/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Комбат

Беспокойный

Андрей Воронин

Бывший командир десантно-штурмового батальона Борис Рублев узнает о таинственном исчезновении своего боевого друга Сергея Казакова и сразу же бросается на поиски. Подозревая, что Серега мог стать жертвой черных риелторов, он начал поиски в этом направлении. Но нити этого преступления потянулись гораздо дальше – за тысячу километров от Москвы, к старому (времен Второй мировой) немецкому бункеру. Узнав от чудом спасшегося Сергея страшную правду, трое бывших десантников проникают в бункер…

Андрей Воронин

Комбат. Беспокойный

Глава 1

Под утро ему опять приснился тот бой, который, как порой начинало казаться при беспощадном свете дня, стал пиком, наивысшей вершиной, которой ему удалось достигнуть в жизни. Все, что происходило с ним до той кровавой бойни на горном серпантине, было просто подготовкой к главному дню его жизни. А все, что случилось потом – и хорошее и плохое, – уже не могло сравниться с событиями того дня ни по накалу страстей, ни по значимости. Потом он просто жил – служил, воевал, встречался с семьей, прощался с семьей, снова воевал, получал очередные звания и боевые награды, не особенно задумываясь о том, куда движется и что ждет его в конце этого пути. Ему казалось, что он идет, как положено, вперед и вверх; пребывая в плену этой гибельной иллюзии, он шагал широко и бодро, торопил события и не замечал, что бежит, все время наращивая темп, под уклон, к краю бездонной пропасти.

Потом, когда он уже сорвался с этого края и отправился в свободный полет, ему часто приходило в голову, что в том бою ему полагалось погибнуть. Обойти «духов» с правого фланга, преодолев участок, считавшийся непроходимым, ударить с тыла и уничтожить минометы, не дававшие ребятам поднять головы, – это был приказ. А выжить – это уже была личная просьба. Именно просьба, потому что командир был отличный мужик и никогда не отдавал невыполнимых приказов. А этот приказ – выжить там, где выжить нельзя, вопреки логике и здравому смыслу, – как раз и обещал стать невыполнимым. Иное дело – дружеская просьба. Он тебе: я, конечно, все понимаю, но ты все-таки постарайся вернуться живым. А ты ему: постараюсь, Иваныч, но обещать не могу – сам видишь, каким боком оно все оборачивается…

Вот он и постарался – совершил невозможное, спас полторы сотни солдатских жизней и выжил сам. Первое было правильно и в высшей степени похвально. А вот без второго, как показали дальнейшие события, лучше было обойтись. По принципу: «Сделал дело – гуляй смело»…

Наверное, именно поэтому тот бой стал так часто ему сниться в последнее время. Измученный дневными мыслями мозг даже во сне не мог отделаться от наваждения, вертя события многолетней давности так и этак, меняя детали, лица и последовательность событий, как будто пытался отыскать путь в прошлое и изменить то, что изменению не подлежит. И порой начинало казаться, что, если во сне его все-таки убьют, он уже не проснется. Смерть его ничего не изменит и никого не вернет, но какое, черт возьми, это будет облегчение!

На этот раз сон получился какой-то совсем уже фантастический, бредовый. Как это почти всегда бывает во сне, он точно знал, что именно видит: это был тот самый бой, после которого его представили к званию Героя, но звезды не дали – почему, он так никогда и не узнал. Бой был тот самый, но происходил на этот раз почему-то не в горах Северного Афганистана, а на какой-то московской окраине – ущелье улицы, как обломками скал, загроможденное брошенными автомобилями, и отвесные стены многоэтажных домов, на крышах которых засели вооруженные до зубов «духи». В этом сне они окружили командира со всех сторон, и нужно было спешить на выручку, но ноги вдруг сделались непослушными, а автомат в руках превратился сначала в деревянный муляж, а потом в детскую игрушку из дрянной пластмассы, которая прямо на глазах начала плавиться, течь и разваливаться на куски. Он рванул с пояса гранату, обнаружил, что держит в ладони грязный, лопнувший по шву теннисный мячик, и заскрипел зубами от бессилия…

Он проснулся от собственного крика и еще какое-то время лежал на спине, понемногу приходя в себя и с отстраненным любопытством случайного свидетеля наблюдая за тем, как облегчение, испытанное при виде знакомых обшарпанных стен, привычно уступает место тоскливому разочарованию: опять проснулся, и опять живой. Значит, впереди новый день, ничем не отличающийся от вчерашнего и множества других дней, таких же пустых, никчемных и ненужных…

В квартире уже было светло, за окном громко чирикали воробьи, шаркала метла знакомого дворника-таджика, на стене у двери лежал косой четырехугольник солнечного света. Свет еще не утратил розоватого оттенка, из чего следовало, что время раннее – в самый раз закрыть глаза и придавить еще минуток двести-триста. Клубившийся в тяжелой, как дубовая колода, голове похмельный туман располагал к тому же, но засыпать было боязно.

Его сны напоминали программу передач какого-нибудь занюханного кабельного телеканала, который крутит одни и те же фильмы в одной и той же очередности до тех пор, пока даже самого терпеливого зрителя не затошнит от этой карусели. «Канал», угнездившийся внутри его черепной коробки, не баловал своего единственного зрителя разнообразием и широтой репертуара: по нему показывали всего два фильма, всегда один после другого. И теперь, после странной трансформации, которую претерпел первый сон, закрывать глаза и смотреть, во что превратился второй – об автомобиле, в котором счастливая семья погожим апрельским утром отправилась на загородную прогулку, – было по-настоящему страшно.

Наблюдая, как луч рассветного солнца, едва заметно перемещаясь по стене, меняет окраску, становится белее, ярче и растворяется в режущем свете наступающего ясного, солнечного, ненужно и неуместно радостного утра, он пошарил рукой справа от себя в поисках сигарет. С захламленной тумбочки на пол упала пустая бутылка, посыпался какой-то мелкий мусор. Переполненная пепельница с глухим стуком ударилась о грязные доски и откатилась в угол, рокоча, как роликовая доска на неровной мостовой, и щедро разбрасывая по пути пепел и сморщенные окурки. В криво надорванной пачке осталось всего две сигареты, причем одна из них оказалась на треть высыпавшейся. Он закрутил краешек пустой бумажки жгутиком, чтобы не просыпать остальное, и сунул сигарету в зубы, стараясь не обращать внимания на то, как позорно и страшно трясутся руки.

Дрожащая ладонь снова захлопала по пыльной крышке тумбочки, отыскивая зажигалку. На пол опять что-то посыпалось; он нащупал штопор, который, как смутно помнилось, так и не сумел разыскать накануне вечером, и раздраженно отпихнул его в сторону. Зажигалка никак не находилась; в конце концов ему все же пришлось сесть и продолжить поиски, задействовав органы зрения, а заодно и вторую руку.

Наконец зажигалка нашлась – не на тумбочке и не на замусоренном полу рядом с ней, а под подушкой. По ходу поисков обнаружилось, что за ночь матрас, на котором он спал, украсился еще одной подпалиной, на этот раз весьма приличных размеров и почти сквозной, из чего следовало, что он опять уснул с зажженной сигаретой и едва не сгорел заживо во сне.

Кое-как разобравшись, что да как, он понял, чему обязан своим спасением, и это стало, пожалуй, самым неприятным открытием, сделанным за последние несколько лет.

Он знал, что стремительно опускается, и ничуть не переживал по этому поводу. На него всем было наплевать, и в самую первую очередь – ему самому. Он лишь надеялся, что организм не выдержит такой жизни и откажет раньше, чем наступит окончательная деградация, – как теперь выяснялось, надеялся совершенно напрасно. Здоровье у него всегда было железное, и теперь, несмотря ни на что, сердце, печень и прочие жизненно важные органы продолжали работать почти нормально. А вот периферия – то, что один его знакомый в шутку именовал «навесным оборудованием», – начала потихонечку сдавать. Что руки по утрам трясутся и перед глазами все плывет – это еще полбеды. Но мочиться в постель – нет, ребята, чего-чего, а этого он от себя не ожидал, на это не рассчитывал. И, что смешнее всего, произошло это как раз в тот момент, когда ему почти удалось себя угробить. Еще бы чуток – и задохнулся бы в дыму, а потом спокойно обуглился до прибытия вызванных соседями пожарных. Смерть, спору нет, не шибко красивая, но на войне он насмотрелся еще и не такого, да и мертвому, надо полагать, глубоко безразлично, в каком виде он достанется червям…

Но что толку думать о том, что могло бы быть, если бы организм, пропади он пропадом, не задействовал встроенную в него матерью-природой систему пожаротушения? Мертвому все равно, а вот живому, увы, до сих пор тяжело и стыдно, проснувшись, обнаружить, что во сне с ним приключилась такая вот неприятность…

Цирк, подумал он, чиркая колесиком одноразовой зажигалки. Шапито! Это как с той гранатой: в пересказе звучит как анекдот, а если вдуматься – ну ничего же смешного!

…Во сне все и впрямь основательно перепуталось. На самом-то деле окружили в тот раз не командира, а его. Ребята, которые вызвались пойти с ним в ту отчаянную вылазку, полегли все до последнего. От минометной позиции, которую они штурмовали, осталось только грустное воспоминание – курящиеся тротиловым дымком воронки среди камней, разбросанные трупы и куски тел, россыпи стреляных гильз и искореженное, ни на что не годное, припорошенное каменной крошкой и пылью оружие. Он остался один, а их все еще было десятка полтора, если не все два, и кто-то ударил его сзади прикладом по голове, а кто-то еще, изрыгая основательно исковерканный русский мат, передернул затвор «калаша» и прицелился в него, валяющегося на камнях, как мешок с трухой. И тут снизу, со стороны дороги, прилетела та самая граната. Ребята потом в один голос утверждали, что ее метнул командир, но об этом было нетрудно догадаться и без свидетельств очевидцев: бросить гранату на такое расстояние с такой силой и точностью, да еще снизу вверх, мог только один человек.

Стальное яйцо ударило «духа» в висок чуть пониже засаленной чалмы, на пыльную бороду хлынула темная кровь, и дочерна загорелый дехканин умер, не успев даже удивиться, за секунду до того, как отскочившая прямиком в пулеметную ячейку граната взорвалась, разорвав в клочья еще двоих душманов.

Они потом часто вспоминали этот случай, и всегда со смехом: дескать, Иваныч в своем репертуаре, от него еще и не такого можно ожидать. Разумеется, граната попала «духу» в висок совершенно случайно – так же, как сегодня ночью он совершенно случайно затушил тлеющий матрас. Эти нелепые случайности дважды спасли ему жизнь, и оба раза это было сделано напрасно. Не будь гранаты, его бы обязательно пристрелили, и тогда не случилось бы той семейной загородной прогулки на только что приобретенном с рук подержанном автомобиле. А сегодняшний случай, хоть уже и не имел такого важного, судьбоносного значения, служил лишним подтверждением тому, что жить ему, такому, решительно незачем. Мало, что ли, в городе-герое Москве потерявших человеческий облик алкашей?!

Зажигалка никак не хотела работать. Взглянув на нее, он убедился, что внутри не осталось ни капли газа, но по инерции еще раз крутанул большим пальцем колесико. На этот раз не получилось и искры: стертый до тончайшей пластинки кремень выскочил и мгновенно затерялся среди усеивающего пол мусора, рубчатое колесико неприятно заскрежетало по железу и застряло.

– Хреново, – произнес он, имея в виду не что-то конкретное, а ситуацию в целом.

Да, хреново было все, в том числе и его голос – сначала хриплый, как будто исходил не из человеческого горла, а из звериной глотки, а потом сорвавшийся на какой-то сиплый писк.

Он небрежно швырнул зажигалку на тумбочку, и та немедленно свалилась на пол. Поднимать ее он, конечно же, не стал, поскольку она была не хуже и не лучше всего остального мусора. Он с усилием поднялся, заставив заскрипеть продавленные пружины, немного постоял, ловя ускользающее равновесие, а затем, покачиваясь, разгребая босыми ногами сор, в съехавших, мятых, все еще сыроватых трусах побрел на кухню.

Спал он в большой комнате. Две другие комнаты, спальня и детская, стояли запертыми на ключ уже четвертый год. Он не заглядывал туда с тех самых пор, как, выписавшись из больницы после той автомобильной прогулки, врезал в двери замки. Кажется, он собирался еще и выбросить ключи, но теперь никак не мог припомнить, осуществил ли тогда это намерение. Впрочем, теперь, по прошествии трех с лишним лет, это уже не имело никакого значения: если ключи и остались дома, он все равно не представлял, где, в какой части квартиры, в каком захламленном углу, их искать. Да и кому это надо – искать? Если у этой берлоги со временем появится новый хозяин, пускай решает эту проблему по своему разумению, а Сергей Казаков в эти комнаты не ходок. Чего он там не видел?

Плита с электрическим розжигом, как уже неоднократно случалось, с успехом заменила зажигалку. Газ, электричество, вода и прочие блага цивилизации в квартиру поступали исправно: он давным-давно поручил банку, через который получал пенсию, осуществлять за него коммунальные платежи. Он не хотел потерять квартиру – не потому, что дорожил золотой столичной жилплощадью, а просто потому, что знал, как выглядит, какое впечатление производит на людей, и не испытывал ни малейшего желания агонизировать у всех на виду. Он, как многие животные, предпочитал умирать в одиночку, подальше от чужих глаз, в каком-нибудь темном углу, и квартира подходила для этого не хуже любого другого места. Тут, с его точки зрения, все было вполне логично: если угол, в который ты можешь забиться, чтобы наконец околеть, уже имеется, зачем терять его и хлопотать, отыскивая другой? Да и по счетам, как ни крути, платить надо. Твоя смертельная схватка с собственной печенью – твое личное дело, но на кой ляд приплетать сюда еще и кредиторов? Не платить того, что должен, – значит красть, а в роду Казаковых ворья испокон веков не водилось…

Прикуривая от конфорки, он потерял равновесие и едва не упал, но старые рефлексы еще были живы, и в последнее мгновение ему удалось остаться на ногах, упершись руками в край плиты. Организм сдавал, но это происходило чересчур медленно: он все еще был здоров и силен, как племенной бык. С полгода назад, зимой, в один из периодов полного, отчаянного безденежья, он повздорил из-за пустых бутылок с компанией бомжей, которые пытались прогнать его с помойки на том основании, что это, видите ли, их законная территория. Он тогда был немного не в себе и, опасаясь кого-нибудь убить или покалечить, просто ударил кулаком по стенке мусорного контейнера. Железо вмялось вовнутрь, как картон, «конкуренты» почли за благо молча ретироваться, а он уже не впервые подумал, что избрал далеко не лучший, чересчур затяжной и отнюдь не самый верный способ самоубийства…

Липкая, захватанная бутылка с криво отбитым горлышком стояла на подоконнике. Горлышко он отбил вчера, не найдя штопора, – отбил, судя по некоторым признакам, выражавшимся в болевых ощущениях, ребром ладони. Бутылка, естественно, была далеко не первая за день и явно лишняя. В противном случае и штопор нашелся бы, и воспоминание о том, как он ее открывал, сохранилось бы. А главное, на дне бутылки тогда не осталось бы вина, которого на глаз там было еще добрых полстакана.

Посасывая зажатый в уголке рта короткий бычок и щуря глаз от разъедающего роговицу дыма, он шагнул к окну и взял бутылку в руку. Мысль, похожая на отчаянную попытку сорвавшегося в пропасть человека на лету ухватиться за торчащий из расселины скалы древесный корень, – повернуться к раковине и выплеснуть эту дрянь туда – мелькнула и исчезла точно так же, как исчезает призрачная надежда остановить смертельное падение, когда вместо спасительного корня пальцы судорожно хватают пустоту. Бывший ротный командир десантно-штурмового батальона ВДВ, капитан запаса Сергей Сергеевич Казаков решительно затушил окурок о подоконник и трясущейся рукой поднес посудину с остатками портвейна ко рту.

Бутылка ходила ходуном, торчащий на месте отбитого горлышка стеклянный клык с острыми как бритва краями плясал в опасной близости от губ, вызывая из глубин памяти полузабытый анекдот о мальчике, которому какой-то маньяк подменил губную гармошку на бритву: мальчик играет и улыбается, а улыбка все шире и шире…

В последнее мгновение разум все-таки возобладал над жаждой, и Сергей со второй попытки ухитрился поставить бутылку на стол, не опрокинув ее и не расплескав ни капли драгоценной влаги. Стол был сплошь заставлен грязной посудой, усеян заплесневелыми, ссохшимися до каменной твердости объедками и густо припорошен сигаретным пеплом. Он пребывал в таком состоянии не первую неделю, а если хорошенько подумать, так, пожалуй, уже и не первый год. Когда у Казакова возникала нужда в чистой тарелке, ложке или стакане (чаще всего это был именно стакан), он просто брал необходимый предмет со стола и споласкивал под краном.

Самый чистый из имевшихся в наличии стаканов отправил бы в глубокий обморок даже опытного, досыта навидавшегося всякой всячины санитарного инспектора. Казаков вытряхнул из него коричневые окаменелые окурки, сполоснул под струей холодной воды и вернулся к столу. В ходе непродолжительной гигиенической процедуры былая прозрачность к стакану, естественно, не вернулась; липкий коричневатый налет на донышке никуда не делся, как и присохший к нему черными комками сигаретный пепел, но это уже были мелкие детали, на которые ничего не стоило закрыть глаза.

Бутылка дробно застучала о край стакана; Казаков отдернул трясущуюся руку, перевел дыхание, стиснул зубы и повторил попытку. На этот раз ему удалось перелить остатки портвейна из разбитой бутылки в стакан, пролив всего ничего – граммов десять, не больше. Рука тряслась так, что, когда он поднес стакан ко рту, тот громко и довольно чувствительно ударился о передние зубы.

– С-с-сука, – процедил Сергей и с отвращением высосал чересчур сладкое вино.

Поставленный на место нетвердой рукой стакан упал на бок и покатился по столу.

– Дерьмо, – сказал Казаков.

Большого облегчения принятое «лекарство» не принесло, но голос к нему, по крайней мере, вернулся. Поскольку спиртного в доме больше не было ни капли, отставной капитан решил выпить кофе. Он уже давненько не пил ничего, кроме алкоголя да иногда, когда сильно донимало утреннее обезвоживание организма, отдающей железом и хлоркой воды из-под крана, в связи с чем ему подумалось, что сегодня утро странных идей. А впрочем, когда просыпаешься однажды с разламывающейся головой и обнаруживаешь, что во сне обмочился, как последняя подзаборная рвань, самое время сменить стиль жизни. Может быть, и впрямь стоит притормозить, протрезветь хоть немного, оглядеться по сторонам и придумать что-то более эффективное, раз уж стало ясно, что упиться до смерти никак не получается?

Никакого кофе на кухне, как и следовало ожидать, не оказалось. Казаков повторил операцию с прикуриванием сигареты от плиты, отметив про себя, что курева не осталось тоже. Смяв в кулаке картонную пачку, он сунул ее в мусорное ведро. Пачка была разрисована камуфляжными разводами и пятнами; сигареты назывались «Комбат», стоили копейки и драли глотку, как наждачная бумага. Жадно втягивая в себя горький дым, от которого тошнота и головная боль только усиливались, Сергей постепенно привыкал к мысли, что придется, как ни крути, привести себя хотя бы в относительный порядок и, что называется, выйти в люди – купить сигарет, какой-никакой еды и кофе. Или вина?..

«Кофе», – решил он, бросил зашипевший окурок в пустую бутылку с отбитым горлышком, слез со стола, на котором сидел, пошатнулся, восстановил равновесие и направился в ванную – отмываться, бриться и менять белье, твердо зная при этом, что сделанный выбор между пачкой молотого кофе и бутылкой дешевой плодово-ягодной бормотухи еще далеко не окончательный.

* * *

Погрузка окончилась. Тесноватый погрузочный терминал очистился, тяжелая, как в противоатомном убежище, стальная дверь, ведущая на жилые уровни, закрылась со сдержанным лязгом. Коротко взвыл электромотор, и несокрушимые стальные ригели глубоко вошли в гнезда, наглухо запечатав отсек. Человек, одетый и экипированный, как спецназовец, выполняющий боевую задачу в зоне радиоактивного или химического загрязнения, хлопнул рукой в резиновой трехпалой рукавице по красному кругляшу кнопки, и железные створки, прикрывающие сверху кузов вагонетки, начали неторопливо смыкаться, немного напоминая закрывающуюся после ленивого зевка беззубую прямоугольную пасть. Их замедленное, немного судорожное, как это бывает у старых механизмов, движение сопровождалось негромким жужжанием электрического сервомотора, на которое человек в защитном костюме и респираторе с прозрачной лицевой пластиной не обращал ни малейшего внимания. Жизнь здесь была наполнена подобными звуками, отличавшимися друг от друга лишь громкостью и высотой тона. Зудящий гул вращающихся роторов, пистонные щелчки контактов, лязг и громыхание металлических деталей и гудение ламп дневного света сопровождали здесь едва ли не каждый человеческий шаг, независимо от того, направлялись вы в командный пост, в жилой отсек или, скажем, в отхожее место.

Разрисованные косыми черно-желтыми полосами створки сомкнулись с коротким лязгом, скрыв от посторонних взглядов груз. Никаких посторонних взглядов тут не было и не предвиделось, но таков был порядок. Заразы, из-за которой стоило бы париться в общевойсковом защитном комплекте, как и противника, ради которого имело бы смысл напяливать поверх химзащиты бронежилет и обременять себя оружием, не было тоже, но инструкцию надлежало выполнять от «А» до «Я», потому что: а вдруг?..

Человек, похожий на персонаж, сбежавший прямиком из какой-то фантастической постъядерной антиутопии, подошел к массивным, во всю стену, воротам из стали и бетона и перебросил рубильник. Отрывисто и душераздирающе закрякала сирена, под потолком в такт ей замигали по очереди красная и зеленая лампы, забранные решетчатыми проволочными колпаками. Взвыли и заурчали электромоторы, послышался протяжный скрежет, и несокрушимая, непробиваемо толстая плита ворот с рокотом и громыханием начала отъезжать в сторону. Сирена продолжала тревожно вскрикивать и крякать, по голым бетонным стенам со следами деревянной опалубки метались, сменяя друг друга, красные и зеленые отсветы сигнальных ламп. Проход открылся во всю ширину, плита с лязгом остановилась. Сирена замолчала, красная лампа погасла, а зеленая засияла ровным, обманчиво приветливым светом.

Человек задвинул за спину короткоствольный МП, встал на площадку позади вагонетки и передвинул рычаг хода вперед. Защелкали контакты, снова зажужжал электромотор, и вагонетка мягко тронулась. Пройдя створ ворот, она плавно затормозила, остановившись перед двумя вооруженными людьми в черных комбинезонах и бронежилетах, стоявшими по сторонам рельсового пути. Снятые с предохранителей автоматы были направлены на водителя вагонетки, глаза за пластиковыми забралами кевларовых шлемов смотрели холодно и непреклонно. Какому-нибудь праздношатающемуся шпаку в джинсах и очках все это показалось бы глупой игрой, особенно если бы упомянутый шпак знал, что вагонетка прошла через эти ворота в погрузочный терминал буквально четверть часа назад и что в свободное от службы время ее водитель пьет пиво, режется в карты и дружески болтает с охранниками.

Но среди присутствующих гражданских очкариков не было. Все трое точно знали: четкое исполнение должностных инструкций кажется делом скучным, обременительным и ненужным лишь до тех пор, пока события развиваются в штатном режиме. Но если что-то вдруг пойдет наперекосяк – о, вот тогда-то и настанет время всерьез поговорить о том, нужны или не нужны инструкции. Когда под ногами горит и взрывается земля, а с неба хлещет свинцовый ливень, соображать некогда, спасти могут только отточенные до автоматизма рефлексы и точное, вколоченное в подкорку знание того, куда тебе надлежит бежать и что делать. Да и вообще, людям в форме рассуждать не положено: есть приказ – выполняй, нет приказа – кури, но только в отведенном для этого месте и не превышая отпущенный лимит времени…

Водитель вагонетки предъявил одному из охранников пропуск, и тот изучил закатанную в прозрачный пластик карточку так внимательно, словно всерьез опасался подделки. Результаты изучения его, по всей видимости, удовлетворили: он сделал разрешающий жест рукой, второй охранник задействовал механизм открывания ворот. Снова замигали лампы, закричали сирены, включились электромоторы, зарокотали по стальным направляющим массивные ролики. Ворота, из которых только что выехала вагонетка, начали закрываться; одновременно с ними начали открываться ворота в противоположной стене. Водитель снова сдвинул вперед расположенный под правой рукой рычаг, и вагонетка, тронувшись, покатилась дальше мимо расступившихся и мгновенно утративших к ней интерес охранников.

За воротами открылся низкий квадратный тоннель из скучного серого железобетона, освещенный лампами дневного света в решетчатых защитных колпаках, через равные промежутки укрепленными на стенах. Вдоль стен тянулись пучки силовых кабелей в черной изоляции; понизу, справа и слева, шли узкие пешеходные дорожки, поднятые на полметра над уровнем пола. Рельсы, один из которых находился под напряжением в пятьсот вольт, поблескивали на дне неглубокого желоба. Тоннель то шел под уклон, то полого карабкался вверх; один плавный поворот следовал за другим, справа и слева то и дело возникали забранные ржавыми решетками устья закрытых, неиспользуемых боковых ответвлений. Воздух был сухой и прохладный; где-то вдалеке гудела мощная вентиляция, и вдоль тоннеля тянуло неощутимым сквозь плотную резину защитного костюма ветерком.

Водитель, скучая, держался за рукоятку хода и равнодушно смотрел прямо перед собой на зеркально повторяющие друг друга повороты. Он привычно подавлял желание снять респиратор и закурить. Делу это повредить не могло никоим образом; видеонаблюдения в тоннеле тоже не было – по крайней мере, в этом, – и, не случись редкостного, фантастически маловероятного стечения несчастливых обстоятельств, о его мелком проступке никто никогда бы не узнал. Но даже незаряженное ружье раз в год стреляет, да и нарушения дисциплины и внутреннего распорядка – это как наркотик: стоит раз попробовать, и остановиться потом почти невозможно. Оставшись безнаказанным, мелкий проступок ведет к более серьезным нарушениям, а потом, независимо от того, насколько ты везуч, хитер и осторожен, неизбежно наступает расплата, которая на данном режимном объекте может оказаться куда более жестокой, чем выговор, разжалование или даже лишение свободы…

Подумав о расплате, водитель покосился на полосатые черно-желтые створки, скрывавшие груз. Вагонетка неторопливо катилась вперед, деликатно постукивая колесами по стыкам рельсов, под окрашенным в защитный цвет жестяным кожухом ровно гудел электромотор. Отблески ртутных ламп скользили по вороненому казеннику автомата и пластиковому щитку респиратора, убегая назад и снова возникая с механической размеренностью метронома.

Справа открылась ярко освещенная грузовая рампа, на которой суетились, перетаскивая какие-то плоские мешки, люди в серых рабочих комбинезонах. Стоящий у края рампы охранник с автоматом поперек живота сделал ленивый приветственный жест, и водитель вагонетки так же лениво приподнял руку в ответном приветствии. Освещенное пространство осталось позади, будто ножом обрезанное серой бетонной стеной со следами дощатой опалубки. Впереди был абсолютно прямой участок почти километровой длины, и водитель передвинул рычаг вперед еще на одно деление. Электромотор загудел громче, в его гуле появились характерные воющие нотки, и вагонетка ускорила ход.

Вскоре впереди замаячило квадратное устье тоннеля. Водитель сбавил обороты двигателя, движение замедлилось, и вагонетка с прежней солидной неторопливостью выкатилась в просторную рукотворную пещеру дока. Высокие своды, здесь уже не бетонные, а каменные, терялись в сумраке где-то над головой, так что человеку, не лишенному воображения, было бы легко представить, что никаких сводов нет, а там, наверху, находится затянутое плотными тучами ночное небо. Впрочем, человек, управлявший вагонеткой, ничего такого себе не представлял: под плотной резиной защитного комплекта на плечах у него были погоны старшего прапорщика, и чересчур развитое воображение не относилось к числу его недостатков. Старший прапорщик Палей точно знал, что над головой у него не небо, пусть себе и пасмурное, а многие десятки метров скальной породы. То есть понятно, что небо тоже где-то там, сверху, но отсюда его не видать, так что и думать о нем незачем. Тем более что Господь Бог тоже вряд ли способен разглядеть, что творится здесь, внизу, через такую толщу камня и железобетона. И пусть его: меньше знаешь – крепче спишь.

В длинном прямоугольном бассейне дока было пусто. Там тихонько плескалась в такт дыханию моря и поблескивала, отражая свет ртутных ламп, черная, как сырая нефть, вода. Вдоль причальной стенки с чугунными тумбами кнехтов прохаживался с автоматом поперек живота часовой. Широкий вертикальный блик, лежавший на плексигласовом забрале шлема, мешал разглядеть его лицо; впрочем, личного состава, если говорить об охране, здесь насчитывалось всего пятьдесят три человека, все знали друг друга в лицо и по именам, так что прапорщик спокойно помахал в ответ на приветственный кивок, точно зная, что здоровается с кем-то, кто ему хорошо знаком.

Рельсы узкоколейки снова нырнули в тоннель. За поворотом обнаружился еще один пост, где старшему прапорщику опять пришлось предъявить пропуск. Титаническая плита последних на этом пути ворот под привычную музыку электромоторов и стальных шестерен отъехала в сторону, вагонетка тронулась и снова остановилась, очутившись в квадратной, скупо освещенной камере с низким потолком. Ее передний буфер лязгнул об установленный на краю темного бездонного провала стальной отбойник, тормозные колодки застонали, намертво заблокировав колеса.

Когда ворота закрылись, а сирена смолкла, старший прапорщик Палей соскочил с платформы и хлопнул ладонью в резиновой рукавице по красной кнопке на пульте управления вагонеткой. Створки кузова начали медленно, словно нехотя, раскрываться. Прапорщик уже стоял у стены, его правая рука сжимала рукоять направленного на вагонетку автомата, а левая лежала на рычаге, открывавшем клапан вместительной емкости с боевым газом. Никаких сюрпризов прапорщик, как обычно, не ждал, но инструкция предписывала быть к ним готовым, и он был готов – настолько, насколько человек вообще может быть готов стать свидетелем крайне нежелательного чуда.

Чуда, как всегда, не произошло. Палей вернулся к вагонетке и нажал еще одну кнопку, уже не красную, а желтую, но тоже крупную, выпуклую, не слишком удобную для указательного пальца, зато вполне подходящую для ладони, кулака и даже автоматного приклада. Опять послышалось жужжание, тоненько запела гидравлика, и кузов вагонетки начал подниматься, опрокидываясь над зияющим неосвещенным провалом. Внутри него послышался шорох – сначала слабенький, одиночный, он множился и нарастал. Груз стронулся, пришел в движение, плотной массой скользя по стальному днищу, угол наклона которого медленно, но верно увеличивался. Под воздействием силы тяжести сплошная масса начала распадаться на составляющие, и вот, наконец, одна из них, сорвавшись с места, прокатилась по верху шевелящейся, будто ожившей груды, перевалилась через передний борт вагонетки и сорвалась вниз. Голое бледное тело с растопыренными руками и ногами мелькнуло в свете ламп и беззвучно кануло во мрак. Через долгие три секунды далеко внизу послышался всплеск, а вслед за первым телом уже падало второе, третье… Потом кузов принял почти вертикальное положение, и трупы сорвались в провал перепутанной, разваливающейся на лету кучей, заставив освободившуюся от груза вагонетку ощутимо подпрыгнуть. Снизу послышался тяжелый множественный плеск, разбудивший в узком колодце провала мрачное эхо. Потом оно заглохло, и в похоронной камере снова воцарилась тишина.

Старший прапорщик Палей, как обычно, ощутил острое желание приподнять край респиратора и плюнуть в провал, но, как всегда, сдержался: инструкция категорически запрещала снимать респиратор и защитный костюм до возвращения в расположение части и прохождения процедур дезинфекции и дезактивации. Опустив кузов вагонетки, он задействовал механизм открытия ворот и дал своему экипажу задний ход, держа наготове пропуск.

Глава 2

Утро было омрачено сразу двумя инцидентами, которые последовали друг за другом с почти той же роковой, раз и навсегда установленной неизбежностью, с какой за восходом солнца следует его закат.

Если не мудрствовать лукаво, дело получалось довольно простое, житейское. Неделю назад Борис Иванович Рублев был зван на день рождения к одной полузнакомой незамужней даме бальзаковского возраста, которая, судя по некоторым признакам, имела на него какие-то виды. Во всех остальных отношениях дама была вполне приятная – ни убавить ни прибавить, – благовидного предлога для отказа Рублеву придумать не удалось, обижать человека за здорово живешь не хотелось, так что приглашение пришлось принять. Конечно, Борис Иванович предполагал, что, не сумев отказаться от одного приглашения, может очутиться в сложной ситуации, когда придется искать повод отклонить другое, уже не столь простое и невинное. Но дело было сделано, и он решил, как в бою, действовать по обстановке. Недаром ведь поэты частенько сравнивают любовь с войной! Борис Рублев на собственном опыте не раз убеждался, что между этими двумя понятиями и впрямь много общего. Правда, с его точки зрения, различий было все-таки намного больше, и поэт, первым пустивший гулять по свету это сравнение, на войне, скорее всего, никогда не был…

Вечеринка была назначена на сегодня. Действуя по укоренившейся привычке готовить сани летом и запасаться боеприпасами до того, как прозвучит сигнал к атаке, Борис Иванович еще накануне купил подарки – роскошный набор шоколадных конфет, перевязанный шелковой лентой, бутылку хорошего сухого вина и пышный букет чайных роз. Последнее было ошибкой; строго говоря, ошибкой было все, поскольку заготовленный им набор подношений как нельзя лучше подходил именно для романтического свидания с глазу на глаз, которого он побаивался и хотел избежать. Но если вино и конфеты были ошибкой мелкой, вполне простительной для такого неискушенного в тонкостях этикета человека, как бывший командир десантно-штурмового батальона Рублев, то покупать букет заранее, за целые сутки до торжественного момента его вручения, явно не стоило. Он убедился в этом, когда, выйдя утром на кухню, обнаружил торчащий из заменявшей вазу трехлитровой банки пучок голых шипастых стеблей в пышной подарочной упаковке. Стол был густо усеян опавшими кремовыми лепестками, кухню наполнял густой, немного приторный цветочный аромат. Букет, за который была выложена довольно солидная сумма, пропал безнадежно; не помогла ни обрезка стеблей – наискосок, как советовал говорящий с ярко выраженным кавказским акцентом владелец цветочного павильона, – ни добавленный в воду по его же рекомендации аспирин.

Упомянутый павильон располагался возле станции метро. Назывался он «Миллион алых роз» и выглядел так, словно был готов завалиться от сильного хлопка дверью. При взгляде на то, что осталось от букета, у Бориса Ивановича немедленно возникло острое желание отправиться туда и хлопать дверью до тех пор, пока павильон не развалится на куски. А потом извлечь хозяина из-под обломков и скормить ему этот голый веник вместе с шипами, ленточками и целлофановыми оборками. И уже только потом, когда будет съедено все до последнего лепестка и моральный ущерб, таким образом, окажется полностью возмещенным, потребовать возмещения ущерба материального…

Таков был первый из инцидентов, омрачивших это погожее, солнечное летнее утро. Привычно поборов неразумное желание применить к обидчику излишне крутые меры воздействия, Рублев пересмотрел план своих дальнейших действий в сторону существенного смягчения упомянутых мер, то есть решил просто наведаться в павильон и обменять остатки вчерашнего букета на новый, причем такой, чтобы гарантированно простоял у именинницы на столе (или куда там она его поставит) хотя бы три-четыре дня. Прибирая со стола и заваривая утренний чай, Борис Иванович то и дело тяжело вздыхал, с неудовольствием думая о предстоящем разбирательстве. Склок и выяснений отношений он не любил, поскольку никогда не был особенно бойким на язык. Когда люди, блюдя собственные копеечные интересы, красноречиво и нагло отрицали очевидное и утверждали, что черное – это белое, ему всякий раз стоило неимоверных усилий сдержаться и не пустить в ход кулаки. И всякий раз, сдержавшись, независимо от исхода спора он сомневался: а стоило ли сдерживаться? В конце концов, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. А разочек прочувствовать на собственной шкуре, чем чреват обман, наверняка еще лучше… То есть не лучше, конечно, а просто полезнее.

Допив чай и посмотрев на часы, он понял, что надо пошевеливаться. Так называемая вечеринка должна была начаться в час пополудни, а место ее проведения находилось в полутора сотнях километров от Москвы, на даче. В программу мероприятия входило купание в озере, баня, шашлыки и все прочие прелести дачной жизни, включая танцы, без которых Борис Иванович, честно говоря, предпочел бы обойтись. Но в данный момент дело было не в танцах, а в необходимости обменять букет, сделав для этого приличный крюк. Имея в виду пробки и иные столь же, а то и более неприятные особенности столичного уличного движения, сделать это следовало заранее, не откладывая в долгий ящик, то есть прямо сейчас, чтобы перед выездом еще успеть привести себя в подобающий случаю вид. Последнее тоже представлялось не самым легким делом, поелику Рублев очень смутно представлял себе, какой именно вид подобает этому случаю. С одной стороны, день рождения, да еще у дамы, с которой ты едва знаком, а с другой – озеро, баня, шашлыки… Сменный комплект обмундирования с собой взять, что ли?

Прибрав со стола и сполоснув посуду, он сунул пучок колючих розовых стеблей вместе с праздничной упаковкой в полиэтиленовый пакет и спустился во двор, где на стоянке перед подъездом ночевала его машина. Тут-то и обнаружилось обстоятельство, послужившее причиной второго утреннего инцидента.

Упомянутое обстоятельство представляло собой полноприводной автомобиль «тойота-RAV4», припаркованный рядом с «фордом» отставного майора Рублева. Машина была незнакомая, со смоленскими номерами – то есть вряд ли принадлежала кому-то из жильцов дома. Само по себе это ничего не значило – по крайней мере, для Бориса Ивановича, никогда не понимавшего упоенной ярости, с которой многие люди борются за свое единоличное, самовольно присвоенное право обладания клочком асфальта на дворовой парковке. Возможно, это непонимание было продиктовано тем, что на парковочное место военного пенсионера Рублева никто из соседей не посягал, но факт оставался фактом: ему было глубоко плевать, чьи именно машины и в каком порядке припаркованы у подъезда.

Другое дело, что водитель «тойоты» ухитрился поставить свой внедорожник так, что между его правым бортом и левым бортом машины майора Рублева остался просвет шириной не более десяти сантиметров. Протиснуться в эту щель Борис Иванович не смог бы даже при самом горячем желании, а уж о том, чтобы открыть дверцу и сесть за руль, не могло быть и речи. Правая дверь была блокирована осветительной опорой – то есть, говоря простым языком, фонарным столбом, – на которой преступная рука какого-то малолетнего вандала при помощи аэрозольного баллончика начертала короткое непечатное слово. Данное слово как нельзя лучше описывало шансы Бориса Ивановича проникнуть в салон автомобиля обычным путем.

Рублев отпер центральный замок. В коротком пиликанье, которым машина ответила на нажатие кнопки на брелоке, Борису Ивановичу почудились виноватые нотки: извини, хозяин, рада бы помочь, да нечем… Он открыл багажник, бросил туда веник в полиэтиленовом пакете и, стараясь не раздражаться, прошелся взад-вперед. При этом обнаружилось, что между «тойотой» и следующей в ряду машиной имеется просвет шириной в добрый метр, так что ничем, кроме как небрежностью водителя джипа, затруднительное положение Рублева не объяснялось. Впрочем, пардон, еще одно объяснение существовало: возможно, этот умник просто хотел оставить побольше свободного места для того, чтобы самому с комфортом, не опасаясь поцарапать соседа и не извиваясь ужом, выбраться из-за руля.

Борис Иванович похлопал «тойоту» по заднему крылу, и та, как и следовало ожидать, разразилась паническими воплями сработавшей сигнализации. Было всего восемь часов субботнего утра, и сигнализация выла, крякала и улюлюкала никак не меньше трех минут, прежде чем хозяин джипа проснулся, понял, что происходит, и отключил ее.

В наступившей тишине Рублев обвел взглядом фасад дома, но так и не заметил ни в одном из окон и лоджий заспанной, встревоженной физиономии собственника злополучного авто. Тогда он закурил и стал терпеливо ждать, здраво рассудив, что упомянутый собственник, должно быть, с первого взгляда оценил ситуацию и в данный момент торопливо натягивает штаны, чтобы спуститься во двор и исправить свое упущение – вольное или невольное, с извинениями или, наоборот, недовольным ворчанием, но исправить.

Сигарета догорела до самого фильтра, который в свой черед отправился в мусорную урну, а хозяин «тойоты» что-то не торопился. Возможно, в данном случае речь шла не о хозяине, а о хозяйке. Тогда задержка была вполне объяснима и даже простительна: женщина, раскатывающая на новеньком джипе, не может позволить себе показаться на люди без макияжа, даже если ей предстоит всего лишь переставить машину или вынести мусор.

Борис Иванович заглянул в салон «тойоты». Судя по тому, как далеко было отодвинуто сиденье водителя, женщина, управляющая этой машиной, должна была иметь воистину гренадерский, чересчур большой даже для профессиональной модели рост. На приборной панели лежала забытая пачка крепких сигарет, в углублении между передними сиденьями виднелась коробка компакт-диска, на которой было крупно написано: «Золотые хиты русского шансона». Конечно, женщины бывают разные (а в наше время очень разными стали и мужчины), но с гром-бабой, которая курит крепкие мужские сигареты и слушает в дороге шансон, и спорные вопросы, надо полагать, можно решать по-мужски – не врукопашную, конечно, но и без лишних реверансов, по-деловому.

Рублев снова толкнул «тойоту». Сигнализация разразилась оглушительными воплями, тревожно замигали подфарники. На этот раз режущая слух какофония прекратилась почти сразу, и откуда-то сверху послышался сердитый мужской голос:

– Слышь, мужик, от машины отвали! Заняться больше нечем, что ли?

Задрав голову, отставной майор почти сразу обнаружил в одной из лоджий на четвертом этаже обтянутую выцветшей майкой гору волосатого, основательно заплывшего жиром мяса, увенчанную круглой, как баскетбольный мяч, и такой же крупной и лишенной растительности головой. Блеск золотой цепи, украшавшей шею описываемого субъекта, был виден даже на таком расстоянии; тон у гражданина в майке был хамоватый, свидетельствующий о том, что недостаток воспитания не помешал, а, напротив, помог ему добиться в жизни некоторого успеха.

– Я бы рад отвалить, – подавив раздражение, которое неизменно испытывал при общении с подобными типами, сообщил Рублев, – да не могу. Ты бы отъехал, земляк, а то мне в машину не залезть.

– Через багажник залезь, – посоветовал хозяин «тойоты», и лоджия опустела.

Рублев, который и сам уже подумывал о том, чтобы попасть в салон через заднюю дверь, а оттуда как-нибудь перебраться на водительское место, мгновенно передумал заниматься акробатикой. Это дело, при его габаритах и без того представлявшее собой нелегкую задачу, в свете состоявшегося диалога приобрело еще и крайне унизительный характер. Дальнейший переговорный процесс, вероятно, помог бы добиться желаемого результата, да вот беда: желание вести переговоры у майора Рублева пропало начисто.

Примерившись, он взялся обеими руками за прочный стальной крюк фаркопа, покрепче уперся в землю широко расставленными ногами, поднатужившись, оторвал задние колеса «тойоты» от земли и оттащил ее в сторону.

Сигнализация при этом, естественно, не молчала. Под ее истошные вопли Рублев отряхнул ладони, без помех сел за руль своего «форда», запустил двигатель и задним ходом вывел машину со стоянки. Сигнализация продолжала орать благим матом и панически моргать габаритными огнями, когда он, выйдя из машины, вернулся к «тойоте» и тем же порядком вернул ее в исходное положение. Как будто удовлетворившись этим, сигнализация коротко пискнула в последний раз и умолкла. За спиной ахнула дверь подъезда, послышался резкий хлопок, и что-то коротко щелкнуло об асфальт в нескольких сантиметрах от правой ноги Бориса Ивановича.

– Вот чудило, – пробормотал Рублев и неторопливо обернулся.

Предчувствие его не обмануло: хозяин джипа был тут как тут. Он бежал от подъезда, тяжело переваливаясь на кривоватых волосатых ногах, торчащих из широких штанин пятнистых камуфляжных шортов. Его брюхо подпрыгивало и тряслось на бегу, пляжные шлепанцы все время норовили потеряться, широкий рот открывался и закрывался, изрыгая грязную брань. В левой руке этот неприятный тип держал брелок с ключом от машины, а правая сжимала рукоятку пистолета, очень похожего на настоящий. Рублев покосился на то место, куда угодил первый выстрел, и не заметил оставленного пулей следа. Из чего следовало, что пистолет травматический и что его владелец совершенно напрасно им размахивает, пытаясь напугать этой пукалкой ветерана множества региональных военных конфликтов.

– Ты чего творишь, козлина?! – с одышкой обратился к Рублеву толстяк, вертя и потрясая у него перед носом своим пистолетом так старательно, словно и впрямь думал, что оппонент до сих пор не оценил его огневую мощь. – Тебе что, зубы жмут? Да я тебя сейчас прямо тут, на месте, в асфальт закопаю!

– Тут какое-то недоразумение, – вежливо ответил Борис Иванович. – В чем, собственно, дело?

– Я тебе, урод, сейчас объясню, в чем дело! – пылая праведным гневом, пообещал толстяк.

– Будьте так любезны, – проникновенно попросил Рублев. – Только, если можно, побыстрее, я спешу. Так чем вы недовольны?

Толстяк слегка замялся: описать вслух то, что он пару минут назад наблюдал из лоджии, не поворачивался язык. Кроме того, увиденное прямо свидетельствовало о том, что подчеркнутая вежливость черноусого оппонента является признаком чего угодно, но только не слабости. Однако толстяк явно не привык отступать, да и пистолет в руке придавал ему уверенности в своих силах. Борис Иванович давно заметил, что оружие обладает опасным свойством вводить людей в заблуждение, заставляя сильно переоценивать свои возможности. Вооружившись, человек, особенно неопытный, начинает чувствовать себя этаким громовержцем, которому море по колено и от которого в страхе разбегается все живое. Именно это, судя по всему, происходило сейчас с его собеседником, который никак не мог взять в толк, почему безоружный оппонент до сих пор не пал перед ним на колени, моля о пощаде.

– По-моему, все в порядке, – предвосхищая очередную бессмысленную угрозу, заметил Рублев. – Все хорошо, что хорошо кончается, верно? Счастливо оставаться. И поосторожнее с этой игрушкой, – он кивнул на пистолет, – не пораньтесь.

Обойдя собеседника, как неживой предмет, он направился к своей машине. За спиной раздался гневный матерный вопль, за которым последовал хлопок нового выстрела. На этот раз свистнуло у самого уха; этот выстрел, окажись он поточнее, мог оказаться смертельным.

– Ну, все, парень, – оборачиваясь, негромко сказал Рублев, – ты меня достал.

Он сделал серию быстрых, почти неуловимых движений. Толстяк сел на землю, баюкая поврежденную кисть и хватая воздух широко разинутым ртом. Борис Иванович подбросил на ладони пистолет, с виду неотличимый от боевого «Макарова», огляделся и, примерившись, по высокой траектории запустил его в сторону помойки, до которой от стоянки было метров тридцать. Пистолет, кувыркаясь, описал в синем безоблачном небе длинную пологую дугу, с отчетливым лязгом ударился о мятый край жестяного мусорного бака, подпрыгнул, напоследок кувыркнувшись еще пару раз, и беззвучно скрылся внутри. Из бака пулей выскочил напуганный неожиданным гостинцем бродячий кот и, струясь над асфальтом, серой молнией метнулся в заросли заполонивших клумбу под окнами многолетников.

– Урою, – сидя на асфальте, просипел толстяк. – Сгною, падла! Ты на кого руку поднял?!

– Иди проспись, – посоветовал Борис Иванович. – Только шпалер свой сперва найди, не надо, чтоб им детишки баловались.

– Пожалеешь, сука, – напутствовал его поверженный стрелок, осторожно щупая наливающийся под левым глазом синяк.

Не удостоив его ответом, Рублев сел за руль, аккуратно, без лязга, закрыл дверцу и наконец-то тронулся в путь. Настроение было испорчено. Мысль, которую он старательно гнал от себя на протяжении всей прошедшей недели: «И на кой бес мне сдался этот день рождения?» – снова вернулась и никак не желала уходить. В самом деле, сообрази он вовремя отказаться от приглашения, сославшись на какой-нибудь вздор, утро выходного дня не было бы испорчено в самом начале.

Кроме того, у него появилось и стало с каждой минутой крепнуть очень неприятное предчувствие, что это еще не конец. Он хорошо знал и себя, и свое везение: если уж неприятности начались, то кончатся они не скоро. И что с того, что облетевший букет и ссора на парковке – пустяки, не стоящие выеденного яйца? Маленький камешек, сорвавшись с вершины горы, способен вызвать обвал, а что может быть пустячнее маленького серого камешка?

Всю дорогу до цветочного киоска с названием, украденным из популярной песни, он уговаривал себя не горячиться, не срывать раздражение на посторонних людях и не затевать межнациональный конфликт из-за такой ерунды, как пучок голых колючих веток. Прибыв на место, он держался со сдержанной вежливостью, но, видимо, выражение его лица было красноречивее любых слов, так что букет ему заменили без единого слова протеста, с отменной обходительностью и прямо-таки волшебной быстротой. Прощаясь с ним, хозяин павильона приглашал заходить почаще; обещать ему это, не кривя душой, Борис Иванович не мог, а потому лишь молча кивнул на прощанье и вышел.

Поскольку очередного инцидента, вопреки его опасениям, не произошло, он немного воспрянул духом. Возможно, обычная последовательность событий, не однажды наводившая его на горькие размышления о некой заложенной в подсознание программе саморазрушения, на этот раз дала сбой, и мелкие неприятности так и останутся мелкими, не получив дальнейшего развития. На всякий случай осторожно встряхнув букет и убедившись, что лепестки роз держатся прочно, он бережно поместил свое приобретение на заднее сиденье и сел за руль.

От этих мыслей настроение у него начало мало-помалу подниматься, и даже выходные, которые предстояло провести в компании полузнакомых и вовсе не знакомых людей, уже не казались такой пустой и утомительной тратой времени, как полчаса назад. В конце концов, именно после таких вечеринок с банькой, водочкой и дамочками незнакомые люди становятся знакомыми. О том, чтобы в своем возрасте, да еще и в Москве, обзавестись новыми друзьями, Борис Рублев, конечно же, не помышлял. Но с тех пор, как он оставил армейскую службу, утекло уже немало воды, а вода, как известно, имеет свойство сглаживать острые углы и придавать обтекаемую форму даже предметам, изготовленным из самого твердого, несокрушимого материала. Несгибаемый Комбат не стал более гибким и податливым за проведенные на гражданке годы, но даже он со временем понял, что полезные знакомства потому так и называются, что периодически и впрямь оказываются весьма и весьма полезными. Да и потом, должен же человек хотя бы время от времени выходить в люди и общаться с себе подобными! Бориса Рублева и так не назовешь светским львом, а если начать искусственно сводить свои контакты с окружающими к минимуму, недолго совсем одичать и начать вести себя точь-в-точь как пресловутый поручик Ржевский – не из «Гусарской баллады», сами понимаете, а из скабрезных анекдотов, сочиненных о данном персонаже…

Букет на заднем сиденье при резких маневрах негромко шуршал целлофаном и распространял такой мощный цветочный аромат, что он забивал даже проникавший в салон через фильтры вентиляционной системы запах выхлопных газов. Солнце поднялось уже довольно высоко и начало ощутимо припекать, мало-помалу превращая салон в раскаленную духовку. Привычно коря себя за то, что сэкономил на кондиционере, Борис Иванович включил вентилятор, а потом, прислушавшись к своим ощущениям, увеличил его мощность до максимума. Воздух громко зашелестел в вентиляционных отдушинах, лица и рук коснулся плотный, не приносящий ощутимого облегчения сквозняк. Рублев свернул с оживленной магистрали на второстепенную улицу, уже начиная мечтать о том, чтобы поскорее вырваться за город – туда, в поля и леса, к хваленому озеру, баньке, свежему воздуху и зелени, – и тут с обочины наперерез ему, требовательно вскинув полосатый жезл, шагнул чертовски неприветливый с виду инспектор ДПС.

* * *

– Вот скажи мне, Леха, только честно: ты мне друг? – слегка заплетающимся языком с пьяным надрывом в голосе поинтересовался Сергей Казаков.

– А ты сомневаешься, что ли? – слегка агрессивно, что также не свидетельствовало о кристальной трезвости, задал встречный вопрос человек, которого отставной капитан назвал Лехой.

На вид ему было от тридцати пяти до сорока лет; он был одет в незапятнанные и идеально отутюженные кремовые брюки и белоснежную рубашку с коротким рукавом, которая выгодно контрастировала с загаром, полученным явно не в Подмосковье на картофельных грядках. На ногах у него красовались светлые кожаные туфли с плетеным верхом, на левом запястье поблескивал золотом швейцарский хронометр; свой плоский атташе-кейс он задвинул за стул, чтобы не мозолил глаза. Волосы у него были светло-русые, редкие, зачесанные ото лба назад, а лицо – круглое, немного одутловатое, со слегка поросячьими чертами. Язык у него тоже заметно заплетался, но светлые, неопределенного серо-зеленого оттенка глаза смотрели трезво, холодно и цепко.

– Сомневаешься, не сомневаешься… – передразнил Казаков, разливая портвейн. – Я тебя прошу как человека: скажи сам, честно: друг или не друг?

– Друг, – послушно, с готовностью подтвердил Леха. – Конечно, друг. А ты думал, кто?

– Да мало ли… – Казаков стукнул донышком своего стакана о стакан собутыльника и выпил залпом, так поспешно, что портвейн потек из уголков рта по нуждающемуся в бритье подбородку. – Что значит «мало ли»? – обиделся Леха. – Мне, по-твоему, выпить не с кем, что я на первого встречного ради пол-литра кидаюсь? Ты это, вообще, к чему?

– К тому, что мне надо знать, – выковыривая из криво надорванной, разрисованной камуфляжными пятнами пачки «Комбата» сигарету без фильтра, заявил Сергей. – Если друг, объясни мне одну вещь: чего они, суки, ко мне вяжутся? Ведь, кажется, никого не трогаю, живу тихо, сам по себе, ничего не прошу, не буяню даже… Нет, лезут! Лезут и лезут, лезут и лезут, и нет этому ни конца, ни края!

– Ты это о чем? – слегка перефразировал заданный минуту назад вопрос Леха.

Он знал, о чем говорит собеседник и кого имеет в виду, потому что по роду своей профессиональной деятельности уже не первый день внимательно к нему присматривался. Несмотря на то, что в непосредственный контакт они вступили впервые, «Леха» знал о своем собеседнике все, что один человек может знать о другом, не обращаясь с запросами в учреждения, которые не выдают справок каждому желающему.

– Да вот, к примеру, соседка, – с охотой пустился в пьяные откровения Сергей, – Раиса Петровна, тетя Рая, старая калоша… Вышел я нынче с утра в магазин – кофе у меня, понимаешь, кончился, дай, думаю, в кои-то веки кофейком побалуюсь. Ну, стою в магазине, смотрю на витрину, кофе себе выбираю… А я виноват, что они, суки, кофе рядом с вином поставили?! И тут она, тетя Рая, значит. Что же ты, говорит, Сережа, как же тебе не стыдно? Такой мужик был, говорит, а ныне глядеть срамно: полдевятого утра, а ты уже около полки с чернилами ошиваешься и глядишь так, что, кабы взглядом бутылку можно было высосать, так там, на полке, уже одна пустая стеклотара осталась бы…

– Я бы за такое убил, – кровожадно заявил Леха.

– Ну, убил… – Казаков пьяно усмехнулся, сунул в зубы сигарету и зашарил по столу в поисках зажигалки. – Убил – это ты загнул. За что ж ее убивать-то? За то, что старая дура? Так это получится, знаешь, как у Макара в той песне – помнишь, «Битва с дураками»? «Когда последний враг упал, труба победу проиграла. Лишь в этот миг я осознал, насколько нас осталось мало…» Да куда ж я ее, заразу?..

Зажигалка лежала на столе, скрытая от него бутылкой с остатками портвейна, но Леха не стал его об этом информировать. Когда Сергей отвернулся от стола, чтобы продолжить поиски на замусоренном подоконнике, он быстро и бесшумно вылил содержимое своего стакана в заполненную смердящей грязной посудой мойку.

– Что ищешь-то, Серый? – спросил он, так же быстро и беззвучно поставив пустой стакан на стол.

– Да зажигалку же! – раздраженно откликнулся Казаков. – Ума не приложу, куда я ее мог засунуть!

– Эту, что ли? – невинно поинтересовался Леха, протягивая ему искомое.

– О! – обрадовался Сергей. – Вот она, моя фирменная, заветная, китайская…

Из трех данных им зажигалке определений истине соответствовало разве что последнее: зажигалка действительно была китайская. Дешевая, одноразовая, тошнотворного розового цвета, она была заполнена газом под завязку, из чего следовало, что ее купили не ранее чем сегодня утром, так что быть «заветной» она никак не могла.

Несколько раз, чиркнув колесиком, Казаков прикурил и с энергией, свидетельствовавшей о состоянии алкогольной эйфории, в котором он сейчас находился, выдул в пожелтевший от многолетних наслоений никотина, смол и кухонного чада потолок толстую струю едкого табачного дыма. На кухне и раньше нечем было дышать, так что эта очередная химическая атака мало что изменила в общем положении вещей; кроме того, Алексею Ивановичу Бородину в интересах дела частенько приходилось терпеть и не такое.

– Давай выпьем за дружбу, – предложил Алексей Иванович. – И за то, чтобы никакая сволочь не лезла человеку в душу, когда ее об этом никто не просит.

– Чеканная формулировка! – восхитился Казаков и стал, щуря глаз от дыма зажатой в углу рта сигареты, нетвердой рукой разливать портвейн. – А то ведь что получается? Пришел человек за кофе, а его так под руку и толкают: мол, да ты этим своим кофе хоть до смерти упейся, все равно скажут – алкаш, от водки сгорел… Вот я, понимаешь, с горя, от обиды, а еще назло этой старой суке вместо кофе вина-то и взял. Чего там, думаю, если за меня уже все решили! Век бы их всех не видел, глаза б мои на них не глядели!

– Ах, как худо жить Марусе в городе Тарусе, – вполголоса процитировал строчку из старой песенки Алексей Иванович. Его поросячья физиономия при этом сохраняла сочувственное, немного грустное выражение.

– Чего? – не расслышал Сергей. – Я говорю, это проклятие большого города, – сказал Бородин. – Всюду глаза и уши, от которых даже в своей квартире не скроешься. Да какие глаза, какие уши! Ведь кто нынче живет в российских городах? Сплошная лимита, вчерашняя деревня без малейшего понятия об элементарных приличиях и такте! Всюду суют свой нос, обо всем судачат в меру своего куцего разумения… Вот оно, стирание различий между городом и деревней, не на словах, а на деле! Не можешь обеспечить деревне такие же условия, как в городе, пересели ее в города, чтобы если не зарплаты и дороги, так хотя бы люди и там и тут были одинаковые.

– Точно, – пьяно кивнул Казаков, – так оно и есть. Кругом одни уроды, как будто их не из деревни, а из зоопарка на волю выпустили!

– И ты хочешь укрыться от них в своей квартире? – с грустной насмешкой спросил Бородин.

– Была у меня такая мысль, – признался Сергей.

– Даже и не мечтай! – с торжеством человека, поймавшего научного оппонента на явном, кричащем противоречии, воскликнул Алексей Иванович. – Забудь и не вспоминай!

– Это еще почему? – прихлебывая портвейн, как чай, и закусывая это пойло едким табачным дымом, возмутился Казаков. – Я им не мешаю…

– Мешаешь, дорогой! Еще как мешаешь! Буквально до смерти. Ведь что получается? Сам ты на скамейке у подъезда не сплетничаешь; жена на тебя соседкам не жалуется – нет жены; милиция к тебе не приезжает, повода вызвать ее нет – словом, не человек, а сплошная тайна за семью печатями! Кто же такое стерпит? В такой ситуации люди, чего не знают, то сами додумают. Оглянуться не успеешь, а они уже сделали из тебя какого-нибудь маньяка или, скажем, людоеда и сами в свою же басню свято уверовали… Сейчас, как я понял, они тебя в алкоголики записали, но это только пока, для начала. Подожди, в этих делах, как в телевизионном сериале: чем дальше в лес, тем больше дров. Скоро они участковому жалобы начнут строчить, что из-за тебя у них молоко в холодильниках киснет, и дети в школе плохие оценки получают. А там и еще что-нибудь придумают…

– Что-то ты не то говоришь, – неожиданно проясняясь, насупился Сергей.

– Не то? – Леха горько усмехнулся. – Почему же не то? Самое то! Другое дело, что слова мои тебе не нравятся. Ну, так ты ведь сам пять минут назад допытывался, друг я тебе или не друг. Если, по-твоему, друг – это тот, кто тебя все время по шерстке гладит, у нас с тобой, Сережа, разные понятия о дружбе. По-моему, друг – это тот, кто всегда говорит человеку правду, какой бы неприятной она ни была. Если, скажем, ты собрался на деловую встречу и спрашиваешь: как, мол, Леха, я выгляжу? – а я вижу, что у тебя, к примеру, сопля под носом висит, и при этом говорю, что выглядишь ты на все сто, кто я тебе после этого – друг?

Алексей Иванович Бородин был недурным психологом – профессия обязывала. Он умел подобрать к человеку ключик и, как правило, буквально с первого слова начинал говорить с очередным клиентом на его языке, оперировать близкими ему понятиями, даже если для него самого эти понятия были пустым звуком. Он был начитан и имел огромный опыт общения с людьми из самых разных социальных слоев, что позволяло ему с одинаковой легкостью входить в доверие хоть к вдове академика, хоть к вчерашнему заключенному колонии строгого режима. Он был специалист экстра-класса, универсал – правда, с основательно подмоченной репутацией, но порой именно пятна на репутации помогают зарабатывать серьезные деньги, которые даже и не снились всяким чистоплюям.

Тщательно проведенная предварительная разведка рассказала о Казакове многое, но не все. Служба в ДШБ, война, контузия, демобилизация по состоянию здоровья, трагическая гибель жены и сына, отсутствие родственников, замкнутый образ жизни, алкоголизм – это ведь только фасад, за которым может скрываться все что угодно – от разочарованного романтика до тупого скота. Одно неверное, не вовремя сказанное слово в такой ситуации может разом поставить на деле крест, и нужно быть настоящим мастером, чтобы, подойдя на улице к незнакомому человеку, выбрать из сотен тысяч фраз именно ту, которую тот хотел бы услышать. А если человек – ярко выраженный, принципиальный бирюк, старательно избегающий контактов с внешним миром, эта задача, и без того дьявольски сложная, становится почти невыполнимой. В данном случае дело осложнялось еще и тем, что Казаков пил на свои и не нуждался в подношениях, которые обычно служат ключиком к сердцу любого алкаша. Да, это был крепкий орешек, но Алексей Бородин его, кажется, раскусил.

Он подстерег клиента по дороге из магазина и, вертя в пальцах незажженную сигарету, вежливо попросил огоньку. Обычно Алексей Иванович не курил, но, когда приходилось работать с курящими клиентами, делал исключение: курение, как всякий общий порок, сближает людей – совсем немного, но сближает. Следующим шагом навстречу клиенту стала марка сигарет: пятнисто-зеленая пачка «Комбата» выглядывала из нагрудного кармашка белой рубашки Бородина и выглядела на общем респектабельном фоне его внешности не более уместно, чем коровья лепешка. Отправляясь на встречу, Алексей Иванович на пробу выкурил одну сигарету из этой пачки и был буквально потрясен: неужели кто-то может курить это регулярно?! Да не просто курить, а еще и оставаться при этом в живых…

Он нарочно долго чиркал зажигалкой, а потом, когда огонек все-таки загорелся, у него вдруг начали ужасно трястись руки, и он так же долго не мог попасть кончиком сигареты в пламя. Возвращая зажигалку владельцу, он счел необходимым извиниться, сославшись на старую контузию, последствия которой будто бы время от времени проявляются до сих пор: такая зараза, что хоть волком вой, живешь и не знаешь, когда она тебя снова накроет…

Момент был щекотливый, ход рискованный, но Алексей Иванович не прогадал: Казаков, контузия которого чаще всего давала о себе знать в состоянии опьянения и с похмелья, почуял в нем родственную душу. «Участвовал?» – как бы между делом спросил он, пряча в карман зажигалку. Рука у него при этом тоже тряслась – не сильно, но заметно.

«Немножко, – сказал Бородин. – Понюхал чуток Афгана. Полгода послужил, а потом – бах, и досрочный дембель. Отвоевался солдатик…»

Казаков мог не клюнуть – просто кивнуть и уйти. Тогда пришлось бы либо искать к нему другой подход, либо подсылать другого человека, либо вообще о нем забыть. Последний вариант Алексея Ивановича решительно не устраивал, но он не исключался, и Бородин был к нему готов: это была охота, а не поход в супермаркет, откуда при наличии денег гарантированно не вернешься с пустыми руками.

Но Казаков клюнул, дичь угодила в расставленный опытным охотником силок. На его вопрос о том, в каких войсках служил, Алексей Иванович заранее заготовил ответ. Чтобы не переигрывать и не рисковать, говоря о вещах, в которых ничего не смыслит, с человеком, который прекрасно в них разбирается, он не стал прикидываться бывшим десантником, а назвался водителем из автороты. Расчет и здесь оказался верным: Казаков был настоящим офицером, не понаслышке знал, что такое война, и отлично понимал, каково приходилось водителям грузовиков на горных серпантинах Афганистана. «Слуга царю, отец солдатам» – так описал настоящего российского офицера Лермонтов, и капитан Казаков, пока не превратился в дрожащий кусок воняющего перегаром дерьма, видимо, целиком и полностью соответствовал этому определению. «Выпить хочешь, солдат?» – спросил он, и Бородин не стал отказываться, поскольку именно за этим к нему и подошел. Хотя, разумеется, интересовала его вовсе не дармовая выпивка.

Так он очутился в этой захламленной, загаженной, провонявшей застоявшимся табачным дымом, винным перегаром и многолетней грязью квартире и приобрел статус фронтового товарища и личного друга ветерана афганской бойни Казакова. По дороге сюда они разговаривали. Вернее, говорил Казаков, Алексею Ивановичу оставалось лишь слушать и мотать на ус. Встретив, как ему казалось, родственную душу, бывший десантник тараторил без умолку, лихорадочно и поспешно, словно торопясь разом выговориться за все годы, которые провел наедине с бутылкой. Это было очень кстати, поскольку позволило Бородину составить его точный психологический портрет и выбрать правильную манеру разговора и линию поведения. И теперь он говорил о настоящей мужской дружбе так уверенно и серьезно, словно и впрямь знал, что это такое.

Его актерскому мастерству позавидовал бы самый именитый из артистов, а фантазии и умению проникнуть во внутренний мир собеседника – самый маститый, увенчанный всеми мыслимыми лаврами литератор. В этом не было ничего из ряда вон выходящего: творческими способностями от природы наделены многие, но своей профессией их делают лишь те, кто ни на что иное не способен. Опытному мошеннику на доверии ничего не стоит сыграть хоть Гамлета, хоть Хлестакова, но далеко не каждый народный артист способен выманить пенсию у какой-нибудь вздорной, насмотревшейся по телевизору криминальных сюжетов бабуси. Народный артист оправдывает себя тем, что он – человек порядочный и не нарушает закон из принципа; что ж, тогда предложите ему провернуть вполне законную сделку по перепродаже вагона алюминиевых болванок или доверьте управление небольшим продуктовым магазинчиком и посмотрите, что из этого получится. Профессиональный киллер (если это действительно профессионал, а не отморозок из подворотни) при наличии времени и желания может написать роман, но пусть-ка автор детективных романов попробует претворить в жизнь хотя бы один из своих лихо закрученных сюжетов!

Алексей Иванович Бородин был сценарист, режиссер-постановщик и актер в одном лице. До сих пор его постановки неизменно увенчивались успехом, о чем неопровержимо свидетельствовал уже тот факт, что он до сих пор был жив и оставался на свободе.

Первый акт пьесы – знакомство – был успешно сыгран, и теперь Алексей Иванович осторожно, но уверенно, как опытный хирург, делающий сложную операцию, перешел ко второму акту, который у него и его коллег издревле называется окучиванием клиента.

– Ладно, не обижайся, – подтверждая правильность избранного Алексеем Ивановичем стиля, смущенно проворчал Казаков. – Ты кругом прав, но мне-то от этого не легче! Ну и какую такую правду ты мне намерен резануть в глаза на правах друга? Давай, не стесняйся!

Он залпом допил вино и потянулся за бутылкой. Бородин к своему стакану так и не притронулся, но Сергей этого не заметил: слив остатки портвейна в свой стакан, он выжидательно уставился на собеседника.

– Ты тоже не обижайся, – сказал тот миролюбиво, извиняющимся тоном. – Мне самому неловко, что я, сержант запаса, водила, тебя, капитана, вроде как жизни лезу учить…

– Ну, вспомнил – сержант, капитан… Когда это было! Водила… Нынче-то ты на водилу не больно похож! Забыл уже, небось, как вас, автобатовских, в армии дразнили?

– Не забыл, – усмехнулся Бородин.

Это была правда, поскольку забыть то, чего никогда не знал, невозможно. В армии Алексей Иванович не служил вообще и, когда кто-нибудь из знакомых в его присутствии начинал травить армейские байки, старался тихо слинять куда подальше. А когда слинять было невозможно, просто отключал восприятие, как радиоприемник – щелк, и тишина…

– «Крылья с яйцами»! – развеселившись, пришел ему на выручку Казаков. – Из-за этой вашей эмблемы, крылышек на колесах… Так, говоришь, жизни меня учить собрался? Значит, есть что сказать… Давай говори! Только, если честно, лучше бы ты меня не жизни, а смерти научил. Что-то опостылела мне вся эта бодяга, прямо с души воротит. Утром, бывает, проснешься, глаза продерешь, за бока себя пощупаешь – мать честная, опять живой! И когда же, думаешь, это кончится? Но, если имеешь желание, излагай, что у тебя на уме. Все равно говорить о чем-то надо, мы ж не клопы – молчком красненькое сосать!

– Только без обид, ладно? – сказал Бородин.

– Ну, мы ж договорились!

– Вот и славно. В общем, я что хочу сказать? Не думай, Серега, что ты один такой на всем белом свете. Видал я таких, и сам одно время таким был, так что меня ты не обманешь. В гроб себя загнать пытаешься, верно? Это твое личное дело, – быстро добавил он, увидев, как Казаков воинственно вскинул голову, – и я в него лезть не собираюсь. И расписывать, как прекрасен этот мир, тоже не буду. Для кого-то он прекрасен, но таких на самом деле немного. Для большинства людей он очень даже так себе, серединка на половинку, но приходится мириться с тем, что есть, – выбирать-то не из чего! А кое-кому, вот как тебе сейчас, на него глядеть тошно. Знаю, каково тебе, сам через это прошел, но, как видишь, выкарабкался. Но моя жизнь – это моя жизнь, а твоя – это твоя. Говоришь, смерти тебя научить? Изволь. Это ведь тоже уметь надо, а ты, я вижу, подходишь к данному вопросу как последний дилетант. Я по этому поводу вот что думаю: что у человека на роду написано, то и будет, и спорить с этим – последнее дело. Вены себе вскрывать, травиться, вешаться, стреляться, с крыши сигать – глупость распоследняя. Не будет тебе от этого никакого облегчения, себе же хуже сделаешь, причем навечно, потому что самоубийство – смертный грех…

– Погоди, ты что – проповедь мне читать намылился? – изумился Казаков. – Ты у нас богомолец, что ли?

– Да в общем, нет. Сам не знаю, верю я в Бога или не верю. Однако все же опасаюсь: ну, а вдруг? Кто сказал, что его нет, помнишь? Правильно, коммунисты. Так они, брат, много чего говорили. А теперь сами в церковь бегают – свечки ставят, поклоны бьют, грехи замаливают. Да и раньше многие бегали, только тайком. Это как с оголенным проводом: по виду сроду не скажешь, под напряжением он или нет. Вариантов всего два, и надо быть последним идиотом, чтобы, не имея при себе элементарного тестера, хвататься за него голыми руками в расчете на авось – вдруг да пронесет! Шансы-то пятьдесят на пятьдесят, так что я для себя лично давно решил: будь что будет, но никаких самоубийств. Да ты и сам в глубине души так же считаешь, иначе давно бы придумал что-нибудь более действенное, чем цирроз печени, который тебе, кстати, вовсе не гарантирован. Некоторые бухают запоем и при этом доживают до ста лет, а другие ведут абсолютно здоровый образ жизни и не дотягивают до сорока. Организм у тебя крепкий, это за километр видно. Поэтому не исключено, что, если станешь продолжать в том же духе, первым откажет не сердце, не печень и не прочая требуха, а мозг. Причем не сразу, а постепенно. Это ты сейчас держишься, не буянишь, с балкона соседям на головы не мочишься и похабных песен в подъезде не орешь. Но вот уже соседку старой сукой обзывать начал – пока что за глаза и не слишком громко, но это, повторяю, пока. Деградация – вот как это называется, Серега. И когда она зайдет достаточно далеко, это станет заметно всем. Поэтому, действуя тем же порядком, что и сейчас, ты можешь загреметь не на тот свет, как рассчитываешь, а на принудительное лечение. А если еще и деньги кончатся – ты хотя бы представляешь, какая жизнь тебя тогда ждет?

Сергей, который буквально несколько часов назад думал о том же и даже почти теми же словами, вытряхнул из пачки новую сигарету и прикурил ее от предыдущей.

– И еще, – продолжал Бородин, вдохновленный его мрачным видом, свидетельствовавшим, что зерна упали в благодатную почву. – Пьянство – это неизбежная потеря самоконтроля и способности четко воспринимать и трезво оценивать действительность. Ты не подумай, что я тебя осуждаю, это твой выбор, и причины сделать его у тебя, конечно, были. Только, по-моему, ты не до конца продумал возможные последствия этого выбора. Заперся на семь замков и думаешь: все, мой дом – моя крепость? Дудки, Серега! Вот он я, сижу в твоей крепости и хлещу твой портвейн. А если бы это был не я, а, скажем, черный риелтор? Выпил бы ты с ним и проснулся наутро бомжем…

– Тогда он бы уже больше никогда не проснулся, – мрачно процедил Казаков. – То есть, как ты говоришь, пятьдесят на пятьдесят: может, конечно, и проснулся бы, но уже не здесь…

– Ты бы сел, – подхватил Бородин, – а на зоне, между прочим, выпивку достать непросто. Да и стоит она дороговато, особенно для человека, которому никто не носит передачи. И вот сидишь ты за колючей проволокой – живой, здоровый, трезвый и сильно страдающий от абстинентного синдрома, – а в твой крепости тем временем обживается новый хозяин… Как тебе такой вариант? Ты этого хочешь? Этого добиваешься? – Может, уже хватит? – мрачно поинтересовался Сергей, ожесточенно дымя сигаретой.

– Ну вот, все-таки обиделся…

– Да не обиделся я! Просто не люблю пустой треп. Все, что ты мне тут так красочно расписываешь, я лучше тебя знаю: и про здоровье, и про деградацию, и про то, что пьяный для вора – что для голубя хлебный мякиш, подходи и клюй. А толку-то? Какие будут конкретные предложения – начать новую жизнь?

– Не обязательно, – пожал плечами Алексей Иванович. – Твоя жизнь – твое личное дело. Нравится жить, как живешь, – на здоровье, никто тебе не запретит. Только я бы на твоем месте уехал подальше от чужих глаз. Есть у меня один знакомый, он может подобрать подходящий вариант – такой, чтоб тебя и новое место устроило и денег потом на всю оставшуюся жизнь хватило. Ведь, что ни говори, квартирка-то у тебя золотая! Три комнаты почти что в центре – это, Серега, капитал! А ты сидишь на нем как собака на сене и ждешь, когда тебя облапошат.

– О, – с мрачным удовлетворением произнес Казаков. – Ай, Леха, ай, молодца! Сперва черными риелторами пугал, а теперь и сам туда же!

– Да пошел ты в ж…, – обиженно заявил Бородин и сделал вид, что собирается встать и уйти. – Риелтор риелтору рознь, а если думаешь, что на свете все, кроме тебя, мошенники и ворье, говорить нам с тобой больше не о чем. Сколько с меня за портвейн?

Он демонстративно полез в карман, четко осознавая при этом, что рискует здоровьем, а то и жизнью, презрительным тоном предлагая хозяину деньги за угощение.

– А в рыло не хочешь? – подтверждая его опасения, свирепо прорычал Казаков и тоже встал, с грохотом опрокинув табурет.

Впрочем, как и подозревал Алексей Иванович, его боевого пыла хватило ненадолго. Он сразу увял, потускнел, потупился и сел – вернее, попытался сесть на то место, где мгновение назад стоял табурет, и неловко шлепнулся на пол, смешно и нелепо задрав ноги. Сигарета выпала у него из руки и откатилась в сторону, потеряв уголек, который мгновенно прожег в линолеуме черную круглую дырку. Никто из присутствующих не обратил внимания на этот мелкий ущерб, нанесенный золотой, но уже изрядно обветшалой недвижимости почти в центре Москвы. Казаков тяжело и неуклюже, как старик, возился на полу, пытаясь встать. Алексей Иванович обогнул стол, взял его под локоть, помог подняться, а затем поднял табурет и заботливо, как родной, усадил хозяина. Вблизи от Казакова разило сложной и неприятной смесью запахов пота, табачища, винного перегара и, кажется, даже мочи.

– Прости, Леха, – сказал он, понурив заросшую спутанными, влажными от пота волосами голову. – Несу сам не знаю что. Деградация, будь она неладна! Прости. Мне надо подумать.

– Конечно, Серега, – сочувственно сказал Бородин. – Думай, сколько надо. Я завтра зайду – не за ответом, а так, проведать. Все равно у меня намечаются в этом районе дела по работе, так я заодно и тебя повидаю. Ты не против?

Казаков в ответ лишь тяжело помотал головой. Через минуту он уже спал, положив голову на грязный стол и оглашая кухню прерывистым, нездоровым храпом. Алексей Иванович Бородин взял свой атташе-кейс и вышел, напоследок окинув помещение оценивающим, хозяйским взглядом.

Глава 3

Обнесенный легкими железными перилами прямоугольный бассейн дока был залит беспощадным светом мощных галогенных прожекторов. В одном месте в ограждении имелся разрыв, через который можно было попасть к спускающемуся до самой воды и исчезающему под ее поверхностью отвесному стальному трапу. Нержавеющая сталь весело блестела в лучах прожекторов, придавая доку неуместное сходство с обычным плавательным бассейном. Сварные швы на стыках вертикальных и горизонтальных труб порыжели от ржавчины, нижняя ступенька, расположенная на уровне воды, была изумрудной от неистребимых водорослей, и старший прапорщик Палей, хозяйственный, как все прапорщики, подумал, что скоро в док придется направить рабочую команду для очистки бассейна.

Сегодня старший прапорщик выступал в роли начальника конвоя. По этому случаю он был облачен в удобный черный комбинезон и бронежилет, поверх которого была наверчена прочая амуниция – пистолет, рация, резиновая дубинка, электрошокер, баллон со слезоточивым газом, наручники и, разумеется, автомат. Матово-черный шлем из новомодного пуленепробиваемого пластика, состряпанный по американскому образцу и почти неотличимо похожий на немецкую каску времен Второй мировой, венчал его крупную голову, лицо прикрывала прозрачная плексигласовая пластина. Палей стоял у прохода в ограждении, почти поровну деля свое внимание между черной водой, что плескалась о покрытые зеленой слизью бетонные стенки, и группой подконвойных. Подконвойные неровной шеренгой стояли поодаль, у стены, равнодушно глядя в дула направленных на них автоматов охраны. Их было двадцать человек, из чего следовало, что сегодняшняя партия груза сравнительно велика.

За спиной у старшего прапорщика находился автопогрузчик, со стрелы которого вместо крюка и талей свисало что-то вроде ременной сбруи с пряжками. За рулем погрузчика сидел водитель в пятнистой армейской униформе. От погрузчика пахло соляркой, дымом и резиной, так что о его присутствии было бы несложно догадаться, даже если бы Палей не знал, что он тут.

Прапорщик посмотрел на часы, браслет которых был застегнут поверх рукава комбинезона. Морячки сегодня запаздывали. Впрочем, море – вещь непредсказуемая, и судам нелегко придерживаться четкого расписания. Давным-давно, в детстве, школьнику Женьке Палею иногда случалось заболеть и не пойти в школу. Само по себе это было неплохо, вот только гулять ему, больному, строго-настрого запрещали, а других развлечений, не связанных с беготней по двору, он в ту пору не знал. Кабельного ТВ тогда не было, телевизор показывал три программы (из них две – с такими помехами, что их было решительно невозможно смотреть), о видеомагнитофоне, учитывая заработки матери, не приходилось и мечтать, и будущий прапорщик поневоле, от скуки, читал книги, которые таскал ему из школьной библиотеки младший братишка. В одной из них он прочел, что моряки старательно избегают утверждений типа: «Будем там-то и там-то тогда-то и тогда-то», считая, что это верный путь очутиться не «там-то и там-то», а на дне. Они вообще чудной народ, моряки. По морю они не плавают, а ходят – плавает, видите ли, только дерьмо, – и чуть ли не для всего на свете у них есть свои, чудные, нерусские названия: вместо порога – комингс, вместо скамейки – банка (мель у них, кстати, тоже почему-то банкой называется), вместо кухни – камбуз, а вместо сортира – гальюн… А с другой стороны, служба у них тяжелая, да и требуется от них, как и от всех на свете, только одно – чтоб исправно делали свое дело. А между собой пусть хоть и вовсе по-русски не разговаривают, это их внутренняя, военно-морская проблема…

Словно в ответ на мысли старшего прапорщика, вода в продолговатой ванне дока заколыхалась сильнее. Где-то в глубине возникло и начало разгораться, превращая воду из непроглядно черной в зеленовато-прозрачную, туманное свечение. Вскоре оно набрало полную силу, превратившись в два круглых, как пара любопытных глаз, ярких световых пятна, и вдруг погасло. За мгновение до того, как это произошло, старший прапорщик успел разглядеть плавно поднимающееся из глубины темное веретенообразное тело и, как обычно, испытал при этом легкое волнение: ему, человеку сухопутному, выросшему в местности, где не было даже реки, это зрелище до сих пор было в диковинку.

Темная вода в центре бассейна забурлила, вспучилась горбом, расступилась и схлынула, оставив на поверхности черный стальной гриб командирской рубки. Гриб вырастал на глазах в плеске волн и пенных струях стекающей с него, хлещущей из каких-то отверстий, брызжущей во все стороны, глухо шумящей воды. Вслед за рубкой над поверхностью появилась верхняя часть корпуса с палубным настилом из дырчатого рифленого железа; винты коротко вспенили воду за кормой, над водой поплыл пахнущий соляркой сизый дым, и миниатюрная субмарина мягко привалилась черным мокрым бортом к сделанным из старых автомобильных покрышек кранцам.

Личный состав боевого охранения, появившись словно ниоткуда, занял позиции по периметру дока, десяток автоматов и противотанковый гранатомет нацелились на судно. Если бы на подлодке сюда вдруг пожаловали незваные гости, им пришлось бы несладко: как выразился однажды известный в свое время политик, жили бы они плохо, но недолго.

Впрочем, чуда, как всегда, не произошло, и, когда люк субмарины откинулся, из него показалась не штурмовая группа, а всего-навсего командир подлодки, наглядно знакомый Палею капитан-лейтенант. Водить с моряками личное знакомство охране запрещалось категорически, так что фамилии каплея старший прапорщик не знал и даже звание его узнал случайно: один из матросов, видимо забывшись, в его присутствии назвал командира товарищем капитан-лейтенантом. Видимо, матросику потом за это здорово влетело, потому что безымянный каплей, как и все его подчиненные, явно неспроста носил робу без знаков различия.

Ловко, как большая обезьяна, перемахнув с палубного настила своей лодки на отвесный трап, каплей в два рывка вскарабкался наверх и выпрямился на краю бассейна. Палей коротко козырнул; каплей козырнул в ответ, после чего они обменялись рукопожатием.

– Можно приступать? – спросил Палей.

– Приступайте, – коротко, резко кивнул подводник. – Забирайте их к чертовой матери, вся лодка провоняла этой падалью…

Отойдя в сторонку, он привалился задом к перилам ограждения (которые на его странном языке именовались леерами) и с видимым наслаждением закурил, демонстрируя полное презрение к здешним порядкам, установленным не для него.

Прапорщик кивнул водителю погрузчика, и тот запустил мотор. Бетонированная пещера дока наполнилась грохотом и треском выхлопов, в лучах прожекторов заклубился сизый дым. Стрела подъемника передвинулась правее, немного поерзала из стороны в сторону и опустилась. Укрепленная на тросе ременная сбруя скрылась в черной пасти открытого люка; со стороны это немного напоминало игру, в которой для победы нужно как можно точнее попасть привязанным к леске на конце удилища грузиком в горлышко бутылки.

Из лодки, придерживаясь рукой в рабочей рукавице за трос, выбрался бритоголовый морячок в застиранной брезентовой робе и стал на краю люка, глядя вниз. Корни волос у него были светлые, почти белые, а лицо и шея – кирпично-красные, обгорелые на солнце, из чего следовало, что парнишка либо новенький, либо недавно вернулся из отпуска. Палей ему позавидовал: сам он, как и его сослуживцы, не был в отпуске уже давненько, и счет этого «давненько» шел не на месяцы, а на годы. Все они здесь были иссиня-бледные, как покойники, но не замечали этого – по крайней мере, до тех пор, пока в поле зрения не появлялся кто-нибудь наподобие вот этого морячка. Подконвойные были не в счет, да и не родился еще, наверное, такой болван, чтобы им позавидовал, будь они хоть трижды загорелыми.

Матрос поднял кверху рукавицу, подавая интернациональный сигнал: вира! Двигатель погрузчика затрещал громче, замасленный трос начал наматываться на барабан, и вскоре из люка появился схваченный ременной сбруей продолговатый тюк из черной материи – вернее, не тюк, а мешок, вроде тех, в которые пакуют покойников на месте происшествия, только не пластиковый, а полотняный. Он висел строго вертикально; морячок придержал его, не давая раскачиваться, махнул рукой водителю погрузчика, стрела повернулась, и груз мягко опустился на бетон причальной стенки.

Здесь его уже ждали. Двое подконвойных в серых робах сноровисто уложили тюк на носилки, затянули привязные ремни, схватились за ручки, дружно оторвали ношу от земли и в сопровождении автоматчика быстро зашагали в сторону приемного отсека. Их место заняли двое других, тоже с носилками; подконвойные работали молча и быстро, с деловитой целеустремленностью муравьев, но без муравьиной толкотни и суеты. Над черной полоской воды между бортом субмарины и причальной стенкой уже покачивался новый продолговатый тюк. Это был рабочий материал, и, пока в нем не отпала нужда, с ним обращались крайне бережно, как с хрупким дорогостоящим оборудованием.

Операция повторилась десять раз; десять пар носильщиков, каждая в сопровождении вооруженного, готового ко всему охранника, почти бегом удалились в сторону приемного отсека. Потом стоявший на крыше рубки морячок поднял над головой скрещенные руки в испачканных черной графитовой смазкой рукавицах и нырнул обратно в люк. Водитель погрузчика привел стрелу в транспортное положение, ловко развернул свой агрегат и укатил в гараж. В доке наступила тишина, после треска и грома дизельных выхлопов показавшаяся оглушительной. Сизый дым медленно рассасывался и таял, уходя в невидимые вентиляционные каналы, в бассейне негромко плескалась пахнущая йодом и солью вода. На причале остались только окружившие бассейн автоматчики, старший прапорщик Палей да капитан-лейтенант в линялой бледно-синей робе без знаков различия. Расстегнув планшет, он вынул оттуда и протянул прапорщику разграфленную грузовую ведомость с галочкой внизу листа – там, где следовало расписаться. Вместе с ведомостью он протянул и планшет.

– Десять, – сказал Палей, пристраивая бумагу на планшете и ставя неразборчивый росчерк поверх галочки. – Многовато сегодня.

– Многовато, – согласился командир подлодки, убирая ведомость в планшет. – Возим и возим, как картошку… Что вы тут с ними делаете – едите? – Тебе правду сказать или соврать что-нибудь? – спросил Палей.

– Ну, соври, если не лень.

– Франкенштейнов выводим, – с удовольствием соврал соскучившийся по свежему собеседнику старший прапорщик. – Боевых упырей для заброски в тыл потенциального противника.

– Тьфу, – сказал каплей и действительно сплюнул в бассейн. Плевок закачался на мелкой волне, отчетливо белея на фоне темной воды. – А если серьезно?

Старший прапорщик Палей поднял пластиковое забрало шлема и внимательно посмотрел ему в лицо. Каплей смущенно отвел взгляд, хотя по его виду было невозможно предположить, что он умеет смущаться.

– Если серьезно, – медленно, веско проговорил Палей, – то я, ей-богу, и сам не знаю. А если совсем-совсем серьезно, то ты не имеешь права мне такие вопросы задавать, а я – на них отвечать.

– И то правда, – согласился каплей, вынул из кармана пачку сигарет, повертел ее в руках и, почему-то передумав курить, снова спрятал в карман. – А не жалко?

– Кого? – искренне не понял прапорщик.

– Их. Люди все-таки.

– Да какие они люди? – изумился Палей.

– И то правда, – повторил капитан-лейтенант и, не прощаясь, ловко, одним прыжком, перемахнул с причала на борт субмарины.

Палубный настил загудел под его башмаками. Вскарабкавшись на крышу рубки по приваренным к корпусу стальным скобам, каплей отработанным до автоматизма плавным движением скользнул в люк и скрылся из вида. Тяжелая крышка захлопнулась; потом зарокотал, плюясь сизым дымком, дизельный движок, вода вдоль бортов подлодки вспенилась, забурлила, и прочный стальной корпус начал быстро погружаться. Вскоре над поверхностью воды осталась только сужающаяся кверху телескопическая труба перископа, потом исчезла и она. Черная, пятнистая от бликов вода с радужными масляными разводами тяжело плескалась о бетонные стенки; потом в глубине опять зажегся размытый свет прожекторов, начал удаляться, меркнуть и через некоторое время исчез совсем.

Палей засек время, выждал предписываемые инструкцией пятнадцать минут и скомандовал караулу строиться. Когда слитный топот двух десятков обутых в солдатские башмаки ног стих в отдалении, в рукотворной пещере дока остался только часовой, который, как всегда, лениво прохаживался вдоль ограждения бассейна, положив руки на вороненый казенник автомата. Примерно через час, строго по расписанию, в отдалении возник нарастающий гул, послышался мягкий перестук колес и из тоннеля выкатилась электрическая вагонетка. Часовой помахал рукой, и водитель в общевойсковом комплекте химической защиты махнул ему в ответ трехпалой резиновой рукавицей. Вагонетка скрылась в проходе, ведущем к похоронной камере, и вскоре оттуда донеслись тревожные крякающие вскрики включившейся сигнализации.

* * *

Подполковник столичной ГИБДД Пермяков был весь округлый, крепенький, как боровик, с большим носом и густыми, любовно ухоженными усами, которые, несмотря на все его старания, не добавляли добродушной физиономии подполковника ни капельки свирепости. Впрочем, Борис Рублев был знаком с ним не первый год и знал, что в случае нужды Павел Егорович бывает достаточно крут. В этом только что имели случай убедиться двое его подчиненных; даже сидя в приемной, за двойной, плотно закрытой дверью, Рублев слышал, как орал господин подполковник и какими страшными карами грозил проштрафившимся инспекторам.

Несколько лет назад Борис Иванович оказал Пермякову, с которым тогда вовсе не был знаком, одну услугу, отвадив от его дочери дружка-наркомана со товарищи. Пермяков оказался памятлив на добро, да и мужик он был хороший, в меру твердый, что позволило ему сохранить нормальные человеческие качества даже на той собачьей работе, которой он занимался. Близкими друзьями они не стали, но встречаться с ним Рублеву было приятно, тем более что Павлу Егоровичу в свое время тоже довелось повоевать, и воевал он, по отзывам, неплохо – не как профессиональный спецназовец, но честно, храбро и достаточно грамотно. И о войне он говорил, как настоящий солдат, крайне неохотно, а когда уж очень сильно донимали расспросами, отделывался пересказом смешных случаев и расхожих войсковых побасенок, так что у собеседника (если собеседник был не шибко большого ума) складывалось впечатление, что подполковник Пермяков целых полгода не воевал в Чечне, а прохлаждался в санатории для сотрудников МВД. Он был Борису Ивановичу симпатичен, да и решать периодически возникающие проблемы с дорожными инспекторами теперь стало не в пример легче. «Полезное знакомство», – подумал Рублев и невесело усмехнулся, вспомнив о дне рождения, на который безнадежно опоздал, новых полезных знакомствах, которыми не обзавелся, и роскошном, многострадальном букете роз, который теперь оставалось только выбросить в первую попавшуюся урну.

О том, что повод для встречи у них нынче не самый приятный, лишний раз напоминала побагровевшая от гнева лысина господина подполковника, которую тот периодически вытирал мятым клетчатым носовым платком.

– Зря ты на них так набросился, Пал Егорыч, – сказал ему Рублев. – Ну, переусердствовали, ну, дали маху, так ведь без злого умысла! Ведь была же, наверное, ориентировка или как там это у вас делается…

– Мне виднее, зря или не зря, – проворчал Пермяков, понемногу остывая, и снова вытер платком лысину. – Ориентировка… Конечно, ориентировка была, как же без ориентировки! Зеленая такая, и портрет на ней – не твой, а президента Соединенных Штатов Бенджамина Франклина. Симпатичный такой старикан – лысый, как я, но в буклях. И без усов. Очень популярная во всем мире личность, за его портреты люди друг другу глотки рвут. А бывает, объявляют в розыск абсолютно чистые, купленные на законных основаниях, не числящиеся в угоне автомобили.

– Хочешь сказать, что это была подстава?

– По-моему, уже сказал. Кому-то ты, Борис Иваныч, крепко насолил. И я, кажется, даже догадываюсь кому. У тебя в последнее время неприятности с ФСБ были?

Рублев слегка опешил.

– Эк ты, Егорыч, хватил, – сказал он растерянно. – Я кто, по-твоему, – террорист? Наркобарон?

– Ну, может, я не совсем правильно выразился, – согласился подполковник. – Необязательно с ФСБ как организацией. А с отдельно взятыми сотрудниками – было?

Борис Иванович пожал широкими плечами.

– С теми, кого лично знаю, не было, – уверенно заявил он. – И быть не могло. А от прочих я стараюсь держаться подальше. На кой ляд они мне сдались? Ты, вообще, к чему клонишь?

Пермяков подвигал усами, потеребил кончик носа и снова вытер платком лысину, которая уже приобрела нормальный оттенок. Он пребывал в явном и решительно непонятном Борису Ивановичу затруднении. Хотя, когда речь заходит о неприятностях с ФСБ, в затруднительном положении может оказаться любой, особенно человек в погонах.

– Видишь ли, – наконец заговорил подполковник, – машина твоя, как ты знаешь, все эти дни находилась на штрафстоянке. Так вот, уже в первый день около нее был замечен какой-то тип – ходил вокруг, приглядывался, принюхивался… И, главное, никто до сих пор не понял, как он туда попал. Когда к нему подошли, он предъявил удостоверение сотрудника ФСБ, причем, заметь, подлинное, а не из подземного перехода. Объяснить цель своего пребывания на штрафной стоянке ГИБДД он отказался, и его оттуда выдворили…

– Причем с удовольствием, – рискнул предположить Рублев.

– Не без того, – согласился Павел Егорович. – Мы в твой огород не лезем, и ты в наш не суйся. Сначала получи санкцию, уладь вопрос с нашим руководством, тогда и поглядим, имеешь ли ты право здесь находиться. Короче, обычным порядком, все как всегда. Но дело не в этом. В конце концов, можно предположить, что парень забрел туда, чтобы присмотреть себе приличные колеса из конфиската по остаточной стоимости, и твоя тачка ему просто приглянулась…

– Сомнительно, – задумчиво произнес Борис Иванович. – Это ведь не «бентли» и даже не «БМВ»…

– Вот, – утвердительно воскликнул Пермяков, – зришь в корень! Не «БМВ», верно. И это, братец, еще не все. Те два олуха, которые тебя задержали и которых ты тут пытаешься оправдать, только что признались, что наводку на твою машину получили по каналу ФСБ. И после этого ты мне будешь рассказывать, что у тебя с ними никаких трений? Давай, Боря, вспоминай, кому в последнее время соли на хвост насыпал! Может, толкнул кого-то ненароком, или на дороге подрезал, или еще что-нибудь?.. У человека ведь на лбу не написано, из ФСБ он или из жилконторы…

Борис Иванович понял все еще до того, как подполковник кончил говорить. Ему отчетливо вспомнилось утро того злополучного дня, когда патрульные отобрали у него машину на том основании, что она якобы числится в угоне: «тойота», из-за которой он не мог попасть в свою машину, ссора с ее хамоватым и не совсем трезвым хозяином, заброшенный в мусорный бак травматический пистолет… И слова сидящего на асфальте толстяка, в тот момент показавшиеся пустыми угрозами, попыткой махать кулаками после драки: дескать, не на того руку поднял, как бы тебе после об этом не пожалеть. И расплата, последовавшая всего через час после инцидента – то есть практически мгновенно, причем, если верить Пермякову, по линии ФСБ… Ну, а то по какой же! Кто еще мог так оперативно, буквально одним звонком по телефону, все это организовать?

– Черт, – сказал он огорченно. – А я-то думал, что это просто ошибка, недоразумение…

– Ага, – сказал Пермяков, – вспомнил? Давай выкладывай. Да без утайки, как семейному доктору или адвокату. Дело-то серьезное, с этой конторой шутки плохи!

Рублев и сам понимал, что дело серьезное. Даже случайное недоразумение, ставшее следствием путаницы в базе данных ГИБДД, вполне могло обернуться конфискацией автомобиля. А «недоразумение», организованное чекистами, могло обойтись намного дороже – насколько именно дороже, даже страшно было подумать.

– Черт, – повторил он. – Надо было сразу его прикончить. Или хотя бы врезать гаду как следует. Тогда хоть знал бы, за что страдаю.

– Да, – сочувственно покивал лысой головой Пермяков, – это как в одной книжке сказано: раненый полицейский хуже дикого кабана, его надо либо сразу убивать, либо вообще не трогать.

– Хорошая книжка, – вздохнул Рублев. – И наверняка со счастливым концом.

– Ну, мы-то не в книжке живем, – напомнил подполковник. – Так что выкладывай по порядку.

Борис Иванович нехотя стал выкладывать все по порядку: про день рождения, про букет, про заблокированные двери, предложение забраться в машину через багажник и все, что за этим предложением последовало, вплоть до трогательной сцены прощания с сидящим на земле толстяком.

– Ты в своем репертуаре, – дослушав до конца, проворчал подполковник. – Сила есть – ума не надо. Так, говоришь, номера смоленские? А поточнее припомнить не можешь?

– А чего припоминать, – сказал Рублев. – Я на этот его номер до тошноты насмотрелся, пока вдоль стоянки прохаживался. Пиши, если это поможет.

Он продиктовал регистрационный номер «тойоты». Павел Егорович снял трубку телефона и стал, держа ее в руке, тыкать указательным пальцем в кнопки, набирая номер. Свободной рукой он открыл тумбу письменного стола, извлек оттуда початую бутылку водки и показал ее Рублеву, вопросительно приподняв брови: будешь? Борис Иванович в ответ лишь пожал плечами: почему бы и нет? Пермяков удовлетворенно кивнул: правильно, наш человек, – поставил бутылку на стол и полез в тумбу за рюмками.

Отдавая по телефону необходимые распоряжения, касающиеся установления личности владельца «тойоты», он продолжал, перекосившись набок, свободной от трубки рукой доставать из тумбы и выставлять на стол немудреную закуску: бутерброды с колбасой и домашними котлетками, огурчики, помидорчики и прочую петрушку. Прервав соединение, он сейчас же набрал новый номер и стал уже совсем другим, отнюдь не приказным тоном расспрашивать какого-то Петра Игнатьевича о здоровье и семейных делах. Попутно он извлек откуда-то складной нож и протянул его Рублеву, красноречиво кивнув на закуску. Борис Иванович кивнул в ответ, раскрыл лезвие, оказавшееся отточенным до бритвенной остроты, и принялся крупно, по-мужски, строгать зелень. Зелени было немного; бутербродов тоже оказалось всего четыре штуки, и он, чтобы не сидеть без дела, разрезал каждый из них пополам, с неловкостью думая при этом, что не только эксплуатирует полезное знакомство, но еще и оставляет это самое знакомство без принесенного из дома, заботливо собранного женой обеденного перекусона.

Не прерывая разговора, со стороны выглядевшего просто дружеской болтовней, Павел Егорович пощелкивал кнопкой компьютерной мыши и неумело тыкал указательным пальцем в клавиши. Он оторвался от этого занятия лишь один раз – вопросительно взглянул на Бориса Ивановича, кивнул на бутылку и сделал круговое движение над рюмками, предлагая посетителю не сидеть просто так, глазея по сторонам, а заняться делом, – после чего снова уставился в монитор.

Рублев наполнил рюмки, а потом, не дожидаясь особого распоряжения, прогулялся к входной двери и запер ее на ключ. Это самоуправство было встречено одобрительным кивком хозяина; потом его устремленный на монитор взгляд стал внимательным и цепким, глаза забегали из стороны в сторону, явно читая какой-то текст. При этом подполковник продолжал разговаривать, громогласно и довольно язвительно высказывая сомнения в правдивости слов какого-то Кузяева, утверждавшего, что в прошлое воскресенье выловил из Оки семикилограммовую щуку. – Да брешет, брешет, как последний дворовый кобель, – посмеиваясь, говорил он в трубку, маня Бориса Ивановича пальцем. – Он же сам из прокуратуры, а значит, на слово даже родной жене не верит… А? Жене – в последнюю очередь? Да, тоже верно… – Он рассмеялся. – Ну, так я же и говорю: была бы щука, он бы ее непременно предъявил. Так и бегал бы с ней по знакомым, пока она у него не протухла бы. А то – ни щуки, ни фотографий, ни свидетелей… Уху он, видите ли, из нее сварил! Раз свидетелей не было, значит, рыбачил один. А сколько ухи можно сварить из семикилограммовой щуки? И какое брюхо надо иметь, чтобы в одиночку все это умять? Врет как сивый мерин, даже слушать не хочу!

Повинуясь призывному мановению его толстого указательного пальца, Борис Иванович встал, обогнул стол и посмотрел на монитор. На мониторе красовалась хорошо знакомая ему щекастая физиономия – правда, трезвая, без апоплексического румянца на щеках и с серьезной, значительной, немного глуповатой, как это всегда бывает на фотографиях в официальных документах, миной. Золотую цепь скрывала белая рубашка с широким галстуком, но человек был точно тот самый, с которым Рублев повздорил на стоянке. «Михайлов Василий Андреевич», – прочел он, утвердительно кивнул в ответ на требовательный взгляд Пермякова и вернулся на свое место за столом для совещаний.

– Послушай, Петр Игнатьевич, – недобро щурясь на монитор, прежним легким, праздным тоном продолжал подполковник, – ты извини, конечно, но у меня к тебе дело. Ничего особенно важного или, упаси бог, криминального, но хотелось бы навести справки об одном человеке. Да, по вашему ведомству…

Рублев слушал, как он воркует и сыплет прибаутками, уламывая собеседника поделиться с ним не подлежащей разглашению информацией, и опять испытывал растущую неловкость. Было без очков видно, что Павел Егорович в данный момент не просто напрягает, а, пожалуй, даже перенапрягает одно из своих собственных полезных знакомств, рискуя раз и навсегда его потерять. Так и подмывало сказать: «Да плюнь ты, Егорыч, само как-нибудь рассосется», но Пермяков был прав: судя по всему, дельце вырисовывалось не из тех, что рассасываются сами собой. Толстопузый Василий Андреевич Михайлов оказался мстительным и злопамятным и, не имея возможности справиться с противником в честном бою один на один, начал использовать для сведения личных счетов свои весьма широкие служебные полномочия. Борис Рублев уже давно перестал быть настолько наивным, чтобы в подобной ситуации надеяться на защиту закона. «Закон – что дышло: куда повернул, туда и вышло», – говорят в народе, а Михайлов, если и впрямь служил в ФСБ, был как раз из тех людей, которые это дышло ворочают – когда по приказу сверху, а когда и по собственному разумению, как в данном случае. Незаметный со стороны поворот на сотую долю градуса мог стереть Бориса Ивановича в порошок, а ему, как ни странно, по-прежнему хотелось жить – и по возможности на свободе.

Тем не менее, когда Пермяков положил трубку, он высказал ему свои соображения по поводу злоупотребления полезными знакомствами и принес подобающие случаю извинения.

– Забудь, – отмахнулся Павел Егорович. – Нашел о чем говорить! Ты мне дочь вернул, мне этот должок до самой смерти не выплатить. Давай-ка лучше накатим по маленькой, полчасика, как ни крути, подождать придется. А то и часок…

Борис Иванович воздержался от продолжения дискуссии. В словесных прениях он был не силен, да и Пермяков поступил так, как поступил бы в схожей ситуации сам Борис Рублев – то есть, по его разумению, абсолютно правильно. А спорить с тем, что сам считаешь единственно верным, – значит кривить душой, чего Борис Иванович не любил и никогда по-настоящему не умел.

Они выпили по одной, закусили чем бог послал, и Пермяков затеял разговор на отвлеченные темы – несомненно, с целью убить время и разрядить обстановку. В ходе этого разговора Борис Иванович еще раз, уже во всех подробностях, выслушал историю о следователе прокуратуры Кузяеве и его пресловутой щуке, а также расширенный комментарий подполковника Пермякова по этому поводу. В ответ он пересказал Павлу Егоровичу услышанную на днях свежую рыбацкую байку; байка прошла на ура, Пермяков хохотал до слез и, отсмеявшись, предложил выпить за рыбалку. Они выпили за рыбалку, и подполковник переключился на истории о чудачествах участников дорожного движения. Тема была благодатная, буквально неисчерпаемая, рассказывать Павел Егорович умел, и время летело незаметно.

Потом зазвонил телефон. То есть телефоны на столе, числом три, трезвонили почти непрерывно, и Пермяков их благополучно игнорировал. Но на этот звонок он отреагировал почти мгновенно и, на полуслове оборвав очередную байку, схватился за трубку. Борис Иванович всерьез задумался о его интуиции, граничащей с экстрасенсорными способностями, но потом вспомнил о существовании телефонных аппаратов с автоматическим определителем номера и немного успокоился: никакой мистикой тут и не пахло.

Разговор свелся в основном к выражениям горячей благодарности, на которые не поскупился подполковник. Затем он повесил трубку и ткнул пальцем в кнопку включения аппарата факсимильной связи. Факс зажужжал, заурчал, и из него полезла какая-то бумага. Пермяков нетерпеливо выдернул ее из щели печатающего устройства едва ли не раньше, чем аппарат перестал жужжать, и, морщась из-за скверного качества печати, пробежал глазами.

– Ну, так и есть, – сказал он, кладя бумагу на стол перед собой и припечатывая сверху широкой мясистой ладонью. – Михайлов Василий Андреевич, подполковник, неделю назад переведен в Москву из управления по Смоленской области. Пока не подыскал квартиру, проживает у родственников по известному тебе адресу…

– Подполковник, – хмыкнул Рублев. – Что-то для подполковника ФСБ машинка у него не шибко солидная. Да и габариты у него не для этой коляски…

– Не о том думаешь, Борис Иваныч, – попенял ему Пермяков и заглянул в полученную объективку. – Ну, правильно, это машина его жены. Оформлена на него, а катается жена. А его «лексус» сейчас в ремонте, проходит предпродажную подготовку – там подтянуть, здесь подкрасить, тут подшаманить…

– Машина жены, говоришь? – Борис Иванович ухмыльнулся. – То-то он так взвился, когда я ее за зад ухватил! Забыл, наверное, с пьяных глаз, кто с ним под одеялом ночевал, а кто – на стоянке…

– Или они с кормы похожи как две капли воды, – предложил свой вариант Пермяков. – Шутки шутками, Боря, но конфликт надо как-то улаживать. Причем лучше прибегнуть к дипломатическим средствам…

– Ох, не моя это стихия – дипломатия, – вздохнул Рублев. – Да и не больно-то хотелось перед ним расшаркиваться. Ты рожу его видал? Так это еще очень удачная фотография, а в жизни – упырь упырем, так бы и проткнул его осиновым колом. – Не навоевался еще? – проворчал Пермяков. – Смотри, Борис, это может плохо кончиться. Эта война будет вестись по его правилам, в которых ты ни бельмеса не смыслишь. Смотри! Когда тебя остановят в следующий раз и найдут где-нибудь в багажнике или за обшивкой салона пакетик с белым порошком, тебя уже никто не выручит, кроме Господа Бога, в которого ты, насколько мне известно, не веруешь. Поэтому, если не хочешь или не можешь решить дело миром, я бы советовал на время уехать из города, и лучше всего – общественным транспортом. Если надо, я помогу найти надежный гараж, где твоя машина будет под присмотром. А ты слетай куда-нибудь к морю, отдохни с месячишко, а там, глядишь, все как-нибудь само утрясется. Он либо успокоится – ну не может же человек вечно беситься из-за такой ерунды, – либо ему здесь обломают рога. А то, как я погляжу, перевод в столицу основательно вскружил ему голову. Забылся человек, потерял точку сборки – подполковник, а ведет себя как депутат Государственной думы. А Москва – это ему не Смоленск, тут на неприятности нарваться – раз плюнуть. Да он уже и нарвался. Петр Игнатьевич – мужик въедливый, непременно захочет выяснить, с чего это я его новым подчиненным заинтересовался…

– А когда выяснит?

Павел Егорович едва заметно пожал плечами.

– Ну, насколько я его знаю, для начала промолчит и возьмет под негласный личный контроль. А потом, в зависимости от выводов, к которым придет, либо поговорит с ним начистоту – дескать, кончай ерундой заниматься и берись за дело, иначе не сработаемся, – либо покажет кузькину мать. В какой именно форме, зависит от обстоятельств, но в этом случае я твоему знакомому не завидую… Но имей в виду, это – самый благоприятный из возможных исходов. Неизвестно, чего этот Михайлов может про тебя наплести, какая у него рука, под кем он ходит, кто ему устроил этот перевод. А когда тебя осудят за хранение и распространение наркотиков, будет уже неважно, хороший он работник или плохой и как к нему относится руководство. Он – это он, а ты – это ты, и искать связь между вашей потасовкой и найденной в твоей машине или прямо у тебя дома наркотой никто, поверь, не станет. И доказать, что тебя просто подставили, будет, скорее всего, невозможно. В таких случаях они работают чисто, без сучка и задоринки – одно слово, профессионалы, да и методы эти разрабатывались не одну сотню лет. Поэтому, повторяю, лучше тебе с ним договориться полюбовно. Извинись, в конце-то концов, язык у тебя от этого не отвалится и хребет не переломится.

– М-да, – неопределенно промямлил Борис Иванович, придерживавшийся по этому поводу прямо противоположного мнения, но понимавший, что это мнение лучше держать при себе, чтобы не показаться собеседнику неблагодарной свиньей. – Спасибо тебе, Павел Егорович, выручил. И за информацию спасибо, и за добрый совет.

– Лучше бы ты этому совету внял, – сказал Пермяков, разливая по рюмкам остаток водки. – Поверь, это в твоих интересах.

– Верю, – вздохнул Рублев. – И не просто верю – знаю. Спасибо. Я постараюсь. Возьму бутылку, посидим, по-окаем… Мужик же он, в конце-то концов!

– Вот именно, – кивнул Пермяков.

Кивок был утвердительный, как и только что прозвучавшая фраза, но в голосе подполковника Борису Ивановичу почудились нотки явного сомнения.

Глава 4

Благими намерениями вымощена дорога в ад. Это общеизвестно; Борис Иванович Рублев не был исключением из общего правила и не только неоднократно слышал, но и частенько употреблял это расхожее выражение. Но сегодня ему выпал случай еще раз убедиться в его правдивости применительно даже к самым простым, повседневным, житейским делам и поступкам.

Смирив гордыню, движимый исключительно благими намерениями, он забрал машину со штрафной стоянки и направился в ближайший продуктовый магазин за бутылкой, которую собирался распить с подполковником ФСБ Михайловым. По дороге ему встретилась автомойка, и он решил, что содержимое упомянутой бутылки вряд ли испортится, стоя на магазинной полке, за то время, что он потратит на приведение своего автомобиля в божеский вид. Несколько дней, проведенных в плену, сказались на внешности машины не лучшим образом: ее основательно занесло пылью, а пара прошедших за это время дождиков не смыла, а, наоборот, закрепила грязь, сделав пылевой покров рябым, пятнистым и хорошо заметным даже издалека. Наглые московские вороны тоже внесли свою лепту, изукрасив капот и крышу броскими автографами, и в целом машина выглядела так, словно ее только что забрали со свалки, где она, никому не нужная, простояла не меньше года.

Дожидаясь своей очереди заехать на мойку, Рублев тщательно обследовал багажник и салон машины, поводил рукой под обоими бамперами, основательно при этом испачкался, но зато немного успокоился: никаких посторонних предметов в машине не обнаружилось, а все ранее находившееся в ней имущество пребывало в целости и сохранности. Уцелел даже увядший, осыпавшийся букет в подарочной упаковке; выгребая с заднего сиденья сморщенные лепестки, Борис Иванович задумался, что ему делать с остальными подарками. Вино еще туда-сюда, его можно выпить за обедом, но как быть с конфетами? Ведь их, елки-палки, даже детишкам во дворе не раздашь: времена нынче такие, что детвора с воплями разбежится от незнакомого дяденьки, пытающегося угостить ее конфетками, – а вдруг маньяк? Или конфеты у него отравленные, или еще что-нибудь… А тут еще бдительные мамаши и бабуси набегут, и кончится все это опять в отделении милиции…

На мойке он провел в общей сложности минут тридцать пять – сорок. Позднее стало ясно, что эти минуты сыграли в его судьбе не самую положительную роль; не подвернись ему эта чертова мойка, его благие намерения, вполне возможно, осуществились бы наилучшим образом. Но знать, чем обернется его следующий шаг, не дано никому; во всяком случае, Борис Иванович Рублев таким свойством не обладал, и, выгоняя отмытую до скрипа машину из жестяного ангара мойки, он не предвидел никаких неприятностей – кроме, разумеется, предстоящего унижения, связанного с распитием мировой с человеком, который был ему до крайности несимпатичен.

Он без приключений приобрел в ближайшем гастрономе бутылку неплохого коньяка, вывел машину с парковки и направился к родным пенатам. Денек выдался пасмурный, небо хмурилось, суля дождик, и после адской жары, стоявшей всю последнюю неделю, это было даже приятно. Коньяк, которого он, как правило, не употреблял, отдавая предпочтение водке, навел его на счастливую мысль скормить шоколадные конфеты подполковнику ФСБ Михайлову: судя по комплекции, тот употреблял в пищу все, что не движется или движется, но медленно – в том числе, наверное, и шоколад. Вот пусть и трескает, пока его прыщами не обсыплет…

Впереди, метрах в ста, зеленый сигнал светофора замигал и сменился желтым. Борис Иванович снял ногу с педали газа и передвинул рычаг переключения передач в нейтральное положение. Он уже начал понемногу притормаживать, когда из-за росшего на газоне дерева прямо под колеса его машины шагнул какой-то человек. Рублев резко ударил по тормозам, машина встала как вкопанная, и неосторожный пешеход распластался на капоте, широко раскинув руки, как будто пытаясь дружески обнять едва не сбивший его автомобиль.

Первым делом в глаза Борису Ивановичу бросились розовые, как у лабораторной крысы, белки испуганно выпученных глаз, всклокоченная шевелюра и трехдневная щетина на помятой физиономии потерпевшего. Отметив про себя эти признаки длящегося уже не первый день запоя, Рублев потянулся к дверной ручке и замер, не веря собственным глазам: сквозь покатое ветровое стекло с расстояния в каких-нибудь полметра на него смотрел, глупо моргая слезящимися воспаленными глазами, взводный командир его батальона Сергей Казаков – геройский парень, когда-то спасший без малого две сотни солдатских жизней и каким-то чудом ухитрившийся уцелеть там, где уцелеть было попросту невозможно. Время и алкоголь сказались на его внешности далеко не лучшим образом, но сомнений быть не могло: это был Сергей Казаков собственной персоной.

Бориса Ивановича будто ветром вынесло из машины. Казаков уже стоял, слегка пошатываясь и оглядываясь по сторонам с таким видом, словно никак не мог сообразить, куда ему теперь податься – дальше через дорогу или назад, на газон. Рублев подскочил к нему, радостно схватил за плечи и встряхнул.

– Ну, чего, чего? – заплетающимся языком забормотало то, что осталось от героя-десантника. Вблизи от бывшего взводного так и разило кислым винным перегаром и застарелой грязью. – Чего хватаешь? Цел я, и тачка твоя цела. Извини, что так вышло. Виноват, не спорю, а руками хватать меня не надо. Все равно взять тебе с меня нечего, кроме анализов, так что не надо меня хватать…

– Серега, ты что, своих не узнаешь? – снова встряхнув его, как мешок с костями, сказал Борис Иванович. – Глаза-то разуй, десантура! Взгляд пьяного с видимым усилием сфокусировался на лице Рублева. На какой-то миг его лицо исказилось, словно от сильной боли, в глазах вспыхнул и сейчас же погас огонек узнавания. Казаков отвернулся и, двинув плечами, высвободился из объятий своего бывшего батальонного командира.

– Я вас не знаю, – мертвым, бесцветным голосом заявил он, глядя в сторону. – И никакой я не Серега. Можно, я пойду?

– Ага, – сказал Борис Иванович. – Не Серега, ясно. Значит, ошибочка вышла. И в десанте, наверное, не служил, да?

– Да, – сказал Казаков, делая шаг в сторону газона, – не служил. Я радистом был. В штабе дивизии РВСН, под Йошкар-Олой.

– Ага, – повторил Рублев и, снова схватив его левой рукой за плечо, правой сдвинул вверх засаленный рукав мятой рубашки, обнажив предплечье. – А это что – родимое пятно?

«Родимое пятно» представляло собой выцветшую и поблекшую татуировку в виде эмблемы ВДВ с надписью «ДШБ». Казаков равнодушно посмотрел на нее и снова отвел взгляд.

– Это так, – сказал он, – баловство. По молодости перед девками хвастался…

– А я вот из десанта, – доверительно сообщил Борис Иванович, волоча его к правой передней дверце машины. – В Афгане воевал. И там, в Афгане, Серега Казаков, с которым я тебя спутал, мне однажды жизнь спас. Он тогда многих, считай, с того света вытащил, ну, и меня со всеми заодно. У него, помню, такая же татуировка была, и на том же самом месте. Такие татуировки, чтоб ты знал, дорогого стоят, ребята за них кровью платили, а иные так и жизнью. А ты – перед девками хвастаться… Нет, приятель, так не пойдет! За такие вещи рано или поздно отвечать приходится, вот ты мне сейчас и ответишь…

Казаков рванулся, пытаясь высвободиться; несмотря ни на что, он оказался еще довольно сильным, но Борис Иванович был сильнее.

– Ну?! – сказал он требовательно, свободной рукой распахивая дверцу. – Дрыгаться не надо, помну. Сел, живо! Я тебе покажу баловство, дурилка картонная…

Казаков не столько сел, сколько упал на сиденье. Борис Иванович закрыл за ним дверь, обошел машину спереди, сел за руль и воткнул передачу. Машина тронулась, в зародыше ликвидировав уже начавшую образовываться пробку, и снова стала, доехав до светофора, на котором опять загорелся красный.

Борис Иванович до упора опустил стекло слева от себя. Он не был брезглив, но в тесном замкнутом пространстве автомобильного салона исходившее от бывшего взводного амбре буквально кружило голову. Казаков, воспользовавшись остановкой, взялся за дверную ручку с явным намерением задать стрекача.

– Сидеть, – сказал ему Рублев. – Что это ты задумал, Серега? Зачем этот цирк?

Сергей обмяк в кресле.

– Отпустил бы ты меня, Иваныч, – сказал он с тоской, глядя в боковое окно. – На что я тебе нужен?

– На органы, – проворчал Борис Иванович, плавно выжимая сцепление. На светофоре загорелся желтый, машина не столько тронулась, сколько сорвалась с места, как и все остальные машины вокруг нее, и, набирая скорость, понеслась вперед, будто участвуя в сумасшедшей гонке на выживание. Столичный стиль вождения не предусматривает высадки пассажиров на ходу, но Рублев все равно оставался начеку, краешком глаза наблюдая за Казаковым: бывший или не бывший, спившийся или нет, он был десантник и мог-таки поднести неожиданный сюрприз. – Ты, Серега, не темни, а скажи прямо: что, тебе неприятно меня видеть, не хочется со мной говорить? Я тебя обидел чем-то?

– Мне себя неприятно видеть, – все так же глядя в окно, откликнулся Сергей. – А ты… Да, командир, на тебя у меня зуб имеется.

– За что?

– За ту гранату. Помнишь? Если б не она – вернее, если б не ты, – лежал бы я сейчас в земельке и горя не знал… На том перекрестке направо поверни.

– Зачем?

– Ко мне поедем. Или ты меня в таком виде хочешь в кабак пригласить? Там, за углом, гастроном, возле него тормозни. Я как раз за поддачей шел…

– За добавкой, – уточнил Борис Иванович, включая указатель поворота.

– Осуждаешь?

– А что я про тебя знаю, чтобы осуждать? – пожал плечами Рублев. – Вижу, что надломился, так ведь, наверное, не без причины. Мужик ты был крепкий, правильный, без червоточины. И, раз сломался, значит, ударило тебя сильно. И как я могу тебя судить? Знаю, как жизнь бить умеет, потому и не сужу. Но и ты меня, пожалуйста, пойми. Русские своих в бою не бросают…

– Ты еще веришь в эти сказки?

– Для меня это не сказка, – строго напомнил Рублев.

– Да, это факт… – согласился Сергей. – В этом-то и беда. Только я не ранен, и помощь твоя мне, извини, не требуется.

– Бабушке своей расскажи, – грубовато ответил Рублев, сворачивая за угол. – А еще лучше ступай в собес и там огласи свою декларацию. Вот они обрадуются! Портрет твой на самом видном месте повесят и золотыми буквами напишут: «Человек, которому не нужна помощь». И цветы к нему будут по праздникам возлагать.

Казаков промолчал, но Борису Ивановичу почему-то показалось, что упоминать о возложении цветов не стоило.

– И потом, – продолжал он, спеша исправить положение, – обо мне ты подумал? Может, это не ты, а я в помощи нуждаюсь? Кругом одни неприятности, в жилетку поплакать некому, и вдруг – бах! – прямо на капоте знакомое лицо. У меня радости полные штаны, а это самое лицо вдобавок ко всем прочим неприятностям заявляет: я, мол, тебя не знаю и шел бы ты, дядя, своей дорогой!

– Сдается мне, не пошили еще ту жилетку, в которую ты плакать станешь, – с сомнением заметил Казаков. – Впрочем, как знаешь. Охота тебе с алкашом возиться – возись на здоровье. Только имей в виду, дело это неблагодарное. У нас, алкашей, ни совести, ни стыда, это тебе любой скажет. Алкогольная деградация – слыхал про такого зверя?

– Словесный понос, – прокомментировал это выступление Рублев. – Нужна мне твоя благодарность как собаке пятая нога. Ты эти откровения для общества анонимных алкоголиков прибереги, а меня уволь – уши вянут…

– Стой, стой, магазин проехали! – всполошился Сергей.

– Не мельтеши, все нормально. Не дам я тебе засохнуть.

Оторвав от баранки правую руку, Борис Иванович открыл бардачок, в глубине которого блеснула темным янтарем бутылка «Хенесси».

– Кучеряво, – сказал Казаков и хмыкнул. – Хотя… Это, знаешь, случилось со мной пару лет назад одно происшествие… Не гони, вон на том перекрестке опять направо… Так вот, подходит ко мне около магазина один тип – по виду типичный америкос, в шортах ниже колена, в пестрой распашонке, в панамке и с цифровой камерой на пузе, а по-русски шпарит почти без акцента. Эмигрант, в общем. Лет ему, наверное, под шестьдесят или даже больше… ну, неважно. Сует мне пятихатку и говорит: помоги, говорит, водку выбрать. Я ему: ты чего, мужик, что ее выбирать? В магазине полки ломятся, бери – не хочу! Магазин, говорю, приличный, здесь паленого дерьма не держат, не водка – божья слеза! Пей сколько влезет, а наутро будешь как огурчик. А он мне: так в этом же, говорит, и загвоздка! Водка, говорит, стала не водка, а не разбери-поймешь что: пьешь ее, как воду, и никакого видимого эффекта. А вот знакомый, говорит, в прошлом году привез из России пару бутылок, так это ж, говорит, был настоящий праздник души! Хватил рюмку-другую, и повело куролесить! И наутро полный букет ощущений: и мутит, и башка трещит, и давление зашкаливает, и в глазах двоится… Вот это, говорит, водка, прямо как встарь!

– Ну?! – весело изумился Рублев, весьма довольный тем, что разговор все же завязался, пускай и на такую явно скользкую тему, как качество русской водки.

– Ей-богу, так и сказал. Ну, я и отвел его за угол, к киоску, где тетка Вера из-под прилавка паленкой приторговывала. Уж и не знаю, выжил он после этого или нет. Но, если выжил, наверняка остался доволен: у тетки Веры не водка, а настоящий динамит, с первой рюмки крыша набекрень… Вон в тот проезд давай, уже почти приехали…

Он опустил стекло со своей стороны, вынул из кармана разрисованную камуфляжными пятнами пачку сигарет без фильтра и закурил. Настроение у него заметно поднялось, и Борис Иванович заподозрил, что этот прилив бодрости и оптимизма вызван зрелищем лежащей в бардачке бутылки дорогого коньяка. Думать так о боевом товарище было неловко и грустно, но это, увы, здорово смахивало на правду.

Сигарета, которую курил Сергей Казаков, воняла так, словно была набита дубовыми листьями пополам с сушеным навозом, но Рублев был этому даже рад: смрад тлеющей ядовитой смеси, которую производители имели наглость именовать табаком, успешно забивал тоскливый кислый запах грязи и запущенности, которым тянуло от пассажира. Следуя его указаниям, Борис Иванович медленно вел машину по лабиринту междворовых проездов, перебирая в уме свои полезные знакомства в поисках человека, который помог бы вернуть Сереге Казакову человеческий облик. С затянутого серыми облаками неба начал сеяться мелкий теплый дождик, ветровое стекло стало рябым от капель. Брызги залетали в салон через открытые окна, приятно холодя кожу. Одни благие намерения были забыты ради других, куда более важных, но ведущих в том же направлении – прямиком в пекло. «Здесь», – сказал Казаков. Борис Иванович остановил машину и под усилившимся дождиком вслед за своим бывшим взводным нырнул в подъезд, неся под мышкой бутылку дорогого коньяка и даже не подозревая, что над головой у него уже начали сгущаться тучи, куда более густые и темные, чем те, что висели в данный момент над Москвой.

* * *

Участковый был совсем молодой, явно сразу после школы милиции, невысокий, коренастый, круглолицый и белобрысый. На новеньких погонах поблескивали лейтенантские звездочки, а дерматиновая папка на «молнии», которую он держал под мышкой, распространяла острый, легко ощутимый в радиусе двух метров запах большой химии, из чего следовало, что ее купили буквально на днях. Лейтенант заметно смущался и оттого держался нарочито строго и официально. Его хотелось дружески похлопать по плечу, а то и погладить по стриженой макушке, предложить чувствовать себя как дома и угостить чаем с вареньем, а еще лучше – молоком.

Впрочем, Борису Ивановичу не стоило большого труда сдержать этот неразумный порыв. Находясь при исполнении, сотрудники милиции почему-то особенно болезненно воспринимают любые посягательства на свои погоны, которые, как известно, располагаются у них именно на плечах. Да и явился этот мальчишка сюда явно не затем, чтобы распивать чаи; судя по чрезвычайной суровости, которую он на себя напускал, дело у него было сугубо официальное и притом не особенно приятное – как, впрочем, и в подавляющем большинстве случаев, когда участковому инспектору милиции приходится посещать на дому одиноко проживающих мужчин, еще не достигших возраста, когда они уже не могут даже хулиганить.

Тем не менее, чайку Борис Иванович ему все-таки предложил. От угощения участковый отказался, но на кухню прошел и там, усевшись на придвинутый хозяином табурет, принялся доставать из папки и раскладывать на краю стола какие-то свои бумаги. При этом он, не особенно скрываясь, шарил глазами по углам, явно рассчитывая обнаружить признаки антиобщественного образа жизни – грязь, пустые бутылки из-под спиртного, а то и что-нибудь похуже. Борис Иванович поставил на плиту чайник – несмотря на полученный только что отказ, из расчета на двоих, просто чтобы в случае, если лейтенант передумает, не кипятить воду вторично. Он не терялся в догадках и не строил предположений, хотя и не знал за собой никакой вины, которая могла бы послужить причиной этого визита. К чему гадать, когда ответы на все твои вопросы сидят прямо перед тобой и будут в ближайшее время озвучены, независимо от того, хочешь ты их слышать или нет? Раз мент пришел к тебе домой, он обязательно скажет, что ему от тебя надо, потому что эти ребята не из стеснительных…

– Паспорт у вас имеется? – спросил участковый, мелким старушечьим почерком вписывая в стандартный бланк какие-то сведения.

– Помнится, выдавали когда-то, – пытаясь прощупать собеседника, сдержанно пошутил Борис Иванович.

– Хотелось бы взглянуть, – непреклонно объявил участковый, становясь еще суровее, как будто легкомысленное отношение собеседника к главному документу гражданина Российской Федерации подтвердило самые худшие его подозрения.

– Сейчас организуем, – пообещал Рублев. – А вы пока насчет чайку подумайте. Ну, и за чайником присмотрите, если вас не очень затруднит.

Участковый взглянул так, словно ему предложили станцевать стриптиз в дамском клубе с крайне дурной репутацией, но промолчал. Борис Иванович проигнорировал этот красноречивый взгляд и отправился за паспортом. Долго искать главный документ российского гражданина не пришлось: в квартире отставного майора царил истинно армейский порядок, да и переизбытка вещей, который превращает в кошмар любую попытку быстро найти то, что вам нужно в тот или иной момент, здесь не наблюдалось.

Задвигая на место ящик, из которого только что достал паспорт, он услышал, как на кухне коротко свистнул и сейчас же замолчал чайник. Борис Иванович улыбнулся в усы: нацепив погоны лейтенанта милиции, парнишка не утратил простых, нормальных человеческих качеств. Старший по возрасту попросил его присмотреть за чайником; чайник закипел, и паренек его выключил, не побоявшись унизить тем самым свой высокий статус представителя власти. Впрочем, особенно обольщаться не следовало: мальчуган служил еще совсем недолго, процесс превращения человека в столичного милиционера был в самом начале, и оставалось только гадать, каким окажется конечный результат. Эта служба накладывает на личность неизгладимый, заметный едва ли не с первого взгляда отпечаток; видимо, без этого не обойтись, но нужно иметь очень твердый внутренний стержень, чтобы, служа в милиции, не поддаться соблазну, не дать слабину и не превратиться в чудовище, в народе для краткости именуемое ментом поганым (и зачастую, увы, именуемое по заслугам).

Повернувшись к двери, он обнаружил, что участковый стоит на пороге, с прежним настороженным любопытством поглядывая по сторонам. С его стороны это было не слишком вежливо, но зато вполне разумно: в конце концов, выпить с хозяином на брудершафт он еще не успел (да, надо полагать, и не собирался) и по долгу своей нелегкой службы просто обязан был подозревать, что тот может вернуться на кухню не с паспортом, а с топором или заряженным охотничьим ружьем.

Борис Иванович вручил ему паспорт, но лейтенант еще немного помедлил, глядя на висящие на стенах фотографии. Эти снимки могли рассказать о хозяине квартиры больше, чем любые слова, и Рублев уже не впервые подумал, что их надо бы снять и убрать подальше от посторонних глаз. Предаваться воспоминаниям можно и с фотоальбомом на коленях, а этот вот мальчишка, к примеру, уже, наверное, сделал на основании увиденного определенные выводы и поставил диагноз: афганский синдром. Неуравновешенная, расшатанная войной психика, нервные срывы, и все это – на фоне отличной боевой подготовки и мастерского умения убивать и калечить людей… Ничего не скажешь, хорош подарочек для участкового, который только что вступил в должность!

Они вернулись на кухню. Внимательно изучив паспорт, лейтенант вернул его Борису Ивановичу и внес еще какие-то данные в свой протокол. Пока он писал, старательно водя по бумаге шариковой ручкой, Рублев заварил чай и уселся напротив. За окном брезжил тусклый серенький полусвет, полдень больше напоминал вечерние сумерки; потом пошел дождь, стало еще темнее, и Борис Иванович, поднявшись с табурета, включил свет. На кухне сделалось очень уютно – в самый раз для дружеских посиделок под шум дождя, – но официальный вид гостя и разложенные с краю стола бумаги к посиделкам, увы, не располагали – скорее уж они наводили на не слишком приятные мысли о возможной отсидке.

– Так что же это получается, Борис Иванович? – закончив писать, задал риторический вопрос участковый.

При этом он устремил на Рублева строгий, требовательный взгляд и сделал паузу, явно ожидая ответа.

– А что, собственно, получается? – поинтересовался тот.

– Общественный порядок нарушаем, вот что у нас с вами получается, – сообщил лейтенант.

Рублев глубокомысленно наморщил лоб.

– Что-то не припоминаю, – сказал он, – чтобы мы вместе с вами нарушали общественный порядок.

– Да нет, – вздохнул участковый, – вы его один нарушали, без меня. И я бы на вашем месте с этим не шутил. Плохо может кончиться, уважаемый. На вас коллективная жалоба поступила, вы в курсе?

– Признаться, нет, – сказал Борис Иванович.

Он был удивлен, поскольку всегда старался жить с соседями в мире и согласии – то есть придерживался вежливого нейтралитета, по мере возможности избегая любых форм чересчур тесного общения, будь то совместное распитие или громкое, на весь двор, выяснение отношений. Соседи обычно платили ему полной взаимностью; правда, в последнее время он начал замечать косые, вороватые взгляды, а при встречах на лестнице или во дворе некоторые из соседей старались, торопливо кивнув, поскорее проскочить мимо. Он не обратил на это внимания, решив, что становится мнительным; теперь выяснялось, что дело тут вовсе не в его мнительности, а в чем-то другом.

– Шумите, – с укоризной сказал участковый, – сквернословите. На человека напали…

– На какого человека?

– А на стоянке, помните? Вы с ним еще место на парковке не поделили… Вы понимаете, что, если он напишет заявление, вам грозит ответственность – возможно, даже уголовная?

– Ага, – сказал Рублев, разливая чай. – Вот откуда ветер дует! До чего же интересные на свете бывают люди! Вам с сахаром?

– Да, если можно, – сказал лейтенант, забыв о том, что пять минут назад гордо отказался от угощения. – Так что насчет драки, Борис Иванович? Комбат подвинул к нему сахарницу, закурил и ненадолго задумался, помешивая ложечкой в чашке. Ситуация получилась и впрямь интересная – вернее сказать, неожиданная. В самом деле, от подполковника ФСБ можно было ожидать чего угодно, но только не такой мелочной, обывательской, прямо-таки старушечьей мести. Это ж надо – коллективная жалоба! Не поленился обойти соседей – кому позолотить ручку, кого пугнуть служебным удостоверением, – собрал подписи и состряпал кляузу… Ай да подполковник!

– Честно говоря, не понял вопроса, – сказал он наконец. – Я так понимаю, что картина вам ясна. Есть коллективная жалоба, есть показания свидетелей… возможно, есть даже справка о побоях, полученных вашим так называемым потерпевшим. Побоев-то никаких не было, но справку взять – это же раз плюнуть. Особенно для человека, который сумел уболтать столько народу дать ложные показания в письменном виде. Я так понимаю, что в этих показаниях нет ни слова ни про то, кто именно затеял потасовку, ни про пистолет, ни про стрельбу…

– Какой пистолет? – насторожился участковый.

– Травматический. Из которого мне чуть башку не отстрелили. Но этого, понятно, никто не видел, а потому и обсуждать данную тему вряд ли стоит. Мои голословные утверждения против коллективной жалобы и свидетельских показаний – это же тьфу, верно? И после этого ты, лейтенант, еще спрашиваешь, что насчет драки… Да ничего! Не было драки, а было мелкое недоразумение. Которое я, между прочим, хотел уладить миром – по-человечески, по-мужски. Даже бутылку для этого случая припас. А потерпевший твой пропал, как в воду канул. А родственник его, у которого он тут гостил, молчит как партизан. Думает, наверное, чудак, что я его свояку эту бутылку собираюсь в задний проход завинтить. Я бы, конечно, и не против – чтобы, значит, было за что страдать, – да мараться неохота. Вот в общих чертах и все, что я могу сказать по поводу драки. А что до коллективной жалобы, так ты собери своих жалобщиков в кучу, и пусть они мне прямо в глаза повторят то, под чем сдуру подписались. Я понимаю, у тебя служба: раз жалоба есть, обязан реагировать. Ну, так реагируй! Зачем пришел-то – не арестовывать меня, надеюсь?

– Провести беседу, – едва заметно поморщившись, сказал лейтенант.

– Валяй, проводи, – разрешил Борис Иванович. – Да чай пей, а то совсем остынет. Участковый машинально хлебнул чаю.

– А скажите, – произнес он осторожно, – только честно: это правда, что вы один его машину передвинули?

– Это он говорит? – уточнил Борис Иванович.

– Нет, это так, один бомж… Так, говорите, пистолет? Вот, значит, что он искал в помойке…

– Если бомжу все это не привиделось с пьяных глаз, – снова уточнил Рублев, хлебнул чаю и затянулся сигаретой.

– Вот видите, – окончательно оттаял лейтенант, – вы же сами все понимаете…

– Собачья у тебя работа, – посочувствовал ему Борис Иванович. – Все видишь, а сделать ничего не можешь, потому что бумажка сильнее. Кто первый настрочил, тот и прав. Да если б я его хоть разок по-настоящему двинул, ему бы уже и писать-то нечем было. Ладно, не обращай внимания, лейтенант, это я так, к слову… Где тут у тебя расписаться?

– Вот тут, – участковый ткнул пальцем в протокол.

– Надеюсь, это не признательные показания?

– Да вы прочтите, я же не против…

Борис Иванович быстро пробежал бумагу глазами и усмехнулся.

– Впредь не повторится… – пробормотал он. – Что ж, по сути все верно, хотя по форме… гм… как-то… Вроде я и впрямь виноват.

– Вы же сами понимаете, – повторил участковый, глядя, как он ставит под протоколом беседы размашистую подпись. – Хотите совет? Если он все-таки напишет заявление, с вас возьмут подписку о невыезде. Так вот, пока он думает, я бы на вашем месте уехал из города. Что вы, в самом деле, тут сидите? Лето на дворе, море зовет… Да сейчас везде хорошо…

– Кроме Москвы, – подсказал Рублев. – Сговорились вы, что ли? Вот не было печали…

– И не тяните, – собирая бумаги, посоветовал участковый. – Да, и с соседями как-нибудь… В общем, постарайтесь обойтись без выяснения отношений.

– Делать мне больше нечего, – проворчал Борис Рублев.

Когда участковый ушел, он безо всякого удовольствия допил чай и некоторое время курил, глядя в окошко, за которым все еще шел спорый, частый летний дождь. Потом в дверь опять позвонили. Оказалось, что это явился с извинениями один из соседей: не держи зла, Иваныч, но ты же сам все понимаешь… Отметив про себя, что сегодня окружающие слишком часто взывают к его понятливости, Борис Иванович постарался извлечь из ситуации максимальную выгоду. Визитер, выступавший, как выяснилось, от имени всех остальных соседей, подписавших пресловутую коллективную жалобу, имел недурные связи, и Рублев, без зазрения совести воспользовавшись его неловким положением (поделом вору мука, нечего было кляузы подписывать), попросил его похлопотать насчет трудоустройства и, если понадобится, лечения Сергея Казакова. В другое время сосед наверняка счел бы такую просьбу чрезмерно обременительной, но сейчас он воспринял ее с видимым облегчением. Наверное, он ожидал, что Борис Иванович потребует от него дать правдивые показания против подполковника ФСБ Михайлова, и не знал, как от этого отвертеться, потому и обрадовался, когда вместо этого справедливого требования прозвучала пустяковая, по большому счету, просьба. Они расстались довольные друг другом, и каждому при этом казалось, что он заключил чертовски выгодную сделку. Сосед был во многом прав, Борис Иванович ошибался, но с некоторых пор это перестало иметь принципиальное значение, поскольку события уже свернули в колею, которая должна была увести его очень далеко от склочного подполковника ФСБ Михайлова.

Глава 5

Запыленный после долгой поездки по грунтовым проселочным дорогам джип въехал в распахнутые настежь тесовые ворота и остановился посреди ровного, заросшего шелковистой травой двора, который, не происходи дело в российской деревне, вернее всего было бы назвать газоном.

Собственно, деревня отсюда была не видна. Если выйти за ворота, можно было разглядеть над верхушками приречного ивняка пару черных от старости, испещренных изумрудными заплатами мха шиферных крыш да полуразрушенную, с провалившимся куполом колокольню заброшенной деревенской церквушки. Ветер изредка доносил с той стороны собачий лай, тарахтенье мотоциклетного двигателя или заполошное кукареканье перепутавшего время петуха, но на эти звуки можно было не обращать внимания, и, если специально не смотреть в сторону деревни, было легко представить, что ее нет совсем. Дом стоял посреди двора и был именно таким, каким его описывал Бородин: просторный, крепкий, бревенчатый, обшитый свежими досками, с резными наличниками и просторной верандой, на которой, должно быть, было очень приятно посидеть вечерком одному или в приятной компании, потягивая чаек… ну, или что-нибудь другое. Новенькие окна приветливо поблескивали отмытыми до скрипа стеклами, над домом склонилась, шумя листвой, старая могучая береза. У стены сарая громоздилась, уходя под самую крышу, поленница дров, крышка запертого на замок колодца блестела свежей краской. Дом стоял на невысоком пригорке, что полого спускался к тихой, медлительной реке, и стоявшие под навесом около сарая весла намекали на наличие в хозяйстве лодки. В целом это место здорово смахивало на уголок рая – по крайней мере, в представлении Сергея Казакова, который только что выбрался из джипа и стоял, озираясь по сторонам, как турист, впервые очутившийся среди циклопических каменных статуй и колонн древнего Луксора.

Казаков был непривычно трезв, выбрит почти до блеска и одет в свой единственный приличный костюм – тот самый, в котором гулял на собственной свадьбе, а потом хоронил жену и сына. Пиджак стал ему великоват и слегка помялся, неумело завязанный галстук сбился на сторону, а прическу не мешало бы подровнять, но запавшие глаза смотрели с осунувшегося, незагорелого лица с выражением живого, трезвого любопытства.

– Ну как, Серега, нравится? – хлопнув его по плечу, поинтересовался Бородин. На его одутловатой поросячьей физиономии сияла довольная улыбка, он с видимым наслаждением полной грудью вдыхал чистый, напоенный ароматами заречных лугов воздух и вел себя по-хозяйски, словно все это великолепие по праву принадлежало ему, а может быть, даже и было им собственноручно создано.

– На первый взгляд ничего, – скрывая граничащее с восторгом изумление, уклончиво ответил Казаков. Положа руку на сердце, в глубине души он боялся подвоха и ожидал увидеть развалюху с выбитыми окнами, худой крышей и сгнившим полом, но действительность оказалась похожей на сказку. – Надо бы осмотреться, что ли, нельзя же так, с бухты-барахты…

Водитель джипа, крепкий, слегка погрузневший мужчина лет пятидесяти, с квадратным загорелым лицом и короткой стрижкой, выбрался из-за руля и направился к крыльцу, на ходу разбирая бренчащую связку ключей. Он был одет в камуфляж, даже майка, что обтягивала широкую грудь и крепкий округлый животик, была разрисована маскировочными полосами и пятнами; картину немного портили цивильные кожаные туфли, которые так и подмывало назвать штиблетами, но в целом хозяин усадьбы все равно производил впечатление отставного военного – возможно, всего лишь прапорщика, но очень может статься, что и полковника. Представился он Андреем Константиновичем; фамилии его Сергей не разобрал, да она его и не интересовала: в том, что касалось чисто деловой, официальной стороны дела, он целиком и полностью полагался на Бородина. А почему бы и нет? Свет не без добрых людей, и за черной полосой в жизни, как правило, следует светлая. Вот и для Сергея Казакова, кажется, настало просветление: и старого друга встретил, и новым обзавелся, и оба готовы помочь. Правда, Иваныч остается в своем репертуаре: вся жизнь у него как бой, и держится он все время так, словно доводит построенному в каре батальону боевую задачу. Не можешь – научим, не хочешь – заставим, вот и весь его разговор. По-своему он прав и, конечно же, желает Сергею только добра. Но он предлагает стиснуть зубы, взять себя в руки и начать жить с чистого листа, с нуля. Знал бы он, как это трудно, почти невозможно! Да и смысла в этом особенного что-то не видать – по крайней мере, пока.

А вот Леха Бородин подыскал другое решение проблемы, предоставил Сергею тихую гавань, где он может жить по собственному разумению и делать что хочет: хочешь – гробь себя дальше наедине со среднерусской природой, а хочешь – залижи раны и по совету комбата начинай жить по-новому. Вот в этом и заключается главное преимущество его предложения: оно дает Сергею отсрочку, время на размышления и нисколько не противоречит тому, что предлагает Борис Иванович. Со временем, возможно, Сергею захочется вернуться к людям, а сейчас ему хочется побыть одному…

Он вдруг понял, что в душе уже окончательно согласился на переезд и хочет только одного: чтобы все формальности как можно скорее остались позади, и хозяин вместе с Бородиным уехал обратно в Москву, оставив его обживаться на новом месте, в которое он, кажется, влюбился с первого взгляда. Да и мудрено ли влюбиться, когда тут такая благодать! И простор, и воздух, и речка, и береза ласково так шумит, и дом – загляденье, и, главное, кругом ни души… Эх, хорошо! Собственно, формальности как таковые уже были позади. Во все подробности сложной многоступенчатой сделки, которую Леха Бородин провернул через знакомого риелтора, Сергей не вникал. Два часа назад он поставил свою подпись на документе, согласно которому его московская квартира переходила кому-то другому; ощущение было не из приятных, утешало одно: упомянутый документ все еще оставался при нем и, если бы его что-то вдруг не устроило, Сергей мог в любой момент разорвать эту бумажку в клочья вместе со всеми подписями и печатями нотариуса.

Но пока что его все устраивало, и он с нетерпением следил за тем, как хозяин в камуфляжном костюме, позвякивая ключами, отпирает дом. Справившись с этой ответственной задачей, он распахнул дверь и отступил в сторону, приглашая гостей войти, а сам спустился с крыльца и отправился открывать колодец – надо полагать, затем, чтобы продемонстрировать хваленое качество здешней воды, а заодно и исправность немудреного механизма, при помощи которого Сергею предстояло добывать ее из земных недр. За все это время он не проронил ни словечка, не предпринял ни единой попытки расхвалить свою собственность, и Сергею это импонировало: ему нравились люди, умеющие молчать и понимающие, что простые, настоящие вещи говорят сами за себя лучше всяких слов.

Он вздохнул, наслаждаясь покоем. Все здесь как раз и было простое, настоящее, не требующее украшений и словесной шелухи, скрывающей изъяны. Он прошелся по светлым и чистым, скудно обставленным комнатам, одобрительно похлопал ладонью по беленому боку русской печки и снова вышел на крыльцо, почти не слыша болтовни Бородина, который не уставал восторгаться окружающим и громогласно завидовать Сергею, который может себе позволить удалиться от московской суеты и жить отшельником.

Во дворе его дожидался хозяин. Он показал сарай, где, помимо топлива на зиму, рыболовных снастей и хозяйственного инвентаря, обнаружился исправный скутер с залитым под пробку баком, объяснил, где находится магазин (в полутора километрах по дороге, ближе, елки-палки, чем в городе), и угостил Сергея колодезной водой. Вода была ледяная, кристально чистая и, как показалось Казакову, сладкая; от нее сразу заломило между бровями, но ее все равно хотелось пить еще и еще, и Сергей с удивлением поймал себя на мысли, что, возможно, станет с удовольствием употреблять ее вместо своего излюбленного напитка – портвейна. – Ну, мужики, решайте что-нибудь, – сказал, наконец, хозяин, демонстративно посмотрев на часы. – Да – да, нет – нет… У меня дел невпроворот, да и кроме вас покупатели имеются…

Бородин посмотрел на Сергея.

– Да, – рассеянно ответил тот, борясь с желанием улечься на спину посреди двора, разбросать руки крестом и просто смотреть в безоблачное голубое небо. – Да, конечно. Меня все устраивает. Отличное место, и дом отличный.

– Нам скрывать нечего, – с удовлетворением заявил хозяин. – Как говорится, товар лицом. Ну, айда в дом – разберемся, что к чему, посчитаемся…

– Да, без этого никак, – поддакнул Бородин. – Дружба крепче, когда денежки посчитаны.

Они уселись за круглый стол в большой комнате, над которым висел старый, но чистенький зеленый шелковый абажур с бахромой. Бородин торжественно водрузил на середину стола свой атташе-кейс и щелкнул замочками.

– Вуаля, – провозгласил он, обеими руками выкладывая на стол толстые пачки банкнот. – Айн, цвай, драй… Считайте, Андрей Константинович, считайте, уважаемый! Денежки счет любят, а то скажете потом, что москвичи вас надули!

– Ну, раз вы сами предлагаете… – Хозяин усмехнулся, взял наугад одну из пачек, разорвал бандероль, посмотрел на свет одну купюру, другую и начал неожиданно ловко, прямо как банковская машина или матерый валютчик, пересчитывать деньги. Серовато-зеленые бумажки так и мелькали в его толстых, неуклюжих с виду пальцах. – Опыт, – сказал он, поймав на себе изумленный взгляд Сергея. – Я, брат, еще до дефолта девяносто восьмого года бизнесом позаниматься успел – по мелочи, конечно, купи-продай, но руку, как видишь, набил… – Он возобновил счет и, закончив, удовлетворенно кивнул: – Порядок, Москва. Так, сколько тут у нас?..

Он пересчитал пачки, сложив из них что-то вроде миниатюрной крепостной стены, потом снова взял одну и пробежался большим пальцем по срезу.

– Порядок, – повторил он уверенно и отодвинул деньги к середине стола. – Теперь бумаги. Вот купчая, оформлена честь по чести, можете убедиться. Вот это справка из администрации о том, что я – единственный владелец и никакие претенденты не объявятся, вот домовая книга… ну, словом, все, что положено. Бородин принялся внимательно, с придирчивостью, которая заставила Сергея испытать легкую неловкость за него, изучать бумаги. Пока он читал, а Казаков следил за выражением его лица, деньги со стола как-то незаметно исчезли. Видимо, хозяин не лгал и не преувеличивал, когда говорил, что давно перешел с деньгами на «ты». Казаков его за это не осуждал: каждый выживает, как умеет, – но его неловкость прошла, поскольку была здесь явно неуместной: люди совершали сделку, а в такие моменты не до деликатности и прочего политеса.

– Так, а где дарственные на лодку и… Ага, вот, вижу. Это лодка, это скутер… подписи, печати… – Бородин несильно прихлопнул ладонью лежащую на столе стопку бумаг. – Да, все в полном порядке. По крайней мере, с виду.

– Ну, я ваши баксы тоже в ультрафиолете под микроскопом не разглядывал, – напомнил Андрей Константинович.

– Верно, верно. – Бородин рассмеялся. – В самом деле, границы должно иметь все, даже бдительность и осторожность.

– Тем более что мы знаем, где друг друга найти, – добавил хозяин.

– Вот именно! Поэтому предлагаю считать сделку состоявшейся.

– Принято, – сказал Андрей Константинович.

– Вот, Серега, – сказал Бородин, обеими руками торжественно кладя на скатерть перед Казаковым тощую пачку украшенных гербовыми печатями бумаг, – теперь все это твое. Да, и еще тебе просили передать…

Он снова щелкнул замочками кейса. Андрей Константинович встал из-за стола и деликатно удалился на кухню, чтобы не мешать людям закончить между собой свои дела. Оттуда послышался стук деревянных дверец и звяканье стекла. Алексей Иванович открыл кейс и опять принялся выкладывать на стол деньги – много, гораздо больше, чем получил хозяин дома.

– Вот, – повторил он, придвигая денежную гору к Сергею, – это тоже тебе. Здесь рыночная стоимость твоей квартиры за вычетом стоимости этого дома и небольшого процента, который берет риелторская фирма. Можно было обойтись без них, но за скорость приходится платить. Домик мог уплыть в чужие руки, а домик-то хорош! Даже завидно, ей-богу.

– Спасибо тебе, Леха, – бережно, как некую драгоценность, беря в руки купчую на дом, произнес Казаков. Голос у него дрогнул, глаза подозрительно блеснули. – Даже не знаю, как тебя благодарить. Ты мне, считай, новую жизнь подарил…

– Благодарить тебе надо не меня, а человека, который все это устроил, – благодушно поправил Бородин. – Я же говорил, риелтор риелтору рознь. Или, другими словами, не каждый риелтор – жулик, и не каждый жулик – риелтор. Только, Серега, «спасибо» на хлеб не намажешь…

– Вот баран! – Казаков звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – Совсем ополоумел от радости, ничего не помню! Извини, Леха, сейчас. Сейчас все будет в порядке, одну секундочку…

Он торопливо полез за пазуху, извлек оттуда и обеими руками старательно разгладил на столе уже слегка помявшиеся документы на квартиру.

– Вот, – сказал он, – держи, передай, кому там оно…

– Всенепременно, – торжественно заверил его Бородин, забирая бумаги. Просматривать их он не стал, поскольку лично присутствовал при подписании, да и нотариус, который их оформил, был ему хорошо знаком. Он уверенно вел дело к заранее предрешенному исходу, и этот красивый жест – взять документы, даже не взглянув, не убедившись, те это бумаги или не те, – должен был еще больше расположить к нему клиента. – Передам в лучшем виде, не беспокойся. Ты деньги-то прибери, Серега, от чужих глаз. Как говорится, подальше положишь – поближе возьмешь.

С этими словами он вынул из кейса и протянул Казакову через стол заранее припасенный черный полиэтиленовый пакет.

– Да ну, – запротестовал Сергей, тем не менее послушно начиная сгребать обандероленные пачки в пакет. – Мужик вроде нормальный…

– Все мы нормальные, пока большими бабками не запахнет, – назидательно возразил Алексей Иванович, пряча бумаги в кейс и убирая его со стола. – Ты когда-нибудь видел по-настоящему крупную сумму, чтобы деньги лежали кучей на столе – протяни руку и бери? Я имею в виду, до сегодняшнего дня – видел?

– Да нет, – пожал плечами Казаков, – как-то не приходилось. Я ведь человек военный, откуда в армии крупные суммы, да еще и прямо на столе?

– А вот я видел, и не однажды. И каждый раз испытываешь такое, знаешь, гаденькое волнение, искушение дьявольское: а может, рискнуть? Схвачу и дам деру – авось не догонят. Самый первый раз, помню, едва-едва с собой совладал. Деньги, Серега, хуже героина. Легко оставаться честным, когда соблазна нет! А когда он есть, с ним не каждый справится. И потом, при современном упадке морали многие рассудят так: а зачем справляться с соблазном – чтобы остаться бедным, но честным? Ха! С нами-то справиться легче, чем с искушением! Возьми, к примеру, обыкновенную охотничью двустволку, заряди ее жаканом, войди в комнату и пальни – сначала в тебя, ты поздоровее, да и приемчики знаешь, а потом в меня. Два раза нажал, и денег полные карманы – чем плохо? Так что убери ты их от греха – вон хотя бы и под стол. Зачем человека лишний раз в искушение вводить? Откуда ты знаешь, кто он есть и что у него на уме? А денежки-то серьезные, тебе их до старости хватит. Машину купишь хорошую – джип, по здешним дорогам без него не больно-то разъездишься, катер моторный… да все, чего душа пожелает. Эх, мне б так пожить хотя бы годик!

– А ты приезжай, – предложил Сергей. – Хотя бы на выходные. Я тебя с комбатом своим познакомлю – мировой мужик, тебе понравится.

– Непременно, – пообещал Алексей Иванович. – Еще надоем… А вот и хозяин!

– Был хозяин, да весь вышел, – сказал Андрей Константинович, входя в комнату. В руке у него была закрытая полиэтиленовой крышкой молочная бутылка, наполненная прозрачной, как слеза, жидкостью. – Вон он, хозяин, за столом сидит, глазами хлопает… Что, опомниться не можешь? Был москвич, а стал Тверской губернии помещик, отставной гвардии капитан Казаков… Звучит?

– Звучит! – вместо Сергея откликнулся Бородин. – Еще как звучит! Самому-то не жалко, Андрей Константинович?

– Жалко у пчелки в попке, – грубовато ответил бывший хозяин усадьбы, водружая бутылку на стол и, как шахматные фигуры на доску, по одной со стуком выставляя в ряд граненые стопки зеленоватого стекла. – Жалко, конечно, да только на что он мне теперь, этот дом? Я его для семьи строил, а семья – фьють! – испарилась, пока я по морям-океанам плавал. Что я тут буду один болтаться, как горошина в свистке? Ну, славяне, это дело надо обмыть. Не косись, не косись, – сказал он Бородину, с сомнением смотревшему на бутылку. – Сам гнал, не водка – лекарство, бальзам! Там, в кладовке, этого добра еще литров десять, – сообщил он Сергею. – Так что тебе первое время и в магазин-то ходить не надо, разве что за жратвой…

– Да я, вообще, подумываю завязать, – неожиданно для себя признался Сергей. – Честное слово, сам не знаю, что на меня нашло, но здесь как-то… В общем, жить хочется. Спасибо тебе, Леха, еще раз, я тебе этого век не забуду.

– Не за что, – легко, шутливо ответил Бородин.

– Бог в помощь, – в отличие от него, серьезно, с сочувствием произнес Андрей Константинович, наполняя стопки. – Дело обыкновенное: дошел до края, настало время выбирать – или вперед, в могилу, или назад, в завязку. Мужик ты, вижу, правильный, хоть и крепко жизнью побитый. Ну, да это не беда, за одного битого двух небитых дают. Ничего, ты еще повоюешь! Удачи тебе, Серега! Ничего, что я так, по-простому? Ты, если что, тоже ко мне без чинов – Андрей, и все тут, или просто Андрюха, как тебе больше нравится…

– Нормально, – сказал Сергей. – Какие там еще чины…

– Тогда за знакомство, – предложил хозяин, поднимая стопку.

– Эй, эй, тпру! – весело запротестовал Бородин. – Глядите, как спелись! Уже на брудершафт выпивают. А за сделку-то?..

– Да погоди ты со своей сделкой, – отмахнулся Андрей Константинович. – Ты-то к этой сделке каким боком, делок? Не мельтеши, выпьем и за сделку, и за тех, кто в море…

– Ты ж за рулем, – напомнил Бородин.

– А тут, кроме тебя, на двести верст окрест никому не интересно, трезвый я за рулем или, может, выпимши, – парировал Андрей Константинович. – Не дрейфь, доставлю тебя в наилучшем виде, в целости и сохранности. Ну, Серега, давай – за знакомство, за сделку, чтоб после никто не жалел, и за то, чтоб ты на воздухе здешнем, чистом, живом, сам ожил и очистился!

– Ну вот, – пробормотал Бородин, – теперь все в кучу…

– Отличный тост, – возразил Сергей. – Спасибо, Андрюха.

– За тебя, Серега, – внес свою лепту Алексей Иванович. – Геройский ты мужик, на таких испокон веков земля держится. Жалко было бы, если б пропал… Э, а это что? Гляди, гляди! Ух ты! Ну, здоров, бродяга!

Сергей машинально обернулся к окну, в сторону которого тыкал пальцем Бородин, но ничего не увидел, кроме клочка пронзительно-синего неба и зеленого кружева ветвей старой березы в обрамлении стареньких, застиранных, но чистых занавесок.

– Что ты там увидел? – спросил он, снова поворачиваясь к столу.

– Да аист же! – возбужденно воскликнул Алексей Иванович. – Здоровенный, зараза, как птеродактиль! Я и забыл, какие они вблизи огромные…

– Эка невидаль – аист в деревне, – пренебрежительно хмыкнул Андрей Константинович, пряча что-то в карман своей камуфляжной куртки. – Вот если б и вправду птеродактиль… Давайте выпьем, что ли, чего ее без толку греть?

Сергею подумалось, что теперь он каждый день сможет видеть живого аиста, это волшебное, полузабытое зрелище из далекого детства, – и робкое, едва проклюнувшееся желание жить стало крепнуть и набирать силу. Что ж, комбат, наверное, действительно прав: десантнику не к лицу жить так, как он жил последние годы. Потери случаются и на войне, и в обычной, мирной жизни; одни потери ранят глубже и больнее других, и бывает так, что винить в этих потерях тебе некого, кроме себя самого. И что с того? Вину надо пережить, а пережив, искупить, только тогда ты сохранишь за собой право называться человеком. Кто знает, какие планы у судьбы относительно твоей персоны? Сегодня ты никому не нужен и всеми забыт, а завтра, может быть, случайно спасешь человека, который потом придумает лекарство от рака, или просто посадишь дерево… Плюс одно дерево или минус один человек – что лучше? А? То-то…

Его рука почти не дрожала, когда он поднес к губам граненую стопку. Крепчайший, прямо-таки термоядерный самогон легко скользнул вниз по пищеводу и мягко взорвался в желудке, наполнив все тело ощущением приятного тепла. На обшитой светлыми сосновыми досками стене висели старенькие ходики; они стояли, и Сергей подумал, что непременно их запустит – если понадобится, свезет в город, в часовую мастерскую, но ходить они у него будут. Они будут размеренно отстукивать время, а он – регулярно подтягивать гирю и следить за тем, чтобы они шли точно…

Белый циферблат с черными стрелками вдруг расплылся перед глазами и вместе со всем остальным миром неудержимо и косо заскользил куда-то вниз и вбок. «Совсем слабый стал», – подумал Сергей и, пошатнувшись, с шумом упал со стула. – Готов, – сказал Андрей Константинович, ставя на стол нетронутую стопку.

– Ядреное зелье, – с уважением констатировал Бородин. – Отлей граммов двести, а? У меня есть парочка знакомых клофелинщиц, так они за эту вашу отраву никаких денег не пожалеют! Из чего вы ее только гоните?

– Из ногтей алкоголиков, – сказал человек в камуфляже, плотно закрывая бутылку полиэтиленовой крышечкой. – А еще из слишком любопытных жульманов.

Последний выпад остался без ответа: теперь, без свидетелей, ради которых стоило бы ломать комедию, Алексею Ивановичу Бородину надлежало знать свое место, и он его знал. Его собеседник и деловой партнер не корчил страшных рож, не говорил замогильным голосом жутких, непотребных вещей, не скалил окровавленные клыки и вообще никогда не работал на публику. Но из тридцати пяти человек, которых Алексей Иванович передал ему с рук на руки за четыре года тесного сотрудничества, ни один не вернулся, чтобы призвать его к ответу – как, собственно, ему и обещали.

Казаков стал тридцать шестым; за каждую голову, независимо от пола, Алексей Иванович получал десять тысяч долларов США. Физическое здоровье клиентов приветствовалось, но не ставилось во главу угла; основным условием являлось отсутствие родственников, которые стали бы шуметь, теребить милицию и обращаться в передачу «Жди меня».

Человек в камуфляже – может быть, и впрямь Андрей Константинович, а может быть, и нет – уже стоял перед печью, разжигая заранее заготовленные дрова. В качестве растопки он использовал стодолларовые купюры, несколько минут назад полученные от Бородина. Алексей Иванович тоже встал, обошел стол, брезгливо переступив через спящего на полу мертвым сном Казакова в свадебном костюме, запустил руку под скатерть и извлек оттуда черный пакет с деньгами, которые передал Сергею. Качество печати было превосходное – хоть ты себе оставь, честное слово, – но эту тему они обсудили и закрыли давным-давно, причем раз и навсегда: никаких улик, никакого риска и никаких случайностей.

Дрова в печи наконец разгорелись. Бородин взял со стола бутылку, содержавшую слегка разведенный медицинский спирт, и вместе с пакетом отдал ее Андрею Константиновичу. Человек в камуфляже начал по одной доставать из пакета пачки фальшивых долларов, поливать их спиртом и бросать в огонь. Плотно прижатые друг к другу бумажные прямоугольники горели неохотно, несмотря на спирт, но это никого не беспокоило: березовые дрова и мощная тяга пребывающей в отличном состоянии русской печи должны были, как обычно, в два счета решить проблему.

– Расчет обычным порядком, – глядя в огонь, сказал человек в камуфляже. Он достал сигареты и закурил, пуская дым в печку. – Со следующего месяца расценки повышаются, будешь получать с каждой головы на три тысячи больше. Но голов тоже нужно больше, так что не расслабляйся. Отдохнешь, когда нагонишь Билла Гейтса в рейтинге журнала «Форбс». И не забывай об осторожности, проверка должна быть тщательной, как всегда: никаких родственников, никаких близких друзей и любимых девушек. То есть любимые – это на здоровье, только любящих не надо, с ними потом хлопот не оберешься. Помню, один раз…

По-прежнему глядя в огонь и дымя сигаретой, он начал рассказывать какую-то историю, но Алексей Иванович его почти не слышал. В ушах у него перекликались, отдаваясь гулким эхом, два голоса. «Никаких близких друзей», – говорил голос Андрея Константиновича. «Я тебя с комбатом своим познакомлю – мировой мужик, тебе понравится», – откликался голос Казакова.

Только комбата здесь и не хватало! Черт знает что может взбрести в голову бывшему десантнику, если он решит, что его боевой друг попал в беду! А впрочем, о десантниках слишком много болтают, и три четверти грозных слухов о себе они сами же и распускают. Вполне возможно, этот мировой мужик, бывший комбат Казакова, – просто добродушный мешок дерьма с вот этаким пузом, подкаблучник с тремя детьми и трудно поддающимся пересчету, постоянно разрастающимся выводком внуков. Девять шансов из десяти, что так оно и есть, а значит, нечего раньше времени поднимать тревогу и кликать неприятности на свою голову. Ведь сразу же начнется: а куда ты смотрел, а чем думал, и за что ты, такой-сякой, у нас деньги получаешь… Тьфу! Нет уж, пусть этому камуфляжному Андрею Константиновичу о приятеле Казакова докладывает кто-нибудь другой, а Алексей Бородин побережет нервные клетки…

– Ну что ты стал столбом? – не оборачиваясь, поинтересовался Андрей Константинович. – Подгони машину к крыльцу, погрузим, пока оно тут горит. Часок подождать придется, что же ты – все это время так и будешь там торчать, как часовой у знамени части? Алексей Иванович молча вышел из дома, забрался в успевший основательно раскалиться салон внедорожника, запустил двигатель, круто развернулся, взрывая траву, и задним ходом подогнал машину к самому крыльцу. Затем вернулся в дом и вместе с Андреем Константиновичем поднял с пола безвольно обмякшее тело бывшего десантника. При этом две пуговицы на рубашке Казакова оторвались, и в образовавшейся прорехе стал виден застиранный тельник в голубую полоску.

– С небес слетает он, как ангел, зато дерется он, как черт, – прокомментировал это событие человек в камуфляже. – Все, десантура, отвоевался, теперь тебе беспокоиться не о чем. О тебе теперь другие побеспокоятся… Ну, раз-два – взяли!

Вдвоем они вынесли Сергея Казакова из дома и забросили в багажник джипа. Перед тем как накрыть его куском грязного брезента, Андрей Константинович нашарил во внутреннем кармане его пиджака паспорт. Вернувшись в дом, он бросил паспорт в печку, в весело гудящий и потрескивающий огонь. Секундой позже туда же отправилась купчая на дом и все прочие документы, устанавливающие право собственности Казакова на здешнее движимое и недвижимое имущество. Огонь лизнул коленкоровую обложку паспорта, шевельнул странички, обведя их черно-коричневой каймой, и начал жадно пожирать корчащуюся, словно от невыносимой боли, бумагу. Через полторы минуты паспорт превратился в невесомый пепел, а вместе с ним прекратил свое существование и бывший капитан ВДВ Сергей Сергеевич Казаков.

Во всяком случае, Алексей Иванович Бородин очень надеялся, что прекратил.

* * *

Врач был невысокий, сухопарый, с узким лошадиным лицом и редкими бесцветными волосами, льнувшими к длинному костистому черепу. В вырезе белого халата виднелась кремовая форменная рубашка без галстука, расстегнутый ворот которой позволял видеть треугольник морской тельняшки, на лбу поблескивало укрепленное на эластичной ленте круглое зеркальце с дыркой посередине, какими до сих пор пользуются отоларингологи в небогатых медицинских учреждениях. Дюжий санитар в сероватом от старости и частых стирок халате со сноровкой, говорящей о богатом опыте, раздевал пациента, легко ворочая его, как большую тряпичную куклу. Глаза пациента были открыты, но он ни на что не реагировал. Его мятый, старомодного покроя пиджак уже лежал на полу возле кушетки; ловко ослабив узел, санитар снял с шеи пациента узкий темный галстук, швырнул его поверх пиджака и, придерживая безвольно обмякшее, все время норовящее завалиться набок тело одной рукой, другой без лишних церемоний содрал с него мятую, испачканную, пропотевшую насквозь белую рубашку. По полу с дробным перестуком запрыгали отлетевшие пуговицы, рубашка беззвучно и плавно, как миниатюрный парашют, опустилась поверх пиджака, накрыв собой похожий на дохлую змею галстук.

Под рубашкой обнаружился десантный тельник в голубую полоску. На левом предплечье пациента синела старая, кустарная татуировка – эмблема воздушно-десантных войск и надпись «ДШБ». Тело у него было крепкое, с мощной, хотя и несколько одрябшей мускулатурой, а лицо – основательно испитое, уже отмеченное печатью начинающейся деградации.

Врач закурил, наблюдая за тем, как санитар большими хирургическими ножницами срезает с пациента тельняшку. В открытую форточку тянуло теплым ветром, который шевелил белые занавески и краешек простыни на кушетке. Ветер пах йодом и солью; эти запахи безуспешно соперничали с царившим в кабинете смешанным ароматом дезинфекции и табачного дыма.

Снаружи, слитно топоча по бетону тяжелыми кирзовыми башмачищами, промаршировало в сторону столовой очередное подразделение. «Нам нужны такие корабли на море! Чтобы мы могли с любой волной поспорить!» – не столько пела, сколько выкрикивала сотня луженых матросских глоток. «Ты морячка, я моряк! Ты рыбачка, я рыбак!» – ответно рявкала в отдалении другая колонна. Врач поморщился: у него был тонкий музыкальный слух, и ежедневные вокальные упражнения марширующей по территории базы матросни всякий раз превращались для него в изощренную пытку.

Санитар раздел пациента донага, уложил на кушетку, отступил в угол и замер, сделавшись похожим на некое анатомическое пособие в натуральную величину. У него было тупое тяжелое лицо с квадратной челюстью и маленькими, как следы булавочных уколов, равнодушными глазами. Он служил по контракту, как и все, кому доводилось хотя бы изредка иметь дело с пациентами специального изолятора медсанчасти; у него наверняка имелось какое-то жилье в соседнем городке и, вполне возможно, семья. Хотя представить себе семейную жизнь этого тупого куска мяса доктор Симаков, откровенно говоря, затруднялся. Гораздо легче было вообразить, что, приходя домой со службы, санитар становится в какую-нибудь специально отведенную нишу или, наоборот, ложится в сколоченный по размеру ящик, задергивает за собой занавеску, закрывает крышку и просто выключается, как бытовой электроприбор…

Затушив сигарету в заменявшей пепельницу стеклянной медицинской плошке, доктор Симаков приступил к первичному осмотру: проверил реакцию зрачков, давление и пульс, заглянул пациенту в ротовую полость и прощупал живот. Печень оказалась заметно увеличенной, но об этом было нетрудно догадаться и без пальпации: этот тип, как и подавляющее большинство его предшественников, выглядел основательно испитым. С учетом специфики контингента иначе, наверное, и быть не могло: другие сюда попадали крайне редко, а пьяный во все времена был и остается законной добычей для всякого, у кого есть охота присвоить чужое имущество, отнять у человека жизнь или просто безнаказанно покуражиться.

Моя руки с мылом над жестяной раковиной, Симаков отметил про себя, что новый пациент, как и все предыдущие, находится под воздействием какого-то препарата – какого именно, доктор не знал и не стремился узнать. Препарат вводили полевые агенты-вербовщики, доставлявшие пациентов на базу, что позволяло осматривать их и помещать в звуконепроницаемые боксы без лишней возни, как овощи, – вынул из корзинки и положил в кладовку, а ему и горя нет. Перед отправкой их к месту назначения в боксы через вентиляционную систему подавался усыпляющий газ. Впрочем, к данному этапу пребывания своих пациентов в медсанчасти доктор Симаков отношения не имел. Детали происходящего, как и дальнейшая судьба пациентов, его не интересовали; он понятия не имел, зачем их привозят сюда и куда потом отправляют; он просто делал свою работу, не пытаясь узнать то, чего знать ему не полагалось. Конечно, человеку свойственно строить догадки, но доктор Симаков уже давно пришел к выводу, что занятие это не только бесперспективное, но и потенциально опасное для здоровья: еще сболтнешь что-нибудь, хотя бы и во сне, – беды не оберешься, особенно если твоя догадка случайно окажется недалека от истины… – Веди на санобработку, – не оборачиваясь, сказал он санитару и принялся намыливать руки по второму разу.

Сегодняшний пациент выглядел относительно чистым (настолько, разумеется, насколько может быть чистым человек, в бессознательном состоянии проехавший добрую тысячу километров в багажнике автомобиля, да еще по жаре), но такие попадались сравнительно редко. Гораздо чаще Симакову приходилось иметь дело с крайне запущенными экземплярами, после которых в кабинете, несмотря на открытое окно и дезинфицирующие средства, часами держалась отвратительная вонь. Поэтому привычка тщательнейшим образом мыть руки после каждого контакта с пациентами давно превратилась в условный рефлекс.

За спиной у него слышалась заглушаемая плеском льющейся в раковину воды негромкая возня, а когда Симаков обернулся, вытирая руки чистым вафельным полотенцем, в кабинете уже никого не было, только на полу рядом с кушеткой грудой лежали брошенные как попало вещи – мятый, когда-то очень приличный костюм, пыльная и пропотевшая белая рубашка, изрезанный на куски выцветший десантный тельник, поношенные туфли, носки, белье… Потом, постучав, вошел другой санитар – в отличие от первого щуплый, заморенный, вечно шмыгающий носом, – собрал вещи в непрозрачный полиэтиленовый мешок и удалился.

Тогда доктор Симаков открыл стеклянный шкафчик, плеснул в мензурку спирта, выпил залпом, как лекарство, и запил желтоватой, отвратительно теплой водой из графина. Потом выкурил еще одну сигарету, глядя в окно, глотнул еще воды и, наконец, снял трубку внутреннего телефона.

– Вахтенного офицера, – коротко бросил он телефонисту. – Это санчасть, Симаков. Новобранец в порядке, диагноз – практически здоров. У меня полна коробочка, можно отправлять.

Вахтенный офицер капитан третьего ранга Черноус положил трубку, взял другую и коротко постучал указательным пальцем по рычагу, косясь на портативный телевизор, по которому передавали трансляцию футбольного матча из ЮАР.

– «Бухта» на связи, – ответил мужской голос в трубке.

– Сообщите «Лагуне», что груз готов к отправке, пусть подтвердят готовность.

– Есть сообщить «Лагуне», что груз готов к отправке, и получить подтверждение готовности.

– Выполняйте, – сказал кап-три Черноус, положил трубку и вернулся к просмотру футбольного матча. В аппаратной дальней телефонной связи мичман Рындин, почти не глядя, воткнул штекер на гибком шнуре в нужное гнездо коммутатора.

– «Лагуна», я «Бухта», – сказал он в укрепленный у щеки микрофон. – Примите телефонограмму.

– «Лагуна» слушает, – отозвался в наушниках слегка искаженный помехами голос – разумеется, мужской, поскольку за пять лет службы мичмана Рындина на этой базе женскими голосами «Лагуна» на вызовы не откликалась ни разу. – Диктуйте.

Рындин продиктовал телефонограмму; телефонист «Лагуны» прочел ее вслух, а потом, когда официальная часть беседы была закончена, поинтересовался, какая сегодня погода.

Мичман Рындин сидел в аппаратной без окон, запертой на секретный кодовый замок, и видел у себя над головой лишь полукруглый бетонный свод с выступающими ребрами жесткости, похожими на ребра кита. Однако он заступил на вахту всего три часа назад, и за это время снаружи вряд ли могли произойти какие-то существенные изменения. Поэтому он спокойно и уверенно сообщил коллеге, что погода стоит солнечная и жаркая, ветер умеренный, юго-восточный, что на городском пляже полно загорелых девчонок, а в море сравнительно мало мусора – местечко, сам понимаешь, не курортное, гадить особенно некому, так что жить можно.

Телефонист «Лагуны» завистливо вздохнул и дал отбой. Когда-то мичман Рындин проходил срочную службу все в той же почетной должности телефониста. Несмотря на морскую фамилию и принадлежность к ВМФ, в море он не выходил ни разу – по крайней мере, на боевом корабле. Это его вполне устраивало, поскольку он имел все, что причитается военному моряку, за вычетом тягот, лишений, опасностей и неудобств, связанных с дальними морскими походами.

Помнится, он был буквально очарован, впервые столкнувшись с таким явлением природы, как засекреченная дальняя телефонная связь. На столе под стеклом лежала большая таблица с позывными; достаточно было просто снять трубку и сказать телефонисту позывной, чтобы дозвониться куда угодно, хоть на Чукотку. Правда, чтобы попасть в конкретное, нужное тебе место, было необходимо знать позывной войсковой части, которая в этом месте расквартирована. Да и дозвониться напрямую можно было далеко не всегда: сначала приходилось выходить на штаб соединения, потом – на штаб флота, а порой и главный штаб ВМФ, и только потом, добравшись сквозь путаницу второстепенных ветвей и отростков до основного ствола, двигаться в любую сторону. Иногда они звонили домой – разными правдами и неправдами выведывали позывной родного города и уговаривали сидевшего на том конце провода телефониста набрать городской номер. А иногда, чтобы скоротать время, звонили наугад, называя первый приглянувшийся позывной, и подолгу болтали с незнакомыми людьми, такими же, как они сами, солдатами и матросами срочной службы, о погоде, о девчонках, искали земляков…

И вот однажды будущий мичман Рындин поинтересовался у телефонного собеседника, какая там, у них, нынче погода. «А хрен его знает, – услышал он в ответ, – мы уже два месяца наверху не были».

Ему подумалось, что в тот раз он, вполне возможно, случайно дозвонился до «Лагуны» или другого похожего на нее местечка, где люди не выходят на поверхность месяцами, а случается, что и годами. Сам он бывал на открытом воздухе ежедневно, но теперь по долгу службы регулярно выходил на связь с «Лагуной» и точно знал, что такие места на свете бывают.

Он невольно представил себе тысячи километров телефонных проводов, пронзающих толщу земли и камня, проложенных по морскому дну, убегающих, змеясь, в неизведанные, таинственные лабиринты, куда раз и навсегда закрыт доступ простым смертным. Разговаривая с «Лагуной», он всякий раз ощущал прикосновение тайны и испытывал тихую гордость оттого, что был одним из ее хранителей – пускай не главным, но все же…

Ответный вызов поступил через полчаса, и телефонист – тот самый, что интересовался погодой, – сообщил, что «Лагуна» готова принять груз. Мичман перезвонил вахтенному офицеру, и еще через час разысканный посыльным на пляже командир мини-субмарины «Треска» капитан-лейтенант Веселов, вызвав помощника, приказал свистать всех наверх и готовиться к погрузке, которая, как обычно, должна была начаться в двадцать два ноль-ноль.

Глава 6

Сергей Казаков открыл глаза и некоторое время неподвижно лежал на спине, глядя в низкий беленый потолок и пытаясь сообразить, где находится. Место было незнакомое, а ощущения, которые он испытывал, напоминали небывалое по силе и интенсивности похмелье. На то, что он давеча основательно перебрал какой-то паленой дряни, указывал и зияющий в памяти провал, в темных глубинах которого скрывались подробности вчерашнего дня – и хорошо, если только вчерашнего. Правда, до сих пор Сергею не случалось проводить в беспамятстве больше полусуток, но все когда-нибудь случается впервые, в том числе и настоящий запой. Помнится, именно об этом его предупреждал Леха Бородин. Деградация начинается исподволь и идет постепенно, незаметно для тебя, говорил он. Так, заметишь иногда в зеркале во время бритья чужую, неприятную рожу, приглядишься внимательнее и ужаснешься: батюшки, да это ж я! И поскольку ужасаться, глядя на себя, неприятно, а менять стиль жизни не хочется (а сплошь и рядом еще и не можется), ты бежишь к холодильнику, зубами выдираешь пробку и жадно глотаешь прямо из горлышка эликсир забвения, делая следующий шаг по дороге, ведущей под уклон. Оглянуться не успеешь, а уже сидишь в милицейском обезьяннике и слушаешь из уст хмуро-ироничных, все на свете повидавших ментов рассказ о том, как в пьяном угаре ни за что убил случайного прохожего. И, что характерно, ничего из того, что тебе рассказывают, не помнишь, и непонятно, то ли они тебя пугают, чтоб больше так не напивался, то ли это шутки у них такие, то ли пытаются повесить на тебя чужой грех, то ли все это правда…

Вспомнив о Бородине, он немного успокоился и даже обрадовался. Ну да, Леха! Это все объясняет. Ведь он же продал квартиру и переехал за город, в новый дом, вот место и показалось незнакомым. Да оно и есть незнакомое, он тут не то что переночевать – осмотреться толком и то не успел. Да-а, хороша самогоночка, ничего не скажешь! Спасибо, Андрюха свет Константинович, удружил так удружил. Десять литров, говоришь, в кладовке осталось? Нет уж, братец, пей ты ее сам, а меня уволь…

Он с трудом приподнял тяжелую, будто налитую свинцом голову и окинул мутным взглядом тесное прямоугольное помещение с голыми светлыми стенами, низким потолком и серым бетонным полом. От его благодушия, каким бы хлипким оно ни было, мгновенно не осталось и следа: эта комната напоминала что угодно, но только не спальню в бревенчатом деревенском доме. Из мебели здесь была только кровать; в углу за низенькой кирпичной загородкой виднелось нехитрое устройство, вызывавшее в памяти жаргонное словечко «параша»; рядом с загородкой к стене была привинчена жестяная раковина с единственным краном. Комната освещалась сильной лампой, забранной прочным на вид колпаком из толстой стальной проволоки; окно отсутствовало, а дверь была из тех, которыми оснащают тюремные камеры, – массивная, железная, с закрытым стальной заслонкой окошечком и глазком, изнутри она не имела ни запора, ни ручки.

«Готово дело, допился, – с нарастающей тревогой подумал Сергей. Где-то под ложечкой появилось и начало усиливаться неприятное сосущее ощущение. – Говорила мне мама: не пей, козленочком станешь… Елки зеленые, чего же я натворил-то?»

Судя по обстановке, натворил он предостаточно для вынесения самого сурового приговора, какой только предусмотрен российским законодательством. И вина его при этом была настолько очевидна, что его без разговоров, даже не дожидаясь, пока проспится, поместили не в общую камеру следственного изолятора, а в эту чистенькую одиночку с относительно мягкой кроватью, чистым бельем и персональным местом для отправления естественных надобностей. Как будто он был не накуролесивший на радостях пьяница, а, как минимум, глава крупной террористической группировки или иностранный шпион, пытавшийся устроить диверсию на оборонном предприятии… Что за чертовщина, в самом деле?! И спросить не у кого, и спрашивать страшно – а вдруг ответят? Ответ-то ему наверняка не понравится…

В камере было тихо, лишь негромко гудела система принудительной вентиляции. Этот гул, на который Сергей поначалу не обратил внимания, заставил его встревожиться еще сильнее. Российские тюрьмы во все времена строились не как отели, а именно как тюрьмы – стены потолще, заборы повыше, двери и решетки попрочнее, а что до удобств, так здесь вам, ребята, не «Хилтон», хотите комфорта – не попадайтесь… А тут, гляди-ка, принудительная вентиляция! В нормальных тюрьмах, надо полагать, мест не осталось, вот его и засунули в гостиницу строгого режима для VIP-персон…

На спинке кровати висела какая-то одежда – не то арестантская роба, не то больничная пижама. Она была блекло-серого цвета; Сергей видел ее впервые и не пришел от увиденного в восторг. Приподнявшись на локте, он осмотрел себя. Оказалось, что он до пояса укрыт сероватой, но чистой и даже, кажется, накрахмаленной простыней; свадебного костюма и рубашки с галстуком как не бывало, а вместо десантного тельника на нем надета белая нательная рубаха солдатского образца, покрой которой не менялся в течение, по крайней мере, полутора столетий. Приподняв простыню, Сергей обнаружил у себя на ногах кальсоны того же классического фасона. Это было чертовски странно, потому что в следственном изоляторе, не говоря уже о милицейских изоляторах временного содержания, казенную одежду не выдают. О том, чтобы кто-нибудь спьяну проспал и следствие, и суд, и приговор, а проснулся только в «крытой», как уголовники называют тюрьму, Сергей как-то даже и не слышал и не думал, что такое возможно хотя бы теоретически. Тогда что это – психушка, куда его поместили для принудительного лечения от алкогольной зависимости?

Он снова посмотрел на висящую на спинке кровати одежду. Куртка оказалась сложенной так, что он мог видеть нагрудный кармашек с пришитой к нему белой биркой. На бирку был по трафарету нанесен номер: Б5/18-1453. Все-таки это была не пижама, а роба: в больницах, даже психиатрических, пациентов не клеймят, как скот, это практикуется только в местах лишения свободы. А в места лишения свободы люди попадают только после вынесения приговора, вот и получается замкнутый круг: по всему выходит, что он в тюрьме, а как тут очутился, не имеет ни малейшего представления. Можно не помнить, как в пьяном виде совершил преступление, но разве забудешь месяцы предварительного расследования и суд?

«Забудешь, – подумал он. – Еще как забудешь! Схлестнулся в камере с какими-нибудь отморозками, отоварили сзади по черепу дубовой табуреткой, отсюда и амнезия. А это, наверное, тюремная больничка. Какой-нибудь бокс для особо заразных, куда меня спрятали, чтоб паханы ненароком не добили. Вот она, стало быть, какая, твоя новая жизнь, Тверской губернии помещик Казаков! Интересно, сколько же времени у меня из памяти выпало – полгода, год? А может, все десять?»

Обессилев, Сергей откинулся на тощую подушку и стал думать о том, что это были за годы и сколько их на самом деле было. Очень хорошо помнилось, как Леха Бородин с одетым в камуфляж Андреем Константиновичем привезли его смотреть дом. Дом вспоминался до мельчайших деталей, как и подробности сделки – проверка документов, пересчет денег, черный пластиковый пакет под столом, принесенная из кухни бутылка самогона, который на вкус почему-то больше напоминал разведенный медицинский спирт… Вспомнились висевшие на стене в большой комнате остановившиеся на четверти девятого ходики, а дальше начинался черный провал, в котором не было ничего, кроме клубящейся неопределенной мути и каких-то обрывков воспоминаний: тряска, жара, поднесенное чьей-то рукой к пересохшим губам горлышко пластиковой бутылки, запахи бензина, пыли, острая вонь дезинфекции, как в перевязочной, чьи-то твердые холодные пальцы, бесцеремонно ощупывающие его, как выставленную на продажу лошадь, уколы, какая-то качка, как на море, тошнота, забытье…

Было странно, что все эти обрывки не имели никакого отношения к тюрьме, в которой, как думал Сергей, он находился. Разобраться в этих странностях он не мог, а потому просто отодвинул их в сторону и снова стал перебирать воспоминания о том дне, когда вступил во владение собственным загородным домом. Наверное, эти воспоминания сохранились целиком и не утратили четкости потому, что были единственным светлым моментом за много лет. Скорее всего, после этого момента в его жизни уже не происходило ничего, о чем стоило бы вспоминать. Он мог прожить в своем доме несколько лет, с каждой опрокинутой рюмкой неуклонно приближаясь к заранее предопределенному финалу, а мог на радостях начудить буквально в тот же день и уже наутро проснуться в каталажке – какая разница, если в итоге он все равно очутился здесь? Гадать было бесполезно; гораздо приятнее было минуту за минутой вспоминать свое недолгое пребывание в доме, который должен был стать для него тихой пристанью, и заново, как наяву, рассматривать все, что бережно сохранила память: резные наличники, весла под навесом, колодец, белые занавески на окне, березу во дворе и аиста, которого он так и не увидел, потому что недостаточно быстро обернулся.

Ему вдруг показалось, что с этим аистом связано что-то важное – что-то, что он просто обязан был заметить, но не заметил, потому что был взволнован и плохо соображал. Он дважды прокрутил сцену с аистом в памяти, но так и не понял, что его так обеспокоило. Тогда он выбросил это из головы: ничего подозрительного в этой сцене, скорее всего, не было. Просто, когда человек влипает в крупные неприятности (а его теперешние неприятности явно не относились к разряду мелких; жизнь и прежде его не жаловала, но теперь, похоже, решила взяться за отставного капитана Казакова всерьез и приложить наконец от всей души, по-настоящему – так, чтобы уже не встал) ему свойственно искать виноватых где-то на стороне. Он готов измыслить любую ересь, поверить в любую небылицу, только бы не признавать простого факта: во всем, что происходит с человеком, он виноват сам.

Со стороны двери послышался скользящий металлический звук. Сергей посмотрел туда и увидел, как на мгновение осветился, а затем снова потемнел кружок дверного глазка. Снаружи за ним кто-то наблюдал, и Казаков постарался ответить этому наблюдателю ровным, спокойным взглядом.

В коридоре зазвенели ключи, послышалось металлическое царапанье, щелчки замка, лязг отодвигаемого засова. Дверь распахнулась, беззвучно повернувшись на тщательно смазанных петлях, и в камеру (или все-таки палату?) вошел охранник, экипированный так, словно на охраняемом им объекте взбунтовались заключенные. Он был одет в свободный черный комбинезон, высокие армейские ботинки и матово-черный шлем из несокрушимого кевлара с прозрачным лицевым щитком. Поверх комбинезона был надет легкий бронежилет; из вооружения охранник имел при себе только электрошоковую дубинку, наручники и газовый баллончик.

«Режимная зона, – понял Сергей, наметанным взглядом кадрового военного оценив его амуницию. – Никакого оружия, даже перочинного ножа, наверное, нет – а вдруг зэки отнимут? Отобрать у него дубинку, конечно, можно, но вот вопрос: далеко ли ты с ней уйдешь? Ответ: до первой двери, за которой тебя встретит целая толпа охранников, и вооружены они будут уже не дубинками…»

Охранник был одет и экипирован, как спецназовец на подавлении массовых беспорядков, и это тоже было странно: Сергей не считал себя большим знатоком тюремных порядков, и все-таки ему казалось, что охрана в местах лишения свободы одевается иначе. Ему не к месту вспомнилась Алиса в Стране Чудес: здесь, как и там, все было «чем дальше, тем страннее».

– Подъем, – сказал охранник. Голос его звучал из-под пластикового забрала глухо, как из ямы. – Одевайся и на выход.

– Где это я, командир? – садясь на кровати и спуская ноги на прохладный бетонный пол, спросил Сергей.

Вместо ответа охранник вынул из кожаной петли на поясе дубинку, слегка приподнял ее и нажал кнопку на рукоятке. Между блестящими контактами на конце дубинки с негромким треском проскочила злая голубая искра. – Намек понятен, – сказал Казаков и взял со спинки кровати серую робу с нашитым на груди порядковым номером.

Коридор оказался широким и отлично освещенным. По обеим сторонам его через равные промежутки виднелись железные двери камер. Стены, пол и потолок были сделаны из грубого бетона со следами деревянной опалубки. Сергей отметил про себя, что электрическая проводка здесь скрытая, – очевидно, на случай возможного бунта, чтобы вырвавшиеся из одиночек заключенные, осатанев от невозможности пройти сквозь все стены и решетки и выбраться на свободу, не обесточили здание – просто так, по принципу «чем хуже, тем лучше». Кое-где из-под потолка на него смотрели любопытные, все примечающие глаза видеокамер; несколько раз им встретились другие заключенные в серых робах, каждый в сопровождении конвоира. Лица у них были бледные, как непропеченное тесто, глаза потухшие, но изможденными эти люди не выглядели – видимо, кормили здесь неплохо.

Откуда-то издалека вдруг послышались приглушенные расстоянием размеренные, крякающие вскрики сирены тревожной сигнализации. Сергей внутренне напрягся, но со стороны конвоира не последовало никакой реакции, из чего следовало, что подобные вещи являются привычной и неотъемлемой частью здешнего внутреннего распорядка.

Повернув направо, они очутились в тупике – вернее, в месте, которое выглядело как глухой тупик. Здесь обнаружился еще один охранник, одетый так же, как и остальные. Он отступил в сторону и, не глядя, хлопнул ладонью в беспалой кожаной перчатке по крупной красной кнопке, которая до этого пряталась у него за спиной. Снова включилась сигнализация; на сей раз это были не рвущие нервы и барабанные перепонки резкие дребезжащие вопли, а мягкие свистки. То, что казалось глухой бетонной стеной, сдвинулось с места и стало плавно отъезжать вправо, глухо рокоча роликами по направляющим. Свистки сигнализации стали громче, в глаза ударили ритмичные красные вспышки. «Вот так тюрьма», – подумал Сергей со смесью тревоги и любопытства. Он по-прежнему ничего не понимал, но рассчитывал, что там, куда его ведут, получит хоть какие-то разъяснения.

– Вперед, – сказал охранник, и Казаков шагнул в открывшийся проем.

Это немного напоминало дорогу в загробный мир, как ее описывают люди, пережившие клиническую смерть. Они говорят о темном тоннеле, в конце которого горит яркий свет; здесь все было немного иначе, но впечатление складывалось похожее: из унылого серого коридора Сергей совершенно неожиданно попал в царство незапятнанной белизны. На пороге этого царства его встретил человек в одеянии медика. На нем были белые штаны, куртка и хирургические бахилы; волосы прикрывала плоская матерчатая шапочка того же зеленовато-голубого оттенка, что и бахилы, но вместо стетоскопа добрый доктор Айболит держал в руке увесистую электрошоковую дубинку, а его внушительные габариты и физиономия типичного питекантропа прямо указывали на то, что ломать кости он умеет гораздо лучше, чем сращивать.

– «Бэ пятый», восемнадцатая партия, – сказал за спиной Сергея охранник в черном, обращаясь к «Айболиту». – Первичный осмотр.

– Проходи, – сказал «Айболит», и Сергей прошел.

За спиной у него под свист сигнализации и вспышки красных ламп начала закрываться дверь. Не утерпев, он обернулся и успел увидеть охранника, который его сюда привел. Боец остался в коридоре по ту сторону двери; пластиковое забрало его шлема последний раз блеснуло отраженным светом сигнальных ламп и скрылось из вида, заслоненное стальной плитой. С этой стороны дверь была не серая, шершавая, а матово-белая. В нее был вмонтирован плоский экран, на котором Сергей разглядел черно-белое изображение топтавшихся за дверью охранников. Ему опять подумалось, что если это тюрьма, то очень и очень странная. А может быть, его ненароком занесло в будущее? Хлебнул чего-то не того и впал в летаргический сон лет эдак на пятьдесят, а может, и на все сто… Почему бы и нет, в конце-то концов? Бред, конечно, полнейший, но из всех объяснений, которые до сих пор приходили ему в голову, это – самое логичное и непротиворечивое…

Сирена смолкла, лампы погасли. Ощутив чувствительный тычок в позвоночник концом дубинки, Сергей двинулся вперед по белому коридору, залитому ярким светом скрытых ламп. Спина между лопаток ныла; если это было будущее, то вертухаи в нем, увы, не стали ни на йоту более вежливыми и обходительными, чем на рубеже двадцатого и двадцать первого веков.

Пол под ногами был выложен шероховатой светло-серой кафельной плиткой, имитирующей натуральный камень, стены и потолок отделаны шумопоглощающими панелями. Справа и слева через неравные промежутки попадались закрытые белые двери; возле каждой на уровне груди в стену были вмонтированы панели электронных замков. Да, это здорово смахивало на фантастический фильм о недалеком будущем – ну, или, как минимум, о высокотехнологичном настоящем. Поскольку с настоящим все было непонятно, Сергей решил пофантазировать и быстренько прокрутил в уме версию о летаргическом сне. Допустим, проспал он аномально долго и проснулся как огурчик, ни капельки не постарев, ввиду чего и был доставлен в секретную военную лабораторию. Вполне возможно, что здесь, в будущем, все лаборатории военные, и не только лаборатории, но и вообще весь мир перешел на военное положение – террористы совсем заели, а может, Россия с Америкой поссорились, кто знает… Казалось бы, и впрямь все логично. Но, во-первых, какое военным дело до его летаргического сна? А во-вторых, при чем здесь тогда «бэ-пять, восемнадцатая партия»? И – длинный порядковый номер… Они что, таких вот спящих красавцев пачками будят, на тысячи считают?!

Навстречу им попался еще один рослый, плечистый санитар, деловито толкавший перед собой хирургическую каталку. На каталке лежало с головой накрытое простыней тело. Из-под простыни торчали только босые ступни со скрюченными пальцами; тело ехало по коридору вперед ногами, и Сергей, поддавшись минутному приступу малодушия, позавидовал ему: у этого бедолаги, по крайней мере, все уже осталось в прошлом – и боль, и страх, и недоумение…

– Стоять, – негромко скомандовал «Айболит» с электрошоковой дубинкой, и Сергей послушно остановился.

Беспрекословное повиновение каждому, кому придет охота говорить командным тоном, не входило в перечень достоинств отставного капитана Казакова. Сквозь тревогу и любопытство в душе уже начало прорастать и крепнуть желание немножко разнообразить привычное течение здешних будней, но момент для этого еще явно не настал, и Сергей решил, пока суд да дело, поберечь здоровье для грядущих битв. Он и не заметил, как его покинули давно ставшие привычными суицидальные мысли и настроения; непонятная, но явная угроза исподволь возвращала его к жизни быстрее и эффективнее самого дорогостоящего курса медицинской и психологической реабилитации. Он еще не сознавал этого; пока он просто тихо злился, как всякий нормальный человек, на чьи вопросы никто не торопится ответить. Данная эмоция не относилась к разряду положительных, но после многолетней апатии и она могла считаться благом – благом, которое осталось не замеченным тем, кому оно было ниспослано.

За спиной тоненько пискнул электронный замок, коротко зажужжал электромотор, что-то сухо щелкнуло, и «Айболит» скомандовал:

– Направо в дверь – пошел!

Помещение, в которое вошел Сергей, оказалось неожиданно просторным. Здесь было множество белых стеклянных шкафов, ширм, полок из блестящей нержавеющей стали, каких-то баночек, скляночек и железных боксов, а также тьма мудреной электронной аппаратуры, из которой Казаков мог с уверенностью опознать только мониторы – такие же, как в обычном персональном компьютере, но подключенные к абсолютно незнакомым приборам.

– Бэ-пять, партия восемнадцать, – отрапортовал из-за его плеча «Айболит», дыша чесноком и табачищем. – Объект четырнадцать пятьдесят три доставлен для первичного осмотра.

«Объект, – подумал Сергей. – Не осужденный, не зэка и даже не подследственный, а – объект. Если это тюрьма, то я – сэр Элтон Джон».

Две фигуры в медицинских халатах, до этого почти неотличимо сливавшиеся с белоснежным окружением, зашевелились, повернув в сторону двери спрятанные под марлевыми повязками бледные лица. Две пары глаз оценивающе уставились на Сергея поверх простеганной марли; одна пара была каряя, а другая, как за шторами, пряталась за блестящими в свете ртутных ламп стеклами очков, так что о ее цвете оставалось только гадать.

– Усаживайте, – сказал «Айболиту» кареглазый. Санитар подтолкнул Сергея к креслу, которое напоминало зубоврачебное, но выглядело гораздо более массивным и прочным. Заметив толстые кожаные ремни с пряжками для фиксации рук, ног и головы, Казаков подумал, что лет двадцать назад любой стоматолог, не задумываясь, отдал бы за такое кресло годовой заработок – в том случае, разумеется, если бы кто-то позволил ему держать у себя в кабинете это средневековое приспособление для пыток. Когда Сергей лежал в госпитале, одна из тамошних сестер во время перевязок для укрепления духа пациентов любила повторять: «Надежно зафиксированный больной не нуждается в анестезии». Это была, конечно, шутка, хотя и мрачноватая, как и большинство медицинских острот, но здешний персонал, похоже, взял ее на вооружение. «Вот суки», – подумал Сергей, уже начиная понимать, что здорово зол, но, еще не зная, что ему делать со своей злостью.

Электрическая дубинка санитара легла ему на плечо, блестящие холодные контакты легонько коснулись щеки, потом уперлись в нее сильнее.

– Ну? – ласково произнес «Айболит», который, хоть и выглядел бритым питекантропом, явно умел читать мысли пациентов по их затылкам.

Будучи кадровым офицером элитного спецподразделения, Сергей Казаков имел случай кратко ознакомиться с тактико-техническими данными агрегата, который в данный момент упирался в его правую щеку. Этой штуковиной можно было в два счета угомонить самого буйного хулигана; будучи включенной на максимальную мощность разряда, она запросто могла убить. Поэтому он послушно уселся в кресло и позволил зафиксировать себя толстыми кожаными ремнями. Ему вдруг стало почти смешно: еще совсем недавно (по крайней мере, по своему собственному, внутреннему календарю, который мог совпадать, а мог и не совпадать с календарем общепринятым) он всерьез подумывал о самоубийстве, а теперь осторожничает, пытаясь сохранить себе жизнь!

Очкастый медик склонился над ним и большим пальцем обтянутой латексной перчаткой руки сдвинул вверх правое веко.

– Зрачки расширены, – не оборачиваясь, сообщил он своему коллеге. – Он все еще под воздействием этой дряни. Черт бы подрал этих вербовщиков, а вместе с ними и химиков, которые снабжают их своей отравой! Ну, скажи на милость, что за анализы мы теперь получим?!

– Самые обычные анализы, – со звяканьем перебирая на стеклянном столике какие-то инструменты, равнодушно, явно не в первый раз, откликнулся кареглазый. – Активные компоненты легко поддаются идентификации, их просто не надо принимать в расчет. Зато химики, в отличие от нас, давно достигли конкретных положительных результатов. Препараты сто раз проверены на людях и работают безотказно, химикам за это почет, уважение и материальные блага, а нам – восемнадцатая экспериментальная партия по теме «Бэ-пять». Работать надо, как выражается его превосходительство.

Подойдя к Сергею, он ловко воткнул ему в вену иглу большого одноразового шприца и потянул поршень на себя, забирая кровь на анализ. Очкастый доктор тем временем протер ему смоченной в спирте ваткой виски и начал крепить на них электроды на присосках, от которых тянулись пучки разноцветных проводов. «Айболит» скучал у дверей, поигрывая своим электрическим «демократизатором», а Казаков, вдыхая запахи медицинского спирта и дезинфекции, снова вспоминал аиста, которого не было, и вороватое движение, которым Андрей Константинович спрятал что-то в карман своей камуфляжной куртки, когда он повернулся к столу. Трюк был детский, но сработал безотказно; вообще, в последнее время он вел себя как последний болван, а в результате все, кроме него, получили, что хотели: Леха Бородин – квартиру в центре Москвы и гарантию того, что хозяин не вернется, чтобы выбить из него дерьмо, а эти упыри в белых халатах – очередного подопытного кролика за номером тысяча четыреста пятьдесят три…

Верить в это не хотелось, но Сергей уже понимал, что это правда. «А чем ты недоволен? – мысленно обратился он к себе. – Ты же хотел поскорее сдохнуть! Вот и сдохнешь, попутно принеся пользу отечественной науке… М-да… Конечно, такой исход не исключается, но, извините за каламбур, только через мой труп…»

– Доктор, – неожиданно для себя самого произнес он тоном бодрячка пациента, знающего, что через минуту ему начнут без анестезии отпиливать ногу ржавой пилой, и старающегося напоследок показать, какой он геройский парень, – а у вас от головы ничего нет?

– Гильотина, – пробормотал кареглазый, переливая его кровь из шприца в пробирку.

– Трещит, проклятая, того и гляди, пополам развалится, – развязно продолжал Сергей. – Может, хоть спиртику плеснете? Глоточек всего, мне много не надо…

– Санитар, – сказал очкастый, не утруждая себя припоминанием имени или хотя бы фамилии подчиненного, – дайте ему что-нибудь от головной боли. А то здесь становится шумно…

– Доктору надо сосредоточиться, – иронически пробормотал склонившийся над предметным стеклышком кареглазый.

«Айболит» лениво оттолкнулся лопатками от дверного косяка, вразвалочку подошел к креслу и коротко, без замаха, но сильно и очень больно ударил Сергея дубинкой по коленной чашечке. Казаков охнул.

– Спасибо, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы, – помогло. Мне уже легче.

Он действительно испытал некоторое облегчение. Разведка боем прошла успешно, и теперь он, наконец, точно знал, на каком свете и в каком статусе находится, и мог, исходя из этого, строить дальнейшие планы.

Если в его случае вообще можно было говорить о каких-то планах на будущее.

* * *

Борис Рублев приехал с вокзала на такси. Была уже середина августа – теплого, в меру дождливого, – и на вокзале оказалось полно грибников с ведрами и кошелками, набитыми белыми и подосиновиками. К грибам Борис Иванович был вполне равнодушен, но после иссушающего зноя пропыленных приморских городков и голых песчаных и галечных пляжей видеть эти скромные дары подмосковной природы оказалось неожиданно приятно.

По дороге машина попала под дождик – крупный, пополам с солнцем, грибной; таксист едва не въехал в багажник идущей впереди машины, углядев над крышами домов радугу, и очень смутился. Но Борис Иванович, по случаю возвращения домой пребывавший в самом лучшем расположении духа, довольно удачно пошутил по этому поводу, и они неплохо, получив взаимное удовольствие, поболтали о пустяках.

Расплатившись, Рублев забрал из машины тощую спортивную сумку с курортными пожитками и направился к подъезду. Место его машины на парковке пустовало, и вид этого прямоугольника сырого после дождика асфальта вернул Бориса Ивановича к насущным делам и заботам, о которых он почти забыл за без малого месяц пребывания вдали от родных пенатов. Нужно было забрать машину из гаража, куда ее пристроил подполковник Пермяков, и осторожно разузнать, как обстоят дела с мстительным и склочным чекистом Михайловым.

Поездка на море получилась вынужденной, что несколько испортило Борису Ивановичу удовольствие от отдыха. На следующий день после визита участкового, возвращаясь из магазина, он заглянул в почтовый ящик и обнаружил там повестку из милиции. Из этого следовало, что настало самое время внять совету умных людей в погонах и убраться от греха подальше из города.

Делать это, спасаясь от мелочной мести толстопузого склочника, было неловко и стыдно, а не сделать – глупо. Как и предсказывал подполковник Пермяков, а вслед за ним и участковый, мелкая ссора могла обернуться нешуточными неприятностями, которые Борису Рублеву были нужны как прострел в пояснице. Кроме того, он уже два года не был на море и давно мечтал туда попасть. Так почему бы, в самом деле, не совместить приятное с полезным?

Так он уехал – в некоторой спешке, не позволившей даже навестить перед отъездом Сергея Казакова, чтобы посмотреть, как он там. Борис Иванович несколько раз звонил ему с моря на квартирный телефон, поскольку мобильного у Сергея не было. Один раз Казаков снял трубку и не вполне трезвым голосом сообщил, что у него все в полном порядке – дела идут, контора пишет, а здоровье укрепляется. Все остальные звонки, числом три, так и остались без ответа, из чего Борис Иванович сделал вывод, что Серега опять укрепляет здоровье на свой собственный лад, да так интенсивно, что просто не слышит звонков. А если слышит, то не хочет или не может подойти к телефону…

Железная дверь подъезда распахнулась ему навстречу, и оттуда вышел сосед – тот самый, что обещал похлопотать насчет трудоустройства Казакова. Звали соседа Эдуардом Альбертовичем; звучало это чуточку напыщенно и по замыслу должно было намекать на его интеллигентное происхождение. Борис Рублев был последним человеком, который мог попасться на эту удочку, поскольку еще неплохо помнил не только времена, когда было модно называть сыновей Артурами и Рудольфами, но и контингент, наиболее подверженный веяниям этой моды. Впрочем, темное прошлое соседа было его личным делом; крестить с ним детей Борис Иванович не собирался, и ему было глубоко безразлично, родился Эдуард Альбертович от брака профессора МГУ и научного сотрудника Третьяковской галереи или его произвели на свет приехавшие в Москву по лимиту водитель троллейбуса и маляр-штукатур из строительно-монтажного управления какого-нибудь столичного ДСК.

Эдуард Альбертович был невысокий, плотный и круглолицый. Волосы он зачесывал назад, носил аккуратно подбритые в ниточку усики, а одевался шикарно, с легкой артистической небрежностью, выражавшейся в основном в том, что вместо галстука на шее у него обычно красовался шелковый шейный платок. На переносице у него поблескивали очки в тонкой золоченой оправе, а в руке пребывал неизменный матерчатый портфель.

Он рассеянно посторонился, чтобы разминуться с соседом, и вдруг остановился, делая вид, что только теперь заметил, кто перед ним. – О! – воскликнул он. – Борис Иванович! Легки на помине!

– Взаимно, – сказал Рублев. – Здравствуйте, Эдуард Альбертович.

– Здравствуйте, здравствуйте! Говорите, вспоминали меня? Что-то непохоже! Пропали на месяц, вернулись загорелый, похорошевший… Хорошо, наверное, отдохнули. А я для вашего знакомого несколько вакансий подыскал, а от вас ни слуху, ни духу…

– Да что вы говорите! – обрадовался Рублев. – Вот спасибо!

– Не спешите благодарить, – слегка поморщился Эдуард Альбертович. – Я же говорю, вас месяц не было, знакомый ваш тоже не звонил – видно, не очень-то заинтересован…

– Напротив, – поспешил вступиться за Казакова Борис Иванович. – Это исключительно моя вина. Во-первых, я не стал давать ему ваш номер, чтобы он вас зря не беспокоил. А во-вторых… Ну, просто забыл. Виноват, казните.

– Вот видите, – неодобрительно поджав губы, сказал сосед. Тон у него был такой, словно Борис Иванович в силу своей невоспитанности не оценил тех воистину нечеловеческих усилий, которые он приложил к подысканию работы для его приятеля. – А между тем московские вакансии – это товар, который не залеживается. Их, знаете ли, занимают, и занимают быстро. Так что из всего, что я для вас нашел, уже практически ничего не осталось. Не могу же я заставлять людей ждать целый месяц! Правда, место охранника в обменном пункте пока, кажется, свободно. Должность не особенно почетная, но платят прилично, да и на пост топ-менеджера крупной компании ваш знакомый, как я понял, не претендует…

– Не претендует, – заверил его Борис Иванович. – Для начала это вполне сойдет. Так я свяжу его с вами?

– Будьте любезны. – Эдуард Альбертович ткнул указательным пальцем в дужку очков, поправляя их, и посмотрел на массивные часы в золоченом корпусе. – Только, сами понимаете, дальнейшее уже будет зависеть лишь от него. Трудовая дисциплина и все такое прочее… Словом, скажу начистоту: устроить на работу я его могу, а вот покрывать – увольте.

– Покрывать вам никого не придется, – проворчал Рублев, слегка уязвленный содержавшимся в словах собеседника намеком на прискорбную слабость Сергея. – Этот парень не из тех, кто подводит людей, на него можно положиться. – Ну да, ну да, конечно, – с некоторым сомнением покивал головой сосед и поспешил сменить тему. – А что тут было после вашего отъезда, вы не представляете! Вообразите себе, этот Михайлов снова явился к нам в подъезд и стал ходить по квартирам с новой кляузой на вас. Требовал, чтобы подписали, предлагал деньги, грозился – чистый спектакль! Ну, Анна Валентиновна – вы же ее знаете, ее лучше не трогать, а то хуже будет – ему и закатила скандал, да такой, что все соседи из квартир повыбегали. Насели на него со всех сторон, пообещали, что выведут на чистую воду, он и ушел несолоно хлебавши. И, по слухам, заявление на вас из милиции забрал…

«Участковый постарался, не иначе, – подумал Борис Иванович. – Прошелся по квартирам, разъяснил некоторые положения Уголовного кодекса, касающиеся дачи ложных показаний, объяснил, что подполковник ФСБ – не Господь Бог и даже не его заместитель, вот господин Михайлов в засаду-то и угодил. А Анна Валентиновна, когда в ударе, и впрямь страшнее атомной войны. Надо бы ее поблагодарить, что ли… Нет, не буду, еще самому на орехи перепадет. И потом, за что ее благодарить – за то, что глотка луженая и она ею пользуется в свое удовольствие? Тут, если кого и благодарить, так разве что участкового. Молодец, правильный парнишка, не разучился еще правду от кривды отличать…»

– Спасибо вам за добрые вести, Эдуард Альбертович, – сказал он соседу, который смотрел на него с таким видом, словно сам эти добрые вести организовал и теперь заслуживал чего-то большего, чем простое «спасибо». – Так насчет места охранника он вам позвонит, хорошо?

– Да, разумеется, – суховато согласился сосед. Теперь, когда его вина перед Борисом Ивановичем была искуплена да к тому же по прошествии целого месяца уже не казалась стоящей упоминания, он разговаривал немного свысока. Он работал в окружной управе, и такой стиль общения с просителями был для него привычным. – Что ж, всего доброго.

– До свидания, – сказал Борис Иванович и вошел в подъезд, испытывая смешанное чувство облегчения и досады.

Он обретался на гражданке уже далеко не первый год, но так до сих пор и не привык к общению с подобными типами. У них была своя, непонятная ему система ценностей и приоритетов, и он далеко не всегда мог догадаться, чего они от него ждут, как себя с ними вести. Здесь, в мирной жизни, любой подонок, заработавший кучу денег или вскарабкавшийся по карьерной лестнице чуточку выше окружающих, считался приличным человеком и пользовался почетом и уважением. На войне все решает бой; под огнем сразу становится видно, кто чего стоит, но такие люди, как Эдуард Альбертович или этот Михайлов, на войну не ходят – их неплохо кормят и здесь, в тылу. А самое скверное, что здесь, в тылу, без них никак не обойтись. Это они принимают решения, карают и милуют, распределяют материальные блага и формируют общественное мнение. Они – хозяева жизни, они плавают поверху, их много, особенно в Москве, и, живя тут, нетрудно решить, что они и есть народ – то самое мирное население, которое Борис Рублев плечом к плечу с боевыми друзьями когда-то защищал. А придя к такому выводу, уже совсем легко сделать следующий шаг и, подобно Сергею Казакову, запереться в квартире с глазу на глаз с бутылкой…

Поднявшись к себе, он принял душ, переоделся, позвонил Казакову и, не получив ответа, снова вышел из дома: дела, пусть себе и мелкие, нужно делать своевременно, пока они не превратились в хроническую проблему, да и в холодильнике было хоть шаром покати, а есть хотелось весьма ощутимо.

Расплатившись с хозяином гаража, он забрал оттуда машину и снова почувствовал себя полноценным человеком, обладающим полной свободой передвижения – ну, по крайней мере, до первой пробки. В животе раздавалось голодное урчание, глаза сами собой шарили по сторонам, отыскивая вывески кафе и ресторанов, но Борис Иванович решил, что поступит умнее: накупит продуктов, поедет к Казакову и поест там. Таким образом он предполагал одним выстрелом убить сразу двух зайцев – да нет, целых трех: навестить Сергея и обсудить с ним вопрос трудоустройства, заморить червячка, а заодно покормить этого добровольного отшельника – хватит ему пить без закуски!

Полагая, что планирует простые повседневные дела, Борис Иванович на самом деле опять лелеял благие намерения – те самые, которыми вымощена дорога в ад. По пути к Казакову он остановился возле продуктового магазина и нахватал всего, что подвернулось под руку, лишь бы содержало побольше калорий – желательно мяса – и не требовало долгого приготовления. Получился весьма увесистый пакет; около винных полок Рублев с минуту поколебался, но потом решил обойтись без выпивки, которая для Казакова, судя по его упорному нежеланию подходить к телефону, обещала стать явно лишней. Да и ему самому, пожалуй, не стоило искушать судьбу, средь бела дня разъезжая по Москве в не совсем трезвом виде.

Лифт оказался занят. Судя по звукам, доносившимся из шахты, в нем кто-то спускался. Борис Иванович немного подождал, и вскоре двойные створки разъехались в стороны с характерным скользящим громыханием. Из тускло освещенной кабины почти вывалился низкорослый чернявый гражданин откровенно среднеазиатской наружности в заляпанном строительными смесями и краской оранжевом рабочем комбинезоне. Крепко и бережно, как ребенка, прижимая к груди, он держал в объятиях старый надтреснутый унитаз. Рублев посторонился, давая ему пройти, и гастарбайтер двинулся на выход, для равновесия откидываясь всем корпусом назад и вполголоса одышливо напевая какую-то песенку на родном языке. Хмыкнув, поскольку работяга как две капли воды походил на героя популярного юмористического шоу, Борис Иванович вошел в лифт и нажал кнопку нужного этажа.

Запах в кабине стоял отнюдь не юмористический, потом разило так, словно здесь везли лошадь, только что выигравшую скачки. На полу валялись крошки цемента и штукатурки, а также немногочисленные деревянные щепки и клочки старых обоев. Кто-то делал ремонт, расходуя на это золотые летние денечки, а заодно и свой заработанный потом и нервами отпуск.

Кабина остановилась, двери открылись, и сразу стало ясно, что ремонт затеял кто-то из соседей Казакова. За углом коридора размеренно била кувалда, и было слышно, как после каждого удара с дробным стуком и шорохом сыплется мелкий мусор. На площадке было натоптано; белесая тропинка, какие получаются всегда, когда кто-то долго бегает взад-вперед в испачканных известковой пылью башмаках, тянулась по полу, плавно сворачивая за угол, как раз в нужном Борису Ивановичу направлении. Он двинулся по этому следу, стараясь держаться в сторонке, чтобы не натащить в квартиру Сергея грязи. Удары за углом смолкли, что-то обрушилось, рассыпаясь в падении, послышался гортанный возглас на незнакомом Рублеву наречии, и другой голос, мужской, но сварливый, как у торговки семечками, громко поинтересовался, родился его собеседник с руками, растущими из мягкого места, или ему их туда пересадили хирургическим путем.

Этот голос показался Борису Ивановичу неприятно знакомым, но он решил, что ему мерещится: пуганая ворона куста боится, да и голоса у всех бранящихся людей чем-то похожи. Он обогнул угол и удивленно приподнял брови: белая тропинка, натоптанная носившими мусор работягами, вела прямиком к двери квартиры Сергея Казакова. Дверь была открыта, и шум доносился именно из-за нее. Получалось, что Казак вовсе не ушел в запой, как можно было предположить, а, наоборот, взялся за ум, разжился где-то приличной суммой денег и затеял ремонт. «Что ж, в добрый час, – подумал Борис Иванович. – А то устроил из квартиры гибрид дома-музея и помойки… А сволочится, наверное, прораб, или бригадир, или как он там называется… Только откуда у Серого деньги еще и на прораба?»

Получить ответы на все свои вопросы он мог только одним путем: толкнув дверь и войдя в квартиру. Что и было без промедления сделано.

Ремонт в квартире происходил масштабный, это сразу бросалось в глаза. Груды мусора и строительных материалов начинались прямо от порога; стена между кухней и залом была частично разрушена, из прихожей через дверной проем была видна неровная дыра, только что, по всей видимости, пробитая кувалдой. Рабочий, который это сделал, с головы до ног припорошенный известковой пылью и похожий из-за этого на сбежавшую с фронтона какого-то здания сталинской постройки гипсовую статую, стоял среди битого кирпича и кусков штукатурки, примериваясь для нового удара. Был он совсем низенький, еще ниже своего товарища, которого Борис Иванович встретил внизу, и щуплый, так что было удивительно, как он ухитряется удерживать на весу здоровенную, чуть ли не с него ростом, кувалду. Поодаль спиной к Борису Ивановичу стоял человек, голос которого он слышал на лестничной площадке. Сейчас этот тип молчал, но его вид не понравился Рублеву даже больше, чем голос. Среднего роста, коренастый и основательно заплывший жиром человек этот имел круглую, как баскетбольный мяч, и такую же крупную голову с обширной загорелой плешью. Остатки волос были сострижены под корень, а то, что уцелело после стрижки, старательно сбрито, так что голова человека, принятого Рублевым за прораба, напоминала не столько баскетбольный мяч, сколько глобус, – судя по кирпично-красному оттенку, глобус Марса. Борис Иванович задумался, называется объемная модель планеты Марс глобусом или как-то иначе, и тут предмет его размышлений, не то что-то услышав, не то почуяв на потной лысине дуновение сквозняка, круто развернулся и, уперев руки в боки, грозно осведомился:

– А ты где шляешься, чурка с глазами?

В первое мгновение Борис Иванович просто не нашелся с ответом, потому что перед ним стоял подполковник ФСБ Михайлов собственной персоной. Это напоминало дурной сон, в котором неизменно случается именно то, чего ты больше всего опасаешься.

– А ты что здесь делаешь? – даже не успев ни о чем подумать, ошарашенно спросил он.

У Михайлова, который наконец разглядел, кто стоит в темной прихожей, отвисла челюсть. Впрочем, он довольно быстро справился с изумлением и, выпятив брюхо, с нехорошим прищуром поинтересовался:

– Ты как меня нашел? Тебе что, неприятностей мало? Скажи спасибо, что я заявление из ментовки забрал, пожалел тебя, дурака…

Последнее заявление слегка взбесило Бориса Ивановича, но он сдержался: в данный момент было гораздо важнее выяснить, что тут происходит, чем преподать толстяку очередной урок правил хорошего тона.

– Да не искал я тебя, нужен ты мне больно, – сказал он. – Я тебя по-человечески спрашиваю: что ты делаешь в этой квартире? Ты же вроде не строитель, ты ж у нас совсем по другому ведомству… Что, ответить трудно?

– Нетрудно, – согласился толстяк. – А только кто ты такой, чтоб я на твои вопросы отвечал? Катись отсюда, пока я милицию не вызвал. Раз сумел разнюхать, по какому я ведомству, должен бы, кажется, понимать, что со мной лучше не связываться!

Борис Иванович почувствовал, как сжались и начали наливаться свинцовой тяжестью кулаки. Симптом был знакомый и не сулил ничего хорошего. Рублев переложил пакет с продуктами из правой руки в левую; Михайлов при этом вздрогнул и слегка попятился, и Борис Иванович понял, что нужно быть очень осторожным: подполковник отчаянно трусил и мог повести себя как загнанная в угол крыса, напав первым и сделав дальнейшие переговоры невозможными.

– Слушай, мужик… как тебя… Василий Андреевич, да? Давай-ка начнем сначала. Ну, просто притворимся, что видим друг друга впервые, – предложил он.

Михайлов хмыкнул.

– И что? – Вот я вхожу, вижу тебя и говорю: привет, мужик, ты что тут делаешь?

– А я отвечаю: не твое собачье дело, и пошел вон, а то сейчас в милицию позвоню!

Борис Иванович про себя досчитал до десяти.

– Допустим, – сказал он спокойно. – А на каком основании? Я тебя пальцем не тронул и даже слова худого не сказал.

– А на каком основании ты сюда вламываешься?

– А ты?

Михайлов некоторое время молча хлопал глазами. Похоже, до него начало доходить, что тут происходит какое-то недоразумение, но желания вдаваться в подробности и выяснять, что к чему, у него явно не было: он хотел, чтобы Борис Иванович немедленно покинул квартиру, и намеревался добиться этого любыми средствами.

– Так, – сказал он зловещим тоном, вынимая из кармана знакомых Борису Ивановичу камуфляжных шортов мобильный телефон. – Не хочешь по-хорошему – сделаем по-плохому…

Борис Иванович разжал пальцы, и пакет с продуктами шумно упал на пол. Михайлов снова вздрогнул и попятился назад, к самому окну.

– Одну секундочку подожди, – попросил Рублев. – Я тебе всего пару слов скажу, а потом вызывай хоть спецназ ФСБ, хоть миротворческий контингент ООН. Уважаемый, – обратился он к строителю, который все так же стоял посреди комнаты с кувалдой наперевес и стрелял черными, как спелые вишни, глазами из стороны в сторону, следя за ходом беседы, – ты бы сходил проветрился. Покурите с товарищем на лестнице минут десять, ладно? Если что, я могу и при нем, – добавил он, обращаясь к Михайлову, – мне скрывать нечего. Но тебе это может не понравиться.

– Перекур, – неохотно буркнул Михайлов.

Рабочий аккуратно, без стука, поставил на пол кувалду и вышел, опасливо косясь на Бориса Ивановича. Не имея над головой такой надежной крыши, как ФСБ, и проживая в Москве на птичьих правах, он явно обладал куда более развитым чутьем на опасность, чем господин подполковник, а главное, привык этому чутью доверять.

Рублев подождал, пока в прихожей тихонько стукнет закрывшаяся за гастарбайтером дверь, и миролюбиво сказал:

– Пойми, пожалуйста, одну вещь. Куда бы ты ни звонил, кого бы ни вызвал, я отсюда не уйду, пока не получу ответа на свой вопрос: что ты тут делаешь? Ты мне на него все равно ответишь раньше, чем приедет милиция. Только это будет очень больно и может нанести непоправимый вред твоему здоровью. – Хрустя разбросанными по полу кусками штукатурки, он подошел к пролому в стене, сквозь который виднелся кусочек кухни. – Перегородку ломаешь, да? Дай-ка, я тебе немного подсоблю!

Он ударил в стену кулаком, и пролом в ней мгновенно увеличился раза в три. С грохотом посыпались кирпичи, взлетела туча известковой пыли. Кисть руки моментально онемела, намекая, что Борис Иванович еще добрую неделю не сможет безболезненно пошевелить пальцами, но зато на душе стало чуточку легче.

Он подождал, пока наглотавшийся пыли Михайлов перестанет кашлять и чихать, и спросил:

– Ну?

– Хрен гну! – огрызнулся чекист. – Какого черта ты ко мне привязался? Что тебе надо, отморозок? Чего ты хочешь – убить меня? Ну, давай, убивай! Это тебе с рук не сойдет, не надейся. Даже через сто лет найдут. И замочат в сортире.

– Сортир поминать уже немодно, – заметил Борис Иванович. – Теперь надо говорить: выковыряют со дна канализации. Что ж ты такой необразованный-то, а? Да еще и непонятливый… – Он потер ноющий кулак. – На кой ляд мне это сдалось – убивать тебя? Что ты, в самом деле, как истеричная баба? Ну, поспорили, ну, подрались – с кем не бывает? Было и прошло, что ты со своими обидами нянчишься, как маленький? Чего ты хочешь – извинений? Ну, извини! Могу даже на колени стать, только перестань кривляться и объясни по-человечески, каким ветром тебя сюда занесло! Что ты тут делаешь, человече?

– Ремонт! – явно потеряв терпение, выкрикнул Михайлов. – Неужели не видно? Ремонт!

– Тогда следующий вопрос: почему ты, подполковник ФСБ, делаешь ремонт в чужой квартире?

– Да моя это квартира! Моя, понятно?!

Борис Иванович огляделся, ища, на что бы сесть. Сесть было не на что, и он ограничился тем, что бессильно привалился плечом к полуразрушенной стенке. Своим ответом Михайлов подтвердил предположение, которое уже несколько минут вертелось у него в голове, но до сих пор не принималось в расчет ввиду своей явной нелепости. Рублеву подумалось, что он, вполне возможно, просто ошибся адресом, но тут на глаза ему попалась валяющаяся на полу среди прочего мусора семейная фотография: незнакомые ему женщина и ребенок, которых обнимал за плечи Казаков – загорелый, веселый, в камуфляже с капитанскими погонами и десантном тельнике в голубую полоску.

– Твоя? – каменея лицом, переспросил он, наклонился и поднял фотографию, ссыпав с нее мусор и осколки раздавленного чьей-то равнодушной ногой стекла. – А это на снимке кто – тоже ты?!

– Прежний хозяин, наверное, – пожал жирными плечами Михайлов. – От него тут много всякого хлама осталось, грузовик пришлось нанимать, чтобы все это на помойку свезти…

– А хозяин куда подевался?

– А я знаю? Я его в глаза не видел, а квартиру купил через риелторскую фирму, на совершенно законных основаниях.

– Давно?

– Да недели две назад или что-то около того. А что, этот алкаш, который тут раньше жил, твой знакомый?

– Он мне жизнь спас, – вытирая рукавом пыль с фотографии, машинально ответил Рублев.

– Потому, наверное, и спился, – фыркнул Михайлов. – Когда понял, что натворил.

Борис Иванович поднял на него побелевшие от гнева глаза и сделал шаг. Михайлов испуганно шарахнулся и уперся широким задом в подоконник. Окно было открыто, и Рублеву стоило немалых усилий преодолеть желание просто выкинуть жирного ублюдка с шестого этажа. Да его и выкидывать не пришлось бы: сделай козу из пальцев и крикни: «Бу!» – он и вывалится – сам, без посторонней помощи…

– Риелторская фирма, – сквозь зубы произнес Рублев. – Название, адрес – быстро!

Михайлов трясущейся рукой вынул из кармана визитную карточку и швырнул ее в сторону Бориса Ивановича. Белый прямоугольник плотной бумаги завертелся в воздухе и спланировал на пол посреди комнаты. Рублев присел на корточки и подобрал его, не сводя с Михайлова глаз.

– Ну, чего уставился? – со злостью спросил тот. – Езжай поговори с ними. Убедись, что все по закону, и суши сухари!

– Один совет, – пряча карточку в карман и выпрямляясь, сказал Борис Иванович. – Вернее, даже два. Во-первых, забудь о моем существовании. Тюрьмой пугаешь? Так я ее не боюсь. Но, если придется сесть, сяду за дело. Например, за убийство. Не веришь, думаешь, пугаю? А ты проверь! Это первое. И второе. Ремонт, раз уж затеял, доводи до конца, если что, оплачу в полном объеме. Но вещи перевозить не спеши. Чует мое сердце, что-то тут не так. Если выяснится, что это какая-то махинация, вылетишь отсюда пробкой и даже вякнуть не успеешь.

– Нет, ты совсем оборзел, – уже не с возмущением или злостью, а с удивлением произнес подполковник Михайлов.

– Не совсем так, – возразил Борис Иванович. – Когда обижают моих друзей, я не борзею, а зверею. Учти это на будущее. И помни мои советы – номер один и номер два. Особенно номер один. Не угомонишься – раздавлю, как жабу!

С этими словами он круто развернулся на сто восемьдесят градусов и, хрустя мусором, направился к выходу.

– Харчи забери, – сказал ему в спину Михайлов, имея в виду оставшийся на полу посреди комнаты пакет с продуктами.

– Саксаулов своих накорми, – не оборачиваясь, откликнулся Рублев, – а то они у тебя совсем дохлые.

Глава 7

– Эй, десантура!

Быстрый свистящий полушепот заставил Сергея повернуть голову. Его случайный сосед, жилистый лысый мужчина неопределенного возраста со сморщенным, как печеное яблоко, мертвенно-бледным, как у большинства здешних обитателей, лицом, примериваясь к очередному мешку цемента, не поворачивая головы, косил в его сторону мутноватым, будто с похмелья, глазом.

Заметив, что Казаков смотрит на него, жилистый сказал, почти не разжимая губ:

– Пристраивайся за мной, потолкуем.

Он застонал от натуги, крякнул и рывком забросил пятидесятикилограммовый мешок на плечо. Сергей тоже взял мешок из лежащего на бетонном полу штабеля, взвалил на спину и, пружиня икрами, двинулся по пятам за жилистым, который, слегка покачиваясь от тяжести, волок свою ношу к стоящей в отдалении на рельсах вагонетке. Они работали в огромном помещении с грубыми бетонными стенами и теряющимся в полумраке неровным каменным сводом. Вдоль дальней стены были в две нитки проложены рельсы узкоколейки, по которым ходили электрические вагонетки. Примерно посередине этой рукотворной пещеры темнел обнесенный легкими металлическими перилами длинный бассейн, в котором лениво плескалась в такт дыханию моря пахнущая йодом и водорослями черная вода с радужными маслянистыми разводами на поверхности. Несмотря на спускавшийся в воду трап из нержавеющей стали, эта пятидесятиметровая ванна почему-то не выглядела местом, предназначенным для купания. Мешки, которые люди в одинаковых серых робах перетаскивали в вагонетку, были ровным штабелем сложены метрах в трех от бассейна; их было довольно много, и то, что они лежали здесь, а не на грузовой рампе где-нибудь под открытым небом, наводило на определенные размышления. В самом деле, откуда они тут взялись? Даже если допустить, что их просто решили переместить с одного склада на другой, зачем было сначала перетаскивать их сюда, к бассейну? Разве что местное начальство – несомненно, армейское, с большими звездами на погонах – свято исповедовало теорию, согласно которой личный состав, будь то солдаты, заключенные или, как в данном случае, «объекты», должен быть постоянно занят. Пусть роют и тут же закапывают канавы или перекладывают с места на место мешки с цементом, только бы не бездельничали.

Вот только бассейн…

Даже сейчас, удаляясь от него и вдыхая исходящие от лежащего на плече мешка запахи бумаги и сухой известки, Сергей чувствовал, как пахнет плещущаяся в цементной ванне вода. Это был запах соли, йода и водорослей, живительный дух моря. Конечно, морскую воду можно привезти издалека или получить искусственно. Зачем – не вопрос; место здесь странное, люди в нем обитают тоже непростые, с большими тараканами в головах, и наполненная морской водой цементная чаша могла понадобиться им для каких-то экспериментов – провалившихся или, наоборот, удачных, но в любом случае давних, благополучно забытых. А может, кто-то из прежних здешних начальников просто любил плавать, причем именно в соленой воде, и распорядился соорудить для себя этот бассейн? Прежний начальник любил, а нынешний не любит – водобоязнь у него или еще какая-то причина, – вот бассейном больше и не пользуются… Это было вполне рациональное объяснение, но Сергей чувствовал, что оно не стоит выеденного яйца и так же далеко от истины, как он – от своей московской квартиры и осененного шелестящими ветвями старой березы домика с резными наличниками.

Во-первых, настораживал цвет воды. Какой же глубины должна быть ванна, чтобы вода в ней выглядела черной? И что должно происходить в этой глубине, чтобы при полнейшем безветрии вода все время колебалась – то почти незаметно для глаза, то с плеском, слышным даже на приличном удалении от бассейна?

Ответы представлялись столь же очевидными, сколь и фантастическими. Цвет воды в бассейне указывал на то, что это не бассейн, а скорее колодец, а ее подвижность – на то, что колодец связан с морем, дыхание которого передается содержимому бетонной чаши. Это намекало на то, что Сергея занесло действительно очень далеко от дома, а еще – на то, что попал он сюда весьма необычным способом, примерно так же, как вот эти мешки с цементом…

– Как там, наверху? – не оборачиваясь, спросил жилистый. Он говорил с легкой одышкой, поскольку мешок, который он нес, был всего килограммов на десять – пятнадцать легче его самого.

– Да как обычно, по-разному, – ответил Сергей, не вполне понимая, что именно интересует собеседника.

Теперь они разговаривали, почти не понижая голос, поскольку охрана находилась довольно далеко: два автоматчика маячили около штабеля мешков, один прохаживался вдоль края бассейна, словно здешний гарнизон опасался нападения из-под воды, и еще двое – охранник и водитель – находились около вагонетки. Цепочка людей в серых робах с молчаливым упорством муравьев двигалась туда и обратно, перетаскивая мешки. Когда наполненная доверху вагонетка уходила, ее место почти сразу занимала другая. Они появлялись из тоннеля справа и уходили в тоннель слева, из чего Сергей сделал вывод, что рельсы проложены по кругу. В данный момент эта информация не имела никакого значения, но он по привычке накапливал ее – а вдруг когда-нибудь пригодится?

– Лето или зима? – уточнил свой вопрос жилистый.

– Когда меня забрали, было лето, – сказал Сергей, – а сейчас не знаю. С памятью что-то…

– С памятью у тебя то же самое, что и у всех тут, – все так же, не оборачиваясь, заверил жилистый. – Хлопнул рюмашку с новыми друзьями, а то и просто сел в автобус и получил незаметный укол под лопатку. Очнулся, а ты уже здесь и ни хрена не понимаешь, на каком ты свете и какой нынче год. А год все тот же самый, и с того момента, как тебя выключили, прошло не больше трех суток. А чаще всего – одни, а то и меньше. Так, говоришь, лето? А я почему-то думал, что зима… А год какой – девятый?

– Десятый, – поправил Сергей. – Вот видишь, а говоришь – от суток до трех и память в порядке…

– Просто я тут уже давно, – сказал жилистый. – Если ты не врешь, то получается, что уже два года. Номер у меня на робе видал? «Бэ-три», партия семь. А у тебя – «бэ-пятый», восемнадцатая. Сколько они, суки, народу извели, подумать страшно! Больше месяца мало кто выдерживает, два – уже рекорд. А я, браток, здешний старожил; таких, как я, тут больше нет. Про меня даже эти вурдалаки в белых балахонах говорят: уникум, мол, нулевая восприимчивость… Ты видел, кто вокруг тебя? Это ж не люди – куклы, живые мертвецы! А меня эта их зараза не берет…

Жилистый замолчал, поскольку вагонетка и топтавшиеся около нее автоматчики были уже близко. Под прицелом двух стволов девятимиллиметрового калибра они свалили свою ношу в ковшеобразный стальной кузов и двинулись обратно.

– А я? – спросил Сергей, удалившись от охранников на расстояние, гарантирующее конфиденциальность.

– А ты в стендовом кресле сидел? – Где?

– Понятно. Значит, не сидел. Не расстраивайся, скоро сядешь. А это такая штука, что у некоторых с первого захода мозги дотла выгорают. Кто-то держится дольше, но конец всегда один – сначала безмозглая кукла, а потом – кусок холодного мяса в вагонетке… Другие куклы тебя в нее забросят, и поедешь ты по известному маршруту, из шлюзового отсека – его еще приемным называют – до похоронного…

– А ты молодец, – помолчав немного, похвалил Казаков. – Умеешь найти тему для разговора, поддержать в собеседнике бодрость духа…

– А я не диктор, который по вечерам детишкам сказки на ночь рассказывает, – огрызнулся жилистый. – Да и ты, если предпочитаешь, как страус, голову в песок прятать, можешь мне не верить. Тут все сумасшедшие, мало ли что один из них болтает? Да и неважно все это, браток. Все равно у всех у нас одна дорога. И меня то же самое ждет, будь я хоть трижды уникум. Ты вокруг оглянись! Ясно же, что живыми нас отсюда не выпустят – не для того привезли, чтоб мы потом по всему свету бродили и каждому встречному-поперечному об этом месте рассказывали.

Сергей был вынужден с этим согласиться. Все, что он успел здесь увидеть, и даже то, каким образом он сюда попал, говорило в пользу правоты жилистого: из таких мест живыми не возвращаются.

– Я просто подумал, – продолжал жилистый, шаркающей походкой направляясь к штабелю мешков, – вот, думаю, живой человек нарисовался, с которым можно парой слов переброситься. И татуировочка на нем – «ДШБ» – дорогого стоит. А вдруг, думаю, выйдет у нас с ним еще что-нибудь, помимо приятной беседы? Местечко это хитрое – такое хитрое, что всех его закавык, наверное, даже охрана не знает… Ну, чего уставился, бревно с глазами? – спросил он у человека, который, идя навстречу с мешком на плече, на какое-то время задержал на нем пустой, ничего не выражающий взгляд.

Носильщик в серой робе ничего не ответил. Выражение его лица осталось непроницаемо-спокойным, безмятежным, как у целлулоидной куклы; взгляд его был неподвижным и перемещался с предмета на предмет так же, как перемещается свет фар едущего по шоссе автомобиля, одно за другим высвечивая придорожные деревья и километровые столбы. Он коснулся лица Сергея и скользнул мимо, оставив неприятное ощущение прикосновения чего-то, что еще недавно было, а теперь перестало быть живым.

Они подошли к штабелю и взяли еще по мешку цемента.

– Тяжелый, сволочь! – вслух пожаловался жилистый, приседая под тяжестью ноши.

– Бэ-три дробь семь ноль-два девяносто пять, разговорчики! – негромко произнес один из охранников.

Двести девяносто пятый перебросил мешок на другое плечо, заслонившись им от охранника, и тихонько, чтобы тот не услышал, произнес:

– Да пошел ты!..

Сергей, половчее прилаживая на плече плотный, со скользкими твердыми боками бумажный мешок, на выдохе уточнил, куда именно следует идти охраннику, и жилистый отчетливо, одобрительно хрюкнул.

– Ты сам-то откуда, десантура? – спросил он, когда охрана осталась позади.

– Из Москвы, – ответил Сергей. – Да ну?! Земляки, значит. И как столица, все чернеет?

– А черт ее знает, – признался Сергей. – Я последние несколько лет из дома, считай, и не выходил. А если выходил, так либо под газом, либо с бодуна…

– Ну, ясно. – Двести девяносто пятый снова хрюкнул, на этот раз полунасмешливо, полусочувственно. – История стандартная, сценарий номер два: одинокий алкаш с московской пропиской. Вышел за поддачей, встретил хорошего человека… А он тебе и говорит: чего, говорит, ты пропадаешь в этой каменной норе? Езжай, говорит, на природу – к земле поближе, от людей подальше. Домик, говорит, тебе подыщем, а доплаты, которую за свои московские хоромы получишь, тебе до конца жизни хватит, хоть ты коньячные ванны принимай.

– Так, – помолчав, многозначительно произнес Сергей. – Интересно, ты-то откуда об этом знаешь?

– Плавали, знаем, – без тени смущения откликнулся двести девяносто пятый. – Это тебе кажется, что ты такой уникальный, единственный и неповторимый, а на самом деле – шиш тебе с маслом, а не уникальность. Сам же видишь, отсюда не возвращаются. А раз так, зачем ломать голову, каждый раз изобретая новые способы отлова идиотов? Тут, как я понимаю, самое сложное – вычислить человека, которого никто не станет искать. Или станет, но не слишком интенсивно – напишет в ментовку заявление о пропаже и сложит руки, потому что платить ментам за то, чтобы они вынули палец из ж… и занялись своими прямыми обязанностями, либо неохота, либо нечем. А когда потенциальный рекрут определен, остается только выбрать и применить один из проверенных, надежных способов. Я их пронумеровал по частоте использования; твой – номер два, а номер первый еще проще: выпил, заснул на улице или в чужом доме, а проснулся уже здесь. Это в основном бомжи, их тут больше всего. Никому не интересно, куда они исчезают – наоборот, все до смерти рады, что оно под окошком больше не смердит…

– Ну а сам ты по какой категории проходишь? – спросил Сергей.

Вопрос был задан не из вежливости, для поддержания беседы: ему действительно вдруг стало интересно, какими судьбами, каким ветром занесло сюда этого жилистого лысого «уникума». Слова двести девяносто пятого царапали душу, как ржавый гвоздь, но в то же время будили любопытство и желание хотя бы в общих чертах понять, что здесь происходит – ну хотя бы затем, чтобы рассказать об этом первому, кто встретится в загробном мире…

– Да по той же, что и ты, – охотно сообщил «уникум». – Забухал по-черному, жена забрала дочерей и ушла, да так основательно, что я их после этого четыре года в глаза не видел…

– Ну, – недоверчиво сказал Сергей. – В наше время такие вещи без проблем решаются в судебном порядке…

– Ты что, глухой? Пил я, понимаешь? Какой тут к черту судебный порядок, когда мне все, кроме пузыря, по барабану было? Жена сама квартиру разменяла, досталась мне комната в коммуналке, соседи – сучье племя, так бы и удавил, да сил к тому времени уже не осталось… И вот однажды встретился мне один Леха – душа-человек, хоть ты к ране его прикладывай…

– Леха?

– Угу. Алексей Иванович Бородин…

– Сука! – не сдержавшись, почти выкрикнул Сергей.

– Ба! – не оборачиваясь, иронически воскликнул двести девяносто пятый. – Да мы, выходит, не только земляки, но и крестники одного и того же ловкача?! Ай да Леха, ай да сукин сын! Интересно, сколько же он, сволочь, народу со свету сжил, сколько квартир прикарманил и перепродал?

Сергей промолчал, тем более что вагонетка снова была рядом. Они свалили в нее мешки, развернулись и двинулись назад, как роботы, переставляя ноги в постоянном, заданном пустоглазыми соседями по цепочке ритме. Разговаривать со спиной идущего впереди было неудобно, хотелось догнать его, заглянуть в лицо и пойти плечом к плечу, обмениваясь репликами, как это заведено у нормальных людей. Но подобные вещи здесь явно не приветствовались; Сергей задумался о том, что станет делать, если кто-то из охраны попробует ткнуть в него своей электрошоковой дубинкой, и не сумел прийти к окончательному решению.

Свернуть шею одному охраннику он, пожалуй, может, но что дальше? Остальные настороже, и его нашпигуют свинцом раньше, чем он успеет хотя бы сорвать с шеи своей жертвы ремень автомата. Он умрет красиво – по крайней мере, его смерть будет гораздо красивее той, что ему уготована закадычным дружком Лехой Бородиным и здешними вурдалаками в белых халатах. «Voila la belle mort!» – «Вот прекрасная смерть!» – так, кажется, сказал (если верить графу Толстому) Наполеон, стоя над распростертым на поле боя, сжимающим в руке древко изорванного картечью флага Андреем Болконским. Но в десанте Сергея Казакова учили другому. Там никого не интересовало, насколько красиво ты умрешь; единственное, что имело значение, это насколько твоя смерть способствовала выполнению боевой задачи. И вообще, главное достоинство любого солдата – это умение побеждать, оставаясь живым и боеспособным.

Побеждать… Сергей криво, нерадостно усмехнулся. Самая большая победа, о которой он мог мечтать в данный момент, заключалась в том, чтобы встретить в темном переулке сердечного друга Леху Бородина и, взяв за грудки, сказать: «Ну, привет. Помнишь, что я тебе обещал?»

Леха Бородин, конечно, ничего не забыл. Сергей стиснул зубы от стыда и гнева, вспомнив, как грозился отправить на тот свет черного риелтора, который попытается обманом присвоить его квартиру. Бородин слушал и поддакивал, а сам наверняка мысленно потешался над собеседником, потому что точно знал: его слова – пустая угроза, осуществить которую ни за что не удастся.

– Я, наверное, потому и выжил, что уж очень хотелось эту гниду свинорылую придушить, – вторя его мыслям, снова заговорил двести девяносто пятый. – Это здорово, что я тебя встретил. Это, десантура, добрый знак. Тебя как звать-то?

– Сергей, – представился Казаков.

– А я Захар. Захар Токмаков, инженер. Специалист по вентиляционным системам.

– Ах, вот оно что!

Этот возглас вырвался из уст Сергея прежде, чем он сам до конца понял, что имеет в виду. А когда понял, в душе начала робко поднимать голову надежда.

Все, что он успел здесь увидеть и узнать, о чем сумел догадаться и что заподозрил, указывало на то, что попасть сюда непросто, а выбраться – почти невозможно. Здесь не было окон, и, судя по землистому цвету кожи, не только пленники этого места, но и здешний персонал не видел солнца месяцами, а может быть, и годами. Бассейн, на краю которого лежали мешки с цементом, почти наверняка напрямую сообщался с морем, но что с того? Скорее всего, подводный проход затоплен полностью и имеет длину, гарантирующую невозможность побега, если беглец заранее не обзавелся аквалангом. И вряд ли, ох вряд ли где-то здесь функционирует пункт проката снаряжения для подводного плавания!

Поэтому о бассейне следовало забыть. Если путь наружу существовал, то он лежал через вентиляцию. Судя по размерам объекта, вентиляционная система здесь должна быть мощная – такая, что по ее трубам впору раскатывать на велосипеде. Заявление Захара Токмакова о том, что он инженер по вентиляционным системам, делало понятным его намеки на «что-то помимо приятной беседы». Да, он прав: их встреча – большая удача!

– Молчи и слушай, – сказал Захар. – Мешки кончаются, это последняя ходка, так что не перебивай…

Они замолчали, чтобы под дулами автоматов взвалить на себя еще по одному мешку. Лысый инженер был прав и тут: мешки кончались, и для того, чтобы обговорить самое главное, у них осталась всего пара минут.

– Не знаю, подвернется ли возможность рвануть отсюда вдвоем, – снова заговорил Захар, покряхтывая и слегка задыхаясь от тяжести. – Одному мне ничего не светит, но у тебя может получиться. Поэтому слушай и запоминай. Здесь есть неиспользуемые помещения, коридоры, штольни. Уверен, выходы на поверхность тоже имеются и о половине их никто не знает. Я предполагаю, что один из них находится в семнадцатой штольне. Номер семнадцать, запомни! И имей в виду, что это только догадка, проверить которую у меня не было возможности. У тебя будет только одна попытка.

– У нас, – поправил Сергей.

– Это как Бог даст. Но, если выберешься, прошу: передай от меня привет нашему общему другу.

– Сам передашь, – сказал Сергей.

– Хотелось бы, – вздохнул двести девяносто пятый. – Но, если что, я могу на тебя рассчитывать?

– Даже не сомневайся, – ответил Казаков.

Охрана снова была близко, и он потупился, старательно пряча полный надежды и свирепой боевой радости взгляд.

* * *

Николай Гаврилович Ездовой был рано облысевший брюнет со спортивной фигурой и открытым, располагающим лицом. Независимо от времени года это лицо покрывал ровный коричневый загар, на фоне которого белозубая улыбка Николая Гавриловича сверкала, как фотовспышка. Остатки волос на голове Ездовой стриг почти под ноль, а его щеки и подбородок покрывала трехдневная щетина – дань моде, тем более удобная, что Ездовой, как и подавляющее большинство брюнетов, обрастал очень быстро и, не будь этой моды, был бы вынужден бриться как минимум дважды в день.

Николай Гаврилович возглавлял риелторскую фирму «Борей». Название это было составлено из фамилий владельцев фирмы, причем фамилия Николая Гавриловича была в нем представлена только первой и последней буквами – «е» и «й». Первой половиной своего названия фирма была обязана Алексею Ивановичу Бородину, некогда являвшемуся ее совладельцем. Около пяти лет назад Бородин попался на некрасивой махинации с недвижимостью; фирма тогда едва не завалилась, но каким-то чудом выстояла. При всех своих недостатках Алексей был человеком весьма разумным и понимал, что дальнейшее существование их с Николаем Ездовым детища после этого скандала целиком и полностью зависит от него. Останься он у руля и фирме конец: нужно быть последним идиотом, чтобы довериться человеку, к которому намертво прикипел ярлык «черный риелтор». Конечно, Бородин мог бы обидеться на весь белый свет и поступить по принципу «после нас хоть потоп», но он повел себя умнее, продав свою долю Николаю Гавриловичу и уйдя в тень.

Со времени того скандала многое изменилось. Ездовой теперь вел дела образцово, в строгом соответствии с российским законодательством, удовлетворяясь тем, что мог заработать честно. Для самостоятельных махинаций он был трусоват и не обладал достаточно живым воображением, чтобы изобретать новые криминальные схемы. Для этого у него был Бородин, который время от времени выходил из тени с очередным выгодным предложением.

Принимая эти предложения, Николай Ездовой ничем не рисковал. Документы, которые приносил Бородин, были подлинные, квартиры настоящие, и ни разу за четыре года сотрудничества с этими квартирами не возникло проблем. Никто не выныривал из небытия, чтобы заявить свои права на незаконно проданную жилплощадь, никто не требовал вернуть деньги, не грозился судом и милицией и вообще не шумел. Одно из двух: либо Бородин стал наконец на путь истинный и начал работать честно (в чем Николай Гаврилович очень сомневался), либо разработал схему идеального мошенничества, при котором жертвы не предъявляли претензий.

За четыре года Николай Гаврилович оформил больше тридцати сделок с недвижимостью, устроенных Бородиным. Выручку они, как и прежде, когда Алексей был совладельцем фирмы, делили пополам. Это представлялось справедливым: Бородин находил и окучивал клиентов, Ездовой брал на себя чисто технические, бумажные вопросы, и оба были довольны. Инициатором сделки всякий раз выступал Бородин. Он делал это так смело, словно ему и впрямь нечего было бояться, и Ездовой не раз задумывался о причинах этой смелости. Порой ему мерещились многочисленные безымянные могилы в подмосковных рощах и столичных лесопарках, но против этого протестовали логика и здравый смысл: чтобы регулярно убивать людей и не попадаться, нужна превосходно организованная банда. А разве прокормишь целую банду теми крохами, которые перепадают Алексею от этих сделок?

Довод был шаткий, но Николай Гаврилович предпочитал этого не замечать. И, как выяснилось, напрасно. В один далеко не прекрасный день разработанная Бородиным безотказная схема дала-таки сбой, и первым, увы, об этом узнал не сам Бородин, а именно Николай Гаврилович Ездовой.

Николай Гаврилович снимал под офис однокомнатную квартиру на первом этаже жилого дома. Помимо него самого, в офисе работала только секретарша. Под его началом находились еще четверо риелторов и три дамочки различного возраста и наружности, но с одинаково приятными голосами, которые занимались только тем, что звонили по объявлениям о купле-продаже недвижимости и принимали звонки клиентов. Риелторы мотались по городу, дамочки сидели по домам, и Николая Гавриловича это вполне устраивало: по старой памяти он предпочитал вести дела таким образом, чтобы каждый отдельно взятый работник знал только свой участок и как можно меньше контактировал с коллегами. Это было удобно, это было надежно, но эта медаль, как выяснилось, ничем не отличалась от других: она тоже имела оборотную сторону.

Упомянутая сторона открылась Николаю Гавриловичу Ездовому в один из дней середины августа, когда, пребывая в отменном расположении духа после удачного завершения весьма выгодной сделки, он разрешил секретарше быть свободной и остался в офисе один, чтобы скромно отметить событие. Он открыл хранящуюся в офисе как раз для таких случаев бутылку хорошего коньяка, достал пузатый бокал и с удобством расположился в кресле, но выпить ему помешала мелодичная трель дверного звонка.

Дверь кабинета была открыта, позволяя видеть рабочее место секретарши и висящий на спинке стула забытый ею зонтик. Помянув крашеную бестолочь, Ездовой высвободился из мягких объятий кожаного дивана и пошел открывать. По дороге в прихожую он прихватил зонтик, даже не позаботившись взглянуть на монитор, куда передавалось изображение с установленной над входом камеры. Впрочем, даже если бы Николай Гаврилович увидел красующееся на экране усатое мужское лицо, он открыл бы все равно: никаких провинностей за ним не числилось, а посетитель мог оказаться клиентом.

Но, как уже было сказано, на монитор Николай Гаврилович даже не взглянул и отпер дверь, пребывая в полной уверенности, что сейчас увидит за ней секретаршу, с которой распрощался буквально две минуты назад. В голове у него вертелся заготовленный для этой растяпы полушутливый совет перед уходом показать язык своему отражению в зеркале: возвращаться – плохая примета, а данное действие, по слухам, могло ее нейтрализовать. Готовясь произнести этот совет вслух, он распахнул дверь и не столько испугался, сколько удивился, получив безболезненный, но довольно сильный тычок в лоб открытой ладонью.

Пролетев через прихожую, Ездовой шумно сел на пол посреди приемной. Из прихожей послышался деликатный стук аккуратно закрытой двери и двойной щелчок запираемого замка. Николай Гаврилович поднялся с пола и выпрямился как раз в тот момент, когда из прихожей в приемную шагнул высокий, атлетически сложенный мужчина с воинственной усатой физиономией. Ездовой открыл рот, чтобы поинтересоваться, в чем, собственно, дело, но посетитель не дал ему такой возможности: новый удар по лбу открытой ладонью отправил директора фирмы «Борей» в очередной короткий полет. Чувствуя себя испорченным автоматом по продаже газировки, из которого обманутый покупатель пытается выбить либо проглоченную монетку, либо воду, Николай Гаврилович спиной вперед влетел в кабинет и приземлился на столик, сметя с него бутылку и пузатый бокал. Бокал с печальным треском разлетелся на куски, дорогой коньяк потек на пол, булькая и распространяя умопомрачительное благоухание.

Ездовой не успел пожалеть о пропадающем буквально на глазах коллекционном напитке. Сильная рука взяла его за галстук и начала медленно, но верно наматывать этот дорогостоящий предмет гардероба на кулак. По ходу этого процесса лицо Николая Гавриловича и кулак неуклонно сближались. Кулак был загорелый, со свежими ссадинами на костяшках и, как показалось, неправдоподобно большой, размером чуть ли не с голову пятилетнего ребенка. Он заслонил от Ездового весь остальной мир, и Николай Гаврилович обреченно прикрыл глаза, уверенный, что сейчас эта живая кувалда расколет его череп, как гнилой орех.

Но удара не последовало. Посетитель, которого правильнее было бы назвать налетчиком, по-прежнему держа за галстук, поднял Ездового со стола и толкнул на диван, с которого тот поднялся минуту назад, чтобы открыть дверь.

– Есть разговор, – спокойно сообщил посетитель, присаживаясь на подлокотник слева от Николая Гавриловича. Вблизи от него крепко пахло табаком и одеколоном. И то и другое явно было недурного качества, но Ездовому почему-то пришла на ум казарма. Впрочем, в этом, скорее всего, были виноваты усы и, главное, манера поведения визитера, который действовал по-суворовски, сочетая быстроту и натиск. – Ты не против немного поболтать?

– Если вы пришли за деньгами, то ошиблись, – слегка дрожащим голосом предупредил Ездовой. – Я не держу в офисе крупных сумм.

– Молодец, – похвали посетитель, – очень предусмотрительно. Но это не я, это ты ошибся. Твои деньги интересуют меня лишь с точки зрения того, как ты их зарабатываешь. Ты ведь риелтор, верно? И даже не просто риелтор, а глава солидной фирмы… Так?

– Предположим. А что, вы хотите приобрести квартиру?

– А ты весельчак, – заметил посетитель. – Приятно иметь дело с человеком, который заботится о сохранении лица. Только, если не перестанешь шутить, лицо твое пострадает, причем весьма ощутимо. Мне не нужна квартира, мне нужна кое-какая информация.

– Мы не выдаем информацию о сделках частным лицам, – осторожно заартачился Ездовой.

Посетитель его, казалось, не услышал. Он сунул в зубы сигарету, высек огонь и, подержав зажигалку напротив лица Николая Гавриловича достаточно долго для того, чтобы собеседник понял намек, закурил.

– Мне очень надо, – задушевным тоном признался он. – Ну просто позарез! Приятеля ищу, а он продал квартиру и уехал. И нового адреса не оставил. Не посодействуешь? Понимаю, коммерческая тайна, так ведь я не спрашиваю, сколько он на руки получил! И потом, работаешь ты, как я понимаю, строго по закону, в документации полный порядок, так что и скрывать тебе нечего. А принципами для хорошего дела можно разок и поступиться. Такая фамилия – Казаков – тебе о чем-нибудь говорит? Николай Гаврилович внутренне содрогнулся. Он хорошо помнил эту фамилию, поскольку меньше месяца назад лично оформил предварительный пакет документов купли-продажи квартиры, принадлежавшей некоему Казакову. Трехкомнатную квартиру недалеко от центра подыскал Бородин; он же окучил клиента, а Ездовому эта сделка врезалась в память потому, что покупателем в ней выступил подполковник ФСБ. Еще тогда, передавая клиенту купчую и техпаспорт, Николай Гаврилович испытывал некоторые опасения: происхождение квартиры было сомнительным, а покупатель, как-никак, служил на Лубянке. Бородин уверял, что тут, как всегда, комар носа не подточит, но, видимо, ошибся: «комар» оказался на диво дотошным, и теперь его интересовала судьба прежнего владельца квартиры, о которой Ездовой не имел ни малейшего представления.

– Казаковых много, – заявил он, уже понимая, что сопротивление бессмысленно.

– Но мне-то нужен всего один, – проникновенно возразил посетитель. – Сергеем его зовут. Сергей Сергеевич. Не припоминаешь? Ты постарайся, вспомни. Уж очень мне за него неспокойно. А я, когда нервничаю, вечно какие-то глупости делаю. Бывает, наломаешь дров, всю мебель в щепки разнесешь, челюсть кому-нибудь на затылок вывернешь, а потом ходишь и жалеешь: ну зачем же я так, можно же было, наверное, и по-другому… Пожалел бы ты мою ранимую психику. Да и о своем здоровье позаботиться не грех, его ведь за деньги не купишь. Конечно, нынче хирурги в платных клиниках творят настоящие чудеса, буквально по кускам людей собирают, да так, что с виду они как новенькие. Но это ведь только с виду. В склеенный кувшин воды уже не нальешь, а сломанные кости, какой бы мастер их ни срастил, все равно ноют, поверь моему опыту…

«Вот сволочь», – подумал Николай Гаврилович, сам не до конца понимая, кого именно имеет в виду – посетителя или Бородина, чьи действия стали причиной этого в высшей степени неприятного визита.

Ездовой был напуган. Как и Бородин, он был профессионалом и недурно разбирался в людях, легко отличая правду от лжи, а фальшивые эмоции от подлинных. И сейчас он видел, что посетитель даже и не думает шутить. Он запугивал Николая Гавриловича, спору нет, но, занимаясь этим, не был голословным; чувствовалось, что слово у него редко расходится с делом, и Ездовой вдруг очень живо представил, как болят многочисленные переломы и каково это – лежать без движения с головы до ног закованным в гипсовую броню и, не имея возможности даже почесаться, день за днем, неделю за неделей прислушиваясь к своим ощущениям – по преимуществу болевым.

– Все равно вспомнишь, – подлил масла в огонь посетитель, аккуратно стряхивая пепел с сигареты в коньячную лужу на полу. – Только лучше тебе вспомнить добром.

– Да в чем дело, я не понимаю?! – капитулируя, возмущенно воскликнул Ездовой. – Что вы себе позволяете?! Зачем это представление, кто дал вам право распускать руки?! Спросили бы по-человечески, тоже мне – секрет на сто лет… Да, была такая сделка, и что с того? Сергей Сергеевич Казаков продал через нашу фирму принадлежавшую ему на праве собственности трехкомнатную квартиру. Я не имею права разглашать имя покупателя, но смею заверить, что это вполне законопослушный, уважаемый человек, сотрудник ФСБ…

– Оставим подполковника Михайлова, – предложил посетитель, – про него я знаю даже больше, чем мне хотелось бы. Казаков куда подевался?

– Да откуда же мне знать?! – снова, на этот раз совершенно искренне, возмутился Николай Гаврилович. – Мое дело – свести продавца с покупателем и помочь с оформлением документов, а остальное меня не касается! Переехал он на скамейку в парке Горького, куда-нибудь на свалку или в пятиэтажную виллу на Рублевке – откуда мне знать, я не адресное бюро! Тем более что я этого вашего Казакова в глаза не видел и даже не представляю, как он выглядит и сколько ему лет!

Он очень опасался, что его пламенная речь, несмотря на свою правдивость, вместо аплодисментов будет вознаграждена увесистой оплеухой. Но посетитель, судя по всему, тоже умел отличать правду от наглого вранья, и болевых ощущений, которых опасался Ездовой, не последовало.

Впрочем, радовался он рано: посетитель, чтоб ему пусто было, превосходно разбирался не только в основных цветах, но и в их оттенках и знал, что недосказанность скрывает правду не хуже, а даже лучше, чем прямая ложь.

– Ты лично, может, и не видел, – сказал он. – Но кто-то же с ним общался, верно? Может, твой подчиненный знает то, чего не знаешь ты? В глаза смотри! – неожиданно рыкнул он так свирепо, словно и впрямь, потеряв терпение, вознамерился сию минуту перейти к крутым мерам. Николай Гаврилович вздрогнул от этого рыка и попытался выполнить приказ, но взгляд его предательски вильнул и уставился куда-то в угол.

В кабинете повисло молчание, с каждой секундой становившееся все более зловещим. Это напоминало затишье перед грозой; Ездовой физически ощущал тяжелый, давящий, сверлящий висок взгляд посетителя и, будто наяву, видел перед собой его пудовый, недавно, судя по свежим ссадинам, бывший в употреблении кулачище.

– Бородин, – с трудом заставив повиноваться будто присохший к нёбу язык, выдавил он. – Алексей Иванович. Он уже давно не работает в фирме – так, сотрудничает время от времени, приводит клиентов, мы оформляем сделки и отчисляем ему определенный процент…

– И руки чистые, – закончил за него посетитель.

– И руки… – машинально повторил Ездовой, но тут же снова возмутился: – Ас чего вы взяли, что в этих сделках есть что-то противозаконное?!

– А ты морду свою видел? – вопросом на вопрос ответил посетитель. – На ней сейчас половина Уголовного кодекса крупным шрифтом пропечатана. Ладно, не мое это дело – выводить тебя на чистую воду. Давай звони своему Бородину, назначай встречу!

Николай Гаврилович с покорным вздохом взялся за телефонную трубку, испытывая огромное облегчение оттого, что дело, кажется, обошлось без членовредительства.

– Еще два слова, – остановил его посетитель. – Я хочу сделать твоему приятелю сюрприз. И буду очень огорчен, если сюрприза не получится. Когда огорчаюсь, я нервничаю, а что бывает, когда я нервничаю, я уже, кажется, объяснил. Поэтому сделаем так. Сейчас ты назначишь ему встречу. Мы поедем туда вместе, ты мне его покажешь и будешь свободен. А если его не окажется на месте, я начну нервничать. Поэтому постарайся сделать так, чтобы он там был. А еще лучше, зови его прямо сюда. Он ведь забегает к вам по старой памяти? Вот и зови. Скажи, что наклевывается выгодное дельце по его части… ну, словом, тебе виднее, чего наплести, чтобы он поверил.

Николай Гаврилович снова вздохнул, вынужденно отказавшись от мысли, которая выглядела довольно удачной, пока посетитель не внес уточнения, превратившие спасительную идею в самоубийственное безумство. Он помедлил еще секунду, ища лазейку, которой не существовало, и стал нехотя набирать номер Бородина.

Глава 8

Полковник Черных, по обыкновению, пребывал в мрачно-раздражительном состоянии духа. С трудом сдерживаемое раздражение сквозило в каждом его слове и каждом движении, будь то походка или то, как он протирал полой белого халата свои очки. Его было нетрудно понять: доктор наук, умный, творческий человек, он угодил в настоящую западню, польстившись на фантастический оклад денежного довольствия и подписав контракт с этой лабораторией. Теперь он, при всех своих многочисленных регалиях, фактически являлся лаборантом, испытывая опытные образцы сконструированного кем-то другим оборудования и проверяя чужие научные теории, подавляющее большинство которых явно считал не стоящими выеденного яйца.

Если полковник Черных был лаборантом, то его заместитель подполковник Сидоркин в таком случае являлся младшим лаборантом. Правда, в отличие от шефа, его это нисколько не беспокоило: платили здесь действительно очень хорошо, сумма на номерном банковском счете солидно прирастала из месяца в месяц, оговоренный контрактом срок истекал через два года, по прошествии которых Петр Фомич Сидоркин твердо намеревался в свои тридцать семь лет уйти на заслуженный, а главное, превосходно обеспеченный отдых. Их работа не сулила мировой известности и прочих лавров, и Сидоркин был этим вполне доволен, ибо вовсе не стремился к ТАКОЙ известности. Радетели о правах братьев наших меньших до сих пор треплют имя профессора Павлова за то, что тот в интересах науки тиранил несчастных собачек. Что же в таком случае прогрессивное человечество сказало бы об опытах доктора Черных и кандидата наук Сидоркина, получи их исследования хоть сколько-нибудь широкую известность? Подумать страшно, что тогда началось бы! Пожалуй, вызов в Гаагский трибунал стал бы самой меньшей из их неприятностей, до которой ни тот, ни другой, вероятнее всего, просто не дожили бы…

Неторопливо дожевывая бутерброд с копченой колбасой, подполковник Сидоркин сквозь толстое поляризованное стекло наблюдал, как испытуемых фиксируют в стендовых креслах. Старожил лаборатории, лысый жилистый уникум под порядковым номером ноль-два девяносто пять, снова был в их числе и, как всегда, вел себя так, словно пришел на обследование к наблюдающему врачу в профсоюзном санатории. Он приставал с разговорами к угрюмому гориллоподобному санитару и, несмотря на неоднократные окрики, занимался этим безнадежным делом до тех пор, пока его не погладили дубинкой по ребрам.

Остальные пятеро испытуемых вели себя как полагается, то есть смирно. Один из них был из последней партии и растерянно, с испугом оглядывался по сторонам, явно теряясь в догадках по поводу того, что ему предстоит. В санпропускнике его отмыли до скрипа, подстригли и побрили, но ошибиться было невозможно: это был ярко выраженный бомж. Четверо других, как и двести девяносто пятый, были здесь уже не впервые и, в отличие от двести девяносто пятого, демонстрировали вполне типичное, то есть нулевое, поведение: сидели неподвижно, молчали и смотрели прямо перед собой пустыми, будто нарисованными неопытным подмастерьем художника, глазами. Это были просто живые куклы, без команды способные только есть, пить, дышать да выводить из организма отходы жизнедеятельности.

– Эксперимент бэ-пять дробь семнадцать, – пригнув к себе микрофон записывающего устройства, продиктовал Черных. – В эксперименте участвует группа из шести объектов, прошедших стандартное медицинское обследование… – Он ткнул пальцем в кнопку, выключая запись, и, раздраженно блеснув очками в сторону Сидоркина, сварливо добавил: – Эксперимент… Пустая трата времени и материала! С таким же успехом их можно поставить к стенке и расстрелять. Или забить камнями. Оборудование ни к черту не годится, это же ясно как день! Волновые методы воздействия на психику разработаны десятилетия назад, и все это время мы топчемся на месте. Нам ничего не стоит свести с ума и заставить бесноваться целый город, а при подаче на аппаратуру соответствующей мощности – даже небольшую страну. А точечно, избирательно воздействовать на отдельно взятого человека как тридцать лет назад не могли, так и сейчас не можем.

Сидоркин проглотил остаток бутерброда. Умнее всего было промолчать, но скрипучее нытье шефа надоело ему безумно, и он позволил себе ответить.

– А может быть, это в принципе невозможно, – предположил он. – По крайней мере, на нынешнем уровне развития технологий. Айзек Азимов, например, в своих фантастических рассказах задолго до Хиросимы описывал винтовки, стреляющие атомными пулями. Ну и где они, эти винтовки? Существуют ядерные снаряды для дальнобойной артиллерии, но это оружие, согласитесь, так же далеко от снайперской точности, как и наши с вами излучатели. Какой смысл попадать снарядом в десятикопеечную монетку, если заключенный в нем заряд все равно сотрет в порошок все в радиусе километра?

– Составьте отчет, коллега, и отправьте его наверх, – язвительно посоветовал Черных. – Думаю, там оценят смелость вашей научной мысли. Вы же сами давеча цитировали его превосходительство: работать надо!

– Физиолога бы нам, – сквозь толстое стекло задумчиво разглядывая двести девяносто пятого, проговорил Сидоркин. – Хорошего, знающего психофизиолога. Может быть, секрет, как в матрешке, запрятан в этом лысом клоуне…

– Сомневаюсь, – непререкаемым тоном отрубил Черных.

– Сомнение – основа познания, – рассеянно заявил подполковник. – Вам не кажется, что он сегодня держится даже развязнее, чем обычно? Как будто получил подарок или хорошие вести из дома и теперь не знает, куда деваться от радости…

– Вряд ли это имеет значение, – сказал Черных, кладя руку на пульт управления.

– А мне почему-то кажется, что имеет, – удивляясь собственной бесцельной настойчивости, заявил Сидоркин.

– Что ж, – помедлив, сдержанно и сухо произнес полковник, – видимо, сегодня такой день, что странности в поведении наблюдаются не у одного только ноль-два девяносто пятого…

Подполковник понял, что на сегодня споров и пререканий уже достаточно. Мелкие странности в поведении – ерунда, если дело происходит на поверхности. А здесь, в ограниченном пространстве строго засекреченного военного объекта, достаточно грамотно составленной докладной записки, чтобы в штатном расписании лаборатории появилась вакансия научного сотрудника. На твое место явится новый болван, уверенный, что ему доверено будущее современной науки, а тебя вместе с другими бедолагами забросят в кузов электрической вагонетки, которой управляет резиновое чучело с противогазной харей вместо лица. И все это произойдет по твоей собственной вине – просто потому, что не справился с раздражением и не сумел удержать в узде свой строптивый, как норовистая лошадь, язык…

Тем не менее, оживление двести девяносто пятого по-прежнему казалось подозрительным и беспокоило, как камешек в ботинке. В последнее время его шуточки, адресованные ученым и санитарам, стали плоскими, однообразными и звучали без прежнего задора, что свидетельствовало о накопившейся психологической усталости и крушении последних надежд, которые лысый чудак продолжал лелеять, несмотря на очевидную безвыходность своего положения. Он сломался, и Сидоркин допускал, что это начало конца. Физиология человека связана с его психологией гораздо теснее, чем принято считать, и, вполне возможно, психологический надлом станет первой трещиной в невидимой, непостижимой, непробиваемой броне, которая целых два года сохраняла в целости психическое и физическое здоровье этого обреченного «уникума». Двести девяносто пятого было жаль: в лаборатории к нему привыкли, как привыкают к подопытной морской свинке-долгожительнице или бесстрашному таракану, угнездившемуся в недрах рентгеновского аппарата. Морская свинка захворала, а теперь, кажется, начала выздоравливать, но вместо радости подполковник Сидоркин испытывал растущую тревогу.

Полковник Черных раздраженно ударил пальцами по клавиатуре. Откуда-то сверху опять послышалось опостылевшее хуже горькой редьки кряканье включившейся сигнализации, взвыли мощные электромоторы, и справа, со сводящей с ума медлительностью закрывая смотровое окно, погромыхивая, как пробирающийся сквозь путаницу запасных путей на узловой станции порожний товарняк, поползла массивная серая плита. Плита была свинцовая – излишне толстая, с пятидесятикратным запасом прочности, как и все здесь, – и предназначалась для защиты драгоценных ученых голов от воздействия излучения. Несмотря на эту броню, всякий раз, когда включались упрятанные в изолированных камерах излучатели, Сидоркин побаивался, что невидимая отрава преодолеет все преграды и доберется-таки до его мозга. Что произойдет в этом случае, оставалось только гадать. По выбору экспериментаторов (как правило, полковника Черных) излучение воздействовало на те или иные участки мозга, вызывая заранее определенные, одинаковые у всех испытуемых эмоции и побуждения – страх, ярость, беспричинную эйфорию или даже похоть. Проблема была в его интенсивности – так сказать, в дозировке. Люди в стендовых креслах реагировали по-разному: кто-то умирал сразу, кто-то после первого же сеанса превращался в безвольную куклу, кто-то выдерживал до десятка сеансов, оставаясь в здравом уме, а двести девяносто пятого, например, и вовсе ничто не брало: страшное оружие будущего, которое испытывали Черных и Сидоркин, было для него не опаснее кварцевой лампы и, в отличие от нее, не оставляло на испытуемом следов даже в виде загара.

Подполковник Сидоркин работал в лаборатории третий год, и все это время они пытались решить одну-единственную проблему – ту самую, о которой только что говорил Черных: сделать излучение направленным и узкосфокусированным. Параллельно инженеры в своих мастерских пытались миниатюризировать излучатели, сделав их пригодными если не для использования в качестве личного оружия, то хотя бы для монтажа на бронетехнике. По слухам, они добились некоторых успехов, но это не имело никакого значения до тех пор, пока лаборатория, возглавляемая полковником Черных, топталась на месте. В самом деле, что толку делать удобным и компактным оружие, которое с одинаковой силой поражает и мишень, и стрелка?

Поэтому Сидоркин прекрасно понимал, отчего беснуется шеф, и не особенно его за это осуждал. Будучи человеком неглупым, он также понимал, в чем кроется причина его собственного философского отношения к неудачам экспериментов. За конечный результат отвечал не он и, следовательно, мог позволить себе подходить к проблеме с позиций солдата, служба которого, как известно, идет независимо от того, спит он или бодрствует.

Свинцовая плита, которую здесь, словно в насмешку, именовали шторой, наконец-то стала на место. Электромоторы выключились, а секундой позже умолкла горластая сигнализация. Сигнализацию Сидоркин ненавидел лютой ненавистью. Ее вопли круглосуточно доносились отовсюду, но если в коридорах и помещениях так называемой «научной» зоны они звучали как мягкие свистки, то здесь, на полигоне, сигнализация орала как недорезанная, терзая нервы и барабанные перепонки. С одной стороны, это выглядело оправданным, поскольку данный сектор являлся самым опасным на всем объекте, проводимые здесь эксперименты были сродни испытаниям ядерного оружия и никакие меры предосторожности не казались излишними – по крайней мере, теоретически. А на практике толку от всего этого шума было столько же, сколько от самих экспериментов. Если излучение найдет дорогу в обход защитных экранов и свинцовых оболочек испытательных камер, сирены и мигающие красные лампы никого ни от чего не спасут. Это ведь не пуля, от которой можно укрыться, упав носом в пол и накрыв голову руками…

Спохватившись, он нажатием клавиши задействовал следящую и записывающую аппаратуру. Заминка была секундной, но она не укрылась от внимания полковника Черных, который удостоил своего ассистента косым, полным презрительного недоумения взглядом: спите, юноша?

Теперь изображение, закрытое многотонной свинцовой шторой, транслировалось на мониторы. Четверо испытуемых сидели, как корнеплоды на грядке, глядя прямо перед собой лишенными выражения, тусклыми, как у мертвецов, глазами. Недавно доставленный бомж беспокойно ерзал в ременной сбруе, опасливо поглядывая на серую стену, возникшую на месте того, что раньше выглядело как большое, от пола до потолка, зеркало. А двести девяносто пятый по-прежнему был бодр и весел. Он сидел, развалившись в стендовом кресле (разумеется, настолько, насколько это позволяли привязные ремни и провода многочисленных датчиков), смотрел куда-то поверх объектива следящей камеры и скалил в улыбке редкие желтые зубы. Он знал, что за ним наблюдают, но камеры были замаскированы, и это поневоле создавало иллюзию некоторой свободы; по крайней мере, теперь, когда эксперимент начался, он мог не опасаться дубинки санитара, и его улыбка, и раньше выглядевшая неуместно жизнерадостной, сейчас казалась едва ли не вызывающей.

Сидоркин заподозрил, что двести девяносто пятый просто-напросто сошел с ума. Иначе с чего бы ему так радоваться? И на что, интересно, он там уставился?

Подполковник вызвал в памяти скудное убранство стендовой камеры – в основном ту ее часть, которая не попадала в поле зрения камер. Смотреть там, хоть убей, было не на что. Боковые стены представляли собой просто ровные белые поверхности, скрывавшие под тонким слоем сухой штукатурки непроницаемый для излучений свинец и железобетон, способный выдержать недалекий ядерный взрыв. Под потолком вдоль передней стены, лицом к которой сидели испытуемые, тянулся ряд горизонтальных наклонных амбразур, в недосягаемой для взгляда глубине которых скрывались внешние устройства аппаратуры – направленные антенны излучателей, объективы телекамер и микрофоны звукозаписывающих устройств. Двести девяносто пятый смотрел поверх камеры, как будто там, на стене, красовалась видимая только ему одному надпись или сидело что-то живое – например, тот же таракан, появление которого здесь, на объекте, стало бы настоящей сенсацией, да что там сенсацией – чудом. В чудеса Сидоркин не верил, и выражение лица испытуемого не нравилось ему все сильнее.

– Дайте отсчет, – сухо распорядился Черных.

Подполковник ткнул пальцем в нужную клавишу. «Двадцать… девятнадцать… восемнадцать…» – зазвучал из динамиков старательно обезличенный, с металлическим оттенком женский голос. Сидоркину вспомнилось, что его шефа за глаза называют «полковник Смерть». По непроверенным данным, эту кличку придумал и пустил гулять по объекту все тот же двести девяносто пятый. Если так, это был первый случай, когда испытуемому удалось хоть чем-то заразить охрану и персонал лаборатории.

– Включить фокусировку, – приказал полковник.

Сидоркин снова коснулся клавиатуры, и на мониторе поверх изображения появилось тонкое перекрестие, отдаленно напоминающее прицел. Не в силах отделаться от одолевающих его мыслей, подполковник навел перекрестие на сморщенную, как печеное яблоко, физиономию двести девяносто пятого. «Шестнадцать… пятнадцать… четырнадцать…» Улыбка двести девяносто пятого стала еще шире, хотя это и казалось невозможным. Подполковник вдруг подумал о женщине, голос которой сейчас звучал из скрытых динамиков. Сейчас она, вполне возможно, уже старуха; не исключено, что ее давно нет в живых. Знала ли она, наговаривая на пленку нехитрый текст, где и при каких обстоятельствах будет звучать ее голос? И как бы она поступила, доведись ей об этом узнать?

То, что голос был именно женский, казалось изощренным издевательством. Женщин на объекте не было – не считая, разумеется, периодически доставляемых с Большой земли испытуемых женского пола, которых в целях сохранения собственного психического здоровья никто и никогда не рассматривал как людей. Впрочем, по непроверенным слухам, кое-кто из охранников порой злоупотреблял служебным положением, тайком наведываясь в их камеры после отбоя. У подполковника Сидоркина это вызывало сложную смесь зависти и брезгливого отвращения. С одной стороны, его организм был здоров, функционировал исправно и настойчиво требовал своего. А с другой, сожительство с испытуемыми, особенно после пары сеансов в стендовом кресле, было сродни скотоложству или забавам с надувной куклой… «Двенадцать… одиннадцать… десять…» Полковник Черных положил правую руку на верньер регулятора мощности излучения. Указательный палец левой застыл над клавишей «Ввод» стандартной компьютерной клавиатуры, которая здесь выполняла не вполне стандартные функции. Взгляд из-под очков привычно просканировал шкалы многочисленных приборов и датчиков и вернулся к монитору. По губам полковника Смерть скользнуло кривое и бледное подобие улыбки.

– Вы к нему явно благоволите, коллега, – заметил он.

– Просто пытаюсь сэкономить материал, – возразил Сидоркин. – Если нам все-таки удастся удержать фокус, никто не пострадает. Двести девяносто пятому, как обычно, ничего не сделается, а остальных просто не заденет.

– Боюсь, в нашем с вами случае нулевой эффект не может считаться положительным результатом, – сухо проговорил Черных.

– Если эффект будет нулевым, мы просто сместим фокус на соседа, – заявил подполковник, тихонечко, по миллиметру, двигая перекрестие то вправо, то влево. – А впрочем, как прикажете.

«Восемь… семь… шесть…»

– А знаете, – сказал вдруг Сидоркин, – я вспомнил.

– Поехали! – громко воскликнул двести девяносто пятый и помахал рукой – вернее, только кистью, поскольку предплечье было надежно прикреплено к массивному подлокотнику толстым широким ремнем из сыромятной кожи.

– Вот веселая сволочь, – усмехнулся подполковник. – Так передвинуть фокус?

– Оставьте, как есть, – сквозь зубы процедил Черных. Он вцепился в регулятор мощности с такой силой, что побелели суставы пальцев. – Я тебе устрою полет в космос, скотина!

Сидоркин проглотил насмешливую улыбку, которая могла окончательно взбесить и без того пребывающего не в лучшем расположении духа начальника. Конечно, двести девяносто пятый был наглец, каких поискать, да и пародия на первого космонавта получилась дурацкая – лысый клоун напоминал Юрия Гагарина ничуть не больше, чем тестовая камера лаборатории кабину космического корабля «Восток», – но полковник Смерть злился не поэтому. Предназначенный для фокусировки психотропного излучения прибор, который они испытывали в данный момент, был детищем доктора Черных – детищем, увы, мертворожденным, упорно отказывающимся работать, несмотря на все вносимые в конструкцию по ходу испытаний изменения и улучшения. Как и Сидоркин, в глубине души Черных был уверен, что и на этот раз у них ничего не выйдет, и на его месте подполковник, верно, вел бы себя точно так же, если не хуже.

Кроме того, Черных, несомненно, знал, как его называют за глаза и кто наградил его этим прозвищем, похожим на имя злодея из старого американского комикса.

«Три… два… один…»

– Разряд! – резко произнес Черных и сам выполнил свою команду, с силой ударив по клавише ввода.

Изображение на мониторах дрогнуло, исказилось, пошло косыми полосами и пропало окончательно, сменившись черно-белой метелью сплошных помех, динамики астматически захрипели.

– Так что вы вспомнили, коллега? – инспектируя взглядом шкалы и датчики, рассеянно спросил полковник.

– Я сообразил, на что он смотрит, – ответил Сидоркин.

– Кто?

– Ноль-два девяносто пятый.

– И на что же?

– Там, под самым потолком, проходит вентиляционная труба, такая же, как здесь.

Черных обернулся и посмотрел на тянущийся вдоль правой стены лаборатории жестяной короб, в котором негромко гудел нагнетаемый мощными вентиляторами воздух. Оцинкованный короб имел весьма внушительные размеры: не слишком тучный человек запросто мог проползти по нему если не на четвереньках, то, как минимум, по-пластунски.

– Ну и что? – равнодушно спросил Черных, потихонечку вращая рубчатое колесико верньера.

– Я, кажется, понял, почему он улыбается, чему он так рад, – сказал Сидоркин. – Вы знаете, он любит поболтать. Однажды, в самом начале своего пребывания здесь, он проговорился, что раньше был инженером и специализировался как раз на системах принудительной вентиляции. Я об этом благополучно забыл, а теперь вот посмотрел на его оскал и вдруг вспомнил…

– Ну и… А впрочем, вы, пожалуй, правы. Когда закончим, надо будет устроить этому умнику интервью с начальником режима. Конечно, предотвращение побегов – не наша забота, а его. Но, если произойдет чудо и ваш протеже действительно изловчится уползти от нас через вентиляцию, плохо будет не только и не столько начальнику режима, сколько нам с вами, коллега. Так что осенило вас действительно вовремя… Что вы так смотрите?

Сидоркин, спохватившись, напустил на себя индифферентный вид и сосредоточил внимание на экране, где по-прежнему бушевала черно-белая вьюга.

– Мощность, – глядя прямо перед собой, ответил он на вопрос шефа. – Зашкаливает, Валерий Игоревич. Не многовато?

– Надо же как-то сдвигать все это с мертвой точки! – с досадой откликнулся Черных и вздохнул. – Но вы и на этот раз правы, Петр Фомич. Я действительно слегка увлекся. Не хватало в придачу ко всем прелестям жизни еще и генератор спалить… Пожалуй, на сегодня достаточно, как вы полагаете?

Сидоркин промолчал, поскольку вопрос был явно риторический. Черных плавно убавил мощность до нуля и нажатием клавиши «Escape» отключил генератор. Динамики перестали хрипеть и кашлять, на экраны скачком вернулось изображение, дрогнуло пару раз и стабилизировалось.

Черных посмотрел на лабораторный хронометр.

– Эксперимент длился три минуты двадцать восемь секунд и завершился в двенадцать ноль-семь по московскому времени, – продиктовал он в микрофон звукозаписывающего устройства.

«Как обычно, ничем», – про себя добавил Сидоркин, глядя на экран.

На экране все и впрямь было как обычно. Трое испытуемых по инерции злобно скалили зубы и тихонько рычали, глядя прямо перед собой пустыми, мертвыми глазами; второй справа обмяк в кресле, не подавая признаков жизни, а краснорожий бомж из последней партии конвульсивно бился и извивался в ремнях, как огнетушитель, извергая изо рта белую пену. Его вытаращенные глаза с закатившимися под лоб зрачками тоже были сплошь белые, как пара мраморных шариков. Лишь двести девяносто пятый сидел как ни в чем не бывало, привольно развалившись (разумеется, настолько, насколько это позволяла конструкция кресла и привязные ремни) и растянув в улыбке широкий рот с мелкими желтыми зубами.

– Результат отрицательный, – продолжал наговаривать на цифровой носитель привычный текст полковник Черных. – Удержать фокусировку не удалось. Приступаем к обработке данных. «Если она вообще была, твоя фокусировка», – подумал Сидоркин. Он вдруг заметил, что двести девяносто пятый не моргает, и посмотрел на вспомогательный монитор, куда выводилась информация о состоянии испытуемых. Прибор бесстрастно засвидетельствовал, что у объекта номер БЗ/7-0295 отсутствует пульс.

– Двести девяносто пятый остыл, – сказал он.

Ему было немного грустно, как будто у него и впрямь скончался любимый хомячок или попугайчик. А с другой стороны, смерть лысого уникума избавляла от необходимости общаться с начальником режима полковником Маковским, которого Сидоркин заочно искренне ненавидел и, откровенно говоря, побаивался. Да и сам двести девяносто пятый, что ни говори, отмучился. Интересно, как его звали?

– Да, действительно, – под жужжание электромоторов и тяжелый рокот отъезжающей в сторону свинцовой шторы с нотками изумления в голосе согласился Черных. – Надо же, и его в конце концов проняло! А я уже начал подозревать, что вербовщики по ошибке подсунули нам самого Кощея Бессмертного… Двести девяносто пятого на вскрытие, – сказал он в микрофон, и его усиленный динамиками голос гулко прокатился по лаборатории. – Остальных как обычно, согласно внутреннему распорядку.

Сидоркин отключил следящую и записывающую аппаратуру. Сквозь открывшееся смотровое окно было видно, как в тестовую камеру, толкая перед собой хирургические каталки, вошли санитары.

– Вот нам и представился случай посмотреть, что за чудеса таятся внутри этой лысой матрешки, – сказал Черных, наблюдая, как они перекладывают на каталку безвольно обмякший труп двести девяносто пятого. – А вдруг вы опять правы и он даст нам разгадку?

– Хотелось бы верить, – вздохнул подполковник Сидоркин и, приподнявшись, задернул белую занавеску на смотровом окне.

* * *

Бородин не солгал, по крайней мере, в одном: дом и вправду был хорош. Добротный, просторный, с высоким крыльцом и резными наличниками, он стоял посреди широкого и ровного, поросшего шелковистой травой двора, и ветви старой березы с негромким шелестом ласково касались его крытой новеньким, еще не успевшим потемнеть шифером крыши.

Выйдя из машины, Борис Иванович осмотрелся и одобрительно кивнул.

– Хорош, – сказал он выбирающемуся из «форда» Бородину. – Ей-богу, хорош! Даже завидно. Не дом, а прямо царские хоромы!

– Ну я же говорил, – с обидой в голосе откликнулся Алексей Иванович. Его холеное, слегка напоминающее мордочку молочного поросенка лицо и шикарный костюм пребывали в полном порядке, но двигался он осторожно и замедленно, будто через силу, и постоянно морщился, словно от боли. – Разве я стал бы обманывать!

– Меня? Вряд ли, – согласился Рублев, внимательно разглядывая траву под ногами, по которой явно никто не ходил уже несколько дней, а может быть, и недель.

– А кого? – плаксиво возмутился Бородин. – Вашего приятеля? Да у меня бы просто рука не поднялась! Защитник Отечества, воин-интернационалист, инвалид… Как можно?! Да я к нему со всей душой!..

– С душой – это хорошо, – мрачновато одобрил Борис Иванович. – Тогда чего ты ноешь? Ехать не хотел… Думал, мне дом не понравится? Напрасно. Отличный дом! И место отличное, но дом – это что-то. Сам о таком тереме давно мечтаю. Ладно, пойдем глянем, кто в теремочке живет.

Бородин, и раньше не излучавший радости, заметно погрустнел.

– Вы идите, – сказал он, – а я вас здесь подожду. Что-то мне нехорошо.

– Болит? – сочувственно, с полным пониманием спросил Борис Иванович. – Ничего, это пройдет. При ушибах движение – лучшее лекарство. Расхаживаться надо, прогревать мышцы, чтобы кровь активнее циркулировала. А столбом на одном месте стоять в таких случаях – хуже не придумаешь. Застоишься, затечешь весь, как отсиженная нога, а потом повернешься как-нибудь неловко, и готов перелом. И хорошо, если закрытый.

– Не хотелось бы мешать вашей встрече, – сделал последнюю попытку избежать неизбежного неприятно впечатленный его сочувственной по форме, но угрожающей по содержанию речью Бородин.

– А ты не помешаешь, – крепко беря его за рукав и увлекая в сторону крыльца, заверил Борис Иванович. – Ты же с ним, как я понимаю, подружился. А друг моего друга – мой друг. По свойству транзитивности, как математики говорят. Посидим, выпьем, потолкуем за жизнь…

Втащив вяло упирающегося риелтора на крыльцо, он постучал в дверь. Стучал он, как все нормальные люди, костяшками пальцев, но звук получился такой, словно кто-то выбил по сосновой доске лихую барабанную дробь увесистым молотком.

Дом ответил на стук мертвой, нежилой тишиной, лишь с верхушки березы сорвалась и, издав на прощанье сердитый скрипучий крик, хлопая крыльями, улетела в сторону леса напуганная вторжением чужаков сорока. Рублев снова постучал и снова не получил ответа.

– Уснул, что ли? – благодушно предположил он, сверху вниз многозначительно глядя на своего спутника и многообещающе шевеля усами.

– А может, вышел, – предложил свой вариант Бородин. – На речку ушел рыбачить. Или в магазин. Да мало ли куда!.. День на дворе, погода отличная, чего дома-то сидеть!

– Трава во дворе нехожена, – заметил Борис Иванович. – Ладно, к воротам при желании можно и месяц не подходить, в сарай за дровами тоже не надо – лето… Ну а в сортир?

– Не пойму, чего вы от меня хотите? – опять обиделся Бородин, с тоской озираясь по сторонам в поисках выхода, которого не существовало. – Кто я ему – сват, брат, нянька? Он передо мной не отчитывается. Может, он уже третью неделю сидит в каком-нибудь Монте-Карло и в ус не дует. Денег у него теперь куры не клюют, так что очень даже запросто…

– Да, – покладисто согласился Борис Иванович, по-прежнему придерживая его за рукав, – красиво жить не запретишь, особенно если финансы позволяют. Ну а нам-то с тобой что теперь делать? Нельзя же, в самом деле, век гадать что да как, на крылечке стоя!

– Нельзя, – сказал Бородин. – Я же говорю, зря ехали.

– Надо бы как-то в дом попасть, – пропустив последнее замечание мимо ушей, гнул свою линию Рублев. – Если спит, будить не станем – посидим тихонечко, чайку попьем. Если отлучился – подождем часок-другой. Но нельзя же вот так, ничего не узнав, оглобли заворачивать! А вдруг он ненароком в подпол свалился и даже на помощь позвать не может? Хороши же мы будем, если бросим защитника Отечества, воина-интернационалиста в таком аховом положении! – Что же вы предлагаете – дверь ломать?

– Ломать, конечно, нехорошо. Лучше бы, конечно, ключом… У тебя, случайно, не завалялся?

– Да откуда?! – возмутился Бородин.

– А ты поищи, – посоветовал Борис Иванович. – Чем черт не шутит – а вдруг?..

– Да не стану я ничего искать! По-вашему, я не знаю, что у меня в карманах есть, а чего нет?

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Борис Иванович. Бородин покосился на него с недоверием и надеждой, а он невозмутимо продолжал: – Ты про закон всемирного тяготения слышал? Он гласит, что если взять человека за ноги и хорошенько потрясти, то все, что есть у него в карманах, вывалится и упадет на землю. Не полетит вверх или, скажем, в стороны, а вот именно упадет. С ускорением в девять и восемь десятых метра на секунду в квадрате. А если потом разжать руки, человек тоже упадет и треснется своей упрямой башкой все об ту же землю. И с тем же ускорением. Так мне в школе объяснили. Правда, проверить это на практике я до сих пор как-то не собрался. Вот стою теперь и думаю: может, зря? Может, врут все про это самое тяготение? Ты как думаешь, человече?

«Человече» скривился, но перестал спорить и с огромной неохотой принялся рыться в карманах. Он предавался этому занятию довольно долго, как будто карманов в его костюме насчитывалось не меньше сотни и они были до отказа набиты всякой всячиной. Борис Иванович терпеливо ждал, поглядывая по сторонам и жуя сорванную во дворе травинку. Потом он демонстративно посмотрел на часы, и Бородин, поняв намек, вынул из кармана увесистую связку ключей.

– Может, из этих какой-нибудь подойдет, – неуверенно предположил он.

Рублев промолчал, языком передвинув травинку из правого уголка рта в левый.

Бородин принялся мучительно долго бренчать и царапать металлом о металл, один за другим пробуя ключи из кажущейся бесконечной связки. Борис Иванович ждал. Наконец Бородин отступил от двери и развел руками.

– Не подходит? – сочувственно спросил Рублев.

– Ни один не подходит, – подтвердил Алексей Иванович. – Я же говорил…

– Дай-ка, – потребовал Борис и, раньше чем Бородин успел опомниться, отобрал у него связку. Он быстро перебрал ключи, поглядывая то на них, то на замочную скважину, выбрал подходящий по конфигурации, вставил в замок и дважды повернул против часовой стрелки. – И чему вас только в школе учат? – притворно изумился он, распахивая дверь. – Прошу!

Данное приглашение сопровождалось совершенно неожиданной и весьма энергичной затрещиной, которая неумолимо и стремительно швырнула Алексея Ивановича Бородина в пахнущий сосновыми досками прохладный полумрак сеней. Он остановился, налетев на бревенчатую стену; почти в то же мгновение сильная рука сгребла его за шиворот, бесцеремонно развернула в нужную сторону и придала очередное ускорение. Алексей Иванович и охнуть не успел, как очутился на полу, почти на том же самом месте, где чуть меньше месяца назад лежал сбитый с ног лошадиной дозой психотропного препарата Сергей Казаков.

«Вот и познакомились», – подумал он, вспомнив, как бывший десантник обещал свести его с мировым мужиком – своим батальонным командиром. В силу весьма уважительных причин выполнить свое обещание Казаков так и не смог, но пресловутый комбат сделал это за него, самостоятельно отыскав Алексея Ивановича и сведя с ним знакомство куда более близкое, чем то, что было ему обещано. На поверку этот комбат оказался вовсе не тем добродушным и толстопузым мешком дерьма, каким представлял его Алексей Бородин: нрав у него был крутой, рука тяжелая, а главное, соображал он гораздо лучше, чем полагается отставному солдафону, у которого в мозгу всего одна извилина, да и та – след от околыша.

– Не перестанешь врать – покалечу, – пообещал Рублев, переступая порог комнаты. И Алексей Иванович, как и Николай Гаврилович Ездовой за несколько часов до этого, ни на мгновение не усомнился, что данная угроза – не просто фигура речи: этот, если обещал покалечить, покалечит обязательно. – Да, ничего домишко, – продолжал Комбат, озираясь по сторонам. – Чистенько, аккуратно. Только как-то неуютно. Вроде тут никто и не живет… И вещей хозяйских что-то не видать… Что бы это могло значить, а?

Он подошел к дверям спальни и заглянул туда, перешагнув при этом через Бородина, как через случайно очутившийся на дороге неживой предмет. Алексей Иванович опять живо припомнил сцену вербовки Казакова, и ему подумалось, что все это может кончиться даже хуже, чем могло показаться вначале. – Откуда я знаю, что это значит? – с трудом приняв сидячее положение, болезненно прокряхтел он. – Может, ваш приятель за это время пять раз перепродал дом и укатил в теплые края. Никто ему этого не запрещал, и отчитываться передо мной он не обязан. Кто-нибудь купил этот дом – например, под дачу, потому здесь никто постоянно и не живет. Вот приедут сейчас хозяева, а мы с вами тут расположились, как у себя в гостиной…

– А мы извинимся, объясним, как сюда попали. Заодно и ключ вернем, а то, согласись, таскать в кармане ключ от чужого дома – это как-то некрасиво, – сказал Борис Иванович. Он подошел к печке, заглянул в под и поворошил кончиком кочерги невесомый белесый пепел. Бородин подумал, не хватить ли его по макушке тяжелым табуретом, пока он стоит спиной, но отказался от этой затеи: батальонный командир Казакова выглядел как человек, о голову которого можно без малейшего ущерба для его здоровья ломать кирпичи и гнуть стальные ломы. – Ну, чего расселся? – продолжал Рублев, вернувшись из короткой экскурсии на кухню. – Вставай, поехали.

– Куда?

– Да уж, конечно, не в Москву. Поговорим с соседями, в администрацию наведаемся, наведем справки. Это ж не котенок, а дом, объект недвижимости! Его просто так, без бумажной волокиты, не продашь. Да кому я объясняю, ты ж на этом деле собаку съел! Ну, вставай, вставай, хватит загорать, не на пляже. Помочь тебе?

– Нет уж, спасибо, я как-нибудь сам, – поспешно отверг предложение Комбата Бородин, который уже был по горло сыт его «помощью».

Он торопливо завозился на полу и встал, с трудом подавив болезненный стон: досталось ему крепко, и, судя по всему, это было еще далеко не все.

– Не понимаю, что ты так волнуешься, – говорил Борис Иванович, запирая дом. – Ты же ни в чем не виноват, правильно? А раз не виноват, то и бояться нечего. Я же не маньяк какой-нибудь, не охотник на риелторов, я просто за приятеля волнуюсь. Ты же знаешь, пил он сильно, а пьяного только ленивый не обидит. Вот я и беспокоюсь. Буду искать, пока не найду, но уже, конечно, сам, без тебя. Сейчас придем в здешнюю администрацию, там нам скажут: да, мол, был у нас такой московский гость, регистрировал право собственности. Пожил недельку, заскучал, продал дом и уехал. Может, даже адрес его новый дадут. И все! Я перед тобой извинюсь, компенсирую моральный и физический вред, отвезу домой, и больше ты меня не увидишь…

Продолжая многословно сетовать на Казакова, который вдруг, ни с того ни с сего начал внезапно и непредсказуемо менять место жительства, не ставя об этом в известность никого, даже старых фронтовых друзей, он подергал дверную ручку, сунул ключи в карман пиджака Алексея Ивановича и, как прежде, почти волоком, как малыша, не желающего идти в детский сад, за руку потащил Бородина к машине.

Его исполненные миролюбия речи Алексея Ивановича ничуть не успокоили: он-то знал, что влип, да так, что хуже некуда. Продолжительный срок тюремного заключения в этой ситуации представлялся не столько карой за совершенные грехи, сколько спасительной лазейкой, воспользоваться которой Бородин, честно говоря, уже почти не надеялся. О побеге нечего было и мечтать: основательно, без спешки обработанное пудовыми кулачищами тело ныло, как один сплошной ушиб, а шедший рядом мучитель двигался с плавной грацией крупного хищника, способного в три прыжка настигнуть и завалить даже самую быстроногую дичь. Спасти Алексея Ивановича могла только умелая ложь, но и на это было мало надежды: чертов отставник ничему не верил на слово и во всем хотел убедиться лично, своими собственными глазами. На документы с печатями и подписями ему было плевать так же, как и на самые многословные уверения; он допускал, что его приятель мог переехать в загородный дом, но желал лично побывать в этом доме и собственноручно проверить у приятеля пульс. И желания его высказывались в форме, заведомо исключающей возможность отказа…

«Пропал, как есть пропал», – подумал Бородин, и ему захотелось сию же минуту прямо тут на месте мгновенно и безболезненно умереть от внезапной остановки сердца.

Примерно через полтора часа, когда Борис Рублев, пункт за пунктом осуществив свою нехитрую программу поисков, вывел машину за деревенскую околицу, сердце Алексея Ивановича Бородина, как назло, все еще продолжало биться. Правда, назвать его работу нормальной не повернулся бы язык даже у председателя призывной комиссии: оно то частило, то испуганно замирало, то вдруг принималось тяжело, как гидравлический молот, бухать где-то у самого горла.

Проезжая мимо стоящего на отшибе за крепким тесовым забором дома с резными наличниками, Комбат даже не посмотрел в ту сторону. С того момента, как они сели в машину около здания местной администрации и отправились в обратный путь, он не проронил ни словечка. Алексей Иванович тоже помалкивал: все, что он мог сказать, уже было сказано. Он сказал, что недоумение соседей и представителей местной власти по поводу какого-то Казакова, которого никто из них в глаза не видел, может объясняться тысячей причин, не имеющих ни малейшего отношения к нему, Алексею Бородину. Казаков мог куда-то уехать, никого не поставив в известность и даже не потрудившись зарегистрировать у главы администрации сделку купли-продажи: чего там, еще успеется, жизнь-то длинная! И что с того, что его не может вспомнить никто из соседей? Он уехал из города в поисках покоя и тишины, а вовсе не новых знакомых и собутыльников. С ним мог произойти несчастный случай во время рыбалки; в конце-то концов, он мог случайно в нетрезвом виде похвастаться вырученными от продажи московской квартиры деньгами, и это стало последней ошибкой в его короткой, но нелегкой жизни. По здешним меркам обладатель такой суммы может смело называться олигархом; за такие деньги его запросто могли убить, а теперь вся деревня только руками разводит: что вы, какой еще москвич? Что вы хотите, круговая порука…

Комбат выслушал все эти и многие другие соображения молча, ни единым словом или жестом не выразив своего к ним отношения. Он выглядел слегка угрюмым, что было вполне объяснимо, но абсолютно спокойным. Он не задавал вопросов, не делал скептических замечаний, не грозился и не размахивал руками-кувалдами – он просто вел машину и молчал, пристально глядя на дорогу прищуренными темными глазами.

Над темной полоской уже недалекого леса повис малиновый шар заходящего солнца, сжатое поле в его лучах приобрело благородный розовато-золотистый оттенок слегка потускневшей меди, а во впадинах залегли сиреневые вечерние тени. Машину немилосердно трясло на родимой российской «щебенке с гребенкой», за ней, клубясь и завиваясь штопором, тянулся длинный, постепенно рассеивающийся и оседающий на стерню хвост пыли. Оконное стекло со стороны водителя было опущено до упора, в салон врывался тугой, теплый, пахнущий полем, солнцем и пылью ветер. Пылинки танцевали под ветровым стеклом, то и дело вспыхивая в солнечных лучах, как крупицы золотого песка или медные опилки. Слева мелькнул побитый ржавчиной и, кажется, даже простреленный навылет дорожный знак с перечеркнутым косой красной полосой названием деревни. Сразу за знаком дорогу с обеих сторон обступили кусты. Они становились все выше, вскоре среди них замелькали розовые от заката стволы молодых берез, а потом на заднем плане мрачными колоннами воздвиглись темные вековые ели. Дорога нырнула в лес, щебенка кончилась; ухабов и рытвин стало больше, зато тряска почти прекратилась: машина мягко перекатывалась с ухаба на ухаб, ныряла в рытвины и снова выбиралась наверх, как лодка на океанской мертвой зыби. Дорога была затейливо разрисована полосами и пятнами золотисто-оранжевого света и глубокой синеватой тени, низкое солнце короткими алыми вспышками било прямо в глаза. Сквозь пыльное, покрытое разводами и пятнами от разбившейся вдребезги мошкары ветровое стекло почти ничего не было видно, и Рублев повел машину медленнее, высунув в окно голову и левый локоть. Сейчас он был до смешного похож на одного из тех чудаков, что, проезжая на автомобиле через лес, на ходу высматривают среди травы и листьев грибы.

Дорога, без видимой необходимости петляя и извиваясь среди деревьев, вскарабкалась на высокий, поросший корабельными соснами песчаный бугор и, почти никуда не сворачивая, потянулась по гребню. Справа сквозь частокол деревьев заблестело темное, прихотливо искривленное зеркало реки, а слева вдруг открылся неглубокий, с довольно крутыми склонами овражек. На его противоположной стороне темнела густой августовской зеленью пушистая с виду, а на деле колючая, непролазная поросль молодого ельника, кое-где прошитая белыми стежками тонких березовых стволов. Рублев вдруг остановил машину, выключил двигатель и с треском затянул ручной тормоз.

– Выходи, – приказал он, впервые за последние полчаса нарушив тягостное молчание.

– Куда? – не двигаясь с места, спросил Бородин. Он догадывался куда.

– Наружу, – пояснил Борис Иванович и, грубо отодвинув его локтем, открыл отделение для перчаток.

Никаких перчаток внутри, естественно, не обнаружилось. Там лежало руководство по эксплуатации автомобиля, налобный фонарик на эластичной ленте и скомканная тряпка милой сердцу россиянина камуфляжной расцветки. Поверх нее, тускло отсвечивая вороненым металлом, лежал пистолет. Чувствуя, как тело становится легким, почти невесомым от мощного выброса адреналина, Алексей Бородин мысленно проклял себя за непроходимую тупость. Оказывается, все это время рядом, почти у него на коленях, лежал верный шанс не только спастись, но и навсегда спрятать концы в воду. Но откуда ему было об этом знать?! Кроме того, он не без оснований подозревал, что малейшая попытка завладеть оружием, не говоря уж о том, чтобы им воспользоваться, закончилась бы для него переломом руки – и, вполне возможно, не одной.

Сейчас же выяснилось, что он совершенно напрасно обозвал себя тупицей: пистолет, оказывается, был не заряжен. Рублев вынул из кармана обойму, деловито загнал ее в рукоятку и хмуро поинтересовался:

– Я долго буду ждать? На выход!

– Зачем?

– Затем. Убивать тебя буду. Давай шевелись, обивку пачкать неохота!

Алексей Бородин сам не понял, как очутился снаружи. Он не собирался подчиняться приказам этого усатого костолома и покорно, как скотина, идти на убой. Напротив, он намеревался обеими руками вцепиться в сиденье и отбиваться до последнего: хочешь стрелять – стреляй, пачкай свою драгоценную обивку, а я тебе в этом деле не помощник!

Тело, однако, распорядилось по-своему, и его было нетрудно понять: оно хотело жить во что бы то ни стало, и доводы типа «лучше умереть стоя, чем жить на коленях» на него не действовали. Оно было готово подчиниться любому приказу и охотно прошлось бы к месту расстрела хоть на ушах, хоть на бровях, лишь бы выиграть, выторговать, вымолить у палача лишнюю минуту жизни.

Рублев открыл багажник, достал оттуда саперную лопатку в брезентовом чехле, снял чехол и протянул лопатку Алексею Ивановичу.

– А это зачем? – спросил тот, чтобы немного потянуть время.

– Копать, – озвучил Рублев вполне очевидный ответ. – Нас видели вместе, – довольно любезно и с большой охотой пояснил он, – а я этим летом от милиции уже набегался, надоело до смерти. Ну, что встал? Кругом, шагом – марш!

И снова тело повиновалось приказу раньше, чем Алексей Иванович успел сформулировать и озвучить свой протест: мне все равно помирать, а остальное – твои проблемы, так что, если хочешь, копай сам, а не хочешь – засунь эту лопату себе в ж… и сам отправляйся по тому же маршруту!

Он покорно двинулся к оврагу, неся лопату в опущенной руке, огибая кусты и уклоняясь от колючих лап молодых сосенок. Задевая отполированным прикосновениями земли лезвием тонкие ветки, лопата издавала тихий похоронный звон. За спиной мягко стукнула, закрывшись, крышка багажника, а мгновением позже послышались шаги. Рублев ступал тяжело, уверенно, хотя Алексей Иванович почему-то не сомневался в том, что в случае необходимости этот здоровяк может красться легко и беззвучно, как огромный кот.

Когда-то в его квартире жила старая кошка. Как и все представители своего семейства, она перемещалась из комнаты в комнату абсолютно бесшумно, но порой, демонстрируя дурное или, напротив, приподнятое настроение, давала себе волю и топотала, как целый табун лошадей. Она дожила до двадцати лет и умерла легко, без мучений. Двадцать лет для кота – почти абсолютный рекорд долгожительства, и Алексей Иванович с учетом обстоятельств вряд ли мог рассчитывать побить этот рекорд в своей, так сказать, весовой категории.

Пробившийся сквозь крону старой сосны закатный луч кольнул правый глаз. Бородин повернул голову и, щурясь, посмотрел на солнце, подумав, что, вполне возможно, видит его в последний раз.

– Прощай, солнце, как говорил капитан Немо, – будто подслушав его мысли, с мрачной насмешкой произнес Рублев.

Слова сопровождались металлическим щелчком затвора. Ноги у Бородина вдруг подкосились, он упал на колени, выронив лопату.

– Нет, – прохрипел он мгновенно пересохшим ртом, не смея обернуться, – не надо. Нет!

Его мягко, но сильно толкнули между лопаток – кажется, ногой, – и он, треща подлеском и гнилыми сучьями, покатился по склону оврага. Следом полетела лопата.

– Копай, гнида, – сказал сверху Рублев. – И не халтурь, для себя стараешься. Поработаешь напоследок, как нормальный человек – честно, своими руками. Чем глубже выкопаешь, тем меньше шансов, что собаки до твоих косточек доберутся. Зато место какое, ты посмотри! Сам бы тут лежал, да дела не отпускают. Тут тебе и елочки пушистые, и березки шумят, и простор, и по могилке твоей ногами топтаться некому… Парадиз!

Не пытаясь подняться, Бородин тяжело перекатился на живот и уткнулся лицом в подушку прелой прошлогодней листвы, вдыхая пополам с сухой пылью ее грибной, немного затхлый запах.

– За что? – чувствуя, как по щекам неудержимо струится что-то горячее и влажное, почти прорыдал он. – Что я вам сделал?!

– А то ты не знаешь, – послышался сверху презрительный голос Рублева. – За Серегу Казакова, за что же еще! Что же ты думал, приятель, – что навешаешь мне лапши на уши, сунешь под нос бумажку с липовой печатью, и все шито-крыто? Нет, браток, не на такого напал! Я, чтоб ты знал, двадцать лет в армии отслужил, да не в штабе, а бок о бок с личным составом. А хитрее русского солдата только русская баба, да и то не каждая. Поэтому субчиков вроде тебя я за километр насквозь вижу. Ухайдакал ведь ты моего Серегу – один ли, с дружками ли, но ухайдакал. А теперь спрашиваешь за что… Да ты копай, копай, чего разлегся? Ты меня не зли, я ведь могу убить и не сразу, а постепенно. Чтоб ты, стало быть, успел вволю насладиться процессом… С тебя ведь, по грехам твоим, с живого шкуру содрать и на кол посадить, и то, поди, мало будет!

Бородин вдруг рывком поднялся на колени, ударил себя в грудь исцарапанными, испачканными землей и мелкой лесной трухой кулаками и рванул на себе рубашку, с треском отрывая пуговицы.

– Нет! – истерично, сквозь слезы, выкрикнул он. – Да нет же, нет!!! Вы все не так поняли, это неправда, клянусь! Я никого не убивал, честное слово!

– Ты еще скажи «честное риелторское», – посоветовал Рублев и присел на корточки на краю оврага, свесив между колен руки, в одной из которых опасно поблескивал пистолет. – Так я тебе и поверил. Честный риелтор – то же самое, что честный политик. Есть еще такое мудреное слово, означает совмещение несовместимых понятий… как бишь его? Катахреза, что ли. А в народе говорят проще: единожды солгавши, кто тебе поверит?

– Вы не понимаете! – Бородин истерично рассмеялся, всхлипнул и провел по лицу ладонями, размазывая смешанную со слезами грязь. – Ты же ни черта не понимаешь, вояка! Тебе бы только кого-нибудь шлепнуть, отвести душу. У тебя ведь и в мыслях нет, что я тебе могу пригодиться! Единственный человек на всем белом свете, который может тебе помочь, – вот он, перед тобой! А ты говоришь – копай… Стреляй, если тебе неймется!

Он снова рванул на себе рубаху, разодрав ее до самого низа и обнажив поросшую рыжеватой шерстью грудь и дряблый белый живот, поверх которых болтался галстук, смотревшийся на фоне голого тела дико и неуместно.

Борис Иванович задумчиво почесал переносицу стволом пистолета, стараясь ничем не показать, что рассчитывал именно на такое развитие событий.

– Ума не приложу, на что ты мне можешь пригодиться, – заявил он. – Человечину я не ем, недвижимостью не торгую, по дому сам управляюсь, без дворецкого…

– Ты дурак, – сообщил, стоя на коленях на дне оврага, Бородин. Он снова всхлипнул и утер нос рукавом дорогого, лопнувшего по всем швам пиджака. – Его никто не убивал, он, скорее всего, до сих пор жив, и его, наверное, еще можно спасти… Да что я говорю – наверное! Наверняка можно!

– Ну, и где же он? В какую психушку вы его упрятали?

– Не знаю, где это, но это наверняка не психушка, – с уверенностью произнес Бородин. Голос его немного окреп, он даже сменил позу, встав уже не на оба, а на одно колено. – Я не говорю, что это будет просто, – торопливо добавил он, заметив легкое движение пистолетного ствола, – но попытаться можно. Я расскажу все, что знаю. А ты обещай, что сохранишь мне жизнь.

– Ни хрена я тебе не стану обещать, – возразил Борис Иванович. – Ты просто имей в виду, что жив, пока говоришь и пока мне интересно тебя слушать. А там видно будет – сам понимаешь, в зависимости от того, что ты мне расскажешь… И ты все-таки копай. Копай-копай! Копай и рассказывай, рассказывай и копай. Труд облагораживает – слыхал? Вот и облагораживайся, пока есть такая возможность. Да и яма еще вполне может пригодиться, не забывай.

– Тьфу, баран! Здесь тебе не армия! Я с тобой о серьезных вещах говорю, а ты…

Не вставая с корточек, Рублев лениво поднял пистолет и спустил курок. В сумеречной предвечерней тишине засыпающего леса сухо треснул выстрел, пуля коротко просвистела высоко над головой Бородина и с тупым звуком влепилась в сосновый ствол на той стороне оврага. Мигом растеряв остатки своей не к месту и не ко времени вернувшейся смелости, Алексей Иванович схватил лопату и начал торопливо и неумело ковырять ею присыпанный слежавшейся листвой и хвоей песок у себя под ногами. Парализованный ужасом мозг практически отключился – весь, за исключением двух небольших участков, один из которых руководил действиями сжимавших черенок саперной лопатки рук, а другой ведал устной речью.

– Есть один человек, – в такт ударам лопаты заговорил Алексей Иванович, понемногу входя в забытый ритм незатейливой земляной работы. – Зовут Андреем Константиновичем, фамилии не знаю…

Борис Иванович поставил на предохранитель и спрятал в карман пистолет, а потом уселся на краю оврага по-турецки, закурил и стал слушать, стараясь не пропустить ни единого слова.

Глава 9

Часа через два или два с половиной после обеда Сергея вывели на работу. Он не имел ничего против уборки помещений или даже перетаскивания мешков с цементом: как-никак, это было намного веселее, чем лежать на койке в своей одиночной камере и смотреть в стену. Кроме того, работа позволяла немного размяться: находясь у себя в одиночке, Сергей даже не делал зарядку из опасения, что за ним наблюдает любопытный глаз припрятанной где-нибудь в вентиляционной отдушине следящей камеры. В принципе, поддерживать себя в нормальной физической форме ему никто не запрещал, но в запретах не было нужды: подавляющее большинство здешних, одетых в серые робы с порядковыми номерами постояльцев стали бы приседать и отжиматься от пола, только получив прямой приказ. Но уж тогда эти ребята приседали бы и отжимались, пока их не остановят, – до полного изнеможения, а то и до летального исхода.

Исключения из общего правила можно было пересчитать по пальцам одной руки, но с ними со всеми, кроме легендарного двести девяносто пятого, Захара Токмакова, Сергею было решительно не о чем разговаривать. Их мозги выжег не аппарат «доктора Смерть», как называл главного здешнего упыря неугомонный Захар, а употребляемый внутрь одеколон, и людьми они перестали быть намного раньше, чем угодили сюда. Лица у них были обрюзгшие, глаза пустые, и отличить их от прочих «объектов» можно было разве что по вялой жестикуляции и мимике (у тех, кто «выгорел» в стендовом кресле, и то и другое практически отсутствовало) да еще по немногочисленным, преимущественно матерным репликам, отпускаемым по мере необходимости. У Сергея вставали волосы дыбом, когда он думал о том, что еще совсем недавно твердой, решительной походкой двигался по пути, ведущему именно к такому состоянию. Впрочем, всем им здесь был уготован один и тот же конец, и, чтобы его не торопить, следовало как можно меньше выделяться из общей серой – в данном случае серой в прямом смысле слова, от цвета одежды до оттенка кожи – массы.

Только Захар Токмаков мог позволить себе не прятаться, сыпать направо и налево шуточками и даже пререкаться с охраной. Он был уникум, не подверженный воздействию психотропного излучения, и на этом основании его берегли как зеницу ока и баловали, как поселившуюся под плинтусом в лаборатории, где разводят чумные бактерии, обычную, не лабораторную, серую мышь. Максимум, что ему могло грозить, это пара синяков да хороший электрошок – болезненный, но строго дозированный, чтобы, упаси боже, не повредить драгоценный, обладающий уникальными защитными свойствами организм.

Сергей Казаков уникумом не был. Он уже провел в стендовом кресле три мучительных сеанса, о которых у него сохранились лишь самые смутные воспоминания. Психика его пока вроде бы не пострадала – то есть пострадала, конечно, но не катастрофически, без необратимых последствий, – но он чувствовал, что ресурсы его организма, в отличие от организма двести девяносто пятого, Захара, далеко не безграничны. Поэтому он старательно делал вид, что уже низведен до общего скотского, бессмысленного состояния. На таких охрана обращала внимания ровно столько же, сколько на перегоняемых с пастбища на пастбище коров: главное, чтобы сдуру не забрели куда-нибудь не туда, не потоптали чужой огород и не сломали себе ненароком шею…

Деревянной походкой живого робота, двигаясь по серому бетонному коридору, он все ждал, когда к нему начнут присоединяться другие члены рабочей команды, в глубине души надеясь, что среди них окажется Захар. Тогда они перебросятся парой слов о семнадцатой штольне и прикинут, как бы им все-таки отсюда выбраться. А выбираться надо, и поскорее, тем более что пара из них составилась отменная, чуть ли не идеальная: один – не подверженный воздействию психотропного излучения уникум, собаку съевший на системах принудительной вентиляции угольных шахт, а другой – профессиональный костолом, спецназовец, десантник, способный голыми руками проложить дорогу сквозь строй вооруженных вражеских солдат и сорок километров бежать без остановки с раненым товарищем на плечах.

Хотя варианты, конечно, могут быть разные. Что, например, станет делать Захар, если на полпути к свободе их накроет излучением и Сергей из надежного товарища мигом превратится в бешеного зверя? И что станут делать они оба, если в решающий момент окажется, что пресловутая семнадцатая штольня – глухой тупик, который никуда не ведет? Но, как известно, не попробуешь – не узнаешь, а при отсутствии иного выбора их союз ума и силы можно и впрямь считать идеальным.

«Ум и сила, – подумал Сергей, которому это словосочетание показалось смутно знакомым. – Где-то я на это натыкался, в какой-то книжке, что ли… А! Да это ж Дюма, «Двадцать лет спустя». Там одна глава так и называется: «Ум и сила». Это когда кардинал Мазарини посадил д'Артаньяна и Портоса в соседние камеры, а они оттуда выбрались и сообща взяли его, бродягу, за хобот… А хорошо, наверное, было бы жить в каком-нибудь романе Дюма – неважно, отца или сына, сроду я их не различал. Да и на что мне это – знать, какую из книжек написал сын, а какую – папаша? Я же не историк литературы! Главное, чтобы читать было интересно. А самое ценное у них – это что добро всегда побеждает зло. И всегда с первой страницы ясно, где одно, а где другое. Тут, например, тоже ясно, кто злодей, а кто жертва. Но, в отличие от романа, здесь мне победу никто не гарантирует. И никто в самый последний момент не придет мне на помощь – даже Иваныч и тот не придет, потому что при всех его несомненных достоинствах он все-таки не Господь Бог, а просто отставной майор ВДВ. Помнится, у того же Дюма Атос и Арамис с товарищами по заговору вытащили какого-то мятежного герцога из самой Бастилии. Ха, Бастилия! Куда ей до этого бункера! Стены, решетки, вертухаи – это все мелочи, зола. Тут главное в чем? Главное, что эта самая Бастилия торчала посреди Парижа у всех на виду, пока коммунары ее не сожгли к чертовой бабушке. А про этот бункер даже министр обороны и тот вряд ли знает. А как освободить человека из места, о существовании которого даже не догадываешься? С таким же успехом меня могли похитить инопланетяне и увезти за тридевять галактик на летающей тарелке. Там, в Крабовидной Туманности или в созвездии Стрельца, мне оставалось бы одно: дать кому-нибудь в рыло, угнать у гадов тарелку и на всех парах гнать посудину домой. На автопилоте, потому что указателей в этом их космосе нет и дорогу спросить не у кого… И тут то же самое, только вместо летающей тарелки – семнадцатая штольня. И как с тарелкой неизвестно, заведется она или нет, так и с этой штольней – ну, никакой же уверенности! Вот и получается, что вместо летающей тарелки у меня какая-то штольня, а вместо уверенности – надежда, да и та слабенькая…»

Вопреки его ожиданиям, в коридоре было пусто. Никто не стоял у дверей своих камер в ожидании охранника, который поманит его дубинкой и поставит в общий строй. Не было и Захара, который в подобных случаях не торчал, как километровый столбик на обочине шоссе, а на правах уникума прохаживался взад-вперед, а то и танцевал, выделывая посреди коридора неуклюжие па. Сергей однажды видел, как это происходит, и ему стоило нечеловеческих усилий удержаться от смеха: Захар напоминал тощего лысого медведя, под дудку пьяного цыгана пляшущего на потеху почтеннейшей публике посреди базарной площади.

– Стоять, – скомандовал охранник, и Сергей остановился.

Охранник погремел ключами, лязгнул засовом; потом заскрипели петли, что-то знакомо загромыхало, задребезжало и несильно ткнулось в бедро. Сергей опустил глаза и увидел хирургическую каталку на резиновом ходу – пустую, с небрежно брошенной на оцинкованный желоб ложа скомканной сероватой простыней. Закрывшаяся дверь глухо бабахнула, засов лязгнул, входя в паз; опять загремели ключи, трижды щелкнула тугая пружина, и охранник скомандовал:

– Взял телегу и вперед.

«Еще один сгорел на работе», – подумал Сергей, берясь за изъеденные временем, впитавшие пот с множества ладоней резиновые рукоятки. Эта мысль была густо приправлена здоровым цинизмом, который в подобных ситуациях служит единственной, хотя всего лишь временной и не особенно надежной защитой от сумасшествия. Сергей не слишком переживал по поводу предстоящего общения с трупом: крови он не боялся никогда, а война окончательно расставила все по своим местам. Раненый, независимо от того, как он выглядел и пах, был человеком, нуждающимся в помощи, а мертвец представлял собой просто кусок быстро портящегося мяса, который нужно было поскорее похоронить, отдав ему при этом последнюю дань уважения – опять же, независимо от того, друг это был или враг, поскольку после смерти все солдаты становятся в один строй. Зато прогулка с каталкой, при том, что сама по себе была необременительной, обещала познакомить его с коридорами и закоулками, в которых он до сих пор еще ни разу не побывал. Или, как сказала однажды, приехав в Питер, подруга его жены: «Я так давно никогда не была в Эрмитаже!»

Он понятия не имел, где сейчас находится и чем занимается эта подруга, зато отлично помнил, где и, главное, по чьей вине лежат его жена и ребенок. Спору нет, дорога была скользкая, и водитель того грузовика нарушил все мыслимые правила и запреты, в такую погоду выехав на полосу встречного движения через двойную сплошную. Все так, но за рулем сидел не кто-то, а Сергей Казаков, и именно ему не хватило тысячной доли секунды, чтобы вывести самых дорогих на свете людей из-под смертельного удара. Себя он спасти успел, а их – нет, не получилось… Может быть, он попал сюда в наказание за тот случай? Может быть, это ад? Или, как это там называется – чистилище? Место, где люди искупают грехи, проводят работу над ошибками… Почему бы и нет?

Только в чем она должна заключаться, эта работа над ошибками? Спасать тут некого, кроме Захара, да и в его ли силах кого-то спасти? Разрушить, развеять по ветру это осиное гнездо – вот, пожалуй, цель, ради достижения которой не жалко умереть. Потому что доктор Смерть не остановится, и из прямоугольного бассейна так и будет раз за разом выныривать черная субмарина, вываливая из своего провонявшего соляркой и мужским потом стального брюха все новые и новые партии груза – то ящики с консервами, то мешки с цементом, то живых, но уже вычеркнутых из списка живущих, ничего не понимающих людей, мужчин и женщин…

Они остановились перед знакомыми воротами лабораторной зоны, и охранник нажал на кнопку вызова. Под мягкие свистки сирены и ритмичные вспышки красных ламп Сергей прикинул, как это могло бы быть. Вертухай жмет на кнопку; с той стороны железобетонной плиты точно такой же вертухай, только без автомата и в белой курточке вместо черного комбинезона и бронежилета, слышит звонок, смотрит на экран и видит там безликую фигуру в кевларовом шлеме с опущенным забралом. После чего спокойно приводит в действие механизм открывания ворот…

Свернуть шею вертухаю, подумал Сергей. Нацепить его тряпки, прийти сюда и позвонить в дверь. Лучше всего, если при этом рядом будет Захар в серой робе испытуемого: объект БЗ/7-0295 доставлен для контрольного осмотра… Или еще что-нибудь в этом же роде. Захар придумает, что сказать, он головастый, да и в здешних порядках за два года успел разобраться куда основательнее, чем Сергей. Дождаться, пока откроются ворота, снести башку мордовороту в белой курточке, вломиться в кабинет доктора Смерть, взять его за кадык и… И что, собственно? Пришить гада? Эка невидаль! Мало ли докторов наук скрипит извилинами в секретных институтах министерства обороны! Пришлют замену, и вся недолга… Взять в заложники? Тоже не пойдет, и по той же причине: проще шлепнуть одного профессора и нанять другого, чем позволить уйти парочке «объектов», которые многое здесь повидали и много, ох слишком много знают об этом месте!

И вообще, все это чушь, бред сивой кобылы. Потому что в коридоре на каждом шагу понатыкано камер, и ты не успеешь даже до конца отвинтить своему вертухаю башку, как вокруг станет черным-черно от его коллег. Что ж, в таком случае остается только штольня номер семнадцать – по крайней мере, пока. А там, глядишь, и еще что-нибудь подвернется…

Взять, к примеру, этот их бассейн, он же колодец. Самая простая логика подсказывает, что там, под водой, должны находиться какие-то инженерные сооружения, заграждения какие-нибудь, предназначенные для того, чтобы предотвратить проникновение извне – неважно, намеренное или случайное. Дайвинг нынче на пике моды; людей, которые могут позволить себе это развлечение, с каждым годом становится все больше, и лезут они прямо как тараканы, буквально во все щели. Вот плывет он под водой вдоль береговой линии и вдруг видит здоровенный, как парадные ворота во дворце Папы Римского, вход в подводную пещеру. Интересно? Ну, еще бы! Мошна у него тугая, он с самого детства привык считать, что весь мир существует исключительно для удовлетворения его прихотей и вертится вокруг его драгоценной персоны, – словом, как поется в песне, «нам нет преград ни в море, ни на суше». И вот этот отморозок, этот мажор, у которого папины деньги буквально вываливаются из заднего прохода, ничтоже сумняшеся пускается исследовать открытое им чудо, как ему кажется, природы. И если заранее не принять меры, рано или поздно выныривает посреди этого их бассейна, прямо на мушке у обалдевшего от такого сюрприза часового.

Часовой выходит из кратковременного ступора, жмет на спуск, мозги вперемешку с осколками маски для подводного плавания и кусками черепа разлетаются по всему бассейну, и практически обезглавленный труп медленно, торжественно опускается на дно. Потом на стоящей поблизости от подводного тоннеля яхте начинают беспокоиться; потом становится ясно, что богатенький дайвер погрузился в последний раз и больше уже не всплывет. Далее следует панический звонок в МЧС, в воду горохом сыплются аквалангисты – уже не набитое деньгами дурачье, а профессиональные спасатели, возможно, даже морской спецназ, «люди-лягушки» с соседней базы ВМФ, – и дело в шляпе: грифом «Совершенно секретно», под сенью которого процветает данный райский уголок, можно смело подтереться в сортире, потому что ни на что иное он больше не годен…

Следовательно, защитные сооружения под водой жизненно необходимы. Раз они необходимы, они есть, а коль скоро они существуют, их, хочешь или не хочешь, надо поддерживать в рабочем состоянии. Из чего естественным порядком вытекает факт наличия где-то здесь, за одной из бесчисленных железных дверей, хотя бы одного акваланга. Скорее всего, конечно, не одного, а нескольких, и не просто аквалангов, а знаменитых спецназовских аппаратов с замкнутым дыхательным циклом, но это уже детали. Главное, что акваланги есть и с их помощью отсюда можно выбраться. Только как их найти? Взять «языка», допросить, а затем под массированным огнем противника пробиваться по узким, простреливаемым вдоль и поперек коридорам сперва к кладовой с аквалангами, а потом к бассейну? Ну-ну. Допустим, какой-нибудь Супермен, Терминатор или Рембо дотянул бы, истекая кровью, до края бассейна и даже нырнул. А потом обнаружил бы, что выход из тоннеля перекрыт наглухо упомянутыми выше инженерными сооружениями – например, банальной стальной решеткой, а то и металлической сетью – и что выбор у него невелик: либо утонуть, как мышь в помойном ведре, либо вернуться назад, под пули охранников…

Сценаристы кассового блокбастера, конечно, нашли бы для героя выход – более или менее притянутый за уши, но вполне приемлемый в формате голливудского боевика. «Жаль, – подумал Сергей, – что у меня за спиной нет грамотного сценариста. То есть сценарист-то есть, и притом вполне профессиональный, но думает он, увы, не за меня, а против, старательно перекрывая все, какие удается найти, лазейки…»

Значит, остается штольня номер семнадцать, подумал он с философским спокойствием. А если не семнадцатая, то какая-нибудь другая. Все равно в любой линии обороны есть уязвимое место. Надо только его найти, и тогда…

Захар сказал: «Вместе – это как Бог даст. А если подвернется удобный случай, рви когти и ни о чем не думай. В том числе и обо мне, потому что живая собака лучше мертвого льва. Это сказал какой-то древний римлянин, а римляне свое дело знали туго…»

«Поглядим, – решил Сергей. – Вот именно, как Бог даст. Может, еще и повезет. Не зря же судьба свела нас вместе! Может, это как в математике: необходимое и достаточное условия. Захар – необходимое, а я – достаточное. Или наоборот, неважно…»

Ворота открылись, сигнализация замолчала. Охранник, одетый, как самый настоящий герой голливудского фильма, благополучно передал Сергея вместе с его транспортным средством с рук на руки здоровенному, как племенной бык, санитару в белой медицинской униформе. Санитар небрежно взмахнул электрошоковой дубинкой, указывая направление, и Сергей покатил свою телегу по белому, выложенному блестящим кафелем и дырчатыми шумопоглощающими панелями коридору. Несмотря на панели, издалека, со стороны тестовой камеры, доносилось отрывистое кряканье тревожной сигнализации и нечеловеческие вопли испытуемых, которые агонизировали в стендовых креслах.

«Сучье племя, – подумал он. – Гадючье гнездо. Ну, кого еще вы сегодня до смерти уморили?»

К его удивлению, санитар направился не в сторону тестовой камеры, а в левое боковое ответвление белого коридора. Это было странно: каждый раз, когда Сергей садился в стендовое кресло, из тестовой кого-нибудь вывозили вперед ногами, и он был уверен, что почетная роль перевозчика душ Харона на сей раз выпала ему. Он думал, что будет ждать конца экзекуции под дверями тестовой камеры, чтобы затем увезти прочь очередного пациента доктора Смерть, для которого этот эксперимент оказался последним. Теперь, однако, выяснялось, что люди здесь умирают не только в тестовой камере.

Санитар остановился перед белой дверью в конце короткого тупичка, поиграл кнопками кодового замка и повернул ручку. Дверь открылась – не отъехала в сторону под вой электромотора и писк сигнализации, а именно открылась, повернувшись на обыкновенных петлях. На двери была пластмассовая табличка с вызывающей самые неприятные ассоциации надписью: «Прозекторская».

– Пошел, – распорядился санитар, указав концом дубинки на открытую дверь.

Сергей вошел, толкая перед собой пустую каталку. Если коридоры и рабочие помещения лабораторной зоны выглядели так, словно при их строительстве и отделке кто-то взял за образец студийные интерьеры фантастического голливудского боевика, то прозекторская изнутри являла собой типичный пример российского и даже, пожалуй, советского утилитаризма. Это было просторное, небрежно выложенное осыпающимся белым кафелем, унылое помещение с низким потолком. Скользкий кафельный пол заметно понижался от стен к середине комнаты, где темнело забранное решеткой сливное отверстие. В углу, свернувшись кольцами, как мертвая змея, лежал резиновый шланг. С его конца натекла небольшая лужица воды, которая поблескивала в мертвом свете ртутных ламп.

С потолка свешивалась на суставчатой подвижной штанге бестеневая хирургическая лампа, в данный момент выключенная. Под лампой стоял длинный, обитый оцинкованной жестью стол, на котором лежал накрытый простыней продолговатый предмет. Простыня была испещрена крупными бурыми пятнами, от трубчатых ножек стола в сторону сливного отверстия протянулись бледные розоватые дорожки не до конца смытой струей воды из шланга крови. Больше в комнате ничего не было, кроме еще одной двери в дальней стене.

Санитар вынул из кармана и натянул резиновые перчатки – не латексные, хирургические, а простые, оранжевого цвета, какими пользуются, моя посуду, некоторые домохозяйки. Такие перчатки всегда делаются чересчур большими, чтобы без проблем налезли на любую руку, но ладони у санитара были, как парочка совковых лопат, и перчатки ему пришлось не надевать, а натягивать, причем с трудом – так, что они едва не лопнули.

– Взяли, – закончив эту сложную и ответственную процедуру, распорядился санитар и одним рывком сдернул с лежащего на столе трупа испачканную кровью простыню.

Обнаженное, взрезанное от подбородка до паха тело было худым и жилистым. Y-образный разрез небрежно зашили буквально несколькими стежками – не для красоты, а лишь затем, чтобы не вываливались извлеченные, а потом кое-как засунутые в брюшную полость внутренности. Точно так же и явно с той же целью была закреплена отпиленная верхушка черепа. Сергею вспомнилось, что в больничных моргах, по слухам, внутренности покойников после вскрытия просто выбрасывают на помойку, забивают освободившееся место ветошью и туалетной бумагой и в таком виде возвращают тело родственникам. В данном случае, разумеется, это было ни к чему: тут на помойку выбрасывали не только внутренности, но и самих покойников, и не имело ни малейшего смысла отправлять их туда по отдельности.

Странно, но при виде лежащего на обитом серым цинком столе варварски выпотрошенного тела Сергей не испытал каких-то особенных, ярко выраженных эмоций. Он ощущал жалость, сочувствие и грусть, а еще – разочарование. Единственный человек, которому он здесь доверял, на которого рассчитывал, бросил его, уйдя туда, где нет ни боли, ни страха, ни доктора Смерть с его жуткими экспериментами.

Санитар ухватил мертвеца за лодыжки и поднял на Сергея удивленный взгляд.

– Взяли, – повторил он с нажимом.

Сергей взялся за костлявые плечи и, придерживая безвольно болтающуюся голову с небрежно зашитым круговым надрезом, помог ему переместить труп на каталку. Открытые глаза покойника слепо таращились в потолок, мертво, как пара мутных стекляшек, отражая свет дневных ламп, – их никто не потрудился закрыть, а Сергей просто не мог себе позволить сделать для него хотя бы это – рот был растянут до ушей не то в мученическом оскале, не то в полной дьявольского веселья улыбке. Санитар взмахнул простыней, и сероватая ткань с нанесенным поблекшей черной тушью инвентарным номером скрыла от Сергея эту жутковатую картину. Повинуясь указующему взмаху дубинки, он налег на рукоятки, и потяжелевшая каталка тронулась с места, увозя в последний путь лысого уникума Захара Токмакова, в здешних краях больше известного как объект бэ-три дробь семь ноль-два девяносто пять.

* * *

С год назад напротив дома, через дорогу, прямо под окнами, открылось кафе – не кафе, собственно, а временная точка общественного питания, представлявшая собой снятый с колес и поставленный на бетонные блоки автомобильный прицеп, с которым соседствовал полотняный навес, защищавший от дождя и солнца четыре пластиковых столика. Здесь подавали шашлык, шаурму, жаренных на гриле кур, лаваш, пиво и водку, температура которой неизменно стремилась максимально приблизиться к температуре окружающей среды. Словом, местечко было злачное, рассчитанное на не избалованных кулинарными изысками и не шибко обеспеченных гастарбайтеров и гостей столицы; человеку со слабым желудком питаться здесь было небезопасно, а уж выпивать и подавно. Наиболее активные пенсионерки из соседних домов тратили часть своего досуга на написание бесчисленных петиций в различные инстанции, требуя убрать с глаз долой этот рассадник антисанитарии и источник пьяного гомона, но заведение продолжало вяло процветать в трех метрах от проезжей части: видимо, его владелец хорошо знал, кого и когда следует подмазать и умаслить.

Бориса Рублева все эти тонкости нисколько не волновали. Пьяных он не боялся, к шуму был равнодушен, а питаться при необходимости мог хоть жареными гвоздями, лишь бы их подавали в достаточном количестве. Да и зашел он сюда вовсе не затем, чтобы утолить голод и жажду: у него здесь была назначена встреча.

Он сидел за столиком с краю, ближе к дороге, и ждал, время от времени поглядывая через улицу на окна своей квартиры. Было начало одиннадцатого утра, и остальные три столика под синим полотняным навесом пустовали. Порывы теплого, пахнущего битумом и выхлопными газами ветра колыхали края тента; ветер безуспешно пытался опрокинуть стоящий перед Рублевым нетронутый пластиковый стакан с выдыхающимся пивом и все время норовил забраться внутрь лежащей на краю стола тощей зеленой папки. Отчаявшись выведать, какие тайны скрывает данное вместилище документов, он принимался играть с сигаретным пеплом, завивая его спиралями на дне стеклянной пепельницы, а потом, соскучившись, отправлялся гонять по мостовой мелкий мусор и окурки.

Борис Иванович курил, поровну деля внимание между окнами своей квартиры и проезжей частью. Наконец напротив кафе затормозил серебристый полноприводной «лексус» с тонированными стеклами. Из машины вышел и, оглядевшись, уверенно взял курс на синий тент русоволосый, дорого, но сдержанно одетый гражданин лет тридцати пяти. Он был почти двухметрового роста, имел прямые широкие плечи и узкие бедра. У него была фигура волейболиста или легкоатлета; людям с такими фигурами обычно отдают предпочтение при отборе новобранцев для прохождения срочной службы в воздушно-десантных войсках.

Человека звали Николаем Подольским. Он имел собственный бизнес – небольшой, но, судя по автомобилю, одежде и манере держаться, крепкий и даже процветающий. У него была жена и двое очаровательных детишек, мальчик и девочка, трехкомнатная квартира в неплохом районе и дача всего в сотне километров от Москвы. Еще у него был шкаф, на одной из полок которого бережно хранился выстиранный, выглаженный и аккуратно сложенный тельник в поблекшую голубую полоску. Татуировки с аббревиатурой «ДШБ», как у Сергея Казакова, у него не было: Подольский обладал врожденным умением воздерживаться от необратимых поступков, которые имеют неприятное свойство оборачиваться непоправимыми ошибками.

Борис Иванович поднялся ему навстречу, погасив в пепельнице окурок. Они пожали друг другу руки, обнялись и уселись за стол, обмениваясь традиционными в подобных случаях фразами – как здоровье, как дела, как семья… Когда Борис Иванович спросил, как продвигается бизнес, Подольский озадаченно поднял брови.

– Знаешь, Иваныч, – сказал он, – кончал бы ты темнить. Я, конечно, рад тебя видеть и благодарен за то, что ты меня сюда вытащил, – а то бы, наверное, еще сто лет не встретились. Но дипломат из тебя, прости, как из дерьма пуля. Бизнес! Бизнес в порядке, только тебе-то что до моего бизнеса? Ты в нем разбираешься хуже, чем свинья в апельсинах, и интересно это тебе примерно так же, как прогноз погоды на февраль одна тысяча семьсот тридцать второго года от Рождества Христова. Если деньги нужны, так прямо и скажи, дам без разговоров…

– Дать без разговоров, если помнишь, и я могу, – вскользь заметил Борис Иванович и снова, повернув голову, посмотрел на окна своей квартиры. – Такое забудешь! – Подольский рассмеялся, вертя головой от воспоминаний. – Рука у вас, товарищ майор, как у молотобойца, вспомнишь – вздрогнешь!

– Мало я ее к тебе прикладывал, раз ты командиру, пусть себе и бывшему, прямо в глаза хамишь, – проворчал Борис Иванович. – Ишь, благодетель выискался! Спонсор хренов, меценат доморощенный…

– Значит, деньги тебе не нужны, – невозмутимо констатировал Подольский. – Знаешь, я почему-то так и думал. Хотя, глядя на тошниловку, в которую ты меня пригласил, как раз и можно заподозрить, что с бабками у тебя полный завал. Но-но, без рук! Воинские звания наши в прошлом, в случае чего могу ведь и сдачи дать… Скажи лучше, чего мы тут сидим? Дом твой – вон он, через дорогу. Возьмем пузырь и айда к тебе!

– Ко мне нельзя, – возразил Рублев.

– Почему? Что у тебя там – баба?

Борис Иванович отрицательно покачал головой.

– Мужик, – лаконично сообщил он.

– Ива-а-аныч!!! – ахнул Николай, с веселым изумлением тараща глаза. – Ты ли это?! С каких это пор?..

– Не понял вопроса, – сказал Борис Иванович. Судя по тону, он все прекрасно понял, но не счел шутку уместной и достойной внимания. – Повторяю, у меня там мужик, и я не хочу, чтобы он тебя видел.

– А если в окно выглянет?

– Это вряд ли, – усомнился Борис Иванович, снова покосившись на свои окна.

Подольский задумчиво хмыкнул и достал сигареты.

– А ты его хорошо привязал? – спросил он, прикуривая от спрятанной в кулаке от ветра зажигалки.

– Нормально я его привязал, – буркнул Рублев, опять заставив собеседника удивленно и весело округлить глаза. – Но гад скользкий, так что ты прав: время попусту терять не стоит. У меня к тебе просьба, Коля.

– Весь внимание, – мгновенно становясь серьезным, сказал Подольский.

– Да ты не напрягайся, дело пустяковое. Хочу, чтобы ты немного подержал у себя вот эту папку.

Широкая загорелая ладонь легонько похлопала по зеленой пластиковой папке, и Николай заметил на костяшках пальцев затянутые коричневой корочкой ссадины. Ссадины были очень характерные, и Подольский с сочувствием подумал, что кому-то сильно не поздоровилось. – А что в ней? – спросил он. Вопрос был не праздный, от ответа на него могло зависеть очень многое.

– Исповедь одного засранца, – ответил Борис Иванович. – Да-да, того самого, – добавил он, увидев, как Николай красноречиво взглянул в сторону его дома. – Мне придется отъехать на несколько дней, так ты эту папочку сбереги. А если я, скажем, через две недели не выйду на связь, снеси ты ее, пожалуйста, куда следует.

– А куда следует?

– Честно говоря, даже и не знаю. Сам решишь. Почитаешь и решишь.

Подольский посмотрел на папку с явным сомнением, как будто подозревал, что она может укусить.

– А словами нельзя? – спросил он.

– А надо? – задал встречный вопрос Рублев.

– По-моему, да, – подумав, ответил Николай. – Сдается мне, Иваныч, ты опять во что-то встрял. И еще мне сдается, что помощь тебе не помешает.

– Даже и не думай, – сказал Борис Иванович. – У тебя семья, бизнес, от тебя куча людей зависит… Забудь. Папку возьми, а не хочешь, так прямо и скажи. Наверное, зря я тебя позвал. Не подумал, старый дурак, что хранить ее у себя тоже опасно…

– Не подумал, это факт, – согласился Подольский, ловко припечатывая ладонью папку, которую Борис Иванович пытался убрать со стола. Стоящий рядом с пепельницей стакан слегка подпрыгнул, выплеснув немного пива. – И сообразил, что к чему, когда стало уже поздно. А теперь попытайся представить, о скольких еще вещах ты не подумал, когда впутался в это дело. Подозреваю, таких вещей вполне достаточно для того, чтобы на свете стало меньше одним отставным майором. А мне бы этого очень не хотелось. Поэтому я и предлагаю помощь – для начала хотя бы консультативную, раз уж финансовая тебе не нужна. Давай думать вместе. Как-никак, одна голова хорошо, а две лучше.

– Умник, – помолчав, проворчал Борис Иванович. – Ненавижу, когда вы, умники, оказываетесь правы. Ладно, будь по-твоему. Тем более что прав у тебя на эту информацию, считай, столько же, сколько и у меня. Ты ведь его, наверное, тоже знал.

– Кого?

– Серегу Казакова. Помнишь, капитан… – Командир третьей роты, – вспомнил Николай. – Он меня однажды за штаны с забора снял, когда я в самоволку шел. Нормальный был мужик, дал по шее и отпустил.

– В самоволку?

– Ага, сейчас! В расположение…

– Значит, помнишь… – Рублев вздохнул. – Плохо. Если бы ты его вообще не знал, было бы легче.

– Кому?

– Да тебе же! В общем, тут такая история. Во Вторую Чеченскую попал он под обстрел, получил тяжелую контузию и был, сам понимаешь, списан вчистую. Потом попал с семьей в автомобильную аварию, жена и сын погибли на месте, а он вбил себе в голову, что виноват в их смерти. Запил, потерял работу, жил на пенсию – не столько жил, сколько пил…

– Надо было мне позвонить, – сказал Николай. – Я бы ему и работу подыскал, и врача…

– А ты подумал, каково бы ему было на тебя, своего вчерашнего подчиненного, работать? Да не просто работать, в работе как таковой ничего зазорного нет, а, как ни крути, из милости… Да и не о том сейчас речь, это ведь только присказка, а сказка еще впереди. Да и сказка-то, честно говоря, не шибко оригинальная. Ну, одно слово – пил человек. А ты представляешь себе, что это такое – одинокий пьяница в трехкомнатной московской квартире?

– Законная дичь, – мгновенно отреагировал Подольский. Глаза у него стали как две темные щелочки, на скулах заиграли желваки.

– Верно, дичь. Легкая добыча. А там, у меня дома, сидит охотник. Пробует на прочность батарею и Богу молится – про себя, конечно, пасть-то я ему законопатил…

– Так это ж отлично! – воскликнул Николай, делая движение, чтобы встать.

– Сиди, – остановил его Комбат. – Была такая песня, ее Пугачева на заре своей карьеры исполняла: хорошо-то хорошо, да ничего хорошего… Он божится, что Казак жив, но куда его увезли, хоть убей, не знает.

– А может, врет? – предположил Подольский.

– Сомневаюсь, – ответил Борис Иванович. Николай вспомнил ссадины на его кулаке.

– Понятно, – сказал он. – Ну и что ты намерен предпринять?

Рублев вкратце объяснил ему свой план. Посвящать Николая в подробности этого дела, подвергая немалому риску, ему по-прежнему не хотелось, но парень был прав: конструктивная критика еще никому не вредила. Да и так называемый план, честно говоря, был весьма далек от совершенства, а Подольский с его быстрым и гибким, поднаторевшим в схватках с конкурентами и чиновниками умом действительно мог подбросить пару-тройку дельных мыслей.

– Ну, Иваныч, – дослушав до конца, сказал Николай, – ну ты даешь! Извини, конечно, но, если б ты в свое время так же командовал батальоном, мы бы с тобой сейчас тут не разговаривали, а лежали бы где-нибудь в горах в разрозненном виде и зубы на солнышке сушили.

– А что тебе не нравится? – огрызнулся уязвленный Рублев. – Нормальный план, по-моему.

– Нормальный, – согласился Подольский. – Для того, кто затеял самоубийство. Они тебя там либо укокошат, либо упакуют, как Казака, и отправят по тому же маршруту. Папка твоя – курам на смех, а не страховка. Да еще по истечении двухнедельного срока, который ты мне тут установил. После того как твой риелтор раскололся, да еще и сделал письменное признание, у него один выход – испариться, исчезнуть. Умереть и родиться заново, в другом месте и под другой фамилией. Денег у него на это наверняка хватит, так что папочке твоей грош цена. Кому она будет нужна через две недели после твоей смерти? За это время он успеет до Сатурна пешком добежать, а не то что до Америки самолетом добраться. Плевал он на твою папку, она для него опасна, только пока ты жив. То есть не она – ты для него опасен. И он сделает все, чтобы эту опасность устранить. А что ты знаешь об их банде, кроме того, что он сам тебе рассказал?

– Придумай что-нибудь поумнее, раз мой план никуда не годится, – обиженно проворчал Борис Иванович. Он понимал, что Николай прав, знал, что на правду не обижаются, но ничего не мог с собой поделать: ему таки было обидно. – Критиковать-то все умеют…

– Как и преследовать за критику, – хладнокровно парировал Подольский. – Я не сказал, что твой план никуда не годится. План дерьмовый, это верно, но в качестве основы сойдет. Самое слабое его место в том, что ты собрался идти туда один, без прикрытия…

Это Борис Иванович знал и без него, но это была именно та правда, которую он меньше всего хотел бы услышать от Николая Подольского. – Ну, вот что, – сказал он решительно. – Вижу я, к чему ты клонишь. Так вот тебе мой ответ: пошел отсюда. Пошел, пошел! Я такой грех на душу не возьму, твои детишки передо мной ни в чем не провинились, чтоб я их сиротами оставил! А жене твоей я что скажу – я, мол, его не заставлял, он сам?

– Знаешь, Иваныч, – даже не думая куда-то идти, задумчиво произнес Подольский, – если бы ты был похитрее, я бы на тебя сейчас крепко обиделся. Вот, подумал бы, каков стервец! Сначала рассказал все как есть, хотя мог бы и не рассказывать, а теперь в благородство играет: не надо, я сам, у тебя дети! И точно при этом знает, что все пути назад мне отрезаны…

– Чего?! – с угрозой протянул Рублев.

– Я же говорю: если бы. Но ты не дипломат – что думаешь, то и говоришь. И иногда – редко, но бывает – говоришь раньше, чем успеваешь хорошенько подумать. Так подумай хотя бы теперь, как я должен поступить. Ты говоришь: пошел вон. И вот я встаю и ухожу. Сажусь в «лексус», возвращаюсь к себе в офис и до шестнадцати ноль-ноль делаю деньги. Потом еду домой, к жене и детям, и там, дома, начинаю, как обычно, любить жену и воспитывать детей. После того, как встал и ушел из этой рыгаловки. А? На моем месте ты бы, конечно, именно так и поступил. Верно, товарищ майор?

– Да пошел ты, – пристыженно буркнул Борис Иванович. – Угораздило меня с тобой связаться… Неужели непонятно, что ты и я – не одно и то же?

– Конечно, понятно, – кивнул Подольский. – Наверное, я хуже тебя. Возможно, даже намного хуже. Но – не настолько.

– Вот урод, – обреченно пробормотал Рублев, чувствуя, что безнадежно уступает оппоненту в искусстве ведения словесных дебатов.

– Возможно, – снова согласился тот. – Но не полное дерьмо, каким ты мне сейчас предлагаешь стать. Поэтому хватит болтать ерунду, давай-ка лучше поговорим по делу.

Поняв, что окончательно проиграл спор, и испытывая по этому поводу смешанное чувство досады и облегчения, Борис Иванович внял разумному совету, и они стали говорить исключительно по делу. Разговор получился недолгий, поскольку оба были людьми действия, а действовать предпочитали по обстановке. К тому же, после того как главная проблема, заключавшаяся в катастрофической нехватке личного состава, благополучно разрешилась, обсудить им осталось лишь некоторые мелкие, второстепенные детали. Уже через четверть часа они расстались, не вполне ясно представляя себе, когда увидятся вновь, и отправились готовиться к назначенной на завтра операции.

Глава 10

Сергей шел по кажущемуся бесконечным коридору жилого сектора, толкая перед собой накрытую простыней каталку и чувствуя затылком тяжелый, равнодушный взгляд охранника. В коридоре было почти пусто, только в дальнем конце уныло возил шваброй по цементному полу испытуемый в серой робе, подле которого, расставив ноги и положив руки на висящий поперек живота автомат, неподвижно, как изваяние, торчала черная фигура еще одного охранника.

Обычно уборкой в местах общего пользования занималась целая команда уборщиков, состоявшая, как минимум, из трех человек. Но сегодня уборщик был один – видимо, неспроста. Сергей вспомнил нечеловеческие вопли, доносившиеся со стороны тестовой камеры, и подумал, что доктор Смерть, похоже, опять израсходовал почти весь доставленный ему с Большой земли материал для экспериментов.

В течение почти целой минуты Сергей размышлял, хорошо это или плохо. Простой здравый смысл подсказывал, что эксперименты в такой ситуации следует приостановить или хотя бы сделать не такими интенсивными до тех пор, пока не придет подлодка с новой партией подопытных. По идее, это сулило Сергею и всем остальным, кому посчастливилось дожить до сего дня, безопасность – пусть временную и весьма относительную, но все-таки безопасность.

Вот только логика в этом странном месте срабатывала далеко не всегда, а здравый смысл, судя по некоторым признакам, не относился к числу достоинств людей, которые всем здесь заправляли. «А может, они сами сумасшедшие? – подумал Сергей. – Может быть, микроскопические дозы излучения все это время просачивались через защитные экраны, потихоньку, исподволь выжигая господам экспериментаторам их ученые мозги? И они один за другим съехали с катушек – все, от доктора Смерть до последнего охранника, – и теперь сами не ведают, что творят, по старой памяти нажимая кнопки и вертя ручки… А на Большой земле об этом не догадываются, потому что сумасшедшие – народ хитрый, и все продолжают возить сюда безответных бедолаг, которых никто не хватится…»

Он старался не смотреть на каталку и не думать о том, что лежало под простыней. Это оказалось неожиданно легко: оставшийся в памяти образ Захара никак не сочетался с изуродованным, выпотрошенным трупом на хирургической каталке. Было очень легко представить себе, что в данный момент он, живой и невредимый, сидит у себя в камере, назло врагам выцарапывая ногтем по штукатурке матерные ругательства, или, немелодично напевая себе под нос «Мурку», драит солдатский сортир, намеренно оставляя по углам как можно больше грязи.

На дверях камер белели картонные таблички с номерами обитателей. Проходя мимо камеры Захара, Сергей увидел, что табличка с двери исчезла, и иллюзия развеялась, как дым. Слабое сопротивление, оказываемое груженой каталкой, окончательно вернуло его к действительности. Он заставил себя посмотреть на каталку и снова отвел взгляд: то, что лежало под простыней, уже не имело отношения к Захару Токмакову. Вот разве что эта его улыбка… Умирая, Захар Токмаков улыбался, и Сергей догадывался почему: двести девяносто пятый не только знал о старой вентиляционной шахте в семнадцатой штольне, но и успел поделиться своим знанием с единственным человеком, который может им воспользоваться.

«Пока может», – напомнил себе Сергей, и это была правда: круг его возможностей и даже желаний мог катастрофически сузиться в любую секунду. Как знать, не станет ли для него последним очередной визит в тестовую камеру? Ведь даже Захар и тот не выдержал, сломался. Или они его просто прикончили? Взяли и без затей пришибли электрическим разрядом или вкололи какую-нибудь отраву – с них станется… Ведь даже нормальный, психически здоровый человек может не на шутку взбеситься, если тот, кого он регулярно пытается убить на протяжении целых двух лет, упорно отказывается умирать и только посмеивается над усилиями своих мучителей! Захар их слишком долго дразнил, вот они и озверели… Как бы то ни было, Сергей теперь чувствовал себя так, словно на него возложили почетную, но трудновыполнимую миссию. Со стороны Захара это было не очень-то красиво: сам ускользнул, а Сергея оставил в одиночку расхлебывать эту кашу. Впрочем, удивляться тут нечему: Захар как был ловкачом при жизни, так и остался им даже после смерти.

Он миновал дверь своей собственной камеры и двинулся дальше. Метров через сто охранник коротким окриком направил его в открывшийся по правую руку тупик. Здесь обнаружились еще одни ворота, способные противостоять даже профессиональному штурму с применением полевой и осадной артиллерии, а возле них – пара автоматчиков. Наблюдая уже ставший привычным ритуал открытия ворот, Сергей далеко не впервые отметил про себя, что меры безопасности, принимаемые здешним персоналом, так же избыточны, как и толщина внутренних перегородок. Глядя на все эти манипуляции с огнестрельным оружием и кодовыми замками, можно было подумать, что они охраняют не горстку живых роботов с выжженными дотла мозгами, а целый полк взятых в плен матерых спецназовцев, про которых к тому же доподлинно известно, что они готовят восстание и массовый побег. Если это не было проявлением всеобщего помешательства, то, наверное, являлось данью традиции, некогда жизненно необходимой, а потом закостеневшей настолько, что приобрела статус непреложного закона природы. Впрочем, подобные выверты свойственны любой армии, особенно той, которая уже давно ни с кем не воюет…

Усиленная стальными балками и броневыми листами железобетонная плита наконец отъехала в сторону, открыв проход, и Сергей двинулся вперед. Через эти ворота он не проходил еще ни разу и теперь постарался максимально сосредоточиться на том, что его окружало, чтобы ничего не пропустить.

Они оказались в нешироком, сплошь бетонном коридоре, неоправданно частые повороты которого напоминали классический фортификационный зигзаг. Укрываясь за его углами и выступами, можно было довольно долго сдерживать наступающего неприятеля: лишь бы патронов хватило, а так – пали в свое удовольствие, наваливай трупы грудами до самого потолка… Только от кого же они тут собирались отстреливаться?

Вдоль стены под самым потолком тянулся толстый силовой кабель в черной оплетке. Он был укреплен на массивных фарфоровых изоляторах и заметно провисал под собственной тяжестью. Расположенные через равные промежутки лампы в сетчатых проволочных колпаках заливали коридор слабым желтоватым светом. Сергей заметил, что использованная при строительстве деревянная опалубка была аккуратной, дощечка к дощечке, так что оставленные ею следы больше напоминали сделанную при помощи специального штампа имитацию.

Потом он увидел надпись на стене. Надпись была полустертая, довольно крупная, некогда набитая черной краской по трафарету. Буквы были почему-то латинские, шрифт готический, а само слово – чудовищно длинное, изобилующее согласными, абсолютно неудобочитаемое. Познания капитана ВДВ Казакова в области лингвистики не отличались обширностью, и он мог с ходу, навскидку, припомнить только два европейских языка, об которые непривычный человек может сломать и язык, и глаза, – немецкий и голландский. Возможно, сюда же следовало отнести и финский, но немецкий выглядел предпочтительнее – наверное, из-за готического шрифта. И вообще, если присутствие немцев в здешних краях (кстати, что это за края – Балтика, Черное море?) можно было легко и просто объяснить, то откуда здесь было взяться каким-то голландцам? Сделанное открытие заставило Сергея по-новому взглянуть как на возраст данного объекта, так и на его происхождение и первоначальное назначение.

За очередным поворотом обнаружилась новая дверь – на этот раз вполне обыкновенная, похожая на дверь бомбоубежища. Около нее имело место что-то вроде индивидуальной стрелковой ячейки – этакий узкий бетонный закуток с горизонтальными амбразурами на все четыре стороны. Оттуда вышел очередной охранник с автоматом под мышкой, заглянул под простыню на каталке, молча кивнул и, отодвинув засов, распахнул дверь. Ему пришлось помочь Сергею перетащить каталку через высокий порог, после чего движение возобновилось.

Теперь коридор стал прямым, раздался в стороны и ввысь. В его стенах то справа, то слева темнели обложенные бетонными плитами устья боковых проходов. Проходы были широченные, хоть ты на грузовике по ним катайся, но явно неиспользуемые, заброшенные. Сергей насчитал семь штук; устья четырех были забраны ржавыми стальными решетками, два оказались грубо, но весьма основательно замурованы, а последний, седьмой, находился в работе: его устье было примерно до половины заложено массивными бетонными блоками и кирпичом. В сторонке, прислоненная к стене, стояла выдранная с мясом решетка, лежал небольшой штабель блоков, желтела куча песка и валялся целый ворох хорошо знакомых Сергею бумажных мешков из-под цемента – взрезанных, разорванных вкривь и вкось, пустых. Здесь же стояла небольшая электрическая бетономешалка на резиновом ходу, подключенная к молчащему бензиновому генератору.

Сергей наконец понял, для чего сюда в таких количествах и с таким трудом – подумать только, на подводной лодке! – доставляют цемент. Цемент шел не на строительство новых помещений, как предполагал Сергей, а на запечатывание старых, неиспользуемых, которых, по всей видимости, тут и впрямь было очень много. Будучи не в состоянии до конца разобраться в том, что было построено задолго до них, и поставить около каждой дырки в стене по вертухаю с автоматом, нынешние хозяева бункера решали проблему самым простым путем, наглухо законопачивая все щели, которыми не пользовались сами.

Занималась этим, очевидно, охрана. Во всяком случае, Сергея на работу по закладке тоннелей не выводили ни разу, и Захар ни о чем подобном не упоминал. Да и отсутствие следящих камер, которое сразу бросалось в глаза, говорило о том, что объекты научных исследований доктора Смерть попадали сюда нечасто, оставались здесь недолго и количество их никогда не превышало одного, от силы двух человек.

Он забыл обо всем, когда, проходя мимо наполовину заложенного тоннеля, почувствовал на щеке легкое, почти неощутимое дуновение сквозняка. Раньше, до того, как тоннель начали закладывать, уменьшая отверстие и тем самым увеличивая тягу, сквозняк наверняка был еще слабее. Но он был, и он дул ровно, с постоянной силой, что наводило на вполне конкретные мысли.

Не поворачивая головы, Сергей скосил глаза, и ему стоило огромных усилий не замедлить шаг: на стене рядом с устьем тоннеля едва виднелись нанесенные красной краской, выцветшие, стершиеся цифры – единица и семерка.

Конечно, по размерам эта дыра в земле больше напоминала железнодорожный тоннель, чем штольню, о которой говорил Захар. Но Захар был специалистом по шахтной вентиляции и, видимо, по привычке употребил шахтерское слово: штольня. Сергей мимоходом подивился очередной изуверской шутке своей несчастливой судьбы. Ведь такое нарочно не придумаешь! Вот дырка – предположительно пресловутая штольня номер семнадцать, через которую будто бы можно отсюда выбраться; человек, который рассказал о ней Сергею, находится здесь же, на расстоянии вытянутой руки, а спросить, та это дырка или не та, нет никакой возможности. То есть спросить-то можно, да только кто ж тебе теперь ответит?

Впереди, метрах в пятидесяти, коридор, больше похожий на продолговатый подземный зал, кончался. Там виднелась закрытая железная дверь. Охранник за спиной помалкивал, напоминая о своем присутствии только звуком шагов, и Сергей был ему за это благодарен: он должен был подумать и не хотел, чтобы ему мешали.

Та это штольня или не та, известно только Господу Богу да Захару Токмакову. Ну, и еще, наверное, строителям бункера, которые ныне так же недосягаемы, как первые двое. То есть, если поставить все именно на эту карту, шансы будут примерно пятьдесят на пятьдесят. Даже меньше, если учесть, что Захар и сам ни в чем не был уверен. Ну и что, что сквознячок? Его источником может служить дырка, в которую и указательный палец не пролезет, так что шансов, честно говоря, маловато.

А с другой стороны, их не останется совсем, когда тоннель, помеченный номером семнадцать, окончательно замуруют. Конопатят ребята тщательно, без тяжелой строительной техники или взрывчатки эту пломбу потом не удалишь. И очень может статься, Сергей Казаков идет по этому коридору своими ногами первый и последний раз. А в следующий раз, вполне возможно, он попадет сюда уже ногами вперед, лежа вот на этой самой каталке под серой, как солдатская портянка, простыней. Недаром ведь Захар, светлая ему память, чуть ли не на коленях умолял его, если представится возможность, плюнуть на все и уносить ноги в одиночку! Теперь Захар умер, плевать стало не на кого – разве что на долг перед наукой в лице доктора Смерть, но вот как раз на это Сергей готов был плюнуть с превеликим удовольствием, не жалея слюны, – так, чтобы и наука, и ее полномочный представитель захлебнулись в этом плевке.

«Итак, – сказал он себе, – что мы имеем с этого гуся, какие такие шкварки? Вариант номер один: пан или пропал, либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Вариант номер два: сидеть спокойно и ждать, пока тебя уморят до смерти, что, надо полагать, произойдет довольно скоро. Вариант номер три отсутствует, так же как вариант номер четыре, номер пять и все прочие варианты. И что же вы выберете в этой сложной ситуации, товарищ бывший капитан?»

Обойдя его, охранник погремел ключами и отпер дверь. Момент был самый что ни на есть подходящий, но Сергей медлил, движимый уже не столько сомнениями и страхом, сколько любопытством: ему вдруг стало интересно, что там, за дверью, каким именно манером здесь хоронят покойников. Запертая дверь, в которую ты еще ни разу не входил, всегда обладает некой притягательной силой, особенно если знаешь, что именно через нее ты однажды навсегда покинешь этот мир. Внимательно присмотреться к яме, которую вырыли специально для тебя, – это ли не стимул постараться прожить как можно дольше!

За дверью обнаружилось абсолютно пустое, тускло освещенное кубическое помещение все из того же серого бетона со следами аккуратной, дощечка к дощечке, деревянной опалубки. Помимо входной двери, здесь было только одно отверстие – прямоугольная яма в полу у противоположной стены. Сделав еще шаг, Сергей убедился, что это не яма, а наклонный бетонированный желоб, вроде тех, по которым ссыпают в погреб картошку или, например, уголь.

– Туда, – указав электрошоковой дубинкой на это немудреное устройство для перемещения грузов, коротко распорядился охранник.

Сергей, по-прежнему движимый любопытством, предпринял то, что у солдат срочной службы называлось «включить дурака», – сделал вид, что не понял команды, и вместо того, чтобы сбросить в яму тело Захара, двинулся к ней сам. Он надеялся, что со стороны это выглядело довольно натурально: в конце концов, он идет туда, куда ему указали, и не его вина, что охранник, поленившись лишний раз шевельнуть языком, подал живому роботу некорректную команду.

Наклонная плоскость желоба оказалась короткой, что позволяло видеть находившееся внизу помещение. То есть увидеть Сергей смог только трупы – голые, числом никак не менее полутора десятков, мужчины и женщины вперемешку, они лежали беспорядочной грудой, вот именно как ссыпанная в подвал картошка или дрова. Но они были неплохо освещены, из чего следовало, что там, внизу, не могила, не ров и не известковая яма, а именно помещение, в котором горит свет, – видимо, отнюдь не конечная, а всего лишь пересадочная станция на длинном пути в небытие. – Блин, ну до чего ж вы задолбали! – с огромным чувством произнес охранник, мгновенно утратив сходство с боевым киборгом из фантастического фильма. Голос у него был гнусавый и раздраженный, а говор рязанский, окающий. – Глаза б мои вас, уродов, не видели… Ну, куда, куда лезешь, зомби ты хренов! Рано тебе туда, погоди… Стоять, кому говорят! Не ты, баран! Его туда кидай!

Развязное, явно неуставное и противоречащее инструкциям и правилам внутреннего распорядка поведение охранника окончательно убедило Сергея в том, что их здесь никто не видит и не слышит. Больше не притворяясь «хреновым зомби», он спокойно, неторопливо огляделся по сторонам и повернулся к охраннику.

– Ну, хорошо, – сказал он спокойно, – сброшу я его туда, в эту кучу… А потом что?

– Да то же, что и всегда, – так же спокойно, словно они сидели рядышком на завалинке, лузгая семечки, откликнулся охранник, явно выделявшийся даже среди своих коллег особенными умом, сообразительностью и быстротой реакции. – Пригонят вагонетку, забросят туда и – в провал, в похоронную, значится, ка… Э! – воскликнул он вдруг, осознав наконец, с кем разговаривает, и схватился за автомат. – Ты чего это, а?!

– X… на! – с огромным удовольствием ответил на поставленный вопрос капитан Казаков и от всей души врезал кулаком по пластиковому забралу.

Явно не ожидавший такого поворота событий вертухай отлетел к двери, ударившись об нее лопатками и затылком. Прозрачное забрало треснуло наискосок, на его внутренней поверхности, как раз в районе носа, возникла большая мутно-красная клякса, но сознания он не потерял.

Дверь, по счастью, открывалась вовнутрь, и это незначительное на первый взгляд обстоятельство, возможно, спасло Сергею жизнь. Дверь была не заперта, и, если бы она открывалась наружу, охранник мог своим весом распахнуть ее и вывалиться в коридор. Тогда расстояние между ним и Казаковым увеличилось бы почти на целый метр. Лишний метр – это лишняя секунда или хотя бы доля секунды. А доля секунды, если человек прошел соответствующую подготовку и привык больше полагаться на рефлексы, чем на свое медлительное сознание, может многое решить.

Охранник был человек тренированный и явно привык всегда и во всем полагаться именно на рефлексы, помимо которых похвастаться ему было явно нечем. Он не потерял ни сознания, ни автомата, но лишней доли секунды у него не было, и объект номер Б5/18-1453 снова ударил его по голове раньше, чем он успел навести оружие в цель.

Удар нанесли обутой в тяжелый кирзовый ботинок ногой, да и упомянутый объект тоже был не лыком шит. Подбородочный ремень лопнул с негромким треском, матово-черный, похожий на немецкую каску шлем, бренча по цементному полу, слетел с головы, половинки оторванного, расколовшегося забрала с дребезгом разлетелись в разные стороны и завертелись на полу, как парочка миниатюрных пропеллеров.

Охранник зашарил ладонью вокруг себя, пытаясь нащупать рукоятку автомата. Автомат по-прежнему висел на переброшенном через его шею ремне, но его отбросило за спину, и, лежа на нем, оглушенный вертухай никак не мог отыскать свое табельное оружие.

– У тебя что, голова сплошь костяная? – с искренним изумлением сказал ему Сергей. – Или это я потерял квалификацию?

– Урою, падла, – пообещал охранник и, подобрав с пола электрошоковую дубинку, шатаясь, выпрямился во весь рост.

Он шагнул вперед, между контактами на конце дубинки знакомо заплясала злая голубая молния.

– Извини, Захар, – сказал Казаков, обращаясь к мертвецу, и ногой сильно толкнул каталку в сторону своего противника.

Охранник успел среагировать и, поймав за ручки, остановить каталку. В следующее мгновение он получил сокрушительный удар по кадыку и, хрипя, сжимая руками сломанную гортань, рухнул на пол. Его ноги конвульсивно дергались, скребя по цементному полу; Сергей терпеливо досмотрел танец смерти до конца, а когда охранник затих, присел перед ним на корточки.

Первым делом он отыскал в кармане черного комбинезона сигареты и с наслаждением выкурил одну до самого фильтра в четыре глубоких и длинных, на все легкие, затяжки. Голова у него немедленно пошла кругом; он переждал приступ дурноты, порадовался тому, что при охраннике не оказалось фляги со спиртом, и взялся наконец за дело.

Чтобы свежий труп не выделялся из общей массы, его пришлось раздеть донага. Сергей неопределенно хмыкнул и пожал плечами, обнаружив под черным комбинезоном кокетливые красные стринги. Обнаженное тело, кувыркаясь, прокатилось по бетонному пандусу и с неприятным звуком шлепнулось поверх громоздившейся внизу кучи.

– Это раз, – с удовлетворением начал отсчет капитан Казаков и принялся натягивать на себя черную униформу.

* * *

– Дом… – заплетающимся языком вещал Борис Иванович Рублев, вращая налитыми кровью глазами, воинственно топорща усы и распространяя вокруг себя острое зловоние водочного перегара. – А чего – дом? Дом как дом, по углам не насрано, и ладно… Нормальный, короче, дом! А ну, чтоб крыша не текла!

Коренастый Андрей Константинович, по обыкновению одетый в общевойсковой камуфляж без знаков различия, бросил на Алексея Бородина пристальный, многозначительный взгляд и принялся аккуратно разливать отдающий разведенным медицинским спиртом самогон по граненым стопкам, которые, судя по их виду, помнили еще Отца Народов.

Бородин едва заметно кивнул. С затянувшимся застольем действительно было пора кончать. Небритый, засаленный и расхлюстанный, как бомж, Рублев уже объяснил им, где разобьет грядки и какие именно овощи будут на этих грядках расти. Попутно он попенял Андрею Константиновичу на то, что двор у него сплошь зарос сорняками (вероятно, имея в виду газонную траву, семена которой были привезены из самой Голландии), дважды выпил с ним на брудершафт и трижды пересчитал переданные Алексеем Ивановичем фальшивые деньги, всякий раз многословно извиняясь перед присутствующими и повторяя, что денежки счет любят. Теперь эти «денежки» торчали у него из всех карманов, из-за пазухи и чуть ли не из ушей. В роли спившегося отставника он был хорош – хорош настолько, что, не знай Алексей Иванович, что это за фрукт, запросто купился бы на это представление.

Даже сейчас, точно зная, что бывший десантник намеренно валяет дурака, он вдруг засомневался: а может, усач и вправду пьян? Судя по запаху, в машину к Андрею Константиновичу Рублев сел уже подшофе, а здесь за какие-нибудь полчаса успел практически в одиночку высосать почти литр едва разведенного спирта. Бородин внимательно за ним наблюдал и убедился, что пьет Рублев по-настоящему: честно выливает содержимое стопки в рот и добросовестно глотает – когда под закуску, а когда и просто так, «под рукав».

Дело близилось к развязке – как не без оснований надеялся Алексей Иванович, той, которая его целиком и полностью устроит. Бывший батальонный командир Казакова оказался настоящим, стопроцентным солдафоном. До какого-то момента он вел себя так, что Алексей Иванович по-настоящему испугался за свою жизнь, но потом натура взяла свое: положившись на силу своих пудовых кулаков, усатый солдафон уверенно шагнул в готовую захлопнуться ловушку.

Алексей Иванович честно, без утайки и очень подробно поведал ему историю исчезновения Сергея Казакова с лица планеты Земля. Умолчал он только об одном – об аисте, который пролетел мимо окна во время застолья, и о том, зачем этот аист прилетал. С его слов выходило, что Казаков просто напился до потери сознания, вырубился и в беспомощном состоянии был помещен в багажник автомобиля. В это было нетрудно поверить: пьянице с большим стажем бывает достаточно понюхать пробку, чтобы окосеть, а Казаков был как раз из таких типов.

Его комбат был слеплен из другого теста, и даже теперь, после литра слегка разведенного спирта, Алексей Иванович не мог до конца понять, пьян он на самом деле или притворяется. Но тянуть дальше не имело смысла: Андрей Константинович уже поглядывал на него с легким недоумением, а этот тип, по твердому убеждению Бородина, был опаснее целого десантно-штурмового батальона, не говоря уже об отдельно взятом комбате.

Да и момент, пожалуй, уже назрел. Каким бы крепким ни был организм Рублева, поглощал он все-таки не воду, а спирт, причем в таких количествах, что какой-нибудь европеец на его месте давно валялся бы, откинув копыта, не пьяный и даже не мертвецки пьяный, а просто мертвый. Несомненно, железный комбат был уже основательно под хмельком, а в этом состоянии притупляются и внимание, и реакции.

«Пора», – решил Алексей Иванович и, удивленно приподняв брови, обратился к Рублеву, который, щелкая пальцами, водил рукой над накрытым столом, выбирая, чем бы закусить:

– Эй, Борис, кого это ты с собой притащил?

Ищущая рука неподвижно зависла над тарелкой с солеными огурцами. – Где? – удивился Рублев.

– Да вон, – кивнул в сторону расположенного у него за спиной окна Бородин, – чья-то рожа над забором торчит.

– Какая еще рожа?! – возмутился Рублев, всем корпусом разворачиваясь к окну. – Откуда это на моем личном, персональном заборе какая-то посторонняя рожа?

Андрей Константинович без суеты вынул из кармана пробирку, извлек пробку, выплеснул прозрачное содержимое в стоящую перед Рублевым стопку и так же спокойно, без лишней спешки, спрятал пробирку в карман. Западня захлопнулась.

– Нет там никого, – с оттенком разочарования произнес Рублев, все еще глядя в окно. – Ты, Константиныч, Лехе больше не наливай, а то ему уже черти на заборе мерещатся…

С этими словами он повернулся лицом к столу. Проделано это было с пьяной порывистостью, в результате чего сбитая его локтем миска с огурцами полетела на пол и, дребезжа, по дуге укатилась под стол.

– Е-мое, две точки сверху! – громогласно огорчился Рублев. – Вот невезуха. А так огурчика хотелось! Ну, ничего, пол чистый, под умывальником сполоснем, и все будет в ажуре…

Не вставая со стула, он наклонился и сильно толкнул плечом стол. Задребезжала посуда, из стопок выплеснулось немного «самогонки».

– Ты сиди, Иваныч, я сам соберу, – с готовностью предложил Андрей Константинович, у которого явно не было при себе запасной пробирки, и нырнул под стол.

Рублев выпрямился, через стол многозначительно посмотрел на Алексея Ивановича, а потом вдруг улыбнулся ему мрачной, но абсолютно трезвой улыбкой и с ловкостью матерого наперсточника в мгновение ока поменял местами свою и его рюмки.

Бородин внутренне ахнул: вот зараза! Одно движение – и все полетело вверх тормашками. Опять он выкрутился, опять сидит на ситуации верхом и погоняет плеткой: но, выноси, родимая! Вот тебе и солдафон…

Было совершенно очевидно, что фокус с несуществующей рожей на заборе не остался незамеченным, был правильно понят и ни за что, ни при каких обстоятельствах не будет забыт. Это было прямое покушение на жизнь, и Алексей Иванович не сомневался, что расплата не заставит себя долго ждать и будет вполне адекватной преступлению. – Вот спасибо, добрый человек! – пробасил Рублев, принимая от Андрея Константиновича миску с собранными с пола огурцами. – Леха, друг, прогуляйся до умывальника, сполосни их, родимых, сделай одолжение! Тебе все равно пару кругов пропустить не помешает, а то ты уже зеленеть начал, и глаза в разные стороны глядят. Сгоняй, голуба, а мы тут с Константинычем хлопнем по одной… За что бишь я пить-то собирался? А, чтоб крыша не текла!

Алексей Иванович послушно встал и отправился на кухню, весьма довольный предоставленной ему возможностью хотя бы на время, пока не придет в себя, спрятать лицо. Андрей Константинович мог заметить, в каком состоянии находится его деловой партнер, и, не ровен час, догадаться, чем это состояние вызвано. Тогда неизбежно произойдет взрыв – стрельба, рукопашная, страшные удары, брызжущая во все стороны кровь, звон стекла, сиплый матерный рев… А потом, когда все кончится, настанет черед Бородина: разделавшись с противником, победитель, кто бы им ни стал, вплотную возьмется за Алексея Ивановича, который в этой ситуации, увы, в равной степени виноват перед обоими…

Окно на кухне было открыто, ветерок лениво играл белыми занавесками, снаружи зеленела травка, светило солнце, и шелестела ветвями старая береза. Подоконник был довольно низкий, а окно – достаточно широкое, чтобы без проблем в него пролезть. Но что с того? Машина здесь только одна – джип Андрея Константиновича. Ключ от нее лежит у него же в кармане, а далеко ли убежишь пешком, по незнакомой местности, в модельных туфлях, надетых на давно отвыкшие от ходьбы, не говоря уже о беге, ноги жителя большого города?

Когда он вернулся в комнату, Рублев уже мирно посапывал, лежа щекой на столе и воняя перегаром на весь дом, а Андрей Константинович деловито обшаривал его карманы, выкладывая на стол растрепанные пачки фальшивых стодолларовых купюр. Алексей Иванович аккуратно, без стука поставил миску на стол рядом с нечесаной головой бывшего майора. Только теперь до него дошло, что он совершенно напрасно трудился, старательно, поштучно перемывая под умывальником огурцы, которые никто не собирался есть.

Ноги у него подкашивались от волнения, и он опустился на стул. Рублев, который лежал к нему лицом, открыл один глаз и заговорщицки подмигнул. Вид у него при этом был такой, словно они с Алексеем Ивановичем на пару устроили веселый розыгрыш, который в данный момент близился к кульминации. «Сволочь», – подумал Бородин, получив лишнее подтверждение тому, что знал и так, безо всяких подмигиваний: клиент даже не думал спать и оставался начеку.

– Здоровый, гад, – бросая на скатерть последнюю пачку фальшивых денег, проворчал Андрей Константинович. – Это ж уму непостижимо, сколько он выжрал! Не понимаю, чего ты так долго ждал, – добавил он, бросив на Алексея Ивановича быстрый, пристальный взгляд.

– Сам говоришь – здоровый, – вяло ответил Бородин. – Вот я и подумал, что со спиртом будет как-то вернее. А если бы он обернулся не вовремя? Или просто не клюнул? А от водки, да еще в таком количестве, кто угодно отупеет. И потом, откуда мне знать: а вдруг при его здоровье твоя отрава ему – что слону дробина?

– Ну, это ты зря, – добродушно возразил явно успокоенный его вполне разумными доводами и усталым, равнодушным тоном вербовщик. – Это тебе не прессованный мел пополам с парацетамолом, который в аптеках каждый год под разными названиями продают. Если препарат взят из военной лаборатории, значит, он работает. Да еще как! Пару суток будет спать как убитый. – Он сгреб разбросанные по столу деньги в охапку и направился к печке. – С ними в дороге только одна проблема, – продолжал он, укладывая пачки между заранее помещенными в печь дровами, – воняют, как черти, даже зимой с открытым окошком приходится ехать. А этот вообще… Вот остановит меня гаишник, а в салоне перегарищем разит – хоть топор вешай. Что я ему скажу? Что пьяного товарища везу? А почему в багажнике?

– А кстати, почему в багажнике? – спросил Бородин. – Положил бы на заднее сиденье, и все…

– Чтобы он мне все сиденье обгадил? Мы в дороге не меньше суток, а он без памяти, да еще столько жидкости засосал… Ты целлофан у меня в багажнике видел? Думаешь, он для чего?

– Вот так своему гаишнику и скажешь, – посоветовал Бородин. – Ему, мол, безразлично, где дрыхнуть, а мне из-за него сиденья выкидывать и новые покупать неохота…

В печке негромко загудело набирающее силу пламя. Алексей Иванович встал, взял со стола две полные стопки, свою и вербовщика, и выплеснул их содержимое в огонь. В печке пыхнуло, синее спиртовое пламя взметнулось, унося в дымоход частицы вещества со сложной химической формулой, и, выполнив эту ответственную секретную миссию, бессильно опало.

…На этот раз, приплетя вместо мифического аиста какую-то рожу, будто бы выглядывающую из-за забора, Алексей Иванович Бородин, сам того не ведая, произнес что-то вроде пророчества. Когда из печной трубы потек, завиваясь спиралью, легкий белесый дымок, над верхним краем забора действительно показалась человеческая голова. Голова была русоволосая и довольно приятная на вид – ухоженная, аккуратнейшим образом подстриженная наверху и гладко выбритая в области южного полушария, что прямо указывало на ее явно не местное, городское, а может быть, даже столичное происхождение.

Быстро, но внимательно оглядевшись, голова исчезла из вида, а через пару секунд через щель между створками неплотно прикрытых ворот во двор беззвучно проскользнул ее владелец – высокий, почти двухметрового роста, мужчина с легкой фигурой волейболиста, одетый в джинсы, кроссовки и старенькую, выгоревшую на солнце майку, которая плотно облегала рельефные выпуклости его внушительной мускулатуры.

Низко пригибаясь, человек добежал до стоящего посреди двора автомобиля и присел под прикрытием его заднего борта. Просунув руку под задний бампер, он прикрепил что-то к днищу, подергал, проверяя, надежно ли держится миниатюрный, размером с крупную пуговицу, предмет и осторожно выглянул из-за машины.

Во дворе по-прежнему было пусто, из дома через открытое окно доносились бубнящие мужские голоса. С реки потянуло ветерком, сквозняк надул белую занавеску, как парус, а потом вытащил наружу, за окно, где она стала развеваться, как белый флаг безоговорочной капитуляции. Человек за машиной затаился, но к окну так никто и не подошел – видимо, поведение и судьба занавески беспокоили находившихся в доме людей в самую последнюю очередь.

Тогда человек беззвучной стремительной тенью метнулся от машины к колодцу. Следующая перебежка привела его за угол сарая, откуда он уже спокойно, почти не таясь, добрался до дома. Прокравшись вдоль стены, он присел на корточки под открытым окном и прислушался.

– Как договаривались, – отсчитывая деньги, говорил вербовщик, – на три косаря больше. Итого – тринадцать. – Несчастливое число, – по привычке пересчитывая пачки, заметил Бородин. – Могли бы накинуть пару тысчонок для ровного счета…

– Не будь суеверным, – ответил Андрей Константинович. – И почаще перечитывай классиков. «Сказку о рыбаке и рыбке» помнишь? Ты сейчас как та старуха, которой все было мало… А чем дело кончилось, помнишь? То-то. От добра добра не ищут, да и разговор этот не ко мне. Я такая же пешка, как ты, и даже мельче. Ты-то у нас охотник, а я так, курьер, простой перевозчик… Давай подгоняй машину, будем грузить.

Человек под окном покинул свой пост и, крадучись, низко пригибаясь, перебежал за угол. Дверь дома распахнулась, Бородин спустился с крыльца, подошел к джипу, помедлил, с каким-то непонятным сомнением глядя на дом, а потом вздохнул и полез в кабину. Двигатель послушно завелся с первой попытки, джип развернулся, приминая нехоженую траву, сдал назад и остановился, почти упершись массивным бампером во вторую снизу ступеньку крыльца.

Хотя клиент на этот раз попался тяжеленный, как будто вырубленный из цельной дубовой колоды или даже из камня, погрузка не заняла много времени, поскольку была не первой и не второй, а уже тридцать шестой по счету. А за тридцать шесть повторов можно наловчиться безукоризненно выполнять и куда более сложную операцию, чем забрасывание в багажник бесчувственного тела…

Алексей Иванович запер дом и открыл ворота. Вербовщик выехал со двора, Бородин закрыл ворота и забрался на переднее сиденье. Все было как обычно. Им предстояло проехать вместе около сорока километров до ближайшего райцентра, где на площади перед зданием городской администрации Алексея Ивановича поджидала его собственная машина. У него был знакомый, который в случае необходимости за умеренную мзду перегонял ее туда и возвращался в Москву своим ходом. Судя по его намекам и ухмылкам, он был уверен, что Алексей Иванович содержит в райцентре любовницу. В последнее время он начал наглеть, неуклонно повышая цену на свои услуги. Это был еще не шантаж, но что-то весьма к нему близкое, и Бородин уже не раз подумывал о том, чтобы слить этого умника вербовщику – пускай за полцены или даже даром, лишь бы забрали и увезли туда, где его откровения никому не будут интересны.

Сорок километров по проселочным дорогам – это не меньше часа езды. Наблюдая в боковое зеркало за тем, как поднятая колесами джипа пыль заволакивает дом, в стенах которого он пережил столько волнений и неприятностей, Алексей Иванович все никак не мог решить, что ему делать: намекнуть вербовщику, что он везет в багажнике поставленную на боевой взвод живую бомбу, или промолчать? Вербовщик – стреляный воробей, ему достаточно мигнуть, и он поймет, что дело нечисто. Но что потом? Потом – внезапная остановка, которая насторожит Рублева, и, когда Андрей Константинович откроет багажник, начнется та самая потасовка, которой всячески старался избежать Бородин, и, главное, с тем же исходом…

Дом окончательно пропал из вида, скрытый придорожными кустами, и, как только это произошло, Бородина осенила гениальная в своей простоте идея: елки-палки, а телефон на что? Доехать до райцентра, распрощаться с вербовщиком, сесть в свою машину, позвонить ему на мобильный и сказать: имей в виду, клиент не спит и просто мечтает отвинтить тебе башку. И никаких проблем! Пусть разбираются между собой как хотят; главное, что ни тот, ни другой уже не смогут достать его своими ручищами…

Машина проехала мимо овражка, в котором Алексей Иванович едва не распрощался с жизнью, и, подогретая воспоминанием о пережитом ужасе и позоре, его решимость во что бы то ни стало покончить с Рублевым приобрела твердость легированной стали.

Вербовщик, как обычно, остановил свой потрепанный, запыленный джип в квартале от площади, у поворота на федеральную трассу. Ему предстоял долгий, пыльный и жаркий путь на юг; Бородин пожелал ему удачи, махнул рукой вслед отъезжающему «ниссану» и неторопливо зашагал к стоянке, где калилась на солнце, дожидаясь хозяина, его ласточка.

В салоне было горячо и душно, как в работающей духовке. Алексей Иванович первым делом до упора опустил стекла обоих передних окон, распахнул все двери и, стоя снаружи, выкурил сигаретку. Потом посмотрел на часы, убедился, что вербовщик уже выбрался за городскую черту, сел за руль и, не закрывая дверей, запустил двигатель. Дав ему прогреться, Бородин по очереди захлопнул двери, пристегнулся ремнем безопасности, как будто собираясь сразу же после запланированного звонка с бешеной скоростью пуститься наутек, и, мысленно перекрестившись, достал из кармана телефон.

Серебристый «лексус» с тонированными стеклами, уже какое-то время стоявший поодаль и чуть слышно шелестевший работающим на холостых оборотах движком, плавно тронулся с места, потом вдруг газанул, резко ускорившись, и стал как вкопанный рядом с машиной Бородина. Тонированное стекло правой передней дверцы под жужжание электромотора поехало вниз, и машинально повернувший голову на шум Бородин увидел в образовавшемся проеме неласковое молодое лицо перегнувшегося через пассажирское сиденье водителя.

– Даже не думай, – негромко, но как-то очень убедительно и проникновенно сказал Николай Подольский. – Тронешь клавиши – руки оборву.

Алексей Иванович разжал пальцы, выпустив телефон, уткнулся лбом в горячий от солнца руль, вцепился в него обеими руками и тихо, но с огромным чувством выругался матом.

Глава 11

С моря дул ровный теплый ветер. Он трепал жесткую сухую траву, заставляя ее шелестеть, и негромко свистел в расщелинах старых, изъеденных эрозией скал. Каменистое плато полого понижалось в сторону береговой линии и заканчивалось высоким отвесным обрывом, у подножия которого белело пенное кружево прибоя. В белесом, словно выгоревшем на беспощадном летнем солнце небе повисли полупрозрачные мазки перистых облаков. Они висели неподвижно, и, только хорошенько приглядевшись, можно было заметить, как они потихоньку, словно тайком, меняют очертания, истончаются и тают. Вокруг царило полнейшее безлюдье, лишь над краем обрыва изредка пролетала, ловя распростертыми крыльями тугой соленый ветер, случайная чайка.

Пучок сухой травы, росший в ложбинке в полутора сотнях метров от обрыва, вдруг задрожал сильнее своих соседей, наклонился против ветра, приподнялся и упал вместе с комом земли, намертво присохшей к его жестким, как проволока, спутанным корням. Послышался скребущий звук, с негромким шорохом и стуком посыпались мелкие камни, и в образовавшееся отверстие просунулась грязная, исцарапанная рука, сжимавшая край ржавой немецкой каски времен Второй мировой. Несколько ударов снизу вверх расширили дыру, к первой руке присоединилась вторая, а вслед за ними над краем неровного черного провала показалась голова. Человек огляделся, щурясь от яркого света, затем, с трудом подтянувшись на руках, выбрался из своей норы и сел, а потом лег на ее краю, раскинув руки и устало прикрыв глаза.

На нем был испачканный белесой пылью и рыжей глиной черный комбинезон, подпоясанный широким офицерским ремнем, и высокие армейские ботинки. На поясе висела кобура с пистолетом, с шеи на ремне свисал короткоствольный пистолет-пулемет. Прикрепленная к поясу увесистая электрошоковая дубинка, судя по исцарапанному, испачканному землей концу и поврежденным при ударах о камни контактам, некоторое время активно употреблялась не по назначению – ее, как и старую немецкую каску, явно использовали в качестве шанцевого инструмента.

Некоторое время Сергей Казаков лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как припекает щедрое, откровенно южное солнце, слушая посвист ветра и вдыхая соленый, йодистый запах недалекого моря, смешанный с горьковатым запахом трав. Потом, не открывая глаз, размахнулся и отшвырнул в сторону ржавую каску, подобранную в тупике семнадцатой штольни. Эта находка его не удивила, а лишь слегка разочаровала: он предпочел бы наткнуться не на каску, а на саперную лопатку или хотя бы нож. Штольня частично обрушилась, а вентиляционный канал, по которому Сергей в конце концов выбрался на поверхность, больше напоминал смертельную западню, чем спасительный выход, так что маленький бонус в виде саперной лопатки ему бы точно не помешал.

Каска, кувыркаясь и роняя комья оставшейся внутри сухой земли, отлетела на несколько метров, лязгнула о камень и отскочила в траву. На месте ее падения вдруг сверкнула короткая рыжая вспышка, и над плато с грохотом вырос лохматый дымный куст разрыва. На Сергея посыпалась земля, мелкие камни и пучки тлеющей, вырванной с корнем травы. Он рывком сел и увидел завивающийся спиралью, уносимый ветром серый дым и неглубокую курящуюся воронку среди камней. Зрелище было до боли знакомое.

– Ой, ё, – пробормотал он, осознав, что выбрался на поверхность посреди минного поля.

Это открытие наводило на размышления. Неважно, заминировали подходы к бункеру немцы, которые, судя по всему, его построили, или это было сделано позавчера, – в любом случае, тот факт, что мины никто не убрал, свидетельствовал о крайне редкой посещаемости этого места.

Воображение мигом нарисовало скалистый остров, со всех сторон окруженный морем – и хорошо, если не океаном. Какая-нибудь старая база немецких подлодок, подумал Сергей. Это ж надо, как угораздило! Если это действительно остров, да еще и необитаемый, задача существенно усложняется. А впрочем, что за бред! На кой черт кому-то минировать необитаемую скалу посреди океана?

Как бы то ни было, отсюда следовало поскорее уносить ноги. Несомненно, его уже хватились, и как знать, нет ли в бункере других, не столь экзотических, как заброшенный вентиляционный канал и подводный шлюз, выходов на поверхность?

Он забросил за спину автомат, лег на живот и пополз, буквально по сантиметру прощупывая, перебирая каменистую почву перед собой. Часа за полтора он продвинулся примерно на километр, основательно пропылился и пропотел и нашел четыре мины – старые, времен Второй мировой, немецкие противопехотные мины, пребывавшие в таком состоянии, что на них было страшно дышать. Потом ему попались остатки проволочного заграждения – торчащие вкривь и вкось, изъеденные временем и непогодой бетонные столбы с обрывками ржавой колючей проволоки. Среди камней валялась проржавевшая до дыр жестяная табличка; перевернув ее, Сергей обнаружил сделанную готическим шрифтом по трафарету надпись: «…inen!», означавшую, без сомнений, классическое «Ахтунг, минен!», знакомое всякому, кто, как Сергей Казаков, вырос на фильмах о войне.

Солнце начало клониться к западному горизонту, часы, вместе с обмундированием и оружием реквизированные у убитого охранника, показывали начало пятого пополудни. Где-то вдали возник и начал приближаться знакомый металлический клекот. Сергей быстро огляделся и, увидев справа от себя неглубокую ложбинку, скатился на дно. Лежа на спине, он стал обеими руками сгребать и сыпать на себя крошки сухой глины, песок и щебень. Звук приблизился, разросся, превратившись в басовитый свистящий рокот, потом стал оглушительным, а через мгновение в поле зрения Сергея возник идущий на малой высоте вертолет с эмблемой ВМФ на борту.

Вертушка прошла прямо над ним, покружила, удаляясь, над минным полем и, кренясь на борт, по длинной дуге ушла в сторону моря. После того как стальная стрекоза превратилась в черную точку, а затем и вовсе исчезла из вида, растворившись в предвечернем небе, Сергей еще некоторое время слышал удаляющийся рокот двигателя.

Потом стало тихо. Казаков сел, и сухая, как порох, земля струйками потекла с его волос и одежды. На краю ложбинки, формой и размером напоминавшей старую, заплывшую грунтом стрелковую ячейку, среди мелких камешков и кустиков жесткой, выгоревшей на солнце травы виднелся рыжий от ржавчины бок мины. Сорвавшееся с пересохших губ короткое ругательство больше напоминало хриплое карканье, и Сергей про себя помянул недобрым словом того, кто определял форму одежды и экипировку охраны бункера. Про абсолютно ненужные наручники и газовый баллончик эти умники не забыли, а на простую литровую флягу с водой их фантазии не хватило! Видимо, они не предполагали, что охране придется вести боевые действия на открытой местности, за пределами хорошо освещенных бетонных коридоров с кулерами, установленными через каждые сто метров…

Ему с трудом удалось прогнать видение двадцатилитровой бутыли из слегка подкрашенного голубым прозрачного пластика, наполненной чистой ледяной водой. На смену современному офисному кулеру явился старинный автомат с газировкой – три копейки с сиропом, копейка без; Сергей встал и, подавив суицидальный порыв наподдать лежащую на краю ложбинки мину ногой, пересек линию старого проволочного заграждения. Воображаемой водой не напьешься, да и жажда явно была не самой большой из его проблем, лишним подтверждением чему стал давешний вертолет. Поиски начались, и можно было не сомневаться, что ищут его не только с воздуха, но и на земле и, возможно, даже в море.

Уже в сумерках он добрался до высокого бетонного забора, поверх которого была натянута колючая проволока. Забор стоял на пологом, поросшем редкой сухой травой спуске и тянулся в обе стороны, насколько хватал глаз. Прогулявшись вдоль него, Сергей отыскал промоину, слегка расширив которую без проблем протиснулся под нижним краем бетонной плиты и выбрался наружу.

Перед ним лежал неровный, изрезанный глубокими оврагами и трещинами склон, спускавшийся к плоской пустой равнине. У подножия склона Сергей разглядел дорогу, по которой ползли редкие светлячки автомобильных фар.

Он оглянулся. Забор белел в сумерках у него за спиной, закрепленная на установленных с наклоном наружу металлических штырях колючая проволока четко выделялась на фоне темнеющего неба. «Стой! Запретная зона. Стреляют без предупреждения», – было по трафарету написано на бетонной плите. Казаков устало пожал плечами: это была ложь, да к тому же бессмысленная. С дороги забор должен был выглядеть просто тонкой белой линией на неровном серо-рыжем фоне бесплодного каменистого склона, и вряд ли среди проезжавших по шоссе людей нашелся бы хоть один настолько любопытный, что не поленился бы карабкаться сюда по жаре, да еще и искать способ проникнуть за периметр ограждения.

– Будем жить, Захар, – хрипло произнес Сергей и, больше не оглядываясь, двинулся вниз, к дороге.

Примерно на середине спуска ему встретилась подходящая ямка, в которой он не без сожаления оставил автомат, пустую кобуру и дубинку. Пистолет перекочевал в просторный карман комбинезона, верхнюю часть которого Казаков снял и оставил свободно болтаться сзади. В таком виде, да еще в потемках, его могли принять за туриста – по крайней мере, он на это очень надеялся. В любом случае чемодана с запасным костюмом у него не было, а заменявшие нижнее белье солдатские кальсоны даже издалека и при плохом освещении вряд ли могли сойти за летние брюки.

Он был уже в полусотне метров от дороги, когда ему снова повезло. Ехавший в сторону моря автомобиль, мощный серебристый внедорожник с тонированными стеклами, вдруг затормозил и остановился почти напротив него. Казаков припал к земле, хотя знал, что и так сливается с темным фоном. Предосторожность была излишней: машина явилась не по его душу. Передняя дверь распахнулась, и выбравшийся из нее долговязый водитель, обойдя автомобиль спереди, остановился на правой обочине, спиной к Сергею. Он не выключил фары, и те освещали его спину. Судя по позе, водитель справлял малую нужду.

Это был шанс, в котором Сергей отчаянно нуждался. Под несмолкающий стрекот цикад, волнами наплывавший из душной бархатной темноты стремительно наступившей южной ночи, он бросился к машине, стараясь не слишком громко шуршать травой. Дверца со стороны водителя была распахнута, внутри горел потолочный плафон, и было видно, что на пассажирском сиденье кто-то есть. Это был мужчина, и Сергей, чтобы сразу, без продолжительных дебатов, расставить все по своим местам, на бегу вынул из кармана пистолет. Он прыгнул за руль и первым делом направил оружие на шарахнувшегося к противоположной дверце пассажира.

– Пикнешь – пристрелю, – пообещал он и ахнул, разглядев в тусклом свете слабенькой потолочной лампы перекошенную ужасом знакомую физиономию.

* * *

Скоротечные южные сумерки незаметно сменились непроглядной темнотой. На черном бархате неба россыпями драгоценных камней засверкали звезды, которые не мог затмить даже свет установленных над воротами сильных прожекторов. Ворота были железные, их створки украшали рельефные изображения якоря и пятиконечной звезды. Справа от них стоял белый одноэтажный домик КПП, на крылечке которого, привалившись плечом к косяку, покуривал матрос в чистой полотняной робе и сдвинутой на затылок пилотке, с красной повязкой на рукаве и штык-ножом на поясе.

Душная, напоенная ароматами степных трав ночь звенела несмолкающими трелями цикад, вокруг прожекторов, время от времени с отчетливым стуком ударяясь о стекло, роились ночные бабочки. Поодаль, метрах в трехстах отсюда, огороженное редким частоколом невидимых в темноте пирамидальных тополей, пролегало шоссе. Изредка по нему проезжала машина, и тогда стоявший на посту матрос видел летящий свет фар и слышал шорох и шлепки шин по не успевшему остыть после дневного пекла асфальту.

Очередная машина не пронеслась мимо, торопясь поскорее добраться до моря или, напротив, до наступления утра покрыть как можно больший отрезок долгого пути на север, домой, а притормозила и аккуратно съехала с шоссе на узкую бетонку, что вела прямиком к воротам КПП. Следя за тем, как посверкивают, приближаясь, ее фары, матрос торопливо добил и выбросил в ночь окурок: в машине мог приехать кто угодно, в том числе и командир части, любивший время от времени порадовать личный состав внезапной ночной тревогой и сурово не одобрявший таких проявлений разгильдяйства, как курение на вахте.

Окурок прочертил в темноте огненную дугу и, ударившись о ссохшуюся до каменной твердости землю, рассыпался дождем искр. Машина подъехала и остановилась на освещенном пятачке перед воротами, оказавшись не командирским «уазиком», а немолодым внедорожником «ниссан». Вид у джипа был усталый и запыленный, а разбившаяся мошкара так густо облепила его ветровое стекло, решетку радиатора, толстые дуги «кенгурятника», фары и даже номерной знак, что те казались мохнатыми.

Матрос подошел к машине. Вблизи от моторного отсека тянуло жаром, как из печки, пахло горячим маслом, раскаленным железом, резиной и бензином. Окно с левой стороны было открыто, позволяя видеть водителя – плотного загорелого мужчину лет пятидесяти в разрисованной камуфляжными разводами, насквозь пропотевшей майке без рукавов.

Данный предмет гардероба, несмотря на расцветку, не мог расцениваться как военная форма; номер на машине был гражданский, водитель незнакомый, и матросик, призвавшийся всего два месяца назад и пока не имевший случая видеть данный автомобиль, задал вполне резонный, как ему казалось, вопрос:

– Вы куда?

– Туда, – ответил водитель, кивнув в сторону ворот. – А что, разве так непонятно?

– Документы предъявите, – посуровел матросик.

– Так, – помолчав секунду, сказал водитель. Голос у него был усталый, а тон – сдержанно-раздраженный. – Из последнего призыва, что ли? То-то я гляжу, что одет по уставу и физиономия вроде незнакомая… Старшего позови, салага. А если он спит, ты, прежде чем его будить и наживать неприятности, посмотри на столе, под стеклом. Там среди прочих бумажек есть список автомобилей, которым разрешен проезд через КПП без досмотра и проверки документов. Мой тебе совет: ты этот списочек выучи наизусть – так, чтоб от зубов отскакивало, даже если тебя посреди ночи разбудят. Пригодится, поверь. Не все ведь такие добрые и терпеливые, как я. Могут и шею свернуть, и поедешь ты домой раньше срока… ногами вперед. Ну, марш, живо!

Матрос заколебался, явно подозревая какой-то подвох, но тут из дверей КПП, зевая и потягиваясь, вышел заспанный мичман в наброшенном поверх тельняшки кителе и фуражке набекрень. Он бросил невнимательный взгляд на машину, всмотрелся в залепленный мошкарой номер и небрежно бросил, обращаясь к подбежавшему с докладом матросу:

– Открывай.

Служивый обогнул его и, топая тяжелыми ботинками, скрылся внутри КПП. Мичман подошел к машине и обменялся с водителем ленивым рукопожатием. – Здорово, Константиныч, – как старого знакомого, приветствовал он его. – Как сам?

– Порядок, – лаконично ответил водитель. Глаза у него были красные от недосыпания и дорожной пыли, лицо осунувшееся от усталости, взгляд отсутствующий, а тон – вялый и равнодушный. – Ну, чего он там возится?

Было слышно, как матросик копошится за воротами, позвякивая железом.

– Салага, – пояснил мичман. – Всего два месяца, как от мамкиной титьки отняли. Военмор, защитник Отечества…

Он длинно сплюнул в темноту и достал сигареты, чтобы хоть чем-то заполнить паузу. Несмотря на рукопожатие и приятельский, хотя и предельно усталый тон, водитель старого «ниссана» был не из тех, с кем можно приятно поболтать, коротая время. Он никогда не грубил, не задирал нос и не отмалчивался, но мичман по опыту знал, что все разговоры, затеянные с ним или с любым из его коллег, каким-то волшебным образом, будто сами собой, увядают уже после второй или третьей фразы. Разумеется, никаким волшебством тут даже и не пахло, просто эти люди явно владели искусством направлять любой разговор в нужное им русло или пресекать его в самом зародыше. Мичман давно сообразил, что данное умение не является врожденным талантом, а приобретено на каких-то специальных курсах, и это открытие раз и навсегда отбило у него охоту вступать в длинные задушевные беседы с людьми, подобными «Константинычу». Ведь ясно же, кто они такие! То есть, наоборот, ничего не ясно, но из самых общих соображений следует, что от них лучше держаться подальше…

Они приезжали к воротам КПП на джипах, микроавтобусах и легковушках с гражданскими номерами, которые значились в особом списке автомобилей, имеющих право беспрепятственного проезда на территорию базы. Там, внутри, они подгоняли свои запыленные машины к черному ходу здания медсанчасти, а через некоторое время, достаточное, как правило, для того, чтобы не торопясь выкурить сигарету, отъезжали оттуда и обычным путем, через ворота, покидали территорию базы.

Мичману подумалось, что это явление воспринимается всеми как нечто вполне обыденное и заурядное только потому, что к нему все давно привыкли. На самом-то деле в посторонних авто, разъезжающих в темное время суток по территории военного объекта, обыденного и заурядного не больше, чем в бабе, пилотирующей реактивный истребитель или командующей большим ракетным крейсером. И почему они все время вертятся около санчасти? Какие такие грузы доставляют ее начальнику, доктору Симакову? Или, может быть, не доставляют, а, наоборот, вывозят с территории базы?

Ответов на эти вопросы у мичмана не было, и, поразмыслив секунды полторы, он, как всегда, пришел к выводу, что не хочет эти ответы знать. Машину, которая значится в списке, надлежит беспрепятственно пропустить через ворота, а ту, что в списке не значится, если таковая вдруг возникнет около КПП, следует как можно скорее наладить отсюда на все четыре стороны. Список скреплен подписью командира соединения – то есть, даже если Симаков у себя в санчасти варит наркотики на продажу или разбирает людей на органы, адмирал полностью в курсе. А совать любопытный нос в секреты высокого начальства – значит наживать большие неприятности, это ясно даже и ежу…

Мичман протянул открытую пачку водителю, и тот с усталым кивком взял сигарету. Дружественный ритуал совместного отравления продуктами горения табака требовал ответного жеста, который и был незамедлительно сделан: водитель взял с приборной панели бензиновую зажигалку, крутанул колесико и, высунувшись в окошко, дал мичману прикурить. С внутренней стороны ворот наконец послышался лязг отодвинутого засова; вахтенный матрос толкнул створки изнутри, заставив разойтись, а затем поочередно развел их в стороны, открыв ворота во всю ширину.

– Ну, давай, Константиныч, – напутственно произнес мичман, хлопнул ладонью по пыльному железу дверцы и, попыхивая сигаретой, зевая и почесываясь, двинулся к КПП.

– Ну, давай, – откликнулся водитель, включил передачу и плавно тронул машину с места.

Когда джип миновал ворота, матросик, придерживавший правую створку, заметил, что дверь багажного отсека закрыта неплотно. Он махнул рукой водителю, но тот, даже не взглянув в его сторону, дал газ. Джип укатил; провожая взглядом красные точки его задних габаритных огней, матрос пожал плечами: ну и хрен с тобой, раз ты такой умный! Водитель джипа ему не понравился, и вахтенный мысленно пожелал ему растерять по дороге все содержимое багажника. Пяти минут не пройдет, как от растерянного имущества не останется и следа; оставить без присмотра на территории любой воинской части вещь, имеющую хотя бы маломальскую ценность, – это то же самое, что уронить ее за борт во время сильного шторма: было и сплыло, забудь. И что с того, что на дворе ночь и все, по идее, спят? Выйди на главный плац, положи на землю пачку сигарет, отойди на пару минут, потом вернись, и – опля! – сигареты твои как корова языком слизала…

Он закрыл ворота и принялся возиться с тугим засовом, который никак не хотел входить в гнездо, вместо этого норовя прищемить палец. Мичман на крыльце КПП сделал последнюю затяжку, бросил окурок в жестяную мусорную урну и скрылся в помещении, где его поджидал удобный топчан. Ярко освещенная площадка перед воротами временно опустела.

Тогда из сухого бурьяна за пределами светового круга бесшумно поднялась какая-то темная фигура. Человек повел широкими плечами, с наслаждением разминая затекшие от долгого лежания в неудобной позе мышцы, осторожно, стараясь не слишком громко шелестеть сухими ломкими стеблями, выбрался на смутно белеющий в темноте бетон подъездной дороги, оглянулся, сфотографировав взглядом железные ворота с якорями и табличку на стене КПП с номером войсковой части, и сначала пошел, а потом побежал в сторону шоссе.

У Бориса Ивановича Рублева хватало причин для спешки. Он знал, что его вот-вот хватятся, и предполагал, что без облавы дело не обойдется. Матросам и даже офицерам, которые будут участвовать в этой облаве, вовсе не обязательно знать, кого именно и с какой целью они ловят. У них будет приказ искать рослого усатого мужчину без документов и в случае сопротивления стрелять на поражение. И они этот приказ выполнят: развернутся в цепь и пойдут прочесывать округу, заглядывая под каждый куст и переворачивая каждый камень, с пальцами на спусковых крючках и без тени сомнения в том, что объект их охоты если не матерый террорист, то, как минимум, серийный убийца. Не воевать же с ними, в самом-то деле! Они – свои; это не противник, а ширма, за которой прячется по-прежнему остающийся безликим и неведомым враг.

Он бежал по сухому бетону, с удовольствием ощущая, как одеревеневшие мышцы обретают прежнюю упругость и силу. Эта положительная эмоция была единственной; она блекла и терялась на фоне испытываемых им тревоги и досады. Рискованная затея кончилась фактически ничем, и он вовсе не был уверен, что поступил правильно, в самый последний миг, уже стоя на пороге разгадки, совершив этот побег. Разум подсказывал, что иного выхода у него не было: переступив упомянутый порог, он рисковал уже никогда не вернуться обратно. Казакову не поможешь, разделив его участь, и справедливость не восстановишь, перебив перед смертью хоть сотню ни в чем не повинных, ничего не знающих салажат вроде того мальчонки, что охраняет ворота…

Там, в доме, вербовщик вскользь упомянул о какой-то военной лаборатории, где гонят зелье, выпив которого человек на целых двое суток превращается в бесчувственную колоду. Борис Иванович сразу представил себе некое уединенное, обнесенное высоким забором строение, внутри которого неулыбчивые люди в белых халатах во имя счастья и процветания человечества синтезируют всякую дрянь. Человек десять охраны – матерые наемники, профессиональные убийцы, давным-давно продавшие в рассрочку собственные жизни и ни в грош не ставящие чужие, – и энное количество хмурых вурдалаков с учеными степенями, для которых живые люди – лишь объект исследований, материал для экспериментов. Перебить их, как собак, поджечь гадючье гнездо и отступить, уводя, а если понадобится, то и унося на плечах Казакова, – к этому Борис Иванович был вполне готов. Но голливудского боевика не получилось. Восемнадцатилетний мальчишка в мешковатой матросской робе, караулящий ворота с якорями, спутал Рублеву все карты, заставив заколебаться и отступить. Комбат пришел сюда, чтобы вызволить своего боевого товарища; миссия, спору нет, благородная, но вот вопрос: жизнями скольких таких вот матросиков придется заплатить за ее успех? А то еще, чего доброго, в самом конце этого вымощенного трупами вчерашних школьников пути выяснится, что все было зря и спасать уже некого… Вот это будет сюрприз!

План А провалился, поскольку был основан на неверных предпосылках, и теперь Борис Иванович пытался прямо на бегу сгенерировать план Б. Например, так: переждать неизбежную облаву, а потом, когда поиски прекратятся, пробраться на территорию базы и хорошенько там осмотреться. Найти сарай, в котором держат Сергея, уложить часового подремать, сделать дело и, никого не беспокоя, уйти через забор… Зачем воевать, если есть возможность провернуть все тихо? Тихо-мирно, чинно-благородно… Да, это было бы просто замечательно!

Или взять «языка» – не сопливого мальчишку в брезентовой робе, а кого-нибудь со звездами на погонах. И пусть только попробует сказать, что ничего не знает! Ого! По словам этого слизняка Бородина, Серега Казаков стал тридцать пятым человеком, которого он лично передал с рук на руки вербовщику. А вербовщик отсылал караульного к списку машин, не подлежащих проверке и досмотру при въезде на территорию базы. То есть машины с бесчувственными телами приходят сюда регулярно, и человек, прослуживший на базе хотя бы год, просто не может не знать хотя бы того, где они, черт возьми, разгружаются. Например, мичман, который в самом зародыше пресек назревающий перед воротами конфликт, должен знать это почти наверняка. Мичманы, как и их сухопутные собратья, прапорщики, всегда в курсе всего, даже того, чего им знать не полагается…

Только сначала следовало вырваться из кольца предполагаемой облавы или найти убежище, где ее можно пересидеть. Рублев предполагал, что справится с этой задачей, хотя она вовсе не представлялась ему простой – без денег, без документов, в чужой незнакомой местности и с пустым брюхом. «Прорвемся», – решил он и остановился, выбежав на обочину шоссе.

Мимо, обдав тугим, пахнущим разогретым битумом ветром и ослепив светом фар, пронеслась легковушка. Она двигалась в сторону моря, и Борис Иванович мимолетно позавидовал едущим в ней людям, которых ждали простые пляжные радости – теплые (уж не от мочи ли?) волны, в равных пропорциях перемешанный с мусором песок, неоднократно продегустированная мухами шаурма, немытые фрукты, солнечные ожоги, душные комариные ночи… По сравнению с тем, что предстояло ему, все это и впрямь выглядело набором удовольствий, за который не жаль отвалить приличную сумму.

В темноте слева от него, совсем близко, внезапно и беззвучно вспыхнули яркие фары. Рублев инстинктивно отпрыгнул в сторону и, ничего не видя, кроме режущего света и плавающих перед глазами цветных кругов, принял боевую стойку.

– Руки вверх! – скомандовал веселый, а главное, неожиданно знакомый голос. – Попался, который кусался?

Глава 12

Сержант запаса Подольский тоже имел свой собственный план действий, о котором не посчитал нужным проинформировать своего бывшего комбата. Борис Иванович со страшным скрипом согласился на его незримое присутствие при встрече с вербовщиком; малейшее упоминание о чем-то большем неминуемо привело бы к продолжительному и абсолютно ненужному спору, громкой ругани и потрясанию пудовыми кулаками. Возможно, дав себе труд поразмыслить над аргументами Николая, Комбат признал бы его правоту и даже согласился бы принять помощь. Но совесть его при этом была бы неспокойна, и Николаю не хотелось, чтобы мысли о его семье отвлекали Бориса Ивановича от дела: достаточно того, что они отвлекают его самого.

Действуя в рамках своего секретного плана, он укрепил под днищем принадлежащего вербовщику джипа миниатюрный радиомаяк с радиусом действия около пяти километров. Подслушанный сразу после этого разговор убедил его в правильности избранной тактики. Речь шла о каком-то химическом препарате, мгновенно и со стопроцентной гарантией вырубающем жертву на целых сорок восемь часов, и Подольскому оставалось только гадать, проглотил Борис Иванович эту гадость или только сделал вид, что проглотил. В машину его грузили, как мешок с картошкой, но иначе и быть не могло, так что поведение Рублева при погрузке ровным счетом ничего не объясняло.

Краткое заочное знакомство с Алексеем Ивановичем Бородиным убедило Николая в том, что перед ним стопроцентный слизняк, трусливый и подлый, пекущийся в первую очередь о сохранности своей драгоценной шкуры. Заикнись он вербовщику о том, что недавнее застолье было просто недурно разыгранным спектаклем, упомянутая сохранность мигом очутилась бы под большим вопросом: и добрые, и злые, и правые, и виноватые относятся к предателям одинаково и обходятся с ними, в зависимости от обстоятельств и своего темперамента, более или менее жестко. Вербовщик добряком не выглядел, обстоятельства требовали сохранения секретности любой ценой, и признание в том, что разоткровенничался с посторонним человеком, для Бородина было равносильно самоубийству. Поэтому, пока Бородин оставался на расстоянии вытянутой руки от своего делового партнера, Подольский был относительно спокоен.

На проселочной дороге, что, никуда не сворачивая, вела в ближайший райцентр, мощный новенький «лексус» без труда догнал и оставил позади потрепанный «ниссан» вербовщика. Ведя машину и не наблюдая в зеркале заднего вида ничего, кроме клубящейся пыли, Николай поглядывал на спутниковый навигатор, куда поступал транслируемый радиомаяком сигнал. Мигающая красная точка, обозначавшая объект наблюдения, потихоньку отставая, но уверенно и безостановочно, ползла по извилистой нитке проселочной дороги.

В райцентре Николай свернул в боковую улицу и пропустил мимо себя старый «ниссан». Как он и предполагал, здесь Бородин высадился из машины: проходившая через городок федеральная трасса вела на юг, а ему нужно было в противоположную сторону, в Москву. Вербовщик двинулся в сторону далекого побережья, а Бородин, сопровождаемый едва ползущим на приличном удалении серебристым «лексусом», пешком добрался до центральной площади, где сел за руль припаркованного на бесплатной общественной стоянке автомобиля.

Поглядывая на дисплей навигатора, Николай чувствовал себя охотником, погнавшимся за двумя зайцами, и тут Бородин вооружился мобильным телефоном, явно намереваясь кому-то позвонить. Подольский пресек эту попытку, и реакция Алексея Ивановича убедила его в правильности принятых мер: несостоявшийся звонок, несомненно, адресовался вербовщику и имел своей целью предупредить его о возможных неприятностях. Слизняк оказался в меру хитрым типом: он измыслил-таки способ избавиться от Рублева, сохранив собственную шкуру в неприкосновенности.

Это событие немного успокоило Николая: если бы Борис Иванович проглотил подмешанное в выпивку зелье и находился в бессознательном состоянии, звонить вербовщику было бы незачем, судьба Комбата решилась бы и без дополнительного вмешательства. В конце концов, тот же Казаков, несмотря на неизбежную алкогольную деградацию, оставался пусть бывшим, но все-таки десантником и мог постоять за себя – мог, но не постоял, потому что ему, скорее всего, просто не дали шанса, спящим доставив в место, откуда в одиночку уже не выберешься.

Бородин подтвердил, что Борис Иванович даже и не думал спать. С его точки зрения, это было удивительно и даже немыслимо: ведь он столько выпил!.. Николай успокоил его, заверив, что «Иваныч» может заглотать ведро чистого спирта и после этого на равных потягаться хоть с целым взводом противника, будь то американские «зеленые береты» или британские коммандос. Странно, но Бородина это известие почему-то нисколько не обрадовало.

Время шло, доверия к Бородину Николай не испытывал, и решение проблемы пришло само собой. «У тебя плавки есть? – спросил он у Алексея Ивановича. – У меня тоже нету. Ну, не беда, в крайнем случае пойдем на нудистский пляж. Радуйся, на юг едем! Причем ты – совершенно бесплатно…»

Бородин опять не обрадовался, но даже не попытался спорить, поняв, по всей видимости, что окончательно утратил и право, и возможность распоряжаться собственной судьбой. Николай усадил его на переднее сиденье, заботливо пристегнул ремнем и пообещал им же и удушить, как только ему покажется, что в этом есть необходимость. «И вообще, – сказал он, – имей в виду: ты жив, пока жив Иваныч. А как только он умрет, даже если это случится в результате автомобильной аварии или обширного инфаркта, я тебя прикончу. И, поверь, сделаю это с превеликим удовольствием». – «Но что я могу сделать? – рыдающим голосом воскликнул напуганный его деловитым тоном Бородин. – Как я, сидя тут, с вами, могу ему помочь?!» – «Бога моли, – запуская двигатель, предложил Николай. – Дорога, если верить твоему корешу, длинная, времени хватит – авось услышат там, наверху, твои молитвы. Как в писании сказано: молите, и обрящете, толцыте, и отверзнется…»

Пока они откровенничали, красная точка уползла за рамку дисплея, выйдя из зоны приема. Николай вывел машину на южную трассу, выбрался за городскую черту, наддал, и уже через пять минут мигающий рубиновый светлячок вернулся на экран, возникнув в правом верхнем углу и начав медленно, но верно смещаться к центру. Николай сократил расстояние между собой и вербовщиком до двух километров и снизил скорость, выровняв ее со скоростью пожилого «ниссана».

Никуда не сворачивая, вербовщик гнал машину на юго-восток, к морю. Он останавливался всего дважды, оба раза не больше чем на две-три минуты, после чего возобновлял движение. Во время одной из этих остановок Николай смог понаблюдать за ним в бинокль и убедился, что вербовщики – тоже люди и периодически испытывают простые человеческие потребности.

Помимо бинокля и навигатора, Подольский имел при себе пистолет и охотничий карабин «Сайга», построенный на базе автомата Калашникова. Оба ствола были надлежащим образом зарегистрированы, на оба имелись разрешения, и оба, увы, могли пригодиться в этой поездке.

Дорога, как и обещал вербовщик, получилась длинной и нелегкой. Бородин, не связанный необходимостью вести машину, все время клевал носом, норовя уснуть, но Николай беспощадно его будил, заставляя развлекать себя разговорами. Из этих разговоров даже он, давно растерявший остатки иллюзий столичный бизнесмен, почерпнул для себя много нового. Если в начале пути, случись такая нужда, он убил бы Бородина без колебаний, но потом все-таки испытывал бы сожаления и сомнения в своей правоте, то теперь его мучил другой вопрос: что делать, если риелтор будет паинькой и не даст ни малейшего повода свернуть себе шею? Неужели пустить эту гниду и дальше гулять по свету? Такому красавцу, по твердому убеждению Николая Подольского, было не место даже за колючей проволокой, но он сомневался, что сможет хладнокровно прикончить безоружного, покорно ждущего своей участи человека. В конце концов он решил, что станет разбираться с проблемами по мере их возникновения, и выбросил посторонние мысли из головы.

Уже после захода солнца, в стремительно сгущающихся, скоротечных южных сумерках вербовщик в очередной раз остановил машину. Заметив, что красная точка на дисплее навигатора замерла неподвижно, Николай тоже притормозил и заглушил горячий двигатель. Снаружи громко, так, что их было слышно даже сквозь плотно закрытые окна, стрекотали цикады, в лучах фар мельтешили по-южному крупные ночные насекомые. Бородин дремал, свесив голову на грудь, и Подольский не стал его будить: он уже был сыт по горло и этим типом, и его разговорами. Дорога явно близилась к концу, а дело – к более или менее кровавой развязке. «Как в добрые старые времена», – подумал он, широко зевнул и потер кулаками слипающиеся, воспаленные глаза.

Красная точка на дисплее снова пришла в движение, из чего следовало, что это была не конечная станция, а всего лишь очередная остановка «по требованию». Убедившись в этом, Николай вынул ключ из замка зажигания и вышел из машины: он, как и вербовщик, был живым человеком со всеми вытекающими из этого последствиями.

Он обошел горячий, облепленный разбившейся вдребезги мошкарой моторный отсек, сошел, разминая ноги, на обочину и, повернувшись спиной к дороге, предоставил «вытекающим последствиям» возможность беспрепятственно покинуть организм.

Он стоял так почти минуту, наслаждаясь как самим процессом, так и прелестями звездной, напоенной горьким ароматом степных трав, звенящей цикадами южной ночи, потом застегнулся и полез в карман за сигаретами, решив сделать хотя бы пару-тройку затяжек на лоне природы. В это мгновение у него за спиной послышалась какая-то глухая возня, раздался тяжелый глухой удар, и придушенный голос Бородина отчаянно прохрипел:

– Помогите!

* * *

Ключа в замке зажигания не оказалось: водитель, чтоб ему провалиться, то ли не доверял своему пассажиру, то ли сунул ключ в карман автоматически, в силу укоренившейся привычки. Поскольку пассажир был ему хорошо знаком, Сергей Казаков решил, что первый вариант намного ближе к истине: после всего, что случилось, он не доверил бы сидящему в переднем пассажирском кресле серебристого «лексуса» свинорылому подонку даже сломанную вставную челюсть своего покойного прадеда.

Машина, увы, была не из тех, которые можно завести, просто оборвав и соединив напрямую провода зажигания. Но Сергей по этому поводу не переживал: ключ был в кармане у водителя, который, выслушав подкрепленную видом заряженного пистолета вежливую просьбу, конечно же, не откажется подвезти его куда угодно, хоть на край света. А пока водитель наслаждается звоном цикад и плеском струи, орошающей иссушенную палящим зноем землю, можно слегка отвести душу – так сказать, попробовать легкую закуску, за которой последует основное блюдо…

– Привет, Леха, – негромко, с дьявольским весельем произнес он, многообещающе улыбаясь помертвевшему от ужаса Бородину. – Узнал? Вижу, что узнал! Вот так встреча, верно? А ты небось меня уже похоронил. А я – вот он! Ты рад? А вот я рад. Так рад! И так рад! И вот так рад!.. Каждое «рад» сопровождалось коротким, без замаха, но сильным и точным ударом. Сергей старательно сдерживался, соразмеряя силу: ему вовсе не хотелось, чтобы Бородин раньше времени потерял сознание, не успев в полной мере вкусить радость нежданной встречи.

Последнее «рад» все же вышло чересчур энергичным: Алексея Ивановича отбросило на дверцу, и он с отчетливым тупым стуком ударился головой о стекло, едва его не разбив. Из носа у него хлынула, заливая разбитые губы, темная кровь. Он открыл рот; предугадав его намерение, Сергей схватил своего «друга» Леху Бородина за глотку, но тот все-таки ухитрился просипеть:

– Помогите!

– Тебе же хуже, – пообещал ему Сергей и снова переложил пистолет из левой руки в правую, готовясь к беседе с водителем.

Дверца со стороны Бородина распахнулась так резко, что, если бы не ремень безопасности, тот непременно вывалился бы из машины. Сергей навел пистолет на едва различимую в темноте долговязую фигуру, но заготовленная речь «извини, приятель, но придется тебе немного изменить маршрут» так и осталась непроизнесенной: в тусклом свете потолочного плафона блеснул вороненый ствол еще одного пистолета, дуло которого смотрело Сергею точно между глаз.

– Мексиканская ничья, – сказал из темноты голос водителя. – Вылезай, мужик. Ты же видишь, дело не выгорело, а мы с приятелем торо… Э! – воскликнул он вдруг, на полуслове оборвав свою полную насмешливой угрозы речь. – Постой-постой…

– Некогда мне стоять, – сообщил ему Казаков. – Я тоже тороплюсь, причем очень сильно. Гораздо сильнее, чем ты.

– Ну, еще бы, – по-прежнему насмешливо, но уже без угрозы хмыкнул водитель и почему-то опустил пистолет, перед этим сняв его с боевого взвода и буднично, явно не напоказ, щелкнув предохранителем.

– Ключ давай, – потребовал Сергей. – Приятеля своего можешь считать покойником. Думаю, вы с ним одного поля ягоды, но ты мне ничего не сделал, поэтому живи… пока. Ключ, живо!

– С удовольствием, – неожиданно для Сергея заявил водитель. – Я уже почти сутки за рулем, небольшой отдых не помешает. Секундочку только подожди, ладно? Спокойно, я никуда не убегаю, я – весь тут… Подняв над головой руки, в одной из которых был поставленный на предохранитель пистолет, а в другой – ключ от машины, он начал медленно, боком подаваться в сторону радиатора.

– Не балуй, – предупредил Сергей, становясь на подножку и целясь в него поверх открытой дверцы. – Убивать тебя мне незачем, но, если что, пристрелю, как собаку.

– И в мыслях нет, – заверил водитель, останавливаясь в конусе яркого света фар и кладя на капот сначала пистолет, а потом ключ. После этого он отступил на шаг, снова поднял руки, показав пустые ладони, и медленно повернулся кругом, демонстрируя, что сзади за поясом брюк тоже ничего нет. – Посмотри внимательно, – предложил он, снова поворачиваясь лицом к Сергею и щурясь от света. – Не узнаешь?

– Впервые вижу, – сказал Казаков.

– Везет же идиотам, – хлюпая расквашенным носом, невнятно пробормотал из салона Бородин.

– Врешь, капитан, – сказал водитель, и Сергей вдруг понял, что он прав: эта физиономия действительно выглядела смутно знакомой. – Давай вспоминай: девяносто третий год, Псковская дивизия. Лето, вечер, ты идешь по дорожке вдоль забора в сторону КПП, и вдруг сверху чуть ли не прямо тебе на голову…

– Кажется, припоминаю, – медленно произнес Сергей. – Быть этого не может, но – ладно, допустим. Только что это меняет?

– Опусти глаза, – сказал долговязый водитель. – Навигатор видишь? Движущаяся красная точка там есть?

– Ну есть, – скосив глаза в указанном направлении, сказал Сергей. – В самом углу. Уходит… Ушла.

– Превосходно, – с непонятной горечью сказал долговязый. – Эта точка – джип «ниссан» приблизительно девяностого года выпуска. Под днищем у него маячок, а в багажнике – некто Рублев Борис Иванович, майор в отставке и, кажется, твой хороший знакомый…

Сжимавшая пистолет рука дрогнула и начала опускаться, но тут же снова поднялась: пуганая ворона куста боится, а Сергея столько раз обманывали, что теперь он предпочитал никому не верить на слово.

– Допустим, – повторил он и кивнул в сторону Бородина: – А этот овощ что тут делает?

– Развлекает меня разговорами, – сообщил водитель. – А я за ним присматриваю, чтоб не потерялся и ненароком не позвонил водителю «ниссана». Ты его знаешь, его Андреем Константиновичем зовут. Мировой мужик, верно? И самогоночка у него хороша…

– Чего ты там стал? – спросил Сергей, засовывая за пояс пистолет. – Хватит рисоваться, живо собирай свое барахло и в машину. Радиус действия какой? – спросил он, когда долговязый самовольщик, имя которого он если и знал, то давным-давно забыл, забрался на заднее сиденье собственного автомобиля.

– Пять кэмэ, – ответил тот, без дополнительных разъяснений поняв, о каком радиусе действия идет речь. – Засморкаешь салон, – добавил он, обращаясь к шмыгающему носом Бородину, – заставлю языком вылизывать. А может, просто сменю обивку. Как думаешь, капитан, нормально будет смотреться у меня на сиденьях его шкура?

– Скользкая слишком, – передвигая рычаг автоматической коробки передач, откликнулся Казаков. – Сидеть будет неудобно. Особенно на поворотах…

Он утопил педаль газа. Под днищем возмущенно завизжали покрышки, в салоне запахло паленой резиной.

– Полегче, кэп, – не удержался от осторожного комментария хозяин джипа. – Ты же не собираешься взлетать!

– Молчи, буржуй, – сквозь зубы пробормотал Казаков, одним глазом следя за дорогой, а другим – за стрелкой спидометра, которая стремительно подбиралась к отметке «100» и явно не собиралась на этом останавливаться. – У меня нервы… Тебя как звать-то, солдат? Извини, забылось за давностью лет…

– Да ты у меня тогда фамилию не спрашивал, – любезно сообщили с заднего сиденья. – Дал по шее и зашвырнул обратно на забор, вот и вся воспитательная беседа… Николай, – представился он. – Николай Подольский, сержант запаса.

– Очень приятно, – сказал Казаков и, хмыкнув, добавил: – Ты себе даже не представляешь как.

– Где тебя носило, кэп? – спросил Николай, в просвет между высокими подголовниками передних сидений глядя на несущуюся под колеса, освещенную яркими ксеноновыми фарами дорогу. Мечущиеся в лучах света белесые ночные бабочки напоминали новогоднюю метель, светящаяся стрелка спидометра добралась до отметки «140» и замерла, слегка отползая назад лишь на особо крутых поворотах.

– Долгая история, – тоже глядя на дорогу, откликнулся Сергей. – А что, мой кореш Леха вам ничего про меня не рассказал? – Да ни хрена не знает твой кореш, – сказал Подольский. – Мы думали, тебя давно на органы разобрали, а ты – как огурчик. Выглядишь, если я все правильно понял, даже лучше, чем перед своим исчезновением.

– Ты все правильно понял, – сквозь зубы, что было вполне объяснимо, подтвердил Казаков. – Там, где я был, кормят хорошо, а вот с выпивкой и куревом там не то что плохо, а – по нулям…

– Курорт, – заметил Николай.

– Санаторий, – поправил Казаков. Машина выскочила на прямой участок дороги, двигатель запел на более высокой ноте, и стрелка спидометра продвинулась вправо еще на два деления, добравшись до ста шестидесяти. – Постоянное наблюдение врачей, курсы волновой резонансной терапии… Колись, гад, что ты об этом знаешь?! – неожиданно рявкнул он, повернувшись к Бородину.

Риелтор шарахнулся от этого грозного рыка и вжался в угол между спинкой сиденья и дверцей, скорчившись и закрывшись скрещенными руками.

– Смотри на дорогу, командир, – посоветовал с заднего сиденья Николай. – Он в самом деле ничего не знает. Его Иваныч расспрашивал, и – ничего…

– Иваныч? – переспросил Казаков. – Тогда конечно… Ну, вы даете, мужики! – воскликнул он, озадаченно вертя головой. – Надо же было додуматься! На живца решили, да? Да вы хоть представляете, на кого удочку забросили? Это вам не окунек и даже не щучка, это такой крокодил, что… Короче, если мы их сейчас не догоним и не остановим, Иванычу кранты. Оттуда не выберешься.

– Но ты-то выбрался, – заметил Николай.

– Это было чудо, – просто сказал Казаков. – Просто маленькое чудо, которое больше не повторится. Потому что дырку, через которую я ушел, наверняка уже законопатили, а человека, который мог найти другую, больше нет… Чего уставился? – снова вызверился он на Бородина, который с боязливым интересом поглядывал на него из-под скрещенных рук. – В окошко смотри, а лучше – молись. Интересно тебе? Погоди, вот только руки освободятся, я тебе объясню, как он выглядит, твой райский уголок, на который ты мою квартиру выменял… И привет передам. Один хороший человек просил: найди, говорит, дружка моего закадычного, Леху Бородина, и передай горячий пролетарский привет от Захара Токмакова… – Впервые слышу, – осмелился пискнуть Бородин.

– Вот видишь, Коля, – сказал Подольскому Казаков. – Он впервые слышит! И после этого вы ему верите… Ведь обгадился с головы до ног, а все равно врет как сивый мерин! Я же тебя все равно убью, – проникновенно обратился он к Бородину. – Можно же хотя бы перед смертью, один-единственный раз в жизни, сказать правду! Я-то ее и без тебя знаю, не понимаю только, зачем ты врешь? Это что, какая-то болезнь? Психическое расстройство?

– Я не вру, – неожиданно для всех и в первую очередь для себя самого заупрямился Бородин. – У меня отличная память, я помню всех своих клиентов, а их были сотни. Никакого Захара Токмакова я не знаю, хоть вы меня прямо сейчас на куски режьте.

– Ладно, – отмахнулся Сергей, – на том свете сами разберетесь. Скоро уже, потерпи… О, а вот и они!

Он указал на дисплей навигатора, где снова появилась мигающая красная точка, и еще немного увеличил и без того самоубийственную скорость. Сидевший справа от него Бородин закрыл глаза и обеими руками вцепился в ремень безопасности.

Красная точка замедлила движение и ленивым светлячком переползла с главной дороги на боковое ответвление, которое, если верить навигатору, заканчивалось глухим тупиком. Добравшись до конца, она остановилась.

– Газу, Серега! – воскликнул Подольский, поняв, что это означает.

Казаков не нуждался в его советах. Дорога бешено неслась навстречу, воздух уже не свистел, а глухо ревел, обтекая корпус, двигатель пел на высокой ноте и, казалось, был готов выпрыгнуть из-под капота и полететь впереди машины. Светящаяся точка приблизилась к середине дисплея; справа промелькнул съезд на узкий бетонированный проселок, в конце которого, метрах в трехстах от дороги, горели яркие прожектора. Сергей ударил по тормозам, включил задний ход и газанул. Николай открыл рот, но Казаков уже погасил фары и сбросил газ. Машина с выключенными огнями тихонько, будто крадучись, попятилась к перекрестку и стала. Сергей снова передвинул рычаг и вынул из-за пояса пистолет.

– Погоди, – остановил его Подольский. – Успеем еще повоевать. Как бы сгоряча Иванычу не напортить… Подай чуть вперед, – добавил он, вооружаясь биноклем. Сергей подчинился, хотя внутри у него все так и дрожало от нетерпения. Он немного жалел об оставленном в промоине на склоне холма автомате: то, что виднелось в конце короткой, прямой, как стрела, бетонки, подозрительно смахивало на КПП какой-то войсковой части, а он в данный момент, несмотря на усталость, голод и жажду, был не прочь помериться силой с каким-нибудь воинским подразделением – по возможности крупным, чтобы было на ком отвести Душу.

Минуты полторы Подольский, не отрываясь, рассматривал в бинокль стоявшую перед закрытыми воротами КПП машину. Потом он опустил бинокль и сказал:

– Сдай немного назад. Стань в сторонке и глуши мотор. Пить хочешь?

Красная точка на дисплее пришла в движение и замысловатым зигзагом поползла через однообразно серое, пустое, никак не размеченное пространство, начинавшееся за тупиком. Сергей перевел взгляд направо и увидел закрывающиеся ворота КПП. Перед воротами было пусто.

– Ты чего? – спросил он у Подольского.

– Подождем немного, – откликнулся тот. – Пить, говорю, хочешь?

– Озеро бы выхлебал, – признался Сергей, включая задний ход и аккуратно отгоняя «лексус» на обочину.

Он воздержался от дальнейших расспросов, в которых, судя по внезапно овладевшему Подольским спокойствию, не было нужды. Оба, хотя и в разных чинах, служили под началом одного командира, были им воспитаны, смотрели на некоторые вещи под одинаковым, привитым все тем же командиром углом зрения, и теперь между ними в два счета установилась тесная внутренняя связь, позволяющая людям понимать друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов.

Белые огни заднего хода погасли, окончательно погрузив машину во мрак; мгновением позже замолчал двигатель. Сергей протянул руку назад, и в нее легла восхитительно прохладная пластиковая бутылка. Он отвернул колпачок, прослушал короткое «пшик!», а потом долго, с наслаждением глотал колючую от пузырьков углекислого газа минералку. Напившись, он длинно, раскатисто рыгнул и вернул наполовину опустевшую бутылку Подольскому. Взамен в ладонь легла пачка сигарет – хороших, не чета тем, что он отобрал у убитого в бункере охранника. Нажатием кнопки Сергей открыл окно, впустив в наполненный искусственной кондиционированной прохладой салон теплый ветер и верещание неугомонных цикад, и с удовольствием закурил.

Мимо, расталкивая в стороны теплый бархатистый воздух и пронзая ночь рыщущими вверх-вниз лучами бледного электрического света, с шумом пронеслась в направлении моря какая-то легковушка.

– Габариты-то у нас не горят, – заметил Сергей просто так, чтобы что-нибудь сказать. Сидеть молча было трудно, в тишине неприятное ощущение, что он спит и видит счастливый сон, заметно усиливалось, и становилось страшно, что вот сейчас сон разлетится вдребезги от резкого вопля сирены и вошедший охранник в черном комбинезоне опять потащит его в стендовое кресло. – Вот как влепится кто-нибудь со всей дури нам в корму!

– Ему же хуже, – тоже закуривая, легкомысленно откликнулся Подольский. – Движок-то спереди, а на жестянку плевать – она застрахована.

В наступившей тишине раздался прерывистый, полный тихого отчаяния и покорности несчастливой судьбе вздох Бородина.

– А если грузовик? – специально для него предположил Сергей.

– Значит, так на роду написано, – философски ответил мгновенно смекнувший, что к чему, Николай.

Они курили, поглядывая в ту сторону, где за редким частоколом каких-то деревьев слепящими пятнами света горели прожекторы. Бетонка отсюда была не видна, скрытая все теми же деревьями и некошеной сухой травой. Сергею почудился какой-то звук; он прислушался, но из-за поворота дороги выскочила еще одна направляющаяся к морю машина, и звук пропал, растворившись в шорохе шин, пении мотора и свисте рассекаемого воздуха. Машина проскочила мимо, на одно краткое мгновение ясно, будто на фотографии, высветив стоящего на обочине человека.

Видение было таким мимолетным, что Сергей засомневался: уж не померещилось ли?

– Ну вот, – развеял его сомнения голос Подольского. – Я же говорил, надо подождать. Спешка нужна при ловле блох, а еще – при ураганном расстройстве желудка…

Бородин, который тоже все видел и правильно понял, испустил еще один тоскливый, прерывистый вздох. Тогда Сергей, больше никого ни о чем не спрашивая, запустил двигатель и включил фары. Человек на обочине зажмурился от яркого света, а потом мгновенно принял боевую стойку.

– Верен себе, – прокомментировал с заднего сиденья Подольский. – Окликни его, а то сейчас как стреканет через поле, лови его потом…

Сергей почти по пояс высунулся в открытое окно и крикнул стоящему на ярко освещенном пятачке каменистой почвы человеку:

– Руки вверх! Попался, который кусался?!

Глава 13

– Вернемся домой – голову оторву, – пообещал Борис Иванович, когда машина наконец перестала ходить ходуном от медвежьих объятий и звонких хлопков широкими твердыми ладонями по таким же широким и твердым спинам. – За прямое неподчинение приказу, самоуправство и партизанщину.

– Ты сперва вернись, – хладнокровно заявил Подольский, которому была адресована эта угроза.

– Да, – посерьезнел Рублев, – надо валить, пока они всю округу на ноги не подняли. Сунутся разгружать, а груза-то и нет!

– Усушка, утруска, – сказал Сергей Казаков и резко развернул машину, задев колесами противоположную обочину и подняв тучу пыли, казавшейся рубиновой в свете задних фонарей. – Валить так валить. Не знаю, кто как, а я здешними гостеприимными местами уже сыт по горло. Знали бы вы, какие уютные уголки тут встречаются!..

Бородин снова напомнил о себе протяжным тоскливым вздохом.

– О, Леха! – обрадовался Рублев, будто только теперь заметивший своего «приятеля». – И ты тут? Молодец, не бросил в беде старого друга, пришел на выручку… Не вздыхай, браток! Вздыхать будешь в камере…

– Когда к тебе парочка тамошних гомосеков с обоих концов пристроится, – внес избыточно натуралистичное уточнение Подольский.

– Ходу, Серега, ходу, – поторопил Борис Иванович. – Ты жив-здоров, а стало быть, делать нам тут больше нечего. Все хорошо, что хорошо кончается, но злоупотреблять везением не стоит… Да ты заснул, что ли? Газу, газу давай! Там, справа, есть такая педаль…

– Газу так газу, – с какой-то странной интонацией, будто нехотя, согласился Сергей Казаков и утопил педаль. Двигатель взвыл, украшенные красными светоотражателями беленые столбики на краю кювета замелькали в темноте, сливаясь в почти сплошной частокол. – Все равно вот так, голыми руками, без подготовки, эту сволочь за хобот не возьмешь…

– Эй, – настороженно произнес Борис Иванович, – ты что это задумал, приятель? Может, не стоит, Серега?

– Брось, капитан, – поддержал его Подольский. – Что в писании сказано? Мне возмездие, и аз воздам. А один умный мулла к этому добавил, что месть не решает проблему, а лишь приумножает ее последствия. И вообще, охота тебе мараться?