я болтаю с ним, словно я не старожил и равен ему по рангу.

– Еще что-то хочешь спросить? – поощряю я.

– Скажи... – Мустафа мнется. – Только не обижайся, ладно? Ты правда спишь с комендантом?

Поощрил...

– Не я с ней, – отвечаю я, подумав. – Она со мной.

– А какая разница?

Он прав: если иметь в виду последствия, разницы, в сущности, никакой. Женщина будет наказана по меньшей мере принудительным лечением и ссылкой, а эксмен, возомнивший себя мужчиной, подлежит физическому устранению. Это даже не наказание, имеющее целью устрашить остальных, – такие случаи обычно не слишком афишируются, – это обыкновенная прополка грядок, уничтожение сорняков.

Но куда можно сослать дальше Ананке? И какой смысл убивать меня, маленькую и зыбкую, но все же надежду? Снявши волосы, по вшам не плачут. Можно не сомневаться, что мелкие шалости сойдут мне с рук.

– Тебе-то что за дело?

– Так... – мнется Мустафа. – С одной стороны, дела, конечно, никакого. А с другой – должен же я знать, с кем служу. О тебе всякие байки травят, не знаю, чему верить...

– А глазам своим ты веришь?

Он очень быстро схватывает смысл вопроса.

– Телепортацию твою видел, да... Это было здорово. Как ты этому научился?

– По учебнику, – фыркаю я. Каков вопрос, таков и ответ.

Мустафа улыбается – принял шутку и не смеет настаивать на правде. Как будто я знаю, какова она, эта правда!

– Значит, ты и есть тот самый «козырь в рукаве», о котором нам травили?

– Очевидно, да. Хочешь в мое звено?

Он отводит глаза.

– Нет, пожалуй...

– Ну и правильно, – без тени сарказма одобряю я. – Мы все здесь смертники только по названию. Незачем заранее подписывать себе приговор. Если окажешься на периферии собачьей свалки, еще имеешь шанс удрать. Может, дотянешь на своей капсуле до Цереры, если очень повезет. Тогда выгадаешь недель шесть-семь. А если сумеешь унести ноги и оттуда, проживешь еще месяцев восемь, пока Земля не полыхнет. Ну и при исключительном везении можешь оказаться на Марсе – там сейчас роют «последнее убежище», – Марс доползет до барьера лишь года через полтора...

– Почему?..

– Потому что планеты ходят по орбитам.

– Почему ты считаешь меня шкурой?!

Ах, вот он о чем.

– Никем я тебя не считаю, – поясняю я, пожимая плечами. – Просто обрисовал ситуацию как она есть. Твой выбор, тебе выбирать между дерьмом и фекалиями.

– Зря ты так...

Может, зря, а может, и нет, сейчас это не имеет значения. Мустафа Безухов мне уже не интересен, и я ухожу, сделав ему знак, чтобы не следовал за мной. Черт... кем же заменить бездаря Синюхаева?

Осталось тринадцать с хвостиком суток, меньше двух недель, а в моем звене по-прежнему некомплект: я да Джо Хартрайт. Может, все-таки взять третьим Мбогу? Ведь главное, чтобы он понимал мои команды, а не я его ответы...

Еще успею решить.

Мимо меня, отчаянно цокая по полу, торопятся два техника, у одного в руках зажат разводной ключ, у другого – портативный сварочный аппарат. Где-то в системе рециркуляции воды опять текут трубы, разъеденные мочой, и похоже, что Джо останется сегодня без душа. Лишний повод начальству усмехнуться понимающе и брезгливо посетовать: ну что путного можно сделать, имея под началом не людей, а пять сотен угрюмых озлобленных полуживотных? Но где оно, начальство, найдет настоящих людей для этой работы?

А ведь Вокульский в обеих своих ипостасях – виртуала и «сброшенной оболочки» – кругом прав: кто мы такие, чтобы рыпаться и рассчитывать на большее, чем нам дают? Вполне убедительно доказано: без Сандры Рамирес, без Вязкого мира не было бы проблем контактирования с барьером, потому что никто не дожил бы до контакта! Цивилизация с преобладающим влиянием мужчин была обречена. Чужие пожгли бы мертвые артефакты, а не людей и не эксменов. Только случайность, абсолютно голая случайность виновата в том, что жизнь человечества удалось продлить всего-навсего на одну-полторы сотни лет, а не на тысячи...

Может быть – навсегда.

Почему бы нет? А за успешную атаку всегда платят кровью. За удержание захваченных позиций – иногда вдвойне. Следует ли считать всю цепочку живой природы – от крохотных слизистых комочков в первобытном океане, через панцирных рыб, зауроподов и креодонтов к человеку – закономерными издержками, платой за его, человека, возникновение и горделивую поступь? И можно ли полагать подчиненную роль эксменов, которые все равно когда-нибудь станут не нужны и закономерно вымрут, последней издержкой перед окончательным торжеством Человека Настоящего? Особой издержкой, поскольку ранее никем не предвиденной. Но кто и когда умел предвидеть все издержки?

Зато – результат!

Маленькая Земля умудрилась не задохнуться в мусоре цивилизации, не шибко страдает она и от перенаселения. А разве воинствующий матриархат не вылечил большую часть социальных язв прошлых веков? Ведь вылечил. Нет вызывающей роскоши, но нет и нищеты, нет освященной церковью дурной традиции никчемной плодовитости, подпитывающей и умножающей нищету, давно не осталось и следа от зловонных трущоб, где женщины, становящиеся старухами в тридцать лет, продолжают рожать и рожать, умножая никому не нужное потомство, где толпы рахитичных, покрытых коростой детишек со вздутыми животами кормятся на помойках, подобно полчищам тараканов или крыс. Ведь нет же этого! Никто не голодает. Все устроены. Женщинам приличен загородный коттедж, хотя вполне сойдет и благоустроенная городская квартира, эксмены довольствуются индивидуальными жилыми блоками – курятник, конечно, но все-таки не трущобные халупы из расслоившейся фанеры и ржавой жести. Эксменов учат, лечат и приставляют к делу. Выработавших свой ресурс стариков даже не ликвидируют и не убеждают уйти из жизни добровольно – и для них, никчемных, у общества находится миска похлебки. Благополучное общество не обязано быть узко рационалистичным, оно может позволить себе известный гуманизм.

Так чем же я, спрашивается, недоволен? Тем, что жизнью и порядком, позволяющим жить и дальше, человечество обязано женщинам? Тем, что лица противоположного пола, и я вместе с ними, низведены до уровня существ второго ранга как опасные недоумки? Так ведь это правда, по крайней мере отчасти...

Что лучше: безумно развиваться в никуда, стремительно наращивая могущество цивилизации и менее быстро, но столь же неуклонно деградируя духовно, давно утратив смысл существования, потеряв всякую охоту отыскивать этот самый смысл, – или построить стабильный, разумный мир и жить в нем ради самой жизни, ради простых ее радостей, не ставя нереальных сверхзадач? Смысл был предъявлен: настоящим, единственным и высшим смыслом человеческого бытия является само существование человечества и продолжение его в потомстве. Неопределенно долгое продолжение. Вечное. Плевать на то, что средство подменило цель, – важен результат! Этот мир никогда не лопнет от натуги, не завалится сам собой, как валились вавилонские зиккураты из скверно обожженного кирпича, – он просто не станет тянуться к ненужным высотам и останется прочным и устойчивым.

До тех пор, пока его не толкнут извне.

И тогда его обитатели завопят дурными голосами о том, что никто, мол, не мог предвидеть этого толчка, и, ополоумев от страха, начнут спешно лепить стены ввысь в зыбкой надежде на то, что, когда здание рухнет, жители верхних этажей сумеют зацепиться за небо...

Раньше надо было строить.

Глава 8

ФАВОРИТ

В личные апартаменты коменданта базы я вхожу без приглашения, как будто так и надо. Когда-то стучал условным стуком и ждал вальяжного «войди», потом бросил, несмотря на устные выговоры Марджори и угрозы сгноить меня в карцере. Посадить меня она может, не спорю, но сгноить – не сгноит.

Сразу за тамбуром жилого сектора для настоящих людей, официально именуемого запретной зоной номер один, а на эксменском фольклоре не иначе как Бабельсбергом, – охрана и свое дежурство. Крепенькая девушка-коммандос с короткоствольным автоматом поверх бронежилета пропускает меня, даже не поморщившись, но, пройдя, я чувствую затылком ее неприязненный взгляд. С дисциплиной у нее все в порядке, а исполнить свой долг, доложив командованию о чудовищном моральном падении коменданта, – до поры до времени нет физической возможности. Потом – безусловно.

Герметичная дверь каюты гулко хлопает за моей спиной, и от легкого сотрясения из приоткрывшейся дверцы стенного шкафа выпадает, плавно валясь прямо на меня, глупейшее изделие современности – «квазиразумный и самообучающийся» пластиковый сексатор андроидного типа, выполненный в виде жгучего брюнета в натуральную величину, с невыразимо слащавой физиономией. Как Марджори удалось вывезти с Земли этакое чудо, когда для космоса экономятся граммы и наиболее уместной моделью сексатора на полном серьезе и официально признана рука, – ума не приложу.

Вывалившись из шкафа, словно выпрыгнув из засады, этот пластиковый эрзац еще пытается себя вести соответственно программе и курсу обучения: изображает учащенное дыхание и норовит меня облапить, после чего, вероятно, начнет избавлять меня от одежды. Эксменская заповедь «не посягни» к нему никак не относится. Ша, коллега! Уклонившись от пластиковых объятий, я двумя пинками забиваю слащавого брюнета обратно в шкаф. Жаль, на загривке эрзаца нет петельки – он бы у меня там повисел на гвоздике.

– Ревнуешь? – томно спрашивает Марджори.

– Еще чего. Обороняюсь.

Спорю на мои абордажные шансы против банки фальшивой икры: Марджори подстроила это нарочно. Ей скучно, она развлекается.

Госпожа вице-адмирал космофлота Марджори Венцель, комендант базы Ананке и командующая Четвертой эскадрой в одном лице. Не слишком завидная должность. У госпожи вице-адмирала не так-то много подчиненных офицеров: ну штаб из трех человек, ну трое же пилотесс, врач, с пяток охранниц в лейтенантском чине... Остальные, даже командиры эскадрилий, ходят вообще без чинов, да и кому придет в голову дикая мысль давать чины эксменам? Хотя недавно Юджин Харрингтон, командир звена в шестой эскадрилье, напившись дрянного самогона, выделанного из синтетической пшенной размазни, стучал кулаком и кричал, что требует своего производства хотя бы в мичманы...

Нет чинов, но есть должности. Командир эскадрильи. Командир звена. Пилот. Старший техник. Старший оператор систем полетного контроля. Старший фельдшер. Каптенармус. Есть авторитет старожилов, с которым волей-неволей считается и Марджори и на который она опирается, не желая признаться в этом даже самой себе. Ниточек управления пятисотголовым стадом эксменов вполне хватает.

Потерпите, ребята, все у вас будет. Ну, не у вас, так у ваших внуков – при условии, что, коснувшись барьера, наш мир каким-то чудом не уподобится расплющенному комару на ветровом стекле.

Еще не знаю, как и когда, – но будет.

Обязательно.

Потому что тайна получила огласку. Потому что телепортирующий и при этом все еще живой эксмен – не легенда, а явь, до него можно дотронуться и убедиться, что это не сон. Потому что он нагло спит с комендантом, не особо скрывая сей вопиющий факт и вызывая испуганно-восхищенный шепот по закоулкам базы.

Если меня завтра тихо прикончат в каком-нибудь темном коридоре или штреке и в потоке воздуха вышвырнут мой хладный труп из пустой ракетной шахты в большое космическое путешествие, то все равно байки обо мне будут передаваться из уст в уста еще много-много лет, обрастать небывальщиной, сочиняемой очевидцами и «очевидцами», и бередить души рабов призраком надежды.

А это уже немало.

Первая трещина...

Когда-нибудь это должно было случиться – сейчас или через тысячу лет. Проигрывает тот, кто забывает: под этими звездами нет ничего вечного, есть лишь долговременное.

Убить меня несложно, особенно по выполнении мной моей миссии, если она каким-то чудом окажется успешной. Заделать трещину в монолите скорее всего уже невозможно.

Изнуренное шейпингом тело Марджори сегодня облачено не в прозрачный пеньюар, как в прошлый раз, а в парадный адмиральский мундир со всеми регалиями. Наверное, она считает, что так эротичнее. Оно, то есть тело, привычно возлежит на узкой складной койке, будто это невообразимых размеров кровать в стиле рококо под балдахином с кистями, мечта гетеры невысокого полета, измученной желанием достичь ранга женщины полусвета. Ничуть не сомневаюсь, что Марджори ухватилась бы за любой шанс притащить на Ананке пятиспальную кровать-чудовище, – но космическая контрабанда имеет свой предел. Не весовой, так габаритный.

– Скучно, да? – вопрошаю я.

– А тебе разве нет, глупый?

– Сегодня – да, – признаюсь я, нагоняя на чело морщины озабоченности нежданным бездельем. – Полетов опять нет, молодежь упражняется, а телепортировать с тяжестями под мышкой надоело. Толку от этих тренировок... Сколько было пороговой массы, столько и осталось. Двенадцать килограммов с граммами – мой предел. Это, наверное, от рождения задается.

– В детстве.

– М-м?..

– Мычать сюда пришел? – уходит от темы Марджори. Она притворно сердится. – Ты лучше порычи. А потом накинься на меня, как... как тигр, и сорви все эти тряпки. Ну?

– Прямо с порога? – деловито осведомляюсь я.

– Ага. Можешь взять разбег. – Она еще не поняла, что сегодня все будет не так, как ей хочется, но, кажется, уже заподозрила.

– А рычать обязательно? Что, если я, например, прокукарекаю пару раз или поквакаю немного? Тебя это возбудит?

– Кретин!

Я качаю головой:

– Эксмен. Это хуже. Грязное животное с исключительно низменными инстинктами. Волосатый кривоногий выродок. Рабочая скотинка. Подлейшая тварь, всегда требующая кнута.

– О! – восхищается Марджори. – Сам додумался?

– Естественно. Как всегда: сначала вызубришь что-нибудь назубок, концентрированную какую-нибудь мудрость, а потом уже в голову стукнет: а ведь оно правильно! И проникнешься.

– Я так не думаю...

– Думаешь. Тебе предписано так думать, вдолблено с малолетства, у тебя это сидит глубоко в подкорке. «Порычи!» В лучшем случае и при обходе всех табу я гожусь на роль игрушки – вроде вон того чучела в шкафу. – Мой голос становится все резче, я уже забыл, что вовсе не собирался ругаться. – Порычать? Ррры! Достаточно? Остальное ты получишь от него. – Я тычу пальцем в направлении шкафа.

– Мразь! – Гримаса ярости безобразит лицо Марджори. – Ты пожалеешь! Убирайся!

– Я только этого и хотел...

Цокая подошвами, я поворачиваюсь к двери, не уверенный, что комендант базы не запустит мне в спину чем-нибудь тяжелым. Что со мной сегодня творится? Ведь не хотел же... И что я выиграю от своей вспышки?

Вот псих.

– Тим!

– Тимофей Гаев, командир звена, – отвечаю я деревянным голосом. – Жду приказаний, госпожа комендант.

– Вернись. Прости меня... Пожалуйста...

Ради этих слов, произнесенных женщиной, стоит жить. От них может расколоться камень, промерзлая оливиновая глыба Ананке оглушительно лопнет и рассыплется облаком щебня – или чудовищного веса этих слов не выдержит потолок каюты и низринется нам на головы...

Но не крошится камень, и потолок выглядит прочным.

– Ты мне нужен, Тим... Дурачок ты мой, ты сам не понимаешь, как ты мне нужен...

И тогда я все же бросаюсь на нее в длинном прыжке, отлипнув от пола и оттолкнувшись от стены, – без рычания, но что-то от тигра, выскакивающего из засады в бамбуках, во мне, наверное, есть. Грубо, обрывая пуговицы, я сдираю парадный мундир с этой порочной, безнравственной сорокапятилетней женщины, грязной распутницы, радостно готовой совершить уголовно наказуемое деяние, и за одну эту радость отдаться низшему существу я прощаю ей все, все, все...

Пусть даже она предпочла меня слащавому пластиковому уроду только потому, что он ей приелся.

Все равно.

– Сделай мне больно! Еще! Ох...

Марджори дергается, и мы, как два сплетенных удава, взмываем к потолку над ковром и, медленно кувыркаясь в полете, дрейфуем вниз. Дайте мне точку опоры! Землю не сдвину, но сдвинусь сам, умом, и ничуть не пожалею об утраченном рассудке. Еще больнее?.. Вот. Вот!..

Схватка заканчивается на полу, и мы лежим на ворсистом ковре среди разбросанных предметов одежды. Тело легкое-легкое, как воздушный шарик, но это не от секса, а от закона всемирного тяготения. Наверное, тому пареньку из книжки, что выпалывал на своем астероиде баобабы, приходилось быть очень осторожным, чтобы не улететь ненароком в случайном направлении, не закончив прополку.

Я касаюсь ладонью груди Марджори. Вот наглядное преимущество малой силы тяжести – нет отвислых бюстов.

– Тебе было хорошо?

– Да... А тебе?

Этот вопрос – уже гигантский прогресс: ее интересуют не только свои ощущения!

– Да, очень. – Я почти не вру.

Сейчас Марджори спохватится. Самое время поставить меня на место.

– Цени. Многим ли эксменам выпадало хоть раз в жизни испытать такое счастье?

От скромности она точно не умрет.

– Зато никаких венерических болезней, – ехидно возражаю я. – Сколько лет уже...

– Нашел о чем вспомнить, дуралей! – Марджори притворно сердится. – Главное, вовремя!

– А разве что-нибудь бывает вовремя?

Она замолкает, подыскивая ответ. Экий я философ-максималист... Конечно, бывает. Стакан воды для умирающего от жажды. Стопка водки после учебного полета. Полкружки самогона – почти всегда. Женщина – очень часто. Хотя бы такая женщина, как Марджори.

– У тебя есть дети, комендант? – спрашиваю я.

– Если будешь называть меня так – посажу в карцер.

Чем-то она отдаленно напоминает Маму Клаву.

– Не посадишь. Так как насчет детей, Мардж?

Пауза – и неохотный ответ:

– Я рожала два раза. Оба раза родились мальчики. Эксмены. Второй получился удачным. А первый был слабеньким... я не уверена, что он еще жив. У него определили врожденный порок сердца.

Мы долго молчим.

– А девочки? – наконец спрашиваю я.

– Пока не получилось. – Марджори улыбается. – Но ведь я не совсем старая, я еще могу родить, правда?

Пожимаю плечами:

– Откуда мне знать?

– Конечно. – Она разочарованно вздыхает. – Какое тебе дело...

Я даже пожалеть ее не могу. Даже посочувствовать ей – не получается. Потому что внутри меня – песня! Развеселая такая, под аккордеон. Не от полноты упоения сексом, нет, хотя секс, что ни говори, штука приятная, – а от того, что сегодня Марджори проговорилась: предельная сопутствующая масса при телепортации не вбита в генах в виде раз и навсегда закодированного числового значения, а увеличивается тренировкой, правда, лишь в детском возрасте. Наверное, в раннем детском, подобно интеллектуальным способностям: генетически задана предельная скорость развития ума, хочешь – развивай, сколько успеешь, лет этак до пяти, не хочешь – никто не заставит. Что ж, и то хлеб.

Экий я скромняга... Какой хлеб – пирог! Вкуснейший кусок шоколадного торта с цукатами, орехами, толикой рома и ванильной какой-нибудь крем-прослойкой! Не без горчинки, конечно: выходит, тебе, дружок, трепыхаться уже бесполезно, тренировки ничего не дадут, как таскал ты с собой в Вязкий мир не более дюжины килограммов, так и будешь таскать впредь, и смирись. Хотя зачем тебе больше? В телепортирующие грузчики ты не нанимался, а твой персональный скафандр-эластик с запасом воздуха весит куда меньше дюжины ка-гэ, в Вязком мире в нем можно сделать изрядный променаж. Его даже не порвет внутренним давлением в вакууме, если тебя угораздит промахнуться при абордаже, – успей только верно сориентироваться и сделать следующий нырок, прежде чем закоченеешь насмерть, потому как теплозащиты у твоего невесомого эластика нет никакой, о чем тебя честно предупредили...

Но неважно это сейчас, и душа моя поет оттого, что сегодня мне приоткрылось новое, сам собой упал в ладонь недостающий кусочек смальты из полуосыпавшейся мозаики этого мира... Сейчас я его прилажу на место. Вот так. А интересно знать: способности к телепортации передаются генетически по мужской линии или нет?

Кто ж тебе даст ответ, умник? Кто и когда ставил такие эксперименты? Кому это надо? Хотя... в Департаменте федеральной безопасности в принципе могли. Федеральной безопасности ради. Но даже если это так, то с чего я взял, что они сами положат мне в ладонь еще один – важнейший! – фрагмент мозаики?

Все равно крайне любопытно, кто был мой биологический отец.

Не верю в телепатию, верю в совпадения. А совпадение вот какое: сейчас мысли Марджори, оказывается, плывут по тому же руслу, что и мои. Не совсем в кильватер, конечно, и даже по другой протоке, но...

Я даже вздрагиваю.

– Я хочу сказать тебе одну вещь, Тим. Одну очень серьезную вещь. Я не предохраняюсь.

– Ты серьезно?

– Вполне. Ты ведь был спермодонором, а ты силен и красив, наверняка многие женщины тыкали пальцем в твои данные и говорили: «Мне вот от этого». Наверное, у тебя уже тысяча детей, ну так вот... я хочу, чтобы родился тысяча первый. От меня.

– А если опять будет мальчик?

– Я хочу девочку, но если родится мальчик... то я не знаю, как быть. Правда не знаю. Не хочу снова отдавать. А если... если он унаследует твои способности, Тим? Что тогда с ним будет? И если ОНИ узнают – нет, только заподозрят! – что он твой сын?!

Укол жалости настигает меня только теперь. И я глажу, глажу ее коротко стриженные волосы, жалея, что моя ладонь такая жесткая и заскорузлая... ладонь эксмена... тут что-нибудь понежнее надо, да и ласкать я совсем не умею. Марджори отстраняется – не хочет расчувствоваться, дабы не увидел я хоть одну ее слезу.

– Может быть, еще не поздно начать предохраняться? – осторожно спрашиваю я.

Печальная улыбка мне в ответ:

– Возможно, уже поздно.

– М-да...

Что я могу еще сказать, ну что?

Мычать – могу.

А сказать нечего.

И грызущий червячок в сердце. Голодный, жадный, шустрый. Проедающий насквозь.

– Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, – вполголоса говорит Марджори. – С твоим предшественником я предохранялась. Только не вообрази о себе невесть что...

Сглотнуть слюну – словно выпить стакан жидкого огня. Жжет.

– Спасибо, Мардж...

– Не за что. Мои проблемы, мои решения. Моя дурь. Справлюсь. Не бери в голову. Можешь считать это приказом.

– Постараюсь...

– Я кормила их грудью, обоих своих малышей. – Глаза Марджори все-таки увлажняются. – Конечно, я знала, что совершаю ошибку... но Тим, ты никогда не сможешь понять, какое это наслаждение! А потом, когда мне пришлось отдать того, первого, я пришла домой, в большую пустую квартиру, заперла дверь на все замки, легла на постель и наглоталась барбитуратов... Каким-то чудом я осталась жива, так что никто ничего не узнал и не заподозрил. Теперь знаешь ты.

– Спасибо тебе, Мардж... А второй?

– Я оттягивала вторую беременность, сколько могла, но ведь мы, люди, обязаны произвести на свет минимум двух младенцев... И потом, всегда есть надежда родить девочку. Когда я узнала, что будет мальчик, сначала чуть с ума не сошла, пришлось даже сходить к психотерапевту. Потом... потом примирилась. И отдала второго сына гораздо легче, чем первого, только потом какое-то время сильно пила... Ничего, справилась сама.

– Как?

– Стала делать карьеру. Мне хотелось быть независимой... хоть в чем-то.

– По-моему, ты этого добилась.

– Разве? Ты знаешь, что стало с твоим предшественником?

Киваю:

– Его вышвырнули в космос живьем через ракетную шахту. Говорят, по твоему приказу.

Глаза Марджори сужаются. Сейчас она похожа не на несчастную мать – скорее на большую хищную кошку. Может быть, пуму.

– Все правильно, такой приказ был. Передо мной положили лист бумаги, я подписала.

– Ну вот...

– Ты не все знаешь, – мурлычет Марджори. – Его выкинули в космос в скафандре с хорошей теплоизоляцией и запасом воздуха на пять часов. Он не погиб от декомпрессии и не замерз в сосульку, что в общем-то тоже было бы легкой смертью. Ему оставили радиосвязь, он пять часов умолял выслать за ним спасательную шлюпку...

– Тебе приятно об этом рассказывать?

– Я еще не все тебе сказала. – Марджори странно улыбается, и до меня не сразу доходит, что она сдерживает судорогу лицевых мышц. – Его вышвырнули, а меня заставили сидеть и слушать его мольбы, его рыдания, потом хрип... Как назло, в тот день на Юпитере не было сильных гроз, и слышимость была превосходной. А самое страшное наступило, когда я не услышала ничего, кроме незначительных помех. Почти полная тишина, понимаешь?

Она зло оскаливается, прежде чем крикнуть:

– Я не хочу испытать это еще раз! Не хочу!

– Думаю, и не придется. До начала операции я в любом случае доживу, а умирать в драке не так страшно. Когда начнется, можешь послушать мои грязные ругательства, я не против.

– Послушаю. – Марджори кивает. – А ты вбей себе в голову: я справилась тогда – справлюсь и сейчас. Твоей вины передо мною нет, а с законом разбирайся сам. Если ты останешься живым... у тебя могут быть проблемы. Очень большие проблемы. Но это твои проблемы, а не мои. Выкручивайся сам.

– Ничего со мной не случится, – успокаиваю я, как будто Марджори в самом деле тревожится обо мне, а не о себе. – Я ценен.

– До боя – да, никто тебя не тронет. А после? Если вдруг Первоматерь сотворит чудо и ты выполнишь задание, сохранившись в виде тела, а не квантов? Ты об этом не задумывался?

– Думаю, еще пригожусь.

Я лгу, и Марджори клюет на ложь:

– Ты в самом деле вообразил, будто, кроме тебя, больше некому? Я думала, у некоторых эксменов все-таки есть мозги... Так слушай: Третья эскадра на Церере наполовину укомплектована пилотессами-людьми. Понял? Думаешь, нет настоящих людей, согласных драться? Были бы шансы. Твоя попытка нужна лишь как пробный камень, как эксперимент: получится – не получится, а если не получится на Ананке, то какие выводы надо сделать, чтобы получилось на Церере. Уразумел теперь?

– Вполне. И все же...

Договаривать ни к чему – пусть госпожа вице-адмирал полагает, будто туповатый эксмен-уникум искренне верит обещаниям Департамента. Ставлю десять против одного, что она обязана регулярно докладывать наверх о моем текущем умонастроении и подозрительных контактах, и три против одного, что она посылает самые благоприятные для меня донесения, – однако береженого бог бережет. Богиня то есть, Первоматерь Люси.

Как-то обошедшаяся без Первоотца.

Даже Мама Клава знала, как с нами надо обращаться. Не так уж это трудно – поигрывая кнутом, изредка показывать пряник. Нам и позволяют резвиться, ловить крошки пряника, но за нами бдительно присматривают. На Земле, наверное, прочитывается половина всей тайной корреспонденции, связывающей региональные центры подполья с низами и между собой. Вполне достаточно. Для полного контроля наших намерений властям хватило бы и двадцати процентов.

Вот только намерений-то и нет. Мы разобщены и растеряны. Мы не знаем, чего хотим.

И мне не бывать пророком: я знаю лишь то, чего хочу я.

Ничего нового Марджори мне сейчас не сказала – этот кусочек смальты я вставил в мозаику уже довольно давно. Безусловно, я не панацея от беды, а лишь эксперимент. А зачем она мне это говорит – вопрос. Неужели все-таки переживает за меня хоть чуточку?

Трудно поверить – но все возможно. В большом мире больше исключений, как выражалась Иоланта Сивоконь.

Но какое мне дело, в конце концов? Проблемы Марджори – это проблемы Марджори, как и было сказано, а мои проблемы так и останутся моими. Если останусь цел и выцарапаю маму из лап Департамента – увезу ее в самый глухой угол в тайге или горах, подальше от настоящих людей. Приживемся в патриархальной общине, будем крестьянствовать, заведем маленькую табачную плантацию для людей с проклятыми атавизмами прошлого и обязательно корову... надо будет попытать Мустафу Безухова, чтобы объяснил подробно, как их, черт возьми, доят...

Но первое дело – бой, он же операция «Эгида», каковое кодовое название было бы тождественно «Щиту», не будь оно женского рода. Подробнейшая диспозиция, как перед Аустерлицем. Три волны атаки.

Марджори привстает на локте:

– Ты так и будешь тут лежать?

– А? Нет, уже ухожу.

– По-моему, я тебя не отпускала.

Ах, вот оно что. Мало мы накувыркались, естество не удовлетворено достигнутым. Ну, это мы поправим...

Но Марджори, оказывается, имеет в виду не только секс. Как-никак она комендант базы и командует эскадрой... хотя бы номинально. Личная жизнь – в промежутках.

– Говорят, ты что-то пишешь в личное время? – жестко прищурившись, интересуется Марджори. – Мемуары, что ли? «В постели с вице-адмиралом», надо думать?

– Кто говорит?

– А это не твое дело.

– Ну, им виднее, наверное. Может, у тебя и выдержки есть? Дашь почитать?

– В Департаменте тебе дадут, – мрачно пророчествует Марджори. – Лучше уничтожь.

– Как скажешь. Но вообще-то там нет ничего такого... просто мысли о том о сем.

– Тем хуже. Уничтожишь?

– Подумаю.

– Не затягивай этот процесс. Как настроение личного состава? – внезапно меняет тему Марджори.

– Хм. Разве я обязан тебе об этом докладывать?

– А разве нет?

– А разве да? Расспроси своих стукачей – или у тебя их не имеется?

– Тим Гаев!

Металл в голосе. О, это уже интересно! Забавно будет, если она поставит меня нагишом по стойке «смирно». Сама бы облачилась для начала.

Нет, не могу я измываться над Марджори, не могу и не хочу, хоть убейте. Тем более что истина, какой я ее вижу, вполне успокоительна:

– Да нормальное настроение, нормальное, деловое. Между нами говоря, сам удивляюсь. Старожилы, как всегда, на высоте, новички стараются. А в чем дело?

– Послезавтра прибывает Присцилла О’Нил...

Ого! Я тоже привстаю на локте. Сама госпожа главнокомандующая объединенными космическими силами Земли решила наведаться к нам на Ананке за три дня до начала операции. Поинспектировать, стало быть. Накрутить хвосты. Взбодрить личный состав своим присутствием – начальство почему-то убеждено, что на боевой дух подчиненных это действует как нельзя лучше.

– ...так что сам понимаешь: собери старожилов, покумекайте. Порядок должен быть. Чтобы все блестело и бездельники по тоннелям не шлялись. Это в общих интересах. Я могу надеяться на тебя, Тим?

– Хорошо, я поговорю с ребятами. Сделаем. Надолго она к нам, как полагаешь?

– Хотела бы я это знать...

– Тебе-то какой смысл волноваться? Дальше Ананке не сошлют.

– Много ты понимаешь.

Интересно, чего это я не понимаю? Да унесет Марджори вовремя ноги с Ананке, как пить дать унесет гораздо раньше, чем постройки базы полыхнут, обратив двенадцатый спутник Юпитера в газ и оплавленный щебень. Согласно плану операции, кораблю вице-адмирала и трем боевым капсулам прикрытия, управляемым офицерами-пилотессами, надлежит находиться на периферии боя, им вообще не грозит соприкосновение с барьером. Максимум – понизят в чине за провал операции или, что вернее, за моральную недостаточность, – велика трагедия! А вот нам...

Никто не знает, каковы наши шансы в бою. Пока что имела место только одна стычка с противником, в которой мы потеряли три боевых корабля и платформу с гамма-лазером, сумев в ответ лишь обездвижить чужака на какое-то время. Наш противник не всесилен, хоть это немного утешает. И все же я очень удивлюсь, если «Эгида» увенчается успехом. Очень.

Особенно если следовать утвержденному плану операции. Ту штабную мыслительницу, что придумала атаковать барьер тремя волнами, любой из нас с большим удовольствием увидел бы в первой волне. Легко и приятно в спокойной, мирной обстановке рисовать стрелочки на трехмерной карте.

Хорошо хоть, что утечки информации к чужим в штабе не опасаются, не предполагая ни предательства, ни шпионажа. Довели план до сведения личного состава. Порадовали.

Нет, по сути план неплох и вполне рационален. Задача первой группы, первой волны, первого эшелона в составе трех эскадрилий, двух беспилотных платформ, оснащенных гамма-лазерами одноразового действия, и стартующей с Ананке стаи управляемых ракет – пересечь барьер, обнаружить противника (вот уж сложная задача! он сам себя обнаружит) и завязать драку, отвлекая внимание про-тивника на себя. Тем временем две эскадрильи второй волны, в которой будет находиться и «козырь в рукаве», то есть эксмен особого статуса Тимофей Гаев, стремительно проскакивают сквозь боевые порядки волны первой и выполняют основную задачу. Одно звено должно прорваться в непосредственную близость к противнику, что называется, встать борт к борту. Третья группа, состоящая всего из одной эскадрильи, обеспечивает фланговое прикрытие и в случае необходимости наносит завершающий удар. Четыре боевые платформы с гамма-лазерами меньшей мощности, зато многоразовыми, остаются позади и, не входя в контакт с барьером, служат тыловым прикрытием, по возможности нанося удары по противнику сквозь строй атакующих капсул. В случае внезапного изменения сценария боя (варианты изменений) планом предписаны соответствующие перестроения (варианты перестроений). Общее руководство операцией с правом принятия решений по своему усмотрению осуществляет командующая Четвертой эскадрой госпожа контр-адмирал Марджори Венцель, чей штаб находится позади боевых порядков эскадры. Все.

Простая и логичная схема, не лишенная даже некоторого изящества. Вот только... не работающая.

Можно заставить эксменов прилежно трудиться, всю жизнь выполнять нудную, постылую работу, презираемую настоящими людьми, за несколько «полосатеньких» в конце месяца. Большинство из них можно даже убедить или заставить смириться с собственной неполноценностью и не пытаться прыгнуть выше головы. Можно разобщить их, вернее, не мешать им в этом естественном процессе, и умело сохранять безопасный для режима баланс между враждующими очагами подполья, чадящими впустую. Можно. Куда труднее заставить рваться в бой тех, для кого «свои» офицеры и адмиралы – более чужие, чем противник, ну и, понятно, воспламенить души пилотов ненавистью к врагу так, чтобы приказ положить животы за свой дом, свою планету не казался им несправедливой чрезмерной повинностью.

Нельзя. Невозможно. Немыслимо.

Если историки не врут, спартиаты устрашали илотов криптией. А чем же еще? Рабы тоже хотят жить, пусть в вечном рабстве. «Свобода или смерть» – это для одиночек. Интересно, для кого годится лозунг «Смерть без свободы»?

Только не для нас. Эксмен управляем, но он не робот, штабные мыслительницы об этом позабыли. Стойких оловянных солдатиков из нас также не получится.

Вот то-то и оно.

Многие ли из нас останутся в живых после операции, чем бы она ни завершилась? Двадцать процентов личного состава эскадры? Десять, пять? Никого?.. Из первой волны – точно никого, я почти уверен в этом. Да и не только я, вот что тревожит.

И разговоры, разговоры то по темным углам, то почти в открытую... И совет старожилов базы в самом просторном кубрике, где все равно тесно от набившихся, как кильки в жестянку, командиров звеньев и просто опытных пилотов, имеющих сейчас право слушать и говорить, все равно, старожилы они или нет...

Еще полгода назад сгорел специальный автоматический зонд «Марина Мнишек», и сгорел не зря. Приблизившись к барьеру, зонд выстрелил прямо по курсу заряд мелкой дроби – целое облако шариков из керамики и пластмассы, чтобы у чужих не было соблазна принять его за обыкновенный метеорный рой. Удалось зафиксировать чужой корабль, вдруг появившийся как бы из ниоткуда. Было отмечено десятка полтора вспышек – и только. Основная часть шариков ушла за барьер беспрепятственно.

Сугубая избыточность целей – вот наш единственный шанс. Невозможно рубить мечом саранчу.

«Пулеметы?»

«Что пулеметы? Дело говори».

«Я и говорю: установить на капсулах пулеметы. Семьдесят два пулемета, по двести пятьдесят патронов в ленте... сколько это целей будет?..»

«О! Братцы-смертнички, а это мысль!»

«Ага. Хорошенькая мысль: издырявить друг друга еще на исходной. Как начнут молодые со страху палить куда ни попадя! Да я и сам, пожалуй, начну...»

«Нет, а если только первая волна...»

«Молчи, салага. Башкой прикинь: кто тебе хотя бы один патрон даст, не говоря уже о пулемете. Да и нет на базе никаких пулеметов, разве что автоматы у охранниц...»

«Совсем хорошо придумал. Ну иди попроси у какой-нибудь автомат, а мы посмеемся...»

«Заткнись. Веселый какой».

«Это ты мне, лопоухий?!»

«Тебе!»

«Тихо! А ну, увяли оба! Ишь... Ржевский, заткнись!»

«Эй, старички, сюда послушайте! Обычная осколочная боеголовка с направленным зарядом... хорошая стая может выйти...»

«Сколько раз можно говорить: нет их у нас, ну нет! На складе одни ядерные, хоть гузном их ешь...»

«Эй, а облако плазмы сойдет за ложную цель, нет?»

«Жди».

«Значит, только собой, так?..»

«Молодец, наконец-то понял. Только мы. Семьдесят две цели. По плану – в три эшелона. Ты, кстати, в каком?»

«Во втором».

«Везет некоторым. А я вот в первом...»

Никто не хочет умирать ни за что.

Я знаю: они завидуют мне черной завистью, шепчутся по углам. Пожалуй, только у меня одного есть цель, ради которой стоит шагнуть дьяволу в пасть, а им придется прикрывать мои бока. Собой.

Больше нечем.

Тридцать шесть капсул первой волны – мало. А если разом все семьдесят две – хватит ли? И что делать, если противник по закону подлости первым плюнет в меня, пилота с особым статусом, оказавшегося в равном положении с остальными?

Ну, что делать мне – понятно: пшикнуть и разлететься по космосу гамма-квантами. Ни я, ни природа ничего лучшего придумать не в состоянии. А остальным?

Никто не знает.

А придется пробовать.

Вот смешно: всего два-три столетия назад женщин до этого дела не допустили бы ни при каких обстоятельствах. Их тогда вообще мало до чего допускали, даже самых продвинутых, особливо до управления чем-нибудь посложнее кухонной прислуги. Сражаться и управлять, мол, дело мужчин, а какого толкового управления можно ждать от женщин, если они – пардон, господа, – три дня в месяц сами не понимают, что делают? Ха-ха. Могло ли тому английскому лорду присниться в кошмарном сне, что его фраза войдет во все нынешние учебники истории как курьез и одновременно наглядный пример неизлечимой мужской ограниченности?

А сейчас женщины не допустят до боя сами себя; исходные посылки разные – результат тот же. Жить захочешь – так голая целесообразность всплывет неведомо откуда и утвердится столпом. Если есть шанс, он будет использован. В сущности, нет никакой разницы, кто находится наверху, лишь бы его курс был проведен последовательно и до конца. Три дня в месяц, ха!

– Заснул? – недовольно прерывает Марджори мои размышления.

– Еще чего! Свеж и бодр.

– Вижу. Валяешься и бездельничаешь. Возьми меня! Или нет... я сама.

– Ррры!

– Заткни рычало, надоело. Это там, в капсуле, ты свой собственный, а здесь ты мой, мой... пока еще мой... Вот так... не вырвешься. – Марджори ликует, и гори все огнем! – Попробуй теперь из-под меня телепортировать, а!

– Сейчас попробую, – шучу я, пытаясь загнать внутрь счастливую улыбку.

– Отставить, Тим Гаев! – с притворным возмущением восклицает Марджори.

За настоящими людьми числится маленькая слабость: они любят, когда последнее слово остается за ними.

Я не возражаю.

Глава 9

МОЛНИЯ

Огонек ночника – как желтый совиный глаз из темноты. Одноглазая сова. Бедняжка. Не заметила острого сучка, напоролась, вот и летай теперь одноглазой.

Не летает. Сидит.

И даже на сову он не похож, этот мой ночник, вделанный в стену на манер бра, а похож на тревожный сигнал, хоть и желтый.

Ночнику полагалось бы стоять на столике возле кровати или хотя бы на тумбочке.

Брр... Просыпаюсь, что ли?

Похоже.

Чуть слышно вибрируют стенки вентиляционного короба, из ниши под потолком струится прохладный безвкусный воздух – идет утренняя продувка жилых помещений, застоявшийся воздух с затхлыми миазмами кубриков уходит на регенерацию. Запаха у регенерированной струи нет напрочь, ибо на прошлой неделе одного полоумного, придумавшего нагадить в вентиляционную шахту (и как только ухитрился пристроиться?), ребята изволтузили сначала ровно настолько, чтобы тот был в состоянии вылизать за собой языком, а потом уже поучили хорошим манерам всерьез, хотя и не до смерти. Урок остальным. Если уж непременно хочешь свихнуться, поддавшись обстановке, и впрямь к здравым мыслям не располагающей, – дело твое, но сходи с ума тихо и другим не мешай. Шиза – дело личное, интимное, а кто думает иначе, тем вскоре займется костоправ.

Ума не приложу: как Марек Заглоба ухитрился не свихнуться тут за шесть лет? Хотя замечено, что он никогда не поднимается наверх, в башенке дежурного по базе его отроду не видели. Может, у него агорафобия?

Все равно я не продержусь столько времени. К счастью, и не понадобится...

Вот дурь: который день подряд просыпаюсь с мыслями о сумасшествии. Брр... Во-первых, мне еще рано. Во-вторых, просто не хочу. Имею право не хотеть, и сие право одобрено начальством. А хотеть – не одобрено.

Плевать шизе и на нехотение, и на одобрение. Равно как и наоборот, на хотение и неодобрение.

Или вот еще: повадились многие спать друг с дружкой, особенно старожилы. Как-то раньше этого не замечалось, а теперь сколько угодно. Сексатор же лучше! Используй его хоть соло, хоть хором – каждый дуди в свой инструмент. Чувствуй локоть товарища. Ан нет, им пресно, и не попеняешь без риска получить по морде – кто спит с комендантом, тот не указ, а неприятная диковина, вроде рогатого павиана. В кунсткамеру!

Шиза.

Мозгами не лечится. Слишком много в них всего намешано, а нужен один лишь здравый смысл. Поди его разыщи да выковырни. Фарш и то проще провернуть назад.

Сколько раз, глядя из окна лаборатории в Москве, я мечтал выпрыгнуть из него ласточкой и... нет, не полететь птицей, на это у меня и тогда не хватало ни смелости, ни воображения, а просто спланировать вниз и мягко приземлиться, не обязательно даже на ноги... а здравый смысл внезапно подкрадывался сзади и бухтел в ухо: стой, урод, вон дерево какое внизу, как раз проткнешь брюшину и развесишь по сучкам кишки, да, пожалуй, и глаза. А мимо пролетишь – и того не лучше, асфальт. Ты меня слушаешь, нет? В общем, дело твое, а я тебя предупредил...

От тесноты он, что ли, сбежал, мой здравый смысл? Сейчас бы я прыгнул.

И, конечно, испугавшись, сразу юркнул бы в Вязкий мир. Спасать требуху. Ливер важнее полета.

Тьфу. Трус. Мелкий трус. Не плюнуть даже, а молча сморщить нос и пройти мимо. Плевка ты не достоин.

М-м...

Так, проснулся. Сеанс самопобиения окончен досрочно, будем жить дальше, пока сможем... А сможем? Надо смочь.

Если истина и впрямь в вине, то счастье – воистину в отсутствии похмелья. Хотя вчера, если разобраться, мы с Микой и Джо приняли на грудь не так уж много, зато и пойло было выдающееся, богатейшая смесь спиртов и масел, благоуханная, что твой керосин. Клопов бы ею морить, клопы бы сдохли, точно. Жаль, на Ананке нет ни одного – проверить. А мы не дохнем, мы с утра как огурчики, такие же зелененькие...

Нет, это не с похмелья. Это просто утренняя тупость, к завтраку пройдет. Спросонья шиза, затем тупость, нормально. Правильная, проверенная последовательность состояний. Положа сердце на руку... то есть тьфу, ацтекский жрец какой-то... положа руку на сердце, признаемся, что это в порядке вещей, пренебрежем и станем уверенно смотреть в будущее. По утренней тупости оно в самый раз.

Я еще жив.

Я жив...

Уже которое утро подряд я взбадриваю себя этой простенькой формулой самовнушения: я жив, я намерен жить и далее, мое главное дело впереди, я сокрррушу любого, кто помешает...

Тоже шиза, но полезная. От нее не так скоро сойдешь с ума.

– Я еще жив, – говорю я вслух.

Между койкой и потолком полтора метра, и от стены до стены – тоже полтора. Вот в длину моя каюта достигает трех метров с сантиметрами. Это немало, и клаустрофобией я пока не страдаю. А тумбочки у меня нет, как и столика. Нет и шкафов, я не Марджори. Много ли личных вещей у эксмена? Одежда на вешалке, часы в кармане, ботинки на полу. Бритва, бумажное полотенце и зубная щетка – на специальной полке, а жидкое мыло в общей туалетной комнате, на весь жилой сектор один флакон с дозатором.

Еще на стене – карандашная таблица с косыми крестиками, никак не дойдут руки ее стереть. Это я поначалу считал дни, начав отсчет с тысяча первого до гибели Земли – дня нашего договора с Иолантой. Потом бросил.

Надо вставать, не то в уборную успеет выстроиться очередь.

Хорошая у меня каюта. Не самая просторная из всех, но, по крайней мере, не общий кубрик с трехъярусными нарами, где поутру не продохнуть. Далеко не все командиры эскадрилий имеют личные апартаменты, а я имею, хотя всего-навсего командир звена, причем неполного: в нем по-прежнему только я да Джо Хартрайт. Позавчера в ответ на мое предложение Мбога, сверкая белками, полчаса оживленно болботал на невыразимой смеси интерлинга и котоко, а я понял только то, что он обещает подумать и дать ответ сегодня. Очень кстати.

Ибо сегодня прилетает Присцилла О’Нил. Ее знаменитый корвет «Магдалена» должен быть уже на подходе к Ананке. Вот почему мирный светляк ночника померещился мне спросонья тревожным сигналом! Ее превосходительству госпоже адмиралу очень не понравится, что главное по сути подразделение эскадры недоукомплектовано, и она, вставив Марджори здоровенного фитиля за бездеятельность, немедленно доукомплектует мое звено по своему разумению. Как будто мне все равно, кому выпадет прикрывать мой абордаж! Как будто я могу безоглядно положиться на каждого!

Но ей-то что за дело.

Значит, так. Оправиться, умыться и первым делом, еще до завтрака, найти Мбогу и вытрясти из него окончательный ответ.

Ну и иди.

Ну и пошел.

Вход в Вязкий мир – как обычно. Утренняя разминка. Тридцать три шага до уборной – это в нормальном мире, по коридору с двумя поворотами. Телепортацией можно спрямить путь до двадцати восьми шагов, но шаг в Вязком мире короче, так что придется отсчитать все полсотни, разумеется, если не отклоняться от вектора. Вообще-то я могу выписать в лиловом клейстере траекторию любой сложности и вынырнуть именно там, где хочу, – лишь бы хватило дыхания, а топография этой части базы мне хорошо известна, не заблужусь, – но время серьезных тренировок давно прошло. Разминка – другое дело. Вот сейчас я прохожу наискось сквозь стену гальюна и уже могу заранее начать расстегивать штаны, чтобы очутиться перед писсуаром в полной боевой готовности...

Так и делаю.

Хлопок воздуха пугает Илью Лучкина – бедняга даже отскакивает со своей шваброй, едва не теряя контакта с металлическим полом. Ах да, сегодня же четное число, его трудовые будни. А по нечетным гальюны драит Шпонька, и, кажется, завтра кончается его наказание.

Ничего не скажешь, пол чист, пахнет дезинфекцией, а жерла клоак исправно гудят, засасывая воздух на манер пылесоса, – иначе при здешней силе тяжести не оберешься проблем с санитарией. Надо бы для порядка указать Лучкину на какое-нибудь пятно, но придраться к чему-либо не так просто, выдраено на совесть. Неужели таки драил сам?

Похоже на то, хотя и странно. Кроме него, а теперь еще и меня, в уборной никого, хотя обычно в это время не протолкнешься.

– Работаешь? – задаю я на редкость оригинальный вопрос. Надо же что-то сказать, а после очевидного ответа добавить «ну-ну» для полного комплекта начальственной глупости.

– Отбываю наказание, – сдержанно отвечает Лучкин. В глаза мне он не смотрит.

– Ну-ну.

Судя по всему, педагогическая мера дивно подействовала. Может, изменить ему наказание с бессрочной чистки сортиров на долгосрочную? Секунду или две я размышляю на эту тему, потом до меня доходит главное: никакой долгосрочности, а тем более бессрочности, не будет, до контакта Ананке с барьером осталось чуть более трех суток. Потому-то и прилетает Присцилла О’Нил, госпожа главнокомандующая – личный, так сказать, осмотр позиции перед сражением и накручивание хвостов всем, кому ни попадя. Любопытно знать, останется ли она посмотреть издали, как будет развиваться «Эгида» и как мы будем гореть, – или заблаговременно смоется на Цереру?

Хм. Мне-то что за дело? Я не комендант базы и не вице-адмирал космофлота, чтобы трепыхаться перед прибытием начальства, на начальство мне вирусно начхать. Пусть Марджори трепыхается – она, кстати, это и делает, уже вторую ночь не требовала меня к себе...

Повернувшись к клоаке, я намереваюсь заняться тем главным, ради чего сюда пришел, наконец-то начиная мало-помалу соображать, что небывалая пустота в уборной сразу после общего подъема, а главное, образцово-показательный вид Лучкина – не просто так.

Я даже почти успеваю насторожиться.

Поздно.

Удар. Рукояткой швабры, наверное. В затылок.

Вспышка. Тьма.

Никогда не поворачивайся к хищнику спиной.

Никогда не считай безопасным того, кто хоть раз показал зубки. Если ты не один, никогда не расслабляйся. Считай опасным каждого, кто многократно не доказал обратное. Не верь, не бойся, не проси. Главное – не верь.

Я поверил.

Мне следовало раздавить гаденыша еще тогда, когда он кинулся на меня с отверткой. Ничего бы мне за это не было, тем более что не составило бы труда изобразить несчастный случай – не в меру горячий парень сам споткнулся, сам напоролся шеей на свой инструмент, списание в естественную убыль по окончании краткого разбирательства, грозный приказ коменданта о всяческом соблюдении техники безопасности и недопущении подобного впредь... Нет, не захотел... Вернее, мне даже в голову такое не пришло – как будто гиену проще научить мирно жевать траву, нежели убить! Идеалист, гладиатор, образцово-показательный благородный боец из шоу Мамы Клавы...

Там мы действовали наоборот: добавляли публике в кровь адреналина, изображая свирепых человекоподобных зверей, напоказ убивали друг друга и обычно оставались живы. Часто даже здоровы. Искусственная ярость, фальшивые увечья, липовый хруст позвонков... Может, оттого-то мне и нравилось работать в «Смертельной схватке», что она нисколько не похожа на жизнь? В реальности все грубее и проще. Публика глупа: настоящий хищник – не тот, кто рычит и пугает, а тот, кто выбирает момент и бьет наверняка.

Цирковой медведь не теряет медвежьей силы. Он просто становится беспечен. И платит за это.

Сплю я опять, что ли? Мысли, как со сна...

Нет, не сплю.

В затылке – горячее и пульсирующее. Так же пульсируя, то сгущаясь чернильной каракатицей, то рассеиваясь почти совершенно, кривляется тьма перед глазами – но уходит мало-помалу, уходит... Я жив. Меня не добили. Я нужен?

Надо подумать об этом прямо сейчас – но не могу. Потом, потом...

Где я?

Уже не в гальюне, факт. Судя по трехэтажным нарам, в одном из кубриков. А затылок горит... Не хочу его трогать и не могу: руки связаны за спиной и прикручены к стойке нар. Наверное, проволокой – руки режет. А штаны у меня мокрые...

Вот почему меня приволокли в кубрик: в уборной не к чему надежно привязать, лишив возможности телепортировать.

– Не помер бы, – голос над головой.

– Что ему сделается... Во, гляди, шевелится!

Это я шевелюсь? Странно, не заметил... Ладно, поиграем пока по чужим правилам и разберемся, что за игра пошла. Пока ясно одно: ставки крупные.

Болит-то как, господи... Лучшая таблетка от головной боли – пуля в затылок. Слыхали, слыхали...

Удар сзади я Лучкину прощу – в конце концов, сам подставился. Обмоченных штанов – не прощу никогда. Держись, парень. Зря ты не убил меня сразу.

Надо мной стоят двое. Одного я знаю: плотный коротыш, вравший, будто проспал весь перелет до Ананке, по имени... Саймон, кажется. Да, Саймон. Второй – незнакомый крупногабаритный негр, тоже, наверное, из последнего пополнения. Очень светлый негр, наверное, афроамериканец... Гм, а где же гаденыш? Неужели не соблазнился вволю поторжествовать над поверженным обидчиком?

Или я ничего не понимаю в эксменской породе, или у него сейчас дела. Важные дела, неотложные.

Ничего, придет, как только сможет. Примчится.

– Все в порядке? – едва ли не робко спрашивает Саймон, наклонясь ко мне. Участливый какой.

– Воды...

Оказывается, я могу говорить. Это уже немало. Не слишком скоро к моим губам подносят кружку.

– Нет. Побольше. Ведро. На голову.

Запросы... Саймон опорожняет кружку мне в лицо. Ладно и так.

– Жив?

Экий наблюдательный... Но что бы все это значило, кто мне объяснит?

Проходит, наверное, целая минута, пока шалые обрывки мыслей складываются в моей ушибленной черепушке в мало-мальски осмысленную конструкцию:

– Надеюсь, ребята, вы понимаете, что творите...

– Ты гля, он угрожает! – поигрывая заточкой, изумляется негр.

Хочу сделать протестующий жест рукой, но мешает проволока. Резкая и совершенно излишняя боль терзает запястье, зато голова сразу приходит в порядок. По-моему, нет даже сотрясения – не тошнит ни капельки. Или тошнота приходит потом?

Чего зря гадать. Подождем – увидим.

– Ничуть. Я сказал именно то, что сказал. Надеюсь, вы хорошо подумали, прежде чем лечь под Лучкина. Теперь вам самое время подумать, как вы будете оправдываться на суде старожилов. Мне это тоже интересно. Обязательно приду послушать. Нет-нет, я не угрожаю, упаси Первоматерь! Просто так оно и будет.

– Может, и словечко за нас замолвишь на этом твоем сраном суде? – ухмыляется негр.

– Может, и замолвлю, – делаю я вид, что не понял шуточки, – если развяжешь.

Негр ржет долго, с удовольствием. Коротыш Саймон тоже улыбается, но как-то не очень убедительно. Хорошо видно, что ему не по себе.

Еще бы. В открытый космос в облаке снежинок ты не летал? Без скафандра?

Тук-тук-тук-тук-тук... Нет, ребята, это не в голове у меня стучит. Это стреляют – где-то очень далеко, на другом конце базы, звук пальбы с трудом пробирается сюда, изрядно проплутав по коридорам, шахтам и вентиляционным коробам. Вот снова: тук-тук-тук. И все. Кто-то хладнокровно огрызается короткими очередями, не тратя зря патроны. А вот длинная очередь, и, по-моему, бьют в два ствола, но слышно хуже – надо думать, палят в жилом секторе настоящих людей, штаб Марджори в осаде.

Та-ак. Мятеж, значит? Хорошее вы, братцы-смертнички, выбрали время... Но каков Лучкин! Униженный при всех, сумел сохранить влияние на умы... если это можно назвать умами. Страх! Обыкновенный страх стада, влекомого на бойню, когда уже ничего нельзя изменить... но как хочется!

Для полной и безраздельной власти над этим стадом иного не надо: достаточно намекнуть там и сям, что пилоты-де в своих капсулах имеют шанс спастись, когда Ананке наскочит на барьер, зато персонал базы... скорее уж начальство постарается эвакуировать наиболее дефицитное оборудование, нежели несколько сот эксменов, не относящихся к особо ценному имуществу. И эти соображения имеют под собой почву. Эксменов на Земле миллиарды, сотни миллионов из них в принципе годны к работе в космосе, десятки миллионов имеют при этом хоть какое-то базовое образование, сотни тысяч спешно доучиваются, многие тысячи уже работают во Внеземелье...

А главное – с ними никто не заключал никаких договоров, ими, как пластырем, пытаются заткнуть дыру в тонущем судне, и никому не пришло в голову поинтересоваться, согласны ли они на роль пластыря.

Почему мы проворонили? Ведь любому дурачку было ясно с самого начала: несколько десятков высококлассных специалистов из персонала базы командование, может быть, и распорядится эвакуировать, а остальным – гореть! И я хорош: успокаивал Марджори, что в Багдаде, мол, все спокойно...

Я забыл о главном, зато Лучкин ухватил сразу. Он слишком поздно прибыл на Ананке, у него просто не было времени стать незаменимым, достойным всяческого бережения стукачом и провокатором, и альтернативное решение нашлось сразу. Но интересно, как он намерен осуществить это тактически? По идее, любая из коммандос Марджори, свободно телепортируя по базе, способна шутя перестрелять сотню вооруженных чем попало эксменов...

– Присцилла уже здесь? – спрашиваю я.

– Кто?

– Ну главнокомандующая...

Саймон выдерживает короткую борьбу с собой: говорить – не говорить? Затем сообщает неохотно:

– На подходе. Часа полтора еще.

– Что же вы, – укоряю я, – рано начали? Прихлопнули бы уж всех разом...

Негр фыркает.

– Ага, – почему-то обижается Саймон. – С ней на «Магдалене» всегда десяток телохранительниц, да еще штабных баб не менее пяти. А телохранительницы у нее не чета комендантским...

– Откуда ты знаешь?

– Говорят. – Саймон пожимает плечами.

Да, я тоже не раз слыхал эти байки. Обсуждать начальство и его окружение – тема вечная, благодатная и неисчерпаемая. Очень может быть, что байки соответствуют действительности, но даже если это не так, если на «Магдалене» помимо экипажа корвета и госпожи главнокомандующей находится всего-навсего полдесятка офицеров штаба Присциллы О’Нил, вооруженных личным оружием, и никакой охраны (от кого ей охранять главнокомандующую вдали от барьера – от метеоритов?), то и тогда у инсургентов будут серьезнейшие проблемы. Или кто-то из них вдруг научился телепортировать?

Бред. Шизоидный.

Нет, мятежники сперва попытаются пленить или истребить людей Марджори и захватить их оружие, а уже потом... Надо думать, диспетчерские башни, вся внешняя связь и управление ракетными шахтами уже в их руках. В крайнем случае «Магдалену» сожгут на подходе – если до того времени не успеют разделаться с людьми Марджори. Программа максимум, конечно, – захватить Присциллу...

Все равно непонятно, на что они рассчитывают. Я бы на такие шансы не ловил, но куда мне до Лучкина. У него на шансы нюх.

– Старожилов много с вами? – невинным тоном интересуюсь я.

– Много.

Ответ с запинкой. Саймону плохо удается вранье.

Внезапно гаснет свет, затем начинает мигать и гаснет окончательно, зато на стене тускло загорается забранный сеткой плафон аварийного освещения, и только потом слышится далекое «та-та-та-та»... Пуля дура, что ей порвать силовой кабель? Странно лишь, что повреждения возникли только сейчас, вон сколько кабелей протянуто под потолком, даже сквозь кубрик они проходят, а уж в штреках и вовсе паутина, на пальбу внутри помещений база никак не рассчитана...

Саймон, маясь, то присядет на нары, то вскочит. Нет, он нормальный эксмен и в глубине души счастлив, что ему поручено охранять меня, а не лезть под пули, – но и это ему маетно.

– Хочешь расскажу тебе одну историю? – предлагаю я.

– Пошел ты... – тоскливо роняет он.

– Нет, ты послушай. Давным-давно жил такой спартанский царь, Клеомен. Тебе простительно о нем не знать. Так вот, когда на Спарту напали сильнейшие числом враги, он освободил рабов... нужда заставила... освободил презренных илотов, согласных вступить в его войско и сражаться за Спарту. Таких набралось немало. И в решающей битве спартиаты и илоты сражались плечом к плечу...

Негр напоказ зевает, ослепительно сверкнув зубами, а коротышка Саймон слушает, не пытаясь перебить. Ему правда интересно.

– Если бы они одержали победу...

– Так они проиграли? – Саймону в один миг становится все ясно. Если уж пошло сослагательное наклонение...

– Погибло все войско. Им не повезло. Но... – я делаю многозначительную паузу, – илоты дрались, как подобает воинам, и погибли свободными. Можно поставить на кон все и проиграть. Можно не играть совсем и проиграть наверняка. Есть маленькая разница. Нюанс.

– Не понял, к чему это ты, – ухмыляется Саймон. – Это нас-то сделали свободными? Что-то не замечал.

Все верно. Он техник, а не пилот, ему неведомо чувство свободы в полете, хотя бы и учебном. Моя промашка.

– Но ты добровольно отправился на Ананке? – допытываюсь я, стараясь не обращать внимания на пылающий затылок.

– Еще чего придумал. – Саймон фыркает. – Вызвали кучу народу по списку, согнали в трюм...

– Ты знал, куда везут?

– Так... слухи были.

– Ты мог не подчиниться, – перебиваю я. – Никто бы тебя силком не потащил. Здесь нужны бойцы, а не стадо, это даже бабы понимают. Расстреляли бы в назидание остальным? Ой ли? Ты мог бы покалечить себя или симулировать аппендицит. Мог бы придумать еще сотню уверток. Лагеря испугался? Так ведь где и когда дать дуба – это только вопрос времени, а в нынешних обстоятельствах – не очень большого времени. Ананке полыхнет через три дня, Церера – через шесть недель, Земля – через восемь месяцев...

– Заткнись!

– Есть шанс сдохнуть в драке, успев накостылять противнику. Шанс, пусть очень малый, спасти всю Землю...

Забавно: он не понимает простых вещей. Он улыбается: ему забавно, что простых вещей не понимаю я. В его голосе искреннее недоумение:

– Чего ради стараться для баб?

– Ради самих себя! Ради шанса выжить и когда-нибудь все изменить!

Ухмылка Саймона становится шире:

– Ну, ты-то, как я слыхал, стараешься ради своей мамочки. Это, конечно, твое дело, но при чем тут мы?

Хлесткий удар, ничего не скажешь. И ниже пояса.

Я не сразу нахожу слова, а когда нахожу и зло цежу их сквозь зубы, ухмылка сползает с лица Саймона.

– При том, что надо уметь хоть немного думать! Головой! Пилоты-эксмены – когда это бывало? Власть пошла на крайние меры ради самосохранения – и ошиблась. Она уже не сумеет сохранить себя в прежнем виде, если нам удастся отбиться! А что предлагаешь ты, вы все? – Я повышаю голос, обращаясь и к негру. – Помереть самим, только бы перемерли бабы? Хороший выход для долдонов, но я против. Да поймите же вы, кретины: мы только тем и отличаемся от скотов, что можем полезть в драку сами. Сами!

– В бойню! – взвизгивает Саймон.

– Быть может, она окажется просто дракой...

– Мы уже деремся, – возражает Саймон, но как-то не очень уверенно. – Здесь. С бабами.

– За жизнь – или за отсрочку?

– Врежь-ка ему разок, – советует Саймону негр. – За кретинов. Нет, дай я...

– Не надо, – останавливает Саймон. – Он же правда верит... А я вот что скажу: они настоящие люди, а мы так, эксмены. Но мы не скот. Кто хочет, тот пусть добровольно топает на убой, пожалуйста! Хоть с песнями. Только без нас!

Ничего у меня с ним не получится. Саймон не Мустафа Безухов, не Мика Йоукахайнен и не Джо Хартрайт. Трусоват и пассивен... в сущности, обыкновенный эксмен, наугад выдернутый из толпы. Кто я такой, чтобы многого от него хотеть? Пророк? Вождь? Не сподобился. У него другой вождь – тот, который приказал ему присматривать за мной.

– Вы и есть скот, – хриплю я. – Погубить все дело, чтобы попытаться выгадать лишних восемь месяцев прозябания? Ну, вперед... Не пожалеешь потом, когда придет твой черед гореть?

– Подвинься-ка! – Это негр Саймону.

Он усаживается подле меня на корточки, треплет по щеке и жирно, густо рокочет, будто перекатывает в горле и никак не может проглотить шарик масла:

– Расслабься, милый, расслабься... Расслабился?

Я не собираюсь отвечать, и тогда он с хряском бьет меня по зубам. Поза ему мешает, удар получается ерундовый, но мой пылающий затылок пробует на прочность стойку нар. Взрыв боли – и грузно, как бетонные блоки, выплывающие из черноты слова:

– Мы все слиняем отсюда! А баб мы бросим тут! Предварительно попользовавшись!

Негр жирно гогочет. Кажется, последняя мысль пришла ему в голову только что и привела его в восхищение.

– Значит, слиняете? – спрашиваю я, шевеля разбитыми губами. Черт, больно как... – Хорошая затея. Умная. Ну, во-первых, в «Незабудку» можно запихнуть максимум две сотни эксменов, а «Магдалена» – корвет, судно малое, от силы мест на двадцать пять. Ну, грузовик еще, капсулы, шлюпки, мелочь всякая... Все не влезут. На перелет до Цереры на всех не хватит ни воздуха, ни пищи. Кто из вас хочет остаться здесь?

– Вот тебя и оставим, – регочет негр. – И еще тех ублюдков, которые не с нами.

Вот как. Стало быть, не все эксмены базы выбрали из двух глупостей наибольшую? Нет, я, в сущности, и не сомневался в этом, но приятно, черт возьми, получить подтверждение: не все мои коллеги – аморфная масса, гнилое стоячее болото, отозвавшееся на прыжок лягушки. Текут, текут по болоту ручейки, куда им хочется, и никакая лягушка не заставит их переменить русло...

– Значит, не меньше половины пилотов останется здесь. – Кажется, я улыбаюсь довольно-таки гаденькой улыбкой. – Часть боевых капсул вам придется бросить или сажать в них незнаек и неумеек, ни бельмеса не смыслящих ни в пилотаже, ни в навигации. Многим из вас так и так не хватит мест, но это ладно, дело ваше... Треть из вас до Цереры просто не долетит – это еще в лучшем случае. А вы подумали, как встретит вас Церера? Не кажется ли вам, что всех вас пожгут, как дрова, на дальних подступах? Там Третья эскадра, а она посильнее нашей – одних капсул до сотни, не считая больших кораблей...

Негр снова наотмашь бьет меня в зубы, на сей раз вполне чувствительно. Несколько секунд я шевелю разбитыми губами и озабоченно ворочаю языком во рту обломок зуба – затем отправляю его в плевке в лоснящуюся физиономию моего обидчика. Синхронный пинок ногой получается несильным – мышцы все-таки затекли, – но прицельным: негр воет и катается по полу, держась за причинное место. Вокруг него мокрой курицей скачет Саймон, не зная, что делать. Инструкций на этот счет он не получил.

Кряхтя и постанывая, негр медленно встает на четвереньки, затем, хватаясь за нары, ухитряется взгромоздиться на ноги. Сейчас мне придется худо: получил удовольствие – плати. Воспользуется заточкой или забьет так?

– Не трогать!

Оказывается, даже гаденыш может появиться вовремя.

– Он... – От рева дрожат нары. – Он мне...

– Что – тебе? – орет Лучкин, перекрывая рев негра, и вдруг наносит молниеносный удар ногой точно в то же место. От удара громоздкое тело взлетает к потолку, а рев превращается уже не в вой, а в жалобный скулеж. Не обращая на негра более никакого внимания, Лучкин завладевает кувыркающейся в воздухе заточкой. – Пшли. – Это он Саймону. – Отвязывай этого, да поосторожней, он прыткий...

Ох, как хочется ему еще покуражиться над недисциплинированным простодушным негром – может быть, даже сильнее, чем надо мною! – но минута не та, нет в жизни полного удовольствия, надо спешить. Нет, в самом деле, что за жизнь!..

* * *

Снег? Откуда?

Зрелище вполне сюрреалистическое: в широком прямом коридоре, ведущем в апартаменты Марджори, в коридоре длинном и столь широком, что здесь без особого труда проехал бы танк, бушует настоящая метель. Крупные и мелкие хлопья кружатся в суматошном вальсе возле вентиляционных отдушин, временами тот или иной вихрь вышвыривает из себя стайку хлопьев, и они, медленно кружась, начинают неохотно – страшно неохотно – дрейфовать к полу, но здесь их подхватывает снова, швыряет вверх, засасывает в одну отдушину, чтобы тут же выплюнуть из другой, и так без конца. Отпускает – подхватывает – швыряет... Круговорот. Любопытно знать, кто и как исхитрился замкнуть на себя малый фрагмент вентиляционной системы базы?

А ведь и вправду похоже на снег.

Тут не только изорванная в вермишель бумага да мелко нащипанный поролон из подушек и матрацев – в замкнутом цикле кружатся и пушинки вперемежку с мелкими перьями. Это у кого же была такая подушка? А остроумно придумано... Жилой сектор для настоящих людей, он же Бабельсберг, изолирован от основной части базы и на плане выглядит широким тупым аппендиксом, с трех сторон окруженным сплошной мерзлой скалой, с четвертой – этим коридором. Иначе, чем коридором, отсюда нет выхода даже через Вязкий мир, если только не пользоваться дыхательными аппаратами. Ловушка.

Последние события просматриваются достаточно ясно: первым делом мятежники вломились в Бабельсберг, застав врасплох дежурную девчушку-офицера – вон и труп. Затем одна часть инсургентов, пользуясь минутной растерянностью штаба, ринулась развивать успех, захватила часть помещений, включая собственно штабную комнату, центральный пост управления базой и скафандровую, и в конце концов напоролась на огонь сориентировавшихся в обстановке коммандос – вон еще трупы валяются, уже эксменские; другая же часть, видимо, состоящая из опытных техников, постаралась блокировать штаб в каюте вице-адмирала, исключив всякую возможность телепортации тривиальным, но действенным методом заполнения пространства, – точно так же некогда мешали моим преследовательницам телепортировать в раздевалку Тамерлан, Молотилка и Динамит, вот только пух, перья и поролон куда эффективнее тряпья.

Особенно если зациклить и врубить на полную мощь вентиляцию.

Выныривая из Вязкого мира, мы легко раздвигаем собой молекулы газа, но уже пыльный воздух принимает нас с трудом, хотя в истории известны уникальные случаи телепортации даже в пустынном самуме – растолкать пыль или, скажем, капельки тумана удается не всем и не всегда. Более весомые предметы, заполняющие воздух в точке выныривания, были, есть и останутся для нас непреодолимой преградой.

Стоп. Я сказал «мы», «нас»? Занятно. Стало быть, я причисляю себя – страшно выговорить – к настоящим людям?

Хм. А разве не так? Во всяком случае, нас роднят умение телепортировать и клиническая беспечность. Точно помню: у той крепенькой девушки-коммандос, что позавчера пропустила меня к Марджори, а сейчас лежит мертвая, не болталось на груди никакого намордника дыхательного аппарата. Для кого и зачем доставать его из скафандровой? Разве пасомое эксменское стадо имеет оружие?

Еще как имеет. С десяток пружинных самострелов, уже успешно опробованных на дежурном офицере, выдранный из пальцев убитой автомат – это еще чепуха. С любовью выделанные, хорошо уравновешенные метательные заточки – тоже. За небольшой баррикадой, перегораживающей коридор поперек, тесно лежат десятка полтора эксменов, и один из них вооружен не чем иным, как самодельным огнеметом! На запальнике чадит язычок пламени, на стенах и потолке коридора жирные полосы копоти, воняет ракетным топливом, маслом, жженым пером и поролоном. Как минимум один выстрел уже был сделан, после чего в кубатуру была подброшена новая порция перьев и бумажной лапши взамен сгоревшей.

Что в Бабельсберге спланировано с толикой ума, так это данный коридор: проход в жилые покои офицеров и вице-адмирала расположен не в торце его, а сбоку. Трудно сдержать нападающих – но нельзя и выжечь защитников, не подставив себя под свинец. У милой компашки Лучкина нет средства, чтобы выкурить штабных. Осажденные не могут пробиться туда, где сумеют в полной мере обрести свободу телепортации, – осаждающие не могут покончить с осажденными.

Пат. Позиционный тупик, как под Верденом.

Только у огнеметчика на закопченном лице пляшет веселая ярость, у остальных – серая тоска. Эх, мама, мама, стерва далекая, неведомая, зачем родила меня эксменом? По ошибке? Сама, говоришь, не хотела? Зачем тогда не придушила сразу после рождения?

– Разойдись, разойдись...

О! Оживление. Меня ведут. Дорогу, смертнички! Па-а-асторонись! От души пиная ногой хлипкую баррикаду – часть металлического барахла остается на месте, зато немагнитные предметы взвиваются в воздух и, вращаясь в полете, четырежды рикошетирует то от пола, то от потолка какой-то несчастный дюралевый ящик, – я огребаю по шее. Поделом. Такого беспечного олуха сама Первоматерь Люси велела водить на поводке со скрученными за спиной руками и учить уму-разуму.

– Эй, комендант! – Лучкин предпочитает сам не орать, за него надрывается какой-то техник с прекрасными голосовыми данными. – Тут с нами этот твой... фаворит. – Вообще-то он называет меня другим словом, куда менее цензурным. – Хочешь поговорить?

Нет ответа.

– Вперед помалу, – шепотом командует Лучкин, держась сзади. – И не вздумай дергаться.

Лезвие заточки возле моего горла наглядно подкрепляет его слова. Все предельно ясно: мною будут прикрываться, как щитом, рассчитывая на то, что гнев командования, а возможно, и – как знать? – личные чувства заставят Марджори приказать не стрелять в ключевую фигуру операции «Эгида»... а если она и пожертвует мною, то, во всяком случае, ее колебания позволят выиграть несколько бесценных секунд.

Что же они, думают, будто автоматная очередь не пробьет тело насквозь?

Шаг сквозь теплую кружащуюся пургу. Еще шаг, еще...

Все происходит очень быстро. Одна из охранниц штаба выскакивает в коридор, автомат в ее руках трясется, изливая шквал пуль, что-то жгуче дергает меня за бок – цапнули раскаленные клещи, – за грохотом пальбы, визгом рикошетов, а главное, за болью я не слышу криков и не знаю, кто задет позади меня и помимо меня и кто убит, а кто нет, но сейчас же точно посередине груди охранницы, между двух округлых холмов живой плоти возникает грубое оперение тяжелой стальной стрелы, затем еще одно, в плече, двойной удар отбрасывает охранницу к стене, и наконец, справа от меня, с воем пожирая кислород, проносится жаркая струя огня. Ярчайший цветок расцветает в торце коридора, еще живое женское тело без крика бьется в этом цветке, словно бабочка в лепестках невиданной орхидеи, а Лучкин прилип к моей спине, выронив свою заточку, вцепившись в мою одежду, как клещ, цел, но напуган и наверняка в глубине души не уверен, стоит ли ему и дальше рисковать собой, подобно заурядным смертным...

У меня есть четверть секунды, и я с наслаждением бью его по голени магнитной подошвой – попал! – рывок – и в падении, в нырке проваливаюсь в Вязкий мир.

Лиловая тьма.

Встать. Вперед, в штаб, к Марджори под крыло? Нет смысла. Поворот на сто восемьдесят. Теперь вперед помалу и, не раздвигая мутный кисель руками – куда там! руки как были скручены за спиной, так и остались, – а с наклоном вперед, как водолаз в тяжелом глубоководном скафандре, ступающий по илистому дну, продавливать собой вязкую субстанцию, ничуть не более уступчивую, чем масло или глицерин... еще шаг... еще...

Какое счастье, что в Вязком мире всегда есть куда ступить ногой, – много бы я сейчас наплавал без рук! Еще шаг. Еще! Еще!!! Главное – не ошибиться направлением, не отклониться от линии невидимого коридора, прорубленного в скале, не уйти в промерзлую оливиновую толщу космического булыжника с фатальным именем Ананке...

Тупо стучит в висках, будто я в самом деле водолаз, идущий по дну. Нет, это я заглотнул перед нырком слишком мало воздуха, но теперь уж до поры не вынырнуть, надо пройти весь этот коридор, наполненный вальсирующими хлопьями... далековато... совсем не простая задача даже в более спокойных условиях, еще бы десяток шагов вперед по коридору – и я уже ни за что не решился бы на обратный путь в Вязком мире.

Абсолютный мировой рекорд без дыхательного аппарата, показанный на чемпионате мира по телепортации лет десять назад, – семьдесят один метр с сантиметрами. Объему легких рекордсменки позавидовал бы любой эксмен, включая профессиональных ныряльщиков. Мой личный рекорд значительно скромнее – сорок девять метров, и то после интенсивной, чуть не до обморока, вентиляции легких...

Вдохнуть бы. Хоть чуточку. Все-таки зацепило меня в бок – жжет, сволочь, и мнится, будто развороченные легкие теряют сквозь дыру запас кислорода. Бум-м! – в черепе. Бум-м!

Набат.

Куда теперь, вправо или влево? Ноги сами несут куда-то, тело пропихивается сквозь клейстер, но, по-бычьи бодая головой Вязкий мир, я вовсе не уверен, что держусь верного направления...

Пойдем прямо. Ошибся я или нет, все равно на зигзаги не хватит воздуха. Что там, в конце коридора, дайте вспомнить... Ага, перпендикулярно кольцевой туннель, и это прекрасно! Значит, незначительное уклонение вправо или влево грозит мне лишь небольшим продлением пути – главное не уклониться вверх или вниз...

Ничего себе «лишь»! Каждый шаг в Вязком мире – пытка. Что чувствовали те, кто задохнулся в ядовитом киселе, не сумев вынырнуть на свет?

Черные шары в лиловой мгле – реальные или они мне мерещатся?

Бум-м-м!!!

Шары расползаются, разрастаются, кривляясь, как мыльные пузыри на ветру, смыкаются, и вот уже ничего, кроме черноты, нет в этом мире...

Все. Сейчас вдохну. Прости меня, мама, я не могу больше. Прости, что я не смог...

«Сынок?»

«Да, мама».

«Сынок, потерпи еще чуть-чуть. Ради меня. Тим, милый, постарайся, ты же можешь...»

«Нет, мама. Ты ведь не хочешь, чтобы твой сын мучился, умирая от удушья, когда вокруг полным-полно циана? Я вдохну и, может быть, даже успею вдохнуть дважды. Это такое счастье – дышать...»

«Не смей!» – ножом по сердцу.

«Прости...»

«Нет! Иди ко мне, мой мальчик, иди сюда. Разве ты меня не видишь? Осталось пять шагов, всего только пять! Вот уже четыре... три... ты молодец, ты хорошо идешь...»

«Мама... Где ты, мама?..»

«Здесь. Сделай еще шаг, потом еще два, потом выныривай».

«Мне больно, мама. Ох, как больно!.. Сейчас я упаду и больше не встану».

«Ты упадешь и заплачешь, мой маленький. Дети всегда плачут, когда им больно. А я подниму тебя, поцелую, возьму твою боль, и все пройдет. Ведь верно? Ну, еще шаг...»

«Мама, я...»

«Пора! Выныривай!»

«Я... я не могу. Боец Тим Молния кончился, мама...»

«Выныривай! Дерись, боец! Ну пожалуйста, Тим, ты должен сделать это сам! Попытайся! Ну же!..»

«Нет...»

«Да! Ради меня, Тим! Да!»

Свет. Острая резь в легких. У меня получилось? Я дышу?! Воздухом! Где ты, мама? Ты была или нет?

Была. Конечно, ты была. Хотя бы для меня одного, а другим – не надо. Ты пришла вовремя.

По какой же траектории я продирался сквозь Вязкий мир, если сейчас нахожусь под потолком кольцевого туннеля и медленно падаю на пол, причем вниз головой? В трех шагах от меня с визгом распахивается герметичная дверь тамбура, и вместе с вихрем бумажек и перьев в туннель этаким балетным антраша выскакивает некто всклокоченный, глаза выпучены, рот раззявлен, взведенный самострел нашаривает цель и почти сразу находит.

Но теперь – просто.

Пока, ребята. До скорого. До более скорого, чем вам хотелось бы.

Сделав короткий вдох, я ухожу в Вязкий мир, чтобы появиться десятью шагами дальше по туннелю и, разумеется, вне линии прицела, – еще быстрый вдох – и еще нырок, снова на десяток шагов, не более. Только резкие хлопки воздуха за мной – бах! бах! бах! Мой шлейф – трррескучий ррраскат грррома.

Я ведь Молния.

Глава 10

НАСЛЕДНИК АНАСТАСИИ

Где-то воюют – но опять далеко, очень далеко отсюда, на том краю базы, на пороге слышимости. Изредка – та-та-та – бьют короткими очередями, но надо специально прислушиваться, чтобы уловить пальбу, совсем не страшную и какую-то ненастоящую. Прямо как в фильме, если отвернуться от экрана и приглушить звук. Занять себя чем-нибудь срочным, и нет пальбы, она на другой планете. Здесь, на винтовой лестнице под кабинкой дежурного по базе, тихо. Почти тихо.

Спокойная, деловая атмосфера. Эта часть базы глубоко в тылу инсургентов, им не о чем беспокоиться. Часовой – только один... был... внизу, возле лифта. Метнуть заточку он успел, что правда, то правда, но крикнуть – уже нет.

Половину пути от осажденного штаба Марджори до башни дежурного я проделал в Вязком мире, а на одном отрезке кольцевого туннеля, почему-то не обесточенном, сумел воспользоваться монорельсовой кабинкой, так что изрядно опередил погоню, если она вообще была. Скорее всего – нет. Теоретически я мог направиться в десяток мест: к капсулам, в арсенал, в штаб, в центральный пост наведения ракет и так далее. Оповестить мятежников – иное дело. Если еще действует внутренняя связь. Что ни говори, а каждый из взявшихся за заточки и огнеметы понимает, что мой побег чреват резким изменением обстановки, так что...

Вот именно поэтому Лучкин никого не оповестил и не оповестит, или я вообще ничего в жизни не понимаю.

Дотумкав до этого несложного умозаключения, я посмеялся от души, но все же перетер проволоку на руках не обо что попало, а о край дверцы движущейся монорельсовой кабинки; теория теорией, а промедлишь – останешься в дураках, причем мертвых.

– Вызываю Ананке. Вызываю Ананке. Говорит «Магдалена». Дежурный по базе, ответьте...

– «Магдалена», вас слышу. Слышу вас хорошо. База Ананке на приеме.

– Дежурный по базе. Дежурный по базе. Идем по радиомаяку. Расчетное время касания плюс четырнадцать минут. Подтвердите готовность к приему корвета.

Искаженный помехами голос, пробравшийся через динамик из черной пустоты над башней дежурного, – в иных обстоятельствах теплое контральто, – подчеркнуто сух и официален. Еще бы. Станет настоящий человек, тем более личная пилотесса ее превосходительства госпожи главнокомандующей, фамильярничать с каким-то эксменом!

– Говорит дежурный по базе. Говорит дежурный по базе. Готовность к приему корвета подтверждаю. Подтверждаю готовность.

Надо же. Ответ лжедежурного тоже неплох: если специально не вслушиваться, ни за что не уловишь и тени нервозности. Прямо какой-то образцово-показательный дежурный, удачно настроенный робот, а не эксмен, который час тупо пялящийся из иллюминаторов башенки на опостылевшую котловину с куполами, большой антенной и посадочными площадками да на опостылевший полосатый диск над гребенчатой, как спина крокодила, полосой скал.

Крепкие у кого-то нервы. Пощупать бы пульс у тех, кто сейчас сидит в башенке, – наверняка зашкаливает за сто двадцать.

Щелчки, шорох помех. Магнитосфера Юпитера сегодня неспокойна. Пауза – и снова официальный голос:

– Дежурный по базе Ананке, назовитесь!

Интересно... Неужто обладательница контральто заподозрила неладное?

– Дежурный по базе старший техник Хеверстроу. Повторяю: дежурный по базе старший техник Хеверстроу.

Это у него получилось хуже. Чуть-чуть торопливо, чуть-чуть нервно. Что же ты дергаешься, старший техник Хеверстроу? Не умеешь безоглядно идти до конца – сворачивай в начале.

– Дежурный, соедините-ка меня с комендантом.

Пауза. Ох, какая тихая паника царит сейчас в башенке над моей головой! Какой нервный пот выжимается изо всех пор! Кто-то там, наверху, переглядывается, нервно облизывается, сотрясается в мгновенном ознобе... Конечно, он там не один в тесной кабине дежурного на самой верхотуре вертикальной шахты, в сорока метрах над жилыми горизонтами, в десяти метрах выше верхнего служебного штрека, – их минимум двое.

– Дежурный по базе!!!

– Дежурный по базе слушает. Прошу повторить последнее сообщение. Сильные помехи. Прошу повторить последнее сообщение.

Попался, голубчик. Тянет время.

– Дежурный по базе Ананке! Немедленно соедините меня с комендантом базы! Повторяю...

Сейчас они придумают что-нибудь.

– ...дантом базы!

– «Магдалена», слышу вас. Обеспечить немедленную связь с комендантом базы не могу вследствие неисправности систем внутренней связи. Последствия аварии будут устранены в течение часа. Посылаю за комендантом нарочного. Посылаю нарочного. Повторяю...

– Ананке, слышу вас. Доложите причину и характер повреждений.

– «Магдалена», не слышу вас, сильные помехи. «Магдалена», не слышу вас...

– Ананке...

– «Магдалена», не слышу вас. Остаюсь на связи. Повторяю: не слышу вас...

Чего они надеются достичь столь пошлым приемом? Разве что встревожат экипаж корвета, и командир адмиральского судна, разумеется, доложит ее превосходительству о нештатной ситуации на базе – подозрительной ситуации! Не могу себе представить, как поступит Присцилла О’Нил: пренебрежет, приказав продолжать сближение и посадку по радиомаяку, – или, наоборот, предпочтет остаться на орбите, а то и от греха подальше уведет «Магдалену» в тень Ананке, в мертвую зону для наших ракет?..

Не хочу гадать и не стану.

Мой выход.

Я не телепортирую – много чести! – я попросту врываюсь в кабинку, удар дверью отшвыривает одного... о! тут их трое!.. Удар. Заячий вскрик. Захват. Мерзкий хруст шейных позвонков, и впрямь очень похожий на Тамерланову жульническую имитацию – но натуральный. Резкое зловоние чьего-то непроизвольно опорожнившегося кишечника. Еще удар – сомкнутыми пальцами в ямочку под кадыком. Второй труп.

Третий – тот, которого я ушиб дверью – сидит в уголочке и, кажется, намерен там остаться, побелел весь и челюсть отвалил, но продолжает с любовью ощупывать кочан головы. Эксмен, внимательный к своему здоровью. Ба, старый знакомый! Повезло тебе, парень, что сразу улетел в угол...

– И ты решил поиграть в эти игры? – сердито бросаю я Федору Шпоньке, технику по системам связи. – Чужая ведь игра, в такие игры играть уметь надо.

Шпонька силится что-то сказать, но только сипит, как испорченный ниппель. Кажется, мне удалось произвести на него впечатление.

Нет, так толку от него не добьешься. Шагая через тела – и тесно же здесь, телепортировать сюда и не получилось бы! – я сгребаю его за шкирку и ставлю на ноги. В левом боку вновь начинает ворочаться раскаленное железо – потревожил, черт...

– Где Мика? – свирепо рычу я в ухо Шпоньке, тут же вспоминая, что безвинный страдалец Мика Йоукахайнен давно отбыл свое наказание и быть в этой башенке никак не мог. – Где дежурный по базе?

На Шпоньку жалко смотреть.

– Я не убивал его! – отчаянным слезливым дискантом верещит он, заранее заслоняясь руками. – Его вообще никто не хотел убивать, хотели только запереть в кубрике, честное слово, а он рыпнулся...

Понятно.

– Кто его убил? Вот эти?

– Нет, – трясет головой Шпонька. – Эти нет... Другие... Он в лифтовой шахте, а они все там, возле реактора... хотят выкурить... тех...

– Кого? – ору я и вот-вот, кажется, заору нечленораздельно от боли в боку. Благим матом. – Кого выкурить? Пилотов? Старожилов? Из реакторного зала?

– В общем-то да... Только не все они там... кого-то перехватили. Некоторых заперли, а некоторых... того. А двух пилотов я сам видел, они с нами... то есть, я хотел сказать, что...

– С нами? С вами?!

– С ними, – находится Шпонька.

– А ты не с ними, что ли?

– Я – нет... Я не знаю. Ничего я теперь не знаю...

– Зато я знаю, – аспидом шиплю я, терпя боль, и нехорошие темно-лиловые медузы назойливо пляшут у меня в глазах. – Мало тебе тогда Лучкин морду начистил, если ты еще не понял! Вам, дуракам, нужна Присцилла О’Нил ради торга, а ему, умному, нужна только «Магдалена» и один пилот, потому что сам он всего-навсего техник. Шваркнет с орбиты по базе – и поминай как звали. Трех ракет вполне достаточно, даже двух, если ударить по этой котловине и по шахтам на той стороне. Взлететь он не даст никому. Потом дотянет до Цереры, вышвырнет в космос пилота и возопит дурным воем: ловите корвет ее превосходительства, а заодно и единственного верного эксмена, чудом спасшегося во время кровавого бунта, учиненного невыявленными радикалами из подполья!.. Ну, что молчишь? Неправда? А ну говори: неправда?

– Правда, но...

– Что «но»?

– Возможны другие варианты.

– С одним общим итогом: Лучкин переживет всех вас. Сдохнет в конце концов, это неизбежно, но сдохнет последним! Будет цепляться за жизнь, платя жизнями других. Нет?

– Да, – всхлипывает Шпонька.

– Так какого же рожна ты с ними, а не с нами? – ору я. – Мозгов лишился? Ты сам с ним дрался, с этой мразью, с подонком! Забыл уже? А? Или поверил в сладкую сказку? Ну? Отвечай!

– Да...

– Дурачок! Наивный дурачок. Дитя малое. Что, тоскливо стало? Очень жить захотелось?

Не могу я его больше держать – бок мешает. Пылает и, кажется, опять кровит.

Шпонька всхлипывает, уткнув лицо в ладони. Хороший, кажется, парень, но аморфный. Я его потом пожалею, дурака.

– А ну, брось ныть! Нашел время! – Я задираю рубаху. – Глянь-ка, что у меня тут... Эй, тебе говорю, плакса. Сам взбодришься или взбодрить?

Это действует. Утерев сопли и, по-моему, даже устыдившись немного, Шпонька принимается за дело. Тампон из скомканного пипифакса, крест-накрест приклеенный к телу липкой лентой – все, что я успел найти во время беготни с одного края базы на другой, – насквозь промок и перестал служить надежной заплатой. Пропускает.

Мне хочется изрыгать черные слова, но я лишь скриплю зубами, пока новоявленный эскулап суетливо отклеивает мою заплату, а отклеив и убоявшись, пытается приладить ее на место.

– Тебе к фельдшеру надо, – изрекает он наконец.

Глубокая мысль.

– Угу, – мрачно соглашаюсь я. – В процедурный кабинет. Вот что, помоги снять рубашку. Бери ее и режь на бинты, перевяжешь... Заточку возьми вон у этого!

Нет, я не боюсь его с заточкой. Он свой, он лишь поплыл по течению... сколько я видел таких плывущих! А ты греби, парень! И соображай, когда надо грести в команде, а когда одному, против течения и общих усилий, а если уж гребешь в команде, то выбирай себе команду сам...

Черт знает что, а не повязка. Но пока держит, и на том спасибо. Глотнуть бы чего-нибудь... хоть водки, хоть спирта, хоть подпольной сивухи из синтетической каши.

Стоп. А «Магдалена»-то молчит!

– Как связаться с кораблем?

Шпонька указывает на одну из панелей. Так и есть, одно из падающих тел впечаталось прямо в нее. Панель цела, но связи нет.

– Вон тот сенсор... Третий справа.

Жму что есть сил, будто это не сенсор, а тугая кнопка, а сам верчу головой, высматривая в черном ничто инородное тело... сверху нет, прямо нет, слева нет... вот оно!

Искорка над восточными скалами. Корвет. Приближается, растет на глазах. Значит, все-таки будет садиться?

Видимо, да. И как только сядет, опалив площадку, как только от купола приемной шахты потянется и прирастет к шлюзу корвета широченный гофрированный хобот пассажиропропускника, как только засвистит воздух и распахнется шлюз, в тех, кто вздумает выйти, дружно ударят пружинные самострелы, а то и самодельные огнеметы. У мятежников неплохие шансы. Внезапность нападения сделает свое дело, экипаж корвета и пассажиров просто сомнут числом, и тут уж телепортируй не телепортируй внутри отсеков «Магдалены» – все одно не поможет. Можно, конечно, попытаться наобум проникнуть из корабля в подземные туннели базы через Вязкий мир, но тот, вернее, та, кто не знает базы, найдет дорогу только случайно, а скорее всего, без дыхательного аппарата не успеет найти вовсе...

И тогда жуткий список тех, кто не смог выйти из Вязкого мира, пополнится еще несколькими именами.

Давай же, шепчу я, и тут голос пилотессы – в сущности нудный, хотя и немного встревоженный, заставляет меня дернуться. К счастью, магнитные подошвы держат крепко.

– ...журный по базе Ананке, ответьте! Дежурный по базе Ананке, ответьте! Доложите, что у вас там происходит! Немедленно доложите, что у вас...

– Временно замещающий дежурного по базе слушает, – рявкаю я в микрофон.

– База, какой замещающий? Назовитесь!

– Пилот Тимофей Гаев, командир звена. Прекратите снижение. Повторяю: немедленно прекратите снижение. Переключите связь на главнокомандующую. Крайне важно. Поняли меня?

– Ее превосходительство отдыхает...

– Так разбудите ее или дайте мне какого ни на есть заместителя! – ору я.

Несколько секунд слышны только помехи – Юпитер сегодня в ударе. А искорка в небе растет, растет... Затем динамик осведомляется уже другим голосом:

– Ананке, что там у вас?

Или мне мерещится, или этот голос мне знаком.

– «Магдалена», на связи Тимофей Гаев. С кем я говорю?

Не очень-то вежливо, на Земле за такое просто бьют по морде, но рассусоливать некогда.

– Заместитель главнокомандующей по вопросам безопасности генерал-поручик Сивоконь, – следует сдержанный ответ. – В чем дело, Тим?

Вот как. Она уже в генеральском звании, а впрочем, что в этом удивительного? Время идет, люди растут. Когда милитаристские структуры размножаются ускоренным делением, как плесневый грибок на агар-агаре, острую нехватку командного состава восполняют из того, что есть под рукой.

Секунда на размышление, затем я говорю в микрофон:

– У нас небольшие неприятности. Не садитесь. Повторяю, не садитесь. Зависните метрах в пятидесяти-ста над поверхностью котловины – тут у нас мертвая зона – и сбивайте все, что появится над скалами. Капсула ли, ракета ли – сбивайте! Топлива, чтобы повисеть с полчаса, у вас хватит?

– Хватит.

Снисходительный ответ на дурацкий вопрос. При здешней силе тяжести корвет может висеть над поверхностью хоть до второго пришествия Первоматери Люси.

– Сможете взять на себя управление лазерными платформами?

– Думаю, да.

– Сделайте это немедленно. Повторяю: все, что в ближайшие полчаса оторвется от поверхности Ананке, должно быть немедленно сожжено. Между прочим, это в интересах вашей безопасности. Слышите меня?

– Слышу хорошо, Тим. Слышу хорошо. Поняла. Докладывай.

– Уже доложил, – бурчу я в микрофон. – Конец связи.

– Беспорядки? – Иоланта всерьез озабочена. – Нужна помощь?

– Просто маленькое недоразумение. Помощи не надо, справимся сами. Повторяю: помощи не надо, ситуация под контролем. Как поняли?

Так я и позволил охране Присциллы ворваться на базу! Конечно, засидевшиеся без дела коммандос подавят бунт в считаные минуты и притом с большим удовольствием, оставив позади себя россыпи стреляных гильз и горы трупов... Вот как раз трупов-то нам и не хватало! Обойдемся. И операция «Эгида» – состоится.

– Где вице-адмирал Венцель? – беспокоится Иоланта.

– Полагаю, она жива. На всякий случай: в ближайшие полчаса не выполняйте ничьих указаний, кроме моих или вице-адмирала. Ни в коем случае не садитесь! Как поняли?

– Тимофей Гаев! – В голосе Иоланты звучит металл. Не звонкая колокольная медь, нет. Гулкий чугун. – Напоминаю тебе о нашей договоренности. Или ты абсолютно лоялен, или твоя мать...

А вот этого ей говорить не следовало.

– Попробуйте что-нибудь сделать с моей матерью! – взрываюсь я. – Тогда уж лучше сожгите базу, и вся недолга!

– Спокойно, Тим... – Иоланта медлит и наконец решается: – Ладно, верю. Делай, как знаешь. Но если...

Ох, уж это мне многозначительное «если»! Одного его хватит, чтобы окончательно осатанеть.

Спокойно, Тим... Сосчитай до десяти.

– Дайте мне полчаса и забудьте про «если», – рычу я. – Только полчаса. Как поняли?

– Поняла, Тим.

– Конец связи.

Давно бы так. Теперь... что теперь? Ага, врубить связь оповещения, все эти усилители и динамики в каждом помещении базы, включая гальюны, склады и дрожжевые плантации. Который тут сенсор?.. Этот? Ох, давно я не дежурил по базе, так давно, что подводит мышечная память, приходится читать надписи. Позор!

– Всему персоналу базы! – произношу я в микрофон, стараясь говорить уверенно и веско. – Всему персоналу базы, а мятежникам в особенности, внимание! Говорит Тим Гаев. Штаб главнокомандующей осведомлен о случившемся. Любое судно, оторвавшееся от поверхности Ананке, будет уничтожено. Шансов у вас нет. Сложившим оружие в течение двадцати минут обещаю прощение от имени командования – всем, кроме Лучкина. Отсчет времени пошел. Повторяю...

Что ни говори, а Анастасия Шмалько была дилетанткой. Хоть и действовала шире, насмерть уделав бунтовщиков в мировом масштабе. Зачем выпускать из недругов цистерну крови, когда можно удовлетвориться канистрой? Мести ради? Чтобы помнили урок, мрази ничтожные?

Глупо все это. Когда впереди неизведанная, но, вероятно, спокойная бесконечность, подобные методы, возможно, и действуют, а когда большинству осталось жить двое суток с половиной – не очень. Ожидание неизбежного финала вообще странное состояние: то дрожит эксмен и ни к чему не пригоден, то, наоборот, плевать ему отравленной слюной на себя и других, гори все ясным пламенем, пропадай, жизнь постылая, так твою Первоматерь Люси распротак! Как хождение по струне – дернешь ее в сторону, и привет, после секундного балансирования неизбежно падение туловища то ли направо, то ли налево, настроение всех и каждого меняется на противоположное рывком, что твой триггер.

Вот я и дергаю за струну.

– Они не слышат, – голосом мученика объявляет Шпонька.

– Почему?!

Жест рукой – и все понятно. Смятая боковая панель центрального пульта, лопнувшие платы. Как еще дым не валит...

– Дежурный, – горько поясняет Шпонька. – Он дрался.

Так. Похоже, моя вторая идефикс – перекрыть коридоры герметичными задвижками, сымитировав частичную разгерметизацию базы, и тем самым разъединить мятежников – тоже провалилась. С одной стороны, оно и к лучшему – разрежет еще напополам какого-нибудь дурака, эти задвижки прямо-таки выстреливаются на пиропатронах, – но только с одной стороны...

Можно бы порадоваться тому, что мне удалось связаться хотя бы с «Магдаленой», но радоваться отчего-то не хочется.

А время идет...

Время идет, и я не знаю, что делать. Хотя... нет, кажется, знаю!

– Связи с отсеками тоже нет?

– С реакторным залом – должна быть. – Шпонька на лету ухватывает мысль и даже слегка воодушевлен. Быстро же он поменял приоритеты...

Все правильно. С остальными будет то же самое. Во всяком случае, с большинством.

– Оттуда можно включиться в общую связь?

– Да.

– Действуй! – командую я, молясь Первоматери и всем запрещенным богам, чтобы они сотворили маленькое чудо в нашем бедламе: оставили целым нужный мне кабель.

– Есть, – докладывает Шпонька.

Образец послушания.

– Это Тим Гаев. Всем, кто меня слышит... отзовитесь...

Молчание.

– Всем, кто слышит...

– Тим!.. – Голос чудовищно искажен, болботанье, а не речь. Тьфу, да это же Мбога! А я думал – помехи.

– Дай-ка мне Мику или еще кого-нибудь...

Я успокаиваюсь, и ничего странного в этом нет. Там свои, я слышу их голоса. Я не один.

– Тим?

– Привет, Мика. Как вы там?

– Неплохо, – хмыкает Мика в ответ. – Генераторная пока тоже наша. Мы тут, понимаешь, обесточили шахты, так что «Незабудка», может, и взлетит, а капсулы – вряд ли... А у нас прямо курорт, жарковато даже. Ты там случайно не мерзнешь?

– А что?

– Только то, что мы отключили внешний контур охлаждения. Разгоняем понемногу реактор, ну и заодно охлаждаем этих... у кого чересчур горячие головы. Тебе там слышно, как ломают дверь?

Смешок. Еще бы. Двойную бронированную дверь в реакторный зал не сразу возьмет и плазменный резак.

– Взлетим же!

– Вот именно, – с ехидцей подтверждает Мика. – Минут через сорок-пятьдесят, я думаю, всем станет жарко. Если эти слабоумные вдруг не поумнеют.

– Иду к вам! – кричу я в микрофон.

– Хм. А зачем ты нам нужен?

– Сделаю от вас заявление. Есть новости. Мог бы и ты сделать, но нужен мой голос.

– Думаешь, поможет? – сомневается Мика.

– Уверен. Ждите. – Шлепком ладони я отрубаю связь.

– А мне что делать? – мнется Шпонька.

Хороший вопрос.

– Сам придумай, – отвечаю я. – Лучше всего попытайся сегодня уцелеть. Ты мне еще понадобишься, а я добро помню, так что понадобишься мне ты, а не кто-то другой... Понял? Ну и катись.

И сам же первый выкатываюсь из башенки дежурного, потеряв к Шпоньке всякий интерес.

Нет, в верхних горизонтах базы никакого особого холода пока не ощущается, вот ниже... ниже да. Изо рта валит пар, и кое-где стены прямо на глазах покрываются кристалликами инея. Через полчаса он нарастет коркой в палец толщиной и будет свисать с потолка рыхлыми хлопьями, через сутки исчезнет температурный градиент между помещениями базы и холодной глыбиной Ананке... каких-нибудь минус сто пятьдесят по Цельсию, чепуха!

Но гораздо раньше рванет главный реактор, обратив в плазму базу с верными и неверными, чистыми и нечистыми, со штабом Четвертой эскадры, также, вероятно, со штурмовой группой, десантировавшейся с «Магдалены», да и с самой «Магдаленой» в придачу. Так рванет, что, пожалуй, Ананке изменит орбиту, а чужим кораблям за барьером не останется работы... Как сказал один самоубийца, зачем предоставлять другим делать то, что можешь сделать сам?

Кольцевой туннель с монорельсом? Нет, это далеко, и не факт, что там уже не обесточено. Значит, напрямик...

Вы когда-нибудь пробовали бежать при почти нулевой силе тяжести на магнитных подошвах? И не пробуйте – лучше сразу уйдите в Вязкий мир.

Бах! Бах! Бабах! Хлопок при нырке сливается с хлопком при выныривании. Я проношусь ракетой по бесконечным пустым коридорам и по коридорам не пустым, мимо куда-то спешащих эксменов, знакомых и незнакомых, успевающих сообразить, кто это только что промчался мимо них, но не успевающих ничего сделать...

В безлюдных местах можно отдышаться. И – снова вперед. Сколько осталось – двадцать минут? пятнадцать? Когда истекут обещанные полчаса, Иоланта выбросит десант на базу, я ее знаю.

Предупреждающие трехлепестковые знаки при входе в реакторный зал. Здесь очень людно, суета и гвалт. Бум-м-м! – кувалдой в стальную дверь. Воняет ацетиленом и копотью. Сразу несколько рук вцепляются в меня раньше, чем я успеваю уйти в Вязкий мир для последнего нырка.

Зря.

Рукопашный бой в условиях крайне малой силы тяжести, почти в невесомости, серьезно отличается от боя на ринге у Мамы Клавы. Это непростое занятие, слабо мною освоенное за отсутствием специальных тренировок. Тем не менее целых три полновесных удара успевают достичь цели, прежде чем я взмываю к потолку на манер воздушного шарика, пребольно стукнувшись маковкой обо что-то угловатое и совершенно, на мой взгляд, здесь излишнее. Черти бы побрали эти наспех спроектированные и наспех построенные базы, постоянно требующие каких-то доделок и переделок, этот перманентный строительный бардак, эти запутанные инженерные коммуникации, несуразные коробки и ящики, прикрученные криво и где попало, эти трубы и шланги под потолком...

Шипя от боли, успев вдохнуть лишь малую толику воздуха, я ныряю вновь.

* * *

Присцилла О’Нил оказалась сухонькой пожилой женщиной с седыми волосами, собранными в пучок, с невозмутимым видом, острым взглядом и привычкой говорить мало, но так, что ни убавить, ни прибавить. После двух минут общения с нею у меня создалось впечатление, что она относится к своим словам, как к алмазному резцу, если сравнение с ножницами покажется недостаточным, – сначала, мол, семь раз отмерь. По сравнению с ней Иоланта Сивоконь выглядела вульгарной балаболкой, причем балаболкой разгневанной.

Общий итог бунта стал ясен менее чем через час, после того как старожилы позапирали инсургентов по кубрикам: по первым подсчетам, убито шестнадцать эксменов и двое людей, один человек ранен, а что до раненых эксменов, то число тяжелых случаев достигает двадцати, словом, активный персонал базы уменьшился на сорок единиц, в том числе шесть пилотов. Легкораненых же во много раз больше, фактически пострадал каждый четвертый – кто в перестрелке со штабом Марджори, кто в лютой поножовщине со старожилами, по счастью, сумевшими быстро сориентироваться в обстановке. Черта лысого они успели бы сгруппироваться для отпора, не будь мысли Лучкина и его подручных заняты в первую очередь штабом Марджори и единственным телепортирующим эксменом!

Они успели. И успел я – объявить на всю базу ультиматум мятежникам, дождаться первых результатов (долго ждать не пришлось, к тому времени основной угар мятежа успел подразвеяться, и головы слегка посвежели) и, вернувшись в башенку дежурного, связаться с теряющей терпение Иолантой. Сам принял у тех, кто дежурил возле тамбура пассажиропропускника, ножи, самострелы, огнемет и даже самодельную гранату – и в благодарность едва не был застрелен изготовившимися к бою коммандос ее превосходительства главнокомандующей!

А кто сказал, что люди умеют ценить добро?

Я? Нет, я не говорил.

Один из пилотов-мятежников, Адам Розенкранц, все-таки ухитрился взлететь – надо же, тихоня, никогда бы не подумал – и прямо над базой сгорел вместе со своей капсулой в лазерном луче, наведенном с орбитальной платформы. Постройки базы не пострадали. Это я еще успел воспринять и запомнить. А потом на меня накатил какой-то туман, густой и липкий, как лиловая мгла в Вязком мире, он тек клочьями, и когда я попадал в такой клочок, сознание отказывалось воспринимать реальность и наполнять ею память... вот я лежу носом в пол с руками на затылке... всех положили и еще пальнули поверх голов для острастки... вот я уже один, совсем в другом месте, куда-то спешу, и мне очень надо то ли кого-то спасти, то ли наоборот... вот Мика и Джо приводят меня в чувство шлепками по щекам, а меня корчит от хохота: я как раз прикинул свои шансы выйти из последнего нырка непосредственно в реакторе... были шансы, были.

Каким образом в моих руках оказался автомат – загадка из загадок. Но оказался, и без всякого перерыва. Забыв о Вязком мире, я гнался за кем-то по кольцевому туннелю, на бегу пытаясь поймать в прицел неясный темный силуэт, все время ускользавший за поворот, поймал-таки и, припав на колено, дал очередь, сразу оборвавшуюся – в магазине оставалось всего два патрона. «Убил?» – тяжело дыша и сглатывая слюну, спросил догнавший меня Марек Заглоба. «Кажется, да. Пойдем глянем». Мы обследовали туннель метров на сто, но тела не обнаружили. Кое-где искрили в темноте поврежденные кабели. На полу – лапки кверху – валялась простреленная насквозь крыса. «Ушел, – констатировал Марек. – Когда стрелять научишься?» – «Завтра, – буркнул я в ответ. – Я пилот, а не перфоратор мишеней». – «А почему не телепортировал?» – «Забыл». Тут из-за моего плеча высунулся и задышал мне в ухо Джо Хартрайт. «Крыска, – удивленно сказал он. – Земная. Это как, а? Это ее током?» – «Это ее пулей, – ответил Заглоба. – Некоторым попасть в крысу легче, чем в мятежника. Пшли отсюда».

В промежутках – пусто. Как корова языком. Да, кажется, я искал Лучки