/ Language: Русский / Genre:sf / Series: Русская фантастика

Запретный мир

Александр Громов

Если вы бывший студент и штангист-разрядник, чудесным образом переместившийся в мир доисторических людей, то ваша сила и знания вполне могут помочь вам стать непревзойденным воином и полководцем, предметом зависти и уважения окрестных диких племен, главным козырем в кровопролитных битвах.

Особенно если у вас с собой волшебное оружие из неведомого диким племенам материала – стальной лом…


Александр Громов

Запретный мир

Все выдумки, нет правды ни на грош!

А.К. Толстой

ПРОЛОГ

Зачинается песня от древних затей…

А.К. Толстой

Ни один из ныне живущих не скажет, что возникло раньше: мертвый вещественный мир или грозные, но бестелесные боги. Даже если бы кто-нибудь знал это наверняка, вряд ли он стал бы делиться с другими сокровенным знанием. Сокровенное – оно потому и сокровенное, что скрыто от чужих глаз, досужих ушей и праздных незрелых умов. Не следует посвящать в тайну тех, кто не в силах ни сохранить ее, ни с пользой распорядиться ею. Каждому свое: женщине прялку, воину оружие, вождю власть, кудеснику-чародею – знание, мудрость и великое молчание о тайнах высших сил. Об этом не болтают зря. Разве только совсем глупый пристанет к колдуну с расспросами – и, разумеется, не получит ответа.

Многое известно и так: некогда богам наскучил мертвый мир, и они населили его множеством живых существ, от ничтожной мошки, что всегда норовит попасть прямо в глаз, до лося, медведя и огромного, подобного утесу клыкастого зверя с красной шерстью, что ныне уже не встречается. Боги вдохнули жизнь в скалы, воздух, воду и населили мир несчетными полчищами духов, злых и добрых. Боги же позволили иным зверям дать начало человеческому роду, ибо богам стал скучен мир, в котором нет человека, существа слабого поодиночке, но сильного ордой, превосходящего разумом всех тварей земных. И боги забавлялись, глядя с высоты на творение рук своих.

Просторен мир, огромен мир – и все же недостаточно велик для людей. В его незыблемости его слабость. Наделив людей способностью производить потомство, боги просчитались: однажды мир стал тесен, и люди начали уничтожать людей ради того, чтобы выжить и дать будущее своему роду-племени, а не отродью врага. Земля перестала родить, зверье, сделавшееся редким и пугливым, ушло в непролазные чащи, человек сам уподобился зверю, начался великий голод и мор. Выжил бы в конце концов кто-нибудь, нет ли – неизвестно. И тогда боги, непостижимые и, в отличие от духов, издревле равнодушные к приносимым жертвам, решили подарить людям не один, а множество миров, ибо людям был нужен простор, а боги еще не устали смеяться, глядя с высоты на копошение двуногих созданий.

Так рассказывают старики. Может быть, и неправда это, потому что вряд ли кто из богов снизошел до того, чтобы объяснить людям происходящее. Но, так или иначе, человек получил то, чего страстно желал: простор, пищу и безопасность.

На время.

Никто из богов не подумал о том, что спустя бессчетные поколения люди опять размножатся до того, что миры станут им тесны. А может быть, и подумал кто-то, но не стал менять раз и навсегда заведенный порядок вещей. У богов не спросишь, им нет дела до конечной судьбы двуногого племени, они лишь зрители, со снисходительным любопытством взирающие на земную суетню.

Среди стариков есть и такие, кто готов до хрипоты доказывать, будто множество миров было сотворено изначально и снисходительность богов тут ни при чем. Но баламутам и врунам мало веры.

Неизвестно, кто первым из людей открыл Дверь, но все согласно сходятся на том, что это было очень, очень давно. Так давно, что Великое Свершение, или же Дивное Прозрение, навсегда отошло в область сказок, охотно рассказываемых стариками, любителями почесать языки у вечерних костров. Многие верят, что первыми, кто заглянул в соседний мир, были великий колдун Нокка, постигший суть вещей и смысл жизни, и жена его Шори, но уже никто не может уверенно сказать, из какого рода-племени вышел небывалый кудесник. То есть может, но много ли стоят шаткие доказательства, когда твой противник в споре приводит в ответ очень похожие доводы, из которых прямо следует, что Нокка и Шори якобы произошли именно из его, спорщика, племени. Шепчут даже, что на самом деле колдуна звали Шори, а его жену – Нокка. Люди племени Земли не согласны с этим, зато добавляют, что мудрый Нокка узнал о том, как открыть Дверь, подслушав немой разговор духов камня. Трудно сказать, кто прав. Проверить невозможно, как невозможно повернуть вспять текучее время.

Иные утверждают, что Дверь не видна только человеку, зато легко доступна любому зверю. В этих словах есть резон: почему в одно лето зверья полным-полно и охота обильна, а в другое его не найдешь днем с огнем? Говорят еще, что первым человеком, прошедшим Дверью, был Хукка, величайший охотник, равных которому не рождалось от начала веков. В образе белого волка Хукка неутомимо гнался из мира в мир за злым духом Шайгун-Ууром, превращавшимся то в лисицу, то в змею, то в ястреба, и в конце концов убил его. Победив же зловредного духа, Хукка якобы дал начало нынешнему племени сыновей Волка. Люди из других племен не спорят о корнях соседей, но не верят в первенство Хукки. Сколько племен, столько легенд, и каждая стоит других. Есть и такие люди, кто не верит ни в Нокку, ни в Хукку, ни в какого бы то ни было первопроходца из мира в мир, а считает, что способность открывать Дверь была дана немногим людям изначально как знак особого расположения к ним богов. Люди вообще очень разные, встречаются среди них и совершеннейшие невежды, утверждающие, что в первый раз Дверь якобы открылась сама собой. Но вряд ли стоит слушать россказни самонадеянных глупцов.

Важно другое: стена с Дверью – только наполовину стена и уже совсем не преграда. Давным-давно люди нашли способ проникать из мира в мир. Но и прежде и теперь лишь немногие из них могут отыскать и открыть Дверь.

Сразу начались разбои, часто переходящие в кровавые вакханалии. Хорошо вооруженные отряды под водительством опытного кудесника совершали стремительный, как выпад мечом, набег в соседний мир и столь же стремительно исчезали, похватав что можно и, как правило, не понеся чувствительных потерь. Сколько поколений прошло, прежде чем жителями разных миров был заключен Договор, запрещающий взаимный разбой и оговаривающий помощь соседям, – не знает никто. Короткая человеческая память не сохранила и ответа на вопрос: прах скольких поколений людей лег в могильные курганы после заключения Договора? Для большинства людей какие-нибудь десять поколений уже сродни вечности. Важно другое: пока племя соблюдает Договор, оно по-прежнему будет страдать от грабительских набегов соседей из своего собственного мира и само вправе совершать набеги, но может не опасаться поголовного истребления и захвата своих земель. Спасение не замедлит явиться – при смертельной угрозе. Надо только открыть Дверь и попросить помощи в одном из ближайших миров. Нарушителей Договора нет – объявленные вне закона, они давно исчезли с лица Земли, их имущество досталось другим, их земли поделены между соседями. Нарушивший Договор вождь обрекает на уничтожение себя и свое племя.

Не все человеческие племена слыхали о Договоре. Те, что живут на восход от горного пояса, не страдают от нехватки земли и оттого почти не воюют. Им Договор ни к чему, и иные миры их не манят. Далеко на полудень, по слухам, лежат обширные земли, населенные могущественными и многочисленнейшими племенами. Там тоже не знают Договора – то ли потому, что надеются на свои поистине огромные силы, то ли южные чародеи утратили умение найти и открыть Дверь. А может быть, в тех краях попросту нет никаких Дверей или они расположены так, что лишь птица или крот могли бы ими воспользоваться? Может быть. Есть ли смысл говорить о дальних краях, вести из которых приходят не каждое десятилетие, и о живущих там народах со странными, неправдоподобными обычаями? Пока мир еще не чересчур тесен, пусть дальние живут как умеют.

Прихотливы и недоступны человеческому пониманию желания богов: есть целые миры, созданные ими неизвестно зачем. Прямой угрозы оттуда вроде бы нет, но лишь потому, что Договор велит держаться от таких миров подальше. Никакой кудесник, чародей или колдун, как ни называй того, кто способен открыть Дверь, не должен даже заглядывать в эти миры. Там нет ничего полезного. Ступив по неосторожности в такой мир, колдун не должен возвращаться – его не примут. Слишком велика опасность занести оттуда чужое страшное НЕЧТО, чтобы кто-нибудь отважился нарушить запрет. Цена ошибки высока непомерно. Во всех мирах известен простой и ясный закон: никто и никогда не должен открывать Дверь куда не следует.

Никто. Ни за что. Никогда.

Это главное.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Он видный был мужчина,

Изящных форм, с приветливым лицом…

А.К. Толстой

Тум. Тум. Тум. Бух-х!.. Тум. Тум…

С каждым ударом лома стена гулко вздрагивала. Качался настил под ногами, туманом висела рыжая пыль, мелким бесом брызгала кирпичная крошка. Иногда из глубин продолбленной в стене ниши вываливался целый кирпич с присохшим пластом раствора, гулко рушился на заляпанный настил деревянного «козла» и, если не удерживался, летел вниз на кучу мусора. Тупое жало лома вбивалось в следующий шов – раз, другой. Кирпич упрямился, крошился почем зря и целиком идти не хотел. Знамо дело: эту стенку клали летом, а если бы нынешней зимой, то забытую нишу в примерзшей, не схватившейся кладке расковырял бы за какой-нибудь час и тщедушный Агапыч, не то что Витюня.

Тум. Тум. Тум.

Агапыч как раз сидел внизу на доске, положенной на две кучи мусора, задумчиво курил третью подряд «Лаки Страйк» и смотрел, как подсобник колупает стену. Посмотреть было на что: Витюня трудился второй час с размеренностью стенобитного тарана. За это время он ни секунды не отдохнул, не сказал ни единого слова и только время от времени перехватывал поудобнее лом.

В дверной проем сунулся прораб Мамыкин по кличке Луноход, подышал на ладони, потопал валенками, зябко передернулся и сказал:

– Ага.

– Ага, – согласился Агапыч. – Еще с полчаса, тудыть, и все.

Мамыкин потер замерзший нос. Было заметно, что он хочет что-то сказать, но еще не придумал – что.

– Раствор привезли? – упредил вопросом Агапыч.

– Скоро будет. Ты тут не очень рассиживайся. На девятый подадим.

– Яволь, – сказал Агапыч вслед уходящему прорабу и, помолчав, добавил, вложив в интонацию всю неприязнь пролетариата к любому начальству, а к лишнему в особенности: – Ходит, тудыть, зараза. Змей.

Он помолчал, напрасно ожидая ответной реплики Витюни. Но тот продолжал молча крушить кирпич.

– Перекури, – предложил Агапыч. – Он в бытовку греться пошел, когда еще к нам поднимется. Слышь?

Витюня в последний раз выбил ломом стаю осколков, положил инструмент и, тяжело спрыгнув с закачавшегося «козла», присел рядышком на пискнувшую доску. Со стороны он походил на средних размеров йети, обряженного в телогрейку и старую ушанку, а мелкий Агапыч – на его детеныша. Верхняя пуговица Витюниной телогрейки не застегивалась – мешала толщина шеи. Крушить так крушить, «курить» так «курить», все едино. Хотя Витюня никогда не курил прежде и не собирался баловаться этим ни теперь, ни впредь. Вредно это. Иное дело перед концом работы принять на грудь стопарик водки, ровно один, только чтобы тепло побежало по организму, и занюхать ароматной хлебной корочкой, в крайнем случае – просто промерзлой рукавицей. Пьян не будешь, а все веселее жить. Но до стопарика оставалось еще часа четыре, не меньше.

– Сорок лет на стройках отышачил, а еще ни одной не видел, чтобы без долбежки обошлось, – жизнерадостно сообщил Агапыч, пуская дым через нос-пуговку. – Инженера, тудыть, начальнички… То дверь забудут, а то и вентиляционную шахту, – долби, Гаврила. И долбишь…

Витюня не поддержал тему – дышал на руки. Хотя, по правде сказать, долбить приходилось всякий раз ему, а не Агапычу. Агапычу что – он каменщик, только и умеет наскакивать: что, мол, ты мне раствор как собаке кидаешь? А как его еще кидать, спрашивается? Да и не кидают собакам раствор, нужен он им.

– Не свело? – спросил Агапыч, с уважением глядя на громадные Витюнины кулаки. – Это тебе, тудыть, не штанга. После лома иной раз так пальцы скрючит, не знаешь, чем и разогнуть. Что, прихватило?

Витюня покачал головой. Агапыч, притушив бычок о кирпич, ерзал на доске, хитренько заглядывал в глаза. По-видимому, еще не расстался с надеждой разговорить Витюню.

– Я одного знал, так он вместе с ломом с лесов навернулся, – сказал он наконец. – При мне дело было, в пятьдесят седьмом, тоже зимой. Знаешь, как тогда строили? Леса – ты, тудыть, хрен такие видал. Вот такенный трап, носилки, и ты тащишь… Да. Ну так вот: летит это он, значит, с шестого этажа, и лом у него в руке. Молча летит, вдумчиво. Этажа возле четвертого он, говорит, и допер: а зачем мне лом?! И как начал его от себя отпихивать! Одна рука, тудыть, пихает, другая, наоборот, вцепилась намертво – и ни в какую. Так почти что до самой земли с ломом и провоевал.

– Ну и? – осипшим басом спросил Витюня.

– Что «ну и»? – с досадой произнес Агапыч. – В сугроб упал, ушибся только да заикался потом с месяц. А лом рядом воткнулся.

Витюня не отозвался.

– Слова от тебя не добьешься, – осудил Агапыч. – Какой ты студент. Только и пользы, что силы невпроворот. Правильно тебя из института выгнали, вот что я тебе по секрету скажу.

Витюня натянул рукавицы, нахохлился и осторожно полез на разболтанного «козла».

– Не выгнали, – пробасил он оттуда, первым ударом вогнав лом в кладку на добрую пядь. – У меня академка.

Агапыч ушел. Витюня продолжал расширять нишу. Пусть будет даже пошире, чем нужно, – жалко, что ли? Ровная ниша, хорошая.

Тум. Тум. Тум. Тум.

Ход мыслей, нарушенный надоедой Агапычем, восстанавливался в такт ударам – по биту в секунду, как непременно съязвила бы Светка. Ну ладно. Вот, скажем, лом. Простой инструмент из стали марки 45 или 60. Ничего сталь. Варится, куется. Руками не согнуть, разве что о колено. Пожалуй, тонковат, да и легковат, не по руке – но на то он и лом, а не гриф от штанги. Что еще есть в этом слове? Лом – это то, что ломает, или то, что уже поломано? И так бывает, и этак. Задумаешься, коли твоя фамилия Ломонос. Не Михайло Ломоносов, изволите видеть, а Витюня Ломонос. Как в насмешку. Наградил родитель. Лом тут, правда, ни при чем, а просто кто-то из предков, скорее всего, кому-то когда-то сломал нос, вот и фамилия. Кстати, а Ломоносов согнул бы лом? Наверное. В узел-то он вязал по случаю – не то кочергу, не то случайного прохожего. Правильный был мужик.

Вместе с проплывшей мыслью о штанге пришла тоска. Обманула штанга, подвела. Семь лет назад благодаря ей Витюню провели считай без экзаменов в Институт стали и сплавов – ему было все равно куда. На том удача и кончилась. А где вожделенные победы на спартакиадах, универсиадах, олимпиадах? Международные турниры? Где? Какое-то время они жили в розовых мечтах, но мечты постепенно выцвели, а потом и вовсе куда-то исчезли. Остались будни, хруст в позвонках, гулкое буханье штанги о помост, сто грамм после душа да телик в общаге. Ходи на тренировки, не уклоняйся от соревнований, выжимай очки команде – за это тебя терпят и не гонят взашей.

– Дерево ты, – укорял тренер после нелегкой победы над хилой командой библиотечного института. – Сила есть, мышцы наел, а настоящего таланта к железу в тебе не вижу. Интеллект где, а? Под штангой мыслить надо, а ты вечно сонный какой-то. Э, ты меня вообще слышишь, нет?..

Витюня понуро бубнил что-то в оправдание. Второразрядником во втором среднем весе пришел он в институт – уходил перворазрядником в полутяжелом, не дотянув даже до кандидата в мастера. Спортивная карьера не удалась.

Пока выяснялось это обстоятельство, изменились времена. Спорт в институте как-то незаметно отошел на второй план, а потом и вовсе забылся. Пришлось попробовать учиться. На громоздкую фигуру Витюни, бессвязно лепечущего что-то про футеровку и кислородное дутье, доцент Колобанов смотрел как на новые ворота: кто ты такой, добрый молодец? откуда взялся? кому нужен?

О том, чтобы остаться хотя бы при спортивной кафедре, не могло быть и речи. Ближайшая перспектива вырисовывалась отчетливо, а где-то за нею туманно маячил тугой мясистый шиш. Последние полгода учебы – двадцать минут позора на защите – диплом в зубы – и лети, голубь. А куда прикажете лететь? Трудиться мастером на «Серпе и молоте»? Охранником у «новорусского» теневика? Витюня понимал, что он слишком большая мишень. Рэкет – нет навыка и не хочется.

Возвращаться с ненужным дипломом в родимые Мошонки? К огороду и колхозным полям? Вытаскивать из грязи трактора всегда успеется. Вышибалой в казино? Один раз Витюня попробовал. Казино потрясло ощущением чего-то инопланетного, глубоко иррационального. В первый же вечер, сообразуясь больше с инстинктом, чем с инструкциями, он по ошибке вышиб кого-то не того и на следующий день получил расчет. Призрак «Серпа и молота» замаячил совсем близко.

Спасибо тренеру – устроил еще одну академку. Денег не было. Приятель представил скучающего Витюню знакомому бригадиру строителей, взяв за протекцию пиво, только пиво и ничего, кроме пива, добрый человек. Витюня «на слабо» легко оторвал от пола стопку в двадцать семь силикатных кирпичей. Правда, на пятый этаж, как было условлено, занести не смог – неудобная стопка напрочь закрывала обзор, – но и без того был взят подсобником и трудился уже пятый месяц. Временная работа не постыдна, будь ты хоть золотарем. Впрочем, насчет профессии золотаря Витюня не был уверен.

Дом строился элитный, для «новых русских» – недалеко от Садового кольца, розово-кирпичный снизу доверху, с большущими лоджиями, хитрыми выступами, намеками на декоративные башенки, гаражом в подвале и пентхаусом на крыше. Впрочем, до пентхауса дело пока не дошло. На него-то больше всего и хотелось посмотреть Витюне, хотя ему и объяснили разницу между этой принадлежностью элитного здания и одноименным журналом.

Платили на стройке прилично, даже подсобникам, и обычно вовремя. Хватало и на платный теперь спортзал, где Витюня появлялся все реже, и на пиво, которое Витюня не любил, но пил все чаще, и на то, чтобы сводить Светку в кафе, и на дребедень всякую. Хватало и квартирной хозяйке, у которой Витюня снимал комнату – из институтской общаги его все-таки выперли. Вдобавок через три года трест сулил квартиру в новостройках – значит, ежели не обманут, между городом и чистым полем в краях, где такой зверь, как рейсовый автобус, навечно занесен в Красную книгу. Квартиру Витюня собирался продать, а на вырученные шиши начать свое дело. Какое – пока было не ясно, но Витюня рассудил, что там видно будет. Будущее рисовалось в перспективах не то чтобы радужных, но обнадеживающих.

Многоопытный Агапыч верно оценил камнеломные способности Витюни: через полчаса ниша была готова. Витюня поправил края, отряхнулся, слез с «козла», сдвинул валенком кирпичный сор и глянул в оконный проем. За забором стройки виднелся кусок улицы, плотно заткнутый автомобильной пробкой, а ближе ползал заиндевелый кран и под присмотром Лунохода по разъезженной колее дергался туда-сюда самосвал, примериваясь кормой к выстроенным во фрунт бадьям.

«Раствор привезли», – механически отметил Витюня. «Козла» он, подумав, оставил на месте, а лом прихватил с собой и неспешно направился вверх по лестнице.

На девятом задувало. Выше пока не было ничего, только нависшая над головой стрела крана, слегка покачиваясь, тянула снизу какой-то груз. Ноги скользили по снегу, утоптанному в корку. Вчерашняя кладка, ростом ниже колена, эмбрион наружной стены, была припорошена дивно чистой снежной крупкой.

– Возьми веничек, тудыть, снег смети, – указал Агапыч. – Половинок кирпичей наломай мне ровных. Да положь ты этот лом ради бога!

Витюня сонно кивнул. Положить так положить. Смести так смести. Наломать так наломать. А хороший, однако, кирпич идет на элитные дома «новых русских», не рассыпается в труху в руках и ровно колется о колено… Когда-то рабочие сбегались посмотреть, как Витюня ломает кирпич – теперь, давно привыкшие, перестали интересоваться. Как так и надо…

Он еще не догадывался о том, что случится с ним через несколько секунд, да и мудрено было догадаться.

То ли ветер чересчур раскачал бадью на стропах, то ли сплоховал крановщик – то решать следственным органам, никак не нам.

– Берегись! – не своим голосом завопил Агапыч. – Вира, тудыть твою!..

Заинтересовавшийся Витюня повернул голову. Это было единственное толковое движение, которое он успел сделать. Полная раствора бадья боднула его сзади, пониже спины. Витюня заскользил, заюлил на льду, извернулся, попытался сохранить равновесие и, наткнувшись икрой на нечто твердое, невысокое, судя по ощущениям – вчерашнюю замерзшую кладку, удивленно пробасил:

– Это чо?

В следующее мгновение он уже летел спиной вниз с девятого этажа, с немым изумлением наблюдая удаляющуюся в небо кромку наружной элитной стены и медленно выплывающее из-за нее помятое днище бадьи. И в руке у него был зажат лом.

Глава 2

Кем здесь нарушена святая тишина?

Чей голос разбудил уснувшие долины?

А.К. Толстой

Старик спешил. Подъем на Двуглавую давался ему трудно – всякий, кому повезло топтать свои дороги седьмой десяток зим, знает: Земля-Мать мало-помалу берет назад то, чем скупо или щедро снабдила когда-то бессмысленное лепечущее существо, – силу. Тяжек долг перед Землей, велик груз лет, и тут уж вертись не вертись, хоть ходи без передыху, хоть лежи пластом – Земля всегда возьмет свое. У лежачего даже скорее. А бывает, не допусти беды духи очага, прежде силы возьмет ум.

Мальчик неслышно держался на шаг позади, время от времени легко отскакивал, когда под опорками старика сланцевый щебень приходил в движение, и в то же время готов был мгновенно прийти на помощь, если щебень заскользит неудержимо. Такое здесь случается часто. Скверная осыпь… самый трудный подъем на Двуглавую, зато и самый короткий.

Солнце уже высоко поднялось над распадком и ползло еще выше, чтобы в полдень чиркнуть желтым краем по верхушке Полуденной горы. Слепило. Иголочками втыкались в глаза отблески слюдяных чешуек на скальных выходах. Шума битвы уже давно не было слышно, лишь изредка издали доносилось слитное «а-а-а-а», а рев ли это боевой ярости или вопль разочарования – отсюда не понять, да еще реже за горой протяжно ухало и далеко разносилось раскатами эхо – значит, защитники долины столкнули на атакующих очередной валун. Где-то там грохотало, дробились, сталкиваясь, воющие в полете камни, с протяжным стоном валились сбитые ели, кричали погибающие люди, а здесь лишь по продолжительности эха можно было судить, насколько удался обвал, рожденный спихнутой с кручи глыбиной.

– Пятый, – с хрипом выдохнул старик и остановился на краю осыпи, ловя ртом воздух. Последние перекаты эха, слабея, метались между горами. – Это последний, больше на Полуденной не напасли валунов. Ну, теперь без нас не обойдется. Не сдюжат.

– Может, это на Плешивой, – звонко возразил мальчик ничуть не запыхавшимся голосом. – Шумит далеко, не разберешь где.

Старик сердито посмотрел на подростка, но ничего не сказал. Давно не мал уже, понимать должен. Плешивая гора и выше, и круче, удобных валунов на ней хоть отбавляй, десяток воинов с тремя десятками женщин сдержат там целое войско – какой же враг туда сунется? Разве что совсем глупый. После вчерашней неудачной попытки прорваться в долину в лоб плосколицые непременно попытаются подняться на Полуденную, и если им это удастся, сразу сотни бойцов пройдут часть кряжа по широкому гребню и свалятся защитникам в тыл. Пусть каменное и костяное оружие пришельцев не идет ни в какое сравнение с чистой медью оружия людей Земли – численный перевес сделает свое дело. И поэтому надо спешить. А мальчику – мальчику можно объяснить потом, когда дело будет сделано. И, конечно, если оно будет сделано вовремя. Потом…

Старик несколько раз глубоко вдохнул. После мучительного подъема по осыпи ноги казались чужими и противно дрожали. Муть перед глазами исчезала пугающе медленно.

– Пойдем…

Вскоре вышли на тропинку. Она петляла меж узловатых, скрученных ветром сосен и полого поднималась вверх, спиралью обходя гору. Чем дальше, тем больше попадалось пеньков, топырящих потемневшую щепу. Пахло гарью из остывших ям, где недавно жгли дерево на уголь. Зеленый малахитовый порошок в плетеных коробах, укрытых под навесами от непогоды, ждал своей очереди обернуться твердой медью, годной для всяких поделок. Две новые плавильни смотрели поддувалами на восход солнца – судя по приметам, вот-вот должен был задуть восточный ветер. Отдельной кучей валялись закопченные обломки гранита, треснувшие в огне и непригодные для дела, – из отслуживших свое печей, безжалостно разломанных после первой и единственной плавки. Еще больше печей находилось на полуночном склоне Двуглавой: северные ветры злы, но позволяют получать лучшую медь. Лес там был сведен вовсе.

– Деда! – подал голос мальчик. – Давай я сбегаю. Я бы уже давно там был. Ты поднимешься, а я уже и Дверь нашел, а?

Старик, которому мальчик приходился не внуком, а правнуком, не оборачиваясь погрозил клюкой. Клюка была не повседневная, деревянная, а праздничная, заметно изогнутая, с любовью сработанная из редкой кости зверя-громадины с волосатой ногой на морде, который ныне не встречается, – мальчику доводилось видеть необработанную кость, привозимую на мену с закатных равнин. К тому же резьба на клюке многократно повторяла изображение все того же зверя.

– Нашел бы? Экий прыткий. Лучше скажи: лозу срезать не забыл?

– Срезал, деда, даже две.

– Там, где я говорил? За ручьем? Дай-ка посмотреть. Окажутся плохи – обратно побежишь, так и знай.

Подросток только пожал плечами. Старик, зажав клюку под мышкой, придирчиво осмотрел оба прутика с одинаковыми развилками на концах. Попробовал, как лежат в четырехпалой, с давно отрубленным мизинцем руке, покачал туда-сюда.

– Эта хороша. И срезал верно, молодец. А вот вторая твоя лоза даже в костер не годится, разве что на порку. Небось там резал, где заросли пожиже? У валуна, так я понимаю?

– Там ивы хорошие, – потупился подросток.

– Лентяй. Хочешь иметь хорошую лозу – не бойся исцарапаться.

Подросток обиженно шмыгнул.

– У тебя же своя лоза есть, дед!

– Есть-то есть, да старая. Я ее в то новолуние резал. Сила в ней уже не та. Уходит сила… – Старик вздохнул. – Опять я с тобой заболтался! Пошли.

Он не хотел признаться ни мальчику, ни себе, что короткая – на минуту – остановка пришлась как нельзя более кстати. Серая пелена качалась перед глазами, ноги отказывались служить, в висках бухали медные молоты и отдавались тупой болью в сердце. И зачем он отказался от мысли заночевать здесь же, на склоне горы, в шалаше углежогов! Понадеялся, что не придется воззвать о помощи? Вообразил, что плосколицые гости с востока после первой неудачи откатятся в свои болота?

Ну и глупо. Раз уж враги переправились через Мать Рек, значит пожаловали всерьез, всей силой. Просто так не уйдут. Прожил долгую жизнь, а ума нажил разве что чуть больше, чем у Ер-Нана. Тот, как ни отговаривали, увязался утром с запасным отрядом – не запретишь, уж взрослый, хотя и бестолковый. Внук называется. Стоит сейчас, должно быть, за завалом, а то и на завале, призывая гнев Матери-Земли на головы атакующих. Много он напризывает. Разбудить Землю не всегда удавалось даже древним чародеям, что уж говорить о нынешних, тем более о Ер-Нане. Если убережет в схватке свою голову – и то ладно. Вот Юмми – старик через плечо покосился на мальчика – как ни жаль, и способнее, и умнее. Она… он и заменит, когда придет время… если сможет. Уже сейчас берется за то, что пока не по силам, с недетской осторожностью. И давно догадывается, что все, ну почти все из того, что приписывают чародеям соплеменники, о чем за глаза болтают небылицы, – небылицы и есть или еще того хуже – просто фокусы. В лучшем случае – перевранные легенды о былых чародеях, не нынешних. А на самом деле единственное, ну почти единственное, что умеет чародей и чего не умеет никто другой, – открыть Дверь.

* * *

Разведчиков плосколицых проморгали, да, по правде сказать, и не высматривали особо. Охотники племени не любили уходить далеко от гор, редко кто из них хотя бы раз в жизни переправлялся через Мать Рек в челнах соседей-рыбарей из родов Выдры и Лосося. Соседи с востока, хоть и были людьми чужого языка, казались мирными. К торговле они, правда, приучены не были, но и особой воинственностью прежде не отличались. Стычек с ними не случалось уже много лет, а о больших войнах не помнили и старики. Плосколицые, с желтой кожей люди населяли обширный край болот, чахлых лесов, пустошей и тундр, перегоняли с места на место неисчислимые стада оленей с большими раздвоенными копытами, держащими животину там, где человек тонет, и, как рассказывали старики, до того привыкли щуриться от гнуса, что глаза у них сузились в щелки, а скулы раздались вширь. Люди как люди, только странные. Зачем жить в болотинах среди гнуса, если можно уйти поискать места на высоком?

Так они и сделали. То ли случился небывалый доселе падеж оленей, то ли какая иная причина была тому виной, только мир с людьми востока кончился вдруг, когда орда переправилась через Мать Рек. Передовые отряды плосколицых показались позавчера перед закатом у входа в долину и едва не прорвались с ходу, воспользовавшись внезапностью и суматохой. Не сонные дозорные, проворонившие врага, а запыхавшиеся от сумасшедшего бега мальчишки, с детскими луками охотившиеся поблизости на уток, подняли тревогу в последнюю минуту. Растак собрал немногих мужчин, оказавшихся в деревне, и еле успел заткнуть узкий проход – неглубокое ущелье, промытое ручьем в распадке, самый удобный вход в долину и самое уязвимое место, случись обороняться. В короткой схватке пошли в ход топоры, каменные и медные молоты, дубинки, охотничьи рогатины, мотыги, даже бабьи серпы – что у кого случилось под рукой. Враг был отброшен, подоспевшие стрелки проредили убегавших и долго улюлюкали вслед. Своих погибло двое, а раны получил почитай каждый второй из сражавшихся. Большинство ран, нанесенных в свалке камнем или костью, оказались легкими, но все же пятерых воинов унесли в деревню под призор старух-травниц, а выживут или нет – то знает Земля.

Если бы Растак по праву вождя распоряжаться на войне всем и вся не приказал усилить древний каменный вал в шестьдесят шагов длины, перегородивший ущелье от скалы до скалы, люди начали бы делать это без его распоряжения. До ночи мужчины и женщины собирали, громоздили друг на друга гранитные обломки и сланцевые плиты, подпирали для крепости бревнами. Дети тащили окатыши из русла ручья, старались выбрать потяжелее. На гребень вала валили разлапистое корье, из-за которого так удобно бить из луков. Никто не знал, какова сила пришлой орды; городить вал на высоту человеческого роста вошло в спасительную привычку. Последний раз этим пришлось заниматься шесть зим назад, когда люди Выдры напрасно вздумали поживиться богатством соседей, – теперь с ними мир, и урок они помнят. А вал с тех пор успел наполовину рассыпаться, подмытый половодьями да паводками. Ручей, для которого в валу пришлось оставить щель в три шага бурной воды шириной, – он только летом ручей, а по весне настоящая река.

Враги держались у кромки леса в двух-трех перестрелах от вала и до самых сумерек, когда к ним подошло подкрепление, не предпринимали попыток штурма, лишь выли в голос, указывая на тела убитых сородичей, да где-то далеко в лесу плосколицый чародей бил в бубен. В сумерках лес как бы зашевелился, далеко слышался многоногий топот, хрустел валежник, чужой говор сливался в равномерный шум. Враг, уверенный в своей силе, шел без излишней осторожности. Но с темнотой все стихло.

Безлунной, как назло, ночью жгли яркие костры, метали в темноту стрелы с зажженными пучками просмоленной шерсти. Никто не спал в эту ночь; воины сжимали оружие, каждоминутно готовые к бою, женщины продолжали таскать камни. Тропами в потемках пробирались гонцы. Предупрежденные пастухи готовились с первыми проблесками зари начать отводить стада в горы.

Ночь прошла спокойно: то ли плосколицые ночью не воевали, то ли не решились на нападение в плохо знакомой местности. Костров врага не было видно – вероятно, плосколицые, боясь ночной вылазки, отошли с темнотой глубже в лес. Зато с рассветом они вышли из леса в количестве многих сотен.

Широко разойдясь вначале, медленно, как бы в нерешительности поднимаясь к проходу, плосколицые скучивались плотной темной массой. Теперь каждый мог хорошо рассмотреть врагов. Низкорослые, темноволосые, одетые в длинные, ниже колен, кожаные рубахи, у многих прихотливо расшитые и отороченные мехом, обутые в толстую, пропитанную жиром кожу, в которой равно удобно ходить по болотам и карабкаться на скалы, плосколицые, по разумению людей Земли, были вооружены как попало и чем попало. Бывалые воины качали головами, глядя на копья с наконечниками из обточенного кремня или рога, на костяные гарпуны, на палицы, каждая из которых являла собой палку с сидящим на конце просверленным булыжником, даже на дубины, простые и с вбитыми в комель осколками халцедона. Лишь первые ряды прикрывались небольшими щитами, обтянутыми кожей морского зверя и без блях.

Иные из молодых бойцов, почуяв во вчерашней сшибке слабость чужого оружия, кричали во всеуслышанье: быть плосколицым битыми! Те, кто постарше и поопытней, хмурились, растолковывая глупым: сильная числом орда может справиться с оружными одним дрекольем, была бы нужда. Одно спасение – узость ущелья…

Лучников среди врагов почти не оказалось, зато позади темной массы плосколицых три-четыре десятка воинов заранее раскручивали ременные пращи – готовились бить через головы своих. Там же надоедливо дребезжал бубен: явно чародеи плосколицых призывали на помощь духов болот.

Растак не стал тратить время на попытки вступить в переговоры. Если бы люди с востока пришли не с войной, их послы явились бы первыми, еще вчера. С дарами, а не с оружием. Нет, Растак ни за что не позволил бы и послам ступить на землю своего народа. Переговорить на ничейной земле – да. Согласился бы. За подарок указать пришельцам удобный путь в земли соседей – тоже да. Но это совсем иное дело.

Гнев туманил голову вождя. Будь врагов меньше, он приказал бы атаковать и повел бы воинов сам. Любой воин Земли легко одолеет в открытой схватке двоих, даже троих плосколицых. Но если врагов десятеро на одного и вдобавок в лесу может ждать засада – сиди за завалом и не подставляй без нужды голову.

Растак скрипел зубами от ярости.

В полете стрелы перед валом плосколицые на миг замерли. И вдруг – огласив горы воем, ринулись на штурм все разом.

Ударили тетивы, навстречу врагам скользнули стрелы. Стрелки били уверенно, на выбор. Щиты плосколицых оказались плохой защитой – десятки чужаков остались лежать на подъеме, прежде чем воющая толпа с разбегу втиснулась в проход между скалами и темной волной хлынула на ощетиненный копьями вал.

Сшиблись. С воем, с ревом, в котором уже никто не слышал ни бубна чужого чародея, ни команд вождя, ни собственного крика. С неслышным визгом твердая кованая медь скользила по камню, копье, находя тело врага, выдергивалось прежде, чем раненый успевал схватиться руками за древко, и, пока топор товарища довершал начатое, жадно искало новую цель. Били булавой; сойдясь вплотную, резались ножами. Со скал, куда Растак с утра отправил часть женщин и подростков, на головы плосколицых летели камни и дротики, пущенные неумело, но смертоносные вот так – сверху, в сумасшедшую толчею в узости прохода. С оглушительным треском накренилось и ухнуло вниз со скалы подрубленное дерево.

Ни один из плосколицых не ступил за вал. В короткой ответной вылазке воины Земли перекололи отползавших раненых, повыдергали из трупов стрелы, подобрали оружие. Хоть и плох боевой снаряд чужаков – оставлять врагу не годится, а запас рук не оттянет.

Убитых плосколицых насчитали до сотни, но и своим досталось. Бойцы, в горячке боя не заметившие ран, спешили к травницам или перевязывали себя сами – приматывали ремешками бересту с жевком горькой ивовой коры. Кто-то из старух выл над покойником. Растак сосчитал взрослых мужчин, способных держать оружие. Сотня и еще двенадцать, включая запасной отряд. Все ли здесь? Нет, не все. Нет пастухов при стадах, нет сберегаемых от всякой напасти мастеров-плавильщиков, нет еще пуще сберегаемого старого чародея Скарра с учениками – внуком и правнуком, нет часового у невидимой Двери. Нет охотников, ушедших на восход, и не будет: если кто-то из них и не попался орде, в долину ему сейчас все равно нет дороги.

Женщины, подростки. Их вдвое больше, чем воинов. Многие из них сегодня в первый раз взяли в руки оружие мужчин, и многие – в последний.

Плосколицые копились у леса. Кричали и выли они по-прежнему, но изменили тактику. Не меньше двух сотен чужаков, вооруженных только пращами и запасом камней в кожаных поясных мешках, внезапным броском достигли удобного рубежа для обстрела. Почти не понеся потерь, они успели развернуться широкой цепью перед проходом и раскрутить пращи. Жужжащий рой камней вынудил лучников попрятаться за вал, и сейчас же часть пращников переключилась на скалы, заставив защитников укрыться кто куда. Без крика сорвалось с кручи женское тело с разбитой камнем головой. Кто-то вопил от боли, баюкая раздробленную кисть.

Обстрел продолжался ровно столько, сколько понадобилось орде, чтобы приблизиться вплотную. Схватка показалась долгой, как жизнь. На гребне вала враг мог сражаться только равным числом, но место убитых врагов тотчас замещалось живыми. Был момент, когда вал был прорван посередине, и Растак в отчаянии швырнул в бой запасной отряд – десяток лучших воинов, вооруженных топорами и короткими мечами из особой меди, сплавленной с драгоценными добавками, что иногда с большим трудом удается выменять у дальних людей с юга. Женщины, визжа, по двое и по трое набрасывались на скатившегося с вала чужака и, не давая опомниться, метили камнем в лицо, рвали чем придется, навалившись, топили в подпруженном валом ручье. Плосколицые отступили и на этот раз.

Солнце уже припекало вовсю, когда начали возвращаться гонцы, отправленные Растаком за помощью к соседям. Племя Выдры отказало в помощи, напомнив о прошлых обидах. Вождь племени Соболя не удостоил посланца ответом. Вождь Медведей обещал помочь, но медлил, ссылаясь на необходимость держать границу с крысохвостыми. От многочисленных людей Вепря, живущих на закат и полуночь, пришло всего полтора десятка бойцов, очень похожих на соглядатаев: насколько велика беда соседей и не пора ли ударить в спину? Но сейчас каждый человек был на счету, и Растак, хоть и потемнел лицом, не отослал назад жалкую подачку.

Лишь после того, как солнце упало за Двуглавую, стало понятно, почему враги до самого заката не решились на новое нападение. Шарили у подножья Плешивой, малыми силами пытались вскарабкаться на Полуденную и отступили, увидев высланный Растаком отряд, – но на штурм вала не шли. В сумерках редколесье зашевелилось – к плосколицым подошло новое подкрепление. Дозорные на вершинах гор доносили, что видели не только толпы воинов, но и множество детей и женщин, а одному из них будто бы удалось разглядеть вдалеке за лесом небольшое оленье стадо.

Это было уже серьезно. Не привычный грабительский набег – переселение целого племени, а то и союза племен, гонимого неведомой бедой. Сила страшная. Вряд ли плосколицым понравятся горы, им нужны оленьи пастбища. Согнав с привычных мест людей Земли, Медведя и Вепря, они не задержатся здесь – потоптав посевы, уничтожив запасы, сожрав овец и коз, пройдут дальше на закат, погонят стада оленей туда, где пояс гор мало-помалу понижается, а потом кончается вовсе. Там обширные, пригодные для пастбищ равнины, леса, болота, медленные реки в топких берегах. На закате живут племена одного языка с людьми Земли, но ведущие свой род от разных предков: Бобра, Горностая, Ястреба. Есть и не помнящие родства, приносящие жертвы Солнцу или деревянным богам, а то и просто деревьям, битым огнем с неба.

С десяток рабов из тех, кто по отдаленности родных мест посчитал для себя более выгодным ждать конца рабского срока, нежели бедствовать в бегах, согласились взять в руки оружие в обмен на свободу, место у очага и голос в делах людей Земли. Их Растак поставил на вал, заткнув самые опасные бреши в обороне. Небольшие отряды испытанных бойцов перехватили удобные пути подъема на Плешивую и Полуденную.

Только утром вождь понял, что ошибался, предполагая отбиться своими силами. С рассветом малая, но все равно намного превышающая числом защитников часть врагов ринулась на вал, один отряд попытал счастья на Плешивой и немедленно отступил перед горсткой защитников и опасной кручей; большая же часть атаковала Полуденную. Не слишком яростно, скорее осторожно, даже медлительно взбирались отряды врагов на поросший редким сосняком склон. Нащупав уязвимое место, не спешили, опасаясь ловушек, высылали вперед пращников, не желая нести ненужных потерь, – но все-таки поднимались. Медленно. Неуклонно. Страшно.

Растак неслышно стонал. Большая сила ломала малую. Сколько людей можно снять с вала и послать в помощь малому отряду, отжимаемому к вершине Полуденной? Десяток, два? Не поможет. Воинов, как всегда, хватило бы на войну с соседями, но не с тысячной ордой. Куда там! Вал в ущелье еще можно защищать, наполовину силами женщин и подростков, – но как помешать плосколицым перевалить через не такую уж высокую и куда менее крутую, чем хотелось бы, гору? Нет людей, и врага не отбросить – можно лишь задержать. Ненадолго. Еще до полудня орда, истребив стойких, обратив в бегство малодушных, ворвется в долину… если только старый бессердечный чародей Скарр, упрямо не обращавший вчера внимания на многозначительные взгляды вождя, а сегодня все понявший сам и поспешивший за помощью, не успеет открыть Дверь…

Глава 3

Когда Глагола творческая сила

Толпы миров воззвала из ночи…

А.К. Толстой

В пологом, продутом ветрами распадке меж вершин Двуглавой маялся часовой. Не дожидаясь знака удалиться, он торопливо махнул поклон старику и, отбежав шагов на сто, повернулся спиной. Не дело простому воину смотреть на колдовство, рассерженный чародей может наслать порчу – потом умаешься валяться в ногах, вымаливая прощение.

– Ступай-ка вон туда, – сказал старик мальчику. – Вдвоем быстрее.

Два прутика – ивовый и ореховый, – выбранные по приметам, известным только чародеям, срезанные где надо и как надо, с молитвой древяницам, без которой из куска дерева сразу уйдет сила, указали направление. Там, где сошлись старик и мальчик, старик клюкой очертил круг. Любой человек Земли знает: Дверь стоит и не стоит на месте – не выходя за пределы пространства в сотню-другую шагов, она медленно и прихотливо блуждает по известному только ей, никогда не повторяющемуся пути.

– Смотри, Юмми, смотри внимательно, – сказал старик. – Может быть, и тебе когда-нибудь придется открывать Дверь. Хотя было бы лучше, если бы не пришлось… Подержи-ка клюку…

Выбрав себе место подле отмеченного круга, он воздел к небу четырехпалые руки и нараспев прочел заклинание. Подростку показалось, что воздух над кругом всколыхнулся, но ничего не произошло. Поморщившись, старик сдвинулся чуть вбок. Вторая попытка принесла удачу: с последним словом заклинания воздух над очерченным кругом задрожал, как над костром из сухих дров. Через несколько мгновений ожидания в круге появился человек. Не вошел в круг – возник в нем как бы из ничего, из дрожания воздуха. Он походил на отражение в чистой воде, подернутой рябью. Глаза уставали смотреть на него. Длинный посох в руках человека прихотливо извивался и изламывался, так что Юмми не сразу понял: не посох он держит – копье. Значит, воин… Понятно: в том мире место, где блуждает невидимая Дверь, тоже охраняется воинами, не чародею же стоять там на страже.

– Я зову Ханни, – сказал старик. – Пусть придет на зов.

– Ханни не придет, – глуховато, с нездешним выговором ответил воин. – Ханни болен, душа его бьется, как птица в силке. Духи воздуха гневаются на наш народ.

– Значит, мне нужен его старший ученик.

– Учеников Ханни нет, – возразил воин. – К нам пришел мор, много людей умерло. Твоему племени нужна помощь?

– Да. В плохой год беда приходит ко многим.

– У нас еще есть воины, но подумай: не окажется ли наш мор хуже вашей беды?

– Ты прав, – согласился старик. – Передай Ханни, что я желаю ему поправиться. Прощай.

Он опустил руки, закрывая Дверь. Воин исчез. Старик снял с плеч накидку из рысьей шкуры, сунул мальчику:

– Спрячь в котомку.

– Зачем, дедушка? – спросил мальчик.

– Попросим помощи в мире людей Рыси. Тот, кто просит, не должен оскорблять.

На этот раз пришлось ждать довольно долго. Наконец в дрожании воздуха появился мужчина и, издав возглас удивления, не раздумывая шагнул из круга. Чужой чародей был еще не старым мужчиной и тоже опирался не на клюку, а на копье, как воин. Куцый рысий хвост красовался на узорчатом древке копья. Узкий кожаный шнурок, перехвативший у лба черные, с едва заметной проседью волосы чужака, был украшен подвесками из рысьих клыков. Такие же клыки были нашиты на ожерелье чародея.

Вслед за чужим впорхнул, кружась, желтый осиновый лист и улетел, подхваченный ветром, – в мире Рыси была осень.

Старик остался стоять с поднятыми руками. Шагнуть без слов из мира в мир в ответ на зов – знак доверия и подтверждения Договора, а вот захлопнуть Дверь за спиной гостя – не оскорбление, но невежливость, для просителя недопустимая.

Не стоило сейчас и тешить праздное любопытство: почему с той стороны Двери оказался сам кудесник, а не простой воин? Ждал, что ли? А может быть, оставаясь невидимым, подглядывал в чужой мир, на что способны немногие? Не спросишь, а спросишь – не ответит. К тому же Договором это не запрещено…

– Мира и удачи тебе, Скарр, – отрывисто приветствовал старика чужак. Он словно бы выплевывал слова, как принято в мире Рыси. – О-хо! Давно мы с тобой не виделись. Кто это с тобой – новый ученик?

– Мира и удачи тебе и твоему роду, Шанги, – отозвался старик. – Не сердись на меня за то, что я явился некстати – беда не выбирает времени. Я пришел просить о помощи.

– Ты знаешь Договор, – возразил чужой чародей. – Не знаю, что у вас за беда, но если твое племя в силах справиться само, мне нечего тебе сказать. Кстати, в прошлый раз мы вам помогли, а не наоборот.

– Я помню. Это было давно. Мой народ всегда готов заплатить долг.

– Даже ценой нарушения Договора? – полюбопытствовал чужак. – Скажем, я попрошу воинов для похода на соседей. Дашь? Уговоришь вождя?

– Нет, – твердо ответил старик. – Ты тоже знаешь Договор. К чему твои вопросы? Не нам нарушать то, что установлено предками.

Чужак хмыкнул, коротко кивнул, соглашаясь, поскреб пятерней в голове над кожаным шнурком – очевидно, он не считал обязательным напускать на себя важность перед знакомым чародеем из чужого мира – и сразу посерьезнел.

– Какая беда пришла к вам, Скарр? Говори. Мои уши открыты.

Выслушав краткий рассказ, он задумался всего на мгновение. Затем коротко бросил:

– Сотня воинов Рыси. Ждите.

– Не мало ли, Шанги? – осторожно возразил Скарр. – Не отстоим долину.

Шанги рассмеялся.

– Чудишь, старик. Что я, долины вашей не знаю? У нас точно такая же. Кто бы ни шел на вас, сотни бойцов в помощь вам хватит. Ждите!

Он шагнул в круг и исчез в дрожании воздуха. Старик остался стоять с поднятыми руками.

Ждать. А орда плосколицых, тесня горстку защитников, все выше взбирается на Полуденную, скоро выйдет на гребень, неудержимой лавиной скатится с гор в долину, в тыл изнемогающим защитникам вала… Ждать…

Слабая попытка провести Шанги не удалась. Сотня воинов – хорошая помощь. Хватит, чтобы сделать оборону крепче меди и заставить врагов отступить восвояси, а большего и не надо, как бы ни горели жаждой мщения сердца людей Земли. Затевать ради мести ответный поход, хотя бы и соединив боевую силу нескольких племен, – безумие. Войско потонет в болотах, где плосколицые у себя дома. Это должен понять и Растак, хотя ему будет нелегко отказаться от мысли перетопить чужаков в Матери Рек. Вождь останется недоволен…

Что ж, пусть.

– Дедушка! – позвал Юмми. – Ты устал? Давай я подержу Дверь.

Скарр хотел было прикрикнуть – но смолчал. Не стал и сердиться. Что правда, то правда, устал.

Он подвинулся, освобождая место.

– Чувствуешь ее?

– Чувствую.

– Держишь?

– Держу, дедушка.

– Смотри не упусти.

Он присел на валун и, едва сдержав стон мучительного наслаждения, растер онемевшие, как чурки, дряблые предплечья. Старость… Только чародеи да иногда бабки-травницы доживают до таких лет. Нет права уйти сейчас, надо ждать. Надо добиться, чтобы племя назвало преемником Юмми, а не дурака Ер-Нана. Юмми справится. Вон как держит Дверь – легко, уверенно. Не всякий так сумеет. В руках неумелого чародея Дверь становится тяжелой, как валун, скользкой, как жир.

– Деда! А почему соседних миров семь?

Старик хмыкнул.

– А сколько тебе надо? Мир Солнца, где чародеем Ханни, – раз. Мир Рыси – два. Есть еще миры, где в нашей долине живут люди Зубра и Выхухоли, – уже четыре. Мир, где люди ведут род от Большой Рыбы, – пять. Дикий мир – шесть. Там не знают Договора. И, конечно, Запретный мир. Семь. Ты Дверь-то держи!.. Всего тридцать девять миров, каждый из них, кроме окраинных, соприкасается с семью другими. Два мира дикие, два пустые, там жить нельзя, три мертвых мира, Запретный мир…

– Я знаю, дедушка. Но почему семь миров? Не два, не четыре, не шесть? Не сходится. Я уж и рисовала, и из глины лепила…

– Лепил! – рявкнул Скарр. Он с беспокойством покосился на торчащую в отдалении фигуру часового, но тот, похоже, ничего не слышал.

Дрожащий воздух всколыхнулся, но Юмми удалось удержать Дверь.

– Лепил. Рисовал. Он, а не она. Я помню.

– Вот и не забывай, что ты не девка.

Юмми вздохнула. Как все-таки надоело притворяться мальчишкой! А старик вновь с беспокойством подумал о преемнике. Хорошо еще, что чародеи живут на отшибе – в деревне не удалось бы сохранить тайну. Дождаться бы только времени, когда Юмми торжественно, при всем племени отсекут мизинцы на Священном камне и он, Скарр, коснется ее лба, передавая магическую силу. Пусть потом выяснится, что она девушка! Соплеменники пошумят и успокоятся. Говорят, женщины-чародейки бывали и прежде. Правда, давно, много поколений назад – но бывали же! Недовольным останется лишь Ер-Нан… он знает тайну, но по глупости не берет племянницу в расчет. Пока не берет…

Из круга стремительно вышел воин, вскинул руку в небрежном приветствии. За ним выскочил второй, и еще один, и еще… Воины Рыси – опытные и новички, спокойные и нетерпеливые, вооруженные копьями, легкими дротиками, луками, короткими медными мечами, топорами-насадками на гнутых рукоятях, прикрытые щитами с изображениями оскаленной рысьей морды и боевыми рубахами из двойной кожи, – не тратя лишних слов растянулись цепочкой по тропе и сразу перешли на походный бег. Вслед за ними из дрожащего воздуха появился Шанги.

– Доволен, Скарр?

Старик попытался встать – ноги не послушались. Поклонился сидя.

– Добрые духи да не покинут твой народ в трудный час…

– Две трети добычи наши, не забудь. Таков Договор.

– Я помню… Ты останешься посмотреть?

Шанги покачал головой.

– Племя не должно оставаться без чародея и часа. Быть может, потом, когда я стану стар, как ты… Прощай! – он шагнул в круг и исчез.

– Мира и удачи тебе, Шанги.

Кряхтя, Скарр поднялся. Вряд ли Шанги успел услышать слова обязательной вежливости – но неважно. Не вредно повторить их и потом, когда воины Рыси отправятся назад в свой мир. Искренние слова от сердца или ничего не значащая любезность – какая разница? Невесомая добавка к тому, что унесут на плечах чужие воины.

Две трети всей добычи – это очень много, обидно много. И как мало, если подумать, что это – плата за жизнь родного племени.

Все равно воины будут ворчать, подумал старик.

Ну и пусть.

Теперь можно было ни о чем не беспокоиться, хотя бы до завтра. С помощью воинов Рыси люди Земли отбросят врага. Безразлично, куда направится орда с востока – откатится за Мать Рек или обрушится на людей Выдры, заставив ИХ просить помощи. Когда минует опасность, Скарр вновь откроет Дверь, чтобы нагруженные добычей, отяжелевшие от обильного угощения союзники могли уйти к своим.

– Можно мне самой… самому закрыть Дверь, деда? – спросила Юмми.

– Нет. Я сам.

Закрыв Дверь, старик не уронил руки. Он обхватил ими голову, раскачиваясь и мыча. Юмми коснулась его рукава.

– Что-нибудь не так, дедушка? Мне кажется, я что-то почувствовала, когда держала Дверь. Что-то… чужое.

Скарр с шумом выдохнул и обмяк. Молча сел на камень. Пульсировала синяя жилка на виске. Пронизывал ветер – и все же струйка пота чертила извилистый след по дряблой, изборожденной морщинами шее.

– Не молчи, дедушка. Ну пожалуйста! Что случилось?

– Я ошибся, Юмми, – глухо сказал старик. – Мне нельзя было так спешить. Я открыл не одну Дверь, а две… Возможно, даже три. Такое иногда случается, очень редко… не уследить простительно лишь сильному, но неопытному чародею, никак не мне. Я стар, я устал… Вторая Дверь открылась где-то недалеко отсюда, может быть, у людей Лося или Волка. И открылась она в Запретный мир. Мне кажется, кто-то проник оттуда к нам, я это чувствую.

Юмми тихонько ахнула.

– Пойдем, Юмми. – Опираясь на клюку, старик с натугой поднялся на ноги. – Сегодня Дверь больше не понадобится, нечего тут мерзнуть. Что случилось, то случилось, теперь мы должны подумать, что нам делать. И я должен предупредить Растака…

Глава 4

Милый гость, вдали родного края

Осужден ты чахнуть и завять…

А.К. Толстой

Упасть с девятого этажа строящегося дома можно всяко: на бетон, на арматуру, на рельс подъемного крана. При некотором везении можно сверзиться просто в сугроб – тогда, может быть, не сразу свезут в морг, а какое-то время подержат в больнице. Витюня никак не ожидал кубарем покатиться по каменистой осыпи. Собственно говоря, он вообще ничего не ожидал, поскольку не успел испугаться. Всякому известно, что для испуга требуется время. Притом желательно провести его не в вольном полете, а в спокойной, вдумчивой обстановке – например, сидя в кресле с банкой пива в руках, вспомнить, как летел, икнуть и поежиться от холода в животе.

Удар был чувствительный, но терпимый. Подняв тучу пыли, увлекая за собой потоки щебня, песка и вырванные по дороге кусты, Витюня докатился до низа осыпи и, подняв фонтан брызг, приводнился в речке.

Вода попала в нос, и без того полный пыли. Витюня чихнул, забулькал и забарахтался. Как ни странно, он был жив. Но странности этим не исчерпывались.

Неширокая быстрая речка, заведомо переоценив свои возможности, старалась утопить, да не на того напала. Нащупав каменистое дно, Витюня косолапо выбрался на берег, подобрал севшую на мель ушанку, отряхнулся и осмотрел себя с неудовольствием. Ссадины – ерунда. Заживут. А вот одежда… Штаны у печки просохнут быстро, не ватные, зато телогрейку придется сушить суток трое. Витюня посопел. Идти в бытовку греться и переодеваться в сухое – полбеды, опять же не вредно принять в целях поправки здоровья внеочередной стопарь, – а вот как объяснить Луноходу-Мамыкину необходимость выдачи, пусть на время, новой телогрейки? Он из-за этой-то в свое время едва не удавился, жмот.

Да, а где, собственно, бытовка? И где Луноход? А Агапыч? Где вообще все?

Витюня задрал голову. Ожидаемой стрелы крана наверху не оказалось. Там было просто небо. Голубое. И ощутимо пригревало солнышко.

Да что, блин, происходит? Ну, люди не столбы, могли уйти. А стройка-то где? И почему лето?

Не сомневаясь, что глупое недоразумение вот-вот выяснится, Витюня стащил с ноги валенок, вылил воду и замер в настороженном недоумении.

Сверху, прыгая по осыпи на манер архара, к нему спускался странный человек: нечто среднее между киношным Чингачгуком в исполнении Гойко Митича и типичным идиотом из Нескучного сада – странного места поблизости от родного вуза, где юркие волосатые личности, в большинстве вполне половозрелые, роятся на полянах по четвергам, машут дрекольем, ноют песни под гитарное бряцанье и размножаются, похоже, прямым делением. Во всяком случае, их количество растет ненормальными темпами…

Патлатый. Одет в шкуры, а ноги голые. Юмор, значит, в коротких штанишках. Обут в какую-то фигню. С дрыном в руках. Вместо шапки на голове странного субъекта красовалась оскаленная волчья морда, похожая на чучело из охотничьего магазина.

Витюня ухмыльнулся. Типчик был тот еще. Этот, как его… Калиостр… нет, Калидор. Точно, Шварц его играл. Свой дрын – длинную жердь с острым, явно металлическим наконечником, по разумению Витюни, изображающую копье, субъект держал наперевес.

На всякий случай Витюня подобрал лом.

Оказавшись в пяти шагах, типчик с дрыном в руках и волчьей харей на макушке скорчил злобную рожу и прорычал:

– Ышари найза хухын ухма здай!

– Сам мастдай, – обиделся Витюня. – Вали отсюда. Э, стой! Чо тут у вас, ролевка?

– Здай кышун ухара! – и типчик кинулся на Витюню.

Шуток Витюня не любил. Поэтому сторонился Шурки Подойникова, бывшего соседа по общаге и завсегдатая Нескучного. Если у Шурки на языке не проблемы каких-то до головной боли непонятных эльфов и орков, то непременно хохмы. Не бить же его, в самом деле, а стоять пнем, глядя, как приятели ухохатываются над его непонятными подколками в адрес Витюни, – тоже удовольствие маленькое. Выручила Светка, сообщив по секрету, что Шурка, победитель многих схваток на мечах, как алюминиевых, так и сработанных из лыж и хоккейных клюшек, с гордостью носящий имя Торин, начинает беситься, когда его именуют Торином Двузначным, намекая, очевидно, на распространенность этой клички. И Шурка примолк. Нет уж, ну их на фиг, шуточки, без них спокойнее. А такие шуточки – тем более.

Все это Витюня додумал уже потом. Рефлексы оказались быстрее. Он подался вбок, но все же недостаточно быстро, поэтому наконечник дрына-копья, не задев кожу, застрял в телогрейке. Типчик что-то рычал и тянул на себя. Витюня крякнул, воткнул в землю лом, ухватился обеими руками за древко и, без натуги оторвав от земли заигравшегося идиота, несильно приложил его об осыпь. Типчик пискнул. Для пущей гарантии Витюня сел на него верхом. Типчик взвыл.

– Телагу испортил, гад, – задумчиво сказал Витюня, вынув копье и рассматривая выдранный из бока клок с торчащим шматком мокрой серой ваты. Теперь Луноход точно разорется.

Да, а где он, Луноход?

Осыпь на склоне горы была решительно незнакома. Гора напротив – тоже. Берег как-то не очень напоминал Нескучный сад. Речка? Нет, точно не Москва-река. И даже не Яуза. Да и как можно, упав на Таганской улице зимой, приземлиться в Нескучном саду летом?..

Дальний пригород? Наверно, очень дальний.

Все равно ничего не понятно.

Витюня осмотрел наконечник копья. Не алюминий, точно. Если только дюраль не скрыт под какой-нибудь гальваникой. Медь или, скорее, сплав. В цветных металлах Витюня был не силен.

Он поискал и нашел за поясом пленника топорик с лезвием из того же материала на ладном, удобном топорище.

– Слышь, Виннету! Ты кто – гном или этот… как их… урка, орка?

Нечленораздельно шипя, пленник сучил ногами, пытаясь выползти из-под Витюни. Это ему не удавалось.

– Ты чо, чувак, псих? Заигрался?

Чуть придушенное, но злобное рычание было ему ответом. Пожав плечами, Витюня стянул с ноги второй валенок и вылил воду на голову упрямца.

– Русским языком с тобой разговариваю, блин. Шурку Подойникова не знаешь где найти? Он тут Торин Двузначный.

– Ы-ы-ы… – мычал пленник. – Шугай кышун найза…

– Ну и козел, – неуверенно сообщил Витюня. – По-человечески можешь?

– Ы-ыы-ы…

– Дебил, – с огорчением определил Витюня. – Олигохрен… или френ? Заигрался, блин, точно. Так ты имей в виду: я не в игре. Ну что, отпустить тебя или как?

Упрямец продолжал дергаться.

– Отпущу, – решил Витюня. – Только вот что… – Не вставая с пленника, он перебросил через речку копье и топорик. Затем поднялся на ноги. – Вот так. Уж извини. Да, где тут ваш главный? Не проводишь?

Оказавшись на свободе, пленник повел себя странно: быстро-быстро побежал на четвереньках вверх по осыпи. Добравшись до первого дерева на склоне, тявкнул что-то невразумительное и исчез в лесу.

«Не проводит», – понял Витюня.

Он выжал телогрейку и расстелил ее на камнях. То же самое сделал со свитером, рубашкой и заскорузлыми рукавицами. Один валенок повесил на воткнутый в берег лом, другой положил просто так. Штаны снимать не стал – сами высохнут.

Мысли, как всегда, приходили в голову позже, чем следует. Надо было спросить у психа, где тут автобусная остановка. Или деревня какая-нибудь. Вроде бы Шурка говорил, что ролевики не забираются очень далеко от цивилизации. Или все же забираются?

Витюня еще раз оглядел решительно незнакомый пейзаж. Н-да. Не Подмосковье, пожалуй. Горы. Не чересчур высокие, но все-таки скорее горы, нежели холмы. С лесом. Урал? Карпаты? Эти… как их… увалы какие-нибудь?

Но почему?!!

«Сплю, что ли?» – подумал он, но щипать себя не стал. Ни одной бабы не видно – значит, не сон. Не бывает таких снов.

Какой урод здесь шутки шутит?

Витюня начал сердиться. До правильной медленной злости, какая нужна перед подходом к штанге, было еще далеко, но все-таки…

«А может, я помер?!»

О загробной жизни Витюня имел самые туманные представления. Нет, не похоже. Он ощупал себя. Свежие ссадины были на месте. Побаливал бок – последствие падения на осыпь. Синяк будет.

Значит, жив?

Допустим.

Жив – это уже хорошо. Это главное. Остальное приложится.

Утешившись этой мыслью, Витюня успокоился и уже беззлобно подумал, что неплохо было бы приподнять этого шутника одной рукой, да и потрясти слегка за шкирку… В назидание другим шутникам, буде они объявятся.

Штаны мало-помалу просыхали, валенки и носки тоже. Крупная стрекоза присела отдохнуть на валенок, трепеща слюдяными с прожилками крылышками. Солнце грело ну совершенно по-летнему. Хотя, пожалуй, стояло еще не совсем лето: ольховый куст, нависший над речкой у края осыпи, только-только оделся зеленым майским дымком. Точно так же вели себя лиственницы на том берегу – в породе деревьев сомневаться не приходилось. Уже хорошо, что не кактусы…

Сибирь, что ли?

Может, и Сибирь: где только нет этих… чокнутых с дрекольем. А что, если, например, Канада?

На лбу Витюни, обозначая работу мысли, собрались крупные складки. Сразу заболела голова. Леса в Канаде точно есть, не зря же на карте мира эта страна выкрашена зеленым, – а вот горы? Сказать по правде, в Канаду здравомыслящему Витюне не очень-то хотелось. То есть хотелось, но лишь по собственной воле и вдобавок не теперь и не так. Во-первых, хорошо бы знать канадский язык (в существовании такого языка Витюня был убежден), во-вторых, непонятно, как выбираться домой, а в-третьих, аборигены здесь странные, ей-ей.

Витюня попытался вспомнить все, что знал об индейцах, но, вспомнив только «хуг» и «хау, я все сказал», прекратил это занятие как бесплодное. Ну ее совсем, эту Канаду, если и там водятся придурки с дрекольем. Лучше уж по-прежнему считать, что здесь эти… увалы.

С одной стороны, было неясно, кому бить морду за подобные шуточки. К тому же, как большинство тяжеловесов, Витюня не любил драк. С другой стороны, надо было на что-то решиться – не сидеть же здесь сиднем, ожидая неизвестно чего. Может, дорога с автобусным сообщением проходит в каком-нибудь километре отсюда и лишь шум реки мешает ее услышать?

Поразмыслив, Витюня решил для начала подняться на возвышенность и осмотреть окрестности. Толстые шерстяные носки, конечно, еще не просохли, не говоря уже о валенках и телогрейке, но он решил не обращать внимания на подобные мелочи. Правда, ноги чувствовали себя не слишком уютно, а мокрая телогрейка с выдранным клоком висела на плечах, как верига. Ушанку пришлось нести в руке, свободной от лома.

Обойдя осыпь, Витюня нашел более удобный подъем и минут через десять уже стоял на вершине горушки, обозревая окружающую местность в просветы между стволами сосен. Изумленному взору открылась панорама решительно безлюдная. Поросшие лесом горы и холмы без каких-либо признаков человеческого жилья, куда ни кинь взгляд, – это, в сущности, еще полбеды. Гораздо хуже, что Витюня, никогда не жаловавшийся на слабое зрение, сколько ни вглядывался, нигде не сумел различить ни одной дороги, ни одной мачты ЛЭП, не говоря уже о какой-нибудь заметной за десятки километров коптящей трубе! И воздух – воздух здесь был упоительный, кристальной свежести, черт бы ее побрал. А люди? Люди-то где?.. Нет, один встретился, но и тот был ненормальный…

Ненормальный или нет – люди здесь есть. А коли так, надо их найти.

Спустившись, Витюня двинулся берегом реки вниз по течению. Мысль работала так, как ей не приходилось работать и на зачете у доцента Колобанова. Временами Витюня зачерпывал горстью воду, студил лоб и укреплялся в принятом решении. Разумеется, это была правильная идея – пойти вдоль реки. Где реки, там и мосты, а где мосты, там дороги. Шоссейные или железные – все равно. А где дороги, там… Некоторое время Витюня не мог сформулировать продолжение логической прямой. Да… Где дороги – там транспорт. И еще эти… населенные пункты. А где есть населенные пункты, там, может быть, удастся получить ответ на вопрос: как его сюда занесло?

Довязав до конца логическую цепочку и просветлев лицом, Витюня принялся насвистывать, на ходу отгибая ломом ветки ольховника, норовящие хлестнуть по лицу. В зарослях по-весеннему оголтело свистели птицы неизвестных Витюне пород, предположительно соловьи. Путь, признаться, был довольно-таки неудобен: приходилось то ломиться сквозь чащобы, то карабкаться по прибрежным кручам, то перепрыгивать через ручьи, а иные притоки переходить вброд, всякий раз разуваясь и закатывая штаны. Затем горушки по берегам стали пониже, лес на них погуще, а вдоль берега пошла удобная песчано-галечная полоса. На ней-то Витюня остановился, озадаченный, и почесал ломом за ухом.

Не более чем шагах в ста впереди, на весело шумящем галечном перекате, посередине реки стоял по брюхо в воде здоровенный бурый медведь и, как видно, выжидал неосторожную рыбу.

Бред…

На всякий случай Витюня попятился. Остро захотелось ущипнуть себя, но уже и без щипков стало ясно, что это не сон и не наваждение, а натуральный хищник. И когда зверь вдруг посмотрел в сторону Витюни, помотал башкой и рявкнул, на миг заглушив шум переката, Витюня начал отступать, держа лом наперевес, как копье, и жалея, что торец примитивного орудия не заточен до копейной остроты. Ладно… Кинется – получит по лбу. Можно ли убить медведя ударом лома по черепу? Витюня не знал.

Медведь не напал. Витюня влез спиной в ольховник и затрещал кустами, проламываясь наугад. Мысли тяжеловесно прыгали, и отдавалось в голове. Это как же, а? Безлюдье… Буйный псих с копьем и медным топором… Выдранный наконечником копья клок ваты… Теперь медведь…

«Антракт, негодяи!» – загремели полузабытые слова из книги, которую Витюня читал когда-то давно, а может быть, и не читал вовсе. Но именно эти слова кто-то отчаянно крикнул внутри его. И совершенно напрасно: никакого антракта не последовало, а бредовая явь по-прежнему не выказывала никакого желания обернуться сном или галлюцинацией.

– Да что ж это? – недоуменно пробубнил Витюня, не замечая стремительной модификации своего природного баса в ломкий обиженный тенор. – Это что, все вот это – всерьез?!.

Глава 5

Кому чару пити?

Кому выпивати?

А.К. Толстой.

Помощь пришла вовремя, именно в тот шаткий, страшный, как нависший над головою качающийся валун, момент, когда почти истративший запас стрел, оттесненный к самой вершине, истребленный наполовину отряд защитников Полуденной горы – воинов, подростков, женщин – дрогнул под градом летящих из пращей булыжников, когда сердце каждого сжалось в ледяной комок и меньшинство готовилось принять на вершине последний безнадежный бой, большинству же оставались мгновения, чтобы окончательно и бесповоротно пасть духом и обратиться в бегство, открывая врагу путь в долину. Есть предел человеческих сил, и предел этот был достигнут сейчас, когда сбоку в плосколицых ударила дружная стая стрел и сотня воинов Рыси скатилась нападающим во фланг. Страшный и мерзкий для уха людей Земли боевой клич покровительницы рода Рыси, вылетевший разом из сотни глоток, заглушил все. И немедленно, отбросив в сторону мешающие луки, отряд союзников стремительно атаковал плосколицых, прежде чем те успели развернуть линию пращников против нового противника.

Нет ничего проще, чем превратить трусов в храбрецов, а испытанных смельчаков, напротив, сделать малодушными. Для этого надо только выбрать тот, чаще всего единственный, миг в битве, когда медная стрелка весов дрожит, не в силах склониться в сторону той или другой чаши, и легкая, невесомая пушинка решает, какой чаше опуститься, а какой взлететь вверх.

Промедли союзники несколько лишних мгновений – и враг, численно превосходящий атакующих во много раз, успел бы, опомнившись, встретить атаку градом камней и слитным ударом воющей толпы, способной, не считаясь с потерями, задавить любой отряд просто своей численностью. Но молниеносная атака разом опрокинула фланг, и вооруженная, не знающая строя, но грозная толпа врагов в одно мгновение потеряла монолитность и боевой порыв. Под удар копий с наконечниками из твердой кованой меди, насквозь пробивающими легкие щиты незваных пришлецов, попали лишь немногие не поддавшиеся общей панике – остальные, не слушая криков вождей, уже бежали прочь с горы, несомненно, проклятой демонами болота, уже почти взятой штурмом, но оказавшейся неприступной.

И тот из защитников Полуденной – одиннадцати уцелевших воинов, четырех подростков и семи женщин, – кто только что терял последнюю надежду удержать гребень и готовился к постыдному бегству, теперь оскорбился бы напоминанием об охватившей его минуту назад слабости. Никто не скомандовал ударить на врага сверху вниз, и не нужна была никакая команда, чтобы сердце каждого возжелало того, ради чего затеваются битвы, – острейшего наслаждения убивать и убивать бегущих врагов. В затылки, в спины!.. Вслед неуправляемому человечьему стаду плосколицых катилась с горы жиденькая цепочка людей Земли, грозная в этот миг, как горный обвал, а чуть ниже и левее с жутким боевым кличем преследовали бегущих воины Рыси, нагоняли и били, били, били…

С разгону выскочили на равнину, готовые гнать и гнать врага, и гнали бы до тех пор, пока враг не опомнился, но умудренный Хуккан, поставленный Растаком командовать оборонявшим Полуденную отрядом, опомнившись первым, заорал, требуя повиновения, и хоть и не сразу, но остановил становящееся опасным преследование. То же сделал вожак союзного отряда, кажется, не потерявшего во время первой сшибки, которую и боем-то назвать было трудно, ни одного воина. Не оказалось и серьезно раненных, а двое порезанных костяным оружием и один подвернувший на спуске ногу – не потери.

Кое-как объяснились, не тратя лишнего времени на приветствия, мешая слова языков двух племен. Суор, младший вождь союзного племени, занимающего в мире Рыси точно такую же долину, понял замысел Хуккана с полуслова и теперь с неудовольствием оглядывал своих людей. И надо было бы дать вслед убегавшим врагам залп-другой, да большинство воинов бросили луки еще наверху, а иные чересчур ретивые побросали и щиты. И нет времени возвращаться, подбирать. Вот и пусть теперь идут под камни пращников, лезут на костяные гарпуны без щитов, дурьи головы!

Яростный бой, кипевший на залитом кровью, заваленном телами своих и чужих каменном валу у входа в ущелье, превратился в истребление плосколицых, едва отряд Суора ударил им в тыл. Стремительная атака разом сбила нападавших в обезумевшее стадо, вот только бежать этому стаду было некуда… Охватив врага полукольцом, люди Рыси работали размеренно, как косцы. Лишь малая часть врагов сумела выскользнуть из захлопывающейся ловушки и что было мочи драла врассыпную к спасительному лесу. В спины бегущим летели стрелы; быстро покончив с окруженными, тяжело топоча, утирая на бегу пот, воины племен Земли и Рыси, перемешавшиеся в горячке боя до того, что уже трудно было понять, кто где, гнали плосколицых с единственной мыслью – не дать уйти. Второй раз в течение какого-нибудь получаса повторялась сладость преследования бегущего без памяти врага и безнаказанного убийства, возвращения сторицей принесенного чужаками горя.

Из леса при приближении победителей вышел новый отряд пращников, и неслабо шуршащий полет стаи камней – грозное слитное гудение – наполнило воздух. Кто подогадливей, закрылись на бегу щитами – и вовремя. Не привычные камни, а округлые куски свинца ударили по нападавшим. Сразу упало несколько воинов, кто-то с криком боли и гнева, кто-то без всякого крика.

Покрытый своей и чужой кровью, Растак, забывший в азарте погони о месте вождя во время боя, позволивший ярости бойца взять верх над осторожностью предводителя, глухо зарычал – гудящий шарик ударил его в плечо. Но кто знал, что вожди плосколицых с самого начала допускали мысль о неудаче штурма и приготовили сюрприз?

Совсем рядом, коротко чавкнув, разлетелся чей-то череп.

Свинец! Драгоценный металл, малая добавка которого делает медь твердой, как камень, металл, не встречающийся в землях ближних соседей, редко и понемногу привозимый на мену из краев столь далеких, что правду о них невозможно отличить от вымысла, – этот металл жужжал смертоносными шариками, вдесятеро более убийственными, чем простые камни, и падали, падали люди…

Пожалуй, цепочке пращников, безумно щедро тратящих драгоценный припас, все же не удалось бы сдержать порыв атакующих, если бы вожди пришлых чужаков не бросили в бой еще один, по-видимому, последний резерв. Из-за чахлого леска, неведомо как произросшего на голом камне у подножья Плешивой, галопом вынесся верховой отряд.

Такого среди людей Земли не видел никто, да и воины Рыси смешались в первый момент. Каждому, кто не глух, доводилось слышать рассказы о том, что племена одного языка и близких с людьми Земли обычаев, живущие на равнине на юг и закат от пояса гор, умеют приручать диких тарпанов. Немногие со слов старых охотников, забиравшихся в давние времена далеко на восход, за саму Мать Рек, знали, что плосколицые умеют не только запрягать в сани своих ручных низкорослых оленей, но и ездить на них верхом. Низкорослые на низкорослых, они даже не казались смешными привиравшим очевидцам. Но чтобы оленьи всадники вступили в бой и вдобавок атаковали целым отрядом?!.

Однако глаза не лгали. Беспощадно нахлестываемые олени, мыча от боли, роняя слюну с отвисших губ, несли на себе всадников, вооруженных длинными пиками с привычными плосколицым костяными наконечниками. Можно было только радоваться тому, что олени по весне лишены главного украшения головы, иначе нетрудно представить, какие смертоносные лезвия были бы прикручены к раскоряченным тупым рогам! Но эти мысли пришли в голову Растаку гораздо позже…

Немногие бойцы, сохранившие луки, пустили несколько стрел навстречу накатывающейся оленьей лаве, остальные встретили врага редкой, с прорехами, стеной щитов и наставленными копьями. Короткая свалка окончилась вничью – плосколицые всадники, потеряв убитыми немногих, развернули оленей вспять, а Растак, баюкающий левой рукой недействующую правую, приказал всем отходить к ущелью. Обстрел сразу прекратился – враг тратил свинец не для убийства чужих, а для спасения своих.

Отбились… Но не было ни ликования, ни ощущения победы, хотя разве только самому глупому еще не стало ясно, что враг больше не сунется на штурм. Слишком тяжкие потери понесли чужаки; теперь орде не оставалось ничего лучшего, как отступить и либо повторить попытку прорыва на закат в другом месте – например, через земли племени Выдры, либо отказаться от нее совсем.

Но ждали другого… Пусть на одного павшего защитника ущелья, будь то мужчина, женщина или подросток, полегло не менее пяти врагов, пусть враг отброшен навсегда – но месть не свершилась. Не удалось полностью истребить мужчин, пленить женщин, завладеть имуществом пришлого племени, а значит, не было окончательной победы, не было радости в душе вождя. Попробуй добить врага в открытом поле, если, понеся за два дня сражения немыслимые потери, он еще и сейчас численно сильнее! И отбиться-то удалось только благодаря Договору, вызвавшему на подмогу людей Рыси…

Плечо, ощутившее в бою лишь удар свинцового шарика, но не боль, теперь сводило острой мукой при малейшем движении правой рукой. Заскорузлую от крови кожаную рубаху вождя пришлось срезать с тела. Бабки-лекарки примотали руку к телу, чтобы вождь нечаянным движением не потревожил перебитую ключицу. На многочисленные кровоточащие ранки, оставленные костяным оружием, на страшные багровые синяки наложили кашицу из ивовой коры и бережно примотали лыком. Младшая жена накинула на плечи мужу богатый, с меховой опушкой плащ – не дело вождю сидеть у всех на виду полуголым и зябко дрожать от потери крови.

Рядом, бессвязно бормоча, умирал мальчишка с пробитым черепом, так и не выпустивший из синеющих рук отнятого у врага костяного гарпуна, и, сглатывая слезы, гладила его по лицу молодая, еще пригожая мать, моля богов о чуде… Со стороны плосколицых безостановочно бил бубен и, наполняя сердца воинов Земли злобной радостью, доносился слитный бабий вой по множеству убитых. Тела покойников, разбросанные по полю вдалеке от вала, врагу удалось утащить к лесу, куда не долетали стрелы добровольно оставшихся в охранении лучников, – но таких трупов было немного. Основная масса чужаков погибла на валу и перед валом. Чужих мертвецов споро раздевали, кидая кухлянки в одну большую кучу, оружие в другую, поменьше, и украшения – в третью, совсем маленькую. Своих убитых, погибших на валу и за валом, сложили отдельно, ибо не годится бросать тела соплеменников как попало. Очень скоро Мать-Земля примет своих детей; примет она как жертву и трупы врагов, кроме тех, что будут отданы духам воды и огня за благорасположение к племени. Ни одно тело своих не досталось врагу – как тому и должно быть. А если враг попытается договориться о выдаче за выкуп своих мертвецов – посыльных встретят стрелами!

Совершенно ополоумевшие собаки лизали подсыхающую кровь, щедро полившую вал; их гнали палками. Земля разберется, где чья кровь, когда первый дождь смоет с вала подсохшую корку. Мать-покровительница племени не обидится на своих детей за то, что их кровь, пролившись на камни, смешалась с чужой кровью.

Мучения тяжело раненных врагов немедленно оборвались на Священном камне, омываемом быстрым ручьем. Мать-Земля не кровожадна, ей не понравилась бы здоровая и полная сил человеческая жертва, но эти, которые все равно умрут не сегодня, так завтра, – иное дело. Духи камня тоже останутся довольны. Старый чародей Скарр, наконец-то не без помощи своего сопливого правнука притащившийся с Двуглавой, всадил особый, жертвенный нож из темной меди в сердце первому обреченному, еще дышащему, но уже бесчувственному воину с распоротым животом. Вслед за тем руки старого чародея затряслись, ноги ослабли, и он передал нож Ер-Нану. Тот довершил начатое, доведя счет жертв до пяти. Двоих захваченных легко раненных плосколицых воины Рыси выторговали себе в рабы в счет причитающейся доли добычи и тем спасли им жизнь, хоть кое-кто из людей Земли скрипел зубами, полагая справедливым немедля казнить пленных. Лишь много позднее Растак пожалел, что отдал обоих – одного надо было сохранить и под пыткой выведать у него ближайшие планы врага, ибо кое-кому из старых охотников не в диковинку язык плосколицых. Но как удержать своих воинов, да и себя тоже, от немедленной расправы, когда гнев не только еще не остыл, но вскипает все сильнее при виде мертвых тел соплеменников, а руки сами тянутся к оружию!

Стараясь не выдать лицом телесной боли, Растак приказал сосчитать убитых и закаменел, услышав счет. Только на валу погибли смертью семь десятков людей Земли и еще три человека, считая с теми, кто не доживет до завтрашнего восхода, и не считая павших союзников и рабов, которые, так и быть, получат обещанную свободу. Пал зять, муж родной сестры. Погибли трое плавильщиков, которых все-таки пришлось бросить в бой под угрозой прорыва вала! Да во время преследования врага были убиты шестеро, да шестнадцать человек пали на Полуденной; всего девять с половиной десятков, из них больше половины – воины. Из уцелевших почитай каждый второй серьезно ранен, и некоторые из них умрут завтра или через несколько дней, а остальным понадобится много времени, чтобы оправиться. Бабки-знахарки и перевяжут, и напоят раненых бойцов настоем только им известных горьких трав, и с наговором повесят каждому на шею ладанку с тайными предметами, знать о которых не полагается, иначе себе же навредишь. Знахарки сами сделают, как надо, понукать их не требуется. Все равно выходят не всех…

Мелкие же раны получили почти все, включая младшего чародея Ер-Нана, чьи мольбы Земля оставила безответными. Правда, совсем не понес потерь заслон на Плешивой горе, но десять воинов – это лишь капля… Выходит, случись завтра воевать с соседями, он, Растак, сможет выставить лишь сорок-пятьдесят воинов?! Теперь на долгие годы нечего и думать о завоеваниях, удержать бы границы… Мать-Земля, к тебе обращаюсь я, помоги детям своим! Отведи от соседей соблазн, помоги быстрее поправиться раненым, вдохни мужество в уцелевших!

Суор, все еще возбужденный и не хохочущий во все горло только из уважения к горю союзников, счел момент подходящим для разговора.

– Привет тебе, вождь!

– Привет и тебе, Суор, – ответил Растак, приподнимаясь навстречу союзнику и пытаясь не выдать страданий болезненной гримасой. – Ты подоспел вовремя. Я знаю: люди Рыси – добрые друзья, они не оставляют без помощи тех, кто в ней нуждается.

– Мы чтим Договор. – Голос Суора был серьезен, но в глазах вдруг мелькнули веселые искорки. – Я надеюсь, что ты, вождь, не станешь просить меня о полном уничтожении ваших врагов? Вряд ли это возможно…

Растак покачал головой.

– Я не стану просить тебя об этом, Суор… хотя видит Земля, как мне хотелось бы этого. Но мое племя спасено и даже не потеряло ни пяди земли. Договор вами выполнен, и я благодарю за помощь тебя и твоих храбрых воинов. Я прошу вас лишь дождаться, пока плосколицые не уберутся прочь в свои болота. Я знаю, что прошу больше, чем требует Договор, но все-таки я прошу тебя.

На этот раз Суор все-таки усмехнулся.

– Об этом можно договориться. Особенно за хорошую цену.

– Разве тебе и твоим воинам мало двух третей всей добычи? – Растак был готов к такому повороту, но постарался изобразить удивление. Мать-Земля, как же болит плечо!.. – А вечером мы устроим праздник в вашу честь и выставим на столы лучшее из наших запасов. Твои воины останутся довольны.

Суор улыбнулся широкой улыбкой.

– Ты не хуже меня знаешь Договор, Растак. То, что ты предлагаешь, ты и так обязан нам дать в обмен на спасение твоего народа… Ты ведь не станешь утверждать, будто вы обошлись бы и без нас? – Он замолчал вопросительно, и в ответ Растак покачал головой. – Вот и хорошо. Я всегда знал, что ты не только смел, но и умен. Итак, ты отдашь нам всю добычу, всю до последнего лоскутка, а мы за это будем сторожить твое ущелье до тех пор, пока враг не уберется восвояси. Что скажешь?

Растак с большим искусством подавил вспышку гнева, едва не вырвавшегося наружу. Пусть Суор отнесет невольную судорогу лицевых мышц на счет боли в разбитом плече. Голос вождя остался ровен, и лишь опытное ухо уловило бы в нем затаенную насмешку.

– Я не могу совсем лишить моих людей добычи, и ты, храбрый младший вождь, должен понимать это, если когда-нибудь собираешься управлять всем племенем. Две трети всей добычи – хорошая цена. Разве Договор требует, чтобы мы отдали все?

– Договор этого не требует, – признал Суор, искоса поглядывая на собеседника. Веселость с него как рукой сняло. – Но Договор не требует от нас ни добивать побежденного врага, ни караулить ущелье, пока остатки врага не уйдут. Мы помогли вам отбиться, а значит, выполнили Договор. Теперь, если одна треть добычи для тебя важнее судьбы твоего племени, мы уйдем еще до заката, забрав свою долю. Я сказал свое слово, вождь! – Суор поднял руку в прощальном приветствии, однако не двинулся с места. – А если побитый враг настолько осмелеет, что снова попытается войти в долину – что ж, ты волен вновь попросить помощи, а мы обязаны ее оказать, Договор есть Договор.

Уже не пряча усмешку, больше похожую на болезненную гримасу, Растак спросил:

– В скольких мирах ТВОЕ племя может попросить помощи, Суор?

– Это тайна! – Суор дернулся.

– Не такая уж и тайна, мой храбрый союзник, – возразил, усмехаясь, Растак. – Ваш мир – крайний, не правда ли? У вас в соседях не семь миров, как у нас, а только пять. То есть, возможно, их и семь, но ваши чародеи до сих пор не нашли лазеек в два мира. Пожалуй, оно и к лучшему, что не нашли: там ведь не знают Договора… Кроме того, есть Дикий мир, граничащий и с вами, и с нами. Он тоже бесполезен. Выходит, что храброе племя Рыси при случае может попросить помощи только в четырех мирах. Но я слышал, что в мир Солнца пришел мор, и никто не знает, уцелеет ли там кто-нибудь… Если не веришь, давай позовем Скарра и расспросим его. Значит, остаются лишь три мира, и один из них – наш. Ты знаешь, что мое племя всегда придет на помощь, если с твоим народом случится беда, пусть даже наша помощь еще несколько лет не сможет быть достаточно большой, ибо мы потеряли слишком многих… – Растак болезненно дернул щекой. – Что ж, Договор и вправду позволяет тебе увести своих воинов хоть сейчас, а с Договором не спорят. Но представь себе, что будет, если плосколицые сумеют разведать, сколько нас осталось, и поутру, а то и ночью, войдут в долину с трех сторон и перебьют всех? Вряд ли обещанная тобой помощь подоспеет вовремя, и отбить долину уже не удастся – плосколицых слишком много. Они ничего не слышали о Договоре. Так что же останется твоему народу, Суор? Только два мира, откуда можно ждать помощи в случае большой беды? А может быть, даже один?

– Дети Рыси достаточно сильны, чтобы ни у кого не просить помощи! – запальчиво возразил Суор. – Пока что мы помогаем другим, а не наоборот! Враги дрожат, слыша наш боевой клич! Так будет и впредь!

– Как знать, – тихо сказал Растак. – От имени людей Земли я желаю могущества твоему народу, но подумай: разве счастье не переменчиво? Посмотри, что случилось с нами. Разве не то же самое ждет и вас, когда на вашу землю придет враг стократ сильнейший?

Суор открыл рот, чтобы возразить, а может быть, и произнести в ответ что-нибудь насмешливое, но не произнес. Зато диким воем взвыла мать над мальчишкой с пробитой головой, который только что перестал бормотать и затих. Растак покривил губы, страдая от боли.

– Хорошо, – кивнул Суор, уступая. – Мы друзья. Половина моего отряда уйдет сегодня вечером, вторая половина останется до завтра, чтобы сильные не убили слабых… Этого достаточно?

– Да, – кивнул Растак. – Спасибо. Я прикажу, чтобы две трети добычи немедленно отобрали для вас. Лучшие две трети.

Суор с ироническим прищуром оглядел три кучи – окровавленной одежды, оружия и украшений.

– Это оставь своим, вождь, а нам отдай весь свинец. Мы не будем в обиде.

Такого поворота Растак и ждал. Без сомнения, весь предыдущий разговор Суор вел лишь для того, чтобы заморочить вождю голову перед настоящей торговлей. Он неглуп, этот Суор, ну да и мы не простаки… Но как же ноет плечо!..

Спешно отступая, унося убитых, помогая отходить раненым, воины Земли все же сумели подобрать немало увесистых свинцовых шариков, выпущенных плосколицыми пращниками. Рискуя головой, шарили в жесткой траве, трещали кустарником, куда вроде бы откатился смертоносный гостинец, и найдя, радовались как дети. Такое богатство! Даже сияющее золото, земное подобие солнца, не столь ценно, ибо идет лишь на украшения, а будучи сплавлено с медью, не увеличивает ее твердости. Тусклый и вовсе некрасивый свинец – иное дело. Лишь легкое и безмерно редкое серебристое олово ценится еще дороже и, смешавшись с красной медью, позволяет выплавлять столь же твердое оружие. Только у вождя да еще у самых бывалых воинов мечи, топоры и наконечники копий выкованы из лучшей меди, у всех прочих – из обыкновенной.

– Возьми сам все это, – здоровой рукой Растак обвел добычу, – а свинец оставь нам.

– Ты знаешь Договор… – Суор прикусил губу.

– Знаю и потому сказал не всерьез. Вот лежит добыча, взятая на телах, а вот – свинец. Прикажи своим воинам ссыпать подобранное сюда же, и мы поделим все так, как велит Договор.

– Воины Рыси привыкли подбирать добычу после битвы, а не во время ее, – высокомерно ответил Суор. – Оттого-то мы не знаем поражений…

Растак сам видел, как во время отступления люди Суора нагибались и поднимали, а потом, конечно, попрятали тусклые комочки металла, но сделать он сейчас ничего не мог. Не прикажешь же обыскать союзников, которые вдобавок многочисленнее! Нет, придется смириться: что попрятано, то пропало. И из того свинца, что подобран своими, придется отдать Суору ровно две трети, как это ни обидно. Да еще, никуда не денешься, придется поделиться с людьми Вепря за их «щедрую» помощь пятнадцатью бойцами… Хорошо еще, что свинца в сплав идет совсем немного, куда меньше, чем меди. Драгоценного металла, оставленного алчными союзниками, возможно, хватит на сорок-пятьдесят особо твердых мечей… А может, и не хватит. То, что не удалось в спешке отступления подобрать за валом, без всякого сомнения, подберут плосколицые – свинец и ими ценится. Даже Суор не предлагает пойти поискать там потом, после ухода чужой орды…

Спору нет, помощь союзников сегодня спасла племя. Но сами-то они после боя недосчитались всего лишь одного своего воина! Одного!..

– Хорошо, – сухо сказал Растак. – Будем делить то, что лежит здесь. Как велит Договор.

Глава 6

Клянусь, ни львы, ни тигры,

ни медведи

Столь не страшны!

А.К. Толстой

Кажется, дело сделано. Помощь не опоздала, люди из смежного мира подтвердили верность Договору, враг отогнан, племя живо и будет жить. Так отчего же нехорошо на душе? Оттого, что женщины воют в голос над убитыми? Да, но в какой битве удавалось одолеть сильнейшего числом врага без потерь? О таких чудесах не знали и древние, забытые ныне старики, чьи рассказы Скарр слышал еще мальчишкой, незапамятно давно. Наоборот, прежде, задолго до рождения тех стариков, не раз случалось, что от племени оставалась лишь горстка людей. Воют бабы над убитыми, но не от воя по погибшим тяжело на сердце, совсем не от воя…

Трясучий озноб колотил старое высохшее тело. Не окончив жертвоприношения, Скарр уковылял в свою землянку на отшибе – видит Земля, как трудно дался ему этот путь! Если бы не Юмми, пожалуй, и не дошел бы. А дойдя – свалился на постель из вытертых волчьих шкур, но не уснул, а заметался в полубреду-полуяви, казня и кляня себя.

Так топорно открыть Дверь!..

Он слишком спешил и слишком устал от подъема на Двуглавую, чтобы быть осторожным, как и подобает чародею, открывающему проход в смежный мир. Он стал слишком стар и невнимателен. Грубо схватил едва нащупанную Дверь, рванул со всей силы… такая работа Ер-Нану впору! И вот итог: открылась не одна Дверь, а две или даже три. Мало того, ненужные Двери открылись не куда-нибудь, а в Запретный мир!

Само по себе это было еще не так страшно – у молодых, неопытных чародеев ошибки случаются сплошь и рядом. Хвала богам, Дверей между мирами немало, но большинство из них недоступны – либо блуждают столь высоко, что залететь в них, когда они открыты, может разве что случайная птица, либо, наоборот, находятся под землей. Не раз бывало, что из открытой неумехой Двери с грохотом валились камни, шуршащей лавиной сыпался песок, лилась соленая вода, текла глинистая жижа… Иное дело человек. На памяти Скарра таких случаев не было, лишь смутные предания далекой старины, больше похожие на сказки, рассказывали о незаконных чужаках из иных миров. Но только не из Запретного мира!

Один или двое?.. Скарр пытался вспомнить свои ощущения. Пожалуй, все-таки двое… Он открыл самое меньшее три Двери вместо одной. Кажется, одна из них соединила Запретный мир с землями племени Волка… а вторая? Где она открылась? В землях людей Медведя, Лося, Соболя? У крысохвостых?

Не уследил…

– Юмми! – позвал старик.

Правнучка, нет, все-таки правнук… сколько раз давал себе слово даже в мыслях не называть ее девчонкой, – метнулась к стонущему старику.

– Деда? Ты только скажи, я все сделаю… Ты болен, да?

– Иди к вождю, – тихо, раздельно произнес Скарр. – Скажи ему, что старый чародей хочет его видеть. Пусть поспешит, это важно.

Медвежья шкура, закрывающая вход в землянку, колыхнулась – Юмми выскользнула наружу. Вернулась она даже быстрее, чем предполагал старик.

– Он не придет, – в голосе Юмми прозвучала вина. – Прости, деда… Он сказал, что слишком занят и что ты должен прийти к нему сам, если у тебя есть что сказать. А когда я попросила… попросил еще раз, он прогнал меня. Он ведь ранен, и ему больно, деда, ты не думай, он плохого не хотел…

Ох-хо… Слова вождя больно царапнули сердце, и в ответ ожила, заворочалась под левой лопаткой старая, уже почти забытая тупая игла. А впрочем, разве Растак не прав? Не он навредил сегодня всему миру, а ты, с тебя ведь спрос, вот ты и иди…

Цепляясь узловатыми пальцами за стену землянки, Скарр сел, нашарил гнутую клюку из зуба древнего зверя и, опираясь на нее да еще на плечо Юмми, с усилием поднялся на ноги. Невидимый медный молот гулко ударил в висок, в глазах потемнело. Ничего, сейчас пройдет… Надо идти… надо…

Узкий мостик из пары отесанных поверху бревен вывел на тот берег, где ниже по течению ручья лежала деревня. Давно было заведено, чтобы чародеи жили на отшибе. Они, конечно, люди нужные, незаменимые – но хочешь не хочешь, а побаиваются их сородичи. Нет хуже приметы, чем встретиться с колдуном нос к носу, оттого и жить им лучше отдельно, однако и не слишком далеко от деревни. Чародей всегда может понадобиться.

Но сейчас людям было не до чародея с учеником-мальчишкой. На площади всхлипывающие бабы варили в громадных котлах над жаркими кострами особую похлебку для угощения союзников, резали жареное, копченое и варенное с черемшой мясо и жирные лососевые спинки, тащили откуда-то целые связки битой птицы, а вон и горшки с хмельным медом дожидаются, когда их откупорят. Все-таки праздник… Многие из этих баб стояли сегодня на валу, ничем не хуже мужчин показав себя в битве, а все опять им: и позаботиться о раненых, и наскоро оплакать мертвых, и, едва успев смыть с себя чужую кровь, готовить союзникам угощение, как велит Договор… Павшие еще не погребены – а праздник есть праздник, ничего не попишешь. Мужчины тоже заняты – стоят толпой между деревней и валом, смотрят, как Растак и Суор с присными делят взятое в бою добро, ворчат недовольно. Дело важное, до чародея ли тут? Это потом люди вспомнят, кому обязаны жизнью, и почти каждый подумает, что в половине смертей виноват Скарр – мог бы вызвать подмогу и пораньше, не дожидаясь крайности, даром что в Договоре сказано иное. Жизнь проходит, а люди не меняются… нет, не меняются.

У последней землянки попался навстречу Ер-Нан, уже подвыпивший и, как видно, спешащий на площадь добавить. Был он гол по пояс, на волосатой груди запеклась кровь – скользящий удар костяного лезвия рассек кожу вместе с рубахой, теперь где-то брошенной. По гордому виду внука сразу можно было сказать, что и сам он дрался геройски, и лучникам помогал точнее бить в цель при помощи заклинаний, и кровь пролил, и вообще достоин всяческой хвалы и почестей. Вон и жертвоприношение довел до конца, не в пример деду, у которого ноги подкашиваются. Велик ли труд колоть пленных? – а грудь колесом, царапина напоказ. Вырастет же такая орясина у умных родителей…

Уважительно, но с видом превосходства поклонившись деду, Ер-Нан не удостоил племянницу вниманием и устремился дальше, на площадь. Скарр отвернулся. Тупая игла под лопаткой заворочалась сильнее.

Нет права болеть… Нет права поддаться слабости, перестать цепляться за жизнь, умереть. Нет такого права и не будет еще несколько лет, пока Юмми не займет его, Скарра, место. Кичливый дуролом Ер-Нан, не сомневающийся в том, что именно ему вскоре предстоит занять место старого чародея, способен погубить дуростью все племя. Он внук, родная кровь, но все же жаль, что он сегодня вышел из битвы невредимым, да простит Земля старику скверную мысль. Погибни он на валу с честью, как воин, – насколько стало бы проще! Тогда вопрос о преемнике отпал бы сам собою и не было бы нужды рядить правнучку в правнука… хорошо, что чародеи живут отдельно и Юмми не мельтешит каждодневно перед глазами сородичей! В деревне ничего не укроешь от посторонних глаз.

Ох-хо… Суетливы старческие мысли, дальнее застит ближнее. Сперва нужно исправить сегодняшнюю ошибку, и чем скорее, тем лучше. Только бы не слишком поздно…

Дожидаясь, когда Растак с Суором и вожаком малого отряда людей Вепря кончат дележ, Скарр присел на сланцевую плиту, неслышно постанывал. Стоять нет сил, а камень холодит, хоть и показалось вначале, будто прогрелся за день. Не то еще солнышко бродит по небу, не летнее. Исход весны лишь притворяется летом, а как наступит ночь, промерзнешь до костей без очага и теплой одежды. А не последняя ли это весна в затянувшейся жизни?.. Мать-Земля, дай еще силы, не торопи, сейчас не время!

Конечно, дележом остались недовольны все, и свои, и чужие, – но пошумели немного и успокоились под сверлящими взглядами вождей. Как-никак союзники. Кое-кто уже потянулся в деревню на вкусный запах. Распорядившись, кому и в какую очередь дежурить на валу, кому караулить подъем на Полуденную, а кому таскать в деревню изрядно поуменьшившиеся трофеи, вождь только теперь заметил старого чародея.

– Пришел? Какое еще важное дело?

– Только для твоих ушей, вождь, – Скарр кивнул на Юмми, – и еще для него. Он знает.

Растак сделал воинам знак здоровой рукой – отойдите, мол. Присаживаясь рядом на сланцевую плиту, чуть заметно вздрогнул – видимо, побеспокоил плечо.

– Ну?

Слушая краткий рассказ, он морщил лоб в недоумении. Потом спросил:

– Это все?

– Да. Я ошибся.

– Но хотя бы закрыл потом все Двери?

– Конечно. – Еще вчера такой вопрос показался бы старому чародею оскорбительным. Но сегодня – не вчера.

– Тогда помалкивай об этом, только и всего.

Скарр вздохнул:

– Не могу. Не нам нарушать Договор. Предки не простят. Не простят и соседи. Здесь люди Вепря, они знают, что это я открывал Дверь, а от них узнают другие. Вина на мне, значит, и на всем племени. Если те, кто пришел к нам из Запретного мира, натворят бед, жди новой войны, вождь. Ты готов к ней?

Растак оскалил в усмешке крепкие желтые зубы.

– Войны не будет, старик. Воинов Вепря осталось всего девять, из них трое тяжко ранены. Эти не доживут до завтра. Остальные утром потащатся к своим со своей долей добычи. Они не дойдут. Потом мы принесем Вепрям дары и скажем, что их воины хорошо сражались и все до одного погибли в великой битве.

– Ты собираешься их убить? – спокойно спросил Скарр.

– Да, и ты понимаешь почему. Мы стали слабы, как никогда. Никто не должен знать об этом хотя бы до тех пор, пока не окрепнут наши раненые. Люди Вепря многочисленнее нас, им очень пригодилась бы наша долина. Отпустить соглядатаев – значит вызвать войну.

– Возможно. Но не думаешь ли ты, что слухи распространяются только по нашему миру? Люди Суора знают, что бок о бок с ними сражались воины Вепря и не все они погибли в бою. Узнает их вождь, узнает Шанги. Чародеи разговорчивы. Я даже не хочу думать, какими причудливыми путями истина достигнет ушей Вепрей, но нисколько не сомневаюсь в том, что рано или поздно она их достигнет. А тогда войны не миновать, но это будет уже другая война, вождь. Страшная война, я не хотел бы ее увидеть. Нас начнут ненавидеть, как крысохвостых, и точно так же станут истреблять. Может быть, даже охотнее.

– Это будет не скоро, – возразил Растак, темнея лицом.

– Мы не знаем, когда это случится, рано или поздно. Но это случится. Хочешь совет? Дай воинам Вепря уйти, отпусти их с дарами и благодарностью. Пусть они соглядатаи, пусть. Они видели, какие у нас союзники, и поняли, что для успешной войны с нами им придется первым же ударом захватить Дверь, а это не так-то легко сделать. Мы стали слабым племенем, но, пока соблюдается Договор, слабые племена будут жить. Войны, может быть, и не будет.

Вождь долго молчал, взвешивая слова старика. Видно было, что слова эти ему очень не по душе, но нет таких своих слов, чтобы перевесили сторожкую старческую мудрость. В конце концов, кто может знать, что случится через год, два, десять? Через десять лет советы вождю будет давать уже другой чародей, ибо Скарр умрет намного раньше. Выходит, и перед зевом могильной ямы он заботится о будущем людей Земли не меньше, а больше, чем сам вождь?!

Растак не дал вспышке гнева вырваться наружу – но чего это ему стоило! Плечо просто корежило болью, словно медведь ломал. Кликнуть травниц, велеть подать макового настоя? Нет, после, когда никого не будет рядом…

– Вепри уйдут к своим, – решил он. – Моли Землю, Скарр, чтобы завтра с ними не началась война… А что ты сказал насчет тех, из Запретного мира? Их двое?

– Возможно, и двое, но один – наверняка. Думаю, он попал к людям Волка через их Дверь. Проверить недолго.

– Ты уверен, что в наш мир пролез человек, а не зверь?

– Да. Я почувствовал.

Растак в сомнении покачал головой:

– Есть разница?

– Огромная.

– К людям Волка, говоришь? Так они уже, наверно, его убили.

– А если нет? Пока я не увижу сам или вот он не увидит, – чародей кивнул на Юмми, – я не могу быть спокойным. Это нарушение Договора, вождь. Земля не простит.

– Хорошо, – решительно сказал Растак. Пора было кончать этот разговор. – Чего ты хочешь?

– Пятерых сильных воинов. Прямо сейчас.

– Хорошо. Как только уберутся плосколицые – получишь.

Скарр упрямо мотнул головой:

– Выйти надо сегодня. От крайности завтра с рассветом, но не позже. И то боюсь, не опоздать бы.

Неожиданно вождь всхохотнул – одним ртом. Глаза сузились в злые щелки.

– Ты хочешь увести пятерых? У нас каждый воин на счету! Враг за валом!

– Враг скоро отступит. Но у нас нет времени ждать. Опоздаем – будет стократ хуже.

Спокойная жутковатая уверенность в сказанном – вот что поразило вождя, и слова решительного отказа не слетели с потрескавшихся губ. Вместо этого Растак кивнул, прекращая тягостный разговор.

– Получишь пятерых. Только не сейчас – завтра. Ты на себя, старик, посмотри, куда тебе идти…

– Спасибо, вождь.

Пока вернулись, в землянке стало совсем темно, скудный свет из дымоходного отверстия в крыше не рассеивал сумрака. Солнечный диск падал за горы, устав от бесконечного кровавого дня. Юмми сбегала на площадь за огнем, затеплила глиняную плошку. Фитиль из скрученной шерсти задымил и затрещал, вокруг огонька начал плавиться топленый жир.

Скарр не лег – сел на лежанке, дрожа от озноба, кутаясь в меха. Ох, как много надо сказать, прежде чем напавшая некстати лихоманка поборет немощное тело, затуманит разум…

– Тебе холодно, дедушка? Сейчас разведу огонь.

– После разведешь. Слушай меня… внук. – Бескровные губы чародея подрагивали, с трудом роняя слова. – Сам видишь, что со мной… Надо бы мне самому, да нет сил. Наказала Земля за ошибку… Придется тебе кое-что сделать за меня…

– Я не оставлю тебя, дедушка.

– Молчи и слушай. Сегодня, когда прикажет вождь, пойдешь на Двуглавую и откроешь Дверь в мир Рыси. Половина союзников уходит. Надо бы мне открыть Дверь, да не удержать мне ее сейчас… По правде говоря, и не дойти туда. Ты справишься. Если что пойдет не так, не бойся – Шанги с той стороны услышит и поможет. Бойся не неудачи – бойся ошибки. Потом вернешься сюда… Завтра с рассветом поведешь пятерых воинов в земли племени Волка. Опять-таки надо бы мне самому, но… Растак согласится. Пойдете открыто, не прячась… На границе дадите знать о себе дымом. Если Волки не пропустят воинов – иди послом один, говори с вождем, а главное, с чародеем. Скажи – от моего имени говоришь. Тот человек из Запретного мира… его надо найти, если еще жив… – Слова давались старику все труднее. – Потом второй… мне кажется, что пришельцев было все-таки двое… его тоже надо найти…

– И убить? – тихонько спросила Юмми.

– Как можно скорее… Обоих. Ты понял?

Скарру показалось, что правнучка отшатнулась, – но, наверное, просто легкий сквозняк пригнул огонек в плошке, вот и прыгнула тень. Конечно, не дело посылать с таким поручением девчонку… а что делать, если у самого нет сил? С преследованием чужака и убийством Ер-Нан справился бы лучше, но посылать его говорить с соседями – себя не уважать… То-то посмеются над племенем, в котором старому чародею не нашлось лучшего преемника!

Ничего, Юмми справится, сделает как надо. Пора взрослеть, ученики чародеев взрослеют рано…

– А иначе никак нельзя, дедушка? – услышал Скарр, и тотчас – он даже удивился – его губы сами прошептали ответ, как заклинание:

– Ничто не должно попадать к нам из Запретного мира. Никто, ничто и никогда, таков Договор… Запомни: лучше погубить всех, чем его нарушить. Пришельцы должны быть не только убиты, но и сожжены, а пепел развеян. Что нельзя сжечь, должно быть тайно закопано… или утоплено на глубоком месте. Ты сделаешь это?.. – Пальцы старика впились в волчью шкуру, он подался вперед. Шевельнулись тени. Скарру казалось, что еще чуть-чуть, и пугающая тьма ринется на него раньше, чем он успеет сказать самое главное. – Ради меня… Сделаешь?

– Сделаю, дедушка, – Юмми вздохнула.

Глава 7

Он поступил законам так противно,

На общество так явно поднял меч…

А.К. Толстой

Рассвет следующего дня застал Витюню возле той же реки, но уже много ниже по течению. Выбрав на берегу плоский гранитный валун, Витюня старательно продолжал дело, начатое еще вчера, – с мерзким скрежетом возил по камню жалом лома, затачивая его наподобие пики. Чем не оружие? К тому времени, когда солнце поднялось над лесом и стало припекать, работа была окончена. Метнув для пробы лом, как дротик, шагов с десяти в чахлую сосенку, Витюня сумел вытащить его обратно, только расщепив ствол, и остался доволен результатом. Теперь не страшна никакая зверюга, если только не подкрадется неожиданно. Будучи человеком мирным, Витюня отнюдь не горел желанием выяснять, кто из них двоих – он или медведь – заломает другого в схватке без оружия. На фауну должна быть управа. Теперь ежели сунется – получит стальной пикой в брюхо, и вся недолга.

Он почти не спал в эту ночь, дождавшись рассвета на ветвях циклопической ели, и изрядно зазяб – сырая телогрейка нипочем не желала соответствовать своему названию. Ночевать на земле без костра Витюня не рискнул, костер же не удалось разжечь ни высеканием искры ударами кремня о лом, ни трением друг о друга сосновых сучков. Впервые Витюня позавидовал Агапычу, да и другим курильщикам, как правило, имеющим при себе источник огня. В кармане телогрейки, правда, нашлась спичка, которой Витюня ковырял в зубах, но во время купанья сера с нее слезла. Да и не обо что было чиркнуть этой спичкой, если честно.

Ночью кто-то выл в отдалении – самозабвенно, в несколько голосов, но никакого лая Витюня не услышал, сколько ни прислушивался, и смутно заподозрил, что выли не собаки. Кричали неведомые звери, в кустах подозрительно шуршало, кто-то большой и тяжелый хрустел поблизости валежником, и хохотала неведомая птица, шумно устраиваясь в ветвях. Лес жил ночной жизнью.

Саднило плечо и почему-то низ живота. Утром, обрушившись с ели вместе с подломившейся нижней веткой, совершив у реки омовение и какое-то подобие разминки, Витюня снял с себя двух клещей, впившихся возле резинки трусов, по счастью, не чересчур глубоко, и решил впредь обходить ольховники. А еще зверски хотелось есть. Вчера под вечер Витюня вспугнул зайца, естественно тут же давшего деру, и долго преследовал тетерку, симулировавшую перебитое крыло, швырял в симулянтку камнями, но не попал. Грибов, конечно, не было, ягод тоже. Черничные кустики, хорошо знакомые с детства, даже еще не зацвели. Как поймать рыбу без снастей, Витюня не знал.

Голодный и мрачный, он двинулся в прежнем направлении, теперь уже нимало не сомневаясь, что его неведомым путем занесло в Канаду или, в лучшем случае, в Сибирь. Заточенный лом он нес в руке. Ему пришло в голову, что по логике вещей его фамилия должна была бы теперь звучать не Ломонос, а Ломоносец, то есть носящий лом, и от этой мысли Витюня совсем расстроился.

Вчера, успев до сумерек отмахать километров пятнадцать, он так и не нашел моста. Больше того, отсутствовали и какие-либо иные признаки цивилизации! Зато на влажном прибрежном песочке в изобилии имелись следы отнюдь не человеческих ног. Песок хранил и разнокалиберные углубления в форме копыт, простых и раздвоенных, и отпечатки мягких подушечек хищника, в котором Витюня заподозрил рысь, и следы, похожие на собачьи, но гораздо крупнее, и множество мелких отпечатков лап совсем уже неизвестного Витюне зверья.

Один раз, правда, встретились следы человека – обутого странно, но все же несомненно человека, и Витюня, давно уже успевший пожалеть, что отпустил вчерашнего психа с копьем, пошел было по следу, забрел в лес и там след потерял. Ни дороги, ни тропинки, которыми можно было бы выбрести к людям, в лесу не начиналось, сколько Витюня ни искал. Нашлось лишь старое кострище, прогоревшее, по-видимому, давным-давно. Поборов стыд, Витюня с полчаса истошно орал, призывая помощь, но дождался только ответного цоканья белки в ветвях над головой. На голову посыпался мелкий мусор. Чертыхнувшись, Витюня отступил и спугнул сову, как видно, облюбовавшую соседнее дерево для дневки. Приходилось еще раз признать, что его занесло в редкую глухомань.

Ничего другого не оставалось, как продолжать путь вдоль реки, надеясь, что если не повезло вчера, то непременно повезет сегодня. Трусливую мысль о том, что может не повезти ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда, Витюня выгнал вон, и она больше не наведывалась. Обязательно будет мост! Или ЛЭП. Или, на худой конец, тракторный брод.

Дважды он поднимался на возвышенности, чтобы осмотреться и принять решение, но ничего нового в окрестностях не увидел и никакого решения не принял. Показалось только, что вдалеке кудрявится над лесом легкий дымок, но в самом ли деле удалось его разглядеть или он только померещился – вопрос. Ну что ж, это почти по пути, и, спустившись по реке ниже, можно будет сходить посмотреть, кто там жжет костер…

Возле самого уха неожиданно свистнуло, и в свилеватую, крученную ветром сосну в пяти шагах впереди с тупым звуком воткнулась густо оперенная стрела. Удивиться Витюня не успел – последовал шлепок, похожий на легкий подзатыльник, и сбитая с головы ушанка, прободенная точно такой же стрелой, запрыгала вниз по склону. В редком сосняке на вершине каменистого холма появились фигуры, и каждая из них напоминала того вчерашнего… которого пришлось поучить да отпустить восвояси. Как видно, зря.

Блин…

Витюня насупился. Теперь он вовсе не был убежден, что встретился с ролевиками, собратьями Шурки Подойникова, такими же ненормальными, как он. Однако приближающиеся небыстрым бегом до головной боли невразумительные фигуры, числом около десятка, были все как один одеты в лохматые шкуры, в руках имели небольшие круглые щиты и копья с широкими лезвиями, вряд ли чистыми, зато определенно очень острыми.

– Ламеры, – осуждающе сказал Витюня, вспомнив излюбленное словцо Шурки. – Порежетесь.

Никто не обратил внимания на его слова. Набегающие неизвестные, словно по команде исторгнув из десяти глоток собачий вой, выставили перед собой копья, а двое – луки. И один из них, не прерывая бега, как раз готовился пустить стрелу!

– Да вы, мужики, чо… – раздраженным сиплым басом начал Витюня – и не закончил. Тявкнула тетива, левый бок рвануло болью, и этого хватило, чтобы оборвать тоненькую ниточку, на которой еще кое-как держались остатки Витюниного спокойствия.

Первая заповедь: если ты гораздо сильнее среднего человека, не выходи из себя без серьезнейшей причины. Вторая заповедь: даже выйдя из себя, соизмеряй силы, во-первых, потому, что убить человека очень нетрудно, а во-вторых, потому, что не из-за всякого шизанутого стоит отсиживать срок – часто вполне достаточно поучить невежу без членовредительства. Злость нужна только в одном случае: при подходе к штанге. Как большинству тяжеловесов, Витюне не приходилось постоянно держать в уме эти заповеди – они выполнялись как-то сами собой. Лишь однажды он осерчал настолько, что разогнал шайку пьяно-наглых приставал, а двоих, не успевших утечь, легонько постукал друг о друга головами, совершенно остыв во время этого занятия и даже устыдившись. Разве можно ломить всей силой против хлюпиков? Это же нечестно!

Но сейчас, когда из телогрейки торчала толстая оперенная стрела и терзала занозой бок, а неведомые дикари, выкрикивая на незнакомом языке что-то несомненно оскорбительное и потрясая копьями, брали его в полукольцо с явным намерением причинить еще больше боли, Витюня позабыл все свои заповеди.

Должно быть, поначалу враги сочли его медлительным – ох, зря… Гнев поднялся волной и захлестнул. Витюня с рычанием прыгнул вперед, отмахнул ломом, как колом, ударившие разом копья. Еще отмах – и крайний в полукольце хулиган опрокинулся, сбитый ударом в бок. Новый взмах – и щит его соседа сложился пополам, а сам сосед, уронив копье, с воем схватился за ушибленную, а то и перебитую руку. Лом порхал в руках Витюни, как тросточка. Мало вам?.. Мало?! Брысь! Ушибу, придурки!!!

Отбито летящее в грудь копье, брошенное крепкой – ничего не скажешь – рукой. Выбит лук у недоумка, собиравшегося выстрелить в упор, и стрела усвистела неведомо куда. Витюня рычал, наскакивая, вращая ломом. Драться пришлось нешуточно. Уже четверо противников отползали со стоном, еще двое лишились копий и выхватили топоры на гнутых рукоятях. Раздражало то, что четырьмя махами из пяти приходилось отражать удары, зато уж пятый шел – подвинься и не вякай. Удар! С трудом отбит пущенный в голову топор. Получай, гад!! Не нравится?!

Та компания пьяных приставал разбежалась почти сразу – эти проявили изумившее Витюню упорство. Ну, сами виноваты…

Бросок в сторону, туда, где уцелевший лучник накладывает на тетиву новую стрелу, удар наотмашь по черепу… Поворот – и как раз вовремя, чтобы уклониться от летящего копья. Крики, треск, рев… Отточенное жало лома пробивает щит и готово застрять, надо вырвать… Вырвал! Удар. Удар…

Последних двоих, не поврежденных телесно, но наконец-то обратившихся в бегство, Витюня гнал за вершину бугра и вниз по склону, пока не понял, что догнать удирающих не удастся и вообще бегать кроссы в валенках довольно неудобно. Тяжело дыша, он вернулся к месту побоища и только сейчас выдернул из телогрейки обломок стрелы. На левом боку острый наконечник глубоко рассек кожу, зацепив и поверхностные мышцы. Весь бок залило кровью. Рана, по виду, была неопасна, но Витюня вновь ощутил боль, а вместе с нею и гнев. Св-волочи! Если бы слой простеганной ваты не отклонил полет стрелы – ежу понятно: абзац, труба и хана. Ясен пень, придурок целил в сердце, без всяких хитростей собирался убить!

Но почему?!.

Трое противников лежали неподвижно, и не надо было звать врача, чтобы определить: мертвы. Особенно вон тот, которому снесло полчерепа… Витюню замутило, пришлось поспешно отвернуться. Трое исчезли: как видно, раненные легко, успели ухромать восвояси, уползли кустами или затаились где-то. Двое раненых остались на месте побоища – один, битый в бок, лежал на спине и стонал, мученически закатывая глаза, другой, привстав на одно колено, имел в левой руке подобранный с земли лук, а правой тянулся к валяющемуся рядом колчану. Лук Витюня отобрал и зашвырнул на сосну. Поискав, нашел и второй лук, а это значило, что никто из уцелевших не пустит в него стрелу из кустов. Ну и ладно.

– Доигрались, придурки? – сказал он с осуждением. Злость ушла, и теперь на сердце отчаянно скребли кошки. – Вам-то что, сами виноваты, а мне? Блин, доказывай не доказывай теперь право на самооборону – один черт засудят! Вон, убитых трое…

– Ышари найза… – ненавидяще прошипел неудачливый лучник. – Здай кышун ухара… – Разговаривать с ним было бесполезно.

Второй лук Витюня ломать не стал и не бросил, а повесил на плечо. Подобрал на всякий случай и колчан с десятком стрел. Вещдоки как-никак. Может, пригодятся. Нашел пробитую стрелой ушанку, стрелу выдернул и убрал в колчан, а попорченный головной убор водрузил на законное место. Взял одно копье и один топор. Остальное оставил и, в последний раз мрачно оглянувшись на место побоища, заспешил к реке. Раздевшись, промыл рану холодной водой, шипя и взрыкивая от боли, затем выполоскал рубашку и замыл кровь на прорванном свитере. Майку также выполоскал, старательно выжал и, когда рана перестала кровоточить, приспособил в качестве временной повязки, закрепив узлом на правом боку.

Что делать дальше, было абсолютно неясно. Напрашивалось лишь первое действие: удалиться отсюда как можно скорее и дальше. А потом?..

Вот гады. Уголовником сделали. Этим, как его… мокрушником. Конечно, сами напросились, но… нехорошо вышло. Витюня посопел. Куда там нехорошо – просто погано! Но что они себе думали: против лома есть приемы?

Да кто они вообще такие, эти психи? Дикари? Весь жизненный опыт Витюни протестовал против подобного объяснения. Какие еще дикари, охотники за черепами, какой такой павлин-мавлин? Средняя же полоса, ей-ей. Вон елка растет, а вон черничник. Отсюда до ближайшего папуаса столько, что самолет, пожалуй, и не долетит без промежуточной посадки…

При мысли о самолете Витюня потемнел лицом. Как ни крути, а ни вчера, ни сегодня в небе не наблюдалось никаких самолетов и даже их инверсионных следов. Что бы это значило вкупе с отсутствием дорог, мостов, проводов и наличием бандитов дикарского облика?

До догадки Витюне оставался один шаг. Но как раз этот шаг отчаянно не хотелось делать.

С ломом в правой руке, с копьем и топором – в левой, с луком и колчаном за спиной он привычно побрел осточертевшим берегом осточертевшей реки, но уже поминутно оглядываясь: не преследует ли кто? Подкрадутся и пустят вот такенную стрелу в затылок – мало не покажется.

Стрелу Витюня осмотрел внимательно. Толстая, с мизинец, и довольно тяжелая, она заканчивалась остро отточенным медным наконечником, похожим формой на лавровый лист из борща; с другого конца имелось серое перо, вставленное в плотно замотанный грубой ниткой и промазанный каким-то клеем расщеп. Озадаченно поморгав над стрелой, Витюня осмотрел копье и топор. Хе… Тоже медь, хоть тресни. Копье еще так-сяк, а топор уродский: гнутое, вроде кочерги, топорище засунуто гнутостью в пустотелое лезвие, как нога в валенок, металлического обуха у такого топора нету вовсе. И какой умник вообще выдумал делать топоры из меди?! Взять бы его да и сунуть на зачет к любому преподу по металловедению…

Постепенно неразрешимые загадки перестали занимать Витюню. И без того второй день от загадок ныло под черепом. Час проходил за часом, голод терзал все сильнее, жгло в боку, а ландшафт по-прежнему оставался совершенно девственным. Витюня устал и шел мрачнее тучи. Угнетало свежее воспоминание об учиненном побоище. С какой стороны ни взгляни – три трупа на нем. Жалко идиотов. Жалко себя – а ну как придется отвечать по статье? Уж лучше опять вышибалой в казино, лучше назад в родные Мошонки, чем это! Конечно, лучше всего было бы обратно на стройку, да где она?..

И что плохого в Мошонках? Колхоз, пишут, еще живой. Племенной бугай по имени Вредитель, под которого Витюня когда-то подлез и приподнял на спор, состарился и сдан на колбасу, но это не беда, новый бугай вырастет. Воздух, опять же, свежий, не московское не-пойми-что, овощи с огорода на навозе, без нитратов… Э-хе-хе…

Косолапо срезая речную петлю через очередной бугор, Витюня вновь увидел дым. Теперь сомнений не оставалось – кто-то невдалеке жег костер. Меньше всего Витюне хотелось вновь напороться на дикарей, однако взглянуть стоило. Само собой, осторожно, чтобы опять не пришлось оставлять позади себя убитых и изувеченных…

С верхушки титанической лиственницы, одиноко растущей на просвеченной солнцем лесной поляне, свисало и колыхалось на легком ветерке что-то очень большое и неуместно оранжевое. Вроде двух связанных белой тесьмой полотнищ – побольше и поменьше. Невдалеке горел костерок. Возле него на траве сидел и насвистывал щуплый рыжий парень, слава богу, одетый в красный капроновый комбинезон – не в волчью шкуру. Рядом валялся красный же мотоциклетный шлем с очками.

За истекшие сутки глазомер Витюни обострился чрезвычайно. По беглой прикидке, парень был невысок ростом, а по толщине торса не шел с Витюней ни в какое сравнение. Хлипкий. Такого не вопрос скрутить в бублик одной левой…

Увидев Витюню, парень перестал свистеть, выставил вперед палец, как пистолет, и с хорошо различимым удовлетворением в голосе произнес:

– О! Человек.

– Ты кто? – неласково отозвался Витюня, крепче сжимая лом. Хотя на душе немного отлегло: этот абориген не только был пристойно одет, но вдобавок разговаривал по-русски! И вообще, по-видимому, принадлежал к аборигенам цивилизованным.

– Не видишь, что висит? – Парень указал на лиственницу и нервно хихикнул. – Я парашютист.

Глава 8

Он бродит сумрачен; не той

Он прежде мнил идти дорогой…

А.К. Толстой

– Запаску распустил, по ней и слез, – рассказывал Витюне новый знакомый, назвавшийся Юриком, – а до земли еще сам видишь сколько… ну и подвернул ногу. – Он пощупал лодыжку и пожаловался: – Болит, сволочь.

– Идти-то сможешь? – спросил Витюня.

– Смочь-то смогу, пожалуй. Вопрос в другом: куда и зачем?

– Ну туда, – Витюня не очень уверенно показал рукой. – Вниз по течению.

– Ты все это время сверху, что ли, шел? – полюбопытствовал Юрик.

– Угу.

– С ломом?

Витюня кивнул и снова угукнул. Не бросать же инструмент. Равно как незачем подробно объяснять всякому встречному-поперечному, что ломов на стройке нехватка и из-за каждого утраченного Луноход-Мамыкин будет полдня нудить не переставая.

– Ну и как там?

– Где?

– В лебеде. Выше по течению, блин.

– Так же, как здесь, – признал Витюня.

– А тогда на кой хрен вниз? С чего ты взял, что мы вообще куда-нибудь выбредем? До устья реки, возможно, когда-нибудь и дошлепаем, а оно тебе нужно?

Витюня наморщил лоб, чем вызвал новый приступ тупой головной боли. Череп казался скорлупой ореха, а мозг – ссохшимся ядрышком, свободно (и болезненно) катающимся внутри скорлупы.

– Но ведь надо же куда-нибудь идти, правда?

Юрик пожал плечами:

– Сначала не худо бы знать куда. А для начала выяснить, куда нас занесло. Ты-то что думаешь?

– К психам, – убежденно сказал Витюня. – Ты гля, чем они меня убить хотели!

– Отбился? – Юрик в который уже раз с восхищением оглядел глыбоподобную фигуру неудавшегося штангиста. – Ломом, что ли? – Хилой лапкой он с усилием приподнял лом, попытался покачать в руке и сейчас же опустил. – Весомый аргумент…

– Угу, – сумрачно пробасил Витюня, решив не раскрывать подробностей. Убил не убил – какое дело этому белобрысому? Притом сразу видно: трепло.

– Есть хочешь? – спросил Юрик.

– Угу. Только нечего.

– У меня тоже. Слона бы съел, честное слово. И сигареты вчера кончились, сегодня бычки докуривал…

Как всякий человек, ведущий правильный образ жизни, Витюня был равнодушен к страданиям наркоманов. Эка беда – сигареты.

– У тебя хоть зажигалка есть, – сказал он, подбрасывая в костер ветку. – А я, понимаешь, всю ночь на дереве…

– С ломом?

– С ним. Медведи тоже по деревьям лазают.

Юрик добыл из кармана зажигалку, пощелкал кремешком.

– Тоже кончилась…

Помолчали, глядя на огонь. Потом Юрик пришиб слепня, устроившегося на запястье, и проговорил задумчиво:

– Давай рассуждать логически…

– Давай, – согласился Витюня и замолчал.

– Это не наш мир.

– Почему?

– По определению. Скажи еще раз: какое вчера было число?

– Двадцатое декабря, вторник. Два дня до получки.

– Год?

– Девяносто второй.

– Время?

– Как раз раствор подали. Около одиннадцати, наверное.

– У меня то же самое. Ты упал с крыши, так?.. Не с крыши? Ну, неважно, главное, не разбился… Пролетев немного, попал сюда, верно? Из зимы в лето. Из Москвы – не пойми куда. Сильно ударился?

– Не очень.

– Повезло. Значит, имеем канал проникновения. Входная точка – где-то возле стены твоего дома на изрядной высоте. Выходная – на берегу этой реки низко над землей. Найти в случае чего сможешь? – Витюня кивнул. – Теперь я. Прыгал с двух тысяч. Купол погас примерно на восьмистах, тут мне стало не до наблюдений… Когда опять наполнился – гляжу, высота не восемьсот, а все две с половиной, и внизу не аэродром под Оренбургом, а… вот это самое. Опять же, лето, а не зима. Выходит, существуют два канала в этот мир, открывшиеся одновременно, так?

Витюня молча помотал головой.

– Почему не так?

– Не знаю… Просто не нравится мне все это…

– Это аргумент? – Юрик фыркнул.

– Не знаю…

– А я знаю. Лучше радуйся, что нас при переходе не пришибло каким-нибудь разрядом. Я вот радуюсь… Теперь вопрос: куда мы попали? Дай-ка сюда топор… Давай, не боись, я не буйный. Ты когда-нибудь видел такие топоры?

– Нет, – признал Витюня.

– А я видел. В Питере, в Эрмитаже. Типичный топор-кельт бронзового века. Ты ведь студент-металлург, вот ты и скажи: что это за металл?

– Медь, – сказал Витюня не глядя. – На копье и стрелах то же самое. Отливка и грубая ковка. Медь, а никакая не бронза.

– Наплевать. Бронзовый век и должен был начаться с меди, скажешь нет? Значит, – Юрик дидактически устремил вверх указательный палец, – ранняя бронза. Будем пока так считать. Сколько это – наверно, тысяч пять лет до новой эры?

– Ну, – буркнул Витюня. Он не знал сколько. Потом до него дошло. – Блин…

– Блин, – согласился Юрик. – Влипли. А еще хочешь взглянуть кое на что? Не поленись, сходи вон туда, правее родничка. Да-да, вон туда, где мухи.

– Зачем еще?

– Сходи, говорю. Увидишь.

Как-то само собой получалось, что Юрик взял инициативу в свои руки и уже начинал командовать. Нельзя сказать, что Витюню порадовало данное обстоятельство, однако возражать он не стал, это всегда успеется. Главное, среди всей окружающей дури, среди до ломоты в затылке непонятного бреда нашелся один более-менее нормальный человек, пусть и со странными фантазиями. Придумал тоже: пять тыщ лет…

Шагах в тридцати трава была примята. В нос ударила тухлая вонь, из травы при приближении Витюни с мерзким жужжанием поднялся крутящийся столб крупных зеленых мух.

– Видал? – спросил Юрик, дождавшись возвращения окончательно посмурневшего Витюни. – Ну и что это, по-твоему?

Витюня отмахнул увязавшуюся муху и поборол приступ тошноты.

– На крысу похоже.

– Ясен пень, крыса, только без хвоста и шкуры. Ободрана дня два назад. Кто ее мог ободрать, как мыслишь?

– Не ты?

– Не я. Сказал же: два дня назад, а не вчера.

– Значит, псих какой-нибудь, – пробубнил Витюня.

– Ладно. Тогда сходи вон к тому дереву.

– К елке, что ли?

– Это лиственница.

– Не пойду. Сам иди.

– Был уже. Думаешь, почему я от дерева ушел? Там еще одна тухлая крыса, только со шкуркой. Прибита к стволу медным гвоздем. Говорю сразу: я не прибивал.

– Тогда тот же псих. Или другой.

– Не катит, – с удовольствием сказал Юрик. – Тебя послушать, так здесь одни психи живут. А я, между прочим, с высоты стадо видел. Вон там, за горушкой, километрах в трех отсюда. Овцы, пастухи, собаки. Я потому и на дерево сел, как лапоть, что до самой земли башкой вертел во все стороны и соображал, что к чему. Значит, здешние психи занимаются скотоводством и примитивной металлургией, а заодно сдирают шкуры со всякого зверья, так? На тех, кто напал на тебя, были, говоришь, волчьи шкуры? – Витюня кивнул. – Тогда почему я должен считать их психами? По-моему, нормальные полудикари, наши с тобой пращуры. Что это означает, ты понимаешь?

Витюня только посопел в ответ. Правды не хотелось, правда резала глаза и была ужасна. И почему-то принять ее казалось постыдным. Словно выйти на помост и, не прикоснувшись к штанге, отказаться от попытки.

– Сперва и я думал, что провалился куда-то во времени, – продолжал Юрик, невозмутимо почесываясь. – Судя по артефактам, мы усвистели тысяч на семь лет назад. Два плюс пять будет семь. Словом, туннель во времени, как в идиотских сериалах. Мир вроде наш: солнце, горы, лес… на Урал похоже. Слушай, у тебя часы есть?

Витюня покачал головой.

– В бытовке оставил.

– И у меня нет. Но вроде сутки здесь как сутки. Если бы ночь была в двадцать часов, я бы заметил… А на небо ты не смотрел?

– Луны не было, – сказал Витюня, – я точно видел. – Подумавши, он сообщил неуверенно: – Но ведь это бывает, что луны нет, да?

– Бывает, бывает, – успокоил Юрик. – Новолуние называется. А в звездах ты что-нибудь понимаешь?

Витюня только покачал головой.

– Я тоже не очень, однако Большую Медведицу от Кассиопеи как-нибудь отличу. Так вот, оба созвездия на месте, Полярная тоже наличествует. Большая Медведица – тот же ковш, что у нас, один в один, а что это значит?

– Что? – спросил Витюня. Болтовня нового знакомца смешивалась в его голове в какой-то однородный цементный раствор.

– А то, что за семь тысяч лет ковш должен был исказиться, понятно? Астрономию в школе проходил? Рисунок в учебнике помнишь?

– Ну?

– Чего «ну»? – снисходительно спросил Юрик. – Помнишь или нет? Семь тысяч лет это не пятьдесят тысяч, но какую-никакую разницу я бы увидел. А ее нет! Совсем нет, врубаешься? И Полярная на месте!

Понять логику Юрика Витюня уже не пытался. Ясно было только одно: сейчас придется принять на себя еще один удар подлюки-судьбы. И суметь выдержать его, как штангу, пусть и с хрустом позвонков… лучше бы, конечно, без оглушительного пука, от которого покатываются зрители.

– Это не наш мир! – Юрик неприятно рассмеялся. – Похожий, но не наш. Отличающийся по времени, но не сильно. И в этом мире только-только начался бронзовый век!

– Чо? – спросил Витюня и заворочался. Под ложечкой внятно екнуло.

– Чо слышал. Возражения есть? Нет? Тогда принимаем как рабочую гипотезу. Вопрос второй: что нам делать?

– Идти.

– Куда?

– Ну туда же… по течению.

– Тебя что, о пень шарахнуло? – Юрик фыркнул. – Обломись. Что мы там забыли?

Витюня смолчал, не сумев найти ответ. А в самом деле, что? Но река все же давала хоть какую-то определенность – иди себе бережком, а там уж куда выведет. Почему бы реке не вывести куда-нибудь?

В голове тяжело, как камни, ворочались обрывки неоформившихся мыслей. Стучало в висках и отдавало в затылок.

Костерок прогорал. Рдеющие угли подергивались серым пеплом. Дунул ветерок, шевельнул ветки, колыхнул на лиственнице стропы парашюта и уже на последнем дыхании доструил до носа запах крысы. Юрик сплюнул и спросил:

– Тебе не жарко?

– Угу, – согласился Витюня, но телогрейку и треух не снял. Меньше мороки. А если пара лишних килограммов выйдет с потом, то тем лучше. Перед соревнованиями приходилось и по пять кило в бане сгонять, дело привычное.

– То-то и гляжу: перегрелся.

– Парашют снимем? – спросил Витюня, уходя от неприятной темы.

– Я уже пробовал. Ничего не выйдет. А жаль: палатку бы сделали.

– Можно дерево срубить.

– Вот этим? – Юрик ткнул пальцем в медный топорик, скривил лицо и снова сплюнул. – Попробуй. Дня на два работы. Да еще неясно, что это за дерево такое – может, какое-нибудь священное. Дохлых крыс зря не прибивают.

Снова помолчали. Потом Витюня спросил:

– Ты это давно?

– Чего?

– С парашютом прыгаешь.

– Не очень. Четыреста прыгов.

– Чего?

– Ну прыжков. Меня уже обещали инструктором взять. Работа не пыльная: пристегнулся к «чайнику», поддал ему легонько коленочкой – полетели… По выходным хорошие бабки. Ну и вообще лафа.

– А-а, – сказал Витюня, неловко массируя виски. – А так чем занимаешься?

– Торгую с лотка. Раньше в политехе учился, да бросил. Очень кушать хочется.

– Чем торгуешь-то?

– Дамской амуницией. Трусики там, комбинашки прозрачные, бюстгальтеры. – Юрик хихикнул. – Деликатный товар, в общем. Примерить даю.

– А-а.

– Ничего работа. Но надоело. В пять утра за товаром едешь, материшь демократов с их рынком, вечером бабки считаешь – материшь коммунистов. Шиза, раздвоение личности. Если босс в долю не возьмет – уйду на хрен в инструкторы…

– А что, обещал взять?

– Обещал.

– А-а. – И Витюня посмотрел на Юрика с уважением.

– Чего «а»? Давай решать, вот что. Я так считаю: разделяться нам не резон. Согласен? – Витюня кивнул. – Чапать вниз по реке смысла не вижу. Это успеется. Кстати, лучше уж плыть, чем идти. Плот сделаем…

– Там пороги, – перебил Витюня.

– Тогда тем более успеется, – категорически заявил Юрик, не давая опомниться. Витюня только изумлялся тому, как быстро и без его участия решаются вопросы. – Ну, потопали, только потихоньку. Я быстро не могу.

– Куда?

– Туда, где я стадо видел. Пора вступать в контакт с аборигенами. Может, пожрать раздобудем. Только оружие не забудь. Аборигены, они, знаешь, бывают всякие…

Это Витюня и так уже знал.

Глава 9

Их глаза словно свечи,

Зубы шила острей…

А.К. Толстой

Вверх-вниз, вправо-влево. Вьется тропа, как вьются все тропы в горном поясе. Старики рассказывают, что даже в лесистых землях равнинных людей с заката не бывает прямых путей. Пойдешь прямо – тут же застрянешь в буреломе, упрешься в озеро либо угодишь в болото. В степях, что лежат на закат и полудень, – там да, бывают. Наверное, это ужасно скучно – все время идти прямо и видеть перед собою равнину на полдня пути. Никаких неожиданностей, ну разве что вспорхнет из-под ног степная птица или порскнет заяц. Так и здесь заяц может порскнуть, эка невидаль.

Юмми улыбнулась и, тотчас погасив улыбку, покосилась на воинов: не увидел ли кто? Нет, кривые тропинки лучше. Жаль только, что они не так скоро выводят к цели…

Отряд шел второй день. Двенадцать воинов Волка дал вождь Ур-Гар, выслушав мудрого чародея Мяги. Двенадцать лучших воинов. Да еще велел не чинить препон воинам Земли – это еще пятеро и тоже не худшие. Сильный отряд. Кто бы ни были двое пришлецов из Запретного мира, участь их незавидна. Это решено. Даже Растак не возразил, хотя плосколицые еще и не думали убираться в свои болота и каждый воин был на счету. Хоть и выразился крепко вождь, помянув в сердцах нечистых духов, однако еще не ослаб разумом, согласился с больным дедушкой, сам предложил в провожатые Хуккана. Горяч вождь и непреклонен, но умен. Хуккан опытен в битвах и походах, никто лучше его не умеет распорядиться облавой, и обычаи Волков ему ведомы, не раз ходил к ним. Да и само имя его означает «волчище». Такому от соседей уважения куда больше, чем сопливому мальчишке, посланному вместо занемогшего старика. Хуккан, конечно, сильно помог – вождь Волков, выслушав, долго не думал.

А еще вернее помогло другое. Не успел Ур-Гар дать пренебрежительный отказ, заявив, что племя Волка чтит Договор и само расправится с незваным пришлецом, как прибежали двое из отряда, высланного на упомянутую расправу, с ужасной вестью: неуязвимый для стрел пришлец, обладающий сказочной силой, побил восьмерых невиданным оружием, спастись удалось только им двоим… Видно было, что оба напуганы и бежали, как побитые собаки. И хотя позднее выяснилось, что убитых только трое, один ранен тяжело, а четверо точно выживут, хотя вождь ничуть не поверил болтовне о непобедимости чужака и при всех назвал трусов трусами – все-таки новый отряд, пустившийся в погоню, состоял из сильнейших бойцов и помощь людей Земли не была отвергнута.

Это хорошо. Ослабевшему племени надо дружить с сильными соседями, а дружба всегда покупается ценой помощи, особенно если беда вызвана ошибкой своего же чародея, не чужого…

Юмми вздохнула. Плох дедушка, вчера утром едва мог говорить и все же шепнул через силу: иди. Как-то там за ним ухаживают? После битвы с плосколицыми раненых множество, бабки-травницы сбиваются с ног, да и побаиваются дедушку, как все. Без слова вождя вряд ли кто вызовется ходить за больным, а вождь сам ранен, и дел у него выше дыма… Дедушка, миленький, выздоравливай! Как же я буду без тебя?

Слеза-злодейка не вовремя выступила и задрожала в уголке глаза – Юмми сердито сморгнула ее. Все-таки трудно прикидываться мальчишкой. Помочиться – и то приходится отставать от отряда под разными предлогами и прятаться за кустами. А как иначе, если дедушка велел притворяться? Ему видней. Понятно почему: он не хочет, чтобы дядя Ер-Нан стал чародеем. А она, Юмми, ничуть не хуже дедушки находит, открывает и держит Дверь. Вчера все это видели. Даже Шанги, чародей с той стороны, улыбнулся и похвалил.

Почему нельзя быть нормальной девушкой, играть со сверстницами, плести венки, работать в поле, как все? Пригубив хмельного меду, плясать до упаду на праздниках? Обсуждать молодых парней – кто остановит свой выбор на тебе, когда придет время заневеститься? Оно уже пришло, как приходит для всех по пятнадцатой весне, а замужем не бывать – ну кто решится взять за себя воспитанницу колдуна? Были бы живы родители – тогда, конечно, иное дело…

И вовек не носить девичьих украшений: самоцветных ожерелий, ниток речного жемчуга, медных браслетов с насечкой, тонких лепестков-подвесок из ковкого золота. А носить облысевшую от времени меховую накидку и – по особым случаям – страшную харю-маску, отпугивающую злых духов. Вряд ли хоть раз в жизни посчастливится родить сына или дочь, с искрящимся счастьем юной матери поднести к груди свое дитя…

Так лучше для племени, не раз говорил дедушка. Он мудрый. И она слушалась дедушку во всем, хотя ей совсем не хотелось быть чародейкой, притворяющейся чародеем. Отсекут священным ножом мизинцы на обеих руках… это страшно и, наверно, очень больно. Тогда уже совсем станешь колдуньей, никто с тобой не поговорит иначе как по делу. Зря дедушка не хочет, чтобы после него чародеем стал дядя Ер-Нан – ну чем он плох? Ведь можно будет ему потихоньку помогать, если сам не справится, разве нет?..

Трудно девчонке с раннего детства изображать мальчишку, почти немыслимо. Даже если жить не в деревне, а на отшибе за ручьем, всему племени глаза не отведешь, сколь ни старайся. Вон и Хуккан нет-нет да и взглянет на «внука чародея» с любопытством и подозрением. Спасибо, что молчит, а мог бы спросить при всех, нарочно не поверить ответу и под хохот мужиков потребовать доказательств мужского естества. Этого не хватало!

Юмми сердито шмыгнула. Ладно, что воинам в походе некогда заниматься чепухой, а то бы…

До места, где незваный пришлец в одиночку побил отряд Волков, шли спрямляя путь, дальше двинулись по следу. Чужак не петлял, не пытался запутать погоню, как в надежде уйти от расплаты сделал бы всякий повздоривший с хозяевами этого края. Две кудлатых собаки, уразумев, что от них нужно людям, вывалив на жаре красные языки, уверенно вели отряд по следам, кое-где заметным и наметанному человеческому глазу, не то что собачьему носу. Никто не остался на бугре, где был побит первый отряд, лишь постояли недолго над мертвыми и дали напиться раненым. Скоро Ур-Гар пришлет им кого-нибудь с носилками, а у воинов иная забота. Куда бы ни ушел чужак, хотя бы и к крысохвостым, лучшие бойцы будут преследовать его до конца и убьют, конечно. Иначе не должно быть.

Иначе не будет, несмотря на то что крысохвостые – дикое отребье, знать не знающее Договора. Враги. И язык-то у них чужой, никто его не понимает. Дедушка рассказывал, что три поколения назад большая открытая долина, лежащая на закат от земель Волков, принадлежала племени, ведущему свое начало от праматери-Куницы. Беда обрушилась на племя внезапно, как подтаявший снег с еловой лапы. Не ближние соседи – многочисленные свирепые пришельцы из закатных краев, вызывающие омерзение своей привычкой украшать одежду и даже боевые щиты бахромой из крысиных хвостиков, напали внезапно. У пришельцев было хорошее оружие, им были ведомы военные хитрости, а в битву они бросались со свирепостью диких зверей. Немногие уцелевшие в страшной резне, найдя спасение и приют у соседей, в один голос утверждали, что чародеи племени успели обратиться за помощью в один из соседних миров, и помощь была оказана. Что толку! Крысохвостые все равно намного превосходили числом защитников долины, и участь Куниц была решена в какие-нибудь полдня. Племя перестало существовать, его земли и стада были захвачены, урожай с тех полей, что чудом остались невытоптанными, пропал зря – пришельцы ценили лишь скот, не понимая силы брошенного во взрыхленную почву зерна.

Освоившись в захваченной долине, уверовав в то, что бить племена горного пояса легко и приятно, крысохвостые вскоре сумели одновременно ударить на восход и полуночь, нарушив границы сразу трех племен: Волка, Медведя и Горностая. Однако же урок, преподанный беспечным Куницам, кое-чему научил их соседей. Три племени, испокон веков ссорившиеся, иногда и до драки, из-за спорных пограничных участков, умевшие считаться обидами, нанесенными их прадедам и прапрадедам, пересилили междоусобную вражду и, заключив временный союз, призвали на помощь ближних соседей. Племя Земли не отказало в помощи. Два родных брата дедушки ходили с большим отрядом в поход на крысохвостых и оба вернулись мертвыми на носилках. В великой битве, стоившей обеим сторонам неслыханных потерь, крысохвостые были разгромлены и бежали. Тут бы и добить их, вымести чужаков обратно в их степи, отомстить за погубленных людей своего языка – ан нет. Вожди заспорили. Племя Куницы навсегда перестало существовать – кому же достанутся их земли? Долина широка и ровна, как ее делить, чтобы не было обид? Призванные на войну союзники громко требовали своей доли – не земель в долине, с которой их племена не граничили, а кусков владений соседей, подвергшихся нападению! Указывали на то, что соседи за счет крысохвостых вознаградят себя сторицей, кричали, что пролитая кровь требует награды и возмещения, наконец напомнили о прошлых обидах…

Союз рассыпался, как высушенный на солнце песчаный ком. Дальние союзники отпали. Племя Горностая, меньше других пострадавшее от натиска крысохвостых, наотрез отказалось продолжать войну.

Крысохвостые опомнились. Поход, с большим опозданием начатый против них вождями племен Волка и Медведя, оставшимися верными союзу, не привел к успеху. Эх, знать бы точно, где у Куниц была Дверь, вызвать бы подмогу из иных миров!.. Случай небывалый, Договор молчит о том, как следует поступить иномирным соседям – но им был прямой резон вмешаться, ведь и самим когда-нибудь понадобится помощь… Вместе с отрядами воинов шли тщательно сберегаемые чародеи, заучившие наизусть путаные рассказы немногих спасшихся Куниц, но Дверь не нашли. Среди спасшихся не было чародеев…

Каждое племя ревниво охраняет тайну своей Двери. Захвати у соседа место, где блуждает, никогда не повторяя своего пути, невидимый проход в смежные миры, – и сразу сравняешь силы, ибо сосед не получит поддержки извне. Вот потому-то Дверь посменно охраняют испытанные воины, но поодиночке, а не толпой, чтобы не привлечь внимания чужих лазутчиков; вот потому-то соплеменника, совершившего тяжкий проступок, чаще всего наказывают смертью и никогда изгнанием. Вот потому-то добрая половина племени, в особенности женщины, лишь приблизительно знают, где искать Дверь. Раб, заподозренный в знании этой тайны, должен умереть, иначе, сбежав или отбыв до конца срок рабства, укажет сокровенное место соседям-недругам.

У иного племени две Двери в одной долине, но такое бывает редко. Немало удобных долин, вовсе лишенных Дверей, переходят в войнах из рук в руки и никогда не послужат родным домом для отделившейся кучки, пытающейся жить своим особым укладом. Дверь – это для племени все.

Спасение. Жизнь.

Будущее.

Нет Двери – и будущее туманно и тревожно. Но оказалось, что наличие Двери еще не дает права смотреть в будущее без страха.

И не зря Ур-Гар приказал немедля казнить смертью того ничтожного, что не убил чужака, едва тот высунул нос из Двери. Мало того что чужак явился из Запретного мира, так он еще сумел уйти, зная больше, чем надлежит знать чужаку. Ур-Гар суров, даже свиреп, само имя его напоминает рык волчины, отгоняющего слабейших от куска мяса, – но справедлив. Хорошо племени с таким вождем.

Долина Куниц так и осталась за крысохвостыми. С ними не вели переговоров, не торговали. До сих пор никто не выучил их языка. Попавшего в плен крысохвостого не оставляли в живых, а долго ли ему мучиться перед смертью, нет ли – то решали вождь и кудесник. Со временем опасные соседи утратили нахрапистый боевой напор, больших войн не затевали, но малые набеги ради угона стад и пограничные стычки случались постоянно. Ограбленные, в свою очередь, отвечали набегами, похожими на укусы. Юмми не знала, что Ур-Гар, вождь Волков, пытаясь организовать общий поход на крысохвостых, не раз посылал верных людей не только к Медведям и Горностаям, но и к Растаку, и к вождям племен Бобра, Лося, Ворона, Росомахи. Не знала она и того, что о том же самом бесплодно мечтал предшественник Ур-Гара.

Единый удар мог бы разом покончить с крысохвостыми, не знающими Договора. Если бы только удалось ударить всем вместе… Но нет полного согласия между племенами одного языка – и не будет. Пока есть Двери, всякое племя может без большой опаски поплевывать на соседей. Вон и люди Земли отбились от навалившейся с востока орды, выпросив помощь в смежном мире. То, что случилось с Куницами, бывает чрезвычайно редко. Слишком редко, чтобы вожди принимали это в расчет.

Очень плохо, если явившийся из Запретного мира чужак успел уйти к крысохвостым… Конечно, те дикари, скорее всего, убьют его так же верно, как это сделали бы люди правильного языка… но кто может знать точно? Нет, надо идти. И не просто идти – спешить. Даже в приграничье велика опасность угодить в засаду, ловко расставленную крысохвостыми, а уж в чужой долине – нечего и говорить. Одна надежда на внезапность, на то, что с чужаком будет покончено раньше, чем крысохвостые обнаружат и перебьют вторгнувшийся отряд…

Юмми молчала, сберегая дыхание. Воины Земли и Волка, дружески болтавшие о всякой всячине большую часть пути, теперь молчали как немые. Шли быстро, но сторожко, высылая вперед разведчиков. Лучники натянули тетивы, приготовив луки к бою. Пограничье… Самые опасные места. Здесь не шутят. Здесь Мать-Земля решает, кому топтать ее и дальше, а кому отправиться к предкам, оставив в могильном кургане ненужное более тело.

Семнадцать воинов и она, Юмми, топтали тропу след в след. Путь свернул влево от реки. Двое высланных вперед каркнули по-вороньи, в ответ подвыл волком Куха, вожак отряда. Нашли?

Нашли поляну и спадающую с верхушки большой лиственницы странную ткань невероятного огненного цвета, неизвестно для чего схваченную провисшими белыми ремнями. Предмет из Запретного мира… Он будет снят, хотя бы для этого пришлось свалить толстенное дерево, и сожжен дотла. Так сказал дедушка, а значит, так и будет. Но потом. Сначала нужно догнать чужака.

На стволе лиственницы – прибитая вонючая крыса. Так крысохвостые обозначают границы своих владений. Яснее всяких слов: мол, сунешься дальше – с тобой будет то же, что и с крысой.

Здесь чужак сидел у костра, совсем недавно. Хуккан сдул пепел с еще горячих угольков. А один ли был чужак? Вот примятое место, а вот еще одно, побольше… Двое! На краю поляны нашлись следы обоих – очень разные, но ни у Волков, ни у крысохвостых таких следов не бывает. Значит, дедушка не обманулся в худших подозрениях – чужаков действительно двое. Здесь, на этой поляне, они встретились. Отсюда они пошли вместе…

Один из них хромает. Это хорошо. Тем легче настичь.

– Вперед идите, – негромко сказал Куха двоим соплеменникам. Волки хорошо знакомы с повадками крысохвостых, им и вести разведку. А о том, чтобы дозорные хорошенько смотрели по сторонам, Куха не сказал – незачем зря колыхать воздух. Если и есть где-то беспечные люди, то только не в племенах, граничащих с крысохвостыми. Беспечный рожден, чтобы тешить врага, спускающего из-за куста тетиву, больше он ни на что не годен.

Но нет времени красться по-лисьи. Рейд во владения врага будет дерзок и стремителен, словно внезапный удар копьем. И так же молниеносно надо уйти, свершив необходимое.

В овражке спрятали тощие котомки с лепешками и сушеным мясом – походной пищей воинов. Легкий, но излишний груз. Обеих собак, шикнув на них, увели с поляны и привязали к деревьям. Четвероногие братья Волков умны, натасканы на охоту, но в набеге от них больше шуму, чем проку. Пусть полежат здесь.

Шаги дозорных перестали быть слышны. Куха в сомнении вертел головой, склонял ее набок, слушал тишину. Воины забыли дышать. Кивок – все в порядке, можно идти, вернее, неслышно бежать по горячему следу.

Скоро… Теперь уже очень скоро.

Глава 10

И не могло нам в мысль уже прийти

Искать спасенья в бегстве бесполезном.

А.К. Толстой

Прямо посреди вытоптанного стадами поля нелепым чирьем одиноко выпирал невысокий крутой бугор, сложенный красно-черным гранитом. Пояс гор, раскинувшийся вширь где на пять, а где и на десять дневных переходов, в длину же никем не измеренный, любит пошутить: то нагромоздит скопище лесистых сопок, прижавшихся друг к другу тесно, как опята, то воздвигнет одну, но неприступную кручу, а то и смилостивится над людьми, раздвинет горы вокруг уютной долины – но и тут пошутит по-своему: возьмет да и вытолкнет из мягкой земли гранитный кулак высотою в десять, а то и двадцать человеческих ростов.

Каменный взгорбок был стар, ветры, вода и корни сумевших прорасти и выжить на граните сосен расширили трещины, раздвинули огромные валуны. Некоторые скатились к подножью, другие еще держались, заклинив друг друга, образовав естественное укрытие, очень пригодное для того, чтобы прятаться от стрел.

Этим и занимались восемнадцать человек, вовремя успевших укрыться меж глыб. Нет, всего семнадцать… Один не добежал, ткнулся носом в траву с засевшей в затылке стрелой, подергался и замер. А стрелы летят… Не с одной стороны – со всех четырех, так что трудно укрыться даже в нагромождении глыб. Вот еще один из укрывающихся судорожно дернулся, получив стрелу, а куда получил – издали не разглядеть.

Солнце палило. Время перевалило за полдень. В такую погоду лежать бы на пляже, потягивая холодное пивко, да время от времени окунаться…

Отряд человек в полсотни растянулся широким кольцом. Лучники не спеша выцеливали прячущихся. Круглые щиты, отороченные по низу странного вида шнурками, висели у лучников за спиной, не мешая гнуть луки. Шевельнулось что-то между камней – тявкнули тетивы, стрелы кучно пошли послушными дугами. Успел ли укрыться неосторожный – неясно…

Кажется, не успел.

Ответных стрел не было. Высунься кто из укрытия – тут и смерть безумцу. Вначале осажденные пробовали отстреливаться, затем затаились, будто и нет их. Но готовы выскочить разом, чуть что.

Медленно-медленно сжималось кольцо.

В низкорослом ольховнике, прячась в зеленеющем подросте, лежали двое. Один, одетый в кричаще-красное и оттого старающийся как можно плотнее вжаться в планету и не маячить, шепотом спросил другого, не по сезону облаченного в валенки, драную телогрейку и треух:

– Ну, что там?

– Все то же, – низко пророкотал Витюня. Шепотом он говорить не умел. – Из луков стреляют.

– Да тише ты!

– Я и так тихо. Сам не дергайся.

– Слепень в шею кусает, сволочь…

– Потерпишь.

– Это ты потеешь, вот они и летят на запах. И клещей в этих кустах, наверно, как блох в дворняге…

– Угу.

Юрик заворочался.

– Ты не молчи, ты говори, что там делается. Мне же не видно.

– Нечего в красном ходить… – От раздражения, неостановимо вырастающего, как цунами в бухте, Витюня сделался разговорчив. – Во! Еще одному попало. Сверху. Вон тот гад стрелы вверх пускает. Умелый.

– Как минометные мины?

– Во-во. Тем, что на бугре, каюк, я думаю.

– Блин, посмотреть бы… разобраться…

– Лежи.

– Я и лежу.

Юрик медленно потянул руку к шее, но слепень был начеку и с низким гудением дал деру. Понятно, только на время.

– Сволочь…

Витюня не обратил внимания. Он во все глаза смотрел, как воинственные дикари со щитами, отороченными – теперь в этом не было сомнений – не чем иным, как крысиными хвостиками, все теснее сжимают кольцо вокруг гранитного бугра. Стрел они не жалели, по-видимому собираясь напрочь истребить прячущихся за камнями.

Но почему?! Зачем?..

От удивления даже перестала болеть голова.

Бред, бред!!

О чем бы ни болтал прилегший рядом трепач, какие бы вольные домыслы он ни строил, Витюня больше привык доверять здравому смыслу. Но как раз здравый-то смысл и отказывался воспринимать происходящее!

Сначала было плохо. Совсем плохо. Потом вроде стало чуть-чуть лучше, потому что нашелся этот болтун с подвернутой лодыжкой и хотя бы стало с кем поговорить, но почти сразу после этого сделалось еще хуже, чем было. Нелепые фантазии торговца бюстгальтерами подтверждались. Дикая страна, дикие нравы… Не успели Витюня с Юриком кое-как дохромать до этой обширной плеши среди лесов и обогнуть ее краем леса (идти по открытому пространству не решились), как позади завыли и завопили в полсотни глоток, и Юрик шепнул, что не худо бы затаиться и понаблюдать.

Завел болтун. Все-таки надо было идти берегом реки. Или нет?..

Меньший отряд дикарей, как мрачно заподозрил Витюня, шел, вернее, бежал по их следам с намерением настичь и в азарте погони, а может быть, и по холодному расчету, рискнул выбежать на открытое. Тут-то его и ждали. Тут-то неведомых преследователей и взяли в кольцо вот эти… с хвостами. Знамо дело, тоже дикари, но какие-то другие. И пошло-поехало…

Как дикарская засада не заметила двоих, пробирающихся вдоль опушки, – то неизвестно. Не заметили, ну и слава богу.

Юрик не утерпел, поднял голову и раздвинул листву.

– Уберись, – прогудел Витюня.

– Не уберусь. Они сюда не смотрят.

– Когда посмотрят, поздно будет, – и Витюня гугукнул от удовлетворения. Фраза получилась отменная, как в кино. Наверное, оттого, что прекратилась мигрень.

– Я вот что думаю, – сказал Юрик. – Те умники так и будут сидеть за камнями? Их ведь эти уроды перебьют. Подойдут на бросок и кинутся. Стрелков для прикрытия у них хватит.

Витюня промолчал. Главное, пока дикари не пригляделись как следует к ольховнику, не придется снова лезть в драку, а в тактике дикарских потасовок разбирайся кто другой. Одни дикие истребляют других диких – и пусть себе. Разрешается. Им даже полагается истреблять друг друга, если верить этому, как его… Робинзону. Может, они еще и людоеды к тому же… А что, запросто!

Витюню слегка замутило. Ну вот что, ребята, друг с дружкой – это уж как хотите, дело ваше, а если удумаете насчет меня, так имейте в виду: я против! Башку снесу.

– Если они не дураки, то попробуют прорваться, – не пожелал уняться Юрик. – А куда, знаешь?

– Ну?

– Сюда. В этом месте лес к ним ближе всего. Как раз на нас и выскочат. Понял, что надо делать?

– Что?

– Блин!.. Отползать!

– Зачем? – удивился Витюня.

– Жить надоело – оставайся, – великодушно разрешил Юрик и отчего-то сплюнул в прошлогоднюю листву. – А я пополз.

Осуществить свое намерение ему не удалось. Витюня увидел, как прячущиеся за валунами внезапно вскочили, заорали, пустили стайку стрел, отчего трое или четверо осаждавших бугор ткнулись в траву, и, отстреливаясь на бегу, со всех ног припустили к лесу. Больше того, прямо к счастливо найденной Юриком незаметной лежке!

Материться Витюня не любил с детства и ухитрялся обходиться без словесного допинга даже на стройке. Иное дело, конечно, ежели штанга не пошла – тут покорячишься, покорячишься под нею, да и бросишь гадину. Хорошо еще, если обойдется без членовредительства, а все равно хребет трещит, связки ноют, глаза выскакивают и в ушах гудят ростовские перезвоны. Вот тут-то не грех облегчить душу, и то лучше матюкнуться про себя – никто ж, и тренер тоже, не виноват, что нет у тебя настоящего таланта к железу. И штанга не виновата. А немногочисленные зрители и подавно.

Но сейчас Витюня невольно завернул такое, чего сам же устыдился бы впоследствии, будь текущий момент чуть-чуть поспокойнее.

На скулах сами собой заходили желваки. Рука крепче стиснула лом. Ох, опять…

– Это даже не мазохизм, – дрожким шепотом сообщил Юрик, уловив движение лома. – Это суицид. Лежи!..

Уползать кустами было поздно. И Юрик, как видно, это понял, поскольку прекратил отползание и молча потянул к себе копье. Витюня только покосился. Много он тем копьем навоюет, дохляк. Но пусть берет, не жалко. Может, не даст порубить себя на шашлык, пока пойдет разборка с остальными. А разбираться, как видно, придется…

За камни спряталось семнадцать. На прорыв дикари без крысиных хвостов пошли уже в количестве четырнадцати – троих потеряли от стрел в ненадежном укрытии. Теперь их оставалось не больше десяти. Разметав цепь стрелков, они что есть сил драли к лесу. Те, другие, что с крысиными хвостами, вопя, мчались наперерез справа и слева, гнали бегущих по пятам, выцеливая на бегу. Один дикарь, мелкий ростом, отстал. Подросток, наверное. Сейчас его…

– Не уйдут, – сообщил Юрик, отводя мешающую ветку. – Как раз тут их и зажмут как миленьких. И мы не уйдем… Япона мать! – ахнул он, когда стрела показала жало из груди враз запнувшегося на бегу дикаря – не маленького, другого. – Видал, а? Насквозь! Ох, перебьют их всех…

Зло сопя, Витюня привстал на одно колено. Ранка на боку напомнила о себе уместной болью, и на какое-то время он перестал себя контролировать. Мало того, он и не желал этого!

С хрустом, с треском ветвей, с топотом и воплями вломились в ольховник преследуемые и преследователи. Навстречу им грянул яростный рык, немного похожий на медвежий, но куда более грозный, и из кустов проворно рванулось нечто темное, большое, а вслед за ним – поменьше и красное. И если второе существо – или враждебный дух? – всего лишь орало что-то на чужом языке, срываясь на визг, то первое, неудержимо проламывающееся сквозь кустарник, рычало совершенно не по-человечески, свирепо и страшно.

* * *

В последний момент Юмми успела-таки метнуться вбок, избежав удара пущенного сильной рукой дротика, и не с криком, свидетельствующим об удаче, – с жалобным всхлипом нырнула в ольховник. Скорее, скорее продраться, пока не окружили, и бежать, бежать…

Она не понимала, как это случилось. Может быть, крысохвостые раньше их выследили чужаков и ловили посланный вдогон отряд на приманку? Может быть, их лазутчики шныряли по земле Волков и, обнаружив спешащий к границе отряд, каким-то образом сумели сообщить о нем своим сородичам? Юмми не знала, не знала…

Ошибкой было выходить на открытое. Куха искал успеха в дерзости и за дерзость поплатился. Сначала не осталось ничего другого, как бежать под стрелами к единственному укрытию посреди поля. Потом, когда стало ясно, что укрытие не спасет, пришлось прорываться сквозь цепь стрелков и бежать к лесу. Разве девчонка сможет бежать наравне с воином? Она отставала и отставала, каким-то чудом была пока жива и даже не ранена, но еще ничего не кончилось, надо не дать снова замкнуть кольцо, вырваться, уйти, потеряться в лесу…

Куха что-то кричал – она не понимала. Бежать, бежать… Что она, девчонка, может выставить против копий, мечей и топоров – коротенький медный нож? И зачем дедушка заставил охотиться на пришлецов? Вон чем обернулась охота. Да крысохвостые сами убьют всякого, кто к ним сунется, будь он из какого угодно мира, включая Запретный!..

Она не успела даже вскрикнуть, когда мимо нее, легко проламывая коридор в ольховых зарослях, с проворством вскочившего с лежки кабана пронеслось нечто громоздкое и до жути человекоподобное. Волосатый куль, громадный зверочеловек, одержимый злыми духами, встречается очень редко и еще реже нападает на людей, предпочитая убегать от охотников. Вдобавок куль громко свистит – а это существо, вырвавшееся из кустов, ревело низким голосом, да еще как! И сразу вслед за ним, что-то вереща, выскочил вооруженный копьем человек в небывало красной одежде, словно облитый ею с ног до шеи.

Далеко не сразу Юмми поняла, что эти-то двое и есть искомые пришлецы из Запретного мира. По правде говоря, в первые минуты размышлять ей было некогда. Уйти не удалось, крысохвостые успели отрезать путь бегства, и теперь на опушке леса среди стволов стройных сосен и черных берез, кустов ольхи, колючих сухих стеблей прошлогодней ежевики кипела отчаянная битва.

Не так уж много врагов успело вклиниться в лес, заставив воинов Земли и Волка принять бой; в первые мгновения силы были примерно равные. Но в помощь проворному авангарду крысохвостых, оглашая поле мерзкими для уха людей Земли боевыми воплями, спешно подтягивались остальные. Судьба отряда была решена.

Вернее, была бы. Если бы не подмога, которую никто не ждал, о которой никто не просил и в действенность которой никто поначалу не поверил. А зря.

Все-таки первый из чужаков оказался человеком, а не лохматым кулем, но таким человеком, о которых разве что поется в песнях и рассказывается в былях о подвигах древних героев, а в жизни они уже не встречаются.

Длинная прямая палка в его руках, по-видимому, обладала волшебными свойствами – сбитые ею враги отлетали, как щепки от сухого дерева, когда его рубят топором, и больше не поднимались. На каждого крысохвостого богатырь тратил не более одного удара. Щиты, сплетенные из прутьев и обтянутые кожей, не помогали – Юмми видела, как одного врага, наседавшего особенно рьяно, силач проткнул своей волшебной палкой вместе со щитом, по обычаю крысохвостых отороченным отвратительной бахромой. В густом подлеске враги не могли как следует орудовать копьями, зато волшебная палка летала птицей и лесной подрост был ей не помеха. Подобраться к богатырю для удара топором или коротким мечом оказалось и вовсе невозможным. Крысохвостые заранее побросали бесполезные при погоне в лесу луки – тем лучше!

Не будь врагов так много, сражение окончилось бы в несколько мгновений. Но этих мгновений с лихвой хватило, чтобы отставшие крысохвостые успели достичь леса и вмешаться в битву.

Пятеро на одного…

Треск… Многоголосье криков… Стоны… Частый звон меди о медь… Удары, удары… Предсмертный хрип…

Юмми подхватила с земли обломок копья, только что с треском переломленного пополам волшебной палкой могучего чужака, сумела кольнуть запутавшегося в подлеске крысохвостого. Только кстати случившаяся ветка помешала тому с одного удара раскроить голову нахальному мальцу, сунувшемуся в мужское дело, – боевой топор-клевец скользнул вбок, сдирая ольховую кору. Юмми сумела ударить еще раз – под круглый щит, отороченный мерзким украшением, и, наверно, угодила острием обломка в пах, потому что воин взвизгнул, как визжит укушенная в драке за кость собака, и с воем повалился в заросли.

Юмми не успела осознать свою победу и впоследствии не гордилась ею, как непременно гордился бы парнишка, которого ей приходилось изображать. Мальчишка ее лет, опомнившись, почти наверняка добил бы вопящего, катающегося от нестерпимой боли, бросившего оружие врага – хотя бы для того, чтобы избежать упрека со стороны старших. А может быть, и для того, чтобы великодушно прекратить ненужные мучения побежденного противника. Мать-Земля благодарно впитывает кровь, но не жалует чрезмерно жестоких. И мальчишка хвастался бы победой перед завидующими сверстниками…

Вскрикнув или молча, кто как, падали в беспорядочной свалке свои и чужие. Падали, падали…

В подлеске бой разбился на несколько стычек. Куха, Хуккан и еще три-четыре воина держались вместе, прикрывая один другого. Крысохвостые кидались на них, как остервенелые псы.

Упал один из воинов, насквозь пронзенный копьем… Хуккан отмахивался тяжелым топором, более пригодным для рубки деревьев, но послушным в руке сильного воина, ревел страшным голосом и пугал наскоками, но не мог напугать. Куха отбивался левой рукой, а правая висела как плеть.

Одиночки, потерявшие в сумятице схватки локоть боевого товарища, были обречены. Вот одного, пустившегося в бессмысленное бегство, уложили палицей. Вот враги в два меча добивают сбитого наземь молодого Волка, вцепившегося зубами в икру вопящего благим матом крысохвостого…

Ничего необычного не происходило на краю леса: хозяева долины умерщвляли соседей-недругов, опрометчиво вторгнувшихся в их владения. Так всегда было и всегда будет. Разве воины Земли всего-навсего вчера не навалили горы тел плосколицых? Невозможно сосчитать, сколько раз происходило одно и то же с разными вариациями и одним смыслом, таких чисел просто нет в человеческом языке. Для счета не хватит ни звезд на небе, ни волос на голове. Может быть, только река, если разбить ее на капли, даст истинное число. Но ведь река течет, и старые мириады капель сменяются новыми…

Пусть так. Пусть убийство воинственных чужаков привычно, как восход солнца, и никто не ведет бесполезный счет битвам и стычкам. Пусть так и надо, но подите объясните это истребляемым. Сейчас Юмми больше всего хотелось крикнуть: «Не надо! Зачем?! Вы слышите, я не хочу!!!»

И, проснувшись, посмеяться над ночным наваждением, недоброй шуткой легкомысленных духов сна.

Нет, все-таки этот бой отличался от бесчисленного множества других. Никогда еще в схватку не вмешивались люди, столь не похожие ни на Волков, ни на крысохвостых, и уж меньше всего на людей Земли. Никогда еще удары неведомого, явно колдовского оружия не были столь сокрушительными!

Медь мечей и топоров звенела, споря с чудесным оружием, и не могла переспорить. Богатырь с волшебной палкой, невысокий ростом, но имеющий чрезвычайно мощный торс, крушил крысохвостых направо и налево. Его помощник, а может быть, и раб, одетый, словно облитый, во все красное, неловко, но яростно орудовал копьем, прикрывая богатырю спину. Оба кричали, и их крик не походил на боевой клич ни одного из известных Юмми племен.

Впоследствии Юмми не смогла, как ни старалась, восстановить подробности схватки. В памяти остались лишь обрывки: наседающий приземистый крысохвостый, чье-то залитое кровью лицо, распяленный в мученическом крике рот, мелькание волшебной палки и удары, удары…

Вдруг не стало страха. Осталось лишь громадное удивление: она еще жива! Куда-то исчез тот гнусный, что наседал на нее с мечом, смеясь над зажатым в ее руке обломком копья. Кажется, его ухитрился проткнуть странный чужак в красной одежде… И врагов вроде бы становится меньше…

По-прежнему пятеро на одного. Но разве это много, когда от соединенного отряда воинов Земли и Волка осталась лишь она, Хуккан да израненный Куха, а на их стороне могучий союзник с волшебным оружием!

Свершалось небывалое: израненная мышь грозила горностаю. Уцелевшие крысохвостые разом, как по команде, отпрянули, больше не рискуя попадать под неведомое смертоносное оружие. Заминка длилась не дольше нескольких мгновений. Затем, тяжело дыша, богатырь взметнул над головой волшебную палку и сделал шаг вперед – один, другой…

После третьего его шага крысохвостые побежали.

Глава 11

Вы параллельны ко всему,

А я, напротив, вертикален!

А.К. Толстой

– А классно мы их сделали! – в который раз похвастался Юрик. Он никак не мог успокоиться, сучил лапками, подсигивал на месте, и глаза его горели.

– Ничего не классно, – тяжко вздохнув, возразил Витюня. – А я еще тех побил…

– Каких еще «тех»?

– Ну, которые утром…

– Запиши в послужной список, – фыркнул Юрик. – По-моему, у них это дело в почете.

– Какое дело? – не понял Витюня и заморгал. – В список заносить?

– Ох, не могу я с тобой… У них и письменности-то, наверно, никакой нет. В почете черепа крушить, понятно?

Повинуясь безотчетному желанию, Витюня запустил пятерню под треух и пощупал макушку. Вспотела, а так ничего… Череп пока в порядке.

Нет, все вышло не так уж плохо, во всяком случае, трое оставшихся в живых аборигенов не сделали попытки причинить вред ни ему, ни Юрику, чуть только уцелевшие обормоты с крысиными хвостиками на щитах что есть духу дернули через поле. Тем не менее Витюня не бросал наскоро обтертый травой лом и вообще держался настороже. Мало ли какие у местных дикарей понятия о благодарности. Подкрадутся сзади и угостят топориком по головушке – с диких станется. Ежу понятно: эти гнались за ним да за Юриком, пока не угодили в засаду…

Поди еще разберись, на той ли стороне они с Юриком вступили в драку! Как-то так само получилось… Может, и не на той стороне – а только нечестно это, когда пятьдесят против восемнадцати, да и от крысиных хвостов на щитах нехорошо мутит. Вон он валяется, переломленный ударом лома щит с гнусной бахромой, и вонь от него, как с помойки…

Сказать по правде, уцелевших аборигенов Витюня совсем не боялся. Один из них был изрядно посечен и едва держался на ногах, второй, рослый и сильный мужик средних лет, выглядел лучше, но Витюня не сомневался, что в случае чего легко с ним справится. Третий и вовсе пацан. Нет, напасть в открытую они не решатся…

Если бы не трупы, драка принесла бы облегчение. А так – и не поймешь, герой ты, преступник или просто жертва обстоятельств. Сволочи туземцы – выбрали для своих разборок такое место, что не вмешаться было никак невозможно. Это скольких же пришлось завалить ломом?.. Кошмар!.. Да и парашютист сгоряча сунул кому-то копьем прямо в пасть – и попал. Родственная душа, подельник, будущий сосед по нарам…

Хотя, если парашютист не врет насчет прямого попадания в иной мир, нары – дело не скорое.

Трупы валялись повсюду. Один даже стоял, заклинившись меж двух ветвей.

– Да, – проговорил с нервным смешком Юрик, – хорошо сделал местный полковник Кольт, что еще не родился.

– Почему? – спросил Витюня.

– Потому что он уравнял бы шансы.

Пока Витюня напрасно морщил чело, пытаясь постичь сказанное, Юрик вывернул оба кармана комбинезона, осмотрел их с не меньшей тщательностью, чем старатель свой лоток, и, уцепив дрожащими пальцами одинокую табачную крошку, хищно принюхался.

– Курить хочешь? – посочувствовал сердобольный Витюня.

Юрик одарил его злобным взглядом.

– Водки хочу, – буркнул он. – Много.

– Зачем?

– Чтобы забыться.

Аборигены занимались чем-то странным. Ну, закусивший губу раненый сел у сосны, привалившись спиной к стволу, – это было понятно. Ну, второй туземец нажевал листьев пополам с корой и каким-то несусветным лыком примотал жвачку к ранам первого – это тоже было более-менее понятно. Но за каким лешим пацан обошел своих мертвецов, снимая с них что-то, а потом сбегал к горушке, где остались несколько его побитых стрелами соплеменников, Витюня не понял. Через полчаса бежавшие приведут сюда такую шоблу, что сотней ломов не отмахаешься! Драпать же надо!

Парнишка вернулся бегом, неся что-то в горстях.

– Амулеты, наверное, – неуверенно предположил Юрик в ответ на немой вопрос. – Он их с убитых снял.

– Зачем? – пробасил Витюня.

– Наверно, религия. Опиум для народа. Трупы-то им бросить придется. Ты смотри, как бы они к этим трупам не прибавили наши, у них, по всему видно, с этим делом просто…

– Я смотрю.

Три уцелевших туземца совещались на своем тарабарском наречии, поглядывая в сторону негаданных спасителей. При этом они жестикулировали и временами показывали то на Юрика, то на Витюню. Чаще на Витюню.

– Чего это они? – спросил Витюня.

– Ты им нравишься, – объяснил Юрик.

– Чем?

– Ты толще.

Витюня сердито засопел, но не нашелся с ответом.

– Кажется, пора налаживать контакт. – Юрик закряхтел, прочищая горло, прислонил копье к сосне и принялся делать жесты, по-видимому обозначающие миролюбие: прикладывал ладонь ко лбу и сердцу, сплетал пальцы и тряс получившейся фигурой над головой. – Эй, мужик! Курить есть? Да, ты, тебе говорю… Фрэндшип, блин! Бхай-бхай! Хинди-руси! Ты – Туй, я – Маклай, ферштейн?

– Замолкни, – сказал Витюня.

– Чего это мне молкнуть? Ты хочешь, чтобы нам кишки выпустили? Я – нет. Сейчас закорешимся с этими, потом легче будет. Пусть ведут к своим. Вождю валенки подаришь, он тебя советником сделает. С привилегиями. Гарем хочешь?

– Замолкни, – сумрачно повторил Витюня. – Ушибу.

– Не догонишь. Э! Гля, уходят… Вот гады.

– А мы?

– Блин! И нам пора смываться.

– Куда?

– Я тебе что, путеводитель? – огрызнулся Юрик и сейчас же просветлел лицом. – О! Ты гляди!..

Трое дикарей делали очень понятные жесты: звали за собой.

* * *

Только сейчас, когда все осталось далеко позади, Юмми наконец осознала очевидное чудо: потеряв пятерых из каждых шести, им все же удалось отбиться от крысохвостых! Больше того: победить их на их же земле, ибо тот, кто, спасая жизнь, пустился в бегство, побит, побежден и проиграл. Славная, но горькая победа.

Она сняла обереги-амулеты с убитых соплеменников и союзников. Один воин Волка, битый двумя стрелами, еще дышал, но его душа уже покидала тело. Юмми сняла оберег и с него. У Волков простые обереги, у всех одинаковые: просверленный волчий клык на тонкой жилке, носимый на шее. У людей Земли обереги разные…

Надо уходить, сохранив нечаянный горький успех. Если нельзя унести тела сородичей, надо хотя бы спасти обереги и совершить над ними погребальный обряд. Душа павшего последует за оберегом и, насытившись погребальной жертвой, легко и радостно отойдет к предкам. Без этого она, несчастная, будет скитаться, не находя покоя, а то и, озлобившись, начнет мстить нерадивым и трусливым соплеменникам. Жаль, что крысохвостым достанутся тела павших бойцов – но ведь без оберегов это только тела, не больше. Мертвые поймут и не обидятся.

К счастью, Хуккан, воин могучий и бывалый, получил в бою лишь несколько порезов. Он почти нес на себе израненного Куху. Раны вожака погибшего отряда Волков были не опасны, но глубоки, и крови вытекло немало. Куха был бледен, мычал, не в силах разлепить губ, и едва передвигал ноги.

Привлеченные запахом крови, жужжали слепни.

Двое чужаков из Запретного мира брели следом, причем оба набрали оружия. У того, что был облит шуршащей красной одеждой, неуместной для того, кто уходит от погони, помимо копья в одной руке, меча в другой и топора за поясом, за спиной висел еще и лук, а на плече болтался полный стрел колчан. Хотя и видно было по неловкой ухватке: не лучник. Второй, могучий, истинный спаситель, помимо своего страшного оружия, нес два копья и два топора, легко помещавшихся в огромных ручищах, способных, кажется, сдавить камень с такой силой, что из него потечет вода. Оба нещадно потели и мотали головами, мешая слепням кусаться. Наверное, в Запретном мире царит вечная стужа и люди бродят в холоде и мраке, питаясь чем придется и друг другом… Конечно, слабых съедают и остаются жить лишь самые сильные да еще колдуны…

Тот щуплый в огненно-красном наряде наверняка могучий колдун… Непонятно только, для чего он полез в бой, вместо того чтобы навести на крысохвостых обыкновенный морок? И почему прихрамывает? Может быть, его колдовство действует только в Запретном мире?..

Мог ли дедушка предполагать, что на долю внучки выпадет такая мука мученическая – решать? Конечно, следовало убить обоих, выполнив наказ, – но с какими глазами убивать тех, кто спас от неминуемой смерти? Хотя это еще как посмотреть… Не явись сюда чужаки, не было бы погони за ними, не попал бы отряд в ловушку… Но разве в том вина чужаков? Каждый, как умеет, защищает свою жизнь. Глупый еж фыркает, пугая, и сворачивается в колючий шар. Загнанный лось поворачивается к убийцам и насмерть бьет раздвоенным копытом. Маленький, но злющий лемминг набрасывается на стократ сильнейшего врага. Даже репейник, выросший не там, где надо, норовит уколоть того, кто ухватится за него, чтобы вырвать.

И вообще: как убить? Даже могучий Хуккан, поглядев в бою на неукротимую свирепость сильнейшего из чужаков, на его волшебное непобедимое оружие и небывалую силищу, покачал головой в ответ на немой вопрос. Нет, убить их пока нельзя. Незваные гости ведут себя мирно, покорно идут следом, ну и пусть идут. Если не нагонят крысохвостые, судьба чужаков решится не сейчас и не здесь – ее решат дедушка и вождь.

Молчали. Только терпящий боль Куха временами оглядывался на жителей Запретного мира с понятной смесью уважения, беспокойства и страха и каждый раз по-волчьи ворчал, скаля зубы.

На пограничной поляне вокруг прибитой к стволу лиственницы тухлой крысы по-прежнему вились мухи. Хуккан только зарычал от ненависти и потянулся к мечу, но поганить оружие, сшибая наземь отвратный тотем, не стал. По-прежнему с высоко вознесшейся кроны свисало чужое огненное полотнище в переплетении белых ремешков, озадачивая и пугая…

– Найдите собак, – прохрипел Куха.

Те сами дали знать о себе заливистым лаем. Тем лучше: если крысохвостые рискнут гнаться за остатками отряда по земле Волков, то, опасаясь засады, сперва вышлют разведку. Пусть-ка разведчики, послушав лай, вообразят, что ускользнувшие враги встретили подкрепление, и призадумаются. А может быть, крысохвостые, напуганные рассказами уцелевших сородичей о небывалом воине, и вовсе откажутся от погони…

Собаки рычали и кидались на Юмми и Хуккана, а при виде чужаков просто взбесились, но сконфуженно примолкли, чуть только Куха цыкнул на них. Умные псы у Волков, надо бы выменять одного-двух на развод. Только глупый упускает случай приглядеться к соседям и высмотреть, что у них не худо бы перенять.

– Домой! – прикрикнул Куха, своей рукой перерезав поводки, и обессиленно сел на опавшую хвою. – Домой, сказано! Фьють… Домой!..

Умные собаки умчались без лая. Солнечный диск еще не успеет коснуться вершин дальних гор, как они приведут подмогу. А то и раньше, если предусмотрительный Ур-Гар выслал вдогон еще один отряд. Выходит, судьбу чужаков будут решать Волки?

Юмми и Хуккан молча переглянулись.

Волки?

Ур-Гар и Мяги?

– Они не убьют их, – шепнул Хуккан.

Юмми кивнула в ответ:

– Не убьют…

Лишние слова. Юмми была уверена: Куха не слышал, – но догадался, забеспокоился… Если спрятать его в овраге, оставив запас пищи и воды, он не умрет до прихода своих, и совесть людей Земли будет чиста…

Это надо сделать. Иначе, если Ур-Гар, потерявший сегодня лучших воинов, не справится с гневом, его успокоит храбрец Куха или разумник Мяги. И вспыльчивый, но мудрый вождь задумается, как лучше поступить: уничтожить пришлецов, как велит Договор, или оставить их в племени как непобедимых бойцов, стоящих, может быть, не меньше, чем помощь из иного мира. Вождь не кудесник – что ему Договор? Хороший вождь заботится о своем племени и только о нем. Каждому понятно, как поступит Ур-Гар…

Но как же дедушка? Он прямо сказал: «Лучше погубить всех, чем нарушить Договор»… Всех? Все племя людей Земли?.. И без того прореженное нашествием плосколицых? Для чего же племя кормит чародея, если тот ставит выше судьбы племени какой-то Договор?..

Страшно сознавать, что дедушка ошибся. Такого еще не случалось ни разу, он видит дальше всех, он самый опытный, самый мудрый… Разве можно равнять с ним дядю Ер-Нана и даже самого вождя? Может быть, только чародей Волков Мяги равен ему если не опытом жизни, то острым умом… И все-таки на этот раз дедушка ошибся…

А если нет?.. Неужели и Мяги настоял бы на немедленном умерщвлении чужаков только потому, что они из Запретного мира? Неужели и он не соблазнился бы мыслью иметь в племени могучих, непобедимых бойцов?

И тогда – горе соседям!.. Беда ослабевшему племени Земли!

Чужаки переговаривались о чем-то на непонятном наречии. Судя по их настороженности, они не очень доверяли тем, кому спасли жизнь, но, кажется, не настолько, чтобы напасть первыми. Их можно увести к своим… можно! Хуккан сразу это понял. А там пусть вождь и дедушка рассудят, кто ошибся, а кто нет!

Хуккан принес из овражка спрятанные котомки, две из них повесил на плечо, остальные положил перед Кухой. Как бы невзначай уронив ладонь на рукоять топора, ждал кивка. Отвернувшись, чтобы нечаянно не встретиться с Кухой взглядом, Юмми положила перед раненым обереги его павших соплеменников. Покачала головой. Хуккан, убрав руку с топора, пожал плечами.

– Спасибо храброму народу Волков за помощь, – пророкотал он. – Люди Земли не забудут, как сражались с Волками плечом к плечу. Наш вождь пришлет Волкам богатые подарки, чтобы жены и дети тех, чья кровь пропитала землю крысохвостых, всегда имели пищу и место у очага. Теперь мы должны идти, прощай!

Юмми видела: Куха все понял. Понял и то, что союзникам сейчас было бы удобнее всего разрубить ему голову и свалить вину на крысохвостых, вместо того чтобы уводить чужаков в открытую. Но она не могла, не могла кивнуть Хуккану!

И, уж конечно, Куха понял, что слова, которые он не мог не произнести сейчас, пропадут впустую.

– Чужаки должны быть убиты! – через силу проскрипел он.

– Да, – легко согласился Хуккан. – Они будут убиты, но не теперь и не здесь. Воину подобает быть не только храбрым, но и осторожным. Подумай сам: если бы ты был сейчас здоров и полон сил – ты напал бы на них? Я не говорю о том, что они спасли нас. Я говорю только о силе их оружия.

Крупная капля пота, сорвавшись со лба Кухи, прочертила грязноватую дорожку. Он попытался подняться и не смог.

– Волки ближе! Если ты боишься покончить с чужаками сам, тогда пойдем к Волкам или дождемся их здесь! Они… – Он закашлялся.

– Ошибка сделана нами, людьми Земли! – возразила Юмми, опередив с ответом Хуккана, и сама удивилась, каким звонким металлом зазвучали ее слова. Именно так и должен говорить с воинами младший чародей в отсутствие старшего. – И нам, людям Земли, ее исправлять! Договор ничего не говорит о том, кому убивать чужаков из Запретного мира, поэтому мы сделаем это сами. Передай мои слова Ур-Гару, храбрейший из Волков. Передай еще, что мы по-прежнему друзья Волкам. Мать-Земля видела: наша кровь смешалась на поле битвы.

– Я передам, что люди Земли поступили не так, как подобает друзьям, – проскрежетал Куха.

Рука Хуккана как бы невзначай коснулась рукояти топора. Юмми легонько качнула головой: нет, нет! Хватит смертей, хватит!..

Уходили не оглядываясь. Поманили чужаков – те поколебались, перебросились непонятными словами, но послушно пошли. Правда, Красная Одежда все-таки оглянулся, и не раз – видно, никак не мог взять в толк, почему оставили раненого и что с ним теперь случится.

– Ничего не случится, – сказала вслух Юмми, будто чужак мог ее понять. – На своей земле крысохвостые нас не догнали, а на чужую не пошли. Если бы пошли, мы бы уже их увидели. Куха не пропадет, дождется Волков. Нам бы их не повстречать, вот что…

* * *

Ни дороги, ни тропинки – лезли напролом через лес, обходя лишь непролазные буреломы, скалы и кручи, часто поднимаясь на сопки, карабкаясь по осыпям, пугая греющихся на камнях гадюк. Перевалив через одну сопку, видели перед собой другую, ничуть не ниже. Дважды переходили вброд неширокие быстрые речки. Потом начался тягун – длиннейший подъем на здоровенную горную гряду, поросшую понизу строевым лесом, а поверху – корявыми низкорослыми сосенками, скрученными ветрами в крендель. Солнце пекло так, словно вознамерилось вытопить из путников излишки жира, превратив каждого в сушеную воблу. Витюня давно засунул свой треух под мышку и расстегнул телогрейку. Речная водичка давно высохла, и теперь ватная набивка пропитывалась обильным потом. В валенках тоже хлюпало, но не бросать же их! Хорошие валенки, подшитые, почти новые… в таких и по здешним камням подошву не вдруг протрешь. Лунохода, когда их выдавал, аж корежило всего, точно с перепою…

– Душно, – подчеркнул очевидное Юрик. Он давно стянул с себя верхнюю половину комбинезона, завязал ее вокруг пояса и, рискуя увечьем, яростно отмахивал слепней медным топориком.

– Угу. А кто предложил напиться из речки, не ты?

– Натюрлихь.

– А по-русски?

– Йес.

– Вот и потей, – с мрачным удовольствием заключил Витюня.

– Ага. Видал, как туземцы пили? Они пьют, а мы терпи, как саксаулы? Чтоб я сдох, с экологией у них все в порядке. Может, разве зверь какой дизентерийный в речку нагадит, а так нормально…

Витюня невнятно промычал в ответ. От трескотни спутника делалось тошно. Только что молчал, и было почти хорошо. Выходит, открылось второе дыхание…

– Так ты, значит, еще и штангист? – сменил Юрик тему.

«И зачем рассказал?.. Болтун».

– Угу.

– Тогда понятно. А лом руками согнуть можешь?

– Нет, – с сожалением признал Витюня, утирая рукавом телогрейки взмокший лоб. – Арматурину руками могу, а лом только об коленку. – Против воли он заморгал и озадаченно уставился на Юрика. – А зачем его гнуть?

– Клюшку сделаешь.

– Какую еще клюшку?

– Хоккейную.

– А зачем нам клюшка?

– Отвяжись. Я просто так спросил, – и без всякого перехода Юрик продолжил: – Интересно, куда мы так чешем? И вообще, пожрать нам сегодня дадут?

Витюня не удостоил его ответом. Есть хотелось отчаянно. Лишь одно соображение заставляло его стойко терпеть жару, голод и трудности пути по пересеченному рельефу: их с Юриком явно вели туда, где подвешенное состояние наверняка сменится твердой определенностью. Большего Витюня и не желал.

– Похоже, мы от кого-то удираем, – предположил Юрик. – По-моему, типичное бегство в условиях ненаблюдения видимого противника. Тебе так не кажется?

– Нет.

– А мне кажется. Зуб даю, не одни мы тут чужие – эти тоже.

Витюня сморщил лоб, переваривая трудную мысль.

– Не, – возразил он. – Где у нас такие дикари, а?

Будто сам вчера не строил гипотез насчет диких краснокожих.

– Сам дурак, – огрызнулся Юрик. – Я не о нашем мире. Я об этой долбаной местности.

– А-а… Не знаю.

– А не знаешь, так молчи. Они нас к своим ведут. По чужой территории, понял? Если доведут, смотри, улыбайся там и ломом без нужды не верти – не так поймут. Главное, улыбайся.

– Гхрм, – Витюня прочистил горло. – А если они это… людоеды?

– Все равно улыбайся, – как обычно, Юрик не затруднился с ответом. – Будешь улыбчивым антрекотом. Спорю, они такого отродясь не ели.

Витюня хотел ответить, но вместо этого заскользил вниз – на осыпях сцепление валенок с щебнистым грунтом оставляло желать лучшего. Чтобы удержать равновесие, пришлось вонзить в осыпь лом.

Двое туземцев, оглядываясь на ходу, вовсю махали руками, манили за собой.

– У этих в сидорах наверняка шамовка, – не замолкал надоеда. – У-у, скупердяи! Нет, я все понимаю, но свинство же. Пять минут погоды не сделают, а?

Витюня молчал.

– Если они до темноты остановятся, то я папуасский космонавт, – объявил Юрик, поразив Витюню неожиданным зигзагом мысли. – А если нам с тобой сделать привал, а?

– Уйдут, – неуверенно пробубнил Витюня, одолевая последние метры осыпи. – Мы им, может, и не нужны…

– А вот никуда они без нас не уйдут, на что спорим? – Юрик демонстративно сел на камушек, с наслаждением вытянув ноги. – Чего стоишь столбом, садись. Да смотри лом из рук не выпускай!.. Сейчас поглядим, как мы им не нужны.

Ждать пришлось совсем недолго. Оба аборигена, большой и маленький, немедленно вернулись и затараторили. По обильной жестикуляции можно было понять, что они пытаются внушить: рассиживаться нельзя и медленно идти тоже никак нельзя, надо идти быстро-быстро…

– Щаз-з, – зло сказал Юрик. – Дай пожрать, тогда командуй, козел. Уразумел? – Для убедительности он задвигал и заклацал челюстями.

Туземцы зашебуршали между собой по-своему. Большой изъяснялся хриплым баритоном, малый – совсем еще детским альтом. Затем большой, одним быстрым тревожным взглядом оглядев окрестности, снял с плеча облезлый кожаный вещмешок и, распустив завязки, протянул его Юрику. Тот благосклонно кивнул в ответ, словно не ожидал ничего другого.

– Понятливые…

* * *

Труднее всего дались последние сотни шагов по гребню Змеиной гряды, разделяющей земли племен Волка и Медведя. В одиночку еще можно было рискнуть пройти более коротким путем по землям Волков, избежав встречи с хозяевами, и вдвоем с Хукканом Юмми решилась бы на это – но никак не с чужаками, как видно, совсем не умеющими ходить скрадом. Оставалась лишь надежда, что обманутые и ограбленные Волки не успели перехватить путь по гребню. А хуже всего было то, что ни ей, ни Хуккану никак не удавалось вдолбить в головы чужаков самое очевидное: нужно идти! Нужно идти очень, очень быстро! Да попросту бежать!

И лишь когда длинный извилистый гребень, и впрямь напоминающий змеиную спину, как бы развалился натрое, пустив направо и налево отроги, пошли медленнее. Здесь начиналась своя территория, владения племени Земли. Спасибо длинным сумеркам уходящей весны – по светлому успели отмахать еще несколько тысяч шагов и уже в полной темноте сочли ночлег безопасным. Где-то очень далеко лаяли пастушеские собаки – не чужие, свои. Сколь ни устраивай облавы на прожорливых волков, всех до единого не истребишь, и без чутких отважных помощников стадо не уберечь – разгонят серые глупых овец по всей долине и порежут зря, утром не соберешь и половины. Свои собаки…

Успели! Ушли от Волков… Завтрашний путь легок: все вниз и вниз, в долину, мимо Двуглавой горы, в деревню… Завтра еще до полудня чужаки предстанут перед вождем. Своя земля. Свои собаки лают, пугая хищников, а чужих не слышно. Но все равно ясно, что эту ночь придется провести без огня.

Чужаки переговаривались о чем-то. Слов чужого языка не понять, но можно вслушиваться в интонацию. Интересно получается: щуплый чужак вовсе не подручный могучего богатыря и уж наверняка не раб, потому что разговаривает без тени страха и уважения. Кажется, даже насмехается… Говорить с великим воином в таком тоне мог бы, пожалуй, лишь сын вождя или молодой колдун. Кто он, этот щуплый?

Трудно понять. Кто знает, как у них там устроено, в Запретном мире? Рассказывают всякие небылицы, да не всему можно верить. Лучше не верить ничему, потому как кто его видел, этот Запретный мир? На то он и Запретный. Вон о далеких-далеких полуденных землях тоже рассказывают много удивительного – будто бы там каждый вождь правит страной не меньшей, чем весь горный пояс, и даже если вождь глуп и труслив, его соплеменники не выбирают нового вождя, а, наоборот, слушаются старого и даже поклоняются ему, ровно богу. Смешно, но правда. Южные племена горного пояса торгуют с ними через степных людей, и от степи до самого студеного океана ползут удивительные рассказы о многолюдных селениях размером с целую долину, защищенных каменными стенами высотой с дерево, о сотнях сотен покорных рабов, о невиданных армиях, растягивающихся в походе на три дня пути, о выложенных великолепными самоцветами гробницах давным-давно умерших вождей…

Невероятно, а верится. Но похож ли Запретный мир на эти далекие страны?

Юмми очнулась, вздохнула совсем по-бабьи. Боязливо оглянулась на Хуккана – нет, не заметил… Хорошо бы хоть разочек увидеть иные, далекие земли, как видят их птицы, летящие по осени на юг… Нет, не выйдет. Конечно, можно, если повезет, побывать в одном или нескольких смежных мирах – это тоже интересно, но, по правде говоря, не слишком. Все равно что сходить в гости к ближним соседям, например к Волкам…

Юмми смахнула со лба прилипшую прядь. Душно… Когда весна перерождается в лето, такие ночи не редкость, и всегда духота оканчивается грозой и ливнем. Вот и об этом не подумал дедушка Скарр. Любому охотнику гроза нипочем, а выйди под грозу девушка – в нее обязательно ударит молния и заберет ее душу на потеху любострастным божествам. Оттого и сидят они во время грозы по землянкам тише мыши, пока не уйдут прочь грохочущие тучи и не наступит время спеть песню радуге-дуге, чтобы добрые духи неба дали хорошего жениха. Все поют, одной ей нельзя, разве что потихоньку…

Вдали громыхнуло. С почерневшего заката шла грозовая туча. Накрыться с головой накидкой? Но примет ли молния старую накидку за крышу? Юмми беспомощно оглянулась. Нет, негде укрыться. Ни пещеры, ни дупла…

– Сделай шалаш, – ни с того ни с сего проговорил Хуккан. Казалось, он вообще не смотрел на Юмми – и вот…

– Зачем? – Юмми растерялась лишь на мгновение и сейчас же по-мальчишески вызывающе шмыгнула носом. Дедушка учил присматриваться к сверстникам и перенимать повадки.

– Затем, что ты не парень. – Хуккан осклабился и вдруг фыркнул. – Меня не проведешь. Не знаю, что у Скарра на уме, а только я давно заподозрил. Я ведь с твоим отцом дружил, мы с ним вместе не в одном бою мечи тупили. И тебя я видел в тот день, когда ты родилась, только вас двое было, ты и твой брат, вот я и думал раньше, что померла девчонка. Тебе еще двух лет не исполнилось, когда пришел черный мор. Много народу тогда поумирало, почти что больше, чем осталось. Твои отец и мать умерли в один день, а еще бабка, а еще братишка… Вот Скарр и решил растить из тебя парня себе на смену, не так, что ли? Благо имя тебе досталось подходящее, равно годится что парню, что девке…

Юмми сжалась, как от удара. Екнуло сердце, и голос внезапно стал хриплым, как карканье вороненка:

– Ты… расскажешь всем?

– Мне-то какое дело, – насмешливо буркнул Хуккан и, помолчав, добавил серьезнее: – Почему я должен думать за Скарра да за вождя? Я охотник и воин, у меня своих забот полон рот. А ты не бойся. Я никому не скажу.

* * *

– Пить хочу, – пожаловался Юрик.

Витюня только покряхтел в ответ. Пить и ему хотелось, да что толку? Поди найди воду в кромешной черноте – только зря туземцев рассмешишь да ноги поломаешь.

– А мясо у них тухлое, – сказал Юрик, мучаясь отрыжкой.

– Сушеное.

– Сухое и соленое, а все равно тухлятиной отдает, а этим хоть бы что, лопали и не давились. Как они это едят, а? Воняет же.

– Ты тоже ел, – напомнил Витюня.

– С голодухи и ежа со шкурой сожрешь. На халяву хлорка – творог. А вот лепешки у них ничего, только пресные…

– А ты хотел соленых?

Юрик вздохнул и несколько секунд не мог выдохнуть. Соленых! Вот гад… Ладно бы издевался штангист – так ведь нет, спросил совершенно простодушно!

Он с трудом сглотнул комок слюны. Сначала он завидовал неприхотливости аборигенов, легко обходящихся без еды и воды, потом начал злиться. Единственно гордость не позволяла ему пристать к туземцам с претензией: мол, хоть утопите, сволочи, но дайте напиться!

– Супермены хреновы, верблюды…

– Тихо, – сказал Витюня.

– А что?

– Молчи.

Вдали внятно громыхнуло. Пронесся и стих порыв ветра, скрипнула поблизости корявая сосна.

– Гроза будет, – оживился Юрик. – Слышь, Носолом? Может, еще попьем водички.

Витюня уже не в первый раз успел пожалеть, что сообщил нахальному мозгляку свою фамилию. Ох, допросится он когда-нибудь…

– Я Ломонос.

– А я что говорю? Поищи-ка лучше ямку в скале. Найдешь – мусор выкинь.

– Зачем?

– Воду куда набирать будешь – в валенки?

– В твой шлем.

– Ага. Ты сперва подкладку понюхай.

Громыхнуло сильнее. Туча уверенно пожирала искры звезд. На западе резвились молнии.

– Ох и польет сейчас…

– Угу, – отозвался Витюня.

– Ты лом-то не бросай. Может, у туземцев полагается во время грозы жертвы приносить какому-нибудь Перуну или этому… забыл, как его… Пригодится отмахиваться.

– Угу.

– И не выставляй его острием вверх. Опусти.

– Почему?

– Громоотвод потому что.

Витюня не успел сообразить, есть ли в словах Юрика резон или нет. Ни с того ни с сего закололо в пальцах, и по черепу поползла кожа, словно скальп решил вдруг зажить своей самостоятельной жизнью. На острие лома с сухим треском зажглось голубоватое пламя.

Юрик икнул. Оба аборигена как по команде вскочили, затем присели в ужасе. Кажется, старший даже немного подвыл. Младший судорожно схватился за облезлую шкуру и укрылся ею с головой.

– Ы-ы-ы, – потрясенно сказал Витюня. Пламя потрескивало, тепла от него не было никакого.

– Св-вятой Эльм, – заикаясь, объяснил Юрик. От сильного удивления его брови ползли к макушке. – Огни так называются. Блин, впервые вижу…

– Чо?

– Ничо. Не боись, это, говорят, не опасно. Мурашки по коже бегают?

Витюня помрачнел.

– Бегают. А зачем это?

– Ну и пусть бегают. Тебе жалко, что ли?

– Я про огонь. Зачем?

– Низачем. Сам по себе огонь. Явление природы.

По лицу Витюни ясно читалось, что он с удовольствием поймал бы того, кто выдумывает такие явления, и потолковал бы с ним по душам.

– Ну, теперь все, – нервно сказал Юрик, пытаясь пригладить вставшие дыбом волосы. – Ты на этих-то глянь!.. Теперь ты у них вроде архангела. С огненным ломом. Если постараешься, так и в боги, пожалуй, выйдешь. Слышь, ты человеческие жертвы смотри не принимай! Пусть деньги жертвуют или от крайности пиво…

– Иди ты… – отмахнулся Витюня, с насупленным изумлением глядя на потрескивающее холодное пламя. Оно постепенно съеживалось, затем запрыгало, как прыгает огонь на полене в потухающем костре, и наконец исчезло.

Хлынул ливень.

Глава 12

Увидя, что все хуже

Идут у нас дела,

Зело изрядна мужа

Господь нам ниспослал.

А.К. Толстой

Суор, младший вождь племени Рыси, ничуть не ошибся: плосколицые не решились на новый штурм долины ни ночью, ни утром. Всю ночь дозорные слышали, как женщины пришлых дикарей выли по множеству погибших, как стучали бубны чужих чародеев, призывая гнев болотных духов на головы людей Земли. С рассветом в полете стрелы от вала показались несколько безоружных врагов, они кричали и жестикулировали, видно, прося вернуть тела своих для погребения. Их отогнали стрелами. Орда отступила к полудню следующего после великой битвы дня. Пусть-ка теперь, ослабев, попробует прорваться через горный пояс где-нибудь еще!

Высланные Растаком разведчики, осторожно продвигаясь за врагом и каждоминутно рискуя попасть в засаду, проводили орду до самых границ охотничьих угодий племени. Не было сомнений: плосколицые уходили назад, к Матери Рек. Вряд ли они скоро посмеют сунуться туда, где крепко получили по носу! Даже зверь помнит полученный урок, а человек и подавно.

Отгуляв на пиру, больше похожем на тризну, обильно похмелившись утром, ушли и оставшиеся союзники, унеся единственного убитого сородича и лучшую часть добычи. Старый чародей Скарр лежал в жестокой лихорадке и ни к чему не был пригоден; Дверь в мир Рыси с грехом пополам нашел Ер-Нан, а сам ли открыл ее или не без помощи с той стороны – как знать. Вернувшись, хвастал, будто сам.

Еще раньше ушли уцелевшие воины из племени Вепря. Уходили налегке, оставили часть выторгованной добычи и своих павших, обещав вернуться за ними не позднее завтрашнего дня. Торопились, опасаясь того, что непременно сделал бы Растак, что надо было сделать… если бы не отговорил старый колдун. Успели разнюхать Вепри, где Дверь, или нет, оставалось гадать.

Оказалось – успели…

С примотанной к телу рукой, с навсегда прорезавшей лоб резкой вертикальной морщиной, почерневший от тупой боли в плече и свалившихся на голову забот, вождь обошел селение. Вроде ничего не изменилось, те же наполовину вкопанные в каменистую землю дома-землянки, так же вьются дымки из отдушин под стрехами, по-мирному пахнет теплом и хлебом. Вот только тихо стало в селении, разве что ошалевшие со вчерашнего дня собаки лают почем зря. Человеческого же гомона не слышно, да что там гомона – и голосов-то почти нет. Пусто на улице. Не судачат, не переругиваются бабы, не визжат, затеяв игру, дети, не стучат в ступах песты. Скорбным изваянием сидит возле поленницы древняя старуха, и кажется, что она неживая. Изредка под низкой крышей дома захнычет в люльке несмышленый младенец, тихо всплакнет кто-то над покойником да тяжко застонет в беспамятстве раненый. Большое горе не любит крика.

На площади – неубранные объедки, уже обглоданные псами, тучи мух, муравьи… Надо бы прикрикнуть, заставить прибраться, да не до того сейчас. Союзникам-то что – отпировали да ушли…

Не распорядись Растак готовить могилу для павших, люди начали бы копать сами. Кто не заботится о мертвых, тому нет дела и до живых, тот по скудоумию навлечет беду на племя. Растак выгнал на работу всех, не исключая и женщин. Лишь старухи, смотрящие за ранеными, лишь воины в дальних дозорах да малые дети имеют право не проводить к предкам души погибших сородичей. Павшие в честном бою за племя и за Землю не должны уходить с обидой на своих.

Иное дело трупы плосколицых. Их с проклятьями кидали в ручей, злобно пихали шестами до того места, где маловодный поток вливался в быструю реку, – пусть насытятся духи воды, злые и добрые, сколько их есть. Тела иных плосколицых сожгли на высоком костре, чтобы была пища у вечно голодных духов огня. Несколько голых трупов бросили в глубокую могилу и засыпали, прося Землю-Мать принять жертву и не оставить в беде своих детей. Никто не опустил в яму ни рваной кухлянки, ни кремня, ни обломка костяного гарпуна – пусть нагие и беспомощные души врагов вечно прозябают в голоде и холоде среди изобилия дичи потустороннего мира. Пусть они питаются одной травой! Пусть никогда не найдут покоя!

Для своих выкопали квадратную яму вне долины, в тысяче шагов от вала. Мягкая наносная земля копалась легко. Дно ямы выложили диким камнем, забили глиной и плотно утоптали. Ер-Нан, заменивший больного Скарра, кропил могилу кровью зарезанной козы, нараспев выкликивал заклинания, ублажал предков. Мертвых клали в четыре ряда, головой на полночь, каждого уложили на бок со скрещенными на груди руками и подтянутыми к животу коленями. Так лежит дитя в утробе матери, так возвращаются к Матери-Земле ее дети. Каждый получил по куску сушеного мяса, по две лепешки и по плошке с хмельным медом, чтобы было чем утолить голод и жажду по пути в иной мир. Воинам оставили оружие для войны и охоты, женщинам – домашнюю утварь. Серпы, мотки пряжи, посуда, иглы, короткие ножи для потрошения птицы, каменные круги для растирания зерна… многое нужно для иной жизни, ничего нельзя забыть. В уши покойницам вставили медные и золотые пронизки лучшей работы, на шеи надели самоцветные бусы, руки украсили затейливыми браслетами, чтобы женщины и в ином мире были желанны мужьям. Несколько павших подростков получили добытые в бою копья и гарпуны плосколицых и сверх того по медному ножу. Пусть мальчишки не успели стать настоящими воинами – было бы несправедливо лишить оружия тех, кто сражался на валу бок о бок со взрослыми.

До заката успели лишь присыпать могилу. Под плач женщин, под длинные песни, славящие доблесть павших сородичей, мертвых припорошили тертой охрой и руками, как велел обычай, насыпали первый слой мягкой земли. Люди будут работать еще несколько дней, и вскоре над общей могилой поднимется высокий курган. Ему не дадут оплыть под нудными осенними дождями, его не размоют летние ливни, не уничтожит время, пока жива в людях память. Вон сколько курганов вокруг… Свежих нет, минувшей зимой никто не умер, а старых, заросших травой, дикой смородиной и даже высокими деревьями – собьешься считать. Большинство насыпных холмиков маленькие, высотою едва в человеческий рост, а то и ниже, но есть и громадины. Вон сразу три больших кургана – эти выросли на памяти нынешнего поколения, когда пришел черный мор. Тяжко тогда пришлось, сама Мать-Земля не защитила своих детей… До мора, посланного духами за неведомые проступки, племя считалось едва ли не самым сильным среди соседей, достигая числом двенадцати сотен мужчин и женщин, молодых и старых. Счастье, что мор равно поразил и соседей, иначе много сыскалось бы охочих попытать оружием, не ослабла ли сила грозного когда-то племени…

Ни один курган не забыт. Всякий, кто проходит мимо, обязательно поклонится ушедшим сородичам и бросит на вершину холма горсть-другую земли. А бывало, колдун Скарр, не спрашивая вождя, своей волей посылал людей поправить тот или иной начавший оплывать курган, и вождь не противился.

Много могильных курганов, много. С незапамятных времен живет в удобной долине племя детей Земли. Сто поколений, а то и двести – кто теперь упомнит? Ясно, что переселение свершилось еще до Договора, в седую старину. Лишь в одной-двух старых песнях поется о тех временах, когда три союзных рода, поклоняющиеся Матери-Земле, прогнали отсюда какой-то народец. От добра добра не ищут: мужественные предки осели здесь, считая своими и леса, лежащие на восход на три дня пути. В память ли о странствиях предков или по какой другой причине – теперь не скажет никто – племя хоронит своих мертвых вне долины.

У соседей не так. У них свои обычаи, сильно схожие с обычаями людей Земли, но все-таки свои, иные. У дальних соседей и язык свой, часто смешной, хотя понятный. Чем ближе соседи, тем больше сходства между ними. Нередко бывает, что молодые парни ищут невест на стороне и находят – чаще всего в тех племенах, с которыми издавна ведется дружба, как, например, с Лососями или Беркутами. С согласия девушки племя может отдать соседям и свою невесту, если старейшины не против и родители посчитали выкуп достаточным. Такой обмен укрепляет общность людей одного языка и не нарушает ни обычаев, ни Договора.

Не считается позором и умыкнуть невесту у не слишком-то дружелюбных соседей, вроде Волков, Выдр или Вепрей, но тут мнение парня не принимается в расчет, а решают вождь и старейшины. Ждать ли набега в отместку за воровство, позволить ли соседям выкупить девушку или вернуть ее даром, отчитав парня за неуместную лихость, – решать им. А может быть, упредить набег соседей, напав первыми?..

В прошлом бывало по-всякому. Теперь Растак знал: наступили плохие времена. Племя ослабло, и покуда не подрастут дети, оно останется слабейшим среди всех соседей. Даже не слишком-то многочисленные люди Выдры, в свое время как следует проученные, ныне стали сильнее племени Земли. Не захотят ли они отомстить за унижение шестилетней давности? А прочие соседи, например Волки? Можно ли доверять им?

Молодые воины, вчерашние мальчишки, еще могут хорохориться, предвкушая будущие набеги и походы, – старшим понятно, что предстоят годы и годы притеснений, невыгодных соглашений с соседями и стойкой обороны в тех случаях, когда мелкими уступками нельзя купить мир. Не будет никаких набегов на соседей – уберечься бы самим… Угодья племени велики, оборонять их трудно, хищные соседи будут отгрызать от них кусок за куском. А если вечно враждующие между собой соседи-недруги на время объединятся – что тогда? И как знать, не обернутся ли вчерашние друзья врагами?

Лишь вовремя явившаяся помощь из смежного мира спасет от гибели оскудевший числом народ. На то и Договор, последняя надежда слабых. Но разве он спас вовсе не малое числом племя Куницы, когда его истребляли крысохвостые? Договор – надежда, но еще не спасение. Непростительно беспечны оказались Куницы – им и не простили… Где они теперь? Аукай не аукай – не докличешься…

В сумерках вождь приказал прервать работу. Люди, до предела измотанные еще вчера, едва волочили ноги. Наскоро помянув павших пивом и медом, растекались по домам. Некоторые из тех, кому предстояло стоять в дозоре вторую половину ночи, не дойдя до своих жилищ, укладывались спать прямо на улице. В воздухе было душно. Вдалеке погромыхивало – не иначе, с заката надвигалась гроза.

Больше из чувства долга, чем по обязанности, Растак навестил Скарра, обнаружил старого чародея в беспамятстве и накричал на женщин, из страха перед колдовством оставивших старика без ухода. От малой горстки воинов, ушедших на заре к Волкам, не было ни слуху ни духу, да вождь и не ожидал известий так скоро. Завтра – может быть. Или послезавтра. От мальчишки Юмми, случись опять сражаться, толку немного, но пятеро ушедших с ним сильных воинов пригодились бы и сейчас, несмотря на отход плосколицых. Лишь глупец полагается на случай и на помощь духов – духи не любят беспечных.

Ничего… Найдут и взденут на копья своего чужака – вернутся без промедления. Скорее бы… А поговорят по-умному с Волками, дадут Ур-Гару понять, что в великой битве не оскудело силой племя Земли, – тем лучше.

* * *

Восточная вершина Двуглавой горы издавна именовалась Плавильной, западная – Дозорной. На ее южном склоне, закрытом от злых зимних ветров, в хижинах, больше похожих на шалаши, жил особый отряд, обычно насчитывающий три десятка воинов. Жили они тут от луны до луны, затем приходила смена, и мало кому в отряде везло повидать родных до следующей полной луны.

Вернее сказать, не везло. Ведь если в селение отправлялся гонец, это означало только одно: на границе тревожно, пусть люди готовятся к обороне. Если же замечались не просто чужие лазутчики, если дозорным удавалось обнаружить крадущийся по лесам отряд соседей, замысливших внезапный набег, – тут уже сигнал тревоги подавали дымом. Тогда в селении бросали работу, мужчины хватали оружие и спешили прогнать врагов, если не удавалось обложить их в лесах, как медведя в берлоге, и уничтожить либо пленить за выкуп. Обычно по черному дыму на Дозорной неприятель сам понимал, что обнаружен, и спешил покинуть владения людей Земли, покуда цел.

Бывало – не успевал… Изредка случалось и наоборот, когда врага замечали слишком поздно или не замечали вообще. За разграбленное селение, за угнанные стада, за уведенных в рабство женщин и детей племя мстило ответными набегами, нередко дело доходило и до настоящих войн. Племя Выдры уцелело только потому, что вовремя получило помощь из смежного мира, иначе люди Земли истребили бы его под корень, мстя за вторжение. При случае пахарь, охотник, пастух, кузнец мгновенно становились воинами. Нет и не было в племени мужчины, ни разу в жизни не позвеневшего медью меча либо топора о медь врагов-соседей. Тот, кто не может похвастать боевыми шрамами, лишь наполовину мужчина, кому такой нужен? В недалеком прошлом, бывало, Растак легко отпускал молодых воинов в набеги на соседей, если те давно не тревожили владения племени. Не столько ради добычи, сколько для того, чтобы потешилась молодежь, показала лихость, чтобы пахарь, кузнец, пастух не забывали, что это такое – быть воинами, ибо передержанное пиво скисает в корчаге.

Все в прошлом…

Обычно из тридцати воинов дозорного отряда десять сидели в потаенных ухоронках вдоль границ с южными, западными и северными соседями в местах, удобных для наблюдения и для подачи дымом сигнала о вторжении; второй десяток обходил границу, равно готовый вступить в бой с небольшим отрядом или незаметно отойти перед внушительным войском, а случалось, и притаскивал чужого лазутчика, иногда живого и под пыткой разговорчивого. Третий десяток отдыхал и готовил пищу, он же стерег святая святых любого племени горного пояса – Дверь…

Недоспать, недоесть… Тяжела дозорная служба, а притягательна сверх меры. Надо было видеть лица молодых парней, когда впервые в жизни и, разумеется, под присмотром испытанных ветеранов воля вождя посылала их в дозорный отряд, – это была честь! Можно дивно наловчиться в охоте на пушного зверя, уметь бить соболя точно в глаз, можно в одиночку взять на рогатину матерого медведя, можно обогнать всех в пахоте – и все равно остаться лишь парнем. Мужчиной, воином и даже женихом парень становится не тогда, когда на его щеках закурчавится борода, а тогда, когда племя доверит ему нести в очередь дозорную службу.

Так было… Ныне не три, а лишь полтора десятка воинов стерегли границы владений племени Земли. И обнаружили врагов, когда те, уже не скрываясь, нахраписто лезли на склон Двуглавой, стремясь одним рывком достичь седла между Плавильной и Дозорной вершинами…

Не без задней мысли вождь племени Вепря прислал малый отряд в подмогу соседям, изнемогавшим в битве с плосколицыми! Не зря уцелевшие «союзники» ушли столь поспешно! Понимал Растак, понимал и Скарр: жди беды. Но ни тот, ни другой не ждали ее так скоро…

Позже догадались: войско Вепрей выступило в поход заранее и ждало только сигнала ударить на обессиленных соседей – либо еще на чужой земле преградить путь прорвавшимся в долину плосколицым, смотря по исходу великой битвы. Ждали всем многолюдством, прислав как подачку полтора десятка соглядатаев, разнюхавших, откуда люди Земли получили настоящую помощь, где находится их Дверь… Ночью вторглись, перетерпели на марше грозу с сильнейшим ливнем, а утром ударили всей силой.

Дозорные не только успели подать дымный сигнал – они отчаянно и бесполезно встретили врага стрелами и жиденьким частоколом копий, малым своим числом пытаясь задержать многие десятки Вепрей. Что толку?.. Даже если немощный колдун Скарр умудрился бы наделить воинов крыльями и в считаные минуты перенести на Двуглавую всех способных к бою мужчин племени, они опоздали бы. Но даже если бы произошло небывалое чудо, такое чудо, о котором еще не сложено ни сказов, ни песен, и все здоровые мужчины племени в нужный момент оказались на Двуглавой, это вряд ли могло бы повлиять на исход боя. Чего, кроме скорого поражения, можно ждать, когда на одного своего приходится трое-четверо врагов и нет времени дождаться подмоги из любого соседнего мира, где людьми признан Договор? Чего, кроме окончательной гибели племени, остается ждать, когда врагом захвачена Дверь?

Распадок между Плавильной и Дозорной был взят Вепрями практически мгновенно и без особых потерь. Остатки дозорного отряда, преследуемые и истребляемые, скатились вниз по скользкому после ливня склону Плавильной и здесь, где никогда не выветривался запах гари, среди целых и разломанных печей, среди построенных плавильщиками землянок и навесов, среди гниющих пней сведенного леса и черных ям, накопанных углежогами, встретились с Растаком, ведущим на выручку спешно собранный отряд.

Последние силы, последние мужчины племени Земли, все те, кто не получил тяжких ран в битве с плосколицыми, подростки мал мала меньше, несколько стариков, даже женщины, умеющие кое-как держать оружие, – все были тут, всех вывел Растак на бой, в котором решалось, быть или не быть племени. И никогда, от самых древних времен, от трех родов, поселившихся в долине, как им казалось, навсегда, не бывало на склонах Плавильной такой битвы!

Не жалели себя. Ударили свирепо и в первой сшибке потеснили Вепрей, уже торжествовавших победу. Но лишь потеснили сильнейшего числом врага – не опрокинули. Растак не оставил никого для защиты селения, снял даже дозорных с вала, – пусть все пропадает! Немощные успеют уковылять в леса, унесут детей, которым все равно пропадать, если не случится чуда. Сейчас бы втянуть в битву главные силы врага и послать с полсотни лучших бойцов кругом горы, чтобы сбить заслон с седловины, очистить и удерживать сколько надо место, где неловкий ученик колдуна Ер-Нан будет искать и найдет – пусть попробует не найти! – Дверь. Но некого послать в обход, когда людей еле-еле хватает, чтобы противостоять одному – лишь одному, передовому! – отряду Вепрей, когда уверенный в себе враг не боится ничего, зная меру силы защитников едва ли не лучше, чем сам Растак…

– Бей! – кричал вождь, без устали орудуя топором левой рукой, не чувствуя боли в покалеченной правой. И воины подхватывали клич, опуская оружие на головы врагов, с одними короткими мечами, без щитов, одной беспримерной яростью умудряясь прореживать чужих копейщиков, и страшно визжали женщины, похожие в свалке на беспощадных злых духов, и хрипели умирающие, последним смертным усилием вцепившись в добиваемого товарищем врага:

– Бе-е-е-ей…

Клубок ярости полз назад вдоль склона горы к седловине, откуда был сбит сторожевой отряд. Выл и кривлялся Ер-Нан, обрушивая на врагов бесполезные заклинания…

Под медленными шагами поворачивалась гора. Надменные духи камня, издавна тревожимые здесь плавильщиками, неслышно ухмылялись, в первый раз получив столь обильную жертву человеческой кровью. И уже за редкими соснами, чудом не вырубленными углежогами, была видна седловина, и все еще не опомнившийся враг пятился под яростным натиском – но, пожалуй, лишь вождь понимал сейчас, сколь мало времени надо укрывшимся до времени в лесу отрядам Вепрей, чтобы окружить последних бойцов племени Земли и довершить разгром, начатый плосколицыми. Быть может, еще не поздно отступить, отдать Вепрям родную долину, укрыться в лесах на востоке, поискать союза с иными соседями?.. Нет и нет!!! Слабому племени, лишившемуся своей Двери, не выжить. Если не враги, то вчерашние друзья изгонят или добьют. Уж лучше погибнуть в бою!

Медленно-медленно тесня Вепрей, взбирался на седловину редеющий на глазах отряд. Растак понимал замысел чужого вождя: место для окружения было выбрано им именно здесь, на подступе к Двери, не из пустой последней издевки над теми, кому предстоит сейчас погибнуть, – это действительно было удобное место. Потому и отступает враг! Еще полсотни с трудом отвоеванных шагов – и слева, справа, сзади ударят скрытые до поры в лесу десятки воинов, захлопнется капкан, отчаянная ярость людей Земли сменится беспомощным ужасом скорой, неизбежной и бессмысленной смерти.

Вождь сам вел в ловушку остатки своего народа. Но была ли другая надежда, кроме зыбкой надежды на чудо?

Дверь. Открыть Дверь.

И продержаться, пока не придет помощь из соседнего мира.

Мыслимо ли?..

До рубежа, который мысленно наметил Растак, оставалось пройти не более двадцати шагов, когда, невесть откуда взявшись, скорее всего, незаметно для врага поднявшись на седловину с другой стороны, с редким боевым безумием, нечасто охватывающим даже храбрейших воинов, в тыл Вепрям, ударили трое. Один лишь Хуккан был узнан онемевшим от изумления вождем, второй воин был с ног до головы одет в небывало красное, вместо головы имел красный же шар с блестящими глазами в пол-лица и поражал врага не столько медью, сколько нестерпимым ужасом. Как и Хуккан, этот воин прикрывал бока третьего, как видно, сильнейшего бойца, со свирепым ревом вращающего над головой необычным оружием, без труда проламывающим просеку в рядах врагов. И в то же время четвертый, мальчишка Юмми, не сунувшийся в битву, угадавший неведомым чутьем, где искать заветное, вскинул руки, и воздух перед ним помутнел и задрожал, как бывает всегда, когда из таинственной страны духов прорастает в явь невидимая Дверь…

Одного этого хватило, чтобы рассыпался теснимый к седловине, а на самом деле заманивающий в ловушку отряд. Вепри бежали с горы, скользя, падая, топча друг друга. Засадные отряды врага попытались атаковать – и, одолев едва полсклона, бурно отхлынули, едва из дрожания воздуха возникла первая фигура человека с копьем в руке…

Растак обессиленно сел на обломок камня. Ноги не держали. На теле вождя прибавилось несколько неглубоких ран. Перед расходившимся чужаком, продолжавшим вращать над головой своим диковинным оружием, воины Земли широко расступились, и, кажется, это был единственный способ постепенно унять свирепого богатыря – не посланца ли добрых духов?

Потеряв надежду захватить долину соседей, бежали в беспорядке люди Вепря, и лес шевелился.

Шанги, чародей из мира Рыси, был доволен и хохотал бы, не заботься он и в смежном мире об авторитете кудесника: по носимому вместо посоха копью его уже не раз принимали за воина, но за передового воина целого войска – впервые!

Стонали раненые, чужие и свои. В нерастраченной ярости женщины добивали чужих, им помогал кое-кто из воинов…

По невидимой дороге взбирался в небо солнечный диск, а что обещало сегодняшнее утро – спасение племени или лишь отсрочку окончательной погибели, – то не дано было знать ни Растаку, ни Юмми, ни Хуккану, ни кому-либо еще из детей Земли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

…Очами мутными кругом

Взирает бедный князь.

А.К. Толстой

Cтранное выпало лето. Сначала жестокая жара почти иссушила ручей, притомила на поле всходы ячменя и вконец остервенила пастухов, принужденных целыми днями бродить за отарами по безлесным пастбищам, лишенным намека на тень. Затем пронеслась буря с небывало крупным градом, набившим немало синяков тем, кто опоздал укрыться, и проломившим крышу землянки старого чародея Скарра. Сразу резко похолодало, и вот уже вторую седмицу упорно лили холодные заунывные дожди. Небо прохудилось. В проулках селения взмесилась крутая глина. На огородах квакали лягухи. Ручей, словно по весне, вышел из берегов, перед валом в устье ущелья вода скопилась в озерко и сердито клокотала в оставленном проходе. Хлеб, тот, что уцелел после града, не успев заколоситься, вымокал и ник к земле. Такую погоду один лен любит и растет на славу, а ячмень и просо гибнут зазря.

Ни с того ни с сего без грома ударила молния и спалила единственный в долине старый кедр. Однажды утром в прорыве туч возникло солнце в виде пересеченного накрест кольца и тут же скрылось, словно устыдившись такого непотребства. В лесу охотники взяли на рожон громаднейшего секача с клыками небывалой длины – в две пяди. Старики только качали головами и толковали о знамениях. Слепая старуха Нуоли, полоскавшая в ручье одежду, поймала душегрейкой икряного осетра. Со склона Плешивой горы сам собою скатился валун и как нарочно целился – задавил лучшего племенного барана. За которого, между прочим, соседи из племени Соболя давали сорок овец или кусок свинца размером с полкулака!

Скатиться-то валун скатился, но тоже не просто так – на том месте, которое он прежде прикрывал, тускло блеснул желвак самородной меди. Его обнаружил ученик колдуна Ер-Нан, по собственному почину поднявшийся на Плешивую, чтобы проклясть валун и умолить духов горы не делать больше так. Сказывал, будто умолил.

Немногие уцелевшие после битвы с плосколицыми рудознатцы вскрыли жилу синей и красной медной руды, и это оказалось настоящей удачей: в глубоких старых норах, во множестве накопанных у подножья Двуглавой, стараниями поколений плавильщиков почти иссяк землистый малахит, а новые норы не приносили удачи. Редко-редко в выдолбленной нише открывался бугристый, зеленый с рисунком натек – чаще добытчики довольствовались соскребанием корочек.

Бывает ложная руда, только притворяющаяся настоящей и не дающая меди. С нею чаще сталкивались ближние соседи, добывающие металл из синего лазурита. Подземные духи любят пошутить, испытывая упорство человека. Нетерпение мастеров во время пробной плавки было так велико, что они разломали горячую печь, не желая ждать, когда она сама остынет. Опасения оказались напрасными: на дне вынутой длинными клещами раскаленной глиняной чаши ноздреватой коркой рдела новорожденная медь, только и ждущая, чтобы ее осадили ковкой. Медь!

Духи не стали ждать от людей жертвы в обмен на металл – взяли барана сами. Выгодный обмен для людей Земли – но неслыханный от века.

Растак не знал, что и думать обо всех этих чудесах. Ер-Нан ходил гоголем, выставлялся перед всеми находкой и безумно надоел вождю. Приходилось терпеть: без чародея не обойтись, а встанет ли с постели дряхлый Скарр (который, между прочим, тоже не подарок) или отойдет к предкам – неизвестно. Не мальчишкой же Юмми его заменить. Хотя… По правде говоря, все колдуны излишне строптивы, имеют вздорный нрав и ничуть не стесняются открыто оспаривать мнение вождя. С каждым годом все труднее делать вид, что это не раздражает. Может, и вправду, сделать колдуном мальчишку? Вроде толковый, а главное, скромник, такой поначалу будет послушен не менее Ер-Нана… И ведь с первой попытки открыл Дверь!.. Или дурак Ер-Нан лучше? Жена – это все знают – его поколачивает, а какой вес битый колдун может иметь на совете племени? Много ли его слово добавит к слову вождя? С другой стороны, жена, которую он боится до дрожи в поджилках, столь же глупа и, главное, падка на подарки, а значит, держать кудесника в повиновении будет стоить вождю каких-нибудь побрякушек…

Конечно, лишь сам старый колдун может назначить себе преемника, прилюдно коснувшись его лба и передав тайную силу, но и вовремя сказанное слово вождя имеет свой вес. А разве не бывало прежде, что чародей умирал, не успев передать силу, и ко лбу нового колдуна, назначенного вождем по совету старейшин, прикладывалась рука мертвеца?

Надо подумать…

Растак встал с покрытой богатыми шкурами лежанки, подошел к оконцу. Дом вождя, построенный на краю селения и несколько наособицу, был выше других, возвышаясь над землей на целых пять венцов. Третий венец был прорезан квадратным оконцем, наглухо затыкаемым в холода, а летом занавешенным от комарья тонко выделанной оленьей кожей с магическими рисунками, отгоняющими злых духов.

Младшая жена метнулась отдернуть занавеску, по-бабьи засуетилась, не зная, чем угодить мужу, – Растак досадливо отстранил ее рукой. Неловкое движение отдалось болью в плече, понемногу слабеющей с каждым днем, но еще чувствительной. Растак поморщился – не на людях было можно. Вспышка злости прошла, не выплеснувшись на глупую бабу. Что взять с женщин? Существуя для того, чтобы украшать жизнь мужчины, а не отравлять ее, большинство из них слишком глупы, чтобы понять это, и приходится учить… Но потом.

С края крыши, прошлой осенью крытой свежей соломой, вода не капала – лилась ручьями. Если бы не высокий порог, потекла бы в дом. На улице никого не было, да и кому взбредет в голову без дела бродить среди рябых от дождя луж? Пастухи – те с утра угнали отары на размокшие лесные поляны, где хотя бы шалаш может укрыть человека от непогоды. Малолетней мелкоты – и то не было видно. Зато почитай из-под каждой стрехи тянулся дымок – хозяйки варили обед.

Нет, не из-под каждой… Иные дома-землянки стоят пустые, это где взрослые погибли, а детей взяли к себе соседи. В каждом доме потеря, и какая! Просторно стало в домах…

Сквозь шум дождя из кузницы доносились удары медных молотов, не звонкие, как в погожий день, а будто колотили поленом по бревну. В двух битвах захвачено много оружия, кузнецам хватит работы до середины лета, чтобы исправить годное, а негодное переделать в полезные для хозяйства вещи. Когда кончится дождь, задует ветер и плавильщики зажгут на Двуглавой печи, работы кузнецам еще прибавится.

Из крайнего дома, низко пригнувшись, чтобы не расшибить лоб (научился наконец!), выскочил меньший из чужаков, Юр-Рик, по-прежнему одетый в свой немыслимый красный наряд, уже порядком засаленный. Несокрушимый Вит-Юн немногословен, как подобает настоящему богатырю, и не бегает зря по деревне, а этот любопытен сверх всякой меры. Ишь ты, скачет вприпрыжку, что молодой козел, сигает с разбега через лужи, и над головой, спасаясь от дождя, держит козлиную же шкуру. Интересно знать, выменял на что-то или получил в подарок? Чужаков в деревне побаиваются, но многие рады отдать им последнее в благодарность за победу над Вепрями и взамен невысказанного обещания защиты, а уж хозяйки чуть не дерутся за право готовить им пищу и прибираться в выделенной чужакам пустой землянке. Натащили туда всего… За вождем так не носятся, не говоря уже о болящем колдуне Скарре, что по-прежнему бредит, разговаривая с духами…

Юр-Рик скрылся за поворотом улицы – не иначе, опять пошлепал к кому-то в гости. Растак постоял еще у окна, но больше ничего интересного на улице не приключилось, и он вернулся на лежанку. Не лег – сел, сурово глядя на жену, раздувающую угли под котлом со вчерашней похлебкой. С этого места он управлял племенем уже третью седмицу, хотя, по правде сказать, после вторых похорон, когда предали земле тела тех, кто пал в битве с Вепрями, крупных дел у вождя было немного, а о мелких люди не заикались.

Жизнь текла как бы сама собой. Раненые понемногу выздоравливали, а те, кому Земля не судила выжить, уже умерли. Куда больше, чем хотелось, было беспомощных калек, обреченных на изгнание и смерть в лесу в первую же голодную зиму. Мало осталось рабов: нескольких сражавшихся с плосколицыми и сумевших уцелеть Растак отпустил, сдержав слово, кое-кто из рабов решил, что сейчас самое время попытать счастья в бегстве, и привел замысел в исполнение. Мало осталось воинов: около восьми десятков, и то если считать раненых и подростков, которым вообще-то еще не время называться мужчинами, а куда денешься? Нескольких мальчишек Растак уже послал в дозорный отряд.

Новых нашествий пока не случилось; с Дозорной горы доносили, что и следов чужих лазутчиков что-то не встречается. Ясно, раззвонили Вепри повсюду о неведомом чудо-воине с волшебным оружием, наверняка еще и преувеличили его силу, чтобы не выглядеть битыми абы кем, догадались и Волки, кто такие на самом деле богатырь Вит-Юн и его подручный, да и как им не догадаться – ведь почти что в руках держали! Идет, летит небывалая весть от долины к долине, от племени к племени…

Вепри даже не прислали никого, чтобы договориться о выдаче за выкуп своих мертвецов! Прежде такого не случалось. Конечно, Растак не приказал глумиться над телами людей своего языка, их до времени засыпали землей и камнями, чтобы не разрыл зверь, и даже принесли скромные жертвы, но послов от Вепрей так и не дождались, что выглядело красноречиво и многозначительно…

Как поступить с чужаками – отдельная головная боль. С одной стороны, Договор велит умертвить обоих как можно скорее, тела и одежду сжечь до пепла, а вещи, что при них, тайно зарыть поглубже и завалить камнями, а еще лучше утопить, чтобы и следа на этой земле не осталось от пришлецов из Запретного мира. С другой стороны, кто спас остатки племени, как не они? Особенно тот, что посильнее… богатырь Вит-Юн. А из остатков рано или поздно поднимется могучая поросль!

Убить – не по-человечески. Положим, завещанная предками благодарность – опасное качество, и лишь никуда не годный вождь способен творить бессмысленное добро в ущерб своему народу. Но ведь все племя знает, кому оно обязано своим спасением! Убить чужаков теперь, пожалуй, и опасно… Притом Хуккан и Юмми клянутся, что видели своими глазами, будто на волшебном оружии Вит-Юна сам собою вспыхнул небесный огонь как ясное знамение воли богов… Как теперь быть?

За окном вновь прошлепали по лужам чьи-то ноги. Откинулась медвежья шкура, закрывающая вход в жилище вождя, вошел Хуккан. Струйки воды сбегали с него на земляной пол, борода свисала на грудь мокрыми сосульками.

– Волки… – выдохнул он.

– Всей силой? – Растак привстал. Младшая жена ойкнула и затаилась за котлом.

– Нет, – Хуккан поморщился, досадуя на себя. – Послы от Ур-Гара. Двое. Куха и колдун Мяги. Они зажгли на границе огонь, как полагается тем, кто хочет говорить. Скоро будут здесь. Я велел дозорным пропустить их.

– Зря.

Хуккан, правая рука вождя, осмелился оспорить:

– Было бы хуже, если бы я задержал их. Пусть приходят и смотрят. У нас нет никаких чужаков…

– Поговори, – рыкнул Растак.

Хуккан смиренно опустил голову.

– Тебе решать, вождь.

Злость на соплеменника быстро проходила, ее остатки Растак выгнал вон. Когда-то три рода племени Земли выбирали себе старейшин – не без участия вождя, помогающего сделать правильный выбор, – и на них в случае беды мог опереться вождь, им, избранным, мог доверить тайное. Ныне все иначе, старейшин давно не выбирают, а после невиданных потерь нет и друзей-соратников, связанных с вождем особой клятвой. Из лучших, кому Растак мог довериться без большой опаски, в живых остался, пожалуй, один Хуккан.

– Добро, – решился вождь. – Чужаки чтобы носа не казали из дому. Пришли им пива побольше, заедок всяких, рыбы красной, поставь сторожей, но так, чтобы сторожа глаза не мозолили. Мяги догадливый. Толковых сторожей поставь. Пусть люди по селению зря не шатаются. А главное, пусть никто из наших с Волками не разговаривает, слышь? Чтобы ни полслова. Ты, я и… кто из наших провожает послов?

– Маргон и Гал. Я их предупредил.

– И чтобы больше никого. Проследи.

Хуккан вышел.

– Угощение гостям тащить? – пискнула жена, сжавшаяся, как мышь.

– Лучшее угощение! Все самое лучшее, что у нас есть!..

Гости насыщались неторопливо, смакуя жирные кабаньи окорока, печенные с черемшой, ели животы копченых стерлядей и нежную зайчатину, опускали деревянные ложки в берестяные туеса с икрой красной и черной, с моченой морошкой, с крепкими скользкими груздями, соленными прошлой осенью дорогой солью, купленной через многие руки у равнинных племен на далеком закате. Пили крепкий мед и ячменное пиво, в искусстве приготовления которого умельцы народа Земли не знали себе равных. Пока насыщались, о деле никто не поминал – говорили о битвах с плосколицыми и Вепрями, о наглости крысохвостых, об искусстве знахарок, поставивших Куху на ноги, об охоте, о видах на урожай (неважные были виды) и о том, какие жертвы и каким духам надо принести, чтобы кончился надоевший всем дождь. Наконец Мяги, удобно сидя в кресле со спинкой, вырубленном из огромной кедровой плахи, дожевал разварную губу сохатого, глотнул меду, вытер ладонью рот и, сыто отдуваясь, добродушно произнес:

– Слыхивали у нас, будто в бою с Вепрями храбрым воинам Земли помог кто-то, а? Да вот не знаю, верить ли слухам…

Пришла пора и Растаку вытереть рот. Он ждал этой минуты.

– Если бы не могучий чужак, не я принимал бы тебя сейчас как гостя, – сухо подтвердил он.

Глаза Мяги сузились в щелки.

– А как же Договор?

– Мы не нарушили его, – возразил Растак. – Да, чужаки помогли нам в битве, и моему народу было тяжело забыть о благодарности. – Вождь помолчал. – Думаю, что храбрый Куха понимает меня, ведь и он обязан чужакам жизнью. Но по воле предков, всегда чтивших Договор, мы сделали то, что должны были сделать. Разве Волки поступили бы иначе?

– Нет, – улыбнулся Мяги. – Волки не поступили бы иначе. Чужаки убиты?

– Убиты и сожжены. Пепел брошен в реку.

Краем глаза Растак уловил движение младшей жены в дальнем углу – в глупом бабьем ужасе та зажимала себе рот. Вот дура. Выручила старшая жена – с поклоном подала на стол жбан ненужного уже пива…

– А вещи и оружие из Запретного мира? – Мяги, кажется, ничего не заметил.

– То, что не сумело сгореть, мои воины отнесли далеко на восход солнца и утопили в болоте. Они могут проводить тебя туда и указать место, чтобы ты, великий кудесник, убедился: что схватили духи болота, то пропало навсегда.

– Идти незачем, – улыбнулся Мяги. – Я верю тебе, и не будем больше об этом. Мы друзья, хоть ваши люди и увели чужаков с нашей земли. Скажи, когда ты пришлешь Ур-Гару обещанные подарки для родичей воинов, погибших в бою с крысохвостыми?

Торг не затянулся. Растак с легкой душой уступил Волкам почти все, что потребовали от него Мяги и Куха. Как ни крути, а богатство племени опасно, когда племя не в силах его оборонить. Мяги это знает… может, теперь он поверит окончательно, что у людей Земли нет никакого несокрушимого богатыря с дивным оружием?

Хотелось бы надеяться…

Когда послы Волков пустились в обратный путь, провожаемые бдительным Хукканом, Растак надолго задумался, забыв даже свое намерение наказать младшую жену за дурость. Как быть? Что делать дальше? Думай, вождь…

Трудно обмануть хитрого Мяги, и неизвестно, удался ли обман. Возможно, Волки и впрямь еще не догадались, что Растак осмелился нарушить самое сокровенное – Договор, оставив в живых обоих чужаков, но такие тайны недолго остаются тайнами. Рано ли, поздно ли – соседи узнают правду о непобедимом воине из Запретного мира, а что тогда?.. Если они объединятся, дабы покарать отступников и заодно поделить их земли, с такой силищей вряд ли управится и волшебное оружие богатыря Вит-Юна. И, уж конечно, смежные миры наотрез откажут в помощи нарушителям Договора.

Думай, вождь… Ты отвечаешь за все. Ты был голопузым ребенком, когда Шуон, тогдашний вождь, был изгнан из племени и сгинул неведомо где. Ты знаешь, что в древние времена старейшина Грил, одержимый духом безумия, был живьем сожжен на костре за преступления перед родом, теперь уже неведомо каким, ибо роды давно перемешались… Еще не поздно все исправить. Либо ты сделаешь то, о чем лгал Волкам, и расстанешься с надеждой еще при жизни увидеть свое племя вернувшим былую силу, либо навлечешь беду на свой народ и раньше времени уйдешь к предкам со злой славой, как Шуон или Грил.

На первый взгляд, нет выбора, не о чем и думать. Но ведь беда уже пришла вместе с плосколицыми!.. Беда уже тут, а клин вышибают клином… Какой беды еще ждать, когда от племени осталась едва половина, и не лучшая? Убьешь чужаков – разве соседи оставят в покое? Вепри уже пытались захватить Дверь, а следом и всю долину – вслед за ними попытаются и другие…

Думай, вождь, думай. Может быть, мысль, пришедшая тебе в голову на следующий день после битвы с Вепрями и испугавшая тебя поначалу, – упредить хищных соседей, напав на них первыми, – была послана тебе не злыми духами, а мудрыми тенями предков? Ныне набегов со стороны людей Земли уж точно никто не ждет, а больших походов и подавно. Забудут соседи, как точить зубы на чужое? – если только оружие чужаков не утратит магическую силу и неизменно будет направлено куда надо!.. А будет ли оно направлено куда надо? О том отдельная забота. Страшно отказаться от Договора, страшно и соблазнительно…

Думай, вождь…

Глава 14

Я мужик неприхотливый,

Был бы хлеба кус!

А.К. Толстой

Витюня лежал на широкой низкой лежанке, подложив под голову кулак, а в другой руке имел надкусанную лепешку с изрядным шматком копченого мяса – то ли лосятины, то ли собачатины, с дикарей станется. Но не говядины и не баранины, это точно. Временами он клал бутерброд на деревянную плаху, служившую ему табуретом или столом, смотря по случаю, и тянулся к глиняному кувшину с кислым пивом. Поначалу вкус местных деликатесов вызывал у него тошноту – теперь он привык. Пиво как пиво, хотя и неважнецкое, чего-то в нем не хватает… Но пьется. А мясо – жуется. Какого, спрашивается, еще надо? Кстати, рыбка здешняя попросту хороша и засолена умело…

Юрик, как всегда, где-то слонялся. Мозгляк, а шустряк, и дождь ему не помеха. Прибежит, натрясет на земляной пол дождевых капель, наболтает какой-то ерунды – и опять за дверь, которую и дверью-то назвать язык не поворачивается. Так, низкий проем, занавешенный мохнатой шкурой, неизвестно с какого зверя содранной…

В противоположность Юрику Витюня никуда не ходил, разве что до ветру, для каковой надобности позади землянки среди очень уместных лопухов имелась специальная яма. Целыми днями он лежал, мучаясь тяжкими раздумьями, ворочался с боку на бок, пил пиво, иногда засыпал с тайной надеждой проснуться в привычном мире и посмеяться над дурным сном, и, проснувшись на той же лежанке, видя над собою все тот же низкий потолок из неошкуренных бревен, впадал в мрачное уныние.

Мир был жесток, чужд и непонятен до головной боли. Вдвойне было непонятно, зачем он такой нужен, когда есть мир нормальный. Творится черт-те что… Не успели добрести до этого дикарского, но все же человечьего жилья – снова пришлось лезть в драку и убивать. Ломом. Словно просеку прорубал. За кого, по какому поводу – по-прежнему ничегошеньки не понятно. Левый какой-то мир, незаконный, неправильный. И ску-у-учно…

Что угодно отдал бы за возвращение! Правую руку – отдал бы! Обещанную квартиру в новостройках – с радостью…

Хотя, по правде говоря, туземцы приняли его и Юрика неожиданно хорошо. Жилплощадь вот выделили… На личное имущество не покусились, добытое в бою оружие не отняли, а на лом к тому же чуть ли не молятся и притронуться к нему боятся. То ли у них в крови уважение к предметам цивилизации, то ли еще чего… Но пиво и еду тащат исправно, факт.

Как бы в ответ на его мысли мохнатая шкура на двери колыхнулась, низкий женский голос с той стороны проскворчал что-то непонятное, как видно, просил прощения за беспокойство, и в землянке, ослепив ринувшимся из-за шкуры дневным светом, появилась рослая молодка с улыбкой поперек лица шире и грубым лепным кувшином наперевес. В кувшине гулко плескалось.

– Ышари тум лепо Вит-Юн? Уреп-Игол? И-хо? Рано – не рано?

– Рано, – сказал Витюня, указав на неопорожненную посуду. – Я этот еще не допил.

Тем не менее полупустой кувшин был без лишних разговоров убран со стола и заменен полным. Вслед за тем женщина степенно отвесила поясной поклон.

– Осси тильма Вит-Юн…

Ушла, одарив на прощанье благоговейным взглядом сразу обоих – лом и Витюню. Тут же из-за «двери» послышался веселый голос белобрысого Юр-Рика, с первого дня пытающегося освоить местное наречие, прозвучала, спотыкаясь, незнакомая и, даже на слух Витюни, корявая, как саксаул, фраза, донесся смех молодки и немедленно вслед за ним какая-то возня и всплеск. Малое время спустя Юрик появился в землянке, посмеиваясь и утирая лицо грязно-красным рукавом.

– Все валяешься, а? Ждешь, когда на тебе опята вырастут?

Витюня не ответил.

– Ну и дурак. Я сегодня еще одну фразу выучил. Что-то вроде приветствия. «Желаю тебе удачи и приплода многообильного», примерно так. А как по-ихнему звучит, знаешь?

– Только что слышал, – буркнул Витюня и потянулся за кувшином.

– Я и одно ругательство местное знаю, – похвастался Юрик. – Здай кышун ухара! Знаешь, что значит? «Злой дух тебе в живот», примерно так. Я одному сказал на пробу – тот аж пятнами пошел, бедняга, как мухомор. Думал – бросится…

Витюня только посопел. Ох, что-то этот местный лексический оборот ему напоминал! Что-то знакомое…

– Значит, так и валяешься, пузо растишь, в потолок плюешь? – В глазах Юрика прыгало веселье. – Хоть бы сидел сиднем, как Илья Муромец… Ха! Горизонтальный богатырь Вит-Юн…

– Я не плюю.

– А прогуляться не хочешь? Дождь кончился давно. С местными потусоваться, туда-сюда, бабенку какую пощупать… ты не подумай чего, исключительно в целях эксперимента.

– Пощупал? – поинтересовался Витюня.

– А то.

– Ну и как?

– Пивом в харю плеснула. А в остальном все так же, как у наших. Люди это.

– А ты думал кто?

– Ничего я не думал, а так… сомневался. Мало ли что может быть в иных мирах. То, что здесь тоже пиво варят, меня еще ни в чем не убеждает. Подвергай все сомнению, понял, Носолом?

– Я Ломонос.

– А я что говорю?

– Ушибу, – мрачно посулил Витюня.

– Носолом, Ломонос – какая разница? Носолом даже лучше. Хотя для здешних ты уже навсегда несокрушимый богатырь Вит-Юн… Великий и лежачий.

– Сказал уже – ушибу.

– А другие слова ты знаешь? – с интересом спросил Юрик.

Витюня надолго задумался. Как всегда, в присутствии нахального болтуна мысли таяли, как медуза на пляжной гальке.

– Замочу, – сказал он наконец не очень уверенно.

– О! – Юрик вздел кверху грязноватый указательный палец. – Уже лучше. Речь отнюдь не мальчика, но мужа. Давно пора. Ладно, батыр, я не просто так забежал. Хорош хандрить, словом перекинуться надо. Да оставь ты в покое это пиво, дрянь же! Как несвежее «Жигулевское», даже хуже…

– Ну? – продудел Витюня в кувшин, делая большой глоток.

– Баранки гну. Когда мы между двух гор уродов мочили, ты видел, чего мальчишка делал?

– Ну?

– Так видел или не видел?

Витюня с длинным всхлипом всосал в себя глоток пива и отставил кувшин.

– Не видел я. Некогда было.

– А я видел! – Юрик в возбуждении заметался было по землянке, но тут же споткнулся о выложенный булыжниками бортик очага и замахал руками, удерживая равновесие. – Блин… Краем глаза, но видел! Ты что себе думал: те уроды нас с тобой испугались? Щаз-з! Пацан вот так руки поднял – ты бы видел, что с воздухом сделалось! И тут же какой-то чувак – шасть неизвестно откуда… Ну тот, у которого на копье был хвост – куцый такой, рысий вроде, помнишь? Откуда он взялся, а?

– От рыси.

– Дурак. Я не про хвост, а про чувака. Не было же позади нас никого, и вот здрассьте! Я потом еще раз оглянулся, так вот: пацан себе стоит и руки вот так держит, а воздух перед ним так и переливается, струями, знаешь, такими… Что это, по-твоему?

– Шиза, – сказал Витюня и перевалился на другой бок. – И все здесь шизанутые…

– Сам такой два раза. Это канал проникновения, понял? Из мира в мир. Туземцы умеют открывать проходы, чтоб я сдох. Пацан-то не прост, я это сразу просек, еще когда он с убитых амулеты собирал. Ну и разведка кое-что дала… Он тут в учениках колдуна ходит. Старый колдун того и гляди в ящик сыграет, так вместо него ученики шаманят помалу. Один здоровый такой лоб, а второй – вот этот пацан, усек? Жаль, не вовремя драться пришлось, а то бы я на это шаманство поглядел не без удовольствия…

– Сам виноват, – пробурчал Витюня. – Драки ему захотелось. Кто орал как ненормальный: пойдем, мол, поможем?

– Ты что, правда дурак? – Юрик метнулся было побегать взад-вперед и, опять приложившись о бортик, зашипел от боли и злости. – Блин, а жить ты хочешь? Пиво пить хочешь? С семгой? Одна радость, что туземцы народ в общем-то благодарный, иначе нам тут давно бы уже кишки выпустили! Забыл уже, как тебя хотели замочить? Ну и замочили бы – не тогда, так сейчас! Стрелой какой-нибудь отравленной или попросту придушили бы ночью. Шнурком. Святой Эльм помог да еще та драка на горе. Думать-то надо иногда? Кумекалкой, блин, кумекать надо? Ты теперь богатырь Вит-Юн, спаситель племени, сказочный герой, владеющий непобедимым оружием, – Юрик покосился на прислоненный в углу лом и прыснул, – а я так, при тебе числюсь. Я этот выбор сразу просек: или ты герой, или труп, а третьего не дано. Мне трупом быть что-то не хочется, понял? Назвался груздем – соответствуй, понял? А то сожрут, как сыроежку…

– Чо ты все: понял да понял… – басом проговорил Витюня. – Ты мне лучше скажи: назад мы попадем или нет?

Юрик ухмыльнулся.

– Ты – точно нет, если и дальше будешь валяться.

– А ты? – взрыкнул Витюня, напрягая бицепс.

– А я попаду, но пока не тороплюсь. Любопытный мир, ты не находишь? Точь-в-точь такой, как наш, только дикарский. Медный век. Я тут в кузню заглянул…

– Ну?

– Примитив. Им до нормальной цивилизации еще пахать и пахать. Зато не людоеды, это я точно выяснил. И язык у них, похоже, индоевропейский, учится легко…

Витюня запихнул в рот остатки бутерброда.

– Ну и что?

– И ничего, – загадочно произнес Юрик, явно чего-то недоговаривая. – Кстати, я узнал, где мы находимся.

– В деревне.

– Глубокая мысль. А деревня где стоит?

– В этой… в долине.

– А долина где лежит?

– В горах.

– Яйцо в утке, утка в зайце и так далее, игла в яйце у Кощея. Я тебя спрашиваю, что за горы?

– Надоел, – прогудел Витюня. – Знаешь, так говори. Нечего тут…

– Урал, как я и говорил. – Юрик прямо-таки лучился самодовольством. – Кажется, Северный. Вот языковой барьер доломаю, узнаю точнее. На востоке в нескольких днях пути какая-то мамаша текучих вод, если я верно понял. Сойдет за Обь. На западе сплошь леса, а южнее степи. Между всем этим хозяйством меридионально лежит горный пояс шириной в самом узком месте в пять дней пути от рассвета до заката и какой-то немыслимой длины. Где-то на севере он понижается, изгибается и упирается в холодную горькую воду, а на юге – черт его знает. Урал типичный, скажешь нет?

– Угу, – с завистью согласился Витюня, ослепленный невероятными способностями Юрика и блистательным словом «меридионально». – А почему не Москва?

– А почему не Оренбург? Забыл, откуда я сюда попал? С какой стати у москвичей всегда должно быть преимущество? Кто ты такой? – Юрик фыркнул. – Хотя да, для местных ты теперь непобедимый богатырь Вит-Юн, а я так, мимо проходил…

– Ушибу…

– Правда глаза колет, а? Вот только природе и на нас, и на местных плевать с высокого дуба. Лучше радуйся, что этот мир в общем такой же, а не какой-нибудь дважды вывернутый, с пятью измерениями. А хоть бы и наш – выбросило бы тебя, допустим, в Антарктиде, посмотрел бы я, как ты выжил бы там в телогреечке… Повезло нам, ясно? Доступный силлогизм?

Витюня промолчал – он не знал, что такое «силлогизм», и вообще слабо разбирался в старинной словесной экзотике. Например, он был убежден, что отхожий промысел есть не что иное, как чистка отхожих мест, и недоумевал, почему при царе, если верить рассказам бабки, этим делом занимались чуть ли не целые уезды. Может, народу тогда было больше или питались не так?

– Без шуток. – Юрик вдруг стал серьезен. – Дай лом поносить, а?

– Не дам.

– Дай, я дело говорю. Сейчас пойду, с вождем попробую потолковать о том о сем. Может, узнаю, какие у него на нас виды, да и пацана-шаманыша повидать желательно. Сам прикинь, какой у меня авторитет будет без лома?

Лома Витюне было не жалко, но нахальный умник с каждой минутой раздражал все сильнее, сам напрашиваясь на отказ. Вообще говоря, жизнь проста и понятна, пока в нее не вмешиваются разные умники, которым неймется. Извилины у них не в ту сторону закручены…

«А вот зажмурю глаза, открою, а передо мной Луноход стоит», – возмечтал вдруг Витюня в великой тоске и действительно зажмурился. Тут же вспомнился каменщик Агапыч, мусолящий во рту всегдашнюю «Лаки Страйк», маленький и временами вредный, как гриб-трутовик, и Витюня затруднился в выборе – кого предпочесть? Открыв наконец глаза, он не увидел ни того, ни другого и оттого совсем расстроился.

– Не дам, сказано.

– Ну и хрен с тобой, – с сожалением согласился Юрик. – Пойду и так, попытка не пытка. А ты, штангист, хоть бы упражнений каких поделал, ну поприседал бы там или ломом помахал – чего инструмент стоит без дела? Может, форму сохранишь, ох, чую, она нам понадобится…

– Зачем? – спросил Витюня и заморгал.

Физиономия Юрика кривилась в усмешке. Правая щека прыгала – то ли нарочно кривлялся, паразит, то ли маялся тиком.

– Зачем, зачем… Да все за тем же…

Глава 15

Но слово его все едино…

А.К. Толстой

Скарр умирал. Уже четвертую седмицу жизнь и смерть боролись в тщедушном теле старого колдуна – две стихии, две вечно враждующие могучие силы спорили, кому одержать верх на этот раз. И смерть побеждала, с трудом и понемногу отвоевывая то, что считала принадлежащим ей по праву, что рано или поздно все равно достанется ей. Смерть торопилась, не хотела ждать.

Но, видно, крепко держалась жизнь в старом теле. Скарр высох, как осенний лист, пожелтел, исхудал до того, что ребра просвечивали сквозь кожу, но еще жил. Он бредил, метался на широкой постели из мягчайших лисьих шкур под льняной холстиной, часто, не приходя в сознание, хрипло разговаривал с духами и тенями предков, невнятно просил их о чем-то, а иногда по-стариковски ворчливо бранился. Предки звали к себе. Духи отступились, не желая помочь. Обессилев, старик на время затихал.

В прокопченной землянке слоями плавал пахучий дым – Юмми жгла можжевельник, бросала в огонь тайные травы и корешки, отгоняя нечистых духов, пособников смерти. Шептала заклинания против недугов, какие знала от дедушки, и обычные наговоры баб-лекарок. Старуха Нуоли, слепая травница, варила особые отвары, беззубо шамкала о том, что если уж не поможет ее лекарство, то не поможет вообще ничего, трогала лоб и руки бредящего старика, удивлялась затянувшемуся поединку жизни и смерти…

Кроме нее, в землянку чародея не входил никто из соплеменников. Оставив у двери горшок с похлебкой, плошку с козьим молоком, немного мяса или рыбы, спешили уйти. Боялись… И Ер-Нан – внук называется – только раз пришел навестить деда, и то навеселе…

Один раз сунулся было любопытный Юр-Рик, которому и вовсе не следовало здесь показываться, и тут же выскочил, зажав нос. Не прикажи вождь кормить больного – соплеменники совсем забыли бы старого колдуна. Иногда приносили и лепешку пополам с половой – редкое лакомство в начале лета. Спасибо Земле-Матери за обильный прошлогодний урожай, но все равно при прежнем числе едоков хлеб давно кончился бы. Богатство племени не уменьшилось, а вот людей сильно поубавилось.

Когда Скарр затихал, устав браниться с духами, Юмми вливала ему в рот горького настоя, и если старик не извергал все обратно, принималась кормить. Несколько глотков похлебки или тюри из молока с размоченной лепешкой, с нажеванным мясом, иногда с медом – вот и вся еда. Бывало, старик упрямился, стискивал зубы. Бывало, не приходя в сознание, принимался жадно глотать. Юмми понимала, что смерть отступила на время, и щедро кормила слабеющую жизнь.

Можжевеловый дым был не в силах перебить зловоние. Юмми стаскивала дедушку с постели – он стал легкий, как ребенок, – укладывала на старый кожан поближе к очагу и мыла теплой водой. Меняла шкуры и холстину, стирала, сушила… В заботах о дедушке проходил день.

Ее почти не видели в селении. За время болезни дедушки она всего лишь раз или два перешла по мостику ручей. Куда идти, зачем? Да и некогда расхаживать, по правде сказать. Случись самое худшее, спросит вождь: почему плохо смотрела за хворым – что ответишь? А главное, не простишь недогляда сама себе…

Вряд ли кто из соплеменников рискнул бы внезапно появиться в жилище колдуна, разве что Растак. Но он словно забыл дорогу через ручей, и Юмми понимала почему. Наедине с умирающим не было нужды притворяться. В жаркой землянке не угасал очаг, и девушка часто ходила по пояс голая, так было сподручнее. Меньше потеешь за работой, да и помыться проще.

Когда случалось так, что делать было нечего, – сидела, пригорюнившись по-бабьи. Вместе с бездельем в голову лезли непрошеные мысли. Дедушке все хуже… Умрет он, что тогда? Пожалуй, несмотря ни на что, новым чародеем, по слову вождя, быть не ей, а дяде Ер-Нану, ну и пусть. Он этого больше хочет. Пусть ему отрежут мизинцы на жертвенном камне, совершат обряд передачи тайной силы, и тогда ей, Юмми, уже никогда не придется притворяться, она сможет жить, как все девушки. Подруг, наверно, вовек не обрести, ровесницы начнут сторониться ученицы чародея, шептаться о колдовстве… но вдруг какой-нибудь парень, забыв страх, тайно обнимет ее вдали от людских глаз и поклянется назвать при всем племени своей?

Чувствуя, как сладко замирает сердце, Юмми пугалась, творила заклинания, чтобы любопытные духи не подслушали неуместные мысли. Пусть дедушка поправится, пусть живет долго-долго… С ним трудно, а без него – пустота…

Скарр начал отходить к предкам в восхитительно ясное утро, когда солнечный луч проник в дымоходное отверстие в потолке и скользнул по закопченному бревну, когда даже в землянке был слышен щебет дневных пичуг, приветствующих светило из ветвей ракитника по-над ручьем. И не было, кроме него и правнучки, никого, кто не радовался бы щедрой жизни, подарившей такое утро. А он – умирал.

Бред прекратился. Скарр лежал на чистой холстине, запрокинув голову, дыхание его было слабым, но ровным. Казалось, он улыбался запавшим ртом. Так уходят из жизни старики, много повидавшие и еще больше переделавшие на своем веку, – умиротворенно, без страха и мучений, с сознанием правоты перед племенем, богами и духами. Важно правильно прожить жизнь, а смерть… что ж, она приходит ко всем, даже к молодым. Древнему ли старику пенять на свою участь?

Когда-то и он был молод. В те годы он не раз ходил в дозор выслеживать чужих лазутчиков, хранил Дверь, отбивал вместе со всеми набеги соседей и сам участвовал в набегах. Весело было!.. Была любовь, была молодая жена, родились дети. Он не был лучшим из воинов, не числился и в худших. Дальние походы, опасная – один на один – охота на кабанов и медведей, деревенские праздники, набеги, молодецкие забавы… что ни говори, а молодость была прекрасна. Потом случилась большая война с детьми Беркута, нынешними союзниками. По правде говоря, виновны в ней были молодые воины Земли, умыкнувшие у соседей нескольких девушек, и тогдашний молодой и не очень уверенный в себе вождь, отказавшийся вернуть похищенных девчонок, чтобы соплеменники не обвинили его в слабости… Кто же знал, что оскорбленные соседи не удовлетворятся обычным набегом в отместку за похищение, а пойдут войной, вдобавок договорившись о союзе с племенем Соболя?

Соседи задали обидчикам хорошую трепку. Битва на Полуденной горе была проиграна, вождь погиб. Пришлось оставить селение врагу, бросить все и спасаться в горах. Чародей Орр открыл Дверь и звал на помощь. Но соседи в тот раз не имели намерения захватить чужие земли, ограничившись угоном стад, грабежами и убийствами. Детей Скарру удалось спасти, но жена, ясноглазая Ильма, не убереглась от стрелы…

Он был еще молод и полон сил, не прошло и года, как он взял себе новую жену, но не нашел с ней прежнего тепла и сытости души. Со временем он стал проситься в дозорную службу, нередко проводя в ней две, а то и три смены подряд.

Он полюбил охранять Дверь. Мало какому воину нравится целый день стоять столбом и беречь то, чего не видно, – а ему нравилось. Он привык к одиночеству и сам искал его.

Однажды, поборов страх перед колдуном, он подсмотрел, как Орр ищет и открывает Дверь ради совета с такими же, как он, кудесниками из других миров. Оставшись один, Скарр попробовал сам найти Дверь. Зачем – он не знал. Наверное, просто от скуки.

Он не только нашел Дверь, но и сумел ее открыть. Конечно, он попался на глаза кому-то из смежного мира, и, конечно, Орру стало обо всем известно. Не дело разбрасываться теми, кто обладает редким умением, доступным лишь природному чародею, и Скарр был взят в оборот. Он стал младшим учеником Орра – при том, что «старший» ученик был моложе его на шесть лет. Ему просто не оставили выбора.

Скарр пережил всех – свою вторую жену, Орра и его ученика, детей, умерших во время мора, двух внуков. Побелела, затем полысела голова, спадающую на грудь бороду навеки припорошил снег. Мало кто из соплеменников доживал до внуков – а он дожил до правнуков! Он пережил трех вождей. На его совести нет проступков ни перед племенем, ни перед Договором. Много лет он оберегал свой народ от напастей, и его слово на совете весило немногим меньше слова вождя. Завидная, редкая доля…

Сама ли Земля сжалилась над стариком или утекающая прочь жизнь сделала последнее усилие, пытаясь задержаться в немощном теле, то не дано знать простому смертному, да и не надо. А только этим ясным, как взгляд ребенка, утром Скарр открыл глаза.

– Юмми…

Тих шепот, но девушку словно подбросил кто-то – крутнулась на месте, охнула, кинулась к старику.

– Дедушка, родненький…

Словно маленького, она гладила его по голове, сглатывая слезы, и все повторяла, повторяла без конца:

– Дедушка, дедушка…

Редкие снежные усы старого чародея шевельнулись, пергаментные губы дрогнули – Скарр пытался улыбнуться.

– Вот так… внук. – Он закрыл глаза, словно засыпая, но губы, как будто живущие отдельной жизнью, разомкнулись снова. – Пора. Жаль…

Юмми уткнулась лицом в высохшую ладонь старца. Хотелось заголосить по-бабьи, мешая слезы с заклинаниями, упросить предков не забирать дедушку так рано… Нет, нельзя!.. Даже умирая, дедушка назвал ее внуком, а не внучкой. Не себя ему жалко – жалеет он, что уходит, не успев передать ей на глазах всего племени таинственную силу чародейства, ту самую, которой Мать-Земля наградила когда-то первого кудесника, без которой, как верят соплеменники, чародей не чародей…

Трудно кудеснику назвать своего преемника против воли вождя, но в былые времена такое случалось не раз. Теперь – вряд ли удастся. Прикажет Растак – и никто не придет в жилище колдуна, чтобы отнести умирающего к Священному камню, не соберется народ на обряд, не приветствует дружным криком жертвоприношение, когда молодому чародею будут отсекать мизинцы… Но воля умирающего высказана одним-единственным словом, и Юмми поняла: вождь вождем, Ер-Нан Ер-Наном, а ей по-прежнему быть не девушкой, а подростком. Так надо. Ослушаться умирающего – прогневить предков.

– Дедушка, не уходи…

И снова шевельнулись бескровные губы:

– Чужаки… убиты?

Одного слова «да» хватило бы Скарру, чтобы умереть спокойно, и какие-то духи, то ли добрые, то ли злые – сразу не разберешь, властно шептали Юмми: солги! солги! Предки простят, и дедушка угаснет без горечи в сердце. Неужели так трудно солгать во благо?..

– Нет…

Глаза Скарра открылись вновь. Но теперь в них не было мирного спокойствия умирающего. И не бессильная растерянность, а страх, гнев и настороженность заставили разжаться дряблые, с кровавыми жилками веки колдуна, и блеснули из-под век опасные молнии. Таких глаз не бывало у умирающих. Так смотрят бойцы на стократ сильнейшего противника.

– Ты… не сделала того, что я велел?

Не было сил выдержать пронзительный взгляд. Повесив голову, Юмми замотала головой.

– Где чужаки? – И слабый голос стал тверд, как медь.

Путаясь в словах, часто всхлипывая, Юмми повела рассказ о том, как рьяно бежали по следу воины Земли и Волка, как напоролись на засаду крысохвостых, как лежать бы всем в чужой земле, если бы остатки отряда не спас могучий чужак с невиданным оружием, как она и Хуккан обманули Волков, уведя двоих пришлецов у них из-под носа, как сам собою вспыхнул огонь на волшебном оружии, как, наконец, не дойдя до селения, заметили неладное на Двуглавой и, вмешавшись в битву, сумели отбить Дверь. И как бежали с Двуглавой враги…

– Людей побито много? – проскрипел Скарр.

– Нет, деда. Крысохвостые убили больше. Хуккан потом сказал, что Вепри дрались вполсилы – видно, не ожидали…

Она не поверила своим глазам – губы старика кривились в злобной усмешке.

– Значит, богатырь Вит-Юн? Этого я и боялся…

– Чего, дедушка? – встрепенулась Юмми.

– Ничего. Стало быть, теперь оба живут у нас? – Юмми виновато кивнула. – Понятно… И что делают?

– Много едят и пьют пиво.

– Тогда еще полбеды. Больше ничего?

Юмми всхлипнула.

– Еще… учат наших воинов… особенно Юр-Рик. Уже третий день. Вождь велел.

Скарр замычал, как от зубной боли. Юмми зажмурилась, чувствуя себя маленькой и несчастной. А когда открыла глаза, ужаснулась: мучительно стиснув зубы, без звука, без стона старик пытался встать!

– Не надо, дедушка! Лежи… Только скажи, что надо сделать, я мигом! Хочешь, дам попить?..

Скарр оттолкнул ее руку и, царапая четырехпалой рукой закопченные бревна стены, медленно-медленно сел на постели. Потянул одеяло из шкур на зябнущие, в узлах навсегда вздувшихся вен тощие ноги.

– Нет… Пусть сюда придет Растак. Поди позови.

Кому пришло бы в голову сказать, что теперь вождь вряд ли пожелает явиться к колдуну? Юмми опрометью выскочила из землянки и только на свету, ахнув, запахнула кожаную накидку, потуже затянула на груди ремешком. Быстро огляделась по сторонам, словно замыслила лихое. По счастью, никто не мог ее видеть, никого из соплеменников не было поблизости ни по ту, ни по эту сторону ручья.

Растака она нашла в кузнице – вождь смотрел, как возле гудящего горна идет ковка мечей из лучшей меди, сплавленной с толикой свинца, молчал, не мешая мастерам лишним словом, и само его присутствие здесь действовало лучше всяких окриков. Размеренно и звонко били молоты, огненно-кроваво рдела полоса меди. Все было как всегда, только прежде вождь не имел обыкновения стоять у мастеров над душой, да и меч получался какой-то уж чересчур длинный – локтя в полтора, а то и более…

Против ожидания, Растак сказал, что сейчас придет. Наверное, по красным глазам «мальчишки» понял: отходит Скарр… Понял – и ошибся.

Юмми бегом вернулась в землянку – надо успеть одеть дедушку, не годится чародею говорить с вождем абы в чем… Даже без посторонних глаз не годится. Но что же это получается: дедушка встал? он не умрет? Неужели она, Юмми, своим дерзким ослушанием сумела отогнать от дедушки смерть?.. Или сама Мать-Земля помогла осилить болезнь? Юмми всхлипнула на бегу, не пряча слез радости. Дедушка, родненький, прости меня! Прости, но, если надо, я ослушаюсь тебя еще раз, ты только не помирай, ты живи…

Не в перешитую на привычный людям Земли манер нарядную кухлянку, в каких после битвы с плосколицыми щеголяло почитай полплемени, – в парадный балахон чародея, надеваемый лишь в особых случаях, спеша, обряжала Юмми Скарра, повинуясь скупым словам, а больше жестам. В руки дала изогнутый костяной посох из зуба сказочного зверя, чтобы не умалил кудесник достоинство, цепляясь за стену. Роговым гребнем расчесала на две стороны редкие волосы, оправила снежную бороду старика, впопыхах метнулась было за разрисованной маской, но замерла, поймав в глазах дедушки насмешливое отрицание. И то верно, совсем ума лишилась: не на сходку племени собрался колдун, а вождя страшной харей не проймешь…

Растак вошел со скорбной миной, и надо было видеть, как удивился он, увидев сидящим того, кого ожидал увидеть испускающим дух! Впрочем, удивление мгновенно сползло с лица вождя, едва сумрак жилища позволил ему различить насупленные брови колдуна.

Вжавшись в угол землянки, Юмми видела: вождь сразу понял, о чем пойдет разговор.

– Ты звал, старик? – Он поискал глазами, где сесть, и устроился на деревянной колоде возле очага, отшвырнув ногой хворост. – Я пришел.

– Договор… – С трудом сдерживая ярость, Скарр кривил бескровные губы. – Ты нарушил его? Это правда?

Растак улыбнулся, обнажив крепкие зубы.

– Я велел оставить в живых двух чужаков, которые выручили нас в бою, только и всего. Я не знаю, из Запретного ли они мира или из какого другого. Если честно, мне все равно. Они живы, потому что полезны моему народу.

Пытаясь пристукнуть клюкой по утоптанному в камень полу землянки, Скарр покачнулся.

– Есть Договор… Почему ты не убил их?

Вопрос в ответ на вопрос – с укоризной и деланым любопытством:

– Ты совсем лишен благодарности, старик?

– Есть Договор! – прохрипел Скарр.

Растак улыбнулся снова, но на этот раз нехорошей улыбкой.

– После Вепрей на нас никто не напал, нет даже набегов. Соседи подозревают что-то, а возможно, уже знают, оттого и не решаются. Видишь, один слух о непобедимых чужаках спасает нас от преждевременной войны. Убьем их – долго ли ждать нападения? Спасет ли нас твой Договор? Мы стали слабы, как никогда, нас могут перебить раньше, чем мы получим помощь…

– Есть Договор!!

– Нас уничтожат.

– Может быть. Но есть Договор!!!

Юмми видела: от величавого вида вождя ничего не осталось. Лицо Растака корчилось в гадливой гримасе.

– Он важнее судьбы целого племени? Важнее тебя, твоего внука, несмышленых детей, что сосут грудь? Важнее предков, что смотрят на нас с небес? Важнее тех, кто еще не родился? Ответь, старик. На что нам Договор, если мы исчезнем без следа, как исчезло племя Куницы? Каждый человек живет, зная: смертен лишь он, а племени быть вовеки. Кто бы стал пахать, ковать медь, растить детей, если бы знал, что завтра всему конец? Ты кудесник, ты думаешь сразу о многом, пытаешься объять мыслью все миры – людей и духов… Я же вождь и обязан думать о своем народе. Давай позовем первого встречного и спросим: кто из нас прав?

– Лучше спросим у предков, заключивших Договор.

– А что скажут предки, когда среди живущих не останется их потомков?! Простят ли они тебе, старик?

Скарр покачал залысой головой:

– Мне не нужно их прощение. Есть Договор.

– Есть племя! – Растак повысил голос. – Люди Матери-Земли! Ее дети!

– И твои мечты сокрушить соседей и стать владыкой всего горного пояса. – Скрипучий голос колдуна был насмешлив. – Не делай вид, будто ты не желаешь этого. В моем доме тебе нет нужды притворяться. Этого хотел бы каждый вождь: ты, Ур-Гар, Туул, Хап… Нет и не было вождя, ни разу в жизни не возмечтавшего по примеру стран далекого полудня соединить в сноп разрозненные колосья… всех людей одного языка! Некоторые из них даже пытались это сделать…

– Что в этом плохого, старик?

– Ничего. Они не нарушали Договор!

– И погибли, ничего не добившись, – блеснул глазами Растак. – Только оставили по себе худую память, их имена поносят их же соплеменники… Тебе прекрасно известно: пока держится Договор, соединить колосья в сноп не удастся никому! Любой ничтожный народец получит извне помощь и выстоит в войне, если только от него совсем не отвернутся духи…

– Я устал с тобой разговаривать, – дерзко заявил Скарр. – Скажи только одно: ты убьешь чужаков?

– Нет, – Растак решительно мотнул головой. – Пока нет.

– А Договор?

– Ни один вождь никогда не заключал его. Это сделали древние чародеи. Если хочешь, заботься о Договоре, колдун, а моя забота – мой народ. Мы с тобой можем договориться… – Вождь встал нарочито медленно. – Но не пытайся мне помешать, старик!

Кто бы не услышал твердую медь угрозы в последних словах вождя? Разве прежде не случалось так, что излишне строптивый кудесник по нелепой случайности отправлялся к предкам раньше, чем следовало? Впрочем, по правде сказать, иногда это случалось и с вождями…

Юмми затаила дыхание. Сразу заболели мизинцы, словно их уже коснулся жертвенный нож. Сейчас дедушка мог легко остановить Растака, выторговать у него очень многое… например, чтобы после него чародеем был назван не Ер-Нан…

Но Скарр словно забыл о ней:

– Мать-Земля отвернется от нас! Духи страшно отомстят людям Земли и всему нашему миру! Они уже разгневаны!..

– Да? – Растак остановился на полдороге, усмехнулся, заставив Юмми сильнее вжаться в угол. – Что-то я не заметил их гнева. Наоборот, хлеба хорошо колосятся после дождей, в стаде обильный приплод, а что до раненых, то их выжило даже больше, чем я надеялся. Многие уже могут сражаться. Если таков гнев духов, то я согласен терпеть его постоянно. Ты понял меня, старик? Увижу какую волшбу либо каверзу – берегись, шаман!

Юмми вздрогнула – Скарр же и ухом не повел в ответ на чудовищное оскорбление: назвать кудесника шаманом. Шаманов, вопящих безумцев, трясущих бубном, якшающихся с недобрыми духами, в племени Земли не бывало от века. Лучше уж прямо обозвать плосколицым дикарем!

– Договор… – просипел он.

Медвежья шкура при входе в землянку колыхнулась – вождь молча вышел. И сейчас же обессилевший Скарр со стоном выронил клюку и боком повалился на лисьи шкуры.

– Тебе плохо, дедушка? – пискнула Юмми.

Скарр долго не отвечал, так долго, что она устала не дышать.

– Всем… будет плохо.

– Ну что тут такого, деда? Ведь чужие и вправду помогли. Без них бы…

Юмми запнулась – дедушка смотрел на нее с тоскливой укоризной. Лучше бы ругался, честное слово. Лучше бы ударил клюкой!

– Помоги сесть… Нет, погоди! Еще отдохну… Открой тайник.

Тяжелая шкура громадного секача топорщила жесткую щетину с закатной стены землянки. Под нею одно из бревен имело двойной пропил. Вынув деревянный обрубок, Юмми запустила руку в отверстие, вопросительно глядя на дедушку.

– Достань малый лук и две стрелы.

Глава 16

Да поразят преступника законы!

А.К. Толстой

Загнав перед собою в хрящеватую землю лом на добрых три пяди и повесив на него ушанку, Витюня сидел на обломке сланца, расстегнув телогрейку, попивал теплое пиво из предусмотрительно захваченного из дому кувшина, обмахивался на жаре веточкой, ею же отгонял слепней и без всякого интереса смотрел, как великий воин Юр-Рик, верный друг и правая рука непобедимого богатыря, дрессирует туземцев. Поддавшись на уговоры товарища по несчастью (или по счастью – как знать?), он уже давно не выходил из землянки без лома и молчаливо признавал правоту Юрика: при виде стального стержня местные просто цепенели, а один – по виду, из младшего начальства, – которому Витюня дал подержать инструмент, побелел так, что едва не грянулся в обморок, зато потом три дня ходил по деревне петухом, поминутно попадался на глаза и знаками давал понять, что с радостью готов умереть за него, Вит-Юна.

Вот псих.

Чуть ниже облюбованного Витюней камня держалась врассыпную стайка наблюдающих каждодневное зрелище мальчишек, а еще ниже, где склон горы плавно переходил в вытоптанную скотом плоскую низину, неровной двойной шеренгой выстроились бойцы. Численностью – до роты, копья – к ноге, равнение – на середину.

Посередине как раз находился Юр-Рик. Он суетился, махал руками, сипло орал, мешая русские и туземные слова, и временами принимался бегать вправо-влево, как заводной, отчего равнение шеренги испытывало волнообразные колебания.

– А ну, подтянись! – неистовствовал он. – Туор луми распротак, дети природы! Животы убрать! Плечи шире, инвалидная команда! Ровнее строй! Мелькан кышун! Мускат коньяк, убогие!.. Щиты сомкни, тухтам здай якк! С левой ноги шагом… арш! Харррашо-о! Ать. Ать.

Повинуясь не столько его крикам, сколько сопровождавшим крики жестам, первая шеренга качнулась и нестройно двинулась вперед. Вторая помедлила и потекла следом. Глаза Юрика сделались совсем полоумными.

– Ать. Ать! Внимание… к бою! Шарам шур, лоботрясы! Ах-ха!..

Неровный ряд копий слитно опустился перед шеренгой – мало-помалу муштра делала свое дело.

Витюня скучал. Если бы не дал слово присутствовать на каждодневных экзерцициях (для большего понта, как объяснил Юрик) на этой поляне, которую его сотоварищ называл то плацом, то полигоном, – ей-черт, ушел бы в землянку, где уже наверняка ждет кувшин-другой свежего, холодного пива.

Надоело… Который день одно и то же.

– Лучники – на фланги! – вопил, приплясывая, Юрик. – На фланги, я сказал! Ты, кривой, тебе говорю, где у тебя фланг? Ышари найза!.. Блин, не левый фланг, а правый! Который к тебе ближе, туда и беги, понял, здай кышун? Сулле юккаги шари! Куда попер, образина, ты лучник, что ли?.. Фаланга, бегом впе-еред!.. Сто-оп! Ты куда вылез, бестолочь, щель сделал? Арви ухара ахут, беги так, чтобы щит щита касался, ферштейн? Спринтер хренов! Стоп, я сказал!.. Все назад!.. Вы кто, армия, блин, или стадо? Назад, сказано, на исходную! Все сначала!.. Р-равняйсь!

Вторая попытка принесла еще меньше успеха – фаланга развалилась, не успев даже перейти на бег, и в получившейся неразберихе некий зазевавшийся юнец из второго ряда подколол впереди идущего копьем пониже спины, за что заработал от подколотого здоровенную плюху. Началась свара. Иные, побросав копья, уже поплевывали в кулаки. Лишь бешеная ругань Юрика и, несомненно, авторитет молчаливо присутствующего Витюни удержали рать от кулачной усобицы.

– Козлы! – прокомментировал Юрик, объявив перерыв в занятиях и присаживаясь подле Витюни. – Видал? Нет, я с ними сдохну, с кретинами! Казалось бы, чего проще: непосредственно перед столкновением фаланга переходит на бег, увеличивая силу удара, лучники прикрывают фланги – блин, стройно и красиво! Так ведь шиш, толпой бегают. – Он поискал глазами вокруг и, прежде чем Витюня успел ему помешать, схватил кувшин и радостно забулькал.

– Поставь на место, – буркнул Витюня.

– Чего? А, пиво… Жалко тебе, да? Слушай, батыр, ты странный все-таки. Мигнул бы только – тебе десять таких кувшинов вмиг притащат. Скажешь, нет? Одна нога здесь, другая там. Вон как раз пацаны стоят – сбегают, только свистни… – и Юрик вновь присосался к кувшину.

– Сам свисти, – недовольно пробасил Витюня. – Долго мне еще тут сидеть?

Юрик с трудом оторвался от пива. По пробившимся рыжеватым усам и редкой курчавой бородке текло и пенилось.

– Посиди еще… А ты что, батыр, уже домой захотел? В смысле, в землянку? Так ты на нее плюнь. Сколько надо, столько и будешь тут сидеть, понял? У моих ландскнехтов без тебя дисциплина падает.

– У кого, у кого?.. – не понял Витюня.

– У ландскнехтов, – повторил Юрик мудреное слово. – Хотя, конечно, какие они, на хрен, ландскнехты. Так, с миру по нитке, фольксштурм…

Витюня неопределенно промычал.

– Тут местным еще до нас какие-то ровномордые здорово врезали, – продолжал Юрик, облизывая усы. – Ну, сам понимаешь, от войска остались рожки да… что?

– Ножки, – прогудел Витюня.

– Правильно, – похвалил Юрик. – Ну, местный князек, или вождь, его Растаком зовут, он тут самый крутой… короче, мы с ним друг друга поняли. Не числом надо воевать, а… чем?

– Умением.

– Молодец, – восхитился Юрик. – Вообрази себе: у них тут о военном строе вообще никакого понятия, кидаются толпа на толпу… Оружие тоже дрянь, меч от ножа не вдруг отличишь, одни топоры ничего… до щитов и кожаных рубах додумались, а о шлеме, чтоб бестолковку прикрыть, вообще никакого понятия, даже не знают, что это такое… Ну дикие как есть! Вот я их и учу, а ты, значит, присматриваешь и вроде осуществляешь общее… что?

– Что? – заморгал Витюня.

– Общее руководство. Как великий и непобедимый богатырь, словом, наикрутейший авторитет. Теперь понял?

На лбу Витюни собрались крупные тектонические складки.

– Ты сам где служил-то? – спросил он наконец.

– А нигде. – Юрик хихикнул. – Как из политеха ушел, закосил, понимаешь, отсрочку продлили. Хотел поначалу вообще откупиться, да бабок не собрал… Чего я в армии той не видел – дач генеральских не строил? Траву не красил? У дедов в шестерках не ходил?

– Я бы не ходил, – прогудел Витюня, рассматривая кулак.

– Ну, твое дело, – с сомнением сказал Юрик, по-видимому не желая дальше ворошить эту тему, и замахал руками, отгоняя слепня, нацелившегося в лицо. – Во пакость, а?..

Помолчали.

– Сам не служил, а этих вот учишь… – подковырнул Витюня.

– Ну и что?

– А то, что не служил. Тоже мне, генерал…

– Ну и генерал, – не сморгнул Юрик. – А ты, между прочим, фельдмаршал, ты это запомни. На безрыбье и мы сойдем. Будь спок, читано кое-что, читано… Манипулярным строем я бы их не выстроил, врать не стану, а фалангой – запросто. Делов-то… Ничо, поймут, хоть и бестолковые. Как научатся строй не рвать и понт свой не показывать, сам в первую шеренгу по центру встанешь, а я покомандую. Потерпишь, фельдмаршал?

– Чего это ради? – изумился Витюня.

– В смысле?.. Сам, что ли, хочешь этих учить? Ну иди учи, а я пивка попью…

– Чего ради мне-то вставать в твою фалангу? – сформулировал Витюня и даже прояснел лицом. – Больно надо…

– А чего ты хотел? – возразил Юрик. – В стороне отсидеться? Так ты имей в виду, Носолом: в древние века полководцы дрались в общем строю. Чтобы личным примером, понял? Или ты дерешься в первом ряду, или тебя не уважают, только так…

– Еще того лучше, – буркнул Витюня. – Уже дрались с кем-то, хватит. Теперь-то на хрена? И с кем?

Юрик сузил глаза.

– А чего тебе надо? – спросил он вкрадчиво.

– Сам знаешь чего, – прогудел Витюня. – Домой надо. Меня на стройке ждут. Ход назад искать надо… – Он помолчал и добавил с угрозой: – А ты, значит, развлекаешься…

– Да?

– Да.

– Ну ты, блин, даешь… – Юрик прищелкнул языком как бы в удовольствии и воззрился на Витюню с неподдельным интересом. – Сколько лет живу, а такого тормоза впервые вижу. Я тебе, Носолом, о чем талдычил, а? Даром они нас тут держат, как ты думаешь?..

– За Носолома ответишь, – предупредил Витюня.

– Что?.. Ну и отвечу. Это для нас развлекаловка, а они тут, представь себе, серьезным делом заняты. Для них это жизнь, а не кунсткамера, ферштейн? Ясен пень, вождь воевать хочет, я только пока не усек, с кем. А ты – великий воин Вит-Юн, понял? А я менее великий, но тоже ничего себе воин Юр-Рик, уяснил наконец? Иначе кому мы тут нужны, тунеядцы, сам прикинь. Пристукнут – вякнуть не успеешь. Медный век, дикие нравы.

Опершись на лом, Витюня надолго задумался. Как назло, мысли в голове вертелись все больше какие-то мелкие, да и те при попытке их ухватить распадались на клочки. Ни к селу ни к городу вспомнилось, как однажды на тренировке покатилась с грозным гулом неудачно брошенная на помост штанга и как бежал от нее тренер… И как потом в незамысловатых выражениях высказал Витюне все, что о нем думает.

– Нет, ну ты скажи, – в басе бывшего штангиста впервые прорезались жалобные нотки, – какое сегодня хоть число?

– А черт его знает, – беззаботно ответил Юрик. – Лето… Слепни вон. Растительность…

– А год?

– Первый.

– Нашей эры? – Витюню качнуло.

– Угу. Нашей с тобой, фельдмаршал, эры. Как попали сюда, так и первый год. У местных, по-моему, вообще никакого летосчисления нет. А следующий год, значит, вторым будет…

Рука сама собою сжала лом.

– Какой еще следующий год?!

Но Юрик сидел себе спокойненько и не ведал о нависшей опасности.

– Фельдмаршал, ты меня удивляешь… Ты предложи, а я послушаю. Чего ты хочешь: поймать того паренька, что шаманит, пригрозить свернуть малолетке шею и потребовать, чтобы он открыл лазейку в наш мир? Ну предположим, он это умеет… Что дальше?

– А то… – пробубнил Витюня. – Чтобы, значит, открыл.

– Хорошая мысль, – похвалил Юрик. – Я уже об этом думал. Допустим, мы его заставили, он открыл, ты шагнул… На какой высоте ты сюда провалился?

Витюня попытался вспомнить.

– Этажа возле шестого, наверное…

– Значит, тебе еще лететь и лететь. А мне тем более: высота была под тысячу. Шагнул – порхай, птаха, как умеешь. За парашютом-то мне сбегать не дадут, ежу понятно. Если он там вообще еще висит…

Витюня поскреб пятерней короткую смоляную бороду и открыл рот. Надо было как-то возразить, но он не знал – как.

– Усек, – упредил, усмехнувшись, Юрик. – Хочешь сказать, что проходов в наш мир не два, а больше? Может, и так, чего не знаю, о том не спорю. А ты уверен, что мальчишка откроет нужный лаз? Не проверишь же, блин, пока не влезешь. Ну и обломись. Закинет тебя в какую-нибудь абиссаль, окажешься на дне Марианского желоба или, к примеру, на альфе Центавра, а оно тебе надо?

Витюня аж позавидовал напарнику: знал, знал Юр-Рик умные слова… Но, оглядев в который раз субтильную фигурку «ничего себе воина» в безобразно грязном комбинезоне, завидовать перестал.

– Делать-то что?

– Для начала не злить туземцев, – объявил Юрик, – и быть полезными. Нужна вождю боеспособная армия – он ее получит. Драться, наверное, тоже придется, но это уж мы как-нибудь… Особенно ты, батыр. Что нам нужнее всего? Информация. Я вон позавчера намылился было прогуляться на ту гору, где ты ломиком махал, хотел, понимаешь, посмотреть на место, где тот пацан шаманил, – так меня с полдороги завернули. А почему? Доверия нет. Закорешимся как следует с местными – с нами совсем другой разговор будет, это я тебе говорю. Вот тогда и подумаем, как и что… – Юрик лениво потянулся и вдруг вперился в точку, движущуюся к «полигону» со стороны селения. – О, глянь! Не иначе опять генералиссимус пожаловал. С инспекцией.

– Кто-кто?

– Ну вождь… Верховный главнокомандующий, – вздохнул Юрик, вставая. – Все, антракт окончен. Фаланга, стройся! – заорал он. – Эй, вы там!.. Уйша мелькан! Кому сказал?.. Ста-а-ановись! Фронтом к лесу, усекли?.. Не так! К лесу передом, ко мне задом, здай кышун!..

– Это не вождь, – низко прогудел Витюня, в свою очередь всмотревшись. – Это еще кто-то…

– Да? А точно… Эй, фаланга, отбой! Ра-азойдись! – Юрик замахал руками и снова сел. – Не отдохнул совсем, – пожаловался он. – С утра на ногах, как заведенный, а этим хоть бы хны. Выносливые… Слышь, батыр, может, ты их пока подрессируешь, а? Дело простое.

– Сам дрессируй, – отозвался Витюня. – Я языков не знаю.

– Я, что ли, знаю? Так, сотню-другую слов… Ничего, понимают. Когда приспичит, и с павианом объяснишься. Вон пацанва гляди как прислушивается…

Действительно, стайка мальчишек сугубо допризывного возраста, не решаясь приблизиться вплотную, держалась на дистанции слышимости и проявляла к беседе двух выходцев из чужого мира повышенное внимание.

– Этак раньше они нас понимать начнут, чем мы их… Ты гляди поменьше выражайся – зачем детей портить?

– Голова от тебя болит, – пожаловался Витюня. – Трепло.

– А ты радуйся, – посоветовал Юрик и хмыкнул. – Раз голова болит, значит, она есть. – Он ловко завладел кувшином, потряс его, прислушался к плеску, сделал большой глоток и вернул посудину Витюне: – На, батыр. По-братски: тебе половина и мне половина.

– Их двое, – кивнул Витюня на приближающуюся по хорошо набитой тропе точку, и теперь стало видно, что точек и вправду две. – Вроде к нам…

– Ну и наплевать, – легкомысленно сказал Юрик. – Хотя нет… Пива нам не несут?

– Не вижу. Нет, кажется.

– Тогда наплевать.

– Нет, ты мне вот что скажи, – не выдержав, взмолился Витюня. – Искать нас должны или нет?!

Юрик прищурился.

– Кто это тебя станет искать?

– Ну… милиция.

– Жди. Чего ради?

– Как это? – Витюня возмутился. – Пропали же люди…

– Ну и объявят в розыск. Легче тебе с того? – Юрик поднял бровь в недоумении. – Канал-то проникновения невидим и вообще закрыт. Даже если вычислят точку, где ты пропал с глаз… Думаешь, Али-Баба в фуражке наставит ствол на пустое место и заорет Сезаму: «Лежать, сука, руки за голову»? Ха!

Опять помолчали. Юрик принялся жевать травинку. Солнце палило. Витюня окончательно распахнул телогрейку, скинул валенки и с завистью смотрел на Юрика, давно уже сменившего свои ботинки на местную кожаную обувку – нечто вроде мягких мокасин, перевязанных ремешками у щиколоток. Вот ведь отхватил себе где-то. Шустрый… Попросить, что ли, у местных себе такие же? М-м… Несолидно как-то, да поди еще на пальцах объясни туземцам, чего от них хотят… Сказать Юрику, чтобы попросил он? Он-то сделает, но непременно полдня будет изгаляться да скалить зубы. Обидно, но не бить же за это убогого!..

Двое путников меж тем приблизились настолько, что стала заметна их особая примечательность. Тот, что был слегка повыше, двигался с великим трудом, шатался, трясся и без поддержки второго неминуемо спикировал бы наземь. Чудной разрисованный балахон, по-видимому весьма тяжелый, висел на нем свободно, как колокол вокруг пестика, и вел себя независимо. Лицо… вот лица видно не было, а сидела на нем страшная волосатая маска, разрисованная красными и черными загогулинами, и торчали из-под маски редкие седые пряди. Второй, помогающий первому идти, был пониже и не столь грозен. По виду – подросток.

– Харя, – констатировал Юрик, выплюнув травинку. – Машкера. Шаман, наверно, – предположил он неуверенно и тотчас оживился. – А точно! Старый шаман. А мне говорили, что помирает, вот и верь людям… С ним-то кто, узнаешь? Тот самый шаманенок. – Витюня угукнул. – Интересно знать, чего им от нас надо…

Оба увидели: от соломенных и дерновых крыш селения – низких стен с такого расстояния было не углядеть – отделились еще несколько точек и, вытянувшись в цепочку, быстро поползли вдоль тропинки.

– А ведь бегут, – присмотрелся Юрик и ухмыльнулся. – Кворума им, что ли, не хватает? Интересно… Крестный ход вокруг нас решили устроить? Дело. Слышь, фельдмаршал, ты бы валенки надел, а то сидишь босяк босяком. Не понтово. Я бы на твоем месте давно в кузню забежал, пусть бы мастера к валенкам шпоры присобачили. Сам прикинь, что за фельдмаршал без шпор?

Витюня крепился. Правда, не обращать внимания на подколки рыжего нахала день ото дня становилось все труднее.

– Не-е, – степенно сказал он, щурясь от солнца. – Те за этими гонятся. По-моему.

– Давай спорить, что не догонят, – предложил Юрик. – На пиво. Кто проиграл, добывает кувшин. Только, чур, полный.

– Ясно, не догонят…

– Как знать, – не согласился Юрик. – Дедок вон того и гляди завалится. Хм… Дождаться нас, значит, терпенья нет. Дело, что ль, какое неотложное? Так прислали бы кого помоложе…

Юрик ошибся. Черные точки, уже превратившиеся, правда, в людей, числом с полдесятка, одолели едва половину пути от селения, когда странная пара приблизилась вплотную.

– Не вздумай встать, – толкнул Юрик Витюню в бок. – Держи марку.

– Я и не… – Витюня не закончил.

Воздев кверху худые мосластые руки, шаман провыл из-под маски что-то жутко невразумительное. Или, вернее, невразумительно-жуткое, с гортанными вскриками и диссонирующим привизгом, от которого, казалось, по камням побежали мурашки. Затем указал на Витюню и Юрика.

Личный состав обучаемой Юр-Риком воинской части, отдыхавший на «полигоне» кто лежа, кто сидя кучками, с единодушным воплем ужаса вскочил на ноги. Малышню с пригорка как ветром сдуло.

Непонятно откуда в руках старого шамана оказался лук. Да нет, его и луком-то нельзя было назвать… Скорее, детская несерьезная игрушка, с какими играют в войну дети от двух до пяти. Но маленькая неоперенная стрелка размером с карандаш лежала прорезью на тонкой жилке тетивы и острым – явно не медным, а кремниевым! – наконечником смотрела на Витюню.

Ученик чародея (теперь в этом сомневаться не приходилось) поддерживал старца сбоку. Он готовился подать новую стрелу.

* * *

…Ох и трудно было вести дедушку к чужакам, которых, как нарочно, не оказалось в деревне! Трудно и мучительно. Казалось, он умрет если не на этом шаге, то на следующем. Старого чародея шатало, как камыш на ветру, жизнь и смерть продолжали сражаться в его теле, жизнь побеждала, но смерть еще не ушла совсем, лишь затаилась, готовая рвануться и схватить ускользающую добычу. Не следовало идти сейчас… Но дедушка не хотел ждать, и Юмми смирилась. Сейчас она заглаживала свою вину.

Вдобавок нельзя было попасться на глаза Растаку… прежде главного дела. Потом – сколько угодно. Ох, озлится вождь, да поздно будет!..

Она не думала о том, что сделает Растак с нарушителями его приказа. Поднимется ли рука вождя на старого чародея и заодно на его ученика, нет ли – ей было все равно.

Скарр то шел сам, почти не поддерживаемый, то повисал на руке всем весом. Пока доплелись до ближнего пастбища, куда Растак недавно запретил пастухам гонять овец, Юмми выбилась из сил. Пот заливал глаза.

Пусть сгинут чужаки. Конечно, жаль терять такого могучего бойца, как Вит-Юн, однажды уже спасшего племя Земли, да и рыжего Юр-Рика жалко до слез, а что поделаешь? Таков закон, и не ей его нарушать. И не Растаку. И даже не дедушке. Ну почему ловкий и смешливый парень Юр-Рик не родился в племени Земли или хотя бы у соседей – но в привычном мире, не в Запретном?.. Жизнь несправедлива, если у нее жестокие законы. Но если закон говорит, что Запретному миру нет сюда хода, значит, хода не будет. Так надо. Так сказал дедушка. Иначе случится большая беда…

И все же она отвернулась, чтобы не выдать слез, подавая дедушке вторую малую стрелу, предназначенную для Юр-Рика…

* * *

– Ты чего, дед, ошизел? – вопил Юрик, приплясывая, сося битую игрушечной стрелой кисть и выплевывая розовые плевки. – Совсем уже, да? В детство впал, в войну не наигрался? А если бы глаз выбил, козел?! А ежели я тебя за такое по тыкве?..

Витюня раздраженно ворчал и ворочался, просовывая ноги в валенки. Ему попало в правую щеку. Стрелка с каменным наконечником выпала из ранки сама. Такой стрелой и курицу не убьешь… Щеку пробило не насквозь, но внезапная боль заставила подпрыгнуть. Почуяв кровь, громче загудели слепни.

«Морду бить за дурацкие шутки», – решил Витюня, нахлобучивая ушанку и берясь за лом.

Но кому? Вот этому дедку, что еле-еле стоит на ногах? Гм…

В последние дни Витюня стал понемногу признавать правоту Юрика: этот мир был населен странными людьми, но, по-видимому, отнюдь не сумасшедшими. Просто думают они по-другому… По-другому, оказывается, тоже можно. Однако этот старикашка с детским луком, обряженный в балахон и отороченную шерстью маску, расписанную бездарным абстракционистом, наверняка был заурядным сумасшедшим!

С ломом в напряженных руках Витюня постоял перед стариком без всякого толку. Бить дедулю – рука не поднималась. Вызвать бы ему санитаров…

Да вон же они бегут! С вождем!

Витюня приободрился. И зря: пятеро подбежавших, среди которых и вправду собственной персоной находился вождь, внезапно остановились как к земле пришпиленные. Даже Юрик перестал сосать ладонь и браниться. Нюх на необычное у него был отменный…

Рывком, словно молодой, дряхлый колдун сорвал с лица страшную харю. Он безмятежно улыбался.

И сам вождь, чья выпирающая буграми мышц грудь ходила ходуном после сумасшедшего бега, вождь, с риском потерять лицо примчавшийся сюда, словно мальчишка-гонец, и все-таки опоздавший, стоял столбом, разинув рот и явно не зная, что делать. В великом гневе он смотрел на старого колдуна и в не менее великом ужасе – на Юрика, Витюню и две окровавленные стрелки, валяющиеся на примятой траве.

Глава 17

Его не спасти! Ему смерть суждена…

А.К. Толстой

– А я тебе говорю, не было никакой отравы! – горячился Юрик. – Пятые сутки пошли – и хоть бы хны. Живы и не кашляем. Не может у туземцев быть медленного яда, да и не нужен он на стрелах! Разве только что-то бактериологическое – но опять-таки зачем? Не-ет, тут другое… Да перестань жевать!

– М? – спросил Витюня, отправляя в рот очередной кусок сушеного мяса. – Шо ты шкажал?

– То и сказал, чтобы ты не чавкал. Думать мешаешь. – В возбуждении Юрик бегал по землянке, натыкаясь на стены. – Ну, допустим, трупный яд… – Он пытливо ощупал себя, скорчил мину великого сомнения и затряс головой. – Не, вряд ли. Мы бы тогда, наверное, уже что-то почувствовали… Слышь, батыр… У тебя температура есть?

Витюня потрогал лоб и отрицательно промычал.

– У меня тоже нет. Ранка, сам видишь, не воспалилась, болячка как болячка. У тебя, гляжу, тоже. Да я ту стрелку на всякий случай сразу понюхал – и ничего, то есть вообще никакой тухлятины. Хм… Может, и вправду инфекция какая-нибудь?

– Какая еще инфекция? – недовольно спросил Витюня, отправив в пищевод прожеванное мясо. Очень ему не нравился этот разговор. Особенно во время еды.

– А я знаю? Ну, чума там, проказа, сифилис…

Витюня насупился.

– Сам ты…

– А что? Разумная гипотеза. Вот еда, например. Раньше ее нам как носили? А теперь? Я сегодня подглядел: пришла на цыпочках старая какая-то карга, поставила горшок и кувшин у порога – и шасть! Таким галопом учесала, я думал, помрет на бегу старушенция. Боятся нас, понял? До смерти боятся.

– И раньше боялись, – прогудел Витюня.

– А вот шиш тебе! Раньше боялись и уважали. Даже любили, пожалуй. Ты вспомни: чего не попросишь – тащат, и рот до ушей. А теперь – боятся! Ты наружу-то сегодня выходил, кроме как в сортир?

Витюня покачал головой.

– А вчера и позавчера? Тоже нет? – Юрик на вздохе поднял глаза к потолку. – Ну, тормоз – он тормоз и есть. Кран этого, как его… Вестингауза. А я сегодня не только по деревне прошвырнулся, но и на «полигон» сбегать успел, понял?

– Ну? – спросил Витюня.

– Гну. Как и вчера. К кому в хату ни зайдешь – везде полный ужас. В глаза не смотрят, под шкурами прячутся. Один из-под шкуры в меня рогатиной тыкать придумал, чуть брюхо не пропорол, урод… На улице то же самое. Слышу – голоса, иду туда, а аборигены – фр-р-р в разные стороны. Как тараканы. Мальца одного издали пальцем поманил, так тот со страху, по-моему, обделался – и сразу в рев… Собаки тоже что-то чувствуют, наскакивают – еле дрыном отбился. К вождю потопал – так у него теперь охрана. Копья наставили, рожи зверские, а сами в коленках дрожат. И на «полигон» снова никто не пришел…

– Сам ты инфекция, – мрачно изронил Витюня.

– Стало быть, не веришь? – ухмыляясь, спросил Юрик. – Ты на болячку свою погляди внимательно… Не знаешь случайно, каков из себя твердый шанкр?

Витюня с рычанием начал подниматься с лежанки.

– Брек! – закричал Юрик, отскакивая к двери. – Ну ты, блин, совсем уже шуток не понимаешь… Раньше времени-то не дергайся. Беру, беру свои слова назад, успокойся… Гипотеза, положим, складная, только вот какое дело: не проходит она, батыр. Чушь, а не гипотеза. Во-первых: какой колдуну смысл заражать нас бациллой и оставлять в деревне? Да мы их тут всех перезаразим, не уберегутся же!.. Во-вторых. – Юрик выставил два пальца. – Прикончить нас с тобой, если уж на то пошло, старикан мог и проще, скажешь нет? Сыпанул бы чего-нибудь в пиво – и привет…

Витюня, только что сграбаставший со стола кувшин, поперхнулся и глухо зарычал.

– Тихо! – упредил Юрик, отгораживаясь от Витюни ладонью с болячкой. – Ты следи за мыслью, батыр. Я не говорю, что сыпанул, я говорю – мог бы… Так? Тогда чего он достичь-то хотел? Кому как, а мне сплошные непонятки. Да еще этот языковой барьер… А то прижать бы кого-нибудь как следует, он бы нам все выложил, а? Как думаешь?

Витюня мрачно пил пиво.

Не дождавшись ответа, уставший бегать Юрик повалился на свою лежанку и, к удовольствию Витюни, некоторое время лежал молча, положив под голову кулак. Видно, обмозговывал какую-то особенно затейливую мысль.

– Слышь, фельдмаршал, – сказал он наконец. – Пошли прогуляемся. Только лом возьми.

– Зачем?

– Клин клином, говорят, вышибают, а дурь – ломом. Лома местные тоже боятся. Пойдем, поймаем кого-нибудь…

– Копьем, что ли, давно не протыкали? – Витюня перевернулся на другой бок.

– Я серьезно, Вить… Риск – благородное дело. «Языка» надо брать. Пусть объяснит, что к чему, – сами мы, боюсь, не допрем…

– Не пойду.

В этот момент Витюня даже не осознал: рыжий надоеда едва ли не впервые назвал его по имени!

– Спорим – пойдешь?

Витюня не успел узнать, какую каверзу на его голову выдумал Юрик, – шкура на двери шелохнулась, впустив в землянку чью-то тень в багете из солнечного света. И сейчас же тень негромко произнесла:

– Юр-Рик…

* * *

В такой же землянке, только стоящей отдельно от других, за ручьем, медленно выздоравливал Скарр. Лихорадка кончилась; старик был еще слаб, но умирать уже не собирался. Даже прогулка на ближнее пастбище, едва не убившая старого чародея, казалось, пошла ему на пользу: старик улыбался, чего с ним давно не случалось, много спал, набираясь сил, охотно ел и явно жил в мире с самим собой, с богами, с добрыми духами-покровителями и с самой Землей-Матерью, не чувствуя вины ни перед кем.

Ему было хорошо, несмотря даже на то, что волею Растака два воина день и ночь стерегли мостик через ручей неподалеку от землянки. Вооружены они были как на войну, не ленились таскать щиты, и все как один предпочитали потеть на полуденном солнцепеке, но кожаных рубах с густо нашитыми бляхами не снимали, верили, что есть такое колдовство: ты в кудесника стрелой, а стрела колдовски извернется в полете – и тебе же в живот. Сменялись сторожа часто, четырежды в сутки – для того, как понимала Юмми, чтобы не слишком-то слипались глаза от усталости. На ту сторону ручья сторожа без дела не совались, опасаясь, как видно, гневить страшного мага, зато со своего берега вели догляд справно, и вышмыгнуть из землянки незамеченной не было никакой возможности. Короткими летними ночами жгли большие костры, освещавшие местность на пятьдесят шагов, хвороста не жалели. Стоило выйти по делу какому – один из сторожей немедленно вскакивал и провожал по своему берегу ручья. Через мостик в селение не пускали, молча угрожая копьями; Юмми попробовала пройти один раз – пришлось вернуться ни с чем.

И видно: не любят воины сторожить кудесника, ой, не любят… И боятся колдовской силы, и ненавидят дедушку за содеянное во исполнение Договора. Недолго погостила в наполовину обезлюдевшем племени надежда на лучшую долю – улыбнулась было, вильнула и ушла, и нет ее. Только глупый не поймет, что беда вернулась снова. Прочие скрежещут зубами и ими же готовы разорвать старика, словно отощавшие псы. А старый чародей улыбается, как младенец, хотя и видит соплеменников насквозь… хотя и не забыл, как его с внучкой вели с ближнего пастбища под конвоем, словно пленных после удачного боя! Он даже во сне улыбается…

Хорошо ли ему? Ослушаться вождя не шутка даже для чародея, тем паче ослушаться не тайком, а напрямую, чтобы все видели. А как иначе подействовало бы последнее, убийственное средство? Свирепые духи болот исстари озлоблены против человека, ладить с ними удается лишь плосколицым колдунам, но никак не чародеям Земли. Иное дело – камень. В гранитах, кремнях, черных сланцах обитают разные духи: и добрые, и злые, и просто равнодушные. Злые духи камня хвастливы, они любят делать зло напоказ и, возможно, без зрителей не захотели бы вселяться в тела чужаков. Лишь в присутствии многих и многих пустяшная с виду стрелка, пущенная из малого лука, становится неотвратимым предвестником смерти.

Страшное, редко-редко применяемое оружие… Лишь старики прежде видели, чтобы оно пускалось в ход, остальные лишь шептались о нем да пугали детей. Даже подумать о таком страшно: специальное оружие против своих же соплеменников!.. Оттого-то исстари и хранится оно в тайнике до случая, оттого-то, в отличие от амулетов и страшных масок, и передается от старого чародея молодому тайно, а не на виду, что никакой колдун не станет пугать народ без надобности. Кто виноват в том, что пришла пора вынуть малый лук? Растак и больше никто. И то сказать: не из тугого же боевого лука стрелять тяжелыми стрелами в чужаков немощному старцу! Он и согнуть-то его не смог бы. А малый лук и ребенок согнул бы…

Дедушке хорошо, он свое дело сделал и спит с чистой совестью, а каково Юмми? После стрельбы по чужакам она всю ночь проворочалась без сна, стараясь не всхлипнуть. Ну что плохого сделали чужаки? За что их так? Ну Договор… Спору нет, теперь он не нарушен, но много ли с того радости? И племени будет плохо без могучих защитников, и она, Юмми, не хочет смерти чужаков… особенно Юр-Рика, что часто является во сне и весело смеется, не ведая беды. Не говоря уже о том, что вождь разгневан до крайнего предела и вот-вот велит воинам поднять на копья старого колдуна. Те, конечно, перепугаются до икоты – но поднимут…

Шмыгнув носом, Юмми сняла с углей горшок, прикрыла дымящуюся похлебку деревянной крышкой. Жиденькая получилась похлебка, совсем не наваристая… Хорошо, что в землянке остались кое-какие крохи еды, а то уже пришлось бы голодать. В селение не пускают, пищи не несут. Вчера слепая Нуоли хотела ощупью перейти мостик – прогнали сторожа бабушку. Ручей снова обмелел, рыба из него ушла, остались лишь ничтожные верхоплавки. Можно попытаться пойти в лес на охоту, подстрелить тетерку или рябчика, но позволят ли сторожа отойти от землянки хотя бы на сто шагов? Ох, не позволят…

Быть может, Растак только делает вид, что не решил еще, как поступить с ней и дедушкой? Быть может, воля вождя состоит в том, чтобы заморить ослушников голодом, не заставляя воинов переступать через законы предков, пятнать оружие кровью сородичей? Вождь неглуп.

Скарр спал. Закусив губу, Юмми долго смотрела на дедушку, злясь и жалея. То, что еще вчера показалось ей безумной, страшной мыслью, сегодня обрело силу, рвалось наружу, и не было больше сил терпеть это в себе. Прости, дедушка…

Юмми заметалась по землянке, перебирая вещи, отыскивая нужное. Скарр забеспокоился во сне, и она затаилась, дрожа, как испуганная мышь. Дедушка поморщился, пожевал губами и вновь задышал глубоко и ровно. Он улыбался.

Теперь Юмми двигалась тихо, как ласка, выслеживающая полевку. Сняла разрисованную тайными знаками летнюю накидку, стянула через голову холстину мальчишеской рубахи. Покачала головой, осмотрев старое платье матери, когда-то нарядное, а теперь ветхое, с давно вылинявшими узорами, и все-таки надела. Туго и высоко подпоясалась, подчеркивая обтянутую тканью грудь. Расчесала волосы на девичий манер. Подумав, вынула из тайника и поверх колдовских амулетов повесила на шею женское украшение – расшитый речным бисером шнурок с двумя узорчатыми медными подвесками и одной самоцветной, посередине, зажатой в гнутой золотой пластинке, формой напоминающей птичью лапу. Многие женщины племени носят просверленные самоцветы – иглы турмалина, фиолетовые, неровно окрашенные аметисты, иногда кроваво-красные рубины и сапфиры глубокой сини вечернего неба, но ни у одной, исключая старшую жену вождя, нет такого украшения – прозрачной зеленой капли, схваченной тусклым золотом. В самоцветах не живут духи, как в простых камнях, все ясные камни, цветные или бесцветные, – слезы великой Матери-Земли, а этот, редчайший, кажется случайной слезинкой богини Лат, покровительницы лесов, трав и весны, каждый год побеждающей студеную Морену. Украшение досталось дедушке от Ильмы, первой жены, по которой долго не уставала тосковать душа старого чародея. Он не подарил изумруд второй жене…

Все ли взято? Вот заплечная сумка, в ней все, что надо кудеснику для непростого дела. Собрано еще утром – руки сами отбирали нужное, будто наперед головы знали, как и что будет.

Прежде чем выскользнуть из землянки, Юмми оглянулась на дедушку и еще раз придирчиво осмотрела себя. Да… Теперь никто не обманется. То-то ахнут сторожа!..

И впрямь – ахнули. Потом у старшего в карауле, рябого Изяя, щербатый рот расплылся шире бороды, а младший паренек, до битвы с плосколицыми еще ходивший в мальчишах, так и остался стоять с разинутой варежкой. Шутка ли – нелюдимый ученик колдуна оказался не сверстником, а сверстницей!

Но копья, чуть только Юмми ступила на бревна мостика, наставили оба.

– Нельзя, – прорезался у Изяя хриплый голос. – Вождь не велел.

Юмми бесстрашно взялась за древки, развела копья в стороны.

– Я как раз к вождю.

Изяй покачал головой и высвободил копье. Ухмылка быстро сползала с его лица.

– Сказано: нельзя тебе, вражья душа. Возвращайся к своему колдуну, чтоб его прокляли предки. Чтоб ему улечься в могилу голым, без пищи и воды…

– Тогда пусть вождь придет сюда. – Юмми сделала шаг назад и застыла, скрестив руки на груди. Словно и не слышала последних слов рябого тюремщика. – Я буду ждать его здесь.

Сторожа переглянулись.

– Зачем тебе к вождю? – спросил Изяй.

– Это узнает только он.

– Вождь не хочет видеть ни тебя, ни колдуна, – напыщенно произнес Изяй. – Уходи. Или мне кольнуть тебя?

Слова его сопровождались угрожающим жестом. Медное острие копья закачалось опасно близко. Юмми вызывающе тряхнула головой, сбрасывая с лица темную прядь. И вдруг расхохоталась прямо в лицо сторожам.

– Я буду ждать здесь. Если ты, храбрый воин, – в ее голосе послышался сарказм, – боишься гнева вождя, то позови хотя бы Хуккана. Он ведь не столь страшен? И менее гневлив, не правда ли?

Изяй изменился в лице.

– Я не боюсь никого и ничего, – процедил он сквозь прореху в зубах. – Я спрошу Хуккана, хочет ли он говорить с тобой. Жди здесь и не ступай на этот берег, иначе узнаешь, какова в животе медь… Ты понял? – обратился он к парнишке.

– А?.. Да. – Тот не сводил с Юмми восхищенного взгляда.

Изяй грохнул его кулаком между лопаток.

– Повтори, что ты понял?

– Ну… не пускать ее, стало быть.

– Вот и не пускай.

Хуккан появился неожиданно быстро, словно специально прятался за ближайшим домом, ожидая, когда позовут. Хотя нет, конечно. Станет правая рука вождя играть в прятки, будто дитя малое!

Увидев Юмми в женском наряде, он опешил лишь на мгновение. Затем усмехнулся – не грязненько, как Изяй, а с пониманием. По его знаку сторожа отошли чуть ли не на два десятка шагов.

– Говори.

– Я скажу вождю, – твердо ответила Юмми. Сейчас она удивлялась сама себе: и откуда только взялась непреклонность?

– Ты несешь ему слова колдуна? – Хотел того Хуккан или нет, но в его голосе прозвучала неприязнь.

– Нет. Я буду говорить от себя.

Раздумывая, Хуккан присел на корточки. Набрав пригоршню мелких камешков, прошептал над ними простое заклятье, успокаивающее духов, и разом швырнул в ручей всю горсть.

– Видишь? Это ведь мы. Вот что сделал с нами выживший из ума колдун. Были камешки – и нет их, скоро не станет и нас. А ты, если не догадаешься умереть, проживешь свой век рабыней в племени Волка или Вепря. Но не в этом дело… Вождь сюда не придет, а как вести тебя к нему – не знаю. Увидят люди – могут ведь и убить. Человека недолго потоптать насмерть. Разве что пройти с той стороны, в обход селения…

– Нет, – отрезала Юмми. – Они должны видеть. Я не боюсь.

Авторитет ли Хуккана, сильнейшего из воинов племени, удержал соплеменников от расправы или огорошил новый облик «ученика чародея» – но никто не кинулся драться, не швырнул в спину камень, даже не крикнул вслед обидное слово, когда Хуккан и Юмми шли через селение. Соплеменники молчали, смотрели… Многие, бросив повседневные дела, потянулись следом к дому вождя, но и только.

Проскальзывая вслед за Хукканом в жилище вождя, Юмми чувствовала затылком тяжелые взгляды. К Растаку дорогие соплеменники всей толпой не сунутся, но и по своим домам не разойдутся, будут стоять и ждать, как рассудит вождь, лелея надежду принять участие в казни, если вождь решит отдать преступницу людству на расправу…

В отличие от рябого Изяя, Растак постарался скрыть оторопь. Лишь кустистая бровь вождя поползла вверх, а губы искривились в недоброй усмешке.

– Вот как…

В ответ Юмми только кивнула: вот так, мол.

Движением руки вождь отослал из дома обеих жен, безмолвно раззявивших рты, а Хуккану велел остаться.

– Я думал, старик давным-давно ума лишился, а не только что. А он, выходит, еще вон когда всех перехитрить вздумал… Ну и ну. Готовил себе замену, так надо понимать?

– Дедушка так хотел, – согласилась Юмми.

– Какой он тебе дед, – пробурчал Растак. – Он Ер-Нану дед, а тебе прадед, ему зим сто…

– Я зову его дедушкой, – возразила Юмми.

Растак с безразличным видом поворошил угли в очаге.

– Говори, зачем пришла.

Меньше всего сейчас следовало юлить, пересыпая, словно бисер, слова и недомолвки, к тому же в этом деле вождь был явно искушеннее, и, поняв это, Юмми выпалила:

– Чужаки не умрут, если я этого не захочу.

Она видела: как ни владел собою вождь, в эту минуту он вздрогнул.

– Ты говоришь правду или лжешь, как привыкли лгать колдуны? Ты справишься?

– Я говорю правду. Я справлюсь.

Хуккан, присевший на корточки подле очага, шумно вздохнул.

– Что ты хочешь получить взамен? – спросил вождь. – Я готов выслушать. Только не проси слишком много.

– Мне нужно совсем мало, вождь. Жизнь чужаков стоит много больше.

– Хочешь сама стать кудесницей? – В глазах вождя вспыхнул интерес.

– Нет. – Юмми помотала головой. – Мне все равно. Лучше Ер-Нан, чем я. Если он окажется слаб, я приду ему на помощь.

Растак кивнул:

– Пусть так. Так чего же ты хочешь?

– Не убивай дедушку.

На этот раз обе брови вождя взметнулись вверх в деланом удивлении.

– И все? По-моему, его никто не трогает. Наоборот, его день и ночь охраняют от людского гнева…

– Ты понимаешь, о чем я говорю, вождь. – Голос девушки был тверд, но чего ей это стоило! Но только так и не иначе сейчас надо было говорить с вождем – открыто, дерзко, с высоко поднятой головой. Только так и можно было уцелеть самой, спасти Скарра и, в конце концов, все племя! Ведь неошибающийся старый чародей все-таки ошибся… – Дедушка должен жить в своей землянке, как прежде. Ему по-прежнему должны носить еду. Он не должен погибнуть ни от голода, ни от меди, ни от камня, ни от воды, ни от огня…

– Я не в силах сделать его бессмертным, – с усмешкой перебил Растак. – И я не могу сделать так, чтобы все стало как раньше. Человеческая память – не текучая вода.

– Но ты обещаешь, что Скарр умрет не раньше, чем предки сами призовут его к себе?

– Это я обещаю, – неторопливо, с видимой неохотой проговорил вождь после долгого молчания.

– Поклянись Матерью-Землей, что исполнишь, – потребовала Юмми.

Растак сдержал вспышку. Покачав головой, наскреб с утоптанного пола пригоршню земли, прижал горсть к бороде.

– Клянусь Матерью-Землей. Духи очага и предки, что глядят на меня с небес, – свидетели мои. Слово мое твердо.

Теперь, когда клятва была произнесена, невольно вздохнула Юмми. Огромное напряжение, с каким она столь дерзко вела разговор с вождем – сама от себя такого не ожидала! – понемногу стекало в земляной пол.

– Когда ты готова приступить? Время дорого.

– Дорого, – согласилась Юмми. – Но у меня есть еще одно условие, вождь…

– Не много ли? – нехорошо усмехнулся Растак.

– Ты выслушаешь меня? – На этот раз Юмми говорила кротко и тихо, опустив голову.

– Я слушаю.

– Одного из чужаков ты отдашь мне, – еще тише произнесла девушка.

Теперь пришло время Растаку насторожиться по-настоящему.

– Тебе?.. Зачем?

– В мужья.

Несколько мгновений вождь, позабыв от изумления о собственном достоинстве, сидел с открытым ртом, словно задетый по черепу боевой палицей. Затем раскрыл рот еще шире и, хлопнув ладонями по коленям, захохотал.

– Ну, девка!.. Тебе – в мужья? Чужака из Запретного мира? Ну и ну… А которого?

– Юр-Рика.

Ответ Юмми вызвал новый приступ смеха вождя. Засмеялся и Хуккан – беззвучно скалил зубы, ибо неприлично в доме вождя реготать в голос.

Отсмеявшись, Растак вытер глаза рукавом. Было заметно, что с души у него упал немалый камень.

– Дети Земли не раз мешали свою кровь не только с ближними соседями, но и дальними, и даже с чужаками из других миров, – напомнила Юмми.

– Но не из Запретного мира! А если на нас разгневаются предки?

– Они не разгневаются.

– Ни Мать-Земля, ни добрые духи, ни боги? – пытливо перечислил Растак.

– Я уговорю их.

– А как не уговоришь?

Юмми пренебрежительно улыбнулась.

– Уговорю. Я спрашивала Мать-Землю, она согласна. Для остальных я найду слова и приношения. Они согласятся.

– Ну а Договор? – в упор спросил Растак, не удержавшись от злобной гримасы.

– Это наше, человеческое. Духам нет дела.

Таким взглядом, как Растак на Юмми, мог бы, наверное, смотреть только пастух на овцу, внезапно заговорившую с ним о том, на каком выгоне сочнее трава.

– Ну а зим-то тебе, девка, сколько? Пятнадцать?.. Ну, тогда ничего не поделаешь, самая пора, бери за себя чужака, коли сумеешь. Верно, Хуккан? А ну как он присмотрит другую кралю, тогда как быть? Парней-то у нас немного осталось, а девок вон сколько…

– Ты вождь, – твердо сказала Юмми, – ты можешь приказать, тебя послушают. Уж заодно от меня всем скажи: посмотрит какая поганка на Юр-Рика – лучше бы ей вовсе не рождаться на свет. Засохнет заживо, что сосна на болоте. Я умею. И вину перед Великой Матерью возьму на себя всю как есть. Чтобы все знали: он только мой.

Все-таки ей удалось озадачить вождя еще раз. Растак замедлил с ответом.

– Мы договорились, вождь?

Растак махнул рукой: а, была не была! Если девчонка справится с тем, от чего со страхом отступился Ер-Нан… то так и быть. Юр-Рик не Вит-Юн, пусть девка им владеет, коли пришелся по нраву.

Кивнул.

– Клянешься ли ты и в этом?

– Клянусь Матерью-Землей. – Вождь повторил несложный обряд. – Теперь говори, как ты думаешь спасать чужаков.

– Не дело вождя выпытывать чужие секреты, – отрезала Юмми. – Вели только воинам проводить меня к чужакам, и пусть никто не приближается к их землянке, пока я не закончу обряд. Это дело такое, что не терпит чужих глаз.

– Тебя проводит Хуккан, – подумав, уступил Растак. – И проследит, чтобы все было так, как тебе надо. – Он повысил голос: – Но если у тебя ничего не выйдет – бойся, женщина!

– Выйдет, вождь. – Юмми легко отвесила поясной поклон. – Вот увидишь.

* * *

Все осталось позади, далеко-далеко за спиной и как будто в другой жизни – Растак, Хуккан, послушные воле вождя воины, охраняющие отступницу от справедливого гнева соплеменников, угрюмое молчание на небывало людных улицах, сверлящие и настороженные взгляды в лицо и спину… А впереди была – битва!

Хуже всего пришлось поначалу – когда чужаки не вдруг уразумели, что от них требуется. Хотя… какие они чужаки? Свои оба, даром что из чужого мира. Вместе с детьми Земли отбивались от крысохвостых ублюдков, вместе бесстрашно дрались и обратили в постыдное бегство подлое племя Вепря. Разве таких называют чужаками? Прав Растак, что дорожит незваными, но полезными пришлецами, с которыми племя вновь обретет былую силу. Им – лучшую еду, лучшую одежду, особое уважение, а научатся языку – и голос на совете. Милый сердцу Юр-Рик уже понимает речь через два слова на третье и пытается говорить, много и смешно, а богатырь Вит-Юн молчалив. Ничего, пройдет время, заговорит и он…

Вот странно: оба они совсем не выглядели больными, чахнущими. Может быть, гости из Запретного мира не по зубам злым силам мира привычного? Может, потому-то их мир и назван вовеки запретным? Подумав, Юмми отбросила мысль о небывалом. Да нет, они просто сильны, злым духам не удалось одолеть их за неполных пять дней…

Из сумки с колдовским набором Юмми достала страшную маску, не ту, которую надевал Скарр, посылая чужакам смерть, – другую. Человеку нечего ее бояться, а вот злым духам она хуже раскаленных углей. То-то взовьются!.. Сейчас станет ясно, кто они…

Слабо тлели, подергиваясь серым пеплом, угли в очаге, вился теплый дымок, борясь с сыростью землянки. Юмми подбросила в очаг мелко нарубленного хвороста, хранимого на растопку, и, когда огонь показал первый длинный язык, коснулась пальцами пламени, отерла лицо сухими ладонями, изгоняя мелких слабосильных духов, что иногда залетают в человека не для вреда, а по любопытству и могут скуки ради помешать чародею в ворожбе. Очистившись огнем, она надела маску и нараспев прочла первое заклинание.

Именем Матери-Земли она вызывала духов на бой. Двух духов, поселившихся в телах чужаков, которые уже не чужаки, никогда больше не станут чужаками… Которые о чем-то говорят по-своему между собой и ничего, ну совсем ничегошеньки не понимают… Вон Юр-Рик бесстрашно посмеивается, хотя всякий другой на его месте дрожал бы, закрыв глаза, чтобы не видеть лишнего, отдавшись на волю чародея, сражающегося с духами за власть над его телом! Он смелый и сильный, почти как Вит-Юн. Что ж, тем легче будет биться, если только коварный дух не сумеет обратить его силу против магии чародея…

Прозвучало имя Кугу, великого бога, первенца Земли, повелителя всех богов и всех духов и демонов, и вздрогнул, зашевелился бесплотный мир. Заметались крылатые эи – духи воздуха, заворочались в камнях ленивые тырки, выплыли из глубоких омутов пучеглазые водяные мурты, содрогнулись глубоко под землей злобные хисы. Качнулся, затрепетал язык пламени – духи огня ссорились с духами очага из-за мест в первом ряду зрителей небывалого боя. Слетев с пальцев творительницы заклинаний, упала в очаг щепотка порошка из истолченных колдовских камней и высушенных тайных трав – рыжее пламя встало выше, окрасилось зеленым и алым.

И затаившийся враг открыл себя – не просто злой дух, какого надеялась встретить Юмми, а сам Хуур-Уш, мерзейший из демонов, единый во многих лицах, не хуже вырки-двоедушницы умеющий быть одновременно в разных местах. Так вот кого подсадил чужакам дедушка, ослепленный страхом перед Запретным миром! Ненавистник текучей воды, поднимающий камни со дна рек, чтобы затруднить их течение, Хуур-Уш, демон заторов, всегда ненавидел и жизнь за то, что в жилах живого существа течет кровь. Он редко селится в человеке, от этой напасти любого соплеменника охраняют заговоренные чародеем обереги, но уж коли сам чародей открыл ему путь – беда несчастному: Хуур-Уш подточит его изнутри, ослабит бег крови по жилам и очень скоро убьет. Гораздо скорее, нежели любой другой злой дух.

Онемевшими пальцами Юмми распустила кожаный шнурок на малом расшитом мешочке, щедро сыпала в огонь колдовской порошок. Заплясали в очаге зеленые искры, взвился нестерпимый для демонов белесый дым, закружилась голова. Чтобы лучше видеть врага, Юмми глубоко вдохнула горячий и сладковатый воздух над очагом. Хуур-Уш показался всей верхней половиной, нацелил в кудесницу оба жала, рванулся сразу с двух сторон… Выкрикивая охранные заклинания без разбора, Юмми со свистом полосовала вокруг себя священным жертвенным ножом. Разъяренный демон силен первым натиском, и если его выдержать, дальше будет проще. Получай, тварь! А вот еще!.. В наркотическом бреду Юмми кричала в голос. Уходи, слышишь! Отдай мне этих людей, тебе здесь не жить, я, Юмми, не боюсь тебя, Хуур-Уш! Я не дам тебе покоя! Я смеюсь над тобой! Уходи прочь!..

Хуур-Уш выполз весь, заняв собою полземлянки. Больше всего он походил на двух сросшихся хвостами змей небывалой толщины и бешено шипел, роняя из нанесенных священным ножом ран пузырящуюся черную пену. Пока он не преградил путь к очагу, Юмми одним движением отправила в пламя весь порошок из мешочка. Взмахнула священным ножом, нацелилась острием в холодные змеиные бельма.

– Уходи-и-и!..

В сумраке землянки хищной птицей металась священная темная медь, резала, колола, кромсала… Изогнутое лезвие, недлинное, чтобы во время жертвоприношения не оскорбить Священный камень ударом вышедшего наружу острия, лезвие, которым так удобно умерщвлять животных и людей в пищу духам, сейчас само искало плоть чудовища. Лопнул и вытек змеиный глаз. Хуур-Уш слабел и вроде бы уменьшался в размерах. Да, уменьшался! Коснувшись свободной рукой чужаков – Юр-Рика первым – Юмми произнесла охранное заклинание. Теперь злобному демону не так-то просто будет вновь завладеть телами чужаков – нет, гостей! Они гости и союзники, почти что соплеменники, тебе не задушить их, ты слышишь, подлый Хуур-Уш?

– Уходи!!!

Хуур-Уш сдался. Обессилев в битве, свился в клубок. Затем потек вверх и исчез под застрехой.

Безумно кружилась голова. Уходя и не оборачиваясь – иначе начинай все сначала! – Юмми была вынуждена опереться рукой о косяк. Привиделся ей демон или вправду был? Один раз, когда она еще совсем малявкой разучивала вдалеке от чужих глаз первые простенькие заклинания, дедушка ни с того ни с сего сказал, что никаких духов и демонов на свете вовсе нет, а если и есть, то им нет дела до людей. Потом, по всему видно, жалел, что сболтнул лишнее, учил правнучку общаться с бесплотным миром, думал, что она давным-давно забыла его слова… А она вот не забыла, но и не поверила. Как же может не быть духов, когда они повсюду? И богов нет, что ли? И демонов? Отчего же подкашиваются ноги после битвы с тем, кого якобы нет?

А чужаки так ничего и не поняли…

Неважно. Зато поняли соплеменники, те, что стояли поодаль плотной толпой, не решаясь приблизиться к землянке, забыв дышать… они слышали обрывки заклинаний, хотя вряд ли кто из них сумел бы их повторить, и видели, как над крышей взмывали клубы дыма, уносящие прочь всякую нечисть. Теперь один усталый кивок – на большее все равно не хватит сил – и людство разразится радостными криками. И дедушка останется жив… И Растак выполнит обещание…

Сняв с головы колдовскую маску, Юмми устало кивнула толпе и, шатаясь, побрела прочь.

* * *

В землянке едкий дым висел слоями – на те, что поплотнее, хоть лом клади. Верхний слой, загибаясь, как край одеяла, лениво выползал через застреху, снизу атмосфера уже очистилась.

– Узнал? – спросил Юрик. Он сидел на корточках, утопая рыжей макушкой в нижнем слое дыма, тер костяшками пальцев красные слезящиеся глаза и, по обыкновению, скалился. Витюня глаза не тер, зато мотал головой и гулко кашлял, как в бочку. – Узнал, говорю? Тот самый парнишка, что нас сюда привел, ну, то есть, ученик колдуна. Он еще рядом с шаманом стоял, когда тот в нас стрелял… Я думал – чувак, а он, оказывается, чувиха.

– Колдунов не бывает, – изронил Витюня, наконец-то прочистивший кашлем легкие.

– А шаманы бывают? – прищурился Юрик.

Витюня подумал.

– Шаманы бывают, – признал он неохотно. – У дикарей. Только они с бубном.

– Ну, мне все равно, как назвать: шаман, колдун… То есть колдунья. Здорово она надышалась, пари держу – наркотик. У тебя в голове не плывет?.. У меня плывет немного. – Юрик всхохотнул. – Не-е, хохма!.. Как пошла она ножом махать, глазищи вот такие – я думал, порежет нас на фиг. Думал, пора отмахиваться…

Голова у Витюни тоже кружилась, а еще его слегка подташнивало, однако признаваться в этом не хотелось. Повисла пауза.

– А она вообще-то ничего, – сообщил наконец Юрик. – Для местной, конечно… Жаль, я у нее ничего не выспросил, ну да еще успею…

Витюня безмолствовал. Тормошить его, хохмить – настроения не было. Юрик потянулся к кувшину и обнаружил его пустым. Ну конечно! Опять фельдмаршал все вылакал…

– Эй, вы там! Дети природы! Пива!..

К его громадному удивлению, шкура неопознанного зверя, прикрывающая дверной проем, откинулась, под дымовыми слоями обозначилась холстинная юбка, прошлепала пара босых ног, и грудной женский голос произнес не без робости:

– И-хо тум лепо Юр-Рик? Рано – не рано?

У Юрика дернулся кадык.

– Не рано!

Большой шмат дымящегося мяса появился словно по волшебству. Вслед за ним не заставил себя ждать и новый кувшин.

– А хлеба? – подал голос Витюня, но женщина уже ушла.

– У них нету, – объяснил Юрик между двумя глотками. – Теперь до нового урожая… А тебе что, ихние лепешки понравились?

– Угу.

– А мне нет. – Юрик поперхнулся, отставил ополовиненный кувшин и принял задумчивую позу. – Слышь, Витек, а ведь я чего-то не понимаю… То нас боялись, как прокаженных, а как шаманка нашаманила – опять к нам со всем уважением… А, батыр?

– Пива оставь, – неласково прогудел Витюня. Сейчас ему не нравилось решительно все: и легкая тошнота, и Юрик, и непонятная переменчивость в настроении местных, и вернувшееся чувство тягостного недоумения. За что опять?.. Ведь он уже почти смирился, согласился ждать, и жизнь среди дикарей мало-помалу переставала казаться подлым ударом судьбы…

– Точно! – в восторге завопил Юрик и звучно хлопнул себя по лбу. – Вспомнил! А ведь я о таком читал когда-то! Не помню, как книжка называлась, что-то про дикарей… африканских, а может, амазонских. Там шамана не трожь! Обидится, шмальнет в тебя такой вот стрелочкой, а в стрелочке – злой дух сидит, дожидается. Главное, чтобы шмальнуть при свидетелях и кожу царапнуть, а там уж жертва сама чахнет и помирает. Самовнушение, понял? Главное – верить! Свидетели, ясное дело, всему племени раззвонят, что в чуваке злой дух поселился. И – кранты! – Юрик зашелся от смеха. – Ой, не могу!.. Здай кышун ухара, помнишь? Злого духа тебе в живот, хр-р… Это значит, в нас с тобой, батыр, сидело по злому духу, сечешь? Ох… – Он упал на лежанку, забулькал и задрыгал ногами. – И местные решили, что мы вот-вот помрем? Ой, комедия… Ну все, фельдмаршал, собирайся завтра на «полигон». Кворум теперь точно будет. Ох… Слышь, Вить, ты как себя чувствуешь без злого духа, а? Нормально или чего-то не хватает?

Витюня болезненно наморщил лоб.

– Чо?..

Глава 18

Но не языческого края

На нем одежда боевая…

А.К. Толстой

Застегнув на себе телогрейку (как всегда, верхняя пуговица не сошлась с дыркой), Витюня озадаченно почесал в затылке. Спецодежду, выданную некогда скаредным прорабом Мамыкиным, было не узнать. Зашитые умелой рукой, исчезли прорехи, и нигде не топорщилась серая вата. На груди и животе тесно, одна к одной, сидели круглые медные бляхи. На спине их не было: всякому было ясно, что непобедимый богатырь Вит-Юн не станет показывать врагу спину. Воткнутый в землю лом венчала ушанка, также обшитая бляхами. Три штуки: одна побольше на лбу и две поменьше, овальной формы – на ушах. Какой-никакой, а шелом.

– Не жмет? – участливо спросил Юрик.

Витюня подвигал руками.

– Вроде под мышками трет немного. И где живот…

– Сам виноват. Не знал, что от пива толстеют?

На этот раз привычный наскок Юрика возмутил Витюню до глубины души.

– Ты, что ли, меньше пил?!

– Сравнил! – Юрик громко хмыкнул. – Я все время на ногах, дел невпроворот, а ты только и делаешь, что валяешься. Один день помаршировал с фалангой – умаялся, болезный… Учти, в бою мне тебя шевелить будет некогда. Проиграем сражение – вождь всех собак на тебя повесит, непобедимый богатырь…

– Какое еще сражение? – недоуменно пробурчал Витюня. – Опять, что ли?

– Опять, – любезно пояснил Юрик. – Или снова. Или вдругорядь. Тебя для чего племя кормит? Ты давай топай, а то опоздаем на сборный пункт. Лом не забудь…

– Я говорю, опять напал кто-то, что ли?

По всему было видно, что Юрик опять собирался сказать какую-нибудь гадость, но он только прищурился юмористически и пожал плечами:

– Да вроде нет пока.

– А тогда куда это мы намылились в такую рань? – вопросил Витюня, оглядываясь на покинутую землянку.

– В поход, батыр. – Юрик был оживлен сильнее обыкновенного. – В наш первый боевой поход. По долинам, естественно, и по взгорьям.

– На кого?

– На соседей. – Юрик махнул рукой. – На тех, что живут за во-он той горой. Народец имени какого-то зверя, вроде как соболя. Мне шкурку показывали, но я в мехах не очень-то, сам знаешь. Не мой профиль. Я же больше по бюстгальтерам…

Витюня выразительно покряхтел, и Юрик умолк.

– Не понял. Они здешним что, враги?

– Наоборот, друзья. – Юрик фыркнул. – Ну, вроде не закадычные, если я верно уловил, но друзья. Так сам посуди: не с врагов же начинать – те наготове и вдобавок сильнее! А эти от нас ничего не ждут, и зря. Нет, Растак – умная голова, ему только с эпохой не повезло. Родись он лет через пятьсот – какой Аттила из него бы вышел!..

Витюня остановился посреди проулка и помотал головой:

– Я не пойду.

– Почему?

– Не хочу.

Юрик тоже остановился, в нетерпении притоптывая ногой. В руке копье, на спине щит-плетенка, похожий на днище большой корзины, за поясом проушный топорик-клевец, под мышкой мотоциклетный шлем, поверх грязного комбинезона напялена кожаная рубаха с медными бляхами. Карикатура… Еруслан-воин…

– Неубедительно.

– Подло вот так вот на друзей… – глухо пояснил Витюня.

– Чего-о?..

– «Чего»! Подло, говорю.

– А пиво задаром пить – не подло? – взвился Юрик. – А семгу трескать на халяву? А? Что замолчал-то? Ты вообще знаешь, почему мы до сих пор живы?

– Почему? – спросил Витюня.

– Потому что мы нужны! Тут действует какой-то запрет на связь с нашим миром, религиозный, что ли. Это мне вчера та девчонка объяснила, шаманка… – Юрик неожиданно улыбнулся неведомо чему, но, спохватившись, снова перешел на деловой тон: – В общем, похерили они тот запрет, без балды. Вождю-то терять нечего: либо пан, либо пропал. Племя слабое, без нас его перебьют на фиг. И с нами перебьют, если не начать первыми, понял, батыр? А ну пошли!..

Витюня неопределенно промычал и действительно двинулся вслед за Юриком. Если бы даже голова не шла кругом, то все равно в ней сидело такое месиво – впятером не разгрести. Одна надежда, что ушлый напарник знает, что делает.

Между крайними домами селения и обширным общим огородом, засаженным репой, пришлось пройти сквозь толпу женщин, впрочем охотно и уважительно расступившуюся. За огородом, за ближним полем, на «полигоне» кучились черные точки людей. Тут даже Витюне стало понятно: баб не допустили провожать воинов дальше околицы. Оно, пожалуй, и правильно…

– Ты который день здесь живешь? – спросил Юрик.

– Тот же, что и ты, – нашелся Витюня. – Не считал.

– Пятьдесят восьмой. Пол-лета прошло, ночи темнее стали… А из языка и десяти слов не выучил. Как дальше жить думаешь?

От возмущения у Витюни перехватило в горле. Затем под кадыком что-то пискнуло, и открылся путь медвежьему рыку:

– Дальше? Жить? Здесь?!!

– Ну да. – Юрик даже не вздрогнул и воззрился на Витюню с опротивевшим любопытством. – А где же еще?

Взять подлеца за грудки, поднять и хорошенько встряхнуть помешали бляхи, нашитые на кожан.

– Без рук, без рук! – заверещал Юрик, отскакивая и прикрываясь ловко сдернутым со спины щитом. – Развоевался, блин!.. Рано еще. Я тебе скажу, когда надо будет. Ты что себе думаешь: я о возвращении забыл?

– Ну, – уверенно прогудел Витюня.

– Сам дурак. Я только об этом и думаю, понял?

– Не вижу!

– Разуй глаза. Всех тонкостей я тебе объяснять не буду, все равно не поймешь, а главное усвой: в этот поход нам идти так и так придется, никуда мы не денемся…

– А потом?

– А потом будет видно, – отрезал Юрик. – Ничего, батыр, прорвемся. Мы для них люди полезные. Фаланга что – тьфу! Мы им еще какой-нибудь греческий огонь выдумаем. Не помнишь, где тут ближайшая нефть – в Коми, что ли?..

Не дождавшись от ошарашенного Витюни никакого ответа, он добавил:

– Полезные – это хорошо. Тут главное, фельдмаршал, не стать незаменимыми, а то ведь не выпустят…

До самого места сбора Витюня ломал голову над сложными вопросами, голову не сломал и в решении вопросов не преуспел. Временами он начинал завидовать Юрику, которому, похоже, все было ясно. Экая голова! Надо думать, не обманывает, говоря, что выход есть и не потерян шанс попасть обратно в настоящий мир, где дома строятся из кирпича, пиво продается в бутылках и под окнами приветливо воют троллейбусы. Времени только много потрачено. Интересно знать, числится ли еще в строительной бригаде подсобник Ломонос или уже официально уволен? Если нет, то ладно, как-нибудь договоримся… Наверно, можно будет задним числом оформить отлучку как отпуск за свой счет. Ну где Луноход найдет второго такого специалиста долбить ниши, а? Вот то-то. И через три года, ежели не обманут, – квартира, в новостройках, не землянка какая-нибудь. И Светка. Честное слово, вернусь, встану на ноги – женюсь!..

Дав себе такой зарок, Витюня успокоился и не без внутренней ухмылки представил себе, как будет учить Шурку Подойникова настоящим приемам настоящего боя, а не потешному фехтованию бывшей лыжной клюшкой. Тоже мне, Торин Двузначный…

Со стороны отряда, уже построившегося походной колонной, навстречу бежал Хуккан, по всему видно – собираясь учинить разгильдяям выговор за опоздание. Разумеется, без ора, со всей возможной деликатностью, чтобы не оскорбить ненароком великих воинов Вит-Юна и Юр-Рика…

* * *

Кто из вождей многочисленных племен горного пояса не вынашивал планов покорить соседей? Нет таких и никогда не было. Другое дело, что планы – у каждого вождя свои – так и оставались планами, ибо какой смысл мечтать о невозможном. А уж невозможность завоевательной войны была ясна самому глупому из воинов, не то что вождю. Если одним ударом захватить Дверь соседей и не дать отбить ее сызнова, исключив тем самым вмешательство извне, если сил хватит на то, чтобы, оставив у захваченной Двери немалый заслон, разгромить противника в открытом бою, если соседям не окажут помощь их союзники… Этих «если» более чем достаточно, чтобы у любого вождя пропала охота пытаться увеличить свои владения за счет соседа. Иное дело набег ради добычи, война за спорные пастбища или ради мести – это сколько угодно, но о большем не помышляй. Живи в той долине, где жили предки, делай то же самое, что делали они, вот и весь сказ.

Бывало, правда, что кто-то всерьез пытался захватить, завоевать чужие земли, как недавно попытался вождь Вепрей, – но много ли толку приносили те походы? Больше потерь, чем добычи, больше обиды, чем славы. Надо совсем потерять осторожность, чтобы тебя застали врасплох. Порядок в мире силен Договором и только им. Плохой порядок, обидный – но порядок…

И кто из соседей мог ждать решительного нападения со стороны ослабевшего – свое бы им удержать! – племени Земли? Кто мог предполагать, что Растак оголит границы и не оставит для защиты своей долины никого – приходи и владей? Долгими ночами вождь вынашивал опасный замысел, не посвящал в него соплеменников, даже старых испытанных воинов, советуясь лишь с Хукканом и Юр-Риком, колебался, взвешивал риск…

Решился – будто прыгнул со скалы. Обратно не перерешить, и за ошибку ответит все племя, еще раз (не в последний ли?) умывшись кровью. А ответ перед племенем на нем одном.

Лишь одного воина оставил Растак присматривать за Дверью. Застава с Дозорной горы ушла к полуденной границе еще вчера, и вместе с нею в поход загодя отправились полтора десятка воинов, из тех, кто недавно оправился от ран. Стремительный марш главных сил – семи десятков, включая обоих чужаков из Запретного мира, Хуккана и самого Растака и не считая пока еще не посвященного в чародеи Ер-Нана да девчонки Юмми, обещавшей помочь Ер-Нану в случае чего, – обещал вымотать и сильного воина. Отставшие и обессиленные ни к чему. Вдобавок сразу после марша придется биться, так пусть те, кому Мать-Земля еще не вернула полной силы, хотя бы отдохнут перед боем! Ночевать им, правда, придется скрытно, не разжигая костров. Да небось не замерзнут, не зима на дворе! Ночи теплые.

Конечно, лазутчики племени Соболя вряд ли обманутся, сочтя затаившийся у самой границы отряд обыкновенным заслоном. Пожалуй, умудренный годами Пуна, вождь соседей-союзников, не допустит мысли о войне, однако – недаром он стар и осторожен – велит своим быть наготове, и застать соседей врасплох, скорее всего, не удастся. Но кто в последнее время видел во владениях детей Земли следы чужих лазутчиков? Нет их. То ли соседи уже ни во что не ставят боевую мощь людей Земли и оттого стали беспечны, то ли испугались темных слухов о непобедимых гостях из Запретного мира и боятся шнырять по чужой земле, словно в годы морового поветрия.

Да и племя Соболя – особенное, добрые соседи. О войнах с ними помнят разве что глубокие старики вроде полоумного Скарра. Набеги бывали с обеих сторон, но не считались за кровную обиду – надо же молодым воинам показать свою удаль! Обыкновенно и Растак, и Пуна приказывали своевольникам вернуть похищенных девушек, договаривались и о справедливом выкупе за немногих убитых, возвращали угнанный скот. И все возвращалось к прежнему, все шло своим чередом из поколения в поколение. Вместе ходили в походы, вместе праздновали победу над людьми Лося, что теснили Соболей с запада. В последние годы дошло до того, что счет взаимным обидам стал понемногу сходить на нет…

А главное, хоть и не говорят о таком вслух, давно уже не секрет, где у Соболей Дверь! И находится она ближе к границе с племенем Земли, нежели с Лосями или Беркутами.

Растак вел отряд скорым походным шагом, каким воину не диво без отдыха прошагать от зари до зари. Выступили почитай налегке, лишь с оружием и скудным запасом пищи – на один раз несытно поесть. Еще до первого короткого привала Полуденная гора осталась далеко позади. Потом стали забирать к закату и в полдень, одолев два лесистых отрога, вышли к маленькому озеру в глубокой долине, удобному водопою для стад, что изредка перегоняют сюда пастухи, давая передышку ближним пастбищам. Место само просило остановиться здесь на отдых, хотя бы недолгий, но вождь и не заикнулся о новом привале. Нет времени! Чем ближе подходит войско к землям Соболей, тем стремительнее должно оно двигаться, а по ту сторону границы придется чуть ли не бежать… Иначе – все пропало.

Жаль только, что Вит-Юн, могучий боец, владеющий волшебным оружием, не умеет как следует ходить. И Юр-Рик тоже задыхается, хотя и не так сильно. Оглядываясь, Растак кусал губы. Знал бы заранее – определил бы обоих в малый отряд, что ушел к границе вчера! Этим двоим отставать никак нельзя. И задерживаться ради отдыха чужаков нельзя тоже. Но ничего… Если ноги у них и впрямь слабы, как у женщин, если чужаки откажутся идти – их понесут!

В условленном месте вблизи границы, где в укромном лесистом распадке скрывался до поры от чужих глаз малый отряд из трех десятков воинов, вождь все-таки распорядился устроить привал на полчаса. Иначе Вит-Юна и впрямь пришлось бы нести на руках, причем как раз тогда, когда он был нужен грозным бойцом полным сил, а не загнанной добычей каждого, кому вздумается ткнуть копьем. Небывалый богатырь со слабыми ногами свалился мешком, грудь его чудовищно вздымалась, заставляя медные бляхи плясать, как плоты на волнах Матери Рек, рот исторгал хрип и слюну, пот из-под шапки до красноты выел вытаращенные глаза. Юр-Рик выглядел немногим лучше. Многие воины смотрели на них с немым изумлением. Нет слов, гости из Запретного мира воины знатные – но чтобы настолько не уметь ходить! Как еще не побросали оружие…

Чудеса, да и только.

Хмурясь, Растак поглядывал на солнце, уже далеко перевалившее за полдень. Не беда, светлого времени еще хватит. Вот ночью… ночью придется туго: у себя дома Соболям знаком каждый камень, каждое дерево… Стало быть, все должно быть кончено еще засветло. А что до чужаков, то, чтобы не пострадала ничья вера в скорый разгром врага, можно будет еще до битвы пустить слух, будто крепость ног отнята у них духами Запретного мира в обмен на силу рук грозного Вит-Юна и смекалку хитроумного Юр-Рика. А может, так и есть на самом деле?..

Э, да какая разница!.. Самому сказать или поручить Ер-Нану? Пожалуй, ему, должен же быть от него какой-то толк. Самому некогда этим заниматься, а Юмми… – вождь покосился на девушку – Юмми люди пока не очень-то доверяют, даром что она пошла против воли прадеда и спасла гостей от скорой смерти, изгнав демона. Вишь, сторонятся ее… А она так и зыркает на Юр-Рика, которого выторговала себе в мужья. Интересно, он об этом знает?

Ненужная мысль всегда подкрадется не вовремя. Поморщившись, Растак подманил пальцем Ер-Нана, сказал ему на ухо несколько слов. Будущий чародей согласно закивал, показывая, что все сделает в лучшем виде. Дурак, но послушный… Все-таки хорошо, что он станет чародеем еще при жизни Скарра. А Скарр… помогут духи, так и вовсе уже не поднимется. По делу, оставить бы подле него караульного, мало ли на какую каверзу способен старый хрыч… Да кого оставишь, когда пришлось брать всех, способных носить оружие?! Включая сущих мальчишек и тех, кому уже не по возрасту ходить в походы?!! Включая пастухов, кузнецов и плавильщиков! Включая тех, кому еще месяц-другой не мешало бы залечивать раны!!!

Отринув не сиюминутное, мысли вождя вернулись к насущному. Остался ли незамеченным стремительный переход? Допустим… Если нет, то лучше сразу повернуть обратно: соседи успеют собрать силы для отпора, а это значит – двое чужих воинов на одного своего, вдобавок утомленного еще до боя… А как проверишь – заметили, не заметили?.. Никак. Это станет ясно, лишь когда походная колонна воинов Земли перейдет границу и устремится к святая святых любого племени – Двери…

Удастся захватить ее с налету и отстоять – полдела уже сделано. Отдашь Дверь хотя бы на полчаса – и все кончено, соседи получат подкрепление из любого смежного мира, и хорошо еще, если детям Земли удастся убраться восвояси без особых потерь, как недавно Вепрям… Договор выгоден обороняющемуся. Попробуй отказать в помощи соседям из смежного мира – и твоему народу не помогут, случись с ним беда. Дураков нет.

Мать-Земля, помоги! Ты получишь щедрую жертву от благодарных детей. Предки, не оставьте нас в битве!

Нет ответа. Лишь шелестят на ветру ветви осин, верещит в еловой кроне испуганная многолюдством белка, негромко переговариваются воины да еще Вит-Юн и Юр-Рик успели отдышаться, утирают пот и, по обыкновению, препираются на своем языке едва ли не в полный голос…

Пора.

И зычный голос вождя прогремел в распадке:

– Не спа-ать! Встали! Бегом… арш!

К своему немалому удивлению, последнюю команду он выкрикнул на чужом языке, невольно подражая интонации Юр-Рика. Но воины поняли.

Глава 19

Копнами валил он тела на тела…

А.К. Толстой

– Я валенок протер, – тяжелым басом пожаловался Витюня и, извернув ногу в колене, продемонстрировал дыру на пятке. – Видал?

– Чего ты хотел – щебень. – Юрик ковырнул носком ноги камешки, раздвинутые кое-где пучками жесткой травы, затем оглянулся назад, где в нескольких сотнях шагов у подножия голой скальной стены громоздились седые валуны. – Тут еще рулез, а вон там… Или ты это еще во время марш-броска?

Витюня угрюмо кивнул.

– Чего ж не сказал? Нашли бы тебе какую-нибудь обувку.

– Ага, – Витюня обиделся. – Это когда бежали, что ли? А я мог говорить? Да и ты тоже. Говорун какой…

– Теперь потерпишь. По-моему, они вон в том лесочке. – Юрик кивнул на еловую рощицу, полого взбирающуюся на холм перестрелах в двух от занятой фалангой позиции. – Сейчас начнется.

– Полезут, думаешь? – с недоверием спросил Витюня.

– Обязаны. Зуб даю, где-то тут проход в иные миры. С чего, думаешь, эти вот, – сморщив нос, Юрик указал на несколько трупов, – так дрались за пустое место? Ни один ведь не побежал. Не-ет, батыр, худшее впереди. Драться-то в полную силу сможешь?

Вместо ответа Витюня промычал нечто нечленораздельное.

– А то смотри, – предложил Юрик. – Может, тебя ножиком слегка в зад кольнуть, а? Для злости. Кольнуть?

– Я тебе кольну! Я тебе сейчас так кольну…

– Умница! – восхитился Юрик. – Самое то, что надо. Смотри, стрелы полетят – не высовывайся. Мы с Хукканом тебя прикроем, а уж как до рукопашной дойдет… Э! Да вот они!..

Еловый лапник крайних деревьев рощицы не зашевелился – взбурлил, как вода в горшке над очагом. Только что было по-вечернему тихо, если не считать негромких разговоров, шороха одежды да тонкого звона оживившихся ввечеру комаров, – и вот, заглушив хруст ветвей и топот сотен ног, грянул нестройный многоголосый ор. Из рощи вывалила толпа, скучилась на мгновение в плотную массу и, наставив копья, растягиваясь на бегу, грузно и мощно потекла на обидчиков. Как лавина. Как грязевой вал в речной долине после обильных паводков. Осторожно выглянувшему из-за края щита Юрику показалось, что каждый копьеносец мчится прямо на него. Не говоря уже о лучниках, тянущих на бегу тетивы луков.

– Ой, блин…

Сразу зачесались пятки. Мучительно захотелось удрать отсюда как можно скорее и больше никогда в жизни не вмешиваться в дикарские разборки. Что там марш-бросок сюда – отсюда ноги унесли бы бегуна гораздо быстрее и дальше! Юрик даже сделал маленький шажок назад, но тотчас, совершив над собой гигантское усилие, изобразил, будто просто так перемялся с ноги на ногу. Нельзя бежать, да и некуда. А главное, ведь сам все это придумал, сам набивался… Придурок! У штангиста больше ума. А Растак – сволочь…

Большое и покрасневшее, словно от большого стыда, солнце висело низко над пограничными увалами на западе и явно не собиралось слепить глаза ни одному, ни другому войску. Пусть двуногие разбираются между собой сами, как умеют…

Над самым ухом хлопнула о кожаную рукавицу тетива, тут же еще и еще – лучники из второй шеренги били стрелами приближающуюся лавину, стараясь ослабить ее страшный напор. Упал ли кто-нибудь из врагов, нет ли – Юрик не видел.

– Держись, не робей, строя не ломай! – гаркнул Хуккан.

Набежали – и хрястнуло. Рванулся из руки щит с засевшим в нем наконечником чужого копья. Юрика чуть не вынесло из строя вперед, однако щит удалось вырвать и самому выбросить копье на длину руки. Достал, не достал – неважно… Главное выдержать первый натиск, оборонить до времени дурака-штангиста, что сопит над ухом, принять на щит жала копий, отбить первые удары, а уж потом, когда две рати возьмутся за мечи и топоры…

Фаланга устояла.

Прикрывая щитом себя и левый бок безщитного Витюни, нещадно толкаемого со всех сторон и, судя по невнятному ворчанию, очень недовольного этим обстоятельством, отбиваясь копьем, бывший торговец бюстгальтерами орал что-то невообразимо похабное и в том черпал смелость. Должно быть, помогал, пугая врагов, и красный мотоциклетный шлем, но все равно было удивительно, что туземцы не разбегаются в суеверном ужасе, а лезут и лезут. Быть может, до здешних мест еще не доползли слухи о двух непобедимых воинах?

А раз так – получи, поганец!..

Страшной силы удар – по всему видно, боевой палицы – рухнул на щит Юрика. Хрустнули прутья. Край щита ударил Витюню прямо в нос.

Матерый топотун-медведище, получив такой удар, и тот завизжал бы от боли по-поросячьи, прежде чем в слепой ярости попереть на рожон. На глазах мигом выступили слезы. Одну секунду мир состоял лишь из одной стихии – боли. Затем Витюня крякнул, сморгнул слезу и, отодвинув мешающий щит, шагнул вперед, обеими руками вознося над головою лом.

* * *

Еще в недавно миновавшие дни упражнений на ближнем пастбище Растак оценил грозную красоту сомкнутого строя, который Юр-Рик именовал незнакомым и смешным словом «фаланга». Теперь вождь воочию наблюдал страшную силу удара двух тесных шеренг, ощетинившихся частоколом копий, сбивших большие, много больше привычных, круглые щиты (специально изготовленные по настоянию Юр-Рика) в подобие небывало длинной стены. Фаланга буквально разметала нестройную толпу воинов Соболя, половину толпы перемолола в несколько мгновений, вторую половину отбросила, как скальная стена отбрасывает речную волну, – и тут в дело вновь вступили лучники, пустившие стаю стрел поверх присевшей первой шеренги.

Враги, собравшиеся было нахлынуть новой волной, смешались. Хотя… какие они враги? Бывшие друзья-союзники, будущие соплеменники, если только у старого Пуны хватит ума и жалости к своему народу не сопротивляться до последнего человека… Тут только вождь расслышал собственный рев, перекрывший шум битвы:

– Раненых Соболей не добива-а-ать!..

Короткий командный вскрик Юр-Рика, волчий подвыв Хуккана… Медленным шагом фаланга двинулась вперед. Вертя головой, Растак успел с радостью заметить, что строй потерял немногих и место упавших уже занято воинами из второй шеренги, редеющей на глазах, – лучники, повинуясь команде Юр-Рика, разбежались по флангам. А вот врагов на месте короткого боя осталось лежать немало. Очень немало. Кто-то уже отправился к предкам, но большинство – недобитые раненые…

Новый залп.

Оттуда, из растерянной толпы врагов, скучившейся, как стадо баранов, навстречу мерно наступающей фаланге тоже постреливали – но как-то неубедительно. Стрелы втыкались в щиты, изредка находили неприкрытое мясо… вот одна скользнула по медной бляхе на шапке Вит-Юна, и тот замотал головой. Другая пронзила голень молодому воину – охнув, парень захромал, но не захотел упасть, лишь уступил другому место в первом ряду…

Сам Растак, против своих правил оставшийся во второй шеренге (опять настояние Юр-Рика!), едва не отстал – так быстро и слитно фаланга ускорила движение. Мало того, теперь ее правый край подался вперед, загибаясь наподобие речной излучины, целясь атаковать врага сбоку.

– От леса отреза-а-ай!.. – крик Хуккана.

Правильно. Среди деревьев и кустов не сохранишь строй, в лесу придется менять одного на одного, а Соболей еще и сейчас больше, чем своих… Всех вывел на битву старый Пуна, не оставил запас, да и как могло быть иначе, если враг захватил Дверь? Тут уж ломи всей силой и не оглядывайся, пока не сломишь врага или он не сломит тебя. Совсем недавно он, Растак, тоже бросил на копья Вепрей всех, кто случился под рукой и мог хоть как-то управиться с оружием…

В толпе врагов Растак не видел старого Пуну, но знал, что он там, и знал, что вождю Соболей остались считаные мгновения, чтобы скомандовать отход, а уж потом… Противник отобьется в лесу, отбросит атакующих, дождется ночи, когда воинам Земли будет трудно сохранить боевой порядок, – и ударит разом со всех сторон. Пуна упрям: своих положит без счета, но и чужим не даст уйти живыми…

Строй растянулся, еще сильнее загибаясь правым крылом, заходя Соболям уже не в бок, а в спину. И в этот момент у вождя сладко застучало сердце, словно у несмышленого мальчугана, когда отец впервые дает ему подержать настоящий медный меч взамен игрушечной деревяшки: вместо того чтобы искать спасения в лесу, толпа врагов с криком ринулась в новую атаку! Видно, крепко сидело у Пуны в голове то, что сам Растак еще недавно почитал за непреложную истину: спасение племени – Дверь и Договор!

Прорваться, продраться сквозь кажущийся несокрушимым строй врагов, разметать их направо и налево, найти Дверь, вызвать подмогу и с ее помощью перебить людей Земли, как оленей… И снова под стоголосый вопль ярости зазвенела медь о медь, глухо задолбила о твердую кожу обтяжки щитов, визгливо заскользила по набитым бляхам, ища добраться до человечины и напиться вволю. Приняв на себя главный удар, центр строя разом прогнулся, словно невиданный лук. Но не прорвался: в центре, ревя, словно разбуженный зимой медведь, прикрываемый с боков Юр-Риком и Хукканом, сражался богатырь Вит-Юн, и его чудесное оружие, взлетая и опускаясь, мололо врагов, как тяжелый пест в сильной руке мелет зерно в деревянной ступе.

– Левое крыло – отходи-и-и!.. – надсаживаясь, закричали разом Растак и Хуккан.

Кто в горячке прежних битв услышал бы непонятную команду, а даже и услышав, стал бы ее исполнять? Почему надо отходить как раз тем, на кого враг ломит не так сильно? Наоборот, надо ломить самим!..

Так и случилось бы, не будь долгих упражнений на ближнем пастбище, не прикажи Растак после памятного разговора с Юр-Риком старательно перенимать невиданные приемы боя, придуманные в Запретном мире. Теперь же левое крыло попятилось, выпрямляя строй, лучники оттуда опять подались в центр, сбросили со спин щиты и взялись за топоры, укрепляя опасно поредевшую вторую линию. Одновременно правое крыло усилило натиск. Фаланга медленно разворачивалась.

Чего угодно ожидал от врага Пуна – но не этого! Несокрушенный (и сокрушимый ли?) небывалый строй воинов Земли пропускал вопящую толпу детей Соболя мимо себя, прямо к невидимой Двери! Да в уме ли Растак? Или его голова одурманена злыми духами, что, по слухам, подсказали ему сначала приютить у себя пришлых из Запретного мира, а теперь начать бесполезную и бессмысленную войну?! Худо народу, у которого вождь не знает, что делает!..

Убавившееся в числе, но еще грозное войско Соболей, бросив бесполезно долбить медью о гранитную твердь фаланги, слитно потекло мимо, боронясь редкой щетиной уцелевших копий, опасаясь каверз коварного врага. Вырвались – и огласили поле воплями торжествующей радости. Отступая попятным шагом, иные оборачивались и с издевкой приспускали штаны – нате вам, друзья-соседи! Съели? Дверь – наша, и сейчас вы у нас запоете совсем другим голосом…

Фаланга развернулась окончательно. Теперь еловая роща осталась за спиной, в одном перестреле впереди воины Соболя образовали неровный оборонительный полукруг, за которым их чародей спешно искал Дверь, а еще дальше кровавела последними лучами заката верхушка скальной стены. За спиной Соболей больше не было спасительного леса.

Фаланга, состоящая теперь всего из одной полновесной шеренги да десятка не оставивших строя легкораненых во второй, медленно двинулась вперед. Половина воинов держала наготове луки, которые так легко бросить, подобрав взамен любое копье из тех, что в изобилии валяются на месте первой сшибки…

– Посма-атрива-а-ай! – взревел Растак.

Вовремя. За темным полукружьем врагов кто-то вздел руки, и воздух перед чужим чародеем очень знакомо помутнел и задрожал.

– Бей!!!

Тявкнули разом десятки тетив, свистящей стаей понеслись стрелы. Видно было – кто-то из Соболей метнулся к колдуну, пытаясь в последний момент прикрыть его хотя бы собой…

Не успел. Поднятые руки опустились, как подрубленные. Мутное дрожащее пятно пропало. Единодушный крик боли и ужаса, исторгнутый Соболями, отразился от скальной стены и пошел гулять среди безразличных ко всему гор. И сейчас же оборонительный полукруг, в единый миг вновь превратившийся в вооруженную толпу, рванулся навстречу стене щитов – в последнюю отчаянную атаку, уже ничего не решающую в судьбе племени Соболя…

Нахлынули яростно, не щадя себя – и так же отхлынули, остудив боевой порыв о непробиваемую стену. Третья атака оказалась самой короткой и не стоила воинам Земли ни одного убитого. Надломленный враг еще огрызался, но уже отступал, вернее, бежал перед фалангой, также пустившейся бегом. Крылья ее опять загибались вперед, оставляя Соболям только один путь бегства. Очень короткий путь. Всего лишь до подножия неприступной скальной стены.

Среди чужих мертвых и раненых Растак нашел одного, одетого не в обычный боевой кожан с нагрудными бляхами или без, а в расшитый балахон, увешанный амулетами. Чужой чародей, битый тремя стрелами в грудь, живот и шею, еще жил, царапал пальцами каменистую землю и трудно, хрипло дышал. Такие не выживают, но все-таки…

Вождь подманил к себе ближайшего воина, указал на раненого:

– Этого – добить. Его одного.

Глава 20

…Безнравственная тварь!

Теперь твое я вижу направленье!

А.К. Толстой

Скарр проснулся от непривычной свежести воздуха и понял, что в землянке погас очаг. Вроде бы и немного тепла давали рдеющие угли, больше дымили, чем грели, но все-таки это было тепло, необходимое старым костям даже летом, блаженное тепло, прогоняющее волглую сырость, убаюкивающее ноющие боли в ногах. Старик зазяб под одеялом из шкур, недовольно поворочался, подтянул к подбородку острые колени и минуту спустя понял, что уснуть вновь ему уже не удастся. Тогда он открыл глаза и хрипло позвал:

– Юмми…

Землянка была пуста. Юмми не было и, судя по остывшему очагу, не было уже давно. Куда же она могла подеваться? Последнее время не отлучалась надолго, чаще сидела в землянке тихо, как мышь, думала о чем-то своем, неохотно отвечала на расспросы, но не забывала ухаживать за дедом, поэтому было сытно и тепло. Что случилось сегодня?

Он позвал снова:

– Юмми, внученька…

Сказал с трудом и сам удивился, как вообще сумел выговорить такое. Какая она внученька? Внук, вернее, правнук. Будущий чародей племени Земли… если все пойдет как надо. А это, по правде говоря, еще неизвестно.

Вчера он потратил битый час, пытаясь образумить глупую девчонку. Вот помрут чужаки, тогда все само как-нибудь образуется, а пока… Растак неглуп, но гневлив, в ярости он способен поднять руку и на чародея, и на ученика. Да что там руку – прикажет воинам вздеть обоих на копья, вот и вся недолга. А воины злы… И потому место Юмми не здесь, нынче же ночью она должна обмануть сторожей и бежать к Соболям или Волкам, пересидеть там тревожное время. Хотя… о чем это она говорила третьего дня? Сторожей больше нет? Тем лучше. Это еще не значит, что гнев вождя иссяк, Растак умеет быть коварным, это значит лишь, что бежать будет легче…

Скарр с кряхтеньем сел на лежанке, нашарил клюку, встал. Его голос зазвучал громче и требовательней:

– Юмми!

Нет ответа. Пошатываясь и приволакивая ногу (что такое? раньше ведь не было…), старик доплелся до входа, отдернул шкуру и, щурясь от солнца, исподлобья оглядел округу. По-прежнему в нескольких шагах журчал ручей, отделяющий жилище чародея от остального селения, по-прежнему через текучую воду был перекинут мостик о двух бревнах с навесной жердью на уровне пояса для удобства и сохранения достоинства старших, ибо негоже им, ненароком поскользнувшись, лететь в ручей. По-прежнему на той стороне там и сям курганчиками возвышались крыши домов-землянок, поставленных с виду как попало, а на деле там и только там, где слой каменистой почвы не прятал под собою скалу. Стражи по ту сторону мостика и впрямь не было.

Где Юмми? Почему ушла, не предупредив?

Скарр начал сердиться и не сразу заставил свои мысли войти в разумное русло. Может быть, с ней уже случилась беда? Нет, с ней одной – вряд ли… Допустим, Растак услал «мальчишку» по какому-нибудь важному делу, требующему присутствия чародея посильнее Ер-Нана… Может быть, из смежного мира кто-то воззвал о помощи или какой-нибудь сородич отравился спорыньей и буйствует? Или возникла нужда переговорить с соседями на границе? Да, скорее всего так. Если иначе, если вождь решил мстить – почему тогда начал с Юмми? Чтобы причинить напоследок невыносимую боль? Нет, столь изощренная месть не в духе Растака…

Слегка успокоившись, старик заметил у порога принесенный кем-то горшок – соплеменники, по обыкновению, не решались входить в землянку колдуна. Хм, еще теплый… По запаху – тушеная дичина с грибами. Лучше воздержаться: грибы бывают всякие… Когда вождь не ладит с кудесником, один из них нередко уходит к предкам без их зова и видимой причины.

Медленно и терпеливо Скарр одолел земляные ступеньки перед входом в землянку, доковылял до мостика и так же медленно, держась за жердь, перебрел на другой берег. Пожалуй, сегодня в селении было тише обычного. Одна лишь Кана, жена внука, похожая на толстую встрепанную курицу, попалась навстречу по дороге на площадь и, знамо дело, побоялась заговорить с колдуном, вдобавок опальным, зато, сворачивая в проулок, метнула в старика торжествующий взгляд – с чего бы?

На площади, присев на трухлявую колоду, одиноко грелась на солнышке слепая старуха Нуоли. При звуке шагов она повернула к старику изморщиненное личико.

– Ты, Скарр?

– Долгих лет тебе, Нуоли, – приветствовал ее чародей. – Давно я тебя не видел.

– И тебе долгих лет, – пришамкивая, отозвалась старуха и, беззвучно захихикав, вытерла выступившую в углу незрячего глаза слезинку костяшкой коричневого пальца. – А уж я-то тебя школько не видела… Только лет долгих ты мне не желай. Шама не хочу. Жажилась, пора уже… А помнишь, какая я была? Жря ты на мне не женился, когда швою Ильму потерял, я тогда крашивше была, чем Айка, и по тебе тшелый год шохла…

Старуха вздохнула.

– Внуки-то где? – спросил Скарр.

– Ушли. Еще ш рашшветом ушли, а куда – не шкажали. Раштак вшех мужиков увел. Дом на меня оштавили. Да я не жалуюсь, што мне, штарой, впервой? Обидно только, што не шкажали…

– Ушли с оружием или так?

– Кажишь, ш оружием… Нет, не шкажу. Я, штарая, и не шлышала. Да шам пошуди: мужиков мало, гранитшу боронить некому, как же беж оружия? Да ты у жряших шпроши…

– Спрошу, – кивнул Скарр, прощаясь. – И все-таки долгих лет тебе, Нуоли. И крепких правнуков.

Он вовремя отошел от старой, как он называл про себя Нуоли, хотя сам был еще старше, – через площадь вприпрыжку бежал мальчонка лет десяти, и бежал не слишком прытко, из чего можно было сделать вывод, что торопится он не по своей охоте, а послан матерью по какому-то делу.

– Стой, – сказал Скарр.

Мальчишка затормозил пятками, подняв облако пыли, и сам же чихнул. Его физиономия выдавала сильнейшее желание оказаться сейчас как можно дальше от страшного колдуна.

– Подойди сюда. Ближе, ближе, не укушу. Ты кто?

Вопрос, не удививший взрослого, удивил мальчугана: понятно, что колдун не обязан помнить имена всей мелюзги, что бегает по деревне, – но зачем он спрашивает, вместо того чтобы узнать колдовским способом?

– Арри. Мой отец – Ил-Луми, лучший охотник. Только его убили плосколицые…

– Куда так спешишь?

– К тетке Талви. – Мальчишка махнул рукой в неопределенном направлении. – Мама сказала мне, чтобы я нашел ее и позвал. У нас сегодня вкусный обед, а у Талви никогда ничего не получается сготовить, она только чужое есть здорова. – Арри вызывающе шмыгнул.

– Значит, подождет Талви, – заключил Скарр. – Скажи, а куда это подевались все мужчины?

– Так они же в поход ушли! – воскликнул мальчишка, не веря ушам. По всему было видно, что старый чародей стремительно падает в его мнении. Уж это-то он должен был знать! – Прямо с утра все и ушли. Вождь, Хуккан, Вит-Юн с Юр-Риком… ну и остальные. Обещали вернуться завтра, от силы послезавтра. Я тоже просился, только меня не взяли. – Мальчишка вздохнул. – Ничего, вот вырасту, стану вождем – тогда сам буду решать, кого брать в поход, а кого нет…

В этот момент Скарр выдал волнение – впрочем, наедине с мальчишкой и прислушивающейся слепой старухой можно было не опасаться потерять уважение племени.

– Чужаки… здоровы?

– Угу, – кивнул Арри, думая о чем-то своем, и вдруг встрепенулся. – Так из них же Юмми всю нечисть выгнала! Я видел: ка-ак пошел над крышей дым кружиться, а в дыму злые духи так и воют, так и грызут друг дружку! Тут и взрослым страшно было, а я не испугался!.. – Тут мальчишка тихонько охнул, поняв, что наболтал лишнего. – Я… побегу? Мне от мамы попадет.

– Беги, – согласился Скарр, только сейчас заметив, как дрожит его рука, сжимающая клюку. – Нет, стой… Куда они ушли?

– Не сказали. Вон туда ушли, через Полуденную, – мальчик махнул рукой на юг. – И Юмми с ними ушла, я видел.

– Хорошо. Беги.

Лесной пожар не сумел бы так выжечь душу, как простодушная болтовня малолетки! И не в том было дело, что Растак все-таки решился рискнуть – этого следовало ожидать, вождь и не скрывал своих намерений! Но Юмми?..

Слепая Нуоли бормотала что-то вслед – Скарр не слышал. Он не видел площади, не видел ничего, ноги сами шли куда-то, и только клюка размеренно постукивала в такт шагам. Внученька, преемница, как ты могла? Ведь предала… Может быть, болея душой за деда, желая его спасти… да, скорее всего, так и было, хотя какая теперь разница? Да, ты любила дедушку, а он любил тебя и в тебе, а не в Ер-Нане, видел свое продолжение. Как же ты могла, любя деда, предать то, что для него важнее жизни, ради чего он не позволил болезни сломить себя и встал еще раз – должно быть, в последний?.. Не слыхано от века, чтобы кудесник повернул против Договора. Нет преступления страшнее, и не будет тебе прощения, внученька. Такое не прощается.

Скарр очнулся далеко за огородами. Вернуться к себе, собрать кое-что? Нет, не хватит сил. И кто знает, как поступят оставшиеся в деревне бабы, когда увидят, что колдун уходит? Страх страхом, а послушание послушанием: Растак вполне мог приказать приглядывать за старцем…

На путь до подножия Двуглавой средний ходок тратил не более получаса. Скарру удалось доплестись до горы лишь к полудню, когда тени укоротились и солнце немилосердно пекло. Правая нога по-прежнему плохо слушалась, напоминая деревяшку, и в довершение всего начала мелко трястись голова. Сердце трепыхалось, как мелкая пичуга в кулаке, и болезненно отдавало в ребра. А ведь надо еще подняться…

Подъем был мучителен и долог – разумеется, кружным путем, в обход осыпи, которую старику и до болезни-то удавалось одолеть лишь с помощью Юмми. Где же тропинка, ведь была где-то тут… Ага, вот она, петляет среди пней. По-прежнему стоят печи, валяются повсюду бракованные треснувшие камни, тянет гарью из ям углежогов, как будто ничего не изменилось на Плавильной горе. Вон и новая печь, уже заправленная углем и рудой, и как раз ветер подходящий, дует прямо в поддувало – поджигай уголь да жди, когда весь прогорит, а потом разламывай печь и клещами доставай с ее дна чашу с рдеющей губчатой медью.

Некому ни поджигать, ни ждать, ни доставать, никого нет, всех до единого увел Растак в поход на соседей. Пошли на юг через Полуденную – значит, на Соболей либо Беркутов. Умен вождь, не ринулся в первую очередь на обидчиков-Вепрей, хотя, конечно, месть дело святое. Ударил по менее сильным соседям, вдобавок почти по друзьям… и ведь может победить! Особенно с помощью Вит-Юна и Юр-Рика, да поразят их духи насмерть! Да сжалятся они над глупой Юмми, не ведающей что творит, да умертвят лишь ее тело, но не пожрут душу…

Прав ли он был, вселив в тела чужаков злобного Хуур-Уша? Быть может, от опасных гостей стоило избавиться иным путем? В конце концов, существуют же для чего-то тайные снадобья, отведав которые с пивом или похлебкой, человек умирает так же верно, как дерево с подрубленными корнями. Но нет, он восстал в открытую против воли вождя и всего племени, он хотел, чтобы чужаки умерли так, а не иначе.

Лишь однажды в жизни он прибегал к страшному оружию кудесников. Это случилось давным-давно, еще при жизни прежнего вождя и в полном согласии с ним. Заподозренный в знании местоположения Двери раб, уколотый пущенной из игрушечного лука стрелкой, прожил шесть дней и тихо угас на седьмой в назидание остальным. Разумеется, никто не собирался изгонять поселившихся в нем злых духов. Сам Скарр никогда не задумывался над тем, возможно ли это вообще.

А Юмми – задумалась… Да еще ухитрилась изгнать не просто злого духа – самого Хуур-Уша! Если, конечно, самый злобный из демонов не бежал без ее помощи, устрашась исчадий Запретного мира!

Ясно только одно: чужаки не поняли, что с ними произошло, а если им кто-то осмелился объяснить, – не поверили и не испугались. А это значит, он, Скарр, допустил ошибку, сам подарив чужакам лишние дни жизни, – оружие кудесников быстро приканчивает только трусов. Все же вернее было прибегнуть к отвару, тогда и у Юмми не хватило бы времени решиться на отчаянное…

Глупая девчонка все испортила. Глупая, но не по годам способная, она сама дошла до той истины, что перед смертью поведал Скарру старый чародей Орр: добрые и злые духи, демоны стихий, даже боги сильны человеческой верой, обрядами, жертвами, без веры они слабеют. Понятно, отчего внучка бесстрашно вышла на битву с Хуур-Ушем: она знала, что в телах чужаков он слаб и вял, как осенняя гадюка под холодным камнем!

Долог путь вкруг горы… Кружилась голова, мучительно хотелось присесть на один из валунов, что, как нарочно, подставляли прогретые солнцем седые спины, но старик боялся, что если сядет, то уже не заставит себя встать. Вот и место, где была наиболее жаркая схватка с Вепрями, никаких следов битвы уже не сыскать, разве что не в меру ярко зеленеет трава. Там, где пролилось много крови, Мать-Земля позволяет всякой былинке расти с удвоенной силой. Пожалуй, во всей округе не сыскать пятачка, ни разу не орошенного кровью детей Земли за несчетные поколения владения этой долиной. Так было, так будет… Так должно быть.

Только сейчас, выходя к распадку, Скарр вспомнил: он не срезал лозу, а здесь только сосны и ели – ни ивы, ни ореха! Ничего, можно попробовать найти Дверь и без лозы, прежде это нередко получалось. А у Юмми, судя по рассказам о том, как она нашла Дверь во время битвы с Вепрями, это должно получаться всегда и без ошибки. Редкий, ценнейший дар для племени! И опаснейший в руках преступивших Договор…

Качалась, плыла куда-то пелена перед глазами. Что это там впереди мешает идти, больно давит, уперлось в грудь?..

Древко копья.

Воин, оставленный Растаком охранять Дверь. Он что-то говорит, и говорит дерзко, слова его сливаются в однообразный шум, понятен только смысл: он не подпустит к Двери никого, даже чародея. Приказ вождя. Никого. Ни единого человека. Подтекст ясен: ради того, чтобы не пустить единого человека, этот воин и торчит тут на жаре… Растак предусмотрителен.

Угрозы гневом духов воина не страшат, он только ухмыляется. Теперь на старого колдуна есть управа.

И нет пути вперед. Старый немощный кудесник отрезан от Шанги, от Ханни, от других чародеев смежных миров одним-единственным сторожем, которому даже нет нужды пускать в ход острие копья…

Скарр не вернулся на прежнюю тропинку. Возвращаться в селение незачем, там его не ждет ничего, кроме медленного угасания и мук бессилия. Вождь повел войско на полудень – что ж, он пойдет на закат, к Волкам, Вепрям или Медведям… неважно куда. Главное, чтобы дошли ноги. Вепри ближе всех, но к Волкам дорога проще… Э! Не так уж важно дойти, доплестись, важно не возвращаться туда, где был нарушен Договор, если уж не сумел помешать этому!

А если повезет дойти, не упасть по пути без сил, не умереть – тогда начать все сызнова.

И уже не в одиночку.

* * *

Ох и дорого готовились продать свои жизни уцелевшие дети Соболя, засевшие меж валунов, отрезанные отовсюду, прижатые к скале, словно загнанное в ловушку стадо! И конечно, сумели бы взять немало жизней людей Земли, потеряв заодно свои. А может, промедли Растак до темноты, кое-кому удалось бы прорваться сквозь ряды врагов, скрыться от преследователей во тьме и предупредить оставшихся в селении соплеменников, чтобы искали спасения в бегстве, – вылавливай их потом, когда собственная долина без защиты!..

Понимал Растак, понимал Хуккан, понимали все, кроме, может быть, Витюни: кончать с Соболями надо засветло. И воины готовились к последней схватке – сила на силу, толпа на толпу, один на один, ибо валуны сразу же изломают строй, если раньше это не сделают укрытые за камнями лучники. Многие недоумевали: почему вождь замедлил, а потом и вовсе остановил смертоносное движение сомкнутого строя? Кое-кто из бывалых воинов уже ворчал вслух: враг получил передышку, за которую сейчас придется платить жизнями!

За валунами было тихо. Там тоже ждали.

К немому удивлению воинов, Растак вышел вперед. Один. Со щитом, но щит он небрежно забросил за спину, как видно, убежденный, что успеет им прикрыться, чуть только чуткое ухо услышит пение первой стрелы. Спокойным ровным шагом вождь прошел два десятка шагов перед затаившим дыхание строем своих, показал врагу пустые руки и, поднеся ладони ко рту, прокричал:

– Я хочу говорить! Пусть выйдет Пуна. Мои воины не станут стрелять.

Ему пришлось повторить это дважды, прежде чем в быстро падающих сумерках из-за валуна показалась невысокая темная фигура. Вождь Соболей был стар, мал, гнут жизнью и нимало не походил на богатыря, каким выглядел Растак. Но голос старого вождя прозвучал не менее звучно:

– Не могу обещать тебе того же, Растак.

Как бы в подтверждение этих слов кто-то из Соболей не выдержал – в тишине, нарушаемой лишь стонами раненых, отчетливо тявкнула одинокая тетива. Растак не стал заслоняться щитом – просто отшагнул вбок.

– Если ты согласен на разговор, вели своим храбрецам не мешать нам. Если нет – тем более пусть поберегут стрелы. – Как Растак ни старался, он не мог скрыть издевки. – Очень скоро они им понадобятся, чтобы прожить на несколько мгновений дольше.

В неверном сумеречном свете было видно: Пуна колеблется. Наконец он замахал руками вправо и влево, призывая своих к порядку, и тоже вздел пустые руки над головой, показывая, что выходит на переговоры без оружия. Хотя только слепой не видел: даже будь Пуна вооружен, Растак при желании пришиб бы его одним ударом.

Вожди встретились на полосе каменистой земли, еще не политой кровью, между теми, кто готовился умереть, и теми, кто ждал сигнала добить врага. Люди затаили дыхание. Сейчас, когда вожди сошлись, действовал неписаный закон: любой вероломец, вздумавший пустить стрелу, был бы уничтожен своими же соплеменниками во искупление вины перед предками.

Большинство стрелков опустили луки. Кое-кто вернул в колчан уже наложенную на тетиву стрелу.

Не дойдя до Пуны трех шагов, Растак сел прямо на землю, знаком приглашая вождя Соболей последовать его примеру. Пуна поколебался и сел, ничем не показав, что оценил вежливость противника. Сидя он немногим уступал Растаку в росте, а остаться стоять, как младшему перед старшим, было бы нестерпимо. Нельзя было и сесть первым: свои же воины решили бы, что старого вождя не держат ноги.

Первым нарушил молчание Растак:

– Я рад, что ты уцелел в бою, отважный Пуна.

– Зато я вовсе не рад, что и тебе удалось уцелеть, бывший друг Растак, – без промедления ответил Пуна. – Вероятно, ты прятался за спинами своих воинов? Мои глаза не видели тебя в битве.

В последних лучах умирающего заката Пуна не сумел заметить, как мгновенно пронеслись и исчезли в глазах противника колючие молнии гнева.

– И все-таки я рад, что ты уцелел, – продолжил Растак, помолчав. – Я просил за тебя духов, как просил их и за все племя Соболя, наших друзей.

Если бы в голосе Растака звучала едкая издевка победителя над побежденным, если бы внимательное ухо уловило в нем хотя бы намек на иронию – Пуна знал бы, как ответить, не уронив честь племени. Но голос победителя был ровен и почти доброжелателен – так разговаривают с союзником, а не с врагом, хотя бы и побежденным.

Пуна открыл и закрыл рот. Снова открыл и со стуком захлопнул. Наконец нашелся и выдавил из себя, как плюнул:

– Дру…зей?

– Друзей и верных союзников. – Растак важно кивнул. – Так было между нами раньше, так будет и впредь.

– Вы… – Пуна задохнулся. – Вы напали на нас исподтишка, словно на крысохвостых! И ты еще смеешь говорить со мной о дружбе! Более того: ты дал приют двум чужакам из Запретного мира, хотя должен был уничтожить самую память о них! Ты и победил только с их помощью! – Пуну трясло. Он повысил голос, чтобы его могли слышать свои и чужие воины. – Зря я не поверил слухам о чужаках, зря считал тебя неспособным растоптать заветы предков! Ты демон в человеческой коже, ты хуже Хуур-Уша. Но не думай, что ты уже победил! Мои воины готовы драться насмерть. Мы возьмем жизнь за жизнь, и подумай, Растак, много ли у тебя останется людей, чтобы защитить собственную землю, когда придет время защищаться? – Последние слова старый вождь выкрикнул во весь голос.

– Это время пришло совсем недавно, – негромко сказал Растак, – когда на нас напали плосколицые. Их было вдесятеро против нас, а возможно, и больше. Я послал к тебе гонца с просьбой о помощи, как то водится между друзьями и союзниками. Напомни, что ты ответил мне, отважный Пуна.

– Мы не могли оказать помощь! Племя Лося готовилось напасть на нас, и мы не могли помочь ни единым воином!

– И что же племя Лося, – с поддельным любопытством поинтересовался Растак, – напало?

Пуна угрюмо промолчал.

– Скажи мне, мудрый Пуна: если бы враги грозили смыть детей Соболя, как весенняя вода смывает затор из плавника, если бы ты, вождь погибающего племени, послал за помощью к нам, детям Земли-Матери, а я отправил бы гонца восвояси, не пожелав даже как следует выслушать его, – что подумал бы ты о таких союзниках? Неужели тебе не пришло бы в голову, что те, кто отказал в помощи сегодня, могут ударить в спину завтра?

– Мы не ударили бы, – прошипел Пуна. – Ударил ты…

Растак помолчал. Солнечный луч давно убрался с верхушек сосен на скале, зато медленно плывущее в вышине облако рдело цветами крови и пожара. Вождь племени Земли смотрел на это облако, как будто обдумывал какую-то необыкновенно важную мысль. На самом деле он просто давал взбешенному старику время успокоиться.

– Скоро станет темно, – сказал он с притворной или настоящей – как знать – неохотой в голосе. – До темноты мы должны решить, как нам быть. Я не хочу терять моих воинов сверх необходимого, а потому желал бы выслушать твой совет, мудрый Пуна.

И снова Пуна не сумел скрыть своего удивления.

– Ты… ты спрашиваешь у меня совета? У МЕНЯ?

Растак молча кивнул.

– Тогда уведи своих воинов и больше никогда не переступай нашей границы, это мой совет!

– Уже поздно. – Чуть заметно улыбнувшись, Растак покачал головой. – Они спросят меня: для чего мы пролили столько своей и чужой крови? Где хотя бы добыча?

– Тебе нужна добыча? – Горечь и презрение слышались в голосе Пуны. – Бери! Что тебе стоит угнать наши стада? Ты сделаешь это с легкостью! Прости, хлеб на полях еще не созрел…

– Мне не нужна добыча, – снова покачав головой, ответил Растак. – Я хочу, чтобы твои воины отдали оружие, вот и все.

– Не стал ли я туг на ухо на старости лет? – изумленно проговорил Пуна. – Повтори. Ты хочешь, чтобы воины Соболя без боя стали рабами? И при этом условии ты великодушно подаришь жизнь малодушным трусам? – Старик хрипло рассмеялся. – Уходи. Я думал, ты умнее, Растак… Уходи, мы будем биться.

С неожиданным для своего возраста проворством старик вскочил на ноги. Растак остался на месте.

– Как ты думаешь, – спросил он, – не послать ли мне прямо сейчас один отряд проведать вашу деревню? Сколько ты оставил там воинов? Пять? Десять? Ни одного?

Пуна заскрежетал зубами. Казалось, еще слово – и он, презрев законы предков, бросится на врага, чтобы попытаться умереть, стиснув зубы на его горле.

– Ты можешь это сделать, храбрый сын Земли, – прошипел он. – Да, можешь. Сейчас ты способен навсегда уничтожить детей Соболя, чтобы даже память о них исчезла в веках. Ты одержишь славную победу над женщинами и детьми. Затем твои головорезы с помощью извергов Запретного мира как-нибудь справятся с моими воинами, но подумай: много ли у тебя после этого останется людей, Растак? Мои воины еще не побеждены, их оружие хорошо заточено, они готовы сражаться насмерть. Да, скорее всего, ты победишь и захватишь земли моего племени. Но что ты будешь делать с войском племени Лося, которое хлынет сюда, как только сосчитает остатки твоих сил? В лучшем случае ты спасешь добычу и уведешь пленных – но не удержишь ни этой долины, ни своей, поскольку станешь чересчур богат для слабого. Спасет ли Договор того, кто его нарушил? Подумай об этом, храбрец!

– Ты прав, вождь, – кивнул Растак. – Ты ошибся, когда отказал нам в помощи, но на этот раз ты прав. Так и будет, я знал это с самого начала. Быть может, мое племя не спасут даже гости из Запретного мира, хотя они великие воины. А может быть, и спасут, спроси у Вепрей, как они уносили ноги с нашей земли. Но твое племя не спасет уже никто. Я же предлагаю Соболям жизнь!

– Ты предлагаешь рабство!

– Разве я сказал хоть слово о рабстве? – удивился Растак. – Разве я настолько глуп, чтобы держать в рабах столь храбрых воинов, как твои? Раньше ты не думал обо мне так плохо. Я предлагаю тебе и твоему племени жизнь, добычу и славу. Вдвоем мы вдвое сильнее. Я предлагаю сообща владеть землями наших народов. Я предлагаю совместную защиту наших границ и совместные походы. Дети Земли и Соболя станут братьями. Мы присоединим к себе тех, кто устал воевать с людьми своего языка, и истребим упрямых глупцов. Тогда мы станем достаточно сильны, чтобы уничтожить крысохвостых и перетопить в Матери Рек любую орду с востока. Мы обретем великую силу! – Растак помолчал. – Но сейчас твои воины должны положить оружие. Очень скоро они получат его обратно. Ни один из ваших раненых не останется без ухода. Ваши святыни не пострадают. Дети Земли не тронут здесь ни одной овечьей шерстинки, ни одного колоска. Клянусь Матерью-Землей и тенями предков, что я сказал правду!

Пуна долго молчал, собрав лоб в складки. Сумерки делали его похожим на недоброго хиса, жителя подземных пустот.

– Не ты первый задумал собрать племена пояса гор, как колосья в сноп, – сказал он наконец. – Ты знаешь предания старины. Невозможное невозможно. Племена всегда будут ссориться и воевать, и никто не одержит окончательной победы. Ты задумал поднять непосильный камень, Растак.

– Я подниму. А кроме того, – Растак подавил неуместную сейчас усмешку, – разве у тебя есть выбор?

– Мы можем выбрать бой и славную смерть, – не согласился Пуна.

– И племя Соболя навсегда исчезнет, как исчезло племя Куницы. Ты этого хочешь? – Растак все-таки усмехнулся. – Глупый вождь думает о смерти, умный – о жизни племени.

– А Договор?

– Когда у нас будет десять сотен воинов, остальным не поможет никакой Договор, – пренебрежительно махнул рукой Растак. – Они либо исчезнут, либо пойдут за нами. Договор – это вечное прозябание. Я предлагаю могущество и славу.

Пуна молчал. Растак с тревогой вглядывался в его лицо, едва различая черты в последнем тлении умирающей зари. Неужели упрямый старик тянет время? Перебить засевших среди валунов Соболей в кромешной темноте будет непросто…

– Я согласен, – неожиданно услышал он. – Прикажи своим людям не стрелять. Мои воины отдадут оружие.

Глава 21

Заблудших так приводим мы овец

Со дна трущоб на чистый путь спасенья.

А.К. Толстой

Всю ночь до рассвета на площади посреди деревни Соболей шел пир победителей и побежденных. Растак бесстрашно приказал воинам войти в селение, но велел не напиваться и держаться кучно. Это воины понимали и сами. Без большого ропота приняли и приказ вождя не трогать женщин, не грабить и даже не насмехаться над побежденными. В конце концов, у самих пали немногие, иной раз больше людей теряли в неудачном набеге, так что многие воины без задней мысли радовались победе, а те, кто получил рану или потерял в бою друга, могли утишить гнев тем, что бывшие враги, а ныне вновь союзники считали своих убитых десятками…

И все-таки не менее полутора сотен воинов Соболя остались в живых, не менее восьми десятков из них не были даже сколько-нибудь серьезно ранены. Смастерив носилки из свежесрубленных жердей, люди Соболя в два приема перенесли раненых и убитых в селение, одних – травницам для лечения, других – семьям, чтобы бабы, повыв над покойниками, собрали им что надо для жизни в ином мире.

Странный вышел праздник. Победители чувствовали себя неловко, побежденные отводили глаза. Растерянно молчали женщины, подносящие напитки и кушанья. Случившееся не желало укладываться в голове. Это как же?.. С обеих сторон убиты люди – и нет вражды, нет кровавых счетов на десятилетия вперед? Никогда так не бывало. И Растак, вождь-победитель, почему-то не хочет воспользоваться плодами решительной победы, а одну за другой поднимает заздравные чаши, звучным голосом славя храбрость воинов Соболя и мудрость Пуны, заодно проклиная коварство извечных врагов – Лосей, упирая на несокрушимость могучих чужаков, говоря о боевом содружестве и общей судьбе двух племен… Непостижимо и удивительно!

Клятва именем прапредка-Соболя в вечной дружбе, потребованная вождем, была произнесена без большого воодушевления, но и без возражений. Что поразило многих: такой же клятвы именем Матери-Земли Растак потребовал от своих соплеменников и первым произнес ее! Воистину свершалось небывалое.

Несогласные сыскались в ту же ночь. Несколько подростков, по малолетству не участвовавших в битве и потому особенно тяжело переживших поражение, пустили из темноты проулков несколько стрел и камней в спины сидящим за столами на площади. Никто особенно не пострадал, а злоумышленники были изловлены в несколько минут. Разогретые хмельным медом воины Земли хватались за топоры и мечи, но под яростным рыком вскочившего на стол Хуккана общее возбуждение, грозившее перерасти в избиение безоружных Соболей, мало-помалу улеглось. Старый Пуна дрожащим голосом просил сохранить жизнь глупым юнцам, обещая выдрать их так, что родная мать не узнает, матери же со слезами бросались перед новым вождем на колени… Кося глазом в сторону Вит-Юна, с ворчанием щупавшего большую шишку на затылке, но, благодарение духам, живого, Растак великодушно подарил сопливым преступникам жизнь, заметив, однако, что негоже столь прытким и отчаянным сорвиголовам сидеть без настоящего мужского дела, каковое и будет им предложено, так как он, Растак, берет этих юнцов в свое войско взамен павших в бою воинов. Еще немало чаш было выпито за великодушие вождя, а подумал ли кто о том, что Растак просто-напросто взял заложников, осталось неизвестным.

Наутро застучали топоры в той самой роще, где накануне копилось, готовясь к нападению, войско Соболей. Победители и побежденные, толком не проспавшись после ночного пира, всем многолюдством сводили рощу под корень, ворча и недоумевая, для чего понадобилась эта работа. И только когда вождь указал громоздить завал вокруг того места, где пал кудесник Соболей, люди поняли: у соседей больше не будет Двери. Есть ли у них, помимо убитого вчера чародея, еще кто-нибудь, способный открыть Дверь, нет ли – теперь не имело значения. Растак уничтожал в зародыше всякую мысль воспользоваться Договором.

Пошумели и смирились – а что было делать? Побежденные не получили топоров для рубки лесин, они оттаскивали хлысты, корчевали коряги – чем защитишь свое? Отчаянных не нашлось. Даже Пуна не стал бесполезно напоминать Растаку его обещание не трогать достояние побежденного племени и лишь бессильно махнул рукой. Да ведь Растак сдержал слово: в самом деле не тронул ни шерстинки, ни колоска, не оскорбил и святынь, а о Двери вчера разговора не было…

Обошлось без напрасного кровопролития. И рука вождя, до сего момента не без причины ласкавшая рукоять меча, расслабленно опустилась. Растак перемигнулся с Хукканом и с юмором посмотрел на Вит-Юна и Юр-Рика, которые, не принимая участия в лесоповале, озадаченно наблюдали за происходящим, причем Вит-Юн время от времени щупал затылок…

Вокруг места, где крикливый Ер-Нан и его племянница нашли Дверь, Юмми (вот и пригодилась девчонка) очертила палкой широкий круг, сообразуясь со своим – куда там Ер-Нану! – чутьем. В круг как попало валили срубленные стволы, волокли, надсаживаясь, коряги, женщины и дети тащили охапки хвороста. Когда завал достиг высоты человеческого роста, Растак приказал сыпать поверх него землю и камни. Начали с краев, затем, утаптывая, добрались до середины. Уже к полудню на том месте, где из века в век медленно кочевала, выписывая петли, Дверь племени Соболя, вырос широкий курган, похожий на погребальный. Издали он походил на старый оплывший могильник, заброшенный нерадивыми потомками, но был свеж, как в неуемной памяти человеческой всегда свежа могила свободы. И казалось иным, что стоит лишь раскопать холм, в котором, не замечая ни земли, ни камней, ни лесин, по-прежнему бродит Дверь-спасительница, как…

Кто ж позволит раскопать! Не Растак же. И не воины, которых он оставит здесь, чтобы они приглядывали за новообретенными ненадежными братьями и, взамен тех Соболей, что Растак уведет с собой, держали границу с Лосями и Беркутами. Если же понадобится увести отсюда всех и оставить курган без присмотра, много ли накопают оставшиеся женщины, дети и немощные старики, хотя бы среди них нашелся колдун и копанье имело смысл? Работа едва успеет начаться, как сюда вернутся отряды Растака. А потом, спустя годы, когда на кургане вырастет молодой лес? Нет, о Двери придется забыть, и, возможно, правнуки тех, кто насыпал курган, уже не будут точно знать, что в нем погребено. Правда, как дерево мхом, обрастет легендами и небылями, оттого, быть может, потомки детей Соболя, страшась злых сил, станут приносить здесь жертвы духам зла и тьмы, прося не трогать живущих на этой земле. А может статься и наоборот, к таинственному кургану как к вместилищу силы предков будут тайно приходить влюбленные, чтобы поклясться друг другу в верности до могилы, – кто знает?

Сто семь человек привел Растак на земли племени Соболя – уводил сто восемнадцать, из них только шесть десятков своих. Несли немногих тяжелораненых, не доверив их лечение союзникам. Небольшой отряд под командой Риара, молодого, но уже испытанного воина, остался помогать огрызку войска Соболей оберегать границы от вторжений со стороны племен Лося, Волка и Беркута. В глубине души Растак надеялся, что пограничные стычки не дадут воинам двух племен сразу же перегрызться друг с другом. Хуже, если соседи Соболей будут вести себя тихо…

Он знал: доверие победителей – вот что ошеломило побежденных сильнее несокрушимого боевого строя людей Земли и неуязвимого богатыря с убийственным оружием. Растак не только не позарился на кусочки драгоценного свинца в литейной кладовой, но и оставил двух мастеров, приказав лить и ковать оружие и только оружие. Много оружия.

Но главный залог верности союзников – уничтоженная Дверь и уведенные воины Соболя во главе с самим Пуной. Растерянные, они сохранят верность, даже получив назад – завтра, не раньше – свое оружие, и их верность только укрепится после победы над следующим соседом…

До поры будет так. До первой неудачи. А потому – неудач не должно быть. Ни одной.

* * *

– Ну и долго это будет продолжаться? – выдохнул Витюня, едва отдышавшись на привале. – Опять бега…

Минуту назад он еще махал руками, как обряженный в специальный ватник «нарушитель», на которого натравили служебную собаку, и не мог выговорить ни единого слова. От мощного дыхания лопнули нитки, оторвалась вторая сверху пуговица. По счастью, не затерялась в лесном мусоре и теперь покоилась в кармане. Потом пришьют.

– Тебе полезно кроссы бегать, – отозвался Юрик, утирая пот. – А то какой из тебя суворовский солдат?

– Сам ты… – сквозь зубы буркнул Витюня, готовясь встретить очередной приступ ядовитого словоизвержения. Но Юрик то ли был настроен сегодня благодушно, то ли попросту устал.

– Чего ты хотел, батыр? Видал, как первый отряд унесся? Марафонцы. Мы-то тылы, трусцой бежим. Я Растака понимаю: блицкриг – и полный назад. Кинжальная стратегия. Лошадей тут не знают. Да лошади и не прошли бы по этаким тропам… Да, как твоя пятка?

– Мне Хуккан портянку нашел. Замшевую. Терпимо, только нога потеет.

– Это ничего. А на шнобель он тебе ничего не нашел? Слива сливой.

Витюня осторожно потрогал распухший нос, принявший вчера удар краем щита, посопел и ничего не сказал. Потом столь же осторожно ощупал шишку на затылке. И дернуло же вчера снять ушанку за столом! Били из пращи, хорошо еще, что удар прошел вскользь. Хотя, по правде сказать, Юрик тоже сидел без своего мотоциклетного шлема, но ему почему-то повезло не словить затылком камень. Отчего так устроена жизнь? Всегда везет не тем, кому надо…

– Ничего, фельдмаршал, – Юрик фамильярно хлопнул Витюню по плечу, – прорвемся. Первый экзамен, можно считать, сдан на «хорошо». А только основная сессия еще впереди, так что не расслабляйся. Главное, лом по дороге не потеряй – может, со временем сторгуем нашу свободу в обмен на твое чудо-оружие. Что думаешь?

Витюня приподнял инструмент двумя пальцами и насупился.

– Он казенный…

Затерявшаяся среди отдыхающих воинов Юмми, весь привал не сводившая глаз с Юр-Рика, вздрогнула от хохота своего избранника и, ничего не поняв, тоже заулыбалась.

* * *

– Его нашли на границе, – сказал Ур-Гар, вождь Волков, обращаясь к Мяги. – Идти он уже не мог, но еще пытался ползти. Потом потерял сознание. Он не ранен, но, кажется, серьезно болен. Неожиданный гость.

Кудесник улыбнулся и едва заметно покачал головой, осторожно оспаривая мнение вождя.

– Очень важный гость. Ты узнал его? Это Скарр из племени людей Земли, хотя с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз, он сильно изменился. Говоря по правде, я знал, что увижу его еще раз. Он должен был прийти.

– Ты возьмешься его лечить? – с легкой брезгливостью спросил Ур-Гар, разглядывая распростертое на носилках тело. – По-моему, он уже одной ногой у предков.

– Ему нужно тепло, покой и еще, может быть, чтобы кто-нибудь пережевывал за него пищу, – возразил Мяги. – Это нетрудно устроить. В моем доме найдется кому о нем позаботиться. Он окажется нам полезен, когда выздоровеет, хотя, конечно, Растак очень скоро потребует его выдачи… Просто удивительно, что ему удалось уйти.

– Ты думаешь…

Кудесник кивнул.

– Он сбежал от своих. Послы иногда могут являться в одиночку, но не в таком виде. Я тебе говорю, что ему пришлось бежать внезапно, не взяв с собой даже необходимого. Ведь он провел в горах ночь. Это может означать одно из двух: либо наши восточные соседи подверглись страшному разгрому и лишь одному колдуну удалось уйти живым – однако мы ничего не знаем о войне в долине людей Земли, – либо старик просто сбежал. Почему он захотел сбежать, ты, вождь, вероятно, догадываешься…

Ур-Гар кивнул:

– Чужаки. Договор. Для старого дурня он дороже судьбы своего племени.

Мяги улыбнулся, и вождю на миг показалось, что прямо ему в лицо улыбается, пряча жало, большая холодная змея.

– О судьбе племени обязан думать вождь и старейшины, а маг, кроме этого, должен думать о многом другом. Я не удивлен, что Растак обманул нас – ты на его месте сделал бы то же самое, и я бы тебя одобрил… На время. Воспользовавшись чужаками для пользы племени раз или два, я затем постарался бы умертвить их во благо всех племен, соблюдающих Договор, безразлично – нашего мира или любого из смежных. Пусть даже крысохвостые остались бы ненаказанными. И поверь, вождь, я знаю, о чем говорю. – Мяги легко выдержал прищуренный взгляд вождя. – В этом деле нельзя входить во вкус. Я убежден, что Растак никогда этого не поймет. Думаю, что Скарр пытался уничтожить чужаков, и ему это не удалось.

– И поэтому он сбежал к нам, – продолжил, кивнув, Ур-Гар. – Ты мне все уши прожужжал о том, что есть в мире что-то такое, ради чего можно поступиться пользой или даже самим будущим своего племени. Ты действительно веришь, что это так?

Мяги только наклонил голову. Повисла тишина. Негромко потрескивали дрова в очаге жилища вождя, и языки огня освещали носилки с изможденным телом чужого колдуна. Струйка слюны точилась по редкой бороде из безгубого рта. Лишь опытному глазу было заметно, как едва-едва поднимается и опускается впалая грудь. Старик дышал редко и мелко – но дышал…

– Мне любопытно другое, – задумчиво проговорил Ур-Гар, меняя тему разговора на менее скользкую. – Не то, почему Скарру захотелось перебежать к нам, а то, почему ему удалось это сделать. Скажи мне, кудесник, любимец богов и духов, это нормально?

– Ты хочешь спросить, где были воины и не пора ли пощупать мечом крепость земель на восходе, – спокойно и утвердительно произнес Мяги. – Ты прав, Растак, скорее всего, бросил все силы на соседей, скоро мы узнаем, на каких. Но ты ошибаешься, думая застать его врасплох. Наверняка мы уже опоздали. Вспомни, часто ли мы сами оголяли границу? И надолго ли?

– Тогда что ты предлагаешь?