/ Language: Русский / Genre:sci_history, sci_history, science / Series: Тайны античной истории

Настоящая Спарта. Без домыслов и наветов

Андрей Савельев

Новая книга доктора политических наук. Депутата Государственной Думы 4-го созыва, председателя политической партии «Великая Россия» Андрея Николаевича Савельева посвящена Спарте.

Что мы знаем о Спарте? Древнее государство, где-то на южной оконечности Балкан. Еще – фильм «300 спартанцев», вернее два фильма. Кто такие спартанцы? Почему к ним относились с уважением и страхом? Не только потому, что это были замечательные воины и изобретатели военной подготовки юношества, но и за систему государственного обучения, особую эстетику и стиль жизни.

Ореол мифов и легенд сложился вокруг Спарты еще в период античности. Кроме того, одни греки осуждали и высмеивали Спарту. Другие – удивлялись порядкам и обычаям спартанцев, восхищались военной мощью и стойкостью духа. Платон и Аристотель видели в Спарте образец стабильности, достойный подражания.

История Спарты нам известна лишь фрагментарно. Современные историки, как и античные так же пользуются интерпретациями и вымыслами. В значительной степени источники предвзяты и содержат множество выдумок и домыслов.

Когда мы слой за слоем очищаем историю от фантазий и наветов, перед нами открывается настоящая Спарта – прекрасное творение древних, которым мы можем любоваться и по которому можем учиться любить свое Отечество, защищать его от внешних врагов и внутренних распрей.

Опыт спартанского государства учит нас необходимости сохранения священных традиций и социальных перегородок, включая учет специфики этнического. Спартанцы учат нас заботиться больше о духе нации, чем о предметах роскоши, которые через века попадут в музеи. Но Спарта учит нас и необходимости лидерства по отношению к соседним народам, если мы не хотим, чтобы архаика рано или поздно утащила наш народ в небытие.

Книга адресована широкому кругу читателей, всем кто интересуются историей и культурой древних цивилизаций, современным развитием народов и государств, и кому не безразлична судьба родного Отечества.


ЛитагентКнижный мир2d9799e8-d22f-11e4-a494-0025905a0812 А.Н. Савельев – Настоящая Спарта. Без домыслов и наветов Книжный мир М 2011 978-5-8041-0538-0 © А.Н. Савельев, 2011 © «Книжный мир», 2011

Андрей Николаевич Савельев

Настоящая Спарта. Без домыслов и наветов

© А. Н. Савельев, 2011

© «Книжный мир», 2011

Предисловие

История становится аргументом для оценок современности, а современность готова оценивать деяния предков, исходя из собственных представлений о справедливости, нравственности, целесообразности. Чем меньше достоверности в истории, тем шире простор интерпретаций – политических мифов, фабрикуемых на основе исторических домыслов. Дискредитировать историю проще, чем предъявлять претензии действующим правителям. Оскорблять прах давно ушедших поколений, смеяться над их страданиями, поносить их вождей и героев – любимое дело не только публицистов, но и тех, кто причисляет себя к профессиональному цеху ученых.

История Древней Греции – неисчерпаемый источник вдохновения мыслителей во все последующие эпохи. Но только современность направляет это вдохновение против самой истории, усматривая между событиями древности и текущими событиями не аналогии, а смысловые тождества. Без тени сомнения проводятся параллели между Афинами и послевоенными США, между Спартой и гитлеровским режимом, между законами Ликурга и правовой системой сталинизма. Чудовищность этих сопоставлений, разумеется, не имеет ничего общего с наукой, но научные монографии (не говоря уже о популярных изданиях) пестрят ими.

Беда интерпретаторов истории в том, что они лишены концептуального видения предмета своих исследований. Они судят историю по законам современности, не имея на это никаких оснований. Их представления о прошлом служат вовсе не подтверждению той или иной концепции и доказательству ее применимости к давним векам истории народов, а убогому морализаторству. Подспудно тем самым предполагается оправдать историческую науку перед политическими заказчиками, формирующими свой собственный политический миф за счет дискредитации исторического мифа, за счет разрушения того культурного стиля, который выстраивает мировоззрение культур и цивилизаций.

История не может игнорировать законы этнического развития, священный характер и смысл традиций, присущих событиям соответствующих эпох, законы войны, мира и политической конкуренции, общие для всех эпох. Все это создает инструментарий исследователя, применимый в рамках возможного «коридора событий» определенной культуры. Игнорирование этого ограничения означает фантазирование, подмену истории безосновательным вымыслом.

Историки, лишенные широкого философского взгляда на свой предмет, соединяют в одно целое представления о закономерностях жизни совершенно различных человеческих сообществ и культур. Поэтому они часто выходят за пределы исторической реальности и даже гипотетически возможной реальности. Вместо исследования древних эпох на злобу дня и политической конъюнктуры фабрикуются мифы – не древних эпох, а наших дней, когда ради «имиджа» можно опровергнуть научную истину.

Откуда взялись спартанцы

Кто такие спартанцы? Почему их место в древнегреческой истории выделено по сравнению с другими народами Эллады? Как выглядели спартанцы, можно ли понять, чьи родовые черты они наследовали?

Последний вопрос кажется очевидным только на первый взгляд. Очень просто считать, что греческая скульптура, представляющая образы афинян и жителей других греческих полисов, в равной мере представляет и образы спартанцев. Но где же тогда изваяния спартанских царей и полководцев, которые на протяжении веков действовали успешнее, чем вожди других греческих городов-государств? Где спартанские олимпийские герои, имена которых известны? Почему их облик не отразился в древнегреческом искусстве?

Что произошло в Греции между «гомеровским периодом» и началом становления новой культуры, чье зарождение отмечено геометрическим стилем – примитивными росписями ваз, больше похожими на петрогрифы?

Вазопись герметического периода.

Как могло столь примитивное искусство, датируемое 8 в. до н. э. превратиться в великолепные образцы росписи по керамики, бронзового литья, скульптуры, архитектуры к 6–5 вв. до н. э.? Почему Спарта, возвысившись вместе с остальной Грецией, испытала культурный упадок? Почему этот упадок не помешал Спарте выстоять в борьбе с Афинами и на короткое время стать гегемоном Эллады? Почему военная победа не увенчалась созданием общегреческого государства, а вскоре после победы Спарты греческая государственность была разрушена внутренними распрями и внешними завоеваниями?

На многие вопросы ответ следует искать, вернувшись к вопросу о том, кто жил в Древней Греции, кто жил в Спарте: каковы были государственные, хозяйственные и культурные устремления спартанцев?

Менелай и Елена. Крылатый Бореад парит над сценой встречи, напоминая сюжет о похищении Орфии, подобный похищению Елены.

Согласно Гомеру, спартанские цари организовали и возглавили поход против Трои. Может быть, герои троянской войны это и есть спартанцы? Нет, герои этой войны к известному нам государству Спарта не имеют никакого отношения. Их отделяют даже от архаичной истории Древней Греции «темные века», которые не оставили археологам никаких материалов и не отразились в греческом эпосе или литературе. Герои Гомера – это изустная традиция, которая пережила расцвет и забвение народов, давших автору «Илиады» и «Одиссеи» прообразы известных доныне персонажей.

Троянская война (13–12 вв. до н. э.) прошла задолго до рождения Спарты (9–8 вв. до н. э.). Но народ, впоследствии основавший Спарту, вполне мог существовать, а позднее – участвовать в завоевании Пелопоннеса. Сюжет о похищении Парисом Елены, супруги «спартанского» царя Менелая, взят из доспартанского эпоса, родившегося среди народов крито-микенской культуры, предшествовавшей древнегреческой. Он связан с микенским святилищем Менелайон, где в архаичный период отправлялся культ Менелая и Елены.

Менелай, копия с изваяния 4 в до н. э.

Будущие спартанцы в дорийском нашествии – та часть завоевателей Пелопоннеса, которая шла впереди, сметая микенские города и умело штурмуя их мощные стены. Это была сама воинственная часть войска, которая продвинулась дальше всех, преследуя врага и оставляя позади тех, кто удовлетворился достигнутыми результатами. Быть может, именно поэтому в Спарте (сама дальняя точка континентального завоевания, после которой оставалось покорять только острова) была установлена военная демократия – здесь традиции народа-войска имели самые прочные основания. И здесь же напор завоевания был исчерпан: армия дорийцев сильно поредела, они составляли меньшинство населения в самых южных землях Эллады. Именно это обусловило как многонародный состав жителей Спарты, так и обособленность властвующего этноса спартиатов. Спартиаты властвовали, а процесс культурного развития продолжали подвластные – свободные жители периферии спартанского влияния (периеки) и приписанные к земле илоты, обязанные содержать спартиатов как защищающую их военную силу. Культурные запросы воинов-спартиатов и торговцев-периеков причудливо смешались, создав немало загадок для современных исследователей.

Откуда же взялись дорийские завоеватели? Что это были за народы? И как они пережили три «темных» века? Положим, что связь будущих спартанцев с Троянской войной, достоверна. Но при этом роли по сравнению с сюжетом Гомера меняются местами: спартанцы-троянцы разгромили спартанцев-ахейцев в карательном походе. Да и остались в Элладе навсегда. Ахейцы и троянцы после этого жили бок о бок, переживая тяжелые времена «темных веков», смешивая свои культы и героические мифы. В конце концов, поражения были забыты, а победа над Троей стала общим преданием.

Прообраз смешанного сообщества можно рассмотреть в соседней со Спартой Мессении, где так и не образовалось государственного центра, дворцов и городов. Мессенцы (и дорийцы, и завоеванные ими племена) жили в небольших селениях, не обнесенных оборонительными стенами. Во многом та же картина наблюдается и в архаической Спарте. Мессения 8–7 вв. до н. э. – слепок более ранней истории Спарты, возможно, дающий общую картину жизни Пелопоннеса в «темные века».

Так откуда же пришли спартанцы-троянцы? Если из Трои, то эпос Троянской войны со временем мог быть усвоен на новом месте поселения. В таком случае возникает вопрос, почему завоеватели не вернулись в свои земли, как это сделали жестокие ахейцы, разорившие Трою? Или почему они не построили новый город хотя бы в чем-то приближающийся к прежнему великолепию их столицы? Ведь микенские города ничуть не уступали Трое в высоте стен и размерах дворцов! Почему завоеватели предпочли забросить покоренные города-крепости?

Ответы на эти вопросы связаны с загадкой раскопанного Шлиманом города, который с античных времен был известен как Троя. Но совпадает ли эта «Троя» с гомеровской? Ведь имена городов переезжали и переезжают с места на место до сегодняшнего дня. Пришедший в упадок город может быть забыт, а его тезка может стать широко известным. У греков фракийскому городу и острову Фасос в Эгейском море соответствует Фасос в Африке, рядом с которым находился Милет – аналог более известного ионийского Милета. Идентичные названия городов присутствуют не только в древности, но и в современности.

Трое может быть приписан сюжет, связанный с другим городом. Например, в результате преувеличения значимости отдельного эпизода длительной войны или превознесения малозначительной операции в ее финале.

Можно сказать наверняка, что описанная Гомером Троя – это не Троя Шлимана. Шлимановский город беден, незначителен по численности населения и в культурном отношении. Три «темных» века могли сыграть злую шутку с бывшими троянцами: они могли забыть, где размещалась их замечательная столица! Ведь присвоили же они себе победу над этим городом, поменявшись местами с победителями! А может быть, они еще несли в своей памяти смутные воспоминания о том, как сами стали хозяевами Трои, отняв ее у прежних владельцев.

Раскопки и реконструкция Трои.

Скорее всего, Троя Шлимана – промежуточная база троянцев, изгнанных из своей столицы в результате неизвестной нам войны. (Или же, напротив, хорошо известной нам от Гомера, но связанной вовсе не с Троей Шлимана.) Они принесли с собой имя и, возможно, даже завоевали этот город. Но жить в нем не смогли: слишком агрессивные соседи не позволили им спокойно вести хозяйство. Поэтому троянцы двинулись дальше, вступив, в союз с дорийскими племенами, пришедшими из Северного Причерноморья по привычному транзитному пути всех степных мигрантов, приходящих из далеких южноуральских и приалтайских степей.

Вопрос «где настоящая Троя?» на нынешнем уровне знаний неразрешим. Одна из гипотез состоит в том, что гомеровский эпос был принесен в Элладу теми, кто вспоминал в изустных преданиях о войнах вокруг Вавилона. Блеск Вавилона, действительно, может походить на блеск гомеровской Трои. Война Восточного Средиземноморья с Междуречьем – масштаб, действительно, достойный эпоса и многовековой памяти. Экспедиция кораблей, которая достигает бедной шлимановской Трои в три дня и воюет там десять лет – не может быть основой для героической поэмы, волновавшей греков много столетий.

Раскопки и реконструкция Вавилона.

Как мы увидим далее, связь Греции (прежде всего Спарты) с древним Востоком была чрезвычайно тесной.

Троянцы не воссоздали свою столицу на новом месте не только потому, что память о настоящей столице иссякла. Иссякли и силы завоевателей, которые терзали остатки микенской цивилизации многие десятилетия. Дорийцы, вероятно в массе своей ничего не хотели искать на Пелопоннесе. Им хватало других земель. Поэтому спартанцам пришлось одолевать местное сопротивление также постепенно, десятилетиями и даже столетиями. И держать строгий военный порядок, чтобы самим не быть завоеванными.

Микены: Львиные ворота, раскопки крепостных стен.

Почему троянцы не построили города? Хотя бы на месте одного из микенских городов? Потому что с ними не было строителей. В походе было только войско, которое не смогло вернуться. Потому что некуда было возвращаться. Троя пришла в упадок, завоевана, население рассеяно. На Пелопоннесе оказались остатки троянцев – войско и те, кто покинул разоренный город.

Будущие спартанцы удовлетворились бытом сельских жителей, которым более всего угрожали ближайшие соседи, а не новые нашествия. А троянские предания остались: они были единственным предметом гордости и воспоминанием о былой славе, основой культа героев, которому суждено было восстановиться – выйти из мифа в реальность в сражениях Мессенских, греко-персидских и Пелопонесских войн.

Если наша гипотеза верна, то население Спарты было разнообразным – более разнообразным, чем в Афинах и других греческих государствах. Но живущим раздельно – в соответствии с закрепившимся этносоциальным статусом.

Расселение народов в Древней Греции.

Можно предположить существование следующих групп:

а) спартиаты – люди с восточными («ассирийскими») чертами, родственные населению Междуречья (их образы мы видим преимущественно на вазописи) и представлявшие южно-арийские миграции;

б) дорийцы – люди с нордическими чертами, представители северного потока арийских миграций (их черты воплотились в основном в скульптурных изваяниях богов и героев классического периода греческого искусства);

в) ахейцы-завоеватели, а также микенцы, мессенцы – потомки коренного населения, в незапамятные времена переселившегося сюда с севера, частично представленные также уплощенными лицами далеких степных народов (например, знаменитые микенские маски из «дворца Агамемнона» представляют два типа лиц – «узкоглазые» и «лупоглазые»);

г) семиты, минойцы – представители ближневосточных племен, распространившие свое влияние по побережью и островам Эгейского моря.

Все эти типы можно наблюдать в изобразительном искусстве спартанской архаики.

В соответствии с привычной картиной, которую дают школьные учебники, хочется видеть Древнюю Грецию однородной – заселенной греками. Но это неоправданное упрощение.

Кроме родственных племен, которые в разное время заселяли Элладу и получили название «греки», здесь было множество других племен. Например, остров Крит населялся автохтонами, находящимися под властью дорийцев, Пелопоннес также был заселен в основном автохтонным населением. Наверняка илоты и периеки к дорийским племенам имели очень отдаленное отношение. Поэтому можно говорить лишь об относительном родстве греческих племен и об их различии, зафиксированном разнообразными наречиями, иногда крайне сложными для понимания жителями крупных торговых центров, где формировался общегреческий язык.

Спарты и спартанцы

Происхождение названия «Спарта» достоверно не установлено. Между тем древнегреческое значение слова Σπάρτᾱ (Спарта) очень близко к понятию «род человеческий» – σπαρτῶν γένος. Как и у многих древних племен самоназвание означало просто «люди». Другое близкое понятие οἱ σπαρτοί – сыны земли, казалось бы, говорит о сельском характере труда спартанцев. Смущает исследователей значение σπαρτός – посеянный, выросший из земли. Данное значение дало название фиванским родам Σπαρτός – «посеянным», выросшим из зубов дракона, а вовсе не из зерен, которые рассеивают сельские труженики.

Некоторые современные историки предлагают не путать спартов со спартанцами. Действительно, фиванские мифы возводят родословные своих героев к спартам, а о спартанцах как потомках спартов мы не знаем ничего. Из рода спартов происходили и реальные исторические персонажи – полководец фиванцев Эпаминонд. Плутарх также упоминает Пифона Фисбийского из рода спартов. Эта скудная информация, мало чего доказывает. Необходимо признать, что мы вообще мало знаем о греческой архаике, а тем более – о предшествовавших «темных веках».

Мифология дает нам расшифровку исторического сюжета – возможность создать приемлемую версию истории, которая в достоверных свидетельствах нам не известна. Сын финикийского царя Агенора, внук Посейдона Кадм победил некое чудовище, созданное Аре-сом – богом войны. Посеянные зубы дракона взошли в виде людей, которые сразу были облачены в панцири и вооружены. Но эти «сеянные» затеяли меж собой схватку, и выжили из них всего пять человек. На «земляное» происхождение указывают имена оставшихся – Хтоний (земляной человек), Удей (подземный человек), Пелор (великан), Гиперион (сверхмощный), Эхион (человек-змея). Последний явно связан с чудовищем-драконом, с которым когда-то пришлось разделаться Кадму. Не случайно, чтобы закрепить свою победу Кадм выдал за него свою дочь Агаву. Выжившие «спарты» стали охраной Кадма.

Характерно испытание Кадма. После похищения Зевсом его сестры Европы, Кадм и его братья были отправлены отцом на поиски, но рассеялись по свету, так и не найдя ее. Они «рассеялись» – то есть, тоже были «спартами». Скорее всего, название «спарты» для «выросших из земли» было связано не с этим фантастическим сюжетом, а со службой у Кадма, который был «сеянным» – командированным своим отцом.

В своих поисках Кадм набрел на Оракул Аполлона (может быть, Дельфы – спартанскую святыню), где получил указание «ходить за коровой» (то есть, за Герой, богиней-коровой, супругой-сестрой Зевса) пока она не ляжет (это продолжение мотива поиска сестры-Европы, украденной Зевсом, обернувшимся быком). Там Кадм, победив дракона Ареса (дракон – земное, хтоническое существо), в наказание был 8 лет в услужении у бога войны, а потом основал город Фивы. Получив от Зевса дочь Ареса Гармонию, Кадм стал царем. Затем, то ли по нуждам войны, то ли в результате изгнания переселился в Иллирию, где и царствовал. Но горевал оттого, что его дочери и сын погибли – Ино не угодила Гере за то, что вскормила Диониса, а Актеон не поладил с Артемидой, убив ее священную лань. Кадм с женой были изгнаны из Фив, а по мифу – превращены богами сначала в змеев (то есть, обращены в землю), а потом в горы Иллирии.

Иногда миф о «спартах» трактуют, предполагая, что побежденные были «рассеяны» Кадмом по окрестностям – попросту разбежались. И их потомки, якобы, приобрели постыдное прозвище «рассеянные» – «спарты». Другая трактовка, напротив, гласит, что Кадм собрал рассеянных людей, которые постоянно воевали меж собой. И остались только пять племен во главе со своими вождями. Вторая версия выглядит более правдоподобно. Так или иначе, Кадм был пришлым царем местных земледельцев с их хтоническими культами. Был он «спартом», его союзники звались «спартами» – то есть, проще говоря, колонистами. И насаждал иные культы, убив дракона. Но без особого успеха – его самого «обратили в дракона», древние культы оказались сильнее «спартов».

Скорее всего, Кадм – реальный персонаж. Имя Кадма упоминается в письме микенского правителя хеттскому владыке (ок. 1250 года до н. э.) по поводу владения группой островов, завоеванных в прошлом Кадмом. Этимология имени относится к финикийскому «древний» или «восточный».

Если отбросить мифологический пафос, то получится, что сыновья-воеводы финикийского царя отправились в разные страны воевать и служить. Кадм оказался в Фивах, в стране земледельцев. Там он долгое время служил, а потом унаследовал власть, женившись на дочери царя. Другие его братья-«спарты» стали царями в Малой Азии и Африке. Может быть, кому-то из не известных нам завоевателей достался Пелопоннес, и там образовалась Спарта. Другой вариант: воеводы Кадма отправились на Пелопоннес, но возвращаться им было некуда – Кадм был свергнут и бежал в Иллирик. Также можно трактовать «спартов» как «выросших как из-под земли», то есть, объявившихся внезапно. Завоеватели нахлынули внезапно и стали правителями. Их стремительность была сопоставлена с древней легендой о выросших из земли богатырях – из посеянных зубов дракона. Собственно, финикийские колонисты были не менее проворны и вездесущи, чем впоследствии колонисты Афин и других греческих городов.

«Рассеянным» в ареале экспансии отрядов царя Агенора мы встречаем и сакральное пространство. Светлые олимпийские боги создали резиденцию на Олимпе – трехгорбой вершине на севере Греции, подавив при этом порождение Земли – титанов – и уничтожив хтонических драконов, божеств древнейшей догреческой и даже домикенской цивилизации. При этом гора Олимп находится вовсе не в центре греческой цивилизации, а на границе Фессалии и Македонии. Были также свои Олимпы и в Малой Азии (Ликия и Мизия), на Крите (два Олимпа, одна из гор выше Фессалийской), на юге Греции – в Лаконике и Аркадии, на западе – в Элиде близ святилища Олимпия, где проводились Олимпийские игры. Олимп – название догреческое, но получившее священный статус только в греческие времена, когда фессалийский Олимп стал обиталищем богов пришлых народов. Скорее всего, «олимп» означает «небеса» и «поднебесные горы». Греки, образовав на месте древней цивилизации свою собственную, заселили эти горы своими светлыми антропоморфными богами.

Аполлон, руководивший действиями Кадма и предопределивший его судьбу, в крито-микенских текстах не встречается. Если считать датировку упоминания Кадма как реального исторического персонажа, то речь идет о южноарийской миграции, и тогда культ Аполлона, да и всех олимпийских богов – арийский и скотоводческий. Родина матери Аполлона – Гиперборея, куда он, согласно мифу, улетает осенью. Вероятно, через это родство мы имеем указание на участие в заселении Пелопоннеса также и северо-арийских мигрантов. И в то же время культ Аполлона многосложен, мифологические сюжеты уже античных авторов понуждали говорить, что «аполлонов» в мифах то ли четыре, то ли шесть.

Аполлон, сын Зевса и Лето, гипербореец и совсем не земледелец. Он в греческой мифологии – хранитель стад и победитель Пифона (Дельфина) – хтонического чудовища. За убийство Пифона он был оправлен Зевсом пасти стада фессалийского царя те же восемь лет (божественный год), что и Кадм. Кадм по мифу аналогичен Аполлону – он представитель не земледельческой, а скотоводческой цивилизации. Побежденные им земледельцы Фив не были ему родственниками, и его изгнание было логичным. Иное дело, что после него и его соплеменников остались «спарты» – отдельные родовые ветви, восходящие к пришлому, а потом изгнанному правителю.

Греческая мифология отчетливо указывает на две большие общины – земледельческую и скотоводческую, которые имели разных богов, лишь отчасти умиротворенных в мифологических сюжетах классического периода, где побежденным хтоническим богам оставлена достаточно веская роль. «Спарты», очевидно, – носители аполлонического культа. Сестра-близнец Аполлона – Артемида – становится одной из самых почитаемых богинь Спарты.

Дорийцы против ахейцев

Множество конфликтов древнегреческой истории заложено в тайне ее начала – в дорийском завоевании. Почему так сильны были дорийские племена, почему они столь легко заняли пространство, освоенное ахейцами – победителями Трои?

Гомер в своем эпосе перечисляет множество городов Лаконии, каждым из которых правил свой царь, но троянская экспедиция прошла под началом «спартанского» царя Менелая, на какое-то время объединившего ахейские племена. Позднее Лакония также будет «страной городов» – в ней будет более сотни городских поселений. Куда же подевалась доблесть ахейцев, каждый город которых снарядил несколько кораблей (всего, согласно Гомеру более тысячи кораблей, но это явно завышенная цифра) и отряд для покорения Трои? Археологи нашли следы городов ахейцев, окруженные оборонительными стенами. Позднее спартанцы откажутся от строительства стен, считая, что лучшая защита спартанских городов – воины. Вероятно, они знали цену стен Трои, разрушенных землетрясениями и предпочитали не испытывать на себе гнева богов. Возможно, они помнили не только землетрясение, подорвавшее могущество Трои (стены шлимановской Трои были сильно повреждены землетрясением), но и подобные катаклизмы, подорвавшие могущество Микен. Спарта также испытывала на себе удары землетрясений, которые заметно влияли на ее историю.

Не только Лакония, занятая спартиатами, была до дорийского нашествия (в микенскую эпоху) густонаселенной страной. Крупными городами были Пилос в Мессении, Фивы в Беотии, Тиринф в Арголиде. От этой эпохи остались лишь гомеровские поэмы, микенские черепки да воспоминание о божественном быке – критском Минотавре. Вместе с людьми в войне цивилизаций сталкивались и боги – звероморфные боги ахейцев были побеждены антропоморфными богами дорийцев. Но прежние боги были включены в эпос – без них герои не получили бы достойных соперников и не превратились бы в богов. Например, Персей не нашел бы Медузы с головой, увенчанной змеями (при раскопках Амикл в Лаконии найдена статуя богини микенского периода с головой, оплетенной змеями, – аналог критского изваяния).

Раскопки дворца в Пилосе.

План дворца в Пилосе, 13 в. до н. э.

Крепостная стена в Тиринфе.

План дворца в Тиринфе.

Если от XV века до н. э. сохранились микенские гробницы с богатыми дарами и изящным оружием, то в XI веке до н. э. от прежней роскоши не осталось и следа. Была утрачена даже письменность. Лишь потом она возродилась, но уже не на базе слогового письма, а на базе алфавита. Как возможен был кризис сразу после триумфального захвата Трои?

Образец линейного письма из Пилоса. Напоминает изображения геометрического периода вазописи. Возможно, утраченная письменность оставила свой след в ранней вазописи.

Еще один вопрос, на который нужно дать ответ. Что искали дорийцы на Пелопоннесе – в земле неуютной, испепеленной жарой, небогатой для ведения земледелия и лишенной просторных пастбищ для скота? Почему им, кочевникам-скотоводам, понадобилось пройти без остановки более пригодные для жизни северные территории?

Уже сама постановка этих вопросов высвечивает неочевидную, но весьма вероятную причинную связь между Троянской войной и дорийским нашествием. Она прослеживается как во времени, так и в пространстве. Близость по времени двух событий и общее для ахейцев и дорийцев пространство Пелопоннеса побуждают выдвинуть гипотезу о причинной связи: экспансия дорийцев была ответом на взятие и разрушение Трои.

Богатства разграбленной Трои, вероятно, стали поводом для раздоров и войн среди победителей, а затем слабость ахейцев спровоцировала нашествие племен, знавших о сокровищах Трои и, возможно, возглавляемых потомками спасшейся троянской знати. Не случайно столица спартанцев возникла в землях, некогда управляемых вождем антитроянской коалиции Менелаем. Завоеватели разрушили города ахейцев с той же жестокостью, с которой была разрушена Троя.

Завоевание Пелопоннеса было не столь стремительным, как кажется через три десятка веков. Первоначально спартиаты, представлявшие союз трех племен (на основе их затем образуются территориальные общности – филы): диманы, памфилы, гиллеи. Они захватили северную часть долины реки Эврот, расположенную между двумя горными массивами. Ахейцы постепенно превратились в илотов – крепостных сельских тружеников. Ахейская знать не смогла оказать сопротивления нашествию и, возможно, вела разорительные междоусобицы (как впоследствии сильные и богатые этрусские города, так и не сплотившиеся в коалицию, не смогли остановить римлян). Остатки отрядов ахейцев, укрывшиеся в горах, постепенно получили статус периеков («живущих вокруг») – формально свободных, но лишенных права участвовать в управлении страной и народных собраниях.

Завершение завоевания долины Эврота стало возможным только после взятия древней крепости Амиклы в первой половине VIII века до н. э. Теперь новая знать, поддержанная местным населением, уставшим от войн и разорения от теперь разбежавшихся покорителей Трои, смогла установить здесь свои порядки – начался процесс этнообразования. Базой спартиатов так и остался север Лаконии, где их городами стали прежние военные лагеря. Юг страны населяли периеки, обложенные данью, и илоты, арендующие земельные наделы.

Аналогичным образом события развивались в Фессалии, Арголиде, на Крите, в других странах Греции. Греция и сама была лишь страной, но не государством. Государствами становились общности, занявшие ландшафтные ниши, пригодные для хозяйственной жизни и отделенные от соседей естественными преградами. Десятилетия и столетия обособленного существования превращали некогда единый народ в родственные, но разные народы. Ландшафт диктовал дорийцам ту же историю, которую до них здесь же прошли ахейцы.

Сближает спартиатов с троянцами множество признаков. Спарта унаследовала от Трои гражданина-патриота, воина-солдата. Спартанцы имели внешний вид, продиктованный традицией – длинные волосы и длинная борода без усов. Такой облик имели народы Малой Азии, в частности, ассирийцы. Как и ассирийских царей, спартанцы хоронили своих царей в медовых ваннах, препятствующих тлению. Спартанцы, как и троянцы, не имели большого желания совершать морские путешествия и завоевания. Троянцы не создали флота, способного отразить нашествие ахейцев, а спартанцы основали лишь одну заморскую колонию – Тарент.

Характерен облик спартанцев, отличающий их от классических греков, запечатленных в скульптурных формах. Маски и бронзовые фигурки спартанцев иногда демонстрируют своеобразное строение лица – крупный нос и рельефный профиль. «Классические» греки (идеализированные скульптурные образы) имели более изящный и прямой нос, менее выраженное выступание надбровий. Это обстоятельство побудило некоторых исследователей предполагать семитское происхождение спартанцев, что не подтверждается никакими доводами. Подобные же абсурдные умозаключения должны были бы выводить некоторые племена американских индейцев также от семитов.

Культ Аполлона, принесенный дорийцами на Пелопоннес, надежно фиксируется как троянский. Даже сами стены Трои считались возведенными Аполлоном. Далее вглубь Азии этот культ прослеживается в ассиро-вавилонской цивилизации, а еще ранее – у хеттов, где один из богов именуется Апулунас. На древность культа указывает его символ – привратный кумир в виде суженного кверху столба. Лишь со временем дорийские греки начали снабжать столб антропоморфными (иногда – звероморфными) деталями – ступнями, кистями рук, изображением головы или лица.

Многоликий народ

Антропологические черты жителей Спарты установить непросто. Легко впасть в ошибку, не замечая особенностей производства миниатюр, на которых черты человеческого лица искажаются – преувеличиваются глаза и нос. Однако имеются явные указания на полиэтничный состав населения Спарты.

Мужские профили на спартанских миниатюрах 7 в. до н. э.

Плоские изображения в профиль носаты, но достоверно отличаются от семитических – чаще всего нос и лоб образуют одну линию, при этом крылья носа выступают слабо и массивность носа невелика. Это общая черта спартанских, ассирийских, этрусских изображений. Логично предположить, что в данном случае мы имеем дело с «троянским» или «ассирийским» типом – основным для спартиатов и совпадающим с «каноническим» типом в сюжетах Троянской войны. Но за длительное время жизни бок о бок с носителями иных антропологических признаков, в различных слоях спартанского общества антропологические типы должны были частично смешаться. Это мы можем видеть по лицам куросов, которые не принадлежат к одному типу. Тем не менее, восточный тип сохранился в изобразительном искусстве в основном без изменений (прежде всего, в вазописи).

Среди спартанских изображений имеется тип лица, более гармоничный, чем почти карикатурный «семитский» и носатый «ассирийский». Подобные лица несколько скуласты и чем-то напоминают славянский тип. На то, что мы имеем дело не с архаичными изображениями, а с произведениями, сделанными с натуры, указывают различные признаки – фигура бегуньи или усатое лицо спартанца, явно нарушающее традицию «безусости», о которой известно из многих источников и т. д.

Портретные образы спартанцев.

Уплощенные лица чаще всего встречаются в дедалическом стиле (по имени легендарного мастера Дедала), который схож для Спарты и для Этрурии. Можно предположить, что этот тип произошел из одного источника миграций или принадлежит племенам, соседствующим в микенскую эпоху.

Спартанские лица этого типа, в сравнении с этрусскими, имеют более узкий подбородок, но в целом столь же массивны. Массивные очертания лица часто встречаются у спартанских резчиков по кости, что может свидетельствовать о глубокой древности такого типа.

Столпообразные изображения из Этрурии и из Греции демонстрируют один и тот же просительный жест открытой ладонью. Вторая ладонь сжата в кулаке. Такие совпадения не могут считаться случайными и говорят об общем культурном (а возможно и религиозном) стереотипе. Мы снова вынуждены вместе с предположением об «экспортном» происхождении этого сходства считать возможным и этническое родство. Возможный его источник – египетские сюжеты, в которых фараон в одной руке держал чашу, в ругой – посох.

Верхний ряд – дедалические изображения Спарты, нижний – Этрурии.

Спартанская и этрусская фигурки, 7–6 в. до н. э., справа – «греческая девушка», середина 7 в. до н. э.

Во множестве предметов мы видим теснейшую связь между Спартой и Этрурией. Добавим еще один пример – очевидно «каноническое» изображение Медузы Горгоны, повторенное и в других греческих предметах искусства.

Слева – спартанская костяная плакетка (7 в. до н. э.), справа – фрагмент этрусской бронзовой колесницы (6 в. до н. э.).

Заметим на этрусском изображении «ассирийский» нос и бороду «клином» – стандартизированное изображение, очень часто встречающееся на греческих миниатюрах, и широко представленное в вазописи. «Нордические» лица, ставшие стандартом для афинской скульптуры несколько позднее, отражают, скорее всего, некий общегреческий идеал. Скульпторы, реагируя на массовый спрос, реализовали чаяния заказчиков именно в таких образах – отстраненных от архаичных изображений божеств и приближенных к чертам большинства афинян. Возможно, образцом стал дорийский тип лица, невольно противопоставленный «ассирийскому» типу спартиатов.

Изображения главнейшего божества спартанцев Артемиды Орфии носят черты явно различных антропологических групп. На представленных образцах одно лицо очевидно «среднегреческое», другое – с очевидными семитскими признаками. Заметим здесь же среди атрибутов змею – явный признак восточного культурного «транзита» с Востока.

Артемида Орфия. Спартанские резные плакетки.

Мы можем сравнить очертания лица одной из Орфий и «лысого сфинкса», убеждаясь, что имеем дело с устойчивой формой. Семитическое лицо явно отлично от прочих образов Орфии. Вероятно, каждая община заказывала мастерам свои изображения или мастера принадлежали к разным общинам.

Спартанские изображения «семитского» типа. Справа – образ того же типа с этрусской фрески.

К спартанским изображениям семитского типа прибавим аналогичное из этрусских росписей. Оно нетипично в сравнении с прочими изображенными в настенной живописи лицами, можно сказать, уникально. Что свидетельствует о присутствии семитского типа в населении Этрурии в малом, но все же ощутимом количестве.

Проследить происхождение семитического населения Спарты мы можем, сравнивая более совершенные образцы, отражающие антропологические черты в объеме.

Вавилон (21–17 в. до н. э.), Спарта (7 в до н. э.), Этрурия (конец 6 в. до н. э.).

Сходство изображений более чем очевидно – по способу изображения глаз, широким крыльям носа, архаической улыбке тонких губ.

В Лаконии, скорее всего, уплощенный и «семитский» тип лица сохранился со времен крито-микенской культуры. Исследователи отмечали, что золотые микенские маски делятся на два типа – «узкоглазый» и «лупоглазый». При низком качестве этих изделий и дополнительных подтверждающих фактов утверждать наверняка, что это отражает наличие двух общин (или двух династий), не следует. Но такое предположение имеет право на существование в качестве гипотезы.

Удивительны совпадения черт лица микенской «маски Агамемнона» с чертами значительно более поздних (как считается) и примитивных приалтайских каменных изваяний. Те же припухлые веки, прямой нос, завитые кверху усы и даже редкая бородка под нижней губой.

Исследование микенских черепов и реконструкции по ним облика доспартанского населения Пелопоннеса указывает на достаточно широкое распространение лиц с уплощенными чертами лица.

«Маска Агамемнона» (16 в до н. э., микенская эпоха) и алтайские каменные изваяния (предположительно 6–8 вв., Тюркский каганат).

Из анализа изображений мы можем подтвердить гипотезу о том, что архаическая Спарта была многообщинным государством. Мы видим лица уплощенного типа с широкими скулами, лица ассирийского типа и лица семитического типа. Большинство изображений воинов и легендарных героев можно отнести к «ассирийцам» или «плосколицым», и лишь незначительная часть изображений (но с высокой степенью достоверности) относится к семитскому типу, который, возможно, вышел из Вавилона и появился в Греции через минойскую и крито-микенскую культуры. Плосколицый тип, вероятно, связан с древними мигрантами с севера, от которых сохранился уплощенный скуластый тип лица. Он мог быть связан с микенской культурой и условно назван «ахейским». «Ассирийский» тип имеет восточное происхождение и присущ спартиатам – потомкам воинов-троянцев.

Классический период греческого искусства дал огромное количество изображений, которые демонстрировали умеренно-плоский тип лица с умеренным выступанием носа – гармонизированное усреднение «ассирийского» и «плосколицего» типов. Вряд ли можно вести речь о смешении типов. Скорее в данном случае возникает устоявшийся культурный стандарт красоты, приближенный к дорийскому типу. Не случайно греки считали особенно красивыми лица скифов, возможных потомков все тех же дорийцев. При этом видеть красоту скифского типа лица грекам не мешало отнесение скифов к варварам и презрение к их обычаям. Вероятнее всего, эстетический восторг вызывал царский тип (возможно, так называемые «царские скифы»), а не общая масса кочевого населения Причерноморья.

Изображения людей в древней культуре лишь отчасти повторяет облик населения, породившего эту культуру. Зачастую мастера пользуются образцами иной культуры и повторяют их в более или менее удачных копиях. Скорее всего, в Спарте повторялись ассирийские или микенские образцы – соответственно «носатые» и «плосколицые» (а отчасти – и семитские). Наличие в Спарте неспартанских образов обусловлено тем, что мастеровыми в тот период были периеки и илоты – местное население, этнически отличное от дорийцев и от спартиатов-троянцев. Дорийцы в дальнейшем стали натурой классического периода – по их подобию создавались скульптуры богов. А вот вазопись сохранила архаический тип спартиата, поскольку уплощение лица в миниатюрных образах лишало их выразительности.

Этруски раскрывают тайну

Этрурия неоправданно исключена из Греческого мира и рассматривается историками обособленно. Хотя исследователи признают огромное влияние Эллады на искусство Этрурии и Южной Италии. Тем не менее, присутствие в Этрурии образцов греческого искусства рассматривается почти всегда как заимствование. Хронологические оценки и индивидуальные особенности искусства этрусков говорят о другом: Этрурия была неотъемлемой частью культурного ареала Восточного Средиземноморья. Скорее всего, не только играя собственную роль в его становлении и развитии, но также и будучи населенной народами, очень близкими к тем, которые населяли Элладу.

• Этрусская погребальная урна, 8 в. до н. э.

• Аттическая ваза 8–9 вв. до н. э.

• Фрагмент росписи аттической вазы, 6 в. до н. э.

• Табличка из Пилоса (микенские времена). Исследователи опрометчиво считают, что на ней изображена схема лабиринта.

• Изображение на шлеме фригийского типа из Геркуланума, 4 в до н. э.

Примером общего применения священной символики служат свастики на ритуальных и бытовых сосудах. В Трое были найдены терракотовые шарики со свастиками. Свастика использовалась в Этрурии и Элладе архаичного периода.

На росписях ваз попадается даже такой вариант свастики, который до сегодняшнего дня распространен в Индии – свастика с точками в каждом квадранте. Заметим, что тут же присутствует возничий колесницы с теми же чертами, что и на этрусской бронзовой колеснице. Присутствие в сюжете еще и головы Медузы говорит о том, что возничий – конкретный персонаж с присущими ему особенностями. Щит со свастикой, скорее всего, принадлежит троянцу.

Поразительно сходство захоронений микенской культуры и этрусских захоронений – склеп в глубине холма с вымощенной дорогой между двух стен.

Склеп микенского типа и склеп этрусского типа.

Мы приведем еще один пример связи Этрурии и Эллады, важный для дешифровки одной из загадок Спарты: мифологического сюжета, который относится к Орфии – верховной (а, скорее всего, и единственной) богине спартанского пантеона.

Один и тот же персонаж мы видим на живописных работах греков и этрусков. Этрусская роспись демонстрирует некую фигуру человека. Одни исследователи называют его «бегущий перс», другие – танцующий «человек в маске». Но на амфоре архаического периода присутствует тот же «перс», что и на этрусской фреске, отнесенной учеными к несколько более позднему периоду. Здесь эта фигура пристроена к конской «филейной части» и образует вместе с ней кентавра. Оба изображения подчеркивают один и тот же тип: длинная борода без усов, мощное телосложение, пританцовывающая поза.

• Протоаттическая керамика, 7 в до н. э.

• Этрусская фреска «бегущий перс», 6 в. до н. э.

• Коринфская алебастровая ваза, изображающая Бореада, 7–6 вв. до н. э.

Загадка «персо-кентавра» раскрывается на коринфской алебастровой вазе, где подобный персонаж определен как Бореад – один из сыновей бога северного ветра Борея. Та же длинная борода при отсутствии усов, то же мощное телосложение, та же динамичная поза. Но добавлены крылья специфически-архаической формы: закрученные на концах в спираль. Более поздние аттические изображения Борея и Бореадов имели уже другую форму крыльев, повторяющую крылья птицы.

Качество все трех изображений не позволяет говорить о заимствовании. Каждое произведение своеобразно, отмечено собственной динамикой. Можно сказать, что общий мифологический мотив в равной мере охватывает Элладу и Этрурию.

Борей связан с силами природы, что говорит об архаическом происхождении этого божества. Он изображается крылатым, длинноволосым, бородатым. Возможно, не всегда крылатым. Царство Борея – Фракия, холодная и темная страна. Миф о Борее повествует о похищении им Орифии, дочери афинского царя Эрехфея. Орифия и Орфия – можно считать, что речь идет об одном и том же имени, об одном и том же персонаже, переселившимся из реальности в миф. Завоеватель с севера похитил царевну, и она вернулась на родину в образе крылатого божества.

Более известный исторический сюжет связан с похищением жены спартанского героя Менелая Еленой, увезенной за море троянцем Парисом. В судьбе Менелая повторяется мотив из истории Кадма – после изгнания из Микен женитьба на дочери спартанского царя, наследование трона после его смерти, скитания (8 лет по морю после Троянской войны). В судьбе Елены было также еще одно, менее известное похищение – в 12 лет ее похитил аттический герой Тесей. Причем прямо из храма Артемиды Орфии. Одна из версий мифа предполагает рождение в результате этого похищения Ифигении, которая становится жрицей Артемиды у тавров – также далеко от родины. Еще одна версия мифа о похищении Елены говорит о том, что она и вовсе не была похищена, а уехала в Египет. Не случайно именно в Египет долгие странствия занесли Менелая, где он «женился на египетской принцессе». Во множестве версий мифа о Елене присутствует мотив похищения и возвращения.

Аналог истории с участием Бореадов присутствует в сюжете, где ее возвращение после похищения Тесеем обеспечивается ее братьями – Кастором и Полидевком. Сами братья похищали своих невест в Мессении. Братья почитались спартанцами как сыновья Зевса и считались рожденными (вместе с Еленой) из яйца, поскольку их матери Леде Зевс явился в виде лебедя. «Крылатость» братьев и сестры в этом сюжете выглядит вполне возможной. Заметим, что все эти сюжеты могут быть связаны вовсе не с известной нам Спартой, а некоей древней родиной спартанцев. Вполне может быть связано с этим основание отдаленной греческой колонии Диаскуриада (ныне – Сухум).

На аттических вазах Борей и Бореады изображается с крыльями не только за спиной, но и на ногах. Те же признаки мы видим в этрусской настенной живописи, но при этом Боред превращается в демона, уносящего тело умершей в загробный мир, его крылья приобретают архаическую форму, а лицо лишается бороды. Архаическая форма крыльев у Бореадов на фреске говорит о том, что этрусский сюжет имеет более раннее происхождение. Диоскуры также связаны с царством мертвых, где они пребывают через день, разделив дар бессмертия пополам. Мы вправе видеть в этрусской фреске одну из версий сюжета о похищении Орифии. Также может быть замечена связь между Диоскурами и Орфией. Братья – боги рассвета и сумерек (момента их переселения из подземного царства на Олимп и обратно), Орфия также присутствует при смене дня и ночи.

Похищение Орифеи, аттическая вазопись, 6 в. до н. э. Демон уносит умершую, этрусская фреска, 7 в. до н. э.

Крылатые сандалии, которые мы видим у Бореадов, – атрибут более позднего античного божества – Гермеса-Меркурия. Имеющий общую мифологию бог Эллады и Этрурии в конце концов приобрел общий образ в античной скульптуре. Позднее Меркурий приобрел крылышки на лбу или крылатую шапку (вариант – шапку с прорезями для крыльев).

Орифия-Орфия в греческой мифологии, несмотря на происхождение из Афин, вовсе не стремится помогать своим единоплеменникам. Ее сыновья также не способствуют подвигам греческих героев. В мифе об аргонавтах Бореады враждебны греческому герою Гераклу. За то, что они убедили аргонавтов не ждать Геракла, тот убил их. По другой версии мифа Бореады были убиты за то, что они победили Геракла в состязаниях в беге (пользуясь «крылатостью» своих ног). Диоскуры тоже присутствуют в мифе об аргонавтах, и также как участники экспедиции, которые, бывало, вступали с Гераклом в единоборство, но без трагических последствий.

Сыновья северного правителя, похитившего Орфию, не могли стать для Афин дружелюбными божествами. И сама Орифия (Орития) для греков оказалась недружественной: она вооружила царицу амазонок Пентесилею, которая в Троянской войне пришла на помощь Приаму. Победив многих врагов, Пентесилея была убита Ахиллом. Орифия признавалась греками одной из цариц амазонок, союзницей скифского царя.

Троянский мотив в истории с Бореадами более чем очевиден. Этот мотив продолжен в творчестве этрусков. Считается, что на саркофаге и на росписях гробницы изображены сцены убийства троянских пленников. При сем присутствуют божества. В первом случае – крылатые Бореады, которые в этрусской мифологии были связаны с какими-то неизвестными нам сюжетами. Во втором случае при казни присутствует крылатая богиня Ванф, связанная с загробным миром, которая явно сочувствует побежденным, и синелицый Харун (Харон), – этрусский демон смерти – с ярко выраженными семитическими чертами. Такое впечатление, что он ждет от Ванф сигнала, что жертву можно добить молотом, прекратив ее страдания, и забрать в царство мертвых.

На этрусских росписях гробниц присутствует ряд сюжетов, в которых греки сталкиваются с амазонками. Сочувствие художника скорее на стороне греков.

Суммируя два мифологических пласта, можем считать Орфию – богиней, отвечающей за переселение в загробный мир. Если у греков Аид – находится на крайнем западе (Геродот), то холодное и темное царство Борея тоже похоже на царство мертвых. Туда же попадает и Орфия. При этом она сочувственна к троянцам – предкам спартиатов, которым помогает через амазонок. Борей и Бореады также на стороне троянцев.

Этрусские барельеф и этрусская фреска с образами крылатых божеств и сценами казни.

К этим сюжетам примыкает также образ греческой богини зари Эос (Авроры), которая, как и Орфия, крылата и также выступала на стороне троянцев. Сюжет с похищением здесь обращается: Эос похищает Титона – полюбившегося ей сына троянского царя Приама – и уносит его на край неба и земли, а потом испрашивает для него у Зевса бессмертия. Но вечной молодости он не обрел, а когда состарился, был превращен Зевсом в сверчка. Сын Эос и Титона – Мемнон, стал царем эфиопов, и во время войны пришел на помощь троянцам. Совершив много подвигов, он все-таки был убит копьем Ахилла.

Эос погребает Мемнона. Керамика, 5 в до н. э.

По трудно объяснимым причинам колоссы в египетских Фивах, возведенные Аменхотепом III (ок. XIV столетия до н. э.), считаются древнегреческими историками изваяниями Мемнона. Возможно, вследствие удивительного явления: после повреждения (от землетрясения или акта вандализма ок. 27 г. до н. э.) один из колоссов наполовину рассыпался и на рассвете стал издавать протяжный звук. Эос оживляла своего сына на мгновение с первыми лучами солнца. После попытки реставрации римским императором Септимием Севером (конец 2 в.), который приказал вернуть осыпавшиеся блоки на место, явление прекратилось.

С египетским пантеоном просматривается также связь через богиню Исиду, крылатый образ которой неизменно присутствует на саркофагах фараонов.

Мифологический брат-близнец Артемиды – Аполлон связывается с египетским богом Гором. Гор и Аполлон соединяются в египетском образе сокола. Герой Троянской войны спартанец Менелай по одному из преданий женился на египетской царевне, забыв о прекрасной Елене. Может быть, правда, эта «царевна» и была Еленой, оказавшейся вовсе не в Трое. Или же Троя – это вовсе не город, раскопанный Шлиманом, а один из египетских городов.

От страны к государству

Завоевание спартиатами долины Эврота сопровождалось формированием сложной социальной иерархии. Вершину иерархии составляли немногочисленные граждане, живущие преимущественно в городе Спарта. Они проводили народное собрание, избирали властителей с различными полномочиями, смещали неудачливых царей. Они же составляли военное сословие – все дееспособные мужчины входили в состав войска, а военное воспитание начиналось с детского возраста. Ступенью ниже располагались свободные жители Лаконии – периеки («живущие вокруг»), не обладающие правами граждан. Еще ниже стояли илоты – местные жители, закрепленные за формально принадлежащими спартиатам земельными участками. Переход из одной группы в другую был практически невозможен.

С конца VIII века до н. э. Спарта переживает расцвет, который трудно объяснить, если отмести возможность восстановления некоей традиции. Спарта становится первым городом Эллады – городом поэзии и музыки, городом досуга и пышных праздников, обеспеченных трудом «податных сословий». Можно предположить, что все это – плод деятельности троянской знати, пронесшей через века свою традицию, а также результат возвращения богатств, некогда вывезенных из Трои.

Собственно дорийским был лишь праздник в честь Аполлона Карнейского, представлявший собой имитацию военных упражнений и жизни военного лагеря. Аполлон к тому времени уже стал антропоморфным богом, но его образ ассоциировался с овном и волком – скотоводческими атрибутами степи и лесостепи. В звероморфном пантеоне микенских греков имени Аполлона не было. В дорийской же диалекте имя этого бога звучало как Apellon – сходно с названием народного собрания apellia. В честь Аполлона дорийцы возводили колонны (гермы), увенчанные головой барана.

Спарта стала культурным центром всей Эллады. Здесь происходили состязания певцов и поэтов, создавались музыкальные школы, возникло хоровое искусство, развивалось искусство танца, шло интенсивное строительство, возводились выдающиеся архитектурные сооружения. В Спарту стекаются таланты и их поклонники. Спартанцы преуспевают также на Олимпийских играх. До середины VI века до н. э. Спарта – страна роскоши, муз и досуга.

Классическая Спарта возникает как государство в результате масштабного кризиса, в котором погибает прежняя роскошь и рождается Большой стиль. Прежние замашки завоевателей, почивающих на лаврах, Спарта оставляет другим государствам Эллады. Весь спартанский бомонд постепенно перемещается в Афины. А спартанцам не до праздников и досуга. Прекращается строительство, уплощается керамика, исчезают товары чужеземцев, почти полностью пропадает интерес к олимпийским подвигам. Главным делом Спарты становится война. Большой стиль складывается системой спартанского воспитания, образом поведения спартанского воина и спартанской системой власти.

Историки, легко зафиксировавшие эту перемену, контрастно разделившую раннюю и классическую Спарту, указывают лишь на одну причину перемен – на войны с Мессенией, которые считаются однозначно захватническими, хотя во множестве эпизодов можно проследить, что амбиции мессенцев были ничуть не слабее амбиций спартанцев.

Мессения – стана, во многом сходная с Лаконией. Те же горы, обрамляющие плодородную долину, тот же выход к морю. Ландшафт диктовал ту же социальную организацию, что и в Лаконии. Что же различало две страны настолько, чтобы превратить их в непримиримых антагонистов?

Можно предположить несколько причин противостояния – случайных и закономерных. Случайность в том, что из двух стран первенствовать, играть роль столицы могла лишь одна. Спарта оказалась несколько ближе к остальному эллинскому миру. Закономерное возвышение Спарты связано, как мы предположили, с сокровищами Трои. Полтора-два столетия эти сокровища обеспечивали Спарте роль центра Эллады. Но как только Спарта оказалась по соседству с зоной военных действий, богатства и богатеи перекочевали в другие города. Оставшимся в Спарте «капиталом» была племенная гордость и сложившаяся иерархия – социальный порядок, в котором аристократией являлся целый народ – спартиаты. «Бегство капиталов» требовало обеспечения социального порядка новыми источниками доходов.

Соседняя Мессения оказалась богатой провинцией, благоденствующей в тени своего могущественного соседа. Населена Мессения была одним из дорийских племен, доминирующих над остальными жителями страны точно так же, как спартиаты доминировали в Лаконии. Но периферийное положение не приносило мессенским дорийцам никакой славы, а переход от кочевого скотоводства к земледелию не был подкреплен смягчающими этот период условиями, которые имелись в Спарте. К тому же Мессения, по всей вероятности, приняла ахейскую знать, бежавшую из Лаконии. Именно поэтому Мессения не имела целостного управления, будучи разделенной на отдельные общины.

Население Мессении росло численно, а ахейская знать мечтала о реванше. Рано или поздно, ее племенные вожди должны были соблазниться сокровищами Спарты. Признание соседей врагами вполне соответствовало векам разделенного существования – две страны существенно разошлись по культуре и образу жизни.

Этнический кризис Спарты, сменивший ее облик, был наверняка связан с разложением элиты – большая ее часть почувствовала себя «гражданами мира» и легко сменила отечество, бежав в Афины. Другая часть, восстановила древние обычаи, произведя реформы, в дальнейшем приписанные великому реформатору Ликургу. Это спасло Спарту от покорения соседями и позволило образовать новый государственный порядок и новые источники доходов.

Не Спарта была источником войны, а война сформировала Спарту в том классическом облике, который мы знаем. В условиях опасности был создан совершенный государственный и военный механизм, успешно работавший еще три века. Источник опасности – Мессения – стал источником ресурсов, необходимых для поддержания этого механизма. Завоевание Мессении дало Спарте то, что теперь мы назвали бы «ресурсной базой». Дорийские греки в Мессении превратились в илотов и периеков, позволив аристократии Спарты укрепиться и создать более мощную армию.

Душещипательный рассказ о беззащитной и мирной Мессении противоречит фактам истории. Жестокость мессенцев по отношению к спартанцам была не меньшей, чем спартанцев в отношении мессенцев. Но жестокость приписывалась историками именно спартанцам – в порядке распределения ролей в сюжете, который должен быть подверстан под культурный стереотип современного европейского исследователя. Очевидно, из страха перед победоносной Спартой подобное распределение ролей имело место и в антиспартанской агитации Афин. Конкурирующие со Спартой Афины создавали свой политический миф, попрекая спартанцев тем, что видели у себя под носом, но не желали признавать как факт жизни собственного отечества – не меньшую жестокость своих собственных войн.

История Мессенских войн, излагаемая историками вслед за Павсанием, откровенно необъективна и представляет спартанцев сущими извергами. При этом описанные Павсанием события отделены от него шестью веками. Даже основной источник, которым пользовался Павсаний, – сочинения Мирона Приенского – вызывали у него самого большие сомнения в их правдивости и были откровенно антиспартанскими.

Двадцать лет первой Мессенской войны отмечены взаимными военными экспедициями спартанцев и мессенцев. Они грабили и разоряли территорию противника. При этом даже крупные сражения собирали с обеих сторон всего несколько сотен воинов. Штурмовать крепости спартанцы и мессенцы не умели, ограничиваясь лишь осадами, изматывающими обе стороны. О тяжести войны для спартанцев говорит легенда о том, что всех, уклонившихся от войны, спартанцы отдали в рабство, а родившихся в период войны детей назвали «парфениями» (сыновьями дев) и лишили права дележа земель Мессении после победы над ней. Позднее они как изгнанники создали спартанскую колонию в Таренте.

В результате войны Спарте отошла примыкающая к ее территории часть долины реки Памис с плодородными землями. Население этой территории получило статус, близкий к илотам и периекам. В этом исходе нет никакой избыточной жестокости, ничего необычного. Все эмоциональные оценки, повторяемые современными историками, наследуют политические интриги, отраженные в писаниях Павсания, а также призваны поправить историю с целью более успешных исторических аналогий с политическими режимами XX века. Политике нужен символизм, а историки оправдывают в глазах власти свои изыскания, поставляя символы в руки столь же недобросовестных политиков, оправдывающих свои деяния «исторической правдой».

Вторая Мессенская война, разразившаяся через полвека, с разной степенью интенсивности шла почти семьдесят лет. На стороне мессенцев выступали Аркадия и Аргос. Спартанцам пришлось оборонять свою родовую территорию. На грани катастрофы спартанцы впервые выстроились в фалангу. Поражения сменились победами, Аркадия и Аргос были нейтрализованы успешной дипломатией, и мессенцы снова отступили в горы и приморские области. Легенда о свирепости спартанцев разбивается об их неизменную практику – щадить врага, бегущего с поля боя.

Фаланга возникла, скорее всего, сама собой – из «мужских сообществ». Вынужденно на поле боя вышла элита спартанского общества, под напором врага ставшая плечом к плечу и дисциплинированная смертельной опасностью. Новая тактика, потом широко распространенная в других греческих государствах, быстро дала преимущество перед численно превосходящим, но неорганизованным и плохо обученным противником.

Ужас войны, страх перед возможным поражением кардинально изменил Спарту – элита окончательно отказалась от привилегий и стала частью сообщества равных – единого военного лагеря, всегда готового к войне и беспрерывно ведущего карательные операции в неспокойной Мессении.

Символизм исторической памяти затмевает реальные события и отвергает закономерности, более заметные при отсутствии запроса на осовременивание древности. Если не проводить сомнительных аналогий между историей и современностью, Спарта не будет выглядеть в качестве жестокого агрессора и оккупанта. Она будет эффективной аристократией или даже политией – системой государственного устройства, совмещающего монархические, аристократические и демократические черты. Действительно, страной правили цари (два одновременно – подобно римским консулам), геронты (совет старейшин) и народное собрание.

Процветание ранней Спарты могло смениться либо ее завоеванием, например Мессенией, либо мобилизацией. Спарта предпочла стать государством, преодолев свой племенной ландшафт и получив ресурсы для содержания такой власти, которая соединила спартиатов общим делом вне зависимости от достатка и социального положения. Этим делом стала война.

Спарта стала единственным территориальным государством в Элладе, распространив свою власть не только на ближайшие к своей столице земли. Прочие города-государства контролировали лишь незначительные территории, а избыточное население «сбрасывали» в колонии по всему Средиземноморью. И только война соединяла это пестрое сообщество в нестойкие коалиции. Рыхлые, скандальные демократии неизменно сменялись деспотиями и тираниями. Лишь Спарта устойчиво удерживала аристократический режим правления – скудный, аскетичный, но гордый своим суверенитетом и гражданской солидарностью.

Почему же Спарта не смогла объединить Элладу? Сказались, конечно же, внешние факторы. Но фундаментальной причиной было отсутствие имперских принципов – стратегии поглощения элиты противника и создания общегреческой аристократии. Спарта оставалась этнократией и пользовалась всеми преимуществами этого режима. Но этот же режим был ограничен в возможностях, в охвате человеческих ресурсов Эллады.

Война создала классическую Спарту, но война ее и погубила – как только Спарте была противопоставлена более многочисленная и столь же профессиональная армия. Технология «изготовления» спартанского солдата рано или поздно должна была перейти к другим сообществам. Тем не менее, этот процесс продолжался столетия. В конец концов спартанская «технология» оказалась в руках македонцев, а затем римлян – родственников спартиатов от троянского корня.

Тип спартанского государства

О состоянии государства в Спарте можно судить только по свидетельствам сохранившихся античных письменных источников и по археологическим данным. Письменные источники касаются преимущественно классического периода Греции и имеют явно проафинский характер (Геродот, Фукидид). Именно в этот период Спарта заметно отличалась от других греческих государств. Археология может показать, было ли сословное деление, что представляли собой административные центры, какие отношения и взаимные влияния были между Спартой и другими государствами. При отсутствии историографических источников только так можно получить хоть какие-то представления об архаической Греции.

В троянский период Пелопоннес – центр микенской культуры с множеством городов с мощными укреплениями, огромными многоэтажными дворцами. В последующие «темные века» все это богатство заросло бурьяном и никого не интересовало. Это было время, не оставившее археологам ничего и не отраженное даже в легендах. Также как и огромные промежутки времени истории народов в самые разные периоды. Более чем скромные сельские общины влачили тяжкое существование в небольших сельских поселениях. Невыносимо медленно складывались первые признаки государственности – выделялись племенные вожди, «цари» незначительных поселений – городов, больше похожих на группы слившихся деревень.

Спарта возвысилась только потому, что несколько обогнала в этом процессе соседнюю Мессению. И, когда дело дошло до войны, сумела организовать войско и победить. Война и победа создали из разрозненных поселений спартиатов государство. Возможно, тому способствовало и сохранение троянского эпоса – памяти о героях, живших в этих местах.

Спарта так и осталась государством, не отмеченным каким-то главным культурно-административным центром. Уже в классические времена спартанцы гордо говорили, что им не нужны крепостные стены, потому что граждане Спарты лучше стен защищают свою родину. Спарта не имела собственно городского населения, скудность ее существования не позволяла содержать праздный охлос, как это было в других греческих городах-государствах. В Мегарах и Коринфе уже в VIII в. полис превратился в центр притяжения прилежащих территорий. Спарта не могла позволить себе праздности и состояла из сельских общин и военных лагерей.

Это многое объясняет в спартанской истории вообще. В ней государство и культура выражались в большей степени в отношениях людей, а не в предметах искусства. Всё достояние археологии – это преимущественно работа мастерских подчиненных и подконтрольных спартиатам других племен. Этого никак не могут понять те, кто пытается реконструировать политический строй Спарты, совершая одну и ту же ошибку: представляя Лаконию как страну, подобную многим прочим, где один и тот же народ занимает все ступени социальной лестницы.

Спарта так и осталась бы нищей греческой провинцией, если бы не победа над Мессенией. Мессения, несмотря на условия хозяйствования, почти аналогичные спартанским, не сформировалась как политическое единство. Это было рыхлое объединение сельских общин и крошечных полисов. И, тем не менее, за Мессенией до 736 года числились семь побед на Олимпийских играх. Это был непростой противник. Мессенией правили дорийцы – гордецы не менее спартиатов.

В результате крайне тяжелой 1-й Мессенской войны (вторая половина 8 в. до н. э.) спартанцам не удалось покорить всю Мессению, довольствовавшись только ее восточной частью и побережьем. Лишь через столетие в результате 2-й Мессенской войны соседи полностью были подчинены Спарте. Приобретя «донора», Спарта получила возможность содержать постоянное войско, а победа пробудила культ героев и ритуал почитания воинов.

Позднее этот культ серьезным образом преобразовался военным порядком. Фаланге нужны были не столько герои, сколько солдаты. А фаланга была залогом победы. Плотный строй создавал решающее преимущество перед слабоорганизованной массой воинов, даже если в ней многие хотели выделиться как герои. Спарта от культа героев перешла к культу службы – прообразу гражданского самосознания, который имеет ценность до сегодняшнего дня.

Возникновение фаланги относится, скорее всего, к началу 7 в. до н. э. О значимости сословия гоплитов, составлявших ударную мощь фаланги, говорит огромное количество свинцовых фигурок-отливок гоплитов в вотивных отложениях храма Афины Орфии.

В 6 в. дисциплина военного характера пронизала все спартанское общество, воплотившись в институте эфората. Эта дисциплина как раз и привлекает как лаконофилов, так и лаконофобов.

Как только не оскорбляют спартанскую государственную систему современные исследователи! Они клеймят ее как тоталитарную, как тупиковую, не способную к развитию, как основанную на жесточайшем угнетении и бесправии зависимого населения. Они говорят о «полуэмбриональном» состоянии полисного самоуправления, о «реликтовости» соправления двух царских династий, о жестокой муштре, о казарменном образе жизни, о подавлении личности… Борьба с роскошью и распущенностью, будто бы, не имела других целей, кроме как подавить инстинкт собственника и индивидуальный выбор. Даже аскетическая жизнь властных слоев Спарты определяется как средство сплочения против восстаний рабов. Аскетизм спартанского общества вызывает раздражение историков уже тем, что по этой причине Спарта не оставила им достаточного числа черепков или изящных предметов искусства!

Споры вокруг законодательства, основателем которого считается Ликург, уходят за пределы государственно-правовой системы. Ликурговы законы не стали писаным правом, что ставится Спарте в упрек. Как будто лучше законы, которые положены на бумагу, но не исполняются! «Деспотия закона» (Геродот) современным исследователям спартанского общества кажется кощунством. И они возмущаются «нивелировкой человеческой личности», «бесцеремонным вмешательством в частную жизнь», «возведенной в ранг политической доктрины ксенофобией», «беспросветной реакцией и страшной культурной отсталостью».

Все эти квалификации крайне далеки от реальности и антиисторичны – лишены представлений о времени и месте, к которым относятся, а также о степени уместности моральных оценок древности с позиций современного человека.

Ликурга современные исследователи считают чуть ли не погубителем Спарты. Поскольку его реформы, якобы, отбросили спартанское общество в немыслимую архаику и привели к тотальной уравниловке. Привычка жить в условиях, когда право и обычай разошлись кардинально, а законы не исполняются (потому что это требует просто прекратить всякую деятельность) сыграло с современными критиками Спарты дурную шутку. Они не заметили, что нынешние представления об идеале государственно-правового устройства в корне абсурдны и существуют не более половины столетия. А законы Спарты создали такие общество и государство, которые смогли устоять в самых неблагоприятных условиях в течение многих веков. И следовали не случайным прихотям, а заветам предков, чьи подвиги чтились наравне с деяниями богов. В сравнении с таким обществом, современное должно в наших глазах выглядеть отвратительно!

Фигура Ликурга вызывает много вопросов. Прежде всего, о том, было ли это имя божества или реального исторического персонажа? Исследователей ставит в тупик наличие в фигуре Ликурга как очевидно божественных признаков, так и фактов биографии реального лица. Если Геродот цитирует оракул, где Ликург называется богом, а в его честь воздвигнут храм, где ему поклонялись не как герою или государственному деятелю, а именно как богу, то все признаки божественного налицо. Но если источники сохранили данные о родстве Ликурга со спартанскими царями, если Плутарх и другие сообщают факты его биографии (поездки, обстоятельства жизни и смерти), то речь идет о реальном человеке.

Проще всего считать, что Ликург – просто выдуман, а потому и соединяет в себе разные качества: божественного и человеческого. Мол, выдумка, миф должны быть заведомо нелогичными. В подтверждение этой догадке исследователи указывают на то, что к Ликургу никто в Спарте не возводил свое происхождение. Зато два Ликурга упоминаются в «Илиаде» (герой и царь), еще один Ликург был царем Немеи (полис южнее Коринфа). Они не имеют отношения к Спарте. Но разве наличие легендарных Ликургов опровергает реальность еще одного Ликурга? Почему реальность одних легендарных персонажей признается, хотя о них в истории практически не сохранилось сведений, а реальность спартанского Ликурга отбрасывается? И лишь потому, что он либо не оставил потомства, либо мы об этом потомстве ничего не знаем.

Трудно сказать, почему ученые не приходят к простому пониманию, что имя божества может быть заимствовано жрецом, а потом передано по родству? Даже если речь идет о древнейших обычаях и древнедорийском «волчьем» культе (кстати, оставившем следы и в Этрурии), к которому относят божественного Ликурга, то факты биографии Ликурга-жреца никак не могут ни опровергнуть реальность этого культа, ни быть опровергнуты этим культом.

Слава Ликурга-законодателя в том, что он восстановил действие прежних обычаев, превратив их в законы. Отступление от обычая угрожало гибелью и тяжко отозвалось на жизни спартанцев. Поэтому Ликург выступил в роли спасителя Спарты. Он выступил в роли посредника с миром горним, откуда Ликург получил оракул, соединявший божественное и земное.

Забытый обычай стал священным заветом. Только таким образом и может быть создана устойчивая правовая система. Наша современность ничего подобного не знает, а потому правовые системы рушатся, как карточные домики, на месте которых вновь возводят шаткие умозрительные конструкции.

Ликург-жрец вернул спартанцам культ закона, почерпнутый из культа Ликурга-божества. Вот и вся разгадка.

Греческие мыслители видели в Спарте идеал государственности, пренебрегая очевидным преимуществом Афин в изготовлении предметов искусства, которые столь дороги современным археологам. Платон увидел в Спарте баланс аристократии и демократии (политии). Полная реализация каждого из принципов организации государства вела к вырождению. Спарта сочетала преимущества двух типов организации государства и пресекала перерождение его как в олигархию, так и в охлократию. Именно это и привлекало Платона.

Ученик Платона, Аристотель расценивал Спарту несколько иначе. В эфорате он видел приближение к тирании. Но в его классификации тирания должна была воплощаться во власти конкретных лиц, действующих исключительно ради своей пользы. Эфорат действовал на пользу общества в целом, хотя порой и жестокими методами. В то же время эфорат – институт демократический, избираемый. Поэтому Аристотель предпочитал относить Спарту к аристократическим государствам, а не к тираниям.

Спарта удовлетворяла критерию формирования власти из благородных граждан вне зависимости от их достояния. Перерождение в олигархию, напротив, выдвигало богатство на первый план. При выделении имущественной верхушки в поздней Спарте, у власти все же оказывались граждане благородного происхождения. Кроме того, гражданство было сопряжено с отказом от производительной деятельности, а должностные лица не получали за отправление государственных функций никакого вознаграждения. Это также побуждало мудрецов древности считать Спарту все же аристократией.

Римский философ Полибий сравнивал организацию общества в Риме и в Спарте, и, следуя Аристотелю, также видел преимущества смешанной формы правления: монархии (в Спарте – две совместно правящие царские династии, в Риме – два консула), аристократии (в Спарте – герусия, в Риме – сенат) и демократии (в Спарте – эфоры, в Риме – комиции и народные трибуны).

Доверяя древним, надо видеть в спартанских законах, в спартанском образе жизни урок и пример – в противовес современным государственно-правовым системам, лишенным устойчивости и связей с традицией.

Священный закон, священная кровь

Страсть древних историков к сюжетному мышлению и фольклорным зарисовкам позволяет достаточно хорошо восстановить государственный порядок Спарты.

Законы Ликурга, ставшие для спартанцев священными, приписываются богоподобному историческому персонажу. Вместе с тем, связанные с его жизнью сюжеты сплошь фантастические, а имя может быть переведено как «волчья отвага». Зевс в шкуре волка почитался в соседней Аркадии, где противники Спарты практиковали свои кровавые ритуалы, требующие человеческих жертв – явно архаический дорийский культ. Публичное убийство толпой царя Аркадии Аристократа за сочувствие спартанцам и надругательство над его телом (оно было вышвырнуто на спартанскую территорию без погребения) – также элемент древнего культа, отождествлявшего царя с чужаком и при случае превращавшего находящегося на социальной дистанции правителя в «козла отпущения».

Приверженность к культовым законам Ликурга стала для спартанцев поводом для пренебрежения к иностранцам и тщательного соблюдения принципа эндогамии. Чистота закона связывалась с чистотой крови. Спартанцы стремились сохранить тот тип человека, который был способен оборонить их отечество. Ощущение «богоизбранности» было непременным условием мобилизации перед лицом смертельной опасности завоевания соседями – потомками дорийцев, уже не чувствовавшими никаких обязательств перед соплеменниками.

Писаных законов Спарта не желала иметь, понимая священное только как устное предание, которое каждое поколения учило назубок, перенимая его у старших. В дошедшем до нас предании, записанном более поздними авторами, очень много неясного – в том числе и в эпитетах богов и топонимах, связанных с проведением народных собраний. Вероятнее всего, топонимы были почерпнуты из древнейших времен до завоевания Пелопоннеса и превратились в подобие священных имен, а имена Зевса и Афины только замещали имена дорийских богов (по атрибутам, сходным с антропоморфными образами, – так поступали древние историки с именами богов других народов – например, скифов).

Спарту напрасно упрекают в «античном коммунизме». При всей уравнительности в жизни самих спартанцев, она означала лишь унификацию функций в весьма разнообразном обществе. Илоты, периеки, мессенцы – их статусы были весьма разнообразны. Среди спартиатов существовала иерархия, сплачивающая армию, а также властная иерархия с разнообразием функций царей, геронтов, эфоров, жрецов, всадников, чиновников. Каждый спартанец, приобретая определенную функцию, распространял ее воздействие на весь круг своего общения. Спартанцы унифицировали свою жизнь лишь по части материального достатка, места в строю и воспитания солдат с детского возраста.

Вся критика спартанского строя вплоть до современности направлена на факт отсутствия роскоши и праздности. Как будто военный лагерь может допускать нечто подобное! Или как будто роскошь и лень – признаки культурности, цивилизованности и развитости!

Равенство в дисциплине возмущает современных радетелей «прав человека» до такой степени, что в Спарте они готовы видеть прообраз фашизма и тоталитаризма. Им не по душе, что спартанцы собрали все ресурсы ради организации защиты себя, своей страны, своих родовых алтарей. Не по душе им, что спартанцы держали занесенный меч над головой рабов и илотов, готовых поднять восстание и смести всю жизнь спартиатов как историческую пыль. Ну что ж, это выбор тех, кто его сделал и настойчиво предлагает то же самое своему народу. Но спартанцы сделали другой выбор, и потому остались в истории. Другие народы, менее щепетильные к своей безопасности, сошли на нет еще до того, как их могли заметить историки. Наверняка те, кто последует советам хулителей Спарты, исчезнут так же бесследно, как и многие другие народы, не обнаружившие способностей к самозащите.

Настоящая Спарта вовсе не была тоталитарной. Своих царей она смещала не только за неуспешное управление войсками, но и просто потому что в определенный день падающая звезда указывала им на необходимость такого шага. Звезда обычно падала вовремя – ее замечали, когда царь не слишком внимательно относился к своим обязанностям или терял авторитет вследствие какой-то неудачи. Геронтами избирались действительно достойнейшие из достойных. Причем голосовали именно голосом, и результаты голосования невозможно было подделать. Но на войне никаких голосований не было – подчинение полководцам и командирам было беспрекословным. Армия всегда «тоталитарна». Иначе она не сможет побеждать врага.

Военное воспитание спартанских мальчиков свидетельствует также не о тоталитаризме, а о профессионализации – с детства в мальчиках воспитывали будущих воинов, способных терпеть голод и холод, преодолевать боль и страх, подчиняться дисциплине. С семи лет воспитанием защитников отечества занималось государство, а родители лишь изредка навещали своих детей. Эта практика была уникальной для Древней Греции, а потому у врагов Спарты вызывала особенное неприятие. Вместе с тем, в спартанских военных школах воспитывалось множество детей знатных иностранцев, оказывавших услуги Спарте. Со спартанцами военному делу учились дети периеков и мофиаки (внебрачные дети аристократии), приобретавшие в будущем статус адъютантов при воинах-спартанцах, а также статус полноправных граждан за доблесть в бою.

Прямо противоречит концепции «тоталитарности» Спарты статус спартанских женщин, которые слыли самими красивыми в Элладе. Но они же слыли и самыми независимыми. Если афинянки выходили замуж с 14 лет и жили при муже как безгласные затворницы, то спартанки выходили замуж в 18–25 лет, без стеснения могли вступить в разговор с мужчинами и перечить мужьям. Власть женщины-матери над своими уже взрослыми детьми в Спарте была столь же непререкаемой, как и власть государства. Мифы о том, что «лаконяне очень плохо стерегут своих жен», можно отнести лишь на счет враждебной пропаганды.

Социальная иерархия Спарты представляла собой спартанское общество, составлявшее примерно 20–30 тыс. человек (из них 3–5 тыс. граждан – мужчин, имеющих право голоса на народном собрании), 40–60 тыс. лично свободных периеков и до 200 тыс. илотов. Понятно, что восстания илотов должны были жестоко подавляться. Иначе вся иерархия рухнула бы. Ясно также, что жизнь илотов не была столь тяжкой – им не приходилось содержать многочисленную и алчную знать, а также праздный городской охлос (особенно расплодившейся в Афинах).

Раздражают критиков Спарты вездесущие и жестокие спартанские эфоры. Как раздражают их, вероятно, неподкупные и решительные прокуроры и судьи. Коллегия из пяти эфоров-прокуроров, сменяемых ежегодно и независимых от царской власти, вызывает обличительный пафос наших современников, предполагающих, вероятно, что в обществе должна быть такая свобода, которая позволяла бы нарушать законы хотя бы иногда. Например, изменять интересам народа и действовать в пользу иностранных государств. Когда сочувствие историков обращается к правительству изменников и разорителей собственной страны, они должны больше всего ненавидеть именно спартанских эфоров.

Есть ли у древнего общества свое достоинство, чтобы иметь аналог «ока государева» – государственное око, следящее за соблюдением священного закона? Критики Спарты считают, что нет. Спартанцы считали, что да. И удерживали государство от распада столетиями, опровергая своих критиков, позволивших себе через две с половиной тысячи лет поносить систему управления, доказавшую свою эффективность.

Кстати, институт эфоров наблюдался и в других государствах Эллады, свидетельствуя о древнем происхождении и, вероятно, всеобщности этого института для дорийских племен до их прихода на земли ахейцев. Но от современных критиков достается только Спарте. Таков закон современной пропаганды: образ тоталитарного государства должен быть представлен полной противоположностью «всему цивилизованному миру».

Закон запрещал спартанцам заниматься торговлей и ремеслами. В действительности речь шла о тех видах деятельности, которые обеспечивали роскошь или отвлекали от военного дела. Спартанцы занимались военным делом, и им некогда было обжигать горшки. Ремесла и торговля, необходимые для продолжения сельского производства, вне всяких сомнений, были распространены среди илотов и периеков.

Насколько же страсть к политическим мифам затмевает историкам глаза, когда они говорят о том, что в Спарте наблюдался упадок ремесел и торговли! Упадок касался только предметов роскоши – и больше ничего. Все практичные изделия, производимые в Спарте, славились по всей Греции – оружие, обувь, одежда, керамика, мебель. Но все это Спарта производила, прежде всего, для внутренних целей. Внутренняя торговля имела преимущество перед внешней. Вторжения чужих интересов на свою территорию Спарта не допускала, будучи полноценным суверенным государством.

Спарту обличают за то, что часть населения имела привилегии, занимаясь совершенно «непродуктивным» делом – войной. В качестве мысленного эксперимента предлагают лишить спартанцев всего, что давали им илоты, и убедиться в том, что спартанцы умерли бы с голоду. Обратный эксперимент, когда илотов лишили бы военной защиты спартанцев, почему-то не приходит в голову творцам исторических фантазий. Они не могут понять, что при таком «раскладе» илоты тут же затеяли бы распри, и немедленно были бы завоеваны новыми господами – скорее всего, более жестокими, чем спартанцы, которые попусту не казнили илотов, зная, что от них зависит благосостояние государства и обеспечение воинов всем необходимым. Если бы спартанцы почему-либо лишились илотов, то они завоевали бы себе новое пространство, населенное земледельцами, а вовсе не умерли бы с голоду.

Страшным обычаем Спарты была «криптея», возникшая, вероятно, после изнурительной Второй Мессенской войны – своеобразная инициация юношей, которые ночами собирались в небольшие группы и охотились на илотов, убивая их кинжалами. Достоверных данных об этом обычае нет. Рассказы о нем больше похожи на слухи, скупо и противоречиво упомянутые в нескольких античных источниках. Наиболее достоверной их интерпретацией является описание событий последней фазы Мессенской войны – карательных экспедиций спартанцев в неспокойные местности Мессении, предпринимаемых малыми отрядами, включавшими молодых солдат или юных учеников спартанских школ, приобщенных к практичному делу до окончания срока обучения.

Выдумка о кровожадной Спарте – рассказ фракийца Фукидида (ок. 460 – ок. 400 до н. э.) об уничтожении в 424 г. до н. э. двух тысяч наиболее крепких илотов. Якобы это было сделано в период военных неудач в порядке превентивной меры против возможного восстания. Достоверно известно, что спартанцы готовы были дать свободу илотам, поступающим на военную службу. Множество илотов выразили готовность к такой трансформации своего социального статуса. Но еще большее количество бежало в захваченный афинянами Пилос.

Исчезновение принятых на военную службу илотов было истолковано некоторыми античными историками как убийство. Надуманность этой версии очевидна, поскольку илоты традиционно участвовали в войне спартанцев в качестве поваров, строителей, санитаров – выполняли всю сопутствующую войне работу, не связанную с участием в сражениях. Зачастую илоты использовались как легковооруженная пехота, а в сложных для Спарты в условиях из илотов набирали пополнения тяжеловооруженной пехоты – гоплитов.

«Исчезновение» призванных на службу илотов состоялось только потому, что теперь они стали полноправными спартанцами. А кто не захотел воевать – бежали к врагу. Выдумка об убийстве илотов была, вероятно, пропагандистской акцией афинян, пугавших население Мессении коварством спартанцев. Фукидид для роли пропагандиста подходил как никто другой: он был изгнан из Фракии за нерасторопность в организации сопротивления спартанскому отряду Брасида, а потом был видным афинским политиком. Его рассказ не вяжется с тем, что отряд того же Брасида был набран исключительно из илотов и состоял из 700 воинов. После возвращения из похода все они получили свободу и земли для поселения в Лепрее. В дальнейшем Спарта широко использовала в войне илотов и тех из них, кто уже получил свободу. Численность освобожденных илотов в Пелопонесской войне оценивается в две тысячи, а после войны их число возросло как минимум до трех тысяч.

Об истинном положении илотов говорит событие III века до н. э. Царь Клеомен III предложил богатым илотам покупать себе свободу за огромную сумму – пять мин (примерно 2 кг. серебра). На призыв откликнулось шесть тысяч человек. Можно представить себе достаток илотов, учитывая возникшее имущественное расслоение между ними, а также зафиксировать тот факт, что спартанцы не мешали илотам богатеть, требуя от них лишь определенную часть урожая – подобие арендной платы за пользование землей или подобие налога. Нельзя забывать также, что тысячи илотов были «домашними рабами» или хозяйствовали при войске, существуя при этом относительно сытно и свободно рядом со спартиатами.

Кровожадный обычай, приписанный спартанцам – убийство младенцев, рожденных слабыми или уродливыми. Их, якобы, сбрасывали со скалы. Возможно, такой обычай существовал в глубокой древности, когда выхаживать и кормить инвалидов не было никакой возможности. Свидетельства Плутарха о том, что этот обычай распространен в Спарте, при тщательном изучении оказались лишь предположением, отнесенным к очень давним временам. Плутарх рассказывает о хромом царе Спарты Агесилае, который в детстве почему-то не был сброшен в попасть.

Достоверным является свидетельство об общегреческой традиции подкидышей, которая практиковалась также и в Спарте. Впечатляющих историков и интерпретаторов сцен со сбрасыванием детей со скалы у спартанцев надежно никто не зафиксировал.

Легенды о том, что в Спарте умерщвляли младенцев, родившихся с явными признаками болезни, не выдерживает критики. Распространителем этого заблуждения считают Плутарха. Но в «Древних обычаях спартанцев», приписанных перу Плутарха, по этому поводу нет ни слова. Что может свидетельствовать либо о том, что данный текст написан не Плутархом, либо о том, что при подготовке «объективки» он предпочел не вносить в нее сомнительные домыслы.

Так или иначе, современные исследователи не обнаружили никаких следов детских трупов в ущелье, где, якобы, спартанцы осуществляли этот жестокий ритуал, сбрасывая детей со скалы. Исследованные в течение пяти лет останки из ущелья показали, что возраст погибших здесь – от 18 до 35 лет. Кости датируются VI–V вв. до н. э. и принадлежат 46 мужчинам. Скорее всего, это были преступники или изменники.

Великолепное изобретение спартанцев – железные деньги, которые невозможно было превращать в сокровища или менять на иностранную монету. Иностранец в Спарте, каким бы капиталом он ни обладал, не мог ничего купить – ни товар, ни благосклонность властителей. Деньги в виде металлических прутков весом по 625 грамм, которые по своим свойствам не годились для перековки и переплавки, невозможно было спрятать или накопить. За накопление золота и серебра полагалась смертная казнь. Спартанцы также установили «драконовский» обменный курс серебра к железу – 1 к 1200. Соответственно, крупные сделки могли быть только публичными, поскольку деньги пришлось бы возить подводами. А в этом случае пришлось бы объясниться, откуда они взялись. Такими деньгами невозможно было брать взятки. Теряется также смысл воровства и грабежа – много денег невозможно ни сохранить, ни унести. «Прозрачность» финансовой системы и ее обособленность от внешнего мира избавили Спарту также от коррупции и мздоимства.

Спарта была поражена «монетизацией» только после того, как рассыпалась ее традиция. Тогда геронты стали брать мзду за свои «услуги», а солдаты предпочитали становиться наемниками в чужих армиях – оказывать военные «услуги». Когда государство строится на бизнес-услугах, оно быстро разрушается – патриотизм как безвозмездный дар Отечеству обесценивается. Возможно, это не так заметно населению, привычно ругающему правительство. Но это хорошо заметно добросовестным историкам. Крах государства тем ближе, чем меньше в государстве чего-то сходного со спартанским духом и чем больше в нем платных услуг.

Диархия и многообщинность

Спартанский царь (басилевс) – не абсолютный монарх, а глава рода (общины) и военный вождь. Диархия Спарты уникальна только тем, что в ней соправители – не родственники. В других случаях, известных из древнегреческой истории, полиархия вырастает как раз из родства. Обычно соправление братьев. Специалисты считают, что греческий полис времен Гомера и вовсе мог быть полиархией. Так, Одиссей правил Итакой не единолично. С ним одновременно правили многие цари. Вероятно, не все они были близкими родственниками. Скорее всего, это соправление касалось полновластия в рамках своей общины, а совместные предприятия и проблемы решались на совете царей.

Ликурга иногда считают автором спартанской диархии, которая избавила ее от неэффективной монархии. Что Ликург имел прямое отношение к диархии, не вызывает сомнений: первые упоминания о соправлении относится к началу 8 в. до н. э. – как раз вслед за реформой Ликурга. Если Ликург и не учредил диархию, то наверняка утвердил ее в незыблемом законе.

Согласно «Описанию Эллады» Павсания, дорийское завоевание связано с разделением Пелопоннеса на три части. Мы не знаем, какие это части, но Павсаний утверждает, что Лакония досталась сыновьям погибшего в походах царя. Якобы, дельфийский Аполлон обязал их править вместе. В этом сюжете больше фантазии, чем реальности, но реальность также проступает. Если вспомнить миф об Оресте, сыне Агамемнона, то он объединил как раз три части Пелопонесса. Таким образом, мы можем предположить, что трехчастное деление было изначальным, и не связано с волей дорийцев. Дорийцы лишь покорили обособленные ахейские государства или разделили страну так, как она делилась естественными преградами. Естественно, ахейцы при этом остались жить где жили. Изменилась только власть.

По рассказу Павсания, обе династические ветви произошли из единого дорийского корня. Но извечная вражда между династиями и ряд исторических фактов опровергают это утверждение. Мы можем полагать, что завоевание было, и даже что было дорийское соправление братьев. Но позднее оно заменилось соправлением разных династий. И эту реформу следует связать с именем Ликурга, который смог убедить спартанцев, что божества двух племен примирятся, если между ними будет разделена и царская власть. Поводом для этого могло быть отсутствие у дорийского царя брата-соправителя, что делало его в глазах самих же дорийцев не вполне легитимным монархом. Ведь оракул повелел править не одному, а двоим.

Вероятно, шаткость единоличного правления связана с тем, что оно противоречило фундаментальному культу дорийцев, восходящему также к мифу о братьях Диоскурах. Дорийско-ахейское примирение позволило разделить власть между династиями и удовлетворить культовому запросу дорийцев. При этом герусия еще долгие годы оставалась под контролем дорийцев. На это, например, указывает нарушение правила, согласно которому в походах царя сопровождали два эфора. Известен факт, когда царя Агиса II (Еврипонтида, дорийца) во время войны с Аргосом (418 г. до н. э.) сопровождал только один эфор. Никакой ошибки тут быть не могло. Законы исполнялись как священные установления. Просто за дорийцем, с точки зрения эфоров, не нужен был такой плотный пригляд, как за ахейцем. Вероятно, правило, гарантирующее от измены, вводилось именно для царя-ахейца из династии Агисов.

В дальнейшем, чтобы избежать потрясений от династических распрей, власть царей все больше принижалась, все больше полномочий переходило к аристократической верхушке (аристократической если не по происхождению, то по заслугам). Таким образом, организация государственного правления в Спарте сочетала власть народного собрания, власть аристократии и элементы монархии.

Устойчивость диархии определяется религиозной санкцией: контролируя «верхи» Спарты, дорийцы не могли переступить через свой собственный культ Аполлона, а ахейское большинство (включая илотов и периеков), благоговело перед изначальной царской властью: как местного происхождения, так и исходящей от завоевателей. Геродот писал, что в период Гомера царям в военных вопросах подчинялись беспрекословно, а в Спарте противодействие царю грозило гражданской казнью – изгнанием. Тем не менее, ахейские цари, бывало, пытались совершить переворот, опираясь на «низы» (илотов и периеков). Это в дальнейшем приводило к еще более жесткому контролю герусии и эфоров за всеми гражданскими делами. Царям оставались только дела военные. Да и то приходилось отчитываться за каждый шаг и нести наказания за неудачи.

Диархия в Спарте была вовсе не прихотью «верхов», а своеобразным межплеменным договором: завоеватели не должны были требовать дани или отмечать славу своей победы чаще, чем раз в 8 лет. Впоследствии два племени нашли возможность для объединения. На это указывает «двоичная» система формирования спартанского войска. Крупные, способные к самостоятельным действия моры разбивались на 4 лоха, каждый из которых делился на 2 пентекостии, а те в свою очередь делились на 2 еномотии, каждая из которых, согласно Ксенофонту, состояла из 64 гоплитов. При этом родственного распределения по подразделениям известные нам источники в Спарте не отмечают. Это было преимущество, которого были лишены армии других греческих государств, формировавших войско по родственному принципу. Спартанская дисциплина была выше родственных симпатий.

Ученые спорят по поводу того, принадлежали ли спартанские цари к одному племени. Казалось бы, следует принять как весомый аргумент историю, описанную Геродотом, который поведал, что спартанский царь Клеомен I, столкнувшийся с запретом дорийцам входить в храм Афины (во время вторжения в Аттику в 510 г. до н. э.), сказал жрице: «Женщина! Я – не дориец, а ахеец!»

В противовес этой истории приводится факт, что цари-соправители относились к одной филе, которая вела свое происхождение от Геракла, были членами одной сисситии и питались за одним столом. Этот аргумент является весьма слабым, если знать, что царские династии в Спарте никогда не заключали меж собой брачных союзов, жили в разных районах Спарты (Агиады в Питане, Еврипонтиды – в Лимнах) и имели обособленные святилища и места погребений.

Легенда о происхождении от Геракла более подходит для ахейской династии. Геракл сражался против амазонок – союзниц Трои, а троянцы могли соединиться с дорийцами в их завоевании Пелопоннеса. Иметь среди прародителей того же Геракла, который является прародителем ахейцев логически невозможно. Дорийцы появились на Пелопоннесе много позже ахейцев. Легенда о происхождении царских династий от двух братьев также выглядит скорее примирительной выдумкой. Сами династические истории прослеживаются по античным источникам на разную глубину. Ахейцы Агиады имеют более длительную историю, а дорийцы Еврипонтиды заметно меньшую и менее достоверную – особенно в части династии, связанной с первыми царями. Геродот приводит генеалогическое древо царя Леонида (Агиада), восходящее к Гераклу, и это единственный подобный перечень предков царя в его изложении, касающемся истории Спарты. Для дориийцев (Еврипонтидов) подобного перечня не существует.

Поэт Тиртей, хотя и возводил пришлых спартанцев к Гераклу, прямо говорил о них, как о поздних пришельцах:

Зевс Гераклидам вручил город, нам ныне родной.
С ними, оставив вдали Эриней, обдуваемый ветром,
Мы на широкий простор в землю Пелопа пришли.
Так нам из пышного храма изрек Аполлон-дальновержец,
Златоволосый наш бог, с луком серебряным царь.

Эриней – город в среднегреческой области Дориде, где существовала дорийская тетраполия (4 небольших города) и откуда, дорийцы пришли в Пелопоннес. Пелоп – сын лидийского царя Тантала, переселившийся в Южную Грецию и подчинивший себе Пелопоннес («остров Пелопа»), является скорее легендарной личностью. За ее мифическим образом стоит либо захват Эллады ахейцами, либо одна из дорийских волн завоеваний, либо троянский «след». Последний может служить отправной точкой и при анализе диархии. Вполне возможно, что Агиады – наследники троянского царства, более близкие ахейцам по своему племени, отражавшие их интересы и принятые ахейцами в качестве своих родовых вождей.

Миф о завоевании Спарты Гераклом выглядит скорее как поздняя выдумка ради приобщения дорийцев к лаконской мифологии и уравниванию их царей в статусе с местными, которым сюжет завоевания представлялся как возвращение Гераклидов на родину. Местные цари, согласно мифу, убитые Гераклом, на самом деле были жертвами дорийского вторжения.

Если верно наше предположение о том, что название реки Еврот прямо повторяет название реки Евфрат и указывает на пребывание в Спарте выходцев из Междуречья, то Еврипонтиды логично относятся к про-персидской «партии», которую выбрали себе в лидеры дорийцы.

Строка в Большой Ретре Ликурга «учредить герусию из 30 членов с архагетами совокупно» почему-то всегда интерпретируется как введение в состав герусии царей (басилевсов). Считается что термин «архагеты» (основатели) относится именно к царям, ибо они обычно бывали основателями городов и религиозных культов. Но какие же дорийцы основатели для Спарты? Скорее всего, Ликург восстановил справедливость, вернув часть власти ахейцам и их царям Агиадам (или, по другой версии, – троянцам, представлявшим интересы ахейцев). Именно царь ахейцев и его ближайшие соратники и названы в Большой Ретре «архагетами».

Один из античных источников сообщает, что первые легендарные цари Лаконии Еврисфен и Прокл, которым власть досталась в малолетстве, не получили титула «архегет». Этот титул имел в виду основание в прямом смысле, а затем – как почетный титул династии правителей. Архагетом Спарты именовался Геракл. Следовательно, дорийцы к роду архагетов не принадлежали и не могли носить такой титул по отношению к Спарте. Таким образом, мы можем говорить, что главнейшая из реформ Ликурга – возвращение к власти царской династии Агиадов, получивших свое место в диархии, наряду с дорийскими царями.

Эфорам при вступлении в должность полагалось приносить клятву не только соблюдать законы, но и стричь усы – соблюдать древний обычай, который для остальных спартанцев не был столь жестко обязателен.

Подтверждение о некоем священном договоре находим у поэта Тиртея, записавшего в поэтической форме завет Аполлона:

Пусть верховодят в совете цари богочтимые, коим
Спарты всерадостный град на попечение дан,
Вкупе же с ними и старцы людские, люди народа,
Договор праведный чтя, пусть в одномыслии с ним
Только благое вещают и правое делают дело,
Умыслов злых не тая против отчизны своей, —
И не покинет народа тогда ни победа, ни сила!

Несмотря на договор, царей приходилось буквально принуждать жить в мире – соблюдать законы. Этому способствовал ритуал ежемесячной взаимной клятвы царей и эфоров.

Реформа Ликурга с равным наделом граждан земельными клерами и установлением диархии была актом реставрации, которая этим не закончилась. Уже в Первую Мессенскую войну царь Полидор (Агиад) провел новый раздел земли на клеры и был прославлен так, что после смерти похоронен у могилы легендарного Ореста (сын Агамемнона, руководителя антитроянской экспедиции, ахейца), который объединил Микены, Арголиду и Лаконику. Ахейцы приравнивали своего царя к своему древнему герою.

Всю историю Спарты пронизывает борьба двух династий за лидерство. И «компенсационные меры», которые предпринимались герусией и эфорами – постоянное ослабление власти царей. Даже в военной сфере за ними устанавливался контроль со стороны сначала 2, потом 10, потом 30 советников. После военных неудач Агиса II, который по неизвестным причинам отказался от решающего сражения с аргосцами (и потом с трудом оправдался перед спартанским судом), цари лишились права самостоятельно решать вопрос о начале войны, маршруте похода и заключении мира. Эти полномочия перешли к народному собранию под руководством эфоров. При том что в древности цари считались приближенными к богам, священными особами, спартанцы вершили суд над своими царями, все время подозревали их в изменах и взятках, получаемых от противника. Способствовала этому и вражда между династиями.

Порой царей штрафовали и даже казнили. Все это говорит о том, что священный характер царской власти сохранялся только в глазах простонародья Спарты, а сами спартиаты считали их в правовом отношении первыми среди равных. Диархия не позволяла ни той, ни другой династии возвыситься до абсолютной власти. Только личность царя, а не его происхождение или богатство, могла быть залогом доверия к нему.

На излете спартанской истории ахеец Клеомен III попытался восстановить царскую власть во всей ее полноте, перебив эфоров, чье господство к тому времени было сильно подорвано тяжелым положением Спарты. Но судьба Спарты уже была предрешена, и она пала под ударами македонцев.

Порядок жизни

Быт и нравы спартанцев еще в древности были превращены в сплошной анекдот – любопытный и удивительный набор этнографических случаев с массой подробностей или же с финальной фразой спартанцев. Одна из таких известна по современному кинематографу. Спартанец Диенек, услышав, что стрелы мидян закроют солнце, невозмутимо рассудил, что можно будет сражаться в тени.

Наряду с этими анекдотами с античных времен сложилась и другая традиция – обволакивать историю Спарты домыслами и гнусными наветами. Например, такой важный источник наших знаний о Спарте, как Плутарх, соединял в своих сочинениях как фантазии во славу Спарты, так и фантазии, ниспровергающие эту славу. С одной стороны – образцы мужества и верности долгу, впечатлявшие всю Грецию, с другой – отвратительные истории преступлений. На самом деле Спарта была совсем не тем обществом, которое пытаются нарисовать любители красивых историй и коллекционеры нечистоплотных фантазий.

Один из римских источников, проливающий свет не действительный порядок жизни в Спарте, – приписанное Плутарху сочинение «Древние обычаи спартанцев». В данном случае для нас важно не столько авторство, сколько содержание документа, который похож на краткую справку специалиста, рассчитанную на максимальную правдивость, а не на впечатление, которое должно охватить читателя. В отличие от более ранних греческих источников, в этом документе не проявляется «про-афинская» позиция, хотя и возможны некоторые ошибки и неточности.

Из «Древних обычаев спартанцев» мы узнаем, что спартанцы были грамотны. Хотя и изучали грамоту только «ради потребностей жизни». То есть, не считали нужным владеть вычурным слогом для понимания отвлеченной литературы и философии.

Рассказы о том, что спартанцы были в основном безграмотны, опровергнуты и другими свидетельствами. Оказавшиеся в изгнании спартанцы, были способны на сочинение пространных полемических текстов с привлечением исторических данных и правовых аргументов. Плутарх в одном из своих сочинений писал о некоем архиве «лакедемонских записей». Геродот пользовался этими материалами, когда готовил список спартанских царей для своей «Истории». Он же утверждал, что знает поименно всех спартанцев, погибших в Фермопилах. Разумеется, он должен был пользоваться списками из архива. Хорошо известно, что спартанские цари хранили обширное собрание священных оракулов. Все это свидетельствует о практике записи важной информации и длительном ее хранении в Спарте.

Пренебрежение нормами гигиены у спартанцев считалось еще античными историками одной из отличительных черт их быта. Плутарх (будем считать, что «Древние обычаи» написаны именно им) вроде бы подтверждает, что спартанцы предпочитали не мыться, не меняли одежду и не умащивали тело как другие греки. Но в том же сочинении сообщается, что во время войн спартанцы носили одежды красного цвета, чтобы при ранении кровь не была заметна. Следовательно, далеко не все спартанцы и вовсе не во все периоды предпочитали рубище. Вероятнее всего, источники, сообщившие об обычае не мыться и не менять одежду, обращали внимание на какой-либо из периодов жизни спартанца. Например, на условия военных сборов, когда лучшую одежду оставляли дома, зная, что она может быть испорчена и испачкана в процессе состязаний и тренировок.

Мы точно знаем, что спартанцы не испытывали затруднений с водой. Трудно себе представить, что они ходили рядом с водными источниками, предпочитая не смывать с себя грязь. Возможно, афинские авторы, привыкшие к особой заботе о своем теле, подмечали лишь простоту спартанского быта, в котором тело тренировали, а не холили. А потом от афинских недоумений пошло историческое недоразумение.

Геродот сообщает, что перед битвой гоплиты полировали щиты, готовили оружие и расчесывали свои длинные волосы. Немытые волосы расчесать невозможно. Скорее всего, спартанцы все-таки предпочитали чистоту, хотя и от грязи не страдали, будучи приученными к подобным неудобствам с детства.

В Спарте считалось, что теплые бани разнеживают тело и допустимы только для больных и стариков. Тем не менее, бани там были, если уж кому-то они были доступны. Считается, что после Пелопонесской войны, теплые бани распространились и в Спарте, и даже стали почти ежедневной процедурой. Таким образом, фантазии о «грязных спартанцах» можно считать этнографической выдумкой тех, кто еще в Античности в своих сочинениях либо стремился к скандальности, либо отражал в них фобии своего окружения.

В «Древних обычаях» развенчивается ложь о том, что спартанцы были совершенно чужды искусствам. Напротив, спартанцы относились к музыке и пению с большим вниманием. По их мнению, эти искусства были предназначены ободрять дух и разум человека, помогать ему в его действиях. Плутарх пишет, что язык спартанских песен был прост и выразителен. В них – похвалы людям, благородно прожившим свою жизнь, погибшим за Спарту, и осуждения тех, кто бежал с поля боя. В песнях восхваляли доблести, свойственные каждому возрасту. В Спарте было три хора: старцев, мужей и мальчиков.

С реформами Ликурга связано приобщение войска к музыке. Музыкальное сопровождение военных упражнений, как считалось, способствовало единству спартанцев. Песни в Спарте, как и многое другое, служили военному делу. Спартанские марши побуждали к мужеству, неустрашимости и презрению к смерти. Спартанское войско сопровождали флейтисты, которые играли во время битвы, ободряя воинов. А перед сражениями первую жертву царь, как пишет Плутарх, приносил Музам, прося сообщить воинам мужество для совершения подвигов.

Музицирование было возведено в Спарте в священный ритуал. Плутарх сообщает о суровых наказаниях для тех, кто пытался отступить от канона и ввести что-то новое в музыкальном и песенном искусстве.

Простота нравов спартанцев делала их непримиримыми к разного рода выдумкам. Это отразилось на неприятии театрального искусства, в котором спартанцы видели опошление и подмену священных ритуалов, которые превращались либо в шутку (комедия), либо в фантазию (трагедия). То и другое ставило под сомнение священные законы, без чего ни шуточный, ни драматический сюжет не могут обойтись.

Спартанцы предпочитали другие зрелища. Это был либо священный ритуал, либо состязание в мужестве, физической силе и выносливости. Причем, в условиях опасности войны спортивные состязания уступали место военным. Спартанцы теряли интерес к олимпийским победам и сосредотачивались на «неолимпийских» видах состязаний.

Плутарх не указывает на какие-то особые жестокости в жизни спартанцев. Наказания могли быть суровы, но не жестоки. Для иностранцев это чаще всего было изгнание, а для спартанца самое страшное наказание – лишение прав гражданства. Тем не менее, и это не означало какой-то катастрофы и невозможности жить. Во многих источниках указывается, что позорное бегство с поля боя означало лишь всеобщее презрение.

Спартанцы, не способные пройти школу подготовки воинов, не лишались возможности жить. Они лишь теряли права решать судьбу Спарты – не принимали участия в народных собраниях и не занимали государственных должностей. И, напротив, неграждане, призванные в гоплиты и отличившиеся в сражениях, могли получать права гражданства, не проходя суровой школы спартанского воспитания с детства.

За различные провинности в Спарте применялись весьма мягкие, но позорные наказания. Например, провинившегося заставляли ходить вокруг алтаря и петь позорящую песню, специально сочиненную к этому случаю. Это обстоятельство доказывает, что спартанцы вовсе не были чужды сочинительству. И позорящее пение, вероятно, отражает один из жанров.

Возможно, именно к этому жанру относятся строки, приведенные в «Древних обычаях». Здесь упоминается об изгнании из Спарты поэта Архилоха, который сочинил такие вирши:

Носит теперь горделиво саиец мой щит безупречный:
Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах.
Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает
Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.

Наверняка это сочинение появилось именно в жанре «позорной песни». Версия об изгнании наложилась на сюжет в качестве предания о моральных установлениях спартанцев. Разумеется, в Спарте такую песню по доброй воле не стал бы петь ни один гражданин. И поэту не пришло бы в голову сочинять то, что никто не стал бы петь, и что могло быть воспринято как жестокая насмешка над местными порядками и моральными нормами.

В том же тексте прямо опровергается утверждение о том, что спартанских мальчиков пороли «авансом», и делали это публично. На самом деле речь шла о соревновании для мальчиков, которое называли «диамастигосис» и проводили рядом с храмом Артемиды Орфии. Оно состояло в том, чтобы перетерпеть достойно максимальное число ударов бича. Победитель становился знаменитостью. Но желание победить могло привести даже к смерти.

Представление о том, что спартанские мальчики добывали себе пропитание воровством, и о том, что к этому их склоняли для приобретения военных навыков, наверняка выдумка. Спартанцев готовили совсем не к тайным вылазкам в лагерь врага, а к открытой битве в составе фаланги.

Частой ошибкой античных авторов является приписывание спартиатам обычаев остальных жителей Лаконии. Спартиаты составляли лишь небольшую часть населения. Дети илотов могли быть воришками. И навыки воришек могли им пригодиться, если их призывали в легкую пехоту. Наказание попавшихся воров поркой выглядит вполне естественным. Но детям спартиатов ничего подобного не было нужно. Кроме того, мальчики-спартиаты изнурялись вовсе не голодом, а физическими упражнениями, и приобретали военные навыки не воровством, а все теми же упражнениями. Античные наблюдатели могут вводить нас в заблуждение, путая детей илотов и периеков с детьми спартиатов.

Спартанцы вовсе не были жестокими эксплуататорами труда илотов. Они занимались только войной и подготовкой к ней. За каждым спартанцем был закреплен земельный надел, который обрабатывали илоты, платившие за надел аренду. Но спартанцу было запрещено требовать большую плату за аренду под страхом проклятия. Илотам полагалось получать выгоду и от этого работать с удовольствием. Спартанцам же воспрещалось делать накопления.

Довольно своеобразно различными источниками представляется нам обычное соседское приятельство, когда спартиаты могли указывать не только своим, но и чужим детям, а также распоряжаться имуществом, слугами и лошадьми соседей. Плутарх либо путает спартиатов с илотами, когда говорит о том, что в поле спартиат, якобы, пользовался имуществом, размещенным на складе соседа (инвентарем), либо мы имеем подтверждение тому, что вовсе не все спартиаты были солдатами. Многие не могли нести службу либо в силу ограниченности физических возможностей, либо из-за полученных ранений и болезней. Они лишались лишь права участвовать в государственных делах и военных ритуалах, но вовсе не лишались свободы и собственности, и могли заниматься хозяйственными делами. То же касается и старших возрастов. Спартанцы редко призывали на войну тех, кому минуло 40 лет. Они также могли заниматься хозяйственными делами. И наверняка занимались в силу запрета на праздность.

Спартиату-солдату было настрого запрещено работать в поле. Поэтому, скорее всего, речь у Плутарха идет о соседском сотрудничестве «гражданских» спартиатов или даже об обычае всего населения Спарты. Плутарх указывает, что склады были опечатаны, а сосед, пользуясь чужим имуществом, непременно восстанавливал печати. Это означает, что вовсе не каждый мог себе позволить нарушить печати хозяина. Скорее всего, соседи пользовались либо одинаковыми печатями, либо считали склад не затронутым произвольным вторжением, узнав печать соседа.

Античные источники представляют спартанцев как отъявленных взяточников и сребролюбцев. Повод к тому дают всего несколько примеров, ни один из которых не был основан на установленных фактах. «Доказательства» могли проистекать из курьеза: лидеры демократов в Афинах отчитывались перед своими сторонниками тем, что, якобы, ежегодно отправляют в Спарту деньги на подкуп лаконских «верхов», которые за это не возобновляют военных действий. Никаких данных о том, что эти деньги, действительно, попадали в Спарту, нет. И в наши дни иные отчеты о расходовании средств государственного бюджета откровенно лживы.

Античные авторы указывают на уличение спартанских царей во взяточничестве. Попытки уличить, действительно, были (и это была форма борьбы «партий», не менее горячая, чем в Афинах), но ни одного факта толком доказать не удалось. Доказанными считаются лишь два случая, но оба они совпадали с «политическим заказом» в период обострения борьбы династий спартанских царей. Совершенно нелепой и явно вымышленной является история с царем Леотихидом, якобы, получившим взятку от фессалийцев. Геродот сообщает, что царя застали на месте преступления сидящим на мешке с золотом. Трудно себе представить, кто мог «застать» царя. Кроме того, и наказание показывает, что казнить царя было не за что. Именно поэтому ему позволили бежать в Тегею. Тем самым был решен вопрос о власти, а о наказании за взятку никто и не заботился.

Утверждение о том, что спартанцы за пределами Спарты оказывались падки до золота и серебра, также не выдерживает критики. Дело в том, что в Спарте золото и серебро не имели цены, а их накопление могло привести к жестоким наказаниям. Вне своего государства спартанцы занимались исключительно войной. Если военный поход затягивался, то надо было решать проблему обеспечения продовольствием. И спартанцы вынуждены были использовать монеты, имевшие хождение там, где они могли купить продовольствие. Они могли отнимать, но предпочитали покупать. Поэтому денежные взносы подобострастных местных правителей принимались. Рядовому спартанцы подобный «подкуп» обеспечивал только пропитание. Если бы ему было обеспечено нечто иное (и он согласился бы на это «иное»), пришлось бы стать дезертиром и сменить отечество. Фактов дезертирства из спартанской армии не известно.

Геродот, не сомневающийся в «сребролюбии» спартанцев, приводит два опровергающих примера, относящихся к царю Клеомену. Дважды ему предлагались огромные суммы за принятие Спартой определенной политической позиции. И Клеомен дважды на этом решительно обрывал всякие переговоры.

Жестокие порядки спартанцы соблюдали только сами, не навязывая их никому другому. Для граждан требования были самые высокие, но для всех остальных – нет. Спартанцы показывали детям пьяных илотов, чтобы отвратить их от пьянства. Илотам пьянствовать не запрещалось. Впрочем, спартанцы пили вино как повседневный напиток и даже в поход брали с собой немного вина, чтобы при переходе на воду контраст не был слишком заметным.

Коллективизм и равенство спартанцев воспринимается несколько преувеличено. Богатство царей Спарты было значительным и определялось как крупным землевладением, так и разного рода натуральными «налогами», которые по обычаю передавались царю. Вероятно, и члены герусии, и родственники царя не были имущественно равными остальным спартанцам. Кроме того, в походе каждая мора спартанцев прикрывала свою часть обоза. Каждого спартанца сопровождал личный илот-носильщик, который нес пищу на двоих и имущество воина. Если у себя дома спартанцы обязаны были участвовать в совместных трапезах, то в условиях войны каждый решал проблему пропитания самостоятельно. На поле боя коллективизм ценился, при принятии законов был непременным условием, но земельные наделы были закреплены индивидуально за каждым спартиатом, и имущественное расслоение имело место.

Загадочным выглядит отказ спартанцев от мореплавания. Они не создавали колоний и не использовали флот в военных операциях. В Пелопонесской войне они лишь поставляли флотоводцев, но не строили корабли. Эта миссия возлагалась на союзников. Почему же спартанцы не следовали практике афинян? Ведь Афины и другие греческие государства активно расселялись и образовывали колонии. Это было необходимо в силу скудости земли Эллады, которая не могла прокормить растущее население. Почему долина Эврота могла кормить спартанцев, почему население Спарты не росло так, как в других греческих государствах?

Проблема легко разрешается, если вспомнить, что в Спарте жили не только спартанцы. Более того, спартиаты составляли лишь очень небольшую долю населения и специализировались на военном деле. Свободные периеки и относительно несвободные илоты при увеличении численности вполне могли отправляться в зарубежные греческие колонии. А спартиаты не увеличивались численно в силу своей профессии. Заморские колонии им были просто не нужны.

Дорийцы, бесспорно, были мореплавателями. Расселение дорийских племен говорит о том, что они для своих завоеваний многих мелких островов и Крита не могли обойтись без искусства мореплавания. На одной из спартанских чаш сохранился сюжетный рисунок – сцена погрузки торгового судна, за которой наблюдает некий Арксеилай. Это, скорее всего, царь Киренаики (всего четыре царя этой области носили это имя в 6–5 в. до н. э.) – греческой колонии на территории современной Ливии. Город Кирена, ставший впоследствии одним из самых богатых именно благодаря торговле и мореплаванию, по свидетельству Геродота был основан переселенцами с кикладского острова Феры (Фера, Фира, Тера – главный остров группы островов Санторин – того самого, где в 17 в. до н. э. произошло сильнейшее извержение вулкана, погубившее минойскую цивилизацию). Что переселенцы были дорийцами, подтверждается тем, что свой город они посвятили Аполлону. Кстати, последний царь Кирены Аркесилай IV известен тем, что выиграл состязания на колесницах в Пифийских играх, которые раз в четыре года проводились в честь победы Аполлона над драконом Пифоном.

Верования и священные ритуалы

Верования спартанцев нам точно не известны, а данные о них противоречивы и требуют тщательного изучения. Например, многие античные авторы отмечали особенно трепетное отношение спартанцев к оракулам. При этом иные авторы утверждают, что тексты оракулов были строго засекречены и хранились у царей.

Казалось бы, если решение того или иного вопроса предопределено оракулом, то для чего спартанские цари в походе беспрерывно приносили жертвы богам и по различным жертвенным приметам определяли, будет ли им способствовать удача или стоит пересмотреть свои планы? Царь Клеомен (ахеец) был уличен в попытке подкупа дельфийских жрецов. При этом не раз менял планы при неблагоприятных жертвоприношениях. Получается, что дельфийское святилище для него был чужим (дорийским), а результаты жертвоприношения – важным религиозным фактором (ахейским обычаем).

Подобные противоречия явно указывают на множество мифологических пластов. Оракулы, вероятно, имели решающее значение для «верхушки» спартиатов, и их оглашение в народном собрании означало не только волю богов, но и волю спартанской аристократии. Население Спарты (по преимуществу ахейское и микенское) больше доверялись тем знамениям, которые видели в природе или при жертвоприношениях. Коренное микенское население поклонялось Артемиде Орфии, а пришедшее позднее ахейское – чтило, прежде всего, Зевса и Афину, а также героев Троянской войны. Спартиаты-дорийцы бесспорным главой своего пантеона считали Аполлона, а из героев чтили тех, кого помнили по войнам своего времени.

Сочетание глубокой религиозности спартанцев с разделением их по разным культам создало противоречие в античных источниках: с одной стороны фиксируется спартанское религиозное благочестие, с другой – возмутительное бесстыдство при использовании царями религиозных культов. Разрешить это противоречие можно лишь при понимании, что мы имеем дело не с единым народом, не с единой властью, не с единым культом.

Единым государством Спарта оставалась лишь благодаря культу героев и солдатскому коллективизму с высоким социальным статусом воина. Царская власть не была священной (царей могли судить, налагать штрафы, изгонять и даже казнить), культы у разных этнических и социальных групп были разные, за пределами Спарты у представителей различных «партий» (например, проафинской и антиафинской, антиперсидской и проперсидской) во власти были конфликтующие агенты. Этот конфликт переносился на оценки действий Спарты в целом.

Плутарх сообщает, что Ликург покончил с суевериями, которыми были окружены похороны. Он разрешил хоронить в черте города и вблизи святилищ, и постановил не считать ничего, связанного с похоронами, скверной. Было также запрещено класть с покойником какое-либо имущество. Разрешено было лишь заворачивать его в листья сливы и пурпурное покрывало. Все спартанцы уравнивались и после смерти. Также Ликург запретил надписи на могильных памятниках, за исключением тех, которые были воздвигнуты погибшим на войне.

Жесты погребальных ритуалов: этрусская фреска, спартанская плакетка.

Запрет, будто бы введенный Ликургом на плач и рыдания при похоронах, отчасти опровергается данными Геродота, который описывал похороны спартанского царя: «Много тысяч периеков, илотов и спартанцев вместе с женщинами собирается [на погребение]. Они яростно бьют себя в лоб, поднимают громкие вопли и при этом причитают, что покойный царь был самым лучшим из царей».

В этом описании имеется подчеркнутое Геродотом своеобразие – «яростно бьют себя в лоб». Изобразительную иллюстрацию подобного рода мы можем видеть в этрусском захоронении. Строки Геродота расшифровывают неясный жест на одной из этрусских фресок.

Сближает спартанцев и этрусков многое. Например, большая любовь к музыке флейты. Если о спартанской приверженности флейте мы знаем только из письменных источников, то этруски дают наглядные примеры в своих погребальных изображениях.

Если почитание умерших или погибших царей не предполагало применение ограничений введенных Ликургом, то обычные похороны, вероятно, были лишены избыточного трагизма. Возможно, этот факт отражен в радостных этрусских росписях, где трагический жест прощания и памяти (вытянутая рука – жест расставания, приложенная ко лбу – жест памяти) сопровождается картинами плясок и пиршеств.

Ликургова реформа погребального обряда означала некий очень глубокий кризис. Введение подобной реформы указывает, что Спарта в какой-то момент находилась между жизнью и смертью. Можно лишь предполагать, что позволило провести столь глубокие преобразования священного ритуала.

Если судить по ритуалу похорон, то речь шла, вероятно, о массовой гибели, возможно – эпидемии. Спартанское общество разорялось, исполняя дорогостоящий обряд. Поэтому снятие обязанности снабжать умершего всем необходимым в загробном мире должно было восприниматься как облегчение. Прежнее убеждение в том, что труп связан со скверной, также свидетельствует в пользу эпидемии. Лишь по завершении эпидемии можно было призвать отказаться от суеверия.

Возможно, архаический обряд погребения сохранялся только для царей, а гражданам был запрещен, поскольку требовал накопления богатства семьей спартиата, чтобы в случае гибели близких, их можно было бы достойно проводить в последний путь.

Другая возможная гипотеза смены ритуала – частичная реставрация прежних обычаев, более простых в сравнении с дорийскими, во многом схожих с персидскими (на что указывает Геродот, отмечая эту особенность спартанцев в Греческом мире). Впрочем, гипотезы непротиворечивы: эпидемия или какая-то природная катастрофа могла привести к политическом переделу, перераспределению власти и символическому закреплению этого события при восстановлении в правах старых ахейских ритуалов.

Введенная Ликургом ксеноласия – изгнание иноземцев – наверняка была связана с подозрениями не столько в шпионаже, сколько в занесении все той же скверны – либо эпидемии, либо политической измены. Предположение, что иноземцы оскверняют святилища спартанцев, вполне могли быть связаны и с прагматическими подозрениями о том, что они являются носителями страшных заболеваний или же осведомителями врагов.

Верования спартанцев античным историкам представляются простыми и даже примитивными. Плутарх пишет, что в молитвах они просят достойно вознаградить благородных людей и больше ничего. Иногда к этому присоединятся просьба даровать силы переносить несправедливость. И это доказывает, что спартанское общество не столь уравнивало спартиатов в правах, чтобы считать проблему справедливости исчерпанной.

Сообщение в «справке» «Древние обычаи спартанцев» скупо говорит о спартанских богах. Указывается, что они почитают Афродиту вооруженную и вообще всех богов и богинь изображают с копьем в руке, ибо считают, что всем им присуща воинская доблесть. Тем не менее, до нас не дошли подобные изображения. Мы можем наверняка сказать, что у спартанцев имелась верховная богиня, именуемая условно Артемида Орфия, а также мужское божество, условно названное Аполлоном. В первом случае мы имеем ряд изображений, где нет никакого копья. Во втором случае есть описание Павсания колоссальной статуи с копьем и луком в руках.

Когда Плутарх пересказывал Большую Ретру и приписывал Лукургу повеление создать святилища Зевса Силания и Афины Силании, скорее всего, он имел в виду реабилитацию ахейских богов. Ведь священный договор (Ретра) был «санкционирован» Аполлоном Дельфийским, а вовсе не Зевсом и Афиной. Не случайно у спартанцев понятие закона (ретра) связано с дорийским наречием, а понятие древнего обычая (ретма) озвучивается ахейским наречием. Это отличие позволяет верно осмыслить эпитафию на обелиске, поставленном спартанцами в Фермопилах: «Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне // Что, их обеты блюдя, здесь мы костьми полегли». В данном случае употреблен ахейский термин «ретма», что также подчеркивает ахейское происхождение царя Леонида, приведшего для защиты Фермопил 300 спартиатов и несколько сот периеков. Заметим, что Спарта медлила с вводом в действие всей своей армии только потому, что дорийцы не могли прервать священный праздник Аполлона Карнейского.

Путаницу в оценке верований спартанцев внесли последующие интерпретаторы, которые с Античности подверстывали все исторические сюжеты под афинский пантеон. Так наверняка случилось и с храмом Афины Меднодомной, которая, скорее всего, была ахейским святилищем, но не общеспартанским. Афинские наблюдатели видели женскую фигуру с копьем и тут же сравнивали ее с собственной прародительницей и рассказывали об этом у себя на родине. Возможно, это было даже не святилище Афины, а святилище Орфии.

Ошибки могли возникнуть в связи с тем, что в Спарте не было профессиональных жрецов. Жреческие функции были изначально закреплены за царями, но те были заняты войной и борьбой за власть. Для отправления культов спартанцы приглашали жрецов-прорицателей из других греческих государств, что, разумеется, не позволяло менять сущность культа. Скорее иноземцы были гарантами непредвзятого толкования жертвоприношений. Они вполне могли судить о святилищах по афинским аналогиям, не понимая значения местных культов, но добросовестно толкуя результаты жертвоприношений по общегреческим правилам.

Известно, что спартанские цари в начале и в конце семидневника приносили жертву Аполлону – дорийскому божеству. Что касается государственного культа Зевса Лакедемония и Зевса Урания, жертвоприношений различным «зевсам» и «афинам», то в этих случаях цари отдавали дань божествам ахейских общин. Перед началом войны царю полагалось принести жертву Зевсу Агетору (Предводителю), при пересечении границы страны – Зевсу и Афине. Но перед битвой возникала необходимость жертвовать Артемиде Агротере молодую козу (Агесилай перед походом в Малую Азию принес в жертву лань). В случае победы, словно в насмешку, воинственному Аресу жертвовали петуха.

Для дорийцев, скорее всего, их поведение предопределялось вердиктом Аполлона. Поэтому цари дорийской династии Эврипонтидов достаточно произвольно относились к результатам жертвования. Они либо повторяли жертву, пока не появлялись благоприятные признаки, либо отказывались от своего предприятия, обосновав это результатами жертвоприношения. Агесилай в 396 году прекратил вторжение в Малую Азию, обнаружив, что печень жертвенного животного лишена одной доли. Но в рассказе об этом Ксенофонт сообщает, что прекращение похода было обусловлено тем, что у спартанцев было недостаточно конницы.

Если речь шла не о текущих вопросах, а о законах, то таковые могли появляться только с одобрения Дельф – по оракулу. Это свидетельствует о том, что законодательство контролировалось дорийским культом, а эфоры были в основном дорийцами. Попытка применить оракул к частному случаю, вероятно, считалась неприемлемой. Так, хромой Агесилай занял трон, хотя соперничающий с ним Леотихид (оба от дорийской ветви) обнародовал оракул, где говорилось об угрозе «убийственной брани» в случае «хромого царенья». Чтобы отстранить царя от власти в каждом случае требовалось обращение к дельфийскому Аполлону. Данный случай показывает, что даже это не всегда срабатывало.

По свидетельству многих источников известно, что ахеец Клеомен, когда ему было необходимо, просто фальсифицировал дельфийский оракул. Это, в конце концов, перечеркнуло все его многочисленные заслуги и привело к казни и посмертному позору. Клеомен, как уже сказано, был совершенно равнодушен к священному статусу Дельф. Что же касается ахейского культа Геры, то здесь он был непримирим вплоть до приступа ярости. Только этим можно объяснить один из его поступков: когда аргосские жрецы попытались помешать Клеомену (как иностранному царю) совершить жертвоприношение в храме богини, Клеомен приказал илотам отогнать жрецов от алтаря и выпороть. Жрецы приняли его за дорийца, а царь считал себя первым жрецом в ахейских культах.

На различное происхождение династий указывает и еще одно правило. Практически постоянно проперсидскую «партию» возглавляли Еврипонтиды, а антиперсидскую – Агиады. Это подтверждает предположение о том, что первая («пришлая») династия имеет переднеазиатское происхождение.

На то, что за мифом скрывается некий договор, указывает само происхождение культа Аполлона Дельфийского – основного для дорийцев. По мифу Аполлон убил дракона Пифона, сына Геры.

По преданию, Пифон охранял Дельфийское прорицалище, либо сам давал прорицания. Аполлон низложил его и занял его место покровителя святыни. Данный сюжет – мифологическая запись смены власти на Пелопоннесе, связанной с дорийским нашествием. Мирный договор в этой записи связан с обязательством Аполлона перед матерью Пифона богиней земли Геей 8 лет быть в изгнании. И именно 8-летний период первоначально разделял Пифийские игры, учрежденные Аполлоном. Ублажению древних местных богов посвящен и проводимый каждые 8 лет дельфийский праздник Септерий – в честь змей. Змеи как атрибут присутствуют не только у Аполлона (змеи священной рощи Аполлона в Эпире), но и спартанской Артемиде-Орфии.

Восьмилетний цикл встречается в еще одном мифологическом придании: когда сын царя Крита Миноса Андрогей был убит в Афинах, Минос получил от афинян компенсацию: по 7 молодых людей и 7 девиц он получал каждый девятый год (что означает в греческом понимании «раз в восемь лет»). Также о Миносе известно, что раз в 8 лет он посещал некое сакральное место в горах, где сам Зевс советовал ему, как править.

В «Илиаде» Пифон именуется Дельфиний или Дельфин (отсюда Дельфы). В некоторых мифических версиях Пифон – реальный человек, сын царя и разбойник, в иных – драконица Дельфина. В греческом предании Дельф – предводитель тирренцев, переселившихся в Лаконию с Лемноса, а затем отправившихся на Крит. Всё это – отзвуки реальных событий, которые обратились в культ Аполлона и стали регулярным ритуалом, напоминающим о некоем мирном договоре, позволявшем дорийцам, ахейцам и оседлому местному населению (микенцам) жить в мире.

Можно предположить, что Орфия – древнейшее божество доахейских племен, оставшихся на завоеванной территории и получивших часть власти в герусии, общегреческие божества составляли культ ахейцев и их царя, Аполлон – божество дорийцев-завоевателей с собственной царской династией, а его сестра Артемида – божество, соединившее два культа.

Орфия, прилетевшая с Востока

Если в искусстве Греции так много образов, почерпнутых на Востоке, то не подтверждает ли это экстравагантную гипотезу о том, что античная Греция была всего лишь периферией восточных культур? Эта гипотеза может быть вполне принята для раннего периода, когда искусство Эллады переживало «ориенталистский» период. В значительной мере «ориенталистские» мотивы сохранились, особенно в Спарте. Что позволяет проследить их происхождение.

Подтвердить культурную связь, проходящую по широте от Вавилона до Италийского полуострова, мы можем рядом сравнений крылатых божеств. На каменной вавилонской печати над головой божества можно видеть крылатый венец, который очень напоминает странный элемент орнамента на спартанском килике с всадником. Аналогичный килик (вероятно того же мастера) лишает всадника этого элемента, зато передает его крылатой богине. Вероятно, здесь мы видим стилизацию восточного символа, превратившегося в элемент орнамента.

• Спартанская костяная фибула с богиней Артемидой Орфией, атрибутированной птицами, которых она держит за горло (7 в. до н. э.).

• Спартанские свинцовые отливки той же богини (7 в. до н. э.)

• Вавилонская каменная печать – божество, атрибутированное крылатыми львами и изображением орла, расправившего крылья.

• Вавилонская «Богиня ночи» («Лилит» со львами и совами, 18 в. до н. э., тонкая работа из глины, смешанной с соломой, первоначально окрашенная).

• Спартанская Орфия со львами (6 в. до н. э., бронзовая гидрия). Гидрия с многофигурной композицией найдена близ Берна и вполне может относиться к творчеству этрусских мастеров.

• Этрусская Орфия с единорогами (6 в до н. э., вазопись).

• Персидская Анахита, богиня воды, повелительница животных, со львами (3 в до н. э.).

Диски в руках вавилонской Богини ночи напоминают спартанские изображения Орфии, которая также держит диски. Эти диски неправильно интерпретируют как венки.

Скорее всего, эти диски олицетворяют луну (серебряный) и солнце (золотой), а символическая передача дисков происходит как ритуал смены дня и ночи. На одном из изображений из Спарты мы видим этот ритуал, на другом – посредничество Орфии перед этим ритуалом. На спартанском килике с всадником крылатая богиня несет за ним, скорее всего, тоже не венки, а диски. Мы видим, что в данном случае образ Орфии перекликается с образом богини зари Эос. А с египетскими богами ее роднят львы. Древнейшее божество Акер, бог загробного царства изображался в виде двуглавого льва (или двух львов), между которыми размещался солнечный диск. Иконография Акера олицетворяет восход и заход солнца.

• Богиня с птицами, Западная Финикия, 6–7 в.

• Богиня с львами, Спарта, 7 в.

• Богиня с птицами и змеями, минойская культура, ок. 17 в. до н. э.

• Богиня со змеями, Афганистан, 1 в. до н. э. – 1 в. н. э.

• Спартанская фибула, конец 7 в. до н. э.

Другой вариант объяснения – в руках у Лилит – короткие кнуты, свернутые кольцами и служащие демонстрацией власти над животным миром. Со временем могла произойти трансформация атрибутики или приобщение ее к местным мифам и переосмысление в связи с местными мифологическими аналогами. Это достаточно несложный процесс, поскольку мифы всех народов в своей основе идентичны, различаясь в наибольшей степени лишь именами богов и нюансами сюжета. В зависимости от того, какой из народов культурно доминирует, переосмысливаются имена богов, а нюансы сюжета дополняют общую мифологическую канву.

В этрусской мифологии известна демоница Лаза – обнаженная девица с крыльями, которая изображалась в любовных сценах, а также считается богиней судьбы этрусков или демоном смерти. Она вполне может служить аналогом крылатой Лилит.

Мужские божества: ассирийский гений (8 в. до н. э.), спартанское божество с птицами (7 в. до н. э.), античное изображение аримаспа с единорогами (3 в. до н. э.), крылатый бог на этрусском барельефе.

Мифологический «транзит» с Востока очевиден в изображениях крылатых богов. Ассирийские гении, этрусские «бореады», спартанский и скифский крылатые образы, иногда дополненные символическим доминированием над животным миром, свидетельствуют о сходной мифологии и заимствованиях от наиболее древних цивилизаций. Аримасп (представитель легендарного скифского племени) на наиболее позднем изображении как бы собирает в своем образе разные признаки: крылья и бороду ассирийского гения, прихватывает единорогов у этрусской Артемиды.

На тесную связь между древней Грецией и Древним Востоком указывает очень многое. Посмотрим хотя бы на два объемных изображения – две женские головы. Первое из древней Персии, второе – из древней Спарты. Они кажутся созданными одним и тем же мастером – форма и размер лица, разрез глаз, брови, тонкие губы. И даже завитки волос, спадающих на лоб – все идентично.

Возможно в силу подобных совпадений голову от фигуры, найденной в Олимпии, не всегда относят к спартанскому производству. Даже если эти сомнения оправданы, это не отменяет факта «культурного транзита» с Востока.

• Древнеиранское изваяние.

• Фрагмент лаконской скульптуры, Олимпия, 7–6 вв. до н. э.

Не может не поражать сходство терракотовых масок Спарты и значительно более древних образов Вавилона. Спартанские ритуальные маски, изображающие демонов, очень походят на представителей бестиария вавилонского культа. Они сходны нарочито глубокими морщинами по всему лицу и злобным оскалом.

Вверху: Ритуальные маски из святилища Орфии, Спарта 7–6 вв. до н. э. Внизу: Вавилонское изображение демона Хумбаба, ранее 17 в. до н. э.

Бывают и другие совпадения, показывающие, что на обширной территории Средиземноморья в искусстве разных жанров присутствовали одни и те же персонажи.

Богини и воины

В отличие от вазописи, греческая скульптура пережила только одну «технологическую» революцию. До середины 6 в. до н. э. в Греции скульптура была элементом культа, а не свободного творчества камнерезов. Поэтому здесь дольше сохранился жесткий канон – строго фронтальные, столпообразные фигуры.

В архаической Спарте, скорее всего, религиозный культ не предполагал явного многобожия. Верховная богиня, так называемая Орфия (настоящее имя крылатой богини мы вряд ли когда-нибудь узнаем), – единственное изваяние культового типа. Мифологические сюжеты вазописи отражают предания, распространенные в Греции. Формирование пантеона греческих богов – следствие все той же культурной революции, которая объединила в Афинах множество племенных легенд, расписав истории схожих персонажей по наиболее знакомым богам или богиням. Торговая ориентация Афин позволила не только собрать эти легенды, но и превратить их в товар – множество знакомых во всех уголках Греции сюжетов появилось в продукции аттических гончаров, скульпторов, литейщиков. Оборотной стороной этого процесса стало развенчание мифологических персонажей. Спарту этот культурный переворот затронул в меньшей мере, позволив дольше сохранить гражданскую общину и воинский дух.

В письменных источниках присутствует описание одного из самых масштабных творений спартанской монументальной скульптуры – статуи Аполлона в Амиклах (6 в. до н. э.); известной также по изображениям на монетах. Её высота достигала 13 метров. По свидетельству Павсания, Аполлон был похож на медную колонну с приставленными к ней головой, ступнями ног и кистями рук. В руках – копье и лук. Представить себе такую статую совсем несложно. Вероятно, в дальнейшем, после гибели Спарты, бронзовая или медная статуя была переплавлена и поэтому не сохранилась.

• Статуэтка, Афины, 8 в. до н. э.

• Статуэтка, Олимпия, 7–8 в. до н. э.

• «Артемида», острова Делос, 7 в. до н. э.

• «Гера», остров Самос, первая половина 6 в. до н. э.

• Кора из афинского акрополя, середина 6 в. до н. э.

Известны и другие столь же строгие фигуры – каменные изваяния сидящих правителей-архонтов, размещенные вдоль дороги к храму Аполлона (Дидимейону) близ ионийского города Милета (середина 6 в.). Восточное влияние здесь было самым непосредственным ввиду географической близости Персии. Подобные сидящие в застывших позах фигуры известны и в спартанской вазописи, а также были особенно распространены в изображениях на довольно примитивных костяных изделиях. Наверняка это «восточное влияние» было не столько подражанием, сколько выражением древней традиции, которая, действительно, связывала Спарту с Востоком. Статуи далеки от реализма, и вряд ли при их изготовлении были попытки придать лицам портретное сходство. Тем не менее, на одной из милетских статуй сохранилось имя Харес (Арес?). Вазопись также иногда предусматривала подписи, поясняющие личность той или иной фигуры.

Стоячие столпообразные фигуры божеств позднее трансформировались в традицию куросов – фигур в статической позе, с лицами с характерной архаической улыбкой. Это была, возможно, первая «идеологическая» революция. И произошла она в 7 в. до н. э. В результате, помимо культа богини, в Спарте возник «гражданский» культ воина.

Фигуры куросов 6 в. до н. э.

Первоначально куросы играли роль памятников, а позднее стали надгробиями (индивидуальными или групповыми, связанными с воинами, погибшими в одной битве, или с героями состязаний). После наступления классической эпохи аттический реализм отнял у куросов их сакральную функцию. Кладбища подверглись разорению, а куросы стали вторичным строительным материалом.

В позе куросов в буквальном и переносном смысле сделан первый шаг к реализму – выражению в скульптуре движения. Шагающая фигура напоминает египетские образцы и, скорее всего, свидетельствует об определенном заимствовании. Тот факт, что Орфия не изображалась в движении, указывает на частичное замещение ее культа героическим.

Образцом ранних куросов являются статуи братьев Клеобиса и Битона (одна из статуй дошла до нас фрагментарно), созданные аргосским мастером Полимедом и найденные современными археологами в Олимпии. Они отражают трагическую судьбу героев – обретение счастья только после смерти. По переданной Гомером легенде, братья получили тихую смерть во сне в награду от богини Геры, решившей так ответить на просьбы их матери пощадить нарушителей ритуала. Братья вместо волов притащили колесницу своей матери на празднества в честь богини. Эта история характеризует смысл архаической улыбки: соединение в смерти муки и покоя.

Ранние куросы выполнены достаточно грубо: рельеф тела прочерчен схематично, подчеркнута только мощь торса. Со временем куросы приобретают более реалистичные черты, но практически не меняют застывшей позы.

Куросы отвечают на вопрос о том, где же изображения героев спартанской истории? Действительно, герои аттического происхождения, ионийские греки сохранились в скульптурных образах как реальные персонажи греческой истории. Где же спартанцы? Например, спартанские олимпийцы? Куросы были памятниками их побед. Ведь и спортивные состязания исходно были играми в память об умерших или погибших. 46 победителей Олимпиад из 81 сохранившегося имени – спартанцы. Многие куросы могут быть памятниками их подвигам и даже иметь портретное сходство с героями состязаний.

Считается, что куросы не несли индивидуальных черт. В действительности, их лица не схематичны, чем серьезно отличаются от аттических образов богов и героев классического периода, выполненных как бы конвейерным методом. Можно считать, что куросы – первый пример портретного реализма. В какой-то мере лица куросов отражают антропологические типы, распространенные в архаической Греции, прежде всего – в Спарте.

Лица куросов, даже потерявшие со временем носы, демонстрируют различные типы – уплощенные и резко профилированные, округлые и удлиненные.

Религиозные воззрения Спарты достаточно отражаются в образе богини и героев. Женский образ обожествлен богиней-матерью, мужской – героем-куросом. Эта религиозная система серьезно отличается от привычной для нас системы древнегреческих мифов, которые на самом деле были лишь собранием утративших сакральную составляющую мифов разных греческих и негреческих народов.

Прорыв к реализму в скульптуре Спарты не состоялся. Период беспрерывных войн не позволял ставить куросы. Слишком много было жертв. Общество Спарты не могло позволить уделить внимание одним и не прославить подвиги других. Подвиг Леонида и 300 спартанцев в Фермопилах был прославлен лишь лаконичной надписью. Но в честь Леонида проводились состязания еще в течение шести веков – пока спартанцы помнили, кто их предки.

В Спарте не было упадка культуры. Было лишь сосредоточение всех сил на войне, на защите Отечества. Блестящий взлет реализма в скульптуре Аттики, напротив, означал упадок культа, а от этого – и народного единства. Реализм в скульптуре отразил индивидуализм в повседневной жизни. Расцвет индивидуализма предопределил поражение Афин и победу коллективистской Спарты, сохранившей архаическую сплоченность.

Считается, что расцвет искусств и ремесел захватывает в Спарте 7 век и первую половину 6 века, после чего постепенно начинается упадок. Однако упадок был характерен для многих греческих полисов. Связано это с двумя причинами: 1) беспрерывными войнами (греко-персидскими и междоусобными), 2) морской монополией Афин (а потом и морской блокадой), сделавшей изготовление предметов искусства на экспорт невыгодным и ограничившей «передачу технологий» Аттики в другие центры греческой культуры.

В классический период архаические образы, весьма разнообразные по типу лиц, заменяются унифицированными лицами богов или портретами стратегов, мудрецов, драматургов, поэтов, философов. Почему среди портретов исторических персонажей нет спартанцев? Ведь скульптурные мастерские работали и при полном доминировании Спарты после ее военной победы над Афинами, а спартанские полководцы были прославлены во всем греческом мире! Мы можем констатировать, что налицо культурный запрет, который мог также быть закреплен уничтожением памяти о Спарте в последующий период, когда афиняне под покровительством Рима мелочно мстили своим победителям. Зато памятник Спарте оставили в своих сочинениях величайшие греческие философы, которым стоит доверять.

Вазопись

Во времена архаики (7 в. до н. э.) в греческой вазописи в целом господствовал так называемый «ориентализирующий» (то есть подражающий) стиль. Восточные мотивы появились в украшающих керамику рисунках, прежде всего, в торговых центрах – в малоазийских греческих городах, на островах и в Коринфе. На восточное влияние указывают сходные мотивы и принципы росписи. Изображения людей и животных в равной мере служили в качестве элементов орнамента или схематизировались под орнамент. Композиция избегала пустот. Вся промежутки между крупными элементами заполнялись более мелкими. Этот стиль искусствоведы называют «ковровым». Вазы с островов Мелоса, Родоса и из Коринфа отличались нарядностью росписи, носившей в основном декоративный характер. Росписи эти выполнялись коричневой краской нескольких тонов, от почти красного до буровато-коричневого.

В 6 в. до н. э. ориентализирующий стиль был вытеснен чернофигурной вазописью на светлом фоне. Спарта в этом процессе никак не отставала от остальной Греции, доминируя, например, в росписи мелкой керамики. Вместе с тем, для внутренних нужд применялся упрощенный метод: силуэтный рисунок черной краской с последующей прорисовкой деталей резцом. Более совершенные композиции предполагали предварительное нанесение рисунка резцом, а потом заливку черной краской, что давало более четкие силуэты и более точные пропорции фигур человека и животных. Наибольший расцвет чернофигурной живописи наблюдался в Аттике, откуда и происходит название «керамика» – по имени города мастеров гончарного дела.

Представление об упадке лаконской вазописи происходит от недоразумения – сопоставления образцов разного качества. Те образцы, которым приписывают более позднее происхождение, кажутся менее совершенными. В действительности, если считать, что датировки не могут быть точными, мы видим просто одновременное присутствие разных по уровню мастеров. Конечно, при общем сокращении производства расписной керамики в конце 6 в. должны были исчезнуть, прежде всего, образцы более высокого качества. Таким образом, речь можно вести не о кризисе, а о прекращении производства. Может быть, даже о распродаже иностранным скупщикам наиболее достойных произведений. Последнее и обусловило известное археологам распространение качественной лаконской вазописи преимущественно за пределами Спарты.

Спартанская чернофигурная керамика.

Стоит ли предполагать запрет роскоши, которую приписывают законам Ликурга, и обуславливать им «культурный кризис» Спарты? Такой запрет вполне мог иметь место как разовое решение или как последовательность нескольких решений, постепенно ужесточавших контроль за производством в условиях постоянных войн. Но о таких запретах письменные источники не сообщают. Что позволяет предположить: прекращение производства было связано не с запретом, а с упадком спроса. Спарта как военный лагерь удовлетворялась простыми и надежными вещами. Использовать предметы роскоши было, по меньшей мере, неприлично. Да и частная жизнь в период войн прерывалась: воин всегда на виду и подчиняется неписаным законам воинского братства.

Форма лаконских чернофигурных ваз отличается от коринфских и аттических, напоминая технику мастеров из малоазийских греческих городов, находящихся под влиянием Востока. Размещение основной росписи на внутренней поверхности сосуда говорит как о восточном влиянии, так и о небытовом предназначении. Такая продукция может служить либо для ритуала, либо для товарного обмена.

Для лаконских вазописцев характерна архаичная форма передачи анатомических пропорций человека. Отсутствие прогресса в изображении человека говорит о том, что изготавливался не предмет искусства. Действительно, большинство сюжетов лаконских ваз является уникально архаичным. В них практически отсутствуют война и атлетика. Напротив, подобные сюжеты обычны для бронзового и свинцового литья и рельефной керамики. Тем самым подтверждается предположение, что вазопись не относилась к предметам искусства. Мастерство состояло не в приближении к реальности, а в точном воспроизводстве архаичных образцов.

Раскопки в святилище Артемиды Орфии показали, что приношения керамики ограничивалось по набору сюжетов. Здесь наличествует только керамика с изображением животных, птиц, мифических существ и растительного орнамента. Мифологические сюжеты отсутствуют. Что свидетельствует о том, что аттическая мифология (можно назвать ее афинским синкретическим мифом) для посетителей храма Орфии не была священной. Она не совмещалась с культом Орфии. Значит, приходится отбросить ритуальный характер лучших лаконских росписей, в которых мифологические сюжеты присутствуют.

Постепенность деградации изобразительного искусства в Спарте объясняют неповсеместностью и неодновременностью введения запрета на роскошь. Он не сразу был реализован в периекских городах, где трудилось большинство мастеров. Их продукция, лишившись внутреннего рынка, продолжала поступать на внешние рынки. Пока спартанцы не закрыли свои порты для захода в них иностранных судов. Именно этим объясняют обнаружение лучших образцов лаконской вазописи вне переделов Лаконии. Но если бы все дело было в изоляционистской политике Спарты, то работа мастерских не могла сразу же закончиться, и они накопили бы значительные запасы, которые не возможно реализовать ни иностранным купцам, ни на внутреннем рынке. Подтверждения этому отсутствует, что делает изоляционистскую гипотезу сомнительной, а с ней – и гипотезу о запрете роскоши.

Другая причина, которой объясняют упадок лаконской вазописи, – конкуренция с более массовой и более качественной аттической продукцией. Тогда следовало бы ожидать массового завоза аттической продукции, подобно тому, как это произошло в Коринфе. Там местные мастера все же занимали какую-то нишу на рынке расписной керамики, который был наполнен более совершенной продукцией Аттики. В Спарте практически не обнаруживается иностранной керамики, что вновь требует предположить какую-то форму изоляционизма. Ритуальный запрет не позволял нести в святилище керамику с чужеродными мифологическими сюжетами. Культурный запрет – использовать расписную посуду в повседневной жизни. При этом в 7 в. иноземное стекло, янтарь, слоновая кость импортировались и жертвовались в святилища. Относительное спокойствие жизни не создавало культурного запрета. Священные мотивы еще не затрагивались афинскими вазописцами, но у местных жителей хватало своей продукции не худшего качества.

Запреты, существование которых предполагается исследователями Спарты, могли играть свою роль. Тем не менее, мы видим, что все они не отражают какого-то системного решения. Ритуальный и культурный запреты вводились обычаем, а не административным решением. Важно, что вазопись для спартанцев не была предметом искусства (не отображала важных текущих событий), но не была и предметом ритуала (в святилищах нет сюжетной вазописи). Для повседневного пользования она также не могла иметь широкого распространения. Какую же функцию исполняла лаконская расписная керамика в 7–6 вв.?

Можно предположить, что главная причина прекращения производства вазописи связана с исполнением мелкой расписной керамикой функции денег. Морская монополия Афин, массовое производство аттической керамики резко снизили необходимость в местном производстве керамической «валюты». Для внутренних нужд Спарта тут же ввела железные деньги. Другие греческие города начали систематично чеканить свою монету заметно позднее – в 4–3 вв. до н. э. Хотя первые чеканы (эгинский, коринфский и афинский) относятся к 6 в., но они были скорее произведениями искусства и не могли использоваться в повседневных сделках.

Спартанская вазопись наследовала и сохраняла архаический стиль 7 в.: элементы орнаментальности, требовавшие заполнения всего доступного пространства «ковровой» живописью; статичность фигур в «канонических» позах, пришедших из других видов искусства. В этом состояла привлекательность спартанского стиля: он был более знаком потребителям греческих городов, а его строгость принималась во всем греческом мире как всеобщий стандарт.

В конце 6 в. аттические мастера стали переходить к краснофигурной росписи: светлым фигурам на черном фоне. Этот новый стиль отмежевал новый стандарт от архаичного. Фактически была введена новая «валюта», обесценившая прежнюю, производимую во многих греческих городах – чернофигурные килики. Повсюду произошел упадок производства и завоз аттической керамики. Лишь Спарта не допустила на свою территорию иностранную керамическую «валюту», предпочитая оградить внутренний рынок применением своей железной валюты. Поэтому упадок вазописи здесь связан с сохранением суверенитета, а в других государствах, где наблюдался такой же процесс деградации вазописи (Коринф, Родос и Самос, Хиос, Этрурия, Южная Италия, а еще ранее – Аргос и Крит), он был обусловлен прямо противоположной причиной – подрывом суверенитета, присутствием аттической керамической «валюты».

Одновременно с доминированием аттических технологий изготовления керамики в вазописи реализм прорвал плотину прежних запретов. Вместе с традиционными сюжетами как общепринятый мотив появился откровенный эротизм. Вместо своеобразных памятников божествам и героям мифов пришло «очеловечивание» мифологических сюжетов и срисовывание их с натуры. Этот взлет изобразительного мастерства, очевидно, был связан с глубоким общественным кризисом, который, в конце концов, уничтожил Древнюю Грецию. Наиболее стойкими в этом кризисе оказались спартанцы.

Был ли культурный упадок?

Идеология всегда была соблазном историков. Применение концепций современности к прошлому приводит к заблуждениям. Так произошло с принятием многими учеными концепции «культурного переворота», который будто бы превратил Спарту в закрытое милитаристское общество, враждебное всем прогрессивным влияниям. Подтверждение этому обстоятельству находят в постепенном исчезновении или упрощении образцов изобразительного искусства, найденных в Спарте. И сравнение их с афинским изобилием, наполнившим нынешние музеи.

Для подобной концепции все основания замкнуты на музейные экспозиции. В то же время, перемещение культурных ценностей и во времена Античности имело место не в меньшей мере, чем в войнах XX века. Если представить себе, что наши отдаленные потомки станут раскапывать остатки нынешней цивилизации, то им придется определить центрами античного искусства не только Афины и Рим, но и Нью-Йорк, Лондон, Париж, Санкт-Петербург.

Если сравнивать искусство Афин и Спарты периода архаики, то невозможно выделить лидера. Между тем, такое сравнение как раз вполне правомерно, поскольку сравнивается то, что уже не имело смысла перемещать: изменились культурные стандарты и вкусы, и материал архаики был оставлен современным археологам. Значит, именно в предметах повседневного быта мы только и можем видеть правду истории. Вовсе не в предметах роскоши.

Тут нас подстерегает другая проблема. Архаичное искусство трудно датировать, но еще труднее понять его истоки. Датировки кажутся исследователям настолько необходимыми, что они теряют чувство реальности и доходят до указания времени создания предметов материальной культуры с точностью до десятилетия. Но ведь минуло две с половиной тысячи лет! Можно наверняка сказать, что в добыче археологов слишком много того, что можно по произволу перемещать по временной шкале как минимум на сотню лет. Поэтому крайне затруднительно говорить о том, кто в рамках столетия был основателем того или иного культурного стиля или новатором в применении каких-то изобразительных приемов.

Еще одна проблема: более примитивные образцы можно выдать за праформы, а можно – за поделки неумелых мастеров, работавших на периферии культурного ареала или в провинции, где вкусы были менее притязательны. Одни образцы могут быть созданы придворными мастерами с привлечением иностранных учителей, другие – инородным провинциальным населением для местных нужд. Это также создает возможность для произвольных суждений, которые противопоставляют «развитые» Афины «неразвитой» Спарте. В Спарте, где влияние иностранцев было минимально, правда истории более очевидна, чем в Афинах, где перекрещивались торговые пути всего Средиземноморья.

Архаичная Спарта погребена под пластами иных культур и предоставляет не так много возможностей, чтобы судить о том, кто и как создавал предметы искусства, которые теперь собираются по крохам. Спарта к тому же значительно менее изучена, чем Аттика. Земля Лаконии таит в себе еще немало открытий. Мы можем делать лишь некоторые предположения, которые предстоит подтвердить или опровергнуть новыми научными исследованиями.

В сравнении с крито-микенской культурой, все изображения греческих мастеров 8 в. примитивнее и безыскуснее. В то же время они родственны в неумелом изображении человека в миниатюрных произведениях. Микенцы и минойцы создавали реалистичные росписи в своих погребениях и, возможно, во дворцах (в последнем случае они сохранялись с меньшей вероятностью), но вазопись была символической. Также и у греков роспись керамической посуды в раннюю архаику ограничивалась геометрическими бордюрами и самыми примитивными попытками отобразить сюжет с участием человека.

В 7–6 вв. до н. э. в Спарте и во всей Греции наблюдается стремительный культурный подъем, оставляющий «гомеровский период» далеко позади. И снова загадка. Если вазопись и архитектора испытывают подъем, то резьба по кости и скульптура остаются архаическими. Как будто автохтонные жители упорно придерживаются своих стандартов. Удивительно, но после 6 в. резьба по кости в Спарте вообще исчезает из археологических находок, а скульптура отражается преимущественно в бронзе. Хотя керамические и каменные изваяния могли быть распространены не менее, в силу их традиционности и более доступной технологии. Но затем уровень бронзовых изделий также резко снижается, возвращаясь к стандартам ранней архаики.

Казалось бы, все это – обоснование культурного упадка. Но само отсутствие каменных изваяний при достоверно установленном факте бурного развития архитектуры в Спарте говорит о том, что перемещение культурных ценностей имело место – после государственного упадка Спарты. Архитектуру перемещать с места на место почти не возможно. А скульптура, не говоря уже о более «легковесных» произведениях, во все века разносились по белу свету торговцами и завоевателями.

В 6 в. до н. э. по свидетельству Павсания были построены самые известные архитектурные памятники Спарты – храм «Афины Меднодомной», портик Скиада близ агоры, «трон Аполлона» в Амиклах. Когда Спарта и весь Греческий мир пали в жестоких междоусобицах и оказался подчиненным Риму, Афины еще остались культурным центром. Спарта превратилась в глухую провинцию, которой богатство было уже не по карману. Здесь сохранилась лишь местная экзотика, имитирующая прежние спартанские обычаи. Духовная архитектура для истории оказывается более хрупкой, чем каменная. Ну а богатства Греции стали услаждать Рим.

Растаскиванием наследия Спарты можно объяснить и тот факт, что лучшие лаконские росписи по керамике и лучшие произведения из бронзы найдены не на территории Лаконии. Традиционно это объясняют тем, что вазопись и бронзовое литье предназначались для экспорта. Но разве не могла Спарта обеднеть по причине вывоза из нее всего, что скупщики сочли заслуживающим внимания? Это не умаляет заслуг мастеров, творивших в Аттике. Как раз там не было никакой нужды в лаконских бронзах и киликах. Потому они там и не появились. Зато появились в других местах, где и обнаружены были в нашу эпоху археологами. В самой же Спарте остались в основном более примитивные и архаичные изделия. Нечто подобное произошло и с Афинами, которые продали все свои ценности, пытаясь добиться военной победы и строить новые корабли – взамен потопленных врагом. Все золото Парфенона было отдано ради победы, которая все же не досталась афинянам.

Откуда взялось утверждение, что в Спарте прекратилась резьба по кости? Всего лишь из того, что в раскопанном святилище Артемиды Орфии в более поздних слоях этот вид изделий полностью отсутствует. Но почему же вывод делается в отношении Спарты целиком? Если завтра будет раскопано другое святилище, то выводы, возможно, придется пересмотреть. А пока имеет право на жизнь альтернативная гипотеза: о смене принадлежности храма или статуса приношений. Скажем, первоначально храм мог быть невзрачными руинами микенского периода, куда местные жители приносили те предметы, которые было принято жертвовать богине – резные изделия из кости. Позднее храм был взят под патронаж семьями гоплитов. И они предпочли другие приношения – небольшие свинцовые отливки, изображающие преимущественно богиню или воина со щитом. Уменьшение приношений было связано с вступлением Спарты в беспрерывные войны, начиная с 5 в. до н. э.

Еще одна версия, которую стоит рассмотреть, связана с функцией денег, которую в товарном обмене сначала выполняли достаточно простые костяные изделия. Потом они были заменены унифицированными свинцовыми отливками, которые были проще в изготовлении. Такая смена целесообразна, ибо избавила от необходимости ввозить в Спарту слоновую кость, из которой изготовлялись костяные «деньги». Кроме того, свинцовые отливки унифицируются формой. В святилище Артемиды Орфии их найдено более сотни тысяч. Эти отливки своей многочисленностью и малым числом вариаций фигурок очень подходят на роль денег.

Костяные изделия, обнаруженные в святилище, говорят о том, что в 7 в. до н. э. в общине, жертвовавшей в храм, преобладали изделия ориентализирующего стиля – попытки подражания восточным образцам. И в то же время, налицо попытки собственного переосмысления чужих образцов. Мастера, ориентированные на военное сословие, пытались модифицировать заимствованные образцы на новый лад и сделать их более привлекательными.

Примером дорисовывания сюжета по своему произволу могут служить плакетки из слоновой кости. Фигуры всадников на них явно вставные, а лошади перерисованы с образцов. Конские пропорции выглядят вполне приемлемо, а всадник втиснут в пространство плакетки. Ему явно не хватает места.

Примитивные изображение всадников на спартанских костяных плакетках.

Привнесенная фигура воина – от местного колорита, фигура лошади – от заимствованных или ранее освоенных образцов. Здесь мы видим воинскую доминанту, которой пытались дополнить некий прежний стандарт предметов искусства. Лошадь без воина уже не устраивала спартанских резчиков по кости.

Второй метод составного формирования изображения – совмещение деталей двух фигур. «Дедалическое лицо» (мрачный архаический анфас, изготовленный древним мастером, который мог быть учеником легендарного Дедала) и пристроенная к нему фигура грифона или сфинкса – относятся к разным культурным стандартам.

Изображения коня и сфинкса с вычурно удлиненными ногами на этрусских фресках (7 в до н. э.). Всадник не верхнем рисунке столь же неудобно устроился на крупе коня, как и на спартанских изображениях. Крыло сфинкса на нижнем рисунке демонстрирует архаическую форму – явно заимствованную из восточных источников.

Очевидно, что центральным в изображении сфинкса с женским лицом является заимствованный «дедалический» образ так называемой Артемиды Орфии. Он размещается по центральной оси изображения, а к нему достраивается фигура сфинкса, заимствованная из восточных сюжетов. Соединение двух изображений требует придать шее сфинкса странную форму натужной вывернутости, чтобы заменить его профиль лицом в анфас.

Дедалические образы на спартанских плакетках. Сфинксы с причудливо вывернутыми шеями.

Слева для примера приведено «классическое» изображение «дедалической» фигуры. Справа снова мы видим осевое расположение головы в профиль, вполне возможно, заменяющей анфас сфинкса. Неискушенность мастера заставила его оставить сфинкса лысым – волосы и корону негде было разместить, голова химеры уперлась в край плакетки.

Сфинксы классического типа.

Для сравнения представим изображение монументального сфинкса из Аттики, относящееся к середине 6 в. до н. э., на котором разворот головы в анфас решен вполне органично. Также органично выглядит коринфский сфинкс того же периода. Здесь же можно заметить, что форма крыльев повторена как на множестве прочих изображений, включая бронзовые миниатюры. А у изготовителя плакетки явно не хватило места: крылья сфинкса пришлось сузить, превратив их в рудиментарный отросток и доведя образ до карикатурного.

Представленные закономерности говорят не только о сложности освоения миниатюрной резьбы по кости, но и о том, что спартанские мастера пытались соединять архаичные «дедалические» образы с образами, почерпнутыми, скорее всего, из восточных источников, где сфинксы и грифоны изображались на высоком уровне мастерства.

Резьба по кости вышла из употребления не по причине культурного упадка, а по причине смены представлений о том, что нужно приносить в храм богини. Сложность работ по кости не позволяла часто навещать Орфию, поэтому с появлением свинцовых отливок и простых в изготовлении керамических масок (применявшихся, вероятно, в каких-то мистериях), надобность в костяных миниатюрах отпала.

Развитие резьбы по кости не состоялось в силу двух причин: 1) это ремесло имело потребителя не в «верхах» спартанского общества, а в простонародье (соответственно, не было необходимости прикладывать дополнительные усилия, когда появились свинцовые отливки), 2) приношение богине требовали сохранения канона, а не изобретения новых приемов, что исключало из приношений предметы искусства. Таким образом, в данном случае нет никаких оснований говорить о каком-то упадке. Просто это направление изобразительного искусства не получило развития за его ненадобностью в спартанском обществе.

Военное дело спартанцев

Распространенное заблуждение, которое встречается и у профессионалов-историков, связано с попытками идентификации сторон в батальных сценах древнегреческого искусства. Некоторым исследователям достаточно увидеть шлем-пилос, чтобы определить, что в нем изображен легковооруженный воин-спартанец. Подкрепляет такой вывод большой круглый щит, короткий меч и хитон-экзомис, который спускался с правого плеча, освобождая движения вооруженной руки в бою. Действительно, подобный набор вполне мог использоваться в спартанском войске. Но только не спартиатами, а вспомогательными войсками, набранными из периеков. Или же в войсках союзных Спарте государств, где спартанцы составляли корпус командиров.

Ошибочную подсказку ученым дал Фукидид, который при описании сражения 425 года между спартанцами и афинянами упомянул, что афинские лучники нанесли спартанцам тяжелый урон из-за слабой защищенности спартанских голов пилосами. Скорее всего, Фукидид имел в виду легкую пехоту, которая к тому же не имела панцирей, а зачастую и щитов.

Шлем-пилос представлял собой войлочную или бронзовую шапку колоколообразного вида. Это дешевый тип защитного вооружения, который присутствовал еще в микенской цивилизации. На микенских фресках такой шлем изображается обшитым чешуйками бронзы. В Элладе бронзовый шлем-пилос производился в массовом количестве для вооружения свободных горожан в войске-ополчении. Таким образом, данный тип шлема не был принадлежностью исключительно Спарты. К III в до н. э. пилос вытеснил дорогие в изготовлении аттические (ионийские) и коринфские (дорийские) шлемы, которые изготовлялись по индивидуальному заказу и подгонялись по форме головы.

Еще одно распространенное заблуждение – представление о том, что спартанские гоплиты были закованы в броню, в бронзовые панцири. В действительности уже в VI в до н. э. тяжелый и дорогой бронзовый панцирь был замещен более легким и дешевым, но не уступающим в прочности – льняным. Технология изготовления подобных панцирей была почерпнута спартанцами у египтян.

Шлем-пилос и его изображения.

Характерный признак спартанских гоплитов – коринфский бронзовый шлем, полностью закрывавший лицо. К недостаткам такого шлема относился плохой обзор, который мог компенсироваться только в фаланге, где воину нужно было смотреть только вперед. Аттический шлем, оставлявший лицо открытым, был избавлен от этого недостатка, но менее прочен.

Тем не менее, спартанцы могли использовать и аттические шлемы. Скульптура, найденная близ легендарных Фермопил и условно названная исследователями «Леонид», изображает шлем с нащечниками – типично аттический образец.

Спартанские гоплиты.

Спартанцы не выделялись в сравнении с армиями других греческих городов конструкцией большого щита, которая диктовалась необходимостью защиты от стрел и удара копьем при первом столкновении с противником. Большой круглый щит, который обычно считается спартанским, представлял собой достаточно тяжелую конструкцию – деревянную основу, обитую снаружи бронзовым или железным листом, а изнутри кожей. Считается, что общий вес щита достигал 7 кг, а в диаметре был более 60 см. К нему снизу часто делалась «занавеска», которая защищала ноги от стрел – в дополнение к поножам. Манипулировать таким щитом в ближнем бою было практически невозможно. Если удержать фалангу после первого столкновения с противником не удавалось, щит становился обузой.

Обычная тактика против фаланги, оградившейся щитами – метатели дротиков. Щит, в котором увяз тяжелый дротик, становится совершенно непригодным для ближнего боя. Применение легковооруженных пельтастов (по названию плетеного щита скифского типа – серповидный пельтаст), применявших дротики и пращи и легко убегавших от отягощенных вооружением гоплитов, сильно осложняло положение фаланги, а порой приводила и к ее разгрому. Развитие тактики вело к всемерной охране фаланги – конными и легковооруженными отрядами. Спартанцы выделяли для преследования пельтастов своих самых молодых и быстроногих воинов, а также легковооруженных горцев периеков-скиритов.

Фаланга.

Тактика фаланги была рассчитана на успех первого натиска, который не прекращался, пока враг не начинал пятиться, а потом бежать. Дошедшие до наших времен вдохновенные стихи спартанского поэта Тиртея в подробностях описывают, как строилась фаланга и какие обязанности были у гоплитов.

Сражение между греческими государствами обычно проходили в форме дуэльной схватки. Внезапные атаки, попытка застать противника врасплох, ночные операции, использование резервов – все это практиковалось очень редко.

Нам известны лишь ночное нападение фивян на Платеи в 431 г. до н. э., в котором они были разбиты; ночная вылазка платейцев против спартанцев в битве 427 г. до н. э., также закончившаяся неудачей; и ночное сражение за холмы Эпиполы близ Сиракуз, устроенное ночью афинянами, получившими достойный отпор и потерпевшими поражение. Ночная атака спартанцев на лагерь Ксеркса перед битвой в Фермопилах выглядит как легенда. Такая вылазка могла быть организована союзниками спартанцев – платейцами. На это указывает тот факт, что именно жители Беотии чаще всего вели войну «не по правилам».

Совершенно несостоятельными выглядят рассказы о том, что спартанцы, будто бы, специально готовили своих юношей, заведя обычай криптий – ночной охоты на илотов. Понимание этого обычая донесено до нас превратно. Что было делать илотам на ночных дорогах? Илоты спокойно спали в своих домах. На дорогах отряды спартанских юношей ловили тех, кто бежал в Мессению и хотел присоединиться к повстанцам. Именно к Первой Мессенской войне относится этот обычай, фактически означавший формирование ополчения из тех, кто еще в полной мере не был готов нести воинскую службу.

О том, что в сражениях греки придерживались общих правил, говорит тот факт, что спартанцы обычно не преследовали разгромленного противника. Победа определялась прибытием вестника от стороны, признавшей поражение и просящей перемирия, чтобы собрать трупы воинов. Именно поэтому в походе спартанцы никогда не строили укрепленного военного лагеря, как это позднее делали римляне. Также они предпочитали не штурмовать городские укрепления и сами не строили крепостей. Доблесть должна была проявляться в открытом сражении.

Пример дуэльного сражения – битва спартанцев с аргосцами при Фирее (544 г до н. э.), где по договоренности в бой вступили по 300 воинов, а спорная область должна была остаться за победителями. Схватка была настолько жестокая, что в живых в наступивших сумерках осталось лишь 2 аргосца и 1 спартанец. Первые сочли, что победили, и отправились Аргос, а спартанец расценил их уход как бегство. На следующий день спор пришлось разрешить в рукопашной схватке основных сил, в которой победу одержали спартанцы. Геродот пишет, что с этого времени спартанцы стали носить длинные волосы (ранее их коротко стригли), а аргосцы, напротив, постановили стричься до тех пор, пока Фирея не будет вновь отвоевана.

Общегреческая традиция была основана на демонстрации в сражении личного героизма и сплоченности войска, но не стратегического замысла. Правый фланг всегда считался почетным. Возможно потому, что на правом фланге было проще укрываться щитом в левой руке и наносить удары с правой стороны. В особенности, когда предпринималась попытка охвата левого фланга противника. Подобный маневр на левом фланге открывал бы менее защищенное право плечо воина. Атака правым флангом, с этой точки зрения, выглядит предпочтительней.

Такое построение приводило к наступлению правого фланга каждого войска, которому уступал слабейший левый фланг. Так получилось, например, в битве при Мантинее (418 г. до н. э.), когда спартанцы отдали на растерзание свой левый фланг (состоящий из ветеранов, гоплитов-илотов и легковооруженных скиритов), а сильным правым флангом (союзники + спартанская кавалерия) и центром (отборные войска) разбили основную часть армии противника, состоящего из афинян и аргосцев. Некоторые историографы, вопреки очевидным свидетельствам о победе спартанцев, считают, что они в этой битве понесли поражение.

Эпаминонд. Предполагаемый порядок битвы при Левктрах.

Поражение спартанской фаланги состоялось, когда в ход пошла военная хитрость, и противники Спарты стали пренебрегать дуэльным характером сражений. Фивянин Эпаминонд решился нарушить традицию. При Левктрах (371 г. до н. э.) он имитировал отход своих войск в лагерь, зная, что спартанцы готовы в этот день отказаться от битвы в пользу очередного религиозного праздника. Когда спартанцы также двинулись в свой лагерь, они были внезапно атакованы конницей противника, которая расстроила фалангу. Кроме того, за конницей Эпаминонд скрыл свою новацию – косое построение войска. Вопреки традиции, он усилил свой левый фланг, включив в него отборный Священный отряд и оттянув слабый правый фланг назад. Построение фивян до начала битвы скрывалось выдвинутой вперед кавалерией. На направлении главного удара глубина фаланги фивян была увеличена до 50 шеренг против 12 у спартанцев, а левый фланг был ослаблен до 8 шеренг. Начавший движение правый фланг спартанцев не смог охватить построение противника, а фаланга на другом фланге была прорвана ударными силами Эпаминонда. Царь Клеомброт погиб, а спартанцы потеряли около 1000 гоплитов, включая 400 спартиатов. Отступившие спартанцы впоследствии заявили, что Эпаминонд сражался «не по правилам».

В результате этой битвы спартанцы понесли тяжкую демографическую потерю, утратили контроль над Мессенией, а также вынуждены были героически оборонять неукрепленную Спарту от многочисленных фивян и их союзников.

Аналогичным образом фивяне действовали при Мантинее (362 г. до н. э.), где им была необходима победа после ряда поражений: отбитой попытки захватить Спарту и разгрома, которые спартанцы нанесли союзникам Фив аркадцам в так называемой Бесслезной битве (не погиб ни один спартанец). Войска Эпаминонда снова предприняли неожиданную атаку мощным левым флангом, построенным в плотный «эшелон». Но на этот раз спартанцы не отступили и сражались отчаянно. Эпаминонд, лично возглавлявший ударную часть своего войска, был смертельно ранен спартанцем Антикратом и на смертном одре, услышав, что погибли также все его ближайшие соратники, приказал отступить и заключить мир.

К сожалению, в историографии битва при Мантинее считается победной для фивян, которым на этот раз «военная хитрость» не удалась. Да и при Левктрах она имела лишь относительный успех. В действительности битва при Мантинее имеет совершенно другое значение: Эллада утратила гегемонию Спарты, но не состоялась также и гегемония Фив. Измотанная войнами Греция стала добычей не самой развитой и искушенной в военном деле Македонии. Вероятнее всего, последующие победы Александра Великого были связаны вовсе не с изобретением македонской фаланги, а с тем, что Македония, обладавшая наиболее значительными на то время ресурсами, смогла привлечь в войско множество опытных наемников-эллинов, тех же спартанцев.

Войска македонян разбили объединенное войско афинян и фивян в битве при Херонее (338 г до н. э.), используя против них ту же тактику – притворное отступление правым флангом и решительная атака левым флангом. Увлекшись преследованием, афиняне расстроили свои ряды и подставились под фланговый дар македонской фаланги. В это время конница тогда еще совсем юного Александра атаковала левым флангом и расчленила фалангу фивян.

Трудно понять, почему спартанское, а также общегреческое военное искусство долгое время пренебрегало использованием конницы. Обычно говорят, что этому мешала пересеченная местность, где для лошадей было сложно найти выпас, а для рейдов конницы – удачные маршруты. Использование конницы персами говорит об обратном. А проблемы были те же – пересеченная местность, скудные выпасы. Персы с большим успехом использовали конницу в битве при Платее, но победа греков в этой битве убедила последних в том, что конница не нужна.

В греко-персидских войнах источники не упоминают ни об одном греческом всаднике. И лишь в Пелопонесской войне, втянувшей в сражения массы легковооруженных воинов, конницу начали использовать. В Спарте при этом служба в коннице считалась непрестижной, годной лишь для тех, кто не мог служить гоплитом. Первое упоминание о спартанской коннице относится к 424 году, когда было набрано всего 400 всадников. В 394 г. упоминается о 600 всадников, представлявших собой скорее вспомогательные группы при пехотных подразделениях.

Судя по многочисленным изображениям конных воинов и названию отряда царской гвардии «всадники», архаическая Эллада на заре своей истории знала ценность конницы. Вероятно, коневодство в эту местность принесли именно дорийцы и их союзники. Но позднее искусство коневодства было утрачено, и поголовье и племенные качества после какой-то эпидемии так и не удалось восстановить. Лошадь или боевой конь стали роскошью. Точно так же, как в свое время и для германских племен, которые предпочитали веками биться с римлянами в пешем строю.

Женщины Спарты и остальной Эллады

Древнеахейская или доахейская организация общества, скорее всего, предполагала заметные признаки матриархата. Это обстоятельство отразилось на положении женщины в Спарте, принципиально отличном от положения женщины в других греческих государствах. Спартанские законы отчасти несут в себе архаику коллективного брака. Распределение на брачные пары в Спарте не является абсолютным, роль и влияние семьи было ограничено. Напротив, роль матери чрезвычайно велика, а женщины прямо вмешивались в дела мужчин, отдавая мужчинам первенство только в войне и законодательстве.

Спартанская женщина-спортсменка.

Историческое предание содержит историю о том, как жена царя Леонида Горго ответила на замечание афинянки: «Одни вы, спартанки, делаете что хотите со своими мужьями». Горго ответила: «Да, но ведь одни мы и рожаем мужей». Многим здесь хочется видеть остроумие. На самом деле речь идет о высоком статусе, подкрепленном законом. Женщина до передачи мальчика в общественное воспитание полностью определяет его жизнь, а потом служит для него главнейшим нравственным авторитетом. Отец же вынужден проводить время в войнах, военных учениях и при исполнении общественных обязанностей. Мы видим соединение мужского и женского начал в спартанском обществе, которое еще не приведено в систему соподчиненных статусов.

Легендарная история об амазонках больше всего подходит именно спартанкам. Они с юных лет проходили физическую и военную подготовку – упражнялись в беге, борьбе, метании копья и диска.

По свидетельству Плутарха, эти упражнения отличались тем, что невозможно было для остальной Греции. Женская нагота в Спарте не была постыдной. Если всюду в Греции спортивные состязания предполагали мужскую наготу, а женские состязания были запрещены, то в Спарте во время состязаний одежды не слишком прикрывали женское тело. Сохранившиеся изображения демонстрируют спартанских бегуний в коротких хитонах.

Спартанские бегуньи (бронзовые статуэтки)

Можно предположить, что и в остальной Греции юные девушки не носили плотных одежд до пят, но только в Спарте они могли участвовать в соревнованиях, а возможно, участвовали и в войнах, обладая для сражений необходимыми навыками. Отголосок этого находим в идеальном государстве Платона, где применяется принцип: «в отношении к охранению государства природа женщины и мужчины та же самая».

Вспомним, что амазонки в мифологии числятся союзниками Трои. Это явно не ахейские женщины. Выходит, что реликт матриархата происходит вовсе не от коренного населения, завоеванного дорийцами? От кого же? Монголоидные черты одной из бегуний нам подсказывают: это народы, оставшиеся от микенской цивилизации, в которой отразилась минойская островная культура с очевидным приоритетом женщин.

До нас дошли законы критского города Гортины (5 в до н. э.), где имущественные права женщин были заметно более широкими, чем у ионийских греков. Этот дорийский город был известен еще Гомеру, который отмечал там храмы Аполлона, Артемиды и Зевса. Артемида на Крите явно не уступала своих прав Аполлону. Аристотель в «Политике» сообщил еще и такую подробность: дорийцы, пришедшие на остров из Лаконики, нашли на Крите сложившуюся систему законодательства, которую переняли, а затем она была заимствована Ликургом. Он отмечал, что в его время периеки Крита (аналогичные в статусе илотам Спарты) продолжали пользоваться этими законами, предположительно введенными еще Ми-носом, царем Крита до Троянской войны.

На признаки матриархата указывает такая «асимметрия» в Гортинских законах: если раб придет к свободной женщине и женится на ней, то дети будут свободными; если свободная женщина придет к рабу, то дети будут рабами. То есть, свободная женщина, принявшая раба, сохраняет свободу своему потомству. Раб, принявший в свой дом свободную, оставляет своих детей рабами. Кроме того, при разводе женщина получала все свое имущество, с которым пришла к мужу, а также половину полученного дохода от этого имущества за время совместного проживания. Отметим также высокие штрафы за изнасилование или прелюбодеяние, чрезвычайно возрастающие, если дело касалось свободных граждан и их жен.

Аристотель, в полной мере привязанный к общегреческим культурным обычаям, негативно отзывался о положении спартанских женщин:

«…законодатель, желая, чтобы все государство в его целом стало закаленным, вполне достиг своей цели по отношению к мужскому населению, но пренебрег сделать это по отношению к женскому населению: женщины в Лакедемоне в полном смысле слова ведут своевольный образ жизни и предаются роскоши… При таком государственном строе богатство должно иметь большое значение, в особенности если мужчинами управляют женщины, что и наблюдается большей частью живущих по-военному воинственных племен. Дерзость в повседневной жизни ни в чем пользы не приносит, она нужна разве только на войне, но лакедемонские женщины и здесь принесли очень много вреда… Первоначально свободный образ жизни лакедемонских женщин, по-видимому, имел основание… Когда же Ликург, по преданию, попробовал распространить свои законы и на женщин, они стали сопротивляться, так что ему пришлось отступить».

Аристотель, бывший очевидцем упадка Спарты, возможно, наблюдал и упадок вполне обоснованного ранее спартанского обычая. Он сообщил нам, что Ликург представлял не те племена, которые защищали этот обычай, а иные – во главе с царями и мужскими божествами.

Также Аристотель зафиксировал кризис спартанского общества, связанного с систематическим сокращением числа спартиатов – большая часть мужчин погибала на войне, и их земельные наделы переходили женщинам, в основном их дочерям, если не было сыновей-наследников (дочь наследница именовалась «эпиклера» – оставшаяся при клере, при земельном участке, или «патруха» – наследница отца). Ко времени Аристотеля две пятых всей спартанской земли принадлежало женщинам, что вызывало у мыслителя культурный шок и критику неравномерного распределения собственности, переходившей в Спарте по наследству не только мужчинам, но и женщинам.

В действительности этот порядок был следствием длительного действия закона, защищавшего имущественные права женщин-родоначальниц. Утрата родовой истории в Спарте была связана вовсе не только с угасанием мужской ветви рода, но и женской. Женщины предпочитали выходить замуж за мужчин своего рода. Негативный фактор возник, когда борьба за руку эпиклеры приобрела массовый характер, а самих эпиклер стало множество в силу малодетности спартанских семей, теряющих отцов и сыновей в беспрерывных войнах.

Плутарх, ставший автором разного рода исторических выдумок, был не чужд романтических фантазий. Они касались не только умерщвления спартанцами больных детей (эта идея появилась, вероятно, под впечатлением от идеи Платона, который в своем идеальном государстве предлагал умерщвлять или абортировать детей от слишком ранних или слишком поздних браков), но об особой роли в Спарте женской наготы. Плутарх полагал, что выступления обнаженных девушек на спортивных состязаниях хоть и содержали некий эротический момент, но при этом еще и укрепляли чувство достоинства спартанок, приучавшихся к заботе о своем теле и «благородному образу мыслей».

Вероятно, Плутарх что-то перепутал. В спартанском искусстве нет женской обнаженной натуры. Зато она широко присутствует в афинском искусстве, где обнаженные божества были обычным объектом творчества ваятелей. Примечательно, что Артемида, имевшая у спартанцев характер богини-праматери, не изображалась без одежды даже фривольными афинскими мастерами. Впрочем, они не позволяли себе подобного и в отношении своей праматери Афины.

Артемида.

Афинские изображения обнаженной Афродиты многочисленны, как и ее храмы, где бытовала храмовая проституция, а одно из приемлемых для богини прозвищ так и звучало: Афродита-Проститутка (Афродита-Порнея). Спартанцы, не принимавшие подобной распущенности, награждали Афродиту презрительными и неприличными прозвищами: Афродита-Перибасо (буквально – «гулящая» или «уличная»), Афродита-Трималитис («пронзенная насквозь»). Это подтверждает, что проституция в Спарте была делом постыдным.

В ответ на спартанское презрение к распутству вся Аттика осыпала насмешками обычай спартанских девушек не носить ничего, кроме хитона с высоким боковым разрезом, открывавшим при ходьбе бедра. Даже сложилось устойчивое выражение «одеваться на дорический манер». Считается, что за пределами Спарты хитон был только домашней одеждой.

Плутарх склонен был объяснять участие женщин в жизни спартанского общества их воспитанием, а не правовым статусом. Хотя Плутархом и замечен независимый характер женщины в спартанском браке, он прибавлял к этому эротические фантазии о том, что в Спарте, якобы, практиковался тайный брак ради сохранения у супругов «пылкой любви»; о том, что пожилые мужья не препятствовали близким отношениям молодых жен с молодыми людьми, чтобы они могли «также вспахивать эту плодородную почву и бросать в нее семена красивых детей». И тому подобное.

Заметим, что Платон в своем идеальном государстве установил приемлемый для деторождения возраст мужчины – до 55 лет. Можно представить себе, что эта цифра была обоснована неким культурным стандартом, отделяющим зрелость от старости. До 60 лет спартанец оставался военнообязанным и мог в любой момент быть призван в строй и отправиться воевать. Старше этого возраста в Спарте было ничтожное число людей. Поэтому фантазия Плутарха – чистая выдумка.

Такая же выдумка Плутарха отнесена к Ликургу, который, якобы, требовал, чтобы все дети были общими. Эта фантазия также навеяна мысленным экспериментом Платона в области евгеники. В реальной Спарте у любого спартиата были родители, что выстраивало четкие наследственные отношения. Кроме того, культурный код сообщал спартанкам гордость за то, что они рождают воинов и наследников. И только если верить Плутарху, можно предположить, что Ликург хотел, чтобы граждане рождались не как попало, а «от самых честных людей». При этом, будто бы, Ликург боролся с «глупой ревностью», препятствующей этим людям «сообща заводить детей».

Тот же Плутарх в повествовании о Ликурге передает короткую притчу:

«Часто вспоминают, например, ответ спартанца Герада, жившего в очень давние времена, одному чужеземцу. Тот спросил, какое наказание несут у них прелюбодеи. “Чужеземец, у нас нет прелюбодеев”, – возразил Герад. “А если все-таки объявятся?” – не уступал собеседник. “Виновный даст в возмещение быка такой величины, что, вытянув шею из-за Тайгета, он напьется в Эвроте”. Чужеземец удивился и сказал: “Откуда же возьмется такой бык?” – “А откуда возьмется в Спарте прелюбодей?” – откликнулся, засмеявшись, Герад».

При возможных остатках формы группового брака, трудно представить, чтобы супружеская неверность и сексуальные отношения вне брака могли быть в Спарте освещены законом. Только в Спарте вступление в брак было обязательным и закрепленным законом. В Афинах, например, Солон не только отказался ввести такой закон, определив, что «женщина – мертвый груз на жизни мужчины», но также стал основателем первого публичного дома (550 г. до н. э.). В Афинах был широко распространен и даже поощряем гетеризм. Демосфен говорил, что уважающий себя грек должен держать при себе, помимо жены, гетеру – «для душевного комфорта». Перикл из-за связи с милетской гетерой Аспасией развелся со своей женой. Помимо Афин другим центром эллинской проституции был Коринф, где действовал богатейший храм Афродиты, широко практиковавший храмовую проституцию. Существовал даже союз храмовых проституток-«антивесталок».

Совсем другая атмосфера царила в Спарте. Ликруг, согласно Плутарху, ввел закон, по которому холостяку приходилось распевать публично позорную песню. Тех, кто медлил с браком, не допускали на гимнопедии. Подтверждает это также история с неженатым спартанским полководцем Деркилидом, которого юноша не почтил вставанием, да еще крикнул ему: «Ты не породил никого, кто потом уступит дорогу мне». Такое непочтительное поведение было встречено всеобщим одобрением.

Солон и Перикл.

Афины, без стеснения наполнившие город публичными домами, уличными проститутками и гетерами, не испытывали больших проблем с супружескими изменами. Фактически они были постоянными и санкционированными. Вместе с тем, измена, не связанная с проституцией, каралась достаточно сурово. Изменившей мужу женщине запрещалось посещать храмы и пользоваться украшениями, а при нарушении запрета она могла подвергнуться избиению. Сводники могли наказываться смертью. Плутарх приводит обычаи других городов, когда прелюбодеек публично выставляют на позорное место и снабжают позорными прозвищами.

Антиспартанские настроения, как видно из «Древних обычаев», возникли в период упадка Спарты, когда ее нравы подверглись разложению. Но до того в течение пяти веков спартанцы пользовались в Элладе доброй славой. В сочинении «Древние обычаи спартанцев» указано, что даже и в период упадка «одни лишь лакедемоняне благодаря тому, что в Спарте еще теплились слабые искры Ликурговых установлений, осмелились не принимать участия в военном предприятии македонян». Имеется в виду грабительский поход Александра Македонского в Малую Азию.

Порнографический навет

Еще один домысел о спартанцах связан с современной трактовкой: якобы, в сугубо мужских спартанских сообществах был широко распространен гомосексуализм. Домысел этот может быть обоснован тем, что подобное известно из более поздней истории. Скажем, среди японских самураев, лишенных всякого общения с женщинами, гомосексуализм практиковался и не осуждался. Но в Спарте подобных ограничений не было. Напротив, свобода женщин была беспрецедентна в сравнении с другими греческими государствами.

Современный интерпретатор приписывает Платону слова, якобы, сказанные непременно о Спарте:

«Горстка любящих и возлюбленных, сражавшихся плечом к плечу, могла победить целую армию. Для любовника было невозможно бросить оружие и бежать из рядов воинов на глазах у своего возлюбленного. Он предпочел бы тысячу раз умереть такому унижению… Самых трусливых воодушевлял Бог любви, и они становились равными любому смельчаку».

На самом деле читаем в «Пире» речь Федра:

«И если бы возможно было образовать из влюбленных и их возлюбленных государство или, например, войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом; а сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда он в опасности, – да разве найдется на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу? И если Гомер говорит, что некоторым героям отвагу внушает бог, то любящим дает ее не кто иной, как Эрот». И далее: «Ну, а умереть друг за друга готовы одни только любящие, причем не только мужчины, но и женщины».

Только извращенный ум наших современников, смешивающий любовь и секс, может найти здесь нечто гомосексуальное. И только некий «социальный заказ» может приписать Спарте свободную игру мыслями, записанную Платоном.

Гомосексуальная версия опирается на все того же Плутарха, в сочинении которого есть строки, посвященные формированию «царского отряда», подобного тому, который мы знаем как «300 спартанцев»:

«Священный отряд, как рассказывают, впервые был создан Горгидом: в него входили триста отборных мужей, получавших от города всё необходимое для их обучения и содержания и стоявших лагерем в Кадмее; по этой причине они носили имя „городского отряда“, так как в ту пору крепость обычно называли „городом“. Некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных. Сохранилось шутливое изречение Паммена, который говорил, что гомеровский Нестор оказал себя неискусным полководцем, требуя, чтобы греки соединялись для боя по коленам и племенам, вместо того, чтобы поставить любовника рядом с возлюбленным. Ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплочённый взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга. И это не удивительно, если вспомнить, что такие люди даже перед отсутствующим любимым страшатся опозориться в большей мере, нежели перед чужим человеком, находящимся рядом, – как, например, тот раненый воин, который, видя, что враг готов его добить, молил: „Рази в грудь, чтобы моему возлюбленному не пришлось краснеть, видя меня убитым ударом в спину“. Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла, помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюблённые перед могилой Иолая приносили друг другу клятву в верности. Вполне возможно, что отряд получил наименование „священного“ по той же причине, по какой Платон зовёт любовника „боговдохновенным другом“».

Конечно же, современному скабрезнику не заметить слов «некоторые утверждают», которые свидетельствуют лишь о предположении. Как не заметить и того, что термин «любовники» в древнегреческом языке мог вообще исключать телесную сексуальность.

Относительно данного текста надо указать, что он относится вовсе не к Спарте, а к Беотии того периода, когда в результате переворота из Фив был изгнан спартанский гарнизон и проспартанская олигархия (379 г. до н. э.). Полагают, что это было воссоздание прежнего отряда фивян, которые сражались на стороне персов в битве при Платеях и полегли там поголовно – все 300 человек. Воссозданный отряд успешно сражался против спартанцев в битве при Левктрах (371 г. до н. э.), а в 338 году был полностью перебит македонянами в битве при Херонее.

Плутарх описал гибель отряда так:

«Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он (отряд) оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп, осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: “Да погибнут злою смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного”».

При всей литературной напыщенности этого текста, он имеет под собой некую основу, поскольку Филипп II после победы в битве был крайне милостив к пленным афинянам, которых отпустил без выкупа, а также отказался от разрушения Афин, и чрезвычайно недоброжелателен к изменившим ему фивянам, с которых взял выкуп даже за право похоронить павших. Еще в начале XIX века на месте битвы были найдены обломки огромной скульптуры раненного льва, воздвигнутой фивянами, а также останки 254 воинов.

Филипп II.

Никогда не бывавший в Греции поэт Афиней, живший на рубеже 2–3 вв. н. э. (то есть, спустя четыре века после падения Спарты) в Египте, а потом в Риме, писал, подражая Платону и его «Пиру». В одном из диалогов есть такие строки:

«Так спартанцы осуществляют жертвоподношения богу Эросу перед воинами, выстроенными для боя, потому как полагают, что их спасение и победа зависят от дружбы между мужчинами, стоящими в строю… И опять, так называемый Священный отряд в Фивах состоит из любовников и их избранников, проявляя таким образом величие бога Эроса в том, что бойцы отряда избрали погибель со славой перед невзрачной мизерной жизнью».

Эти строки – также подарок для любителей приписывать грехи своего общества древним. Извращенный ум непременно пропустит слова «как полагают» и отнесет сказанное именно к гомосексуализму. Эротизм и сексуальность теперь предпочитают отождествлять, не понимая существенной разницы между божественным и человеческим.

В противовес всем этим домыслам в «справке», названной «Древние обычаи спартанцев», ясно и недвусмысленно говорится:

«У спартанцев допускалось влюбляться в честных душой мальчиков, но вступать с ними в связь считалось позором, ибо такая страсть была бы телесной, а не духовной. Человек, обвиненный в позорной связи с мальчиком, на всю жизнь лишался гражданских прав».

Очевидно, что рядом с взрослыми воинами в битве не могли стоять мальчики. Они не являлись воинами, ибо не завершили подготовку, которая продолжалась до 20 летнего возраста. Спартанские отряды не позволяли стоять рядом даже землякам – воины из одной местности рассеивались по всему войску.

В ионийских полисах считалось, что педерастия бесчестит мальчика и лишает его мужественности. То есть, такие отношения не только не одобрялись, но и преследовались как нарушение общественной морали. В Афинах, где распущенность была наивысшей в Греческом мире, педерастия допускалась, но только до достижения мальчиком совершеннолетия. После совершеннолетия гомосексуальные отношения считались бесчестящими пассивную сторону. До нас дошла речь Эсхина против Тимараха. Последний был осужден за гомосексуализм. Вероятно, к нему была применена атимия – публичное бесчестие и презрение, лишающее права выступать в народном собрании, занимать должности, служить в армии, участвовать в олимпийских играх. Гомосексуальное изнасилование каралось во всей Элладе как тяжкое преступление.

Источники, указывающие на гомосексуальные отношения в дорийских городах, представляют собой не правовые документы, а этнографические фантазии или политические наветы. Одним из собирателей таких фантазий и наветов был римский географ и историк греческого (понтийского) происхождения Страбон, который, несмотря на многие путешествия, предпочитал переписывать чужие сочинения, создавая масштабную «Географию», которая дошла до нас почти в полном виде. Страбон описывал критский обычай похищения мальчиков, где подробно рассказывал, как «достойный похититель» уводит свою жертву, задабривая ее подарками, и вместе с друзьями проводит до двух месяцев в угощениях и охоте. По завершении этого периода, как пишет Страбон, мальчик получает множество подарков – военное убранство, кубок, быка для жертвоприношения Зевсу и прочие ценности. Похищенных называют parastathentes («выбранные стоять рядом для помощи в бою»), отмечают правом носить особенное платье и предоставляют почетные места на праздниках и состязаниях.

Из этой фантазии можно вывести, что Страбон записывает с чьих-то слов рассказ, в котором больше сладострастной фантазии, чем правды. В любом случае речь идет о уникально редких случаях (ибо затраты велики, а почет не может быть равным для всех). Вероятно, на неизвестного автора рассказа какое-то влияние имели афинские домыслы о любовных парах, вместе идущих воевать. Можно допустить, что разложение дорийских обществ, которые во времена Страбона (рубеж эпох) находились уже в полном упадке, сняло табу на подобные отношения, скопированные у афинян. Но совершенно невероятно, чтобы они были распространены в период гегемонии Спарты или в архаические времена.

Многие античные источники свидетельствуют, что в Спарте педерастии не существовало, хотя был обычай ценить юношескую красоту. Чувственное желание в этом случае считалось постыдным и противоестественным как если бы подобное вожделение возникало бы между отцом и сыном или братьями. Замеченный в подобном терял гражданские права и считался обесчещенным.

Афинские ненавистники Спарты полагали отсутствие чувственности между мужчинами и мальчиками делом невероятным. Комедиографы, как и в наши дни не склонные соблюдать приличия, стремились представить Спарту чуть ли ни центром педерастии.

Возбужденное внимание как в древности, так и в наши дни, вызывает вопрос о спартанских гимнопедиях – гимнастических праздниках, которые с 670 г. до н. э. ежегодно проводились в Спарте, а позднее были посвящены спартанцам, погибшим в битве при Фирее (544 г. до н. э.), и сопровождались танцами и телесными упражнениями нагих мальчиков (Gymnopaedia – буквально – танец нагих мальчиков). Особую пикантность историки и любопытствующие видят в занятиях в гимнасиях, где, как утверждается, юноши и девушки упражнялись обнаженными и даже наблюдали друг за другом. То ли с целью склонить кого-то к браку, то ли с целью стимулировать мужество.

В действительности слово gymnos означало не только «обнаженный», но и «одетый только в хитон». Хитон был обычной одеждой спартанцев обоего пола. Если на соревнованиях мужчины и юноши, действительно, могли выступать обнаженными, как это было принято в остальной Греции, то участницы состязаний в беге и борьбе, скорее всего, были все же одеты в хитоны. Занятия в гимнасиях, где обнажение могло быть связано с тем, что спартанцы берегли свою одежду, не предполагало зрителей. Любому зеваке следовало либо раздеться и присоединиться к занятиям, либо уходить прочь. Об этом сообщает Платон.

Целомудренность обстановки в гимнасиях отмечал даже такой скабрезник, как комедиограф Аристофан, который в одном из своих сочинений («Облака») описывает, как спартанская молодежь, сидя на песке, чинно вытягивала ноги, чтобы случайно не открыть срамоты, а потом заметала отпечатки своих тел, чтобы не возбудить дурных мыслей.

Противостояние двух систем

Почему Спарте так долго и относительно успешно противостояли Афины? Чем афинская система, столь отличная от спартанской, обеспечивала свою конкурентоспособность? В конце концов, именно афиняне разгромили персов под Марафоном, не раз наносили поражения спартанцам и находили в себе силы оправиться от поражений. В военном отношении они оказались достаточно мужественны, чтобы выстроиться в фалангу и победить. Они оказались настойчивы и восстановили разрушенные Афины. В политическом отношении они оказались достаточно талантливы, чтобы преобразовать антиперсидский морской союз в Афинский союз, направленный против Спарты. Кроме того, Афины после победы над персами стали центром культурной жизни всей Греции, столицей Эллады, а не только одной Аттики – своей суверенной территории. Здесь роскошь и демократия были ярким антиподом всему, что было священным законом в Спарте. Но почему Афины все же не устояли перед Спартой? Почему закат Эллады произошел вместе с закатом Спарты?

В Афинах не было этнической иерархии – десятикратного преобладания илотов над гражданами. Афинских граждан вместе с чадами и домочадцами было около 100 тыс. Примерно столько же было рабов. Метеки (свободные неграждане) составляли 25–50 тыс. человек. Казалось бы, Афины могут быть прославлены как страна, где уравнительные тенденции были куда сильнее спартанских. Но нет, историки предпочитают миф об уравниловке как раз в Спарте. Другой миф – о том, что жители Афин и Аттики в целом давали народу больше свободы, чем в Спарте. Но этот миф опровергается вышеприведенными данными. Нагрузка на «податные сословия» в Афинах была многократно большей, чем в Спарте. Без превращения других стран в данников, Афины никогда не могли бы обеспечивать праздность охлоса и роскошную жизнь аристократии. Это обстоятельство было тайной до тех пор, пока Афины не взялись всерьез воевать и заключать не только закулисные, но и открытые военные союзы. Союзники быстро поняли, во сколько им обходится афинская демократия.

Многое о порядках Афин и Спарты говорит различная «культура пития». Афиняне практиковали обычай пускать чашу по кругу, в котором шло негласное соревнование в размерах глотка, и меры в числе глотков не придерживались. Спартанцы пили только из своих сосудов, наполняемых не больше нормы. Поэтому в Спарте не было места пьянству, сквернословию, застольным неприличиям и потасовкам. Спартанские ежедневные совместные трапезы-сисситии были фактором сплочения, средством обмена мнениями о государственных делах, средством сближения поколений. Ничего подобного славная афинская традиция не знала. С тех по и по сей день историки считают сисситии лишь проявлением грубости нравов. А они были проявлением и поддержанием воинского братства, клубом граждан, школой общения.

Реформы Солона в Афинах, столь прославленные теми же историками, в ряде значимых черт повторяли спартанские порядки. Эти реформы были уравнительными, но почему-то, в отличие от уравнительных порядков Спарты, считаются верхом государственной мудрости. Солон всего-то и успел списать долги обедневших граждан. Но за это был изгнан противниками подобных мер. Его дело продолжил Писистрат – вождь бедных афинян, насильно отнявший у богачей излишки земли и наделивший ею свободных крестьян. Он же ввел подоходный налог. Таким образом, «уравниловка», спасла Афины от гражданской войны и обеспечила «золотой век» подъема афинского хозяйства и культуры. Под властью «тирана» Писистрата.

Попытка спартанцев отстранить от власти настоящего тирана Афин Гиппия закончилась бегством последнего в Персию к царю Дарию. (Куда же еще податься выдающемуся афинскому гражданину!) При этом спартанцы, пользующиеся в тот период огромным влиянием в эллинском мире, не стали навязывать Афинам своего ставленника. Афиняне же вновь затеяли вражду меж собой, разделившись на партии, и довели дело до охлократии – власти толпы, черни. Вождь охлоса Клисфен, опасаясь «спартанской партии» в Афинах, присягнул персидскому царю, изъявив ему свою полную покорность. Впоследствии персы пришли вооруженным путем восстанавливать власть над принадлежащими им заморскими территориями. В конце концов, спартанский отряд покинул Афины, и там надолго установилась проперсидская «демократия» – нечто, прославляемое современными историками как идеал, к которому, вероятно, стремятся также и покровительствующие им политические силы.

Изначально Афинская республика возвысилась вместе с успехами в торговле. И эти успехи затмили рассудок афинянам. Они решили выступить против своего патрона – персидского царя, поддержав авантюриста и тирана Милета Аристагора. Подчиненные персам малоазийские города греков Аристагор подстрекал к бунту, а в Элладе пытался найти себе поддержку. Откликнулись на авантюру только афиняне, а спартанцы предпочли не вступать с войной в страну, где от города до города три месяца пути. Афиняне же не искали солидарности с близкой Спартой, предпочитая отправиться за море защищать интересы тамошних колонистов, заодно обеспечив себе преимущества в заморской торговле.

Десяток афинских кораблей высадил тогда в Малой Азии небольшой отряд, который, не встречая сопротивления, дошел до Сард (столицы подчиненного персам Лидийского царства) и сжег их вместе с храмом Кибелы. Персы запомнили это, и в отместку, вторгшись в Элладу, сжигали греческие святилища. Кончилась авантюра афинской демократии гибельно. Собрав огромную армию, персы вернули себе все города, включая Милет, который был полностью разрушен (494 год до н. э.), а его жители переселены на далекую чужбину – в долину реки Тигр. Сами же афиняне «демократически» запретили у себя на родине трагедию «Взятие Милета», чтобы не напоминать о своем позорном бегстве. Спасла Элладу от немедленного вторжения персов только случайность – буря, погубившая персидский флот. Потом Элладу от персов спасала преимущественно Спарта. Афины же заставили Элладу расплачиваться за свои авантюры.

Спарта демонстрировала успешное государственное строительство, уберегаясь как от бунта черни, так и от тирании – самых распространенных «болезней» греческих городов-государств. Статус большинства ее жителей был вполне достойным – периеки были вольными хлебопашцами, могли владеть землей, занимались ремеслами и торговлей, а также флотоводством, важным в военных и торговых делах. Их права в сравнении со спартиатами были усечены, но при этом периеки не несли тягот военной службы (если сами к этому не стремились). Илоты вовсе не были рабами, пользуясь автономией в собственных делах. В Спарте не было рабства афинского типа, не было бесправных метеков-чужестранцев, не было домашнего рабства женщин. До времени упадка не было и того чудовищного социального расслоения, которое, в конце концов, погубило Древнюю Грецию, а в Афинах считалось нормой.

Историки много слов потратили на доказательство воинственности и жестокости Спарты. Вместе с тем, история Пелопоннесского союза во главе со Спартой говорит об обратном. Союз создавался и укреплялся главным образом дипломатическими усилиями. При этом Спарта заботилась не о том, чтобы поживиться за счет союзников, а лишь о том, чтобы во главе союзных городов стояли лояльные к Спарте правители. Именно Спарта стала избавителем множества греческих городов от тирании. К Спарте взывали как к защитнику справедливости. И если народ находил в себе силы, чтобы восстать против тирана, Спарта поддерживала народ. Греки называли Спарту «заступницей Эллады».

Когда в Афинах бушевала чернь и предпринимались авантюристические экспедиции, Спарта боролась за внутреннюю стабильность и внешнеполитический престиж. Жестокий поход царя Клеомена против соседнего Аргоса был осужден спартанцами, а его попытка установить тиранию сразу пресечена – царь был казнен. Если Афины просто сбросили персидских послов со скалы, то спартанцы сожалели об аналогичной вспышке ярости: взамен утопленных в колодце персидских послов они направили царю Ксерксу двух высокородных добровольцев, готовых к любой казни. (Надо отдать должное Ксерксу, который отказался от мести.) В то же время, в отличие от Афин, Спарта не собиралась присягать персам. Царь Демарат, склонявший спартанцев с союзу с персами, был изгнан.

Афинский морской союз, созданный на волне общегреческого энтузиазма после побед над персами, лег на них тяжким бременем. С союзных государств Афины собирали средства на «общее дело», неизменно приносившее прибыль афинянам. Всем было выгодно освободить Эгейское море от морских сражений между конкурирующими городами, выгодно было беспрепятственно торговать. Но наибольшую выгоду за счет спокойствия на морских коммуникациях получали именно афиняне. Союзная казна была перенесена в Афины и расходовалась «на общие нужды». Среди таковых были «столичные функции», забиравшие огромные средства на украшение новыми зданиями, на укрепление столицы союза мощными стенами. За счет союзной казны были построены Длинные стены, соединившие Афины с портом Пирей. Помимо финансовой зависимости, афиняне укрепляли свой союз и другими средствами. Для принуждения союзников к лояльности афиняне создавали на их землях колонии – как в землях варваров.

Пелопонесская война была развязана Афинами, чего бы там ни говорили современные историки и древние пропагандисты идеалов афинского «открытого общества». Господство на море, созданное силами всей Эллады и обеспечившее свободу торговли в обширном регионе, было использовано афинянами для торговой войны против Коринфа и торгового бойкота поддержавшей коринфян Мегары. Спарта вынуждена была защищать своих союзников и потребовала отменить морскую блокаду и распустить Афинский морской союз. В ответ Афины выдвинули требования вовсе не к содержанию союзных отношений, а прямо к изменению государственной традиции Спарты – предложили спартанцам дать независимость городам периеков, а также изгнать всех причастных к умерщвлению Павсания, готовившего мятеж. Изнурительная война началась в 431 году и продолжалась 27 лет.

Планы Афин опирались на завышенную оценку влияния ее морских сил, превосходящих силы Спарты и их союзников вдвое или втрое. Афиняне помнили также морские победы над персами, приписывая их полностью только себе. Сухопутный театр военных действий Афины, укрытые за мощными стенами, не интересовал. Здесь спартанцы, создавшие вместе с союзниками армию численностью около 60 тыс. человек, не знали препятствий. В результате спартанцы подошли к Афинам, перенаселенным сбежавшими из сельских районов жителями. В 200-тысячном городе началась чума, унесшая треть жизней. Спартанцы, опасаясь чумы, отступили и впредь убивали всех перебежчиков, охраняя себя от заразы.

Спасла Афины от полного краха случайность. Буря занесла ее корабли к порту Пилос в Мессении, который оказался незащищенным. Захват этой стратегической точки позволил афинянам собрать со всей Мессении беглых илотов (надо сказать их было совсем немного) и угрожать непосредственно территории Спарты. Пытаясь блокировать Пилос с моря, спартанцы заняли небольшой остров Сфактерию и сами попали в ловушку. Их в свою очередь блокировали морские подкрепления афинян.

С военной точки зрения Пилос с 14-тысячным населением не был опасен Спарте. Потеря гарнизона Сфактерии численностью 420 человек также не была бы для Спарты катастрофой. Но возник повод, чтобы развязать узел, прекратив войну. Спартанцы обратились с таким предложением к афинянам. Но афиняне, руководимые вождем толпы демагогом Клеоном, отвергли мир и союзное управление Элладой. Гарнизон Сфактерии, измученный голодом, был пленен, около 120 спартиатов вместе с другими пленными были доставлены в Афины.

Унижение Спарты пошатнуло Пелопонесский союз, но спартанцы нашли успешную ответную стратегию – нанесли удар по союзникам Афин. Армия талантливого полководца Брастида, совершив глубокий рейд, вступила во Фракию и Халкидику. Чтобы сохранить спартанцев, в тяжелую пехоту впервые были зачислены илоты, готовые сражаться за Спарту, а также были привлечены силы наемников.

Слабость Афинского союза тут же дала о себе знать. Брастида на севере Греции встречали как освободителя. Попытка афинян во главе с Клеоном остановить спартанцев в открытом сражении кончилась для них позорным бегством и огромными потерями. Правда, среди семи погибших в бою спартанцев оказался и Брастид.

Афинский союз рассыпался, и Спарте удалось склонить противника к перемирию, к которому Спарта стремилась даже ценой собственного престижа. Союзники хотели продолжения войны, и спартанцы, чтобы усмирить их и не допустить продолжения широкомасштабной войны, даже пошли на союз с афинянами.

Окончательно самоуничтожение Афин произошло в результате авантюрной экспедиции на Сицилию. Амбиции, не удовлетворенные в войне со Спартой, афиняне попытались реализовать в другом месте.

В 415 году 25 тыс. афинян и их союзников были переброшены на Сицилию, мечтая завоевать богатые Сиракузы. Затем, к ним не раз прибывали подкрепления. Спартанский полководец Гилипп, руководивший обороной Сиракуз, сумел измотать афинян, затем блокировал и уничтожил афинский флот и, в конце концов, полностью погубил афинскую армию вторжения – более 40 тыс. человек и около 200 кораблей. Афины опустошили свою казну и потеряли основные силы армии.

Хваленые историками афинские граждане многократно демонстрировали пренебрежение к своему отечеству. Среди перебежчиков к персам был, например, прославленный историками Фемистокл. После катастрофы на Сицилии к спартанцам перебрался один из афинских горе-стратегов Алкивиад, тщательно проинструктировавший врагов Афин, как окончательно расправиться с ними. Потом он попытается искать счастья на службе персидскому царю и, в конце концов, вернется в Афины. Такая переменчивость настолько изумила персов, что они решили помочь деньгами Спарте, строившей свой флот в противовес афинскому. Спарте же, изнуренной войной, пришлось отказаться от прав на греческие города в Малой Азии.

Фермопилы. Битва продолжается

Необоснованность оценок греко-персидских войн порой не может не поражать. Более глубокий взгляд на события показывает, что война происходила между спартано-афинской коалицией и греко-персидским союзом. Большинство греческих городов без боя принимало власть персов и становилось на их сторону. На суше персам противостояли преимущественно спартанцы и их союзники, на море – афинские корабли и корабли их союзников.

Спартанцы не торопились откликнуться на мольбы о помощи со стороны афинян, ожидавших вторжения персов. Помнили «демократическое» изгнание своего отряда из Афин и вряд ли могли простить афинянам авантюру, втянувшую Элладу в войну с могущественным противником – попытку воевать в Малой Азии. Персы, приплывшие в Грецию на кораблях, были разбиты при Марафоне в 490 году до н. э. Но так, что не могли не отомстить. Афиняне, потеряв всего 192 воина устроили самую настоящую резню персов, не успевших подготовиться к битве – их погибло более 6 тысяч. Афинские «демократы» пленных не брали.

Армия Ксеркса, пришедшая в Грецию сушей, была огромной – 100–150 тыс. опытных воинов. Греки, разобщенные внутренними конфликтами и изменами не могли противопоставить этой массе серьезной силы. Персы без сражений подчинили себе почти всю Грецию. Что персов можно остановить, показали только Фермопилы (480 год до н. э.) – подвиг спартанцев, прославленный в веках. Этот подвиг в порядке общей ревизии истории в угоду текущей политической конъюнктуре подвергся дискредитации в XX веке. Вероятно, потому что подвиг Фермопил принадлежит «тоталитарному режиму».

Действительно, историки почти забыли, что в Фермопилах готовились к сражению, помимо 300 спартанцев, еще и несколько тысяч воинов союзников и спартанских периеков. Но их забыли и сами греки. Потому что сражаться насмерть готовы были только спартанцы во главе с царем Леонидом. Остальная армия буквально разбежалась, рассеялась еще до битвы. Когда отряд по главе со спартанцами, перегородивший Фермопильское ущелье, был обойден персами по тропе, указанной предателем, войска Ксеркса могли остановить, но не остановили греки, не верившие в возможность победы и боявшиеся смерти. Они предпочли смерти бегство. Спартанцы не боялись смерти, они боялись позора.

Многие историки считают, что Леонид проявил бессмысленное упорство, не оставив свою позицию и погубив свой отряд. Это злонамеренные размышления. Без Фермопил падение Эллады было неизбежным. Леонид, действительно, не отступил, даже когда защита позиции потеряла смысл – персы обошли ее с тыла. Но спартанцы смогли нанести врагу очень чувствительный урон, а грекам придали мужества. Разъяренный Ксеркс потребовал найти на поле, усеянном трупами его воинов, тело Леонида, отрубить ему голову и насадить на кол. Современные историки, вероятно, полагают, что Ксерксу было не от чего так волноваться. Греки же, наверняка, преисполнились веры в победу, чтобы разгромить персидский флот при Саламине, чтобы собрать рассеянную армию и разбить персов на суше.

И здесь вновь проафинские настроения расставляют современные акценты в древней истории. Победа при Саламине (480 год до н. э.) полностью приписывается афинянам. При том что флотом командовал спартанец, а флот греков только наполовину состоял из афинских кораблей. Другая половина принадлежала союзникам Спарты, потребовавшим, чтобы именно спартанский флотоводец взял на себя руководство. Историки же приписывают военную победу на море афинянину Фемистоклу, известному больше своими пламенными речами и успехами в строительстве кораблей. Кроме того, о второй морской победе под руководством спартанцев упоминают лишь вскользь. Но именно эта победа у берегов Малой Азии закрепила господство греков на море.

На суше афиняне не могли ничего противопоставить персам. Они за год дважды отдавали город на разграбление, не желая сопротивляться и призывая в защитники своего отечества спартанцев. Спартанцы же, не видя мужества среди афинян, спасали Элладу, построив стену на Истмийском перешейке и сосредоточив там все свои силы – 5 тыс. спартиатов, столько же периеков и несколько десятков тысяч илотов-строителей. К ним присоединились 8 тыс. афинян, и около 10 тыс. воинов других союзников. При Платеях это войско столкнулось с превосходящей его армией персидского военачальника Мардония (479 год до н. э.). Персы были разбиты только благодаря невиданной стойкости и выучке спартанской фаланги, которая сдержала и разгромила лучшие силы персов, а также таланту спартанского полководца Павсания. Афиняне едва не побежали от союзных персам македонцев, а войска прочих полисов с трудом устояли под ударами малоазийских союзников персов.

Фемистокл.

Решающий вклад спартанцев в победу над персами историками забыт только в силу того, что плодами победы в первую очередь воспользовались Афины. Афиняне получили львиную долю захваченных у персов богатств не только по праву наиболее пострадавших, но и в силу уравнительных принципов, которые исповедали спартанцы. Численность спартанцев в сравнении с общей численностью греческого войска была незначительной. Кроме того, Афины стали главным сборщиком компенсацией с тех, кто поддержал персов. За пределами Пелопоннеса афиняне не встречали никакого соперничества, а Спарта не стремилась присвоить себе чужое. В Спарте продолжали оберегать свой образ жизни, не пожалев даже великого Павсания, когда он стал претендовать на роль тирана. Павсаний смог скрыться только в святилище, где жизнь его была неприкосновенной. Там он и умер от голода, снискав среди врагов Спарты образ мученика.

Что касается афинского героя побед над персами Фемистокла, несправедливо принявшего славу победителя при Саламине, то он был изгнан из Афин и жил в Аргосе, примкнув к планам Павсания. После раскрытия тиранического заговора Фемистокл бежал в Персию, став слугой персидского царя Артаксеркса, доверившего ему управление тремя греческими городами Малой Азии.

Образованию мощного Афинского союза способствовал природный катаклизм – разрушительное землетрясение в Спарте в 464 году. Мессения тут же восстала, что стоило жизни трем сотням спартанцев (существенный ущерб, сравнимый с тем, который был нанесен спартанцам персами!). Расчет на помощь афинян не оправдался – присланные Афинами войска пришлось отправить назад, поскольку они вовсе не собирались усмирять мессенцев, а представляли опасность для Спарты. «Демократы» сочувствовали восставшим и едва не присоединились к ним. Этот эпизод окончательно расстроил отношения между Афинами и Спартой. Сторонники спартанцев были изгнаны из Афин, был также заключен союз с противниками Спарты в Аргосе.

Древние трактовки и несостоявшаяся империя

Сочинения Плутарха с его сравнительными жизнеописаниями – кладезь для недобросовестных интерпретаторов истории. Плутарх, создавший литературные портреты участников Второй Пелопонесской войны (415–404 годы до н. э.) через три столетия, пересказывал ученика Аристотеля Теофраста, жившего в период упадка Афин после поражения в войне со Спартой. Теофраст вряд ли мог быть беспристрастен, наблюдая с детства угасание Афин, проигравших войну. Антиспартанский настрой, переданный от Теофраста Плутарху, отразился на описании личности выдающегося спартанского государственного деятеля и флотоводца Лисандра.

Лисандр.

В новой войне Спарта, принципиально не создававшая накоплений, вынуждена была опираться на персидские деньги, чтобы противостоять флоту Афинского союза. Спартанский флот был создан в греческих городах Малой Азии. Лисандру, занявшему пост наварха (адмирала), в 407 году удалось отбросить казавшийся непобедимым афинский флот от главной базы спартанского флота в Эфесе. В у мыса Нотий афинским флотом командовал авантюрист Алкивиад, вновь принятый в Афинах и вновь оказавшийся среди противников Спарты. Лисандр переиграл лучший афинский флот, воспользовавшись отлучкой Алкивиада и внезапностью атаки из-за прибрежных островов.

Затем Лисандру пришлось оставить свой пост, поскольку по законам Спарты полагалось сменять флотоводца ежегодно. Это было своеобразное средство против возможной узурпации власти удачливым полководцем, но также и способ отстранения неудачника от руководства армией. Спартиаты вновь призвали Лисандра спасать положение, когда его преемник Калликратид проиграл сражение у острова Лесбос, потеряв 77 триер и потопив только 25 триер противника. Уловка состояла в том, что Лисандр был фактическим руководителем, не имея формального статуса наварха. Добиться этого ему удалось весьма жестким ходом. Остаток взятых у персов денег он вернул, считая, что взял их под личное поручительство. Калликратид не смог получить их вновь.

Война вынудила Спарту ввести принцип единоначалия. В полной мере его удалось реализовать именно Лисандру. Война же дала ему возможность отстроить систему управления союзными городами, в которой угадывались очертания будущей могучей державы. Перенесение противостояния Спарты и Афин на море позволило спартанцам признать новые принципы управления, которых они не хотели видеть на своей территории.

Лисандр сочетал в себе таланты полководца и дипломата. Персы, склонные обезопасить себя от авантюристических походов афинян, не прочь были создать последним проблемы со стороны Спарты. Но только Лисандр добился, чтобы благосклонность персов воплотилась в нечто реальное. Многоопытный Лисандр своими беседами очаровал персидского принца Кира Младшего, командовавшего персидскими армиями в Малой Азии, и склонил его к соучастию в антиафинских военных планах. Кир был заинтересован в личных отношениях с Лисандром и обещал, что не даст персидских денег никому, кроме Лисандра. Калликратид персидских денег не получил. Позднее Кир использовал 10-тысячный греческий отряд в борьбе за трон, но в битве со своим братом Артаксерксом на подходе к Вавилону был убит (401 г. до н. э.).

Впечатляющим дипломатическим успехом Лисандра был съезд олигархических партий союзных Спарте городов, который удалось собрать в Эфесе. На съезде была выработана не только общая стратегия борьбы с демократами (для этого создавались тайные общества), но и оговорен общий порядок правления – во главе каждого города должна была стать группа из десяти человек (декархия), пользующаяся неограниченной властью. Этот порядок должен был уничтожить не только демократические партии, но и умеренную олигархию – то есть, положить начало созданию новой, общегреческой аристократии.

Лисандр приступил к мобилизации сил Пелопоннесского союза, наводя у союзников порядок, хитростью и силой подавляя выступления охлоса и поддерживая аристократию. В Милеете он несколько раз использовал войска для примирения демократических и аристократических «партий», создавая преимущество последней. Освобожденные от афинян города получали правителей-гармостов, опирающиеся на спартанские гарнизоны. Гармосты подчинялись только эфорам. Лисандр добился, чтобы функции гармостов были не только военными, но и политическими. Аристотель писал, что в этот период власть наварха, объединившая военную и политическую функции, больше всего приближалась к царской.

Решающее морское сражение Второй Пелопоннесской войны состоялось осенью 405 года у берегов Фракии. Афинский флот был сосредоточен в Эгоспотамах близ Сеста, служившего продовольственной базой. Алкивиад пытался убедить афинских стратегов перевести флот в гавань Сеста, но его не послушали – вероятно, из чувства презрения за прежние предательства и проигранное сражение. Корабли афинян попытались вызвать спартанцев на сражение близ захваченного последними Лампаска. Но Лисандр не принял вызова, сохранив выгодное положение в гавани. Афиняне отвели свои 180 триер к прежней стоянке в Эгоспотамах.

Этот эпизод повторялся четыре дня подряд. Спартанцы не принимали бой, и афиняне потеряли бдительность. Разведка Лисандра донесла о том, что экипажи афинян разбредаются по берегу. Дисциплина в «демократическом» войске была низкой. На пятый день 170 кораблей Лисандра внезапно атаковали афинский флот, расположившийся на стоянке. Панику наделало также сухопутное наступление спартанского отряда. Менее часа понадобилось, чтобы не просто разбить, а захватить афинский флот. Лишь 9 триер успели скрыться, остальные вместе с 3 тыс. пленных попали в руки Лисандра.

Плутарх пишет, что Лисандр присудил казнить всех пленных, включая стратега Филокла. Спросив, какую бы Филокл сам выбрал себе казнь, Лисандр получил в ответ предложение победителю творить над пленником то, что он сам претерпел бы при поражении. Этот эпизод домысливается Плутархом (вслед за Теофрастом) и превращается в зверскую казнь всех плененных афинян. На самом деле казнь Филокла имела совершенно иной смысл. Дело в том, что этот афинский стратег стал известен после того, как убедил народное собрание Афин постановить, что пленным спартанцам надо отрубать большой палец на правой руке, чтобы лишать их способности пользоваться оружием или веслом. За это Лисандр и казнил Филокла. Что же касается других пленных, то вряд ли они были казнены. Для этого не было никаких оснований – ни ярости после трудного сражения, ни политической целесообразности. А обычай диктовал милость к прекратившим сопротивление.

Стратегия Лисандра была не кровожадной, а коварной. На заключительном этапе войны она состояла в том, чтобы согнать афинян в Афины из всех других греческих городов. Афины, которые спартанцы не умели штурмовать, просто не выдержали наплыва беженцев. Скорее всего, среди них были и пленники Лисандра, убивать которых не было никакого резона, а кормить их должны были Афины. Блокированный с моря город был не в силах терпеть голод. Афиняне капитулировали.

Спартанцы не позволили своим союзникам сравнять Афины с землей, срыв лишь Длинные стены, соединявшие Афины с портом Пиреем, и сохранив побежденным всего 12 кораблей.

Лисандра возбуждала не кровь поверженных врагов, а перспектива неограниченной власти в Спарте. Военный триумф дожжен был повергнуть традицию. Тем более что при финансовой поддержке Персии Лисандр приобрел огромную силу и влияние не только в родной Спарте, но и во всей Греции. В зависимых от Спарты городах-государствах его поддерживала местная олигархия, аристократические круги в лице недавних противников афинской демократии. На Самосее уже были учреждены культовые празднества – Лисандрий; ему воздвигались алтари и приносились жертвы как богу.

Победи Лисандр уже сильно деградировавшую спартанскую традицию, и Спарта из города-государства могла превратиться в империю, в которой родилась бы новая великая традиция. Лисандр, как стало известно после его смерти, планировал заменить наследственный принцип царской власти выборным и включить в круг претендентов всех спартиатов. Однако амбиции прославленного стратега, получившего слишком большую власть, вскоре стали вызывать недовольство самих спартанцев – преимущественно тех, кто наблюдал за войной издалека и считал неизменность традиции залогом безопасности своего положения.

В 403 году для Спарты сложилась опасная ситуация. «Тридцать тиранов» Афин (формально – тридцать правителей) – ставленников Спарты – дважды разгромил в битвах демократ Фрасибул, известный своими морскими победами над спартанцами. Тираны были изгнаны из Афин. Тогда Лисандр был назначен гармостом Афин, получил сухопутное войско и сто талантов ссуды для поддержки афинского населения.

Хаос партийной борьбы в Афинах обещал быструю победу. Но в Спарте также назревал хаос – власть перешла в руки противников Лисандра, старавшихся не допустить его дальнейшего возвышения. В Афины во главе войска отправился царь Павсаний (еще один спартанец с именем, которое не раз встречается в спартанской истории), выступивший в роли примирителя, имея при этом явные симпатии к афинским демократам. Коллегия эфоров, осуществлявшая уже вполне олигархическое правление в спартанском государстве, отстранила Лисандра от командования армией и флотом. Многие его выдвиженцы были обвинены в разного рода нарушениях и даже казнены (как гармост Самоса Форак).

Довольно скоро в эллинском мире у Спарты появились новые сильные противники в лице Коринфа и Фив. Началась тяжелая для нее Коринфская война (395–387 годы до н. э.), и коллегия эфоров вновь поручила Лисандру возглавить спартанскую армию. В Спарте на него возлагали большие надежды, которым не суждено было сбыться. В самом начале Коринфской войны, в 395 году, герой погиб в сражении с беотийцами, встретив смерть с оружием в руках.

Сторонники Лисандра не простили задержки на марше армии Павсания, стоившей жизни прославленному полководцу. По возвращении в Спарту царь был осужден и приговорен к казни. Власти дали Павсанию бежать в Тегею, где он занялся мемуарами, которые до потомков не дошли. Известно лишь, что он сочинил трактат против законов Ликурга и эфоров. Демократический заговор Павсания был разгромлен, но система управления, созданная Лисандром, рухнула. Царь Агесилай пытался вновь собрать то, что ушло из-под влияния Спарты после Лисандра, но внутреннюю жизнь Лаконии реформировать не рискнул.

Что касается афинян, то, оставленные наедине со своим поражением, они учредили вовсе не демократию, а олигархию. Одна олигархическая партия сменяла у власти другую. Афиняне отчаянно сражались теперь уже меж собой. Изгнанники всех периодов, образуя политические коалиции, развязывали войны, и спартанцам приходилось силой останавливать кровопролитие. Крах олигархии, погибшей в уличных беспорядках, стоил жизни философу Сократу, приговоренному новыми «демократами» к смерти.

Спарта в условиях войны начала отходить от законов, ставших стержнем их жизни. Армию приходилось на три четверти формировать из периеков, союзников удавалось держать в узде, только навязывая им тиранические режимы и свои гарнизоны – бесцеремонные и жестокие.

Спартанцы, заразившись авантюризмом от афинян, объявили войну Персии, стремясь одновременно списать огромные долги и вернуть себе города Малой Азии. Персы пользовались недовольством спартанской гегемонией и щедро финансировали антиспартанскую оппозицию в Элладе. Агесилай с войском едва успел вернуться из Азии, чтобы предотвратить полный разгром Спарты. Тем временем спартанский флот был разбит персами, а афиняне на персидские деньги восстановили Длинные стены. Теперь уже персидский царь Артаксеркс II диктовал грекам условия, принуждая их к миру и рассматривая Элладу как периферию своей империи.

В середине VII века до н. э. Спарта – самое мощное государство Эллады, Афины – ничем не примечательный городок. Через два века Афины – Манхеттен и Лас-Вегас эллинского мира, конкурент Спарты в борьбе за лидерство в Элладе. Проходит еще два века, и весь греческий мир клонится к закату под чужой властью, в которой от былого величия Спарты и Афин остались одни воспоминания.

Демографический тупик и крах традиции

В начале V века число спартиатов, обязанных служить в армии, составляло около 8-10 тысяч, в битве при Платеях участвовало 5 тыс. спартиатов. К концу века численность спартиатов сократилась до 4–5 тыс. В момент битвы при Левктрах (371 год до н. э.) в Спарте было не более 2400 полноправных граждан. Аристотель пишет, что в его время Спарта не могла выставить и тысячи гоплитов.

К началу IV века выделилась узкая прослойка гомеев («равных»), в руках которой сосредоточилось реальное владение землей и средствами, достаточными для оплаты участия в сисситиях. «Верхи» спартанского общества составляли ничтожную долю от всей совокупности свободных жителей Спарты.

Экстремальные условия длительной войны породили военное братство спартанцев, в котором нивелировались социальные статусы. Помимо статусов мирного времени многие незнатные спартанцы получали статус гармостов-правителей в захваченных или союзных городах. Прекращение войны означало, что военная аристократия разрушается и возвращается расслоение мирного времени.

К 398 году историки относят заговор Кидона – одного из тех, кого в Спарте относили к гипомейонам («младшим» или «опустившимся», не имевшим возможности платить взнос за сисситии) – спартиатам по происхождению. Такой статус позволял заниматься государственными делами или служить в наемниках, но не участвовать в народном собрании. «Опустившимися» порой оказывались потомки видных спартиатов.

Среди заговорщиков было немало бывших сторонников Лисандра, который и сам имел сомнительное, с точки зрения имущественного положения семьи, происхождение. Определенные виды на участие в заговоре имели и полноправные граждане – об этом свидетельствует владение заговорщиками личным оружием. Заговор свидетельствовал о необходимости и возможности прихода к власти новой аристократии. К заговорщикам, вероятно, примыкали и получившие личную свободу за военные заслуги «новые граждане» (неодамоды), имевшие положение между илотами и гипомейонами. В послевоенное время они утратили свой статус, и Аристотель и другие античные авторы не отличали их от илотов. Это также косвенно свидетельствует о том, что положение илотов было не столь бесправным, их личная свобода была ущемлена лишь необходимостью обрабатывать землю и платить спартиатам налог. После войны неодамоды в значительной части стали также гражданами мессенских городов и наемниками в городах спартанских союзников.

По доносу заговорщики были схвачены и убиты. Аристотель указывал на эту историю в качестве примера гибельности отстранения от управления государством сильных и деятельных людей – то есть, говоря языком, приближенным к современности, об опасности вырождения этнократии (сбалансированные социальные функции) в этноолигархию.

Послевоенный кризис Спарты был связан с невозможность соединить материальные выгоды от победной кампании и старые законы, не позволявшие обратить золото и серебро во владение землей. Спарта этого периода считалась богатейшей страной, сравнимой с Персией. Эфоры сняли запрет на владение серебряной и золотой монетой, оставив, правда, лишь за государством право на ее использование в Лаконии. Спартанцы сохраняли свои богатства в союзных городах, либо в качестве вкладов в храмах, а также тайно прятали их дома. Огромные состояния лежали мертвым грузом, большая часть спартанцев нищенствовала или вынуждена была служить наемниками. Попытка разрешить это противоречие кончилась плачевно.

Около 400 г. до н. э. по инициативе эфора Эпитадея была проведена реформа: теперь каждый мог передать свое имущество (включая землю) кому угодно. Но как только земля была пущена в оборот, резкое расслоение общества разорвало прежнюю солидарность военного сословия спартиатов, разделив их на бедных и богатых. По свидетельству Плутарха, число спартиатов к тому времени уменьшилось до 700, лишь около 100 из них владело землей, а все прочие потомки спартиатов превратились в чернь. Формально с потерей земельного надела спартанец лишался гражданских прав.

Злую шутку со Спартой сыграла победа. Богатство, которое должно было вернуть в Лаконию благословенные времена архаики и верховенство над всей Элладой, сыграло обратную роль. Военное сословие, созданное традицией, не превратилось во властителей, полководцы не смогли возвыситься над царями, этнический симбиоз воинов и земледельцев распался. Новая военная аристократия в Спарте проиграла старой в ключевой исторический момент. Победа выскользнула из рук Спарты, не дав времени превратить города-государства в единую державу. Потом старая аристократия все равно пала, пала вместе со Спартой.

Этническая революция за этническим кризисом

Этнический кризис Спарты возник по двум причинам.

Во-первых, за сотни лет действия законов Ликурга накапливалось имущественное расслоение – возник целый слой «опустившихся». Таковыми называли спартанцев, не способных оплачивать участие в совместным трапезах-сисситиях. Они автоматически лишались права участия в народных собраниях. К концу III века основные богатства Спарты сосредоточились в руках нескольких сотен богатеев. Требовалась новая уравнительная реформа, но в тот период сильного реформатора в Спарте не появилось. Да и вся социальная иерархия расшаталась беспрерывными войнами – распалось спартанское военное братство, властные институты были поражены коррупцией.

Во-вторых, жесточайшее соперничество с Афинами и их союзниками резко уменьшило число спартиатов – военные потери не восполнялись достаточной рождаемостью. Правящий слой начал истончаться, военное сословие размывалось все большим призывом на службу периеков и илотов, которые не могли быть полностью лояльными к древним законам. Уже в начале IV века спартиатов, допущенных к сисситиям, было 1,5–2 тыс. человек. Многие из них покинули страну, в которой уже не соблюдали законы отцов. Многие искали себе счастья в качестве наемников в других странах.

Война сделала спартанцев богатыми, а богатство разрушило традицию. В сочетании с резким уменьшением численности это вело Спарту к неизбежному краху. В незначительном сражении при Левктрах, где спартанскую армию разгромил талантливый фиванский полководец Эпаминонд, погибло 400 спартиатов из 700. Но эти потери были настоящей катастрофой для малолюдной Спарты.

Собирая всех врагов Спарты по пути к ее границам, Эпаминонд образовал армию численностью в 70 тыс. человек, которой спартанцы не могли противопоставить ничего существенного. Спарта отбилась от вторжения ценой тяжелейших потерь. Она была разорена и разграблена, была потеряна Мессения – главный источник хозяйственной стабильности Спарты.

Опасаясь возвышения Фив, афиняне стали инициаторами союзной войны против них, но затем и сами были разбиты своими бывшими союзниками. Так катилась в пропасть Древняя Греция. В 338 году до н. э. греки были покорены Македонией и не смогли воссоздать сильного государства, пока сама Македония не надорвалась от своих побед и от внезапной имперской ноши, брошенной на плечи македонцев Александром Великим.

Спарта еще пыталась спастись, вводя меры по повышению рождаемости. Многодетных отцов освобождали от военной службы, для холостяков изобретались унизительные ритуалы. Но этнический кризис был налицо. Восстановить свои завоевания Спарта могла, только установив новую этническую солидарность – среди всех потомков дорийцев, включив в аристократию все воинство, независимо от происхождения. И найдя переход от городов-государств и союзных отношений между ними к новой форме государственности, которой они должны были научиться у персов – управлению территориями через наместников, замещающих во всех общегосударственных делах народные собрания. Империи и царства создавали громадные армии, с которыми города-государства бороться были не в силах. Этнический кризис мог быть побежден только этнической революцией – спартанцы могли лишь дать жизнь новому народу, стать его прародителями и ядром империи.

Первая (уже запоздалая) попытка этнической революции была предпринята в середине III в до н. э. царем Агисом IV. Он стремился повернуть время вспять и объявил о восстановлении законов Ликурга. В число спартиатов должны были попасть достойные периеки и иностранцы, пожелавшие стать гражданами Спарты, долги должны были быть списаны, а земельные наделы вновь переделены – как в ранний период спартанской государственности. Царь пожертвовал на общее дело все свои земли, все свое богатство. Долговые обязательства были сожжены, передел земли начался. Но противники Агиса подвергли его суду за неудачный поход и казнили. Народ, так и не поверивший в возможность земельного передела, не вступился за царя-реформатора.

Вслед за Агисом провести реформы попытался царь Клеомен III. Он перебил коррумпированных эфоров и устранил этот институт, а 80 богатых землевладельцев изгнал из Спарты. Клеомен насильно возродил сисситии и государственное воспитание детей. 4 тысячи периеков получили полные права и были зачислены в гоплиты. За выкуп получили свободу 6 тысяч илотов, которые также были призваны на военную службу. Достаточная по численности армия подчинила себе всю восточную часть Пелопоннеса. Но Спарте не суждено было вновь объединить Грецию. В 221 году спартанцы были полностью разбиты армией городов Ахейского союза (новой коалиции городов, возникшей в 251 г. до н. э. или несколько ранее) и подоспевших им на помощь македонян. Лакония была оккупирована, реформы отменены. Клеомен и его ближайшие соратники кончили свою жизнь в далекой Александрии, бросившись на мечи.

Последнюю отчаянную попытку возродить Спарту предпринял тиран Набис. Он освобождал рабов без всяких условий, женил их на дочерях господ, отнимал имущество у богатых, изгонял неугодных, давал убежище любому сброду, бежавшему из других городов Греции. Долги вновь были списаны, а земли переделены. Спартанской элиты больше не существовало, остались лишь жители разоренной Спарты. Социальная и этническая иерархии исчезли, государственное управление свелось к произволу тирана. Но несколько возросло военное и политическое могущество Спарты. Набис захватил Аргос и начал там аналогичные уравнительные реформы.

Управу против нового возвышения Спарты греческие города нашли в лице могучего Рима. В 195 году до н. э. 50-тысячная греко-римская армия разгромила 15-тысячную армию Спарты. Пришло время мировой Империи, в котором Спарта была безнадежно опоздавшим претендентом на роль лидера.

Ахейский союз оказался успешным объединением с двойным гражданством (каждого города и общесоюзным) и единоначалием ежегодно избираемого стратега. Успешная дипломатия, напоминавшая действия Лисандра, позволила союзу успешно противостоять Спарте, Македонии, Риму. Только в 146 г до н. э. после 3-й Пунической войны союз был разгромлен римлянами. Вместе с остальными городами Ахейского союза Спарта утратила независимость и стала провинциальным городком Римской Империи – безнадежно бедным и неприметным.

Заключение

История Спарты нам известна лишь фрагментарно. Даже античные авторы пользовались интерпретациями и устными преданиями. В значительной степени источники предвзяты и содержат множество выдумок и домыслов. Это требует расшифровки истории Спарты с привлечением мифологии, данных археологии, анализом достоверности тех или иных текстов.

Самым значительным методологическим шагом при изучении древней Спарты должно стать понимание многообщинности ее населения. Как только мы осознаем, что в Спарте было несколько совместно существующих культов, что диархия была следствием договора между общинами, многое становится на свои места, а источники разгадываются сами собой.

Вторым методологическим подходом должно быть понимание антиспартанских настроений, отраженных в источниках, а также всякого рода извращений, которые накладывали отпечаток на античные тексты.

Когда мы слой за слоем очищаем историю от фантазий и наветов, перед нами открывается настоящая Спарта – прекрасное творение древних, которым мы можем любоваться и по которому можем учиться любить свое Отечество, защищать его от внешних врагов и внутренних распрей.

Происхождение изначальных спартанцев – сложная проблема. Мы можем лишь высказать гипотезу о том, что они были народом-войском, образовавшимся после крушения их родного города и присоединившимся к дорийцам, нашедшим для себя в Элладе новую родину.

Некоторые данные показывают уникальное сходство спартанских (дорийских и ахейских) предметов культа с вавилонскими, а религиозных представлений – с этрусскими. Общий мифологический сюжет восстанавливает происхождение спартанцев из холодных северных территорий и их участие в войне на стороне легендарной Трои.

Особенность спартанского государства и спартанского искусства определяются характером жизни – беспрерывными войнами и крайней скудостью существования. Выжить в таких условиях можно было, только восстановив обычаи народа-войска и оградив его от разлагающего влияния внешних сил.

Верования спартанцев отличались от того, что мы сегодня готовы приписать Древней Греции в целом – мифологического многобожия. Собрание легенд и мифов – результат развития торговой цивилизации Афин. Другие греческие города, скорее всего, имели более скромный пантеон собственных божеств. В Спарте среди простого народа верховной богиней считалась Орфия – северная прародительница всех спартанских этносов, ахейцы предпочитали культ Зевса и Афины, дорийцы – культ Аполлона.

Спарта была населена разными народами. Скорее всего, они не смешивались между собой, занимая собственные социальные ниши. Семиты проживали в основном в периекских городах, плосколицые автохтоны-микенцы и ахейцы составляли большинство илотов и периеков, ахейская знать и дорийцы составляли малую долю спартанского населения (в сравнении с другими дорийскими территориями), а вместе с «троянцами» – властную элиту. Возможно, ахейцы и дорийцы (с «троянцами» вместе) делили доминирующее положение, опираясь на собственные царские династии, и этим объясняется соправление в Спарте двух царей.

Почему Спарта не устояла и не удержала своей гегемонии после победы над Афинами, объясняется многими причинами. Архаика не позволяла развить социальные технологии Империи. Рим стал Империей, потому что нес завоеванным народам совершенные хозяйственные и управленческие новации. Спартанцы не были в этом отношении развитее соседних народов, да и не хотели делиться с ними своими священными законами. Но помимо этого есть еще одно объяснение. Общий упадок Эллады произошел в связи серьезными климатическими изменениями. На юге Балканского полуострова стало слишком жарко. Те же причины заставили исчезнуть скифов – причерноморский кочевой народ, растворившийся в лесостепи севернее своего привычного ареала. Греки не сдвинулись с места, но войны и хозяйственные трудности ослабили их до полной неспособности сопротивляться Риму.

С высоты нагромоздившихся после крушения Спарты веков легко бросать камни в несостоявшихся спасителей отечества и расценивать все их действия как продиктованные природной кровожадностью. В действительности, последние правители Спарты не были исчадьем ада и стремились только к восстановлению прежней славы и прежней мощи государства. Их реформы не удались по многим причинам, но направление реформ было угадано совершенно верно. Будь рядом с увядающей Спартой сокровищница, подобная той, что ахейцы вывезли из Трои, история началась бы с новой страницы. Проживи Александр Великий дольше, и спартанцы могли стать лучшими македонянами – опорой Империи, с которой Риму было бы справиться непросто. Задержись история некоторое время в создании Римской Империи, и Спарта могла бы стать основой для общегреческого государства. Увы, историческое время Спарты закончилось, как незримо заканчивается оно и у многих современных народов, чьи правители перестают чувствовать пульс времени и утрачивают способность находить себе союзников и оборонять свою страну от врагов.

Опыт устойчивости спартанского государства учит нас необходимости сохранения священных традиций и социальных перегородок, включая учет специфики этнического. Спартанцы учат нас заботиться больше о духе нации, чем о предметах роскоши, которые через века попадут в музеи. Но Спарта учит нас и необходимости лидерства по отношению к соседним народам, если мы не хотим, чтобы архаика рано или поздно утащила наш народ в небытие.