/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Инкассатор

Инкассатор: До седьмого колена

Андрей Воронин

По подозрению в жестоких убийствах арестован сосед Юрия Филатова – безобидный пьянчуга Серега Веригин. Будучи убежден в невиновности соседа и не имея возможности это доказать, Филатов решает найти настоящего убийцу. Предпринятое им расследование, полное опасностей и риска, приводит к совершенно неожиданным результатам.


Инкассатор: До седьмого колена

А.Н.Воронин

Глава 1

Осторожно спустившись по трем обледеневшим ступенькам, Андрей Тучков остановился и без особой необходимости поправил на плече лямки тощего рюкзака. Щуря глаза от непривычно яркого, ничем не заслоненного апрельского солнца, которое празднично сияло в чистом, без единого облачка, пронзительно синем небе, Андрей полной грудью вдохнул холодный, сладкий, как родниковая вода, воздух и не спеша вынул из кармана мятую пачку «Беломора». Он чиркнул спичкой и ловко закурил, пряча трепещущий огонек в сложенных лодочкой ладонях. При этом его ноздри ощутили исходящий от казенного стеганого бушлата резкий, тоскливый запах карболки. Бушлат был новенький, черный; на голове у Андрея сидела глубоко надвинутая черная шапка-ушанка с поднятыми ушами, а на ногах красовались корявые кирзовые ботинки – сильно поношенные, но еще крепкие. Порывами налетавший с заснеженного поля холодный ветер трепал штанины чересчур просторных хлопчатобумажных брюк. Брюки тоже были черные, и, жадно глотая горький папиросный дым, Андрей подумал, что посреди ноздреватых, уже начавших оседать сугробов он в своем зэковском прикиде здорово смахивает на одну из тех ворон, чье тоскливое карканье доносилось до него из ближайшего березового перелеска. Приглядевшись, он увидел птиц, черными крапинками копошившихся в путанице красноватых ветвей.

Помедлив еще немного, он оглянулся и окинул прощальным взглядом непомерно высокий дощатый забор с протянутой поверху колючей проволокой. Из подслеповатого окошка КПП на него равнодушно пялился дежурный вертухай. Ему, вертухаю, это зрелище было не в новинку: очередной зэка, отмотав свой срок, покидал зону, чтобы почти наверняка вскорости вернуться обратно. «Черта с два, – подумал Андрей и угрюмо отвернулся. – Уж лучше в петлю...»

Стоять на месте было не только глупо, но и холодно; Андрей сунул в зубы окурок, поставил торчком воротник бушлата и решительно зашагал по разъезженной, обледеневшей, скользкой дороге по направлению к железнодорожному полустанку со странным названием Куяр. Оскальзываясь в ледяных, уже начавших подтаивать и оттого особенно скользких колеях, он смотрел по сторонам, дышал воздухом свободы и прислушивался к своим ощущениям. Странно, но ничего особенного он не чувствовал. Не было ни душевного подъема, ни восторга, ни даже обыкновенной радости. Восемь долгих лет он мечтал об этой минуте, а когда она наступила, оказалось, что ничего особенного в ней, в этой долгожданной минуте, нет. Все было так, словно его не выпустили на свободу по истечении срока заключения, а просто отправили в Куяр под конвоем на разгрузку вагона с цементом или, к примеру, с гравием, как это частенько случалось на протяжении этих восьми лет. Будничность свободы была почти оскорбительной, и Андрей никак не мог понять, в чем тут дело: то ли способность радоваться у него атрофировалась за время отсидки, то ли в самом деле не было в его освобождении ничего радостного – ну, вышел и вышел, чему тут радоваться? Подумаешь, событие: переход из маленькой зоны в большую...

Он выплюнул бычок на дорогу и зашагал быстрее. Солнце слепило глаза, заставляя их слезиться, и спасения от него не было: оно сверкало на ледяных ухабах разбитого проселка и делало серые ноздреватые сугробы по обочинам ослепительно белыми. Андрей шел вперед, торопясь поскорее добраться до поселка. Там, на станции, он сядет в общий вагон московского поезда и уже завтра утром выйдет на перрон Казанского вокзала. О том, что он станет делать дальше, Андрей старался не думать. В Москве его никто не ждал; с тех пор, как три года назад умерла мама, он не получил с воли ни одной весточки. Судя по всему, те, кого он когда-то считал своими друзьями, почли за благо просто забыть о его существовании; принимая во внимание некоторые обстоятельства, Андрей склонялся к мнению, что его друзья предпочли бы похоронить не только память о нем, но и его самого. Во всяком случае, рассчитывать на их помощь и поддержку после восьми лет молчания было бы нелепо.

Он невольно замедлил шаг, почти остановился, борясь с внезапно нахлынувшим желанием вернуться к воротам зоны и попроситься назад, в барак, за восемь лет сделавшийся для него чуть ли не родным домом. Да, этот дом был ему ненавистен, но такое случается и на воле – далеко не все семьи могут похвастаться благополучием и миром. Зато там, в бараке, не нужно было думать, где устроиться на ночлег и как добыть себе пропитание...

«Успеется, – с кривой улыбкой подумал он, закуривая еще одну папиросу. – Уж что-что, а это от меня теперь не уйдет. Сколько я протяну на воле – без работы, без регистрации, без денег, без крыши над головой? До первой проверки документов, вот сколько. Так что вернуться на нары я успею. Сначала надо оглядеться, понять, на каком я свете. Может, я зря на ребят грешил. В конце концов, обстоятельства бывают разные...»

Эта мысль отозвалась в глубине души привычной болью, всколыхнула давние горечь и обиду. Можно было сколько угодно твердить, что бывают разные обстоятельства, но что это за обстоятельства такие, которые могут заставить людей отвернуться от попавшего в беду друга, Андрей, хоть убей, не мог себе представить. То, что Марина не ответила ни на одно из его писем и даже не пришла на суд, он понять мог. В конце концов, она была всего лишь женщиной: молодой, красивой, любившей хорошо одеваться и ездить в дорогих авто. Они даже не были женаты, так какой верности он мог от нее требовать? Его жизнь сломалась, разбилась вдребезги, как упавшая с полки хрустальная ваза, и это вовсе не означало, что Марина должна была похоронить себя заживо на долгих восемь лет. Да какое там – восемь лет! Вот они прошли, эти годы, и что с того? Андрей Тучков теперь хуже, чем мертвый. Он никто – просто бомж со справкой об освобождении в кармане. Воистину, стоит ждать восемь лет, чтобы дождаться такого завидного кавалера!

Так что к Марине, когда-то считавшейся его невестой, у Андрея Тучкова, по кличке Туча, претензий не было. Зато к другим участникам той давней истории у него за восемь лет накопилась масса вопросов, и сейчас, шаркающей походкой бывалого зэка ковыляя через заснеженное поле к станции, он всерьез подумывал о том, чтобы получить на эти вопросы исчерпывающие ответы. В конце концов, жизнь свою он погубил не в одиночку. Помнится, друзья тоже принимали в этом посильное участие, и теперь настало время посмотреть, сильно ли они изменились за восемь лет, и предъявить к оплате кое-какие счета. Начнет он, пожалуй, с Далласа – ведь тогда, восемь лет назад, все тоже началось именно с него.

* * *

Отпраздновать тридцатый день рождения Далласа они собрались в «Старом салуне». Это было любимое заведение Далласа, который, дожив до тридцати лет, так и не сумел избавиться от пережитков раннего детства в сознании и до сих пор продолжал играть в игрушки, которые были ему недоступны в упомянутую золотую пору. Стоя на озаряемом неоновыми вспышками тротуаре у распахнутых настежь дверей шалмана, они наблюдали, как Даллас, стреляя глушителем, с шиком подкатывает к стоянке. Разумеется, он приехал на недавно купленном «Харлей-Дэвидсоне» и во всей своей красе – толстый, с нависающим над поясом кожаных штанов тугим, тоже обтянутым черной свиной кожей с «молниями» и заклепками брюхом, в неизменных ковбойских сапогах, в темных очках – и это на ночь глядя! – и очень довольный собой. К счастью, его любимой стетсоновской шляпы из бизоньей кожи на нем сегодня не было – видимо, побоялся, что ее сдует встречным ветром.

– Вот урод, – сказал Шпала.

Он бросил под ноги окурок и подчеркнуто аристократическим жестом поправил и без того безупречный узел галстука, с высоты своего баскетбольного роста наблюдая за тем, как толстый, патлатый, исполосованный блестящими змейками «молний» Даллас слезает с мотоцикла и, скрипя кожаными рокерскими доспехами, шагает к ним через стоянку.

– Надо было ему шпоры подарить, – сказал Косолапый. – Туча, ты не знаешь, где в Москве можно купить шпоры?

– Со шпорами на мотоцикле неудобно, – возразил Туча, перекладывая в другую руку пакет с подарком. – Прикинь, что будет, если она в цепь попадет. Или в спицы...

– Да, – мечтательно протянул Кастет, – это было бы зрелище. После такого зрелища половина московских детишек поверила бы в Карлсона, который живет на крыше. Как в той загадке про монтера: с когтями, но не птица, летит и матерится...

Даллас, который, разумеется, все это слышал, сделал вид, что хочет его ударить. Смеясь, они обменялись рукопожатиями и вошли в заведение, где под низким потолком слоями плавал подсвеченный разноцветными огнями табачный дым, а на сцене четверо волосатиков в ковбойских нарядах, покуривая, наигрывали что-то в стиле кантри. Шпала, коренной москвич в седьмом поколении, профессорский сынок и ярый приверженец классической музыки, озирался вокруг с брезгливым изумлением особы королевской крови, ненароком угодившей в нужник при холерных бараках. Косолапый одобрительно приглядывался к грудастым официанткам в микроскопических юбчонках, Кастет глазел на развешанные по стенам муляжи винчестеров и кольтов, а Туча рассматривал публику.

Публики было немного – в основном патлатые дядечки средних лет, одетые в потертую джинсу, которые мало ели, зато много пили и еще больше курили, с жаром что-то обсуждая. Женщин было мало, и Туча про себя отметил это обстоятельство как большой плюс: в пьяном виде Косолапый почти всегда начинал клеить чужих баб, и это, как правило, кончалось дракой.

– А здесь ничего, – заявил Косолапый, усаживаясь за столик и озираясь с довольным видом, – ей-богу, ничего. Смешное местечко. Ты смотри, какая... Ух ты, сладенькая!

Последнее относилось к официантке, которая принесла меню в нарочито грубой папке, обтянутой толстой тисненой кожей.

– Угомонись ты, маньяк, – сказал ему Даллас и жестом остановил официантку, которая вознамерилась было упорхнуть.

Он сделал заказ, ни разу не заглянув в меню, которое, судя по всему, знал наизусть. В ожидании заказанных блюд они расплескали по стаканам янтарное содержимое квадратной бутылки с этикеткой «Джек Дэниэльс» и выпили за здоровье именинника. Туча торжественно вручил Далласу свой подарок – кожаные мотоциклетные сумки с ремнями,

заклепками и прочей ерундой. Сумки привели простодушного Далласа в полный восторг; затем настал черед Косолапого, который преподнес виновнику торжества охотничий нож в роскошных ножнах из пятнистой коровьей шкуры. Шпала подарил золотую зажигалку и массивный серебряный портсигар явно не сегодняшней, старинной работы. Растроганный Даллас закричал, что надо сию же минуту выпить за дружбу, и потянулся к бутылке, но Кастет остановил его движением широкой смуглой ладони.

– Погоди, – сказал он, – это еще не все. А я что же, не в счет? Посмотри-ка, что я тебе принес.

С этими словами он поставил на стол коробку полированного красного дерева. Судя по звуку, с которым коробка коснулась поверхности стола, она была довольно увесистой.

– Открой, – предложил Кастет. Вид у него был очень довольный.

– Обязательно какая-нибудь гадость выпрыгнет, – с опаской предположил Даллас, откидывая блестящий бронзовый крючок, на который была заперта крышка. – Хреновина какая-нибудь на пружинке... Учти, Костик, я человек нервный, могу, если что, и в лоб закатать. Будет тебе тогда Карлсон, который лежит под столом...

– Открывай, открывай, ковбой, – с мягкой насмешкой сказал Кастет. – Не бойся, не укусит.

Даллас поднял гладкую крышку, и у него отвисла челюсть. Сидевший ближе всех Косолапый заглянул в коробку и длинно присвистнул. Шпала привстал, перегнулся через стол и тоже заглянул в коробку.

– Да, – с непонятной интонацией сказал он, садясь, – это да... Все-таки у тебя, Кастет, не все дома. Или это муляж? Может быть, зажигалка?

– Зажигалки, господин Шполянский, это по вашей части, – очень довольный произведенным эффектом, надменно заявил Кастет. – А мы – люди конкретные, ерундой не занимаемся. Даллас у нас ковбой? Ковбой! А какой же ковбой без нормального шпалера? Владей, Даллас! «Смит-и-Вессон», настоящий, шестизарядный, сорок пятого калибра... Только осторожно, он заряжен, и предохранителя нет...

– Блин, – восторженно выдохнул Даллас, заворожено глядя в коробку. – Ну, Кастетище, удивил! Век не забуду...

Туча привстал и тоже заглянул в коробку. В коробке, в уютном гнездышке из красного бархата, лежал револьвер – огромный, никелированный, с удобно изогнутой, расширяющейся книзу деревянной рукояткой. Здесь же лежали патроны – шесть штук, каждый в отдельном гнездышке. Медные гильзы светились глубоким красноватым светом, никелированная сталь сверкала, на гладком дереве рукоятки играли мягкие отблески цветомузыки. Подарок был роскошный и баснословно дорогой, из чего следовало, что Кастету в последнее время здорово везло в делах.

Даллас протянул руку и нежно коснулся рукоятки кончиками пальцев. Видно было, что ему до смерти хочется вынуть револьвер из коробки, но он еще не настолько набрался, чтобы делать это в кабаке, на глазах у пораженной публики. Кастет наблюдал за ним со снисходительной усмешкой доброго дяди, подарившего неразумному дитяти сладкую конфетку.

– Все, братва, решено, – объявил Даллас, закрывая коробку, – завтра валим на природу. Подальше куда-нибудь, заметано? Шашлычки замутим, а заодно и подарок опробуем. Только патронов надо прикупить, а то двенадцати штук маловато будет, – добавил он озабоченно.

– Лично я – пас, – сказал Шпала. – Такие развлечения не по мне. Так что на мне ты можешь сэкономить.

– Правда, Даллас, – сказал Туча. – Это ж твой подарок, тебе и карты в руки. Шашлыки – другое дело, тут ты на нас можешь рассчитывать.

– Твоя игрушка, тебе с ней и играть, – подытожил Кастет. – Дай бог, чтоб для дела не пригодилась.

– Это уж точно, – поддакнул Косолапый, отвлекшись от, разглядывания тугих, обтянутых нейлоном ляжек официантки, которая обслуживала соседний столик. – Это ты, Костян, правильно сказал. Подарок классный, но ты, Даллас, лучше спрячь его подальше и никому не показывай. В старости достанешь, поглядишь и вспомнишь, какие у тебя были кореша.

– – Да, – растроганно согласился Даллас, – кореша у меня – дай бог каждому... – Он снова приоткрыл коробку, немного полюбовался револьвером и опустил крышку. – Вот я и говорю: за дружбу надо выпить.

Они выпили за дружбу. Официантка принесла фирменное мясо в горшочках и салаты; Даллас отправил ее еще за одной бутылкой «Джека Дэниэльса» и раздернул «молнию» своей мотоциклетной куртки, выпустив на волю обтянутое черной хлопчатобумажной майкой брюхо. Волосатики на сцене наяривали что-то развеселое, банджо стучало и дребезжало, контрабас ухал, бренчала гитара, и тоненько взвизгивала в волосатых лапах ресторанного ковбоя старенькая скрипка с потертым грифом. Даллас в такт музыке притопывал носком ковбойского сапога, отчего его брюхо ритмично сотрясалось; Косолапый, который весь день мотался по делам и порядком оголодал, сосредоточенно наворачивал мясо, не забывая провожать глазами пробегавших в табачном дыму полураздетых официанток; Кастет задумчиво курил, обмозговывая, как видно, очередное дельце, а может, просто переваривая крабовый салат. Шпала, длинный, безупречно выбритый, аристократически утонченный и дьявольски элегантный, играл зажигалкой. Острый язычок оранжевого пламени вспыхивал и гас в его ладони, двумя теплыми искорками отражаясь в опущенных глазах Шпалы. Туча смотрел на них, друзей своего детства, испытывая что-то вроде умиления. Умиление это было в значительной мере вызвано выпитым на голодный желудок виски, и Туча на этот счет ни капельки не заблуждался; тем не менее, эти люди, как ни крути, действительно были его лучшими, самыми близкими друзьями. Они росли в одном дворе, ходили в один детский сад и учились в школе на одной параллели – Шпала, Туча и Кастет в «А» классе, Косолапый в «Б», а Даллас – в «Г». Пожалуй, если посчитать, сколько времени Туча провел в их компании, получилось бы больше, чем с кем бы то ни было, включая родителей. Вот и выходило, что роднее этих людей у него никого нет...

Пока Туча предавался этим размышлениям, Шпала опять сцепился с Далласом. Спорили они, как всегда, о музыке. Шпала, почти профессионально знавший классику и полагавший, что в течение двух последних столетий музыка только деградировала, никогда не скрывал пренебрежения, с которым относился к занятиям Далласа. Даллас уже целый год бился, пытаясь раскрутить какую-то рок-н-ролльную группу с труднопроизносимым названием – бегал по ночным клубам и студиям звукозаписи, тряс брюхом, орал, потел, уговаривал, проталкивал, – но больших успехов на ниве продюсирования пока не добился. Шпала наполовину в шутку, наполовину всерьез утверждал, что неудачи Далласа обусловлены неправильным выбором профессии. «Рок-н-ролл твой – дерьмо на палочке, ничуть не лучше попсы, говорил он, – и продюсер из тебя, как из дерьма пуля, так чего же ты хочешь? Если дерьмо сложить с дерьмом, ничего, кроме дерьма, не получится. Правда, это будет довольно большая куча говна, но что толку? Только и остается, что свалить ее на чей-нибудь приусадебный участок – может, картошка уродится или, к примеру, клубника...»

Даллас, как всегда в таких случаях, немедленно взбеленился и принялся орать, тряся патлами. Его толстые багровые щеки дрожали, студенистое брюхо прыгало; размахивая перед носом у Шпалы толстым, как сарделька, указательным пальцем, он громогласно разорялся в том смысле, что Шпала еще приползет к нему на коленях, умоляя записать новый альбом знаменитой группы Далласа на его, Шпалы, вонючей технике, которую он вагонами закупает у китайцев, а врет, что возит прямо из Европы... Кастет, который торговал палеными тачками и был равнодушен к музыке, развлекался, поддакивая то одному, то другому и не давая таким образом вареву остыть в горшке. Это была старая игра, которая им никогда не надоедала; при этом Шпала, содержавший два компьютерных клуба и между делом писавший на заказ очень недурные, оригинальные программы, никогда не отказывал Далласу в помощи и сводил принесенные им записи на компьютере, причем сводил так, как их не свели бы ни в одной профессиональной звукозаписывающей студии. Денег он с Далласа, понятное дело, не брал – такого между ними сроду не водилось, – и вся эта ругань была обыкновенным сотрясением воздуха.

Потом в разговор вмешался заскучавший Косолапый, предположив, что дела у Далласа не идут именно из-за Шпалы, который что-то химичит с записями. Шпалу обозвали диверсантом и врагом народа, после чего было единогласно решено выйти на улицу освежиться. К этому времени вторая бутылка виски давно опустела, в ход пошла третья и все были уже порядком набравшись.

Даллас кликнул официантку и наполовину в шутку, наполовину всерьез велел ей стеречь столик, чтобы всякие, как он выразился, шаромыжники не умыкнули оставленные без присмотра продукты. Выбираясь из-за стола, он сунул под мышку коробку с драгоценным револьвером. Туче это не понравилось, но он промолчал, рассудив, что оставлять без присмотра такую вещь в полутемном, полном подвыпивших людей зале действительно не стоит.

Миновав тесный, скудно освещенный и насквозь прокуренный вестибюль, они шумно вывалились на улицу и сразу окунулись в пахнущую выхлопными газами синюю прохладу позднего летнего вечера. Все было просто отлично: фонари сияли, отражаясь в полированных крышах припаркованных вдоль улицы автомобилей; неоновая вывеска «Старого салуна» мигала, озаряя стоянку красно-сине-зелеными вспышками; из открытых дверей доносилась музыка, а в жилах мягко бродил хмель, ударяя то в голову, то в ноги и вызывая теплую грусть пополам с острой потребностью сейчас же, не медля ни минуты, отдать жизнь за любимых друзей. Даллас со Шпалой продолжали перебраниваться – уже шутливо, по инерции; Косолапый, как всегда, смотрел, кого бы склеить на ночь, – тоже по инерции, поскольку, если не считать официанток, в пределах видимости не было ни одного подходящего объекта; а Кастет, оседлав любимого конька, втолковывал Туче разницу между «Ровером», который он продал на прошлой неделе, и «Саабом», который продавал сейчас. Туча слушал его невнимательно, невпопад кивая и легонько отпихивая Кастета, когда тот, разгорячившись, принимался хватать его за рукав и тащить к стоянке, чтобы там наглядными примерами проиллюстрировать свои слова.

Потом где-то вдалеке возникло комариное жужжание работающего на предельных оборотах мотора. Московский Центр даже ночью не назовешь тихим местечком, но этот звук был какой-то особенный, и Туча сразу обратил на него внимание. Потом он не раз вспоминал это обстоятельство, думая, что такая странная избирательность восприятия была не чем иным, как знаком, посланным в окутанный алкогольными парами мозг не то ангелом-хранителем, не то его же собственным подсознанием, которое уже тогда почуяло надвигающуюся вместе с этим высоким, ноющим звуком беду.

Звук приблизился, превратившись из тонкого комариного пения в прерывистый злобный рев; затем мотор невидимой машины словно захлебнулся, споткнувшись, взвизгнули покрышки, и из-за угла буквально вылетел приземистый черный «БМВ», на мгновение ослепив Тучу нестерпимо яркими огнями галогенных фар.

– Это машина, – с черной завистью протянул Кастет. – Ракета, а не машина! Разбогатею – себе такую куплю.

– Лучше укради, – посоветовал Косолапый. – А то, пока ты разбогатеешь, это будет уже не машина, а ржавый хлам.

– Отвязанные какие-то, – заметил Шпала. – Обкурились, наверное. Уж очень лихо ездят.

Водитель черного «БМВ» действительно ездил лихо. Почти не снижая скорости, он влетел на стоянку перед «Старым салуном» и только тогда ударил по тормозам. Машина пошла юзом, оставляя на асфальте хорошо различимые черные полосы, и замерла в сантиметре от высокого бордюра, напоследок задев бампером мотоцикл Далласа. «Харлей» покачнулся и медленно, будто нехотя, завалился на бок с жестяным грохотом и лязгом. Туча видел, как по асфальту запрыгали блестящие осколки разбитого зеркала. «К несчастью», – невпопад подумал он.

– Ты что творишь, урод?! – взревел Даллас, бросаясь к своему мотоциклу. – Тебя где ездить учили, чайник ты оловянный?

Водитель «БМВ» выбрался из машины и, не обращая на Далласа внимания, озабоченно разглядывал бампер. Он даже вынул из кармана платок и принялся что-то там протирать. Даллас подлетел к нему, как гонимая ураганом грозовая туча, и первым делом от души врезал носком своего ковбойского сапога по блестящему переднему крылу «БМВ». Бил он от души, и на крыле образовалась заметная вмятина.

– Ты что делаешь?! – повторил свой риторический вопрос разгневанный и не совсем трезвый Даллас, хватая водителя за плечо.

Водитель молча обернулся. Обернулся он не просто так; разгибаясь, он сделал еще какое-то движение. Что это было за движение, Туча не разглядел, но Даллас от этого движения нелепо взмахнул руками и отлетел спиной вперед метра на два, а то и на все три. Он бы, наверное, летел и дальше, но его остановила стоявшая поблизости машина. Даллас врезался в нее, опрокинулся на капот, а оттуда мешком сполз на асфальт. Водитель «БМВ» подскочил к нему и ударил ногой. Голова Далласа с отчетливым стуком ударилась о крыло машины; он неуклюже завозился на земле, прикрывая лицо рукой, и вдруг Туча увидел в другой его руке блеск никелированного металла.

Все произошло за считанные мгновения. Они бросились к Далласу; двери «БМВ» распахнулись, и оттуда горохом посыпались крепкие молодые ребята с модными стрижками. Даллас большим пальцем взвел курок револьвера.

– Стоять, сука! – благим матом заорал он, наводя «Смит-и-Вессон» на своего обидчика. – Завалю, как колхозного хряка!

Водитель «БМВ» не стал стоять, как ему было велено. Вместо этого он от души врезал ногой по сжимавшей револьвер руке, и тяжелый никелированный «смитти», дребезжа, запрыгал по асфальту. Одновременно с этим в руке у водителя возник большой тускло-черный пистолет, который тот немедленно приставил ко лбу Далласа.

На стоянке началась кутерьма. Косолапый одним точным ударом опрокинул своего противника и принялся пинать его ногами, выбивая дерьмо. Кастет, напротив, не успел увернуться, схлопотал в ухо, потом под ложечку, сложился пополам и упал на колени; длинный Шпала, несмотря на утонченное воспитание, довольно профессионально валял сразу двоих, не давая им простоять на ногах больше секунды. Один только Туча не принимал участия в увеселении: опустив руки, он неподвижно торчал посреди превратившейся в поле боя стоянки и заворожено смотрел на лежавший в полуметре от его ног револьвер.

– Ну что, козел?! – кричал водитель «БМВ», тыча пистолетом в Далласа, который, напротив, больше не кричал и вообще не рыпался, а только смотрел круглыми глазами в круглую же дырку пистолетного дула. Вся морда у него была в красных разводах, левый глаз заплыл, а окровавленные, распухшие губы смахивали на пару оладий с вишневым вареньем. – Что, мешок с дерьмом?! Что ты хочешь, а?! Тебе проблемы нужны? Ну, так ты их нашел. Что с тобой сделать, животное, – ноги прострелить? Или яйца?

Кастета уже били ногами. Он перестал сопротивляться, закрыл руками голову и подтянул колени к животу, вздрагивая от каждого удара. Шпала тоже где-то ошибся, и его балет кончился – его лупили с двух сторон, как боксерскую грушу, он шатался под градом ударов и явно выбирал местечко почище, чтобы прилечь. Из всего этого следовал неутешительный вывод, что оппоненты им попались бывалые и резкие – из тех, что сначала бьют, а уж потом разбираются, кто прав, кто виноват.

– Туча, какого хрена стал?! – прохрипел из-под скрещенных локтей Кастет. – Мочи их, уродов! Туча-а-а!!!

Туча наклонился и подобрал револьвер, дивясь тому, какой он тяжелый, удобный и весь какой-то целесообразный. Эта штуковина как будто знала, для чего она предназначена, и была горда своим предназначением. Так и подмывало пустить ее в дело; строго говоря, иного выхода у Тучи просто не было, поскольку богатырским телосложением и умением ломать челюсти он не отличался с детства.

Он выпрямился, держа револьвер обеими руками, и закричал:

– А ну, кончай базар! Буду стрелять!

На него никто не обратил внимания, и тогда он выстрелил. Первоначально Туча хотел пальнуть в воздух, но в голову ему некстати пришла мысль о том, что патронов в барабане всего шесть штук – дорогих, эксклюзивных револьверных патронов сорок пятого калибра, каких в наших широтах днем с огнем не сыщешь. Понапрасну дырявить этими уникальными штуковинами небо было как-то жалко, и Туча, опустив ствол, выпалил по черному «БМВ».

Грохнуло так, что у него заложило уши. Револьвер тяжело подпрыгнул у Тучи в руке и больно ударил в ладонь, едва не вывихнув большой палец. Заднее стекло «БМВ» помутнело, покрывшись сеткой мелких трещин, помедлило немного, словно раздумывая, не постоять ли еще немного, а потом неторопливо, как в замедленной съемке, осыпалось вовнутрь водопадом крошечных осколков.

На мгновение весь мир замер, как на фотографии; все лица одновременно повернулись к Туче с одинаковым выражением тупого изумления. Потом фотография кончилась, и началось кино.

– Ты что делаешь, падло?! – яростно закричал водитель «БМВ», оставляя в покое измордованного Далласа. – Брось шпалер, гнида! Ну, живо! Завалю!

Его вытянутая во всю длину рука с зажатым в ней пистолетом описывала плавную дугу, наводя ствол на Тучу. Это стремительное, отточенное долгой практикой движение напоминало бросок кобры. Оно было совсем коротким, но Туче показалось, что это продолжается целую вечность. Он успел понять, что в конце дуги пистолет нацелится ему прямо в лоб, успел испугаться надвигающейся нелепой, бессмысленной гибели и успел даже сделать то единственное, что еще было в его силах: конвульсивным движением сместил ствол револьвера влево и спустил курок, будучи на сто процентов уверен, что промазал и что ответный выстрел сейчас вышибет ему мозги.

«Смит-и-Вессон» гулко рявкнул, выплюнув сноп соломенного, пламени. Тяжелая пуля сорок пятого калибра ударила водителя «БМВ» в грудь, как таран. Обутые в модные туфли ноги на миг оторвались от земли; раскинув руки, водитель отлетел назад и рухнул спиной на асфальт. Он был мертв, как старая автомобильная покрышка.

Туча продолжал стоять, держа перед собой обеими руками дымящийся револьвер, не в силах поверить в реальность того, что произошло.

– Валим! – закричал кто-то.

На стоянке началась беготня, застучали автомобильные дверцы, и уже через пару секунд черный «БМВ», дико газуя, задним ходом вылетел на дорогу, развернулся и стартовал с места, как болид «Формулы-1». К Туче, шатаясь, подбежал окровавленный Кастет, сильно толкнув его плечом, вырвал из рук револьвер, хищно присел на полусогнутых ногах и, ощерив мелкие зубы, дважды выпалил вслед улепетывающей машине. Второй выстрел попал в цель; «БМВ» завилял, теряя управление, вылетел на тротуар и с ужасным грохотом врезался в угол дома.

– Вот так, – неожиданно спокойным голосом сказал Кастет и сунул револьвер Туче. – Именно так и поступают с тварями. А теперь валим, братан, пока нас тут не повязали.

Туча кивнул, машинально сунул револьвер в карман пиджака и вслед за Кастетом побежал к старенькому «мерину» Шпалы, который уже фырчал выхлопной трубой, задним ходом выбираясь со стоянки. Бледный и абсолютно трезвый Шпала сидел за рулем. Щека у него была ободрана, элегантный пиджак лопнул по шву на спине. Рядом с ним, безуспешно пытаясь зажечь сигарету, сидел Косолапый. Руки у него тряслись, зажигалка все время гасла, и сигарета не желала прикуриваться.

– Какого хрена надо было его мочить?! – заорал он, когда Кастет и Туча упали на заднее сиденье.

– Молчи, Миха, – сказал Кастет. – Туча все правильно сделал. Хорошего в этом мало, но по-другому не получалось. А все из-за этого жирного мудака с его дурацким велосипедом!

Туча посмотрел в окно и увидел Далласа, который, шатаясь, поднимал тяжелый «Харлей». В следующее мгновение мотоцикл завелся с оглушительным ревом; Даллас неуверенно взгромоздился на него верхом и выехал со стоянки.

– Поехали, Шпала, поехали, – нетерпеливо сказал Кастет.

– Куда? – напряженным голосом спросил Шпала. Он даже не обернулся, и Туче это показалось плохим признаком.

– Куда, куда... На Кудыкину гору! – зло выкрикнул Кастет. – Подальше отсюда, вот куда!

– Боюсь, Земля не так велика, чтобы мы могли убраться достаточно далеко, – сказал Шпала и включил первую передачу.

– Трогай уже, философ, – сказал Кастет и устало откинулся на спинку сиденья.

* * *

Виктор Артюхов, по кличке Даллас; Михаил Медведев, по кличке Косолапый; Анатолий Шполянский, по кличке Шпала; Константин Кудиев, по кличке Кастет. Все они прошли по делу как свидетели, и данные ими на суде показания совпадали до мельчайших деталей. Адвокату защиты не удалось сбить их и запутать, да он и не особенно к этому стремился: дело было ясное как день, и копаться в нем никому не хотелось. Благодаря крайне несчастливому стечению обстоятельств жертвой ночной драки на стоянке ресторана «Старый салун» стал работавший под прикрытием офицер ФСБ. Стремясь войти в доверие к членам организованной преступной группы, занимавшейся поставками в Москву тяжелых наркотиков, чекист буквально лез из кожи вон, показывая, какой он крутой парень. Показ этот закончился наездом на припаркованный возле шалмана «Харлей» Далласа со всеми вытекающими последствиями. Оставить убийство офицера ФСБ безнаказанным было нельзя, а сажать всех пятерых, как видно, показалось кому-то хлопотным и ненужным. Андрей Тучков не знал, кто надоумил Далласа, Шпалу, Косолапого и Кастета свалить все на него; ему хотелось верить, что это сделал следователь, но с таким же успехом все это мог придумать и кто-то из них. Или все вместе...

Как бы то ни было, Туча пошел «паровозом». Ознакомившись с показаниями друзей, он понял, что все решено без его участия, и изменил собственные показания, взяв все на себя. Да, револьвер с самого начала был у него. Это был его револьвер, который он приобрел, хранил и носил при себе совершенно незаконно, хотя и без цели продажи. Ссору с приехавшими на «БМВ» людьми затеял он, и он же первым вынул оружие, которое сразу пустил в ход, потому что был пьян и плохо соображал, что делает. И вдогонку удирающему «БМВ» тоже стрелял он, Туча, а никакой не Кастет, как он сдуру утверждал вначале. И никто не просил его «мочить уродов» – все, оказывается, пытались его удержать, отговорить, но в него будто бес вселился...

Одержимость бесом суд во внимание не принял; то, что Туча в момент убийства был пьян, сочли отягчающим обстоятельством, и ломилось ему лет двадцать – двадцать пять, да выручил адвокат и еще то, что Туча, вняв уговорам следователя, подписал признание и выторговал себе явку с повинной. Ему отвалили десятку, а потом скостили два года за примерное поведение.

Восемь бесконечно долгих лет Андрей Тучков, по кличке Туча, провел в настоящем аду. Среди тамошних демонов попадались порой и такие, которые, находясь в лениво-благодушном настроении, были не прочь растолковать ему некоторые азы. Азы же заключались в следующем: менты всегда работают по наводке, и, если тебя повязали, значит, кто-то им на тебя настучал. А если друзья, которые были в деле вместе с тобой, потом выступают на суде как свидетели обвинения, значит, сдали тебя именно они. Собрались, посоветовались и сдали, как стеклотару...

Принимая это во внимание, Туча считал, что торопиться с дружескими объятиями ему не стоит. Пожалуй, ему сейчас следовало быть очень, очень осторожным. Старые друзья наверняка помнили о нем все эти годы – очень по-своему, совсем не так, как полагается друзьям, как хотелось бы ему самому, но помнили. Помнили и боялись его возвращения... Кое-кому из них запросто могло прийти в голову, что было бы гораздо лучше для всех, если бы Туча умер – не просто ушел из их жизни, не в памяти умер, а по-настоящему, совсем умер, перестал дышать. Вряд ли до такого мог бы додуматься толстый добродушный Даллас – этого мешка с дерьмом только на то и хватило, чтобы трусливо сдать Тучу, пойти на поводу у остальных. И Косолапый как будто был слеплен не из такого теста... Но вот Кастет с его бандитскими замашками и сомнительным бизнесом был как раз тем человеком, который мог такое задумать и осуществить. Да и Шпала... Утонченный, аристократичный Шпала, превыше всего ценивший классическую музыку, полный покой и свои чертовы компьютеры. – Шпала с его холодным, расчетливым рационализмом тоже был опасен, потому что всегда, с самого раннего детства, ставил логику и целесообразность превыше эмоций. Он сам немного смахивал на компьютер, особенно в те редкие моменты, когда открывал рот и начинал излагать свое мировоззрение. Ведь уже тогда, сидя за баранкой своего «мерина» и выруливая со стоянки перед «Старым салуном», он все просчитал и понял, что Тучу придется сдать. Потому и спрашивал, куда теперь ехать, что считал самым разумным отвезти Тучу в ближайшее отделение милиции... А не отвез, наверное, потому, что счел это преждевременным. Сначала нужно было дать всем успокоиться, все как следует обмозговать, договориться с ними, убедить, что другого выхода нет...

Тогда, восемь лет назад, им, наверное, казалось, что Туча ушел из их жизни навсегда. Восемь лет – это очень долго, а восемь лет в зоне особого режима могут сойти за вечность. За восемь лет с ним могло случиться что угодно; зная характер Тучи, друзья смело могли рассчитывать на то, что в зоне он не выживет – повесится на ботиночных шнурках в загаженном сортире или его забьют насмерть в темном углу барака. Почти так все и вышло, с той лишь разницей, что Туча выжил – всем смертям назло, как сказал поэт. Если друзья помнили о нем, если проявляли к его судьбе хоть какой-то интерес, пускай себе и самый корыстный, это должно было быть им известно. Туча почти наяву видел, как они, собравшись за угловым столиком в дорогом кабаке, обсуждают, как с ним поступить, и Шпала делает предложение, исходя из логики и целесообразности, а Кастет с его острым, как пила, угловатым лицом горячо его поддерживает, не упуская случая ввернуть свою любимую поговорку: «Нет человека – нет проблемы»...

А может, никакого обсуждения и не было. Может, кто-то из них – Кастет или тот же Шпала, к примеру, – решил взять грех на свою душу целиком, не делясь с приятелями, и уже нанял специалиста по такого рода делам. Ведь, как ни крути, смерть Тучи принесла бы огромное облегчение всем – в том числе, пожалуй, и ему самому...

Пораженный этой неожиданной мыслью, Тучков остановился посреди разъезженного, скользкого проселка и долго стоял на одном месте, жуя мундштук потухшей папиросы и чувствуя, насколько чужд и не нужен он всему, что его окружало: и этому заснеженному, искрящемуся под лучами весеннего солнца полю, и безоблачному, ярко-синему небу, и березовой роще, и даже воронам, громко ссорившимся в кронах деревьев... Всем стало бы лучше, если бы он умер прямо сейчас, особенно воронам – не пришлось бы, по крайней мере, лететь куда-то на поиски падали...

Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, и сердито утерся грязным костлявым кулаком, уже окоченевшим от холода, подумав при этом, что нервная система у него совсем расшаталась – чуть что, сразу плакать... Это его по-настоящему разозлило. Полюбуйтесь, во что он превратился! Он, молодой, подававший большие надежды ученый-математик, без пяти минут кандидат наук, а в перспективе, сами понимаете, доктор, всеми уважаемый человек... Раздавленный самосвалом червяк – вот что он теперь такое! Корчится на дне грязной, взбаламученной лужи, подыхая от боли и не зная, кто его раздавил и за что. И всем на него плевать, ни у кого он не вызывает ничего, кроме брезгливости, потому что такого, каким его сделали, теперь даже на крючок не насадишь...

«Но я не червяк, – сказал он себе. – Я вам не червяк, ясно?! Червяк не умеет злиться, не умеет думать, не умеет мстить. А я восемь лет копил злость – нет, не злость, а злобу, которая, если капнуть ею на металл, проест его насквозь почище любой кислоты. И я восемь долгих лет, валяясь на койке в спящем бараке или швыряя бетон, думал, как мне с вами поступить, дорогие мои друзья, товарищи школьных игр. И я все давным-давно придумал, я все продумал до мелочей, и осталась мне самая малость: решить, запускать машинку или не запускать, брать вас к ногтю или не брать. Я и сейчас еще этого до конца не решил. Вот посмотрю на ваши сытые хари, послушаю, что вы мне скажете, и решу, как с вами быть – отпустить плодиться и размножаться или выжечь ваш поганый род до седьмого колена. Сил у меня на это хватит, и ума тоже, и решимости. Так что ждите, я скоро буду».

Он вынул из кармана бушлата разлохмаченный спичечный коробок, с четвертой попытки высек огонь, прикурил обслюненный, изжеванный бычок и решительно зашагал к станции. Стиснутые кулаки лежали в карманах, как два обледенелых булыжника, над плечом идущего рваной голубоватой лентой стелился папиросный дымок. Стоптанные каблуки грубых рабочих башмаков глухо стучали о поверхность дороги, подошвы с хрустом ломали подтаявший ледок, разбрызгивали собравшиеся в колеях длинные прозрачные лужи.

Тучков вошел в рощу. Дорога сворачивала направо, теряясь за частоколом деревьев. Где-то там, за поворотом, приближаясь с каждой секундой, гудел мотор. Туча пошел медленнее, вслушиваясь в звук работающего двигателя с настороженностью застигнутого врасплох дикого зверя. Ему вдруг захотелось нырнуть в лес, спрятаться, залечь и подождать, пока машина пройдет мимо. Разумеется, он не стал этого делать. Во-первых, в здешних краях к зэкам относились вполне терпимо, с сочувствием, поскольку половина местного населения работала в зоне, а вторая половина отсидела хотя бы по разу – если не в этой зоне, то в какой-нибудь другой. Во-вторых, ехавшая навстречу машина скорее всего не имела к нему, Туче, никакого касательства, а если все-таки имела, то прятаться в лесу все равно было бесполезно: в снегу остались бы глубокие свежие борозды, и это могло привести только к лишним неприятностям. Ведь если в машине ехали вертухаи, они обязательно остановились бы, чтобы проверить, что это за человек побежал от них в лес – уж не беглый ли зэка? Было бы очень глупо получить автоматную пулю между лопаток прямо в день освобождения...

Поэтому Туча ограничился тем, что заранее сошел с середины дороги на обочину и двинулся вдоль высокого, в половину его роста, комковатого, обледеневшего сугроба. Звук работающего двигателя приблизился, и вдруг машина выскочила из-за поворота – слишком рано выскочила, Туча ждал ее позднее. Увидев огромный и угловатый, сверкающий, как полированный антрацит, «Хаммер», Туча понял свою ошибку: он рассчитывал время, ориентируясь по громкости звука, а мотор этого американского монстра работал совсем тихо, вот он и просчитался. Да и как было не просчитаться? Восемь долгих лет он в глаза не видел никаких машин, кроме отечественных грузовиков, «уазиков» да потрепанной «Волги» хозяина, подполковника Муратова. Вообще, видеть «Хаммер» здесь, на этой дороге, в этих забытых Богом местах, было до оторопи странно; пожалуй, Туча удивился бы не больше, если бы прямо перед ним на дорогу приземлилось летающее блюдце.

Он взял еще правее, топча сугроб, и остановился, чтобы пропустить мимо себя это заграничное чудище. Номера на «Хаммере» были московские. «Братва едет, – пронеслось в голове у Тучи. – Решили кого-то из своих навестить, деньжат подкинуть, то да се...»

Он еще додумывал эту мысль, когда огромный внедорожник вдруг замедлил ход и остановился прямо напротив него. От машины ощутимо веяло теплом, и Туча поймал себя на дурацком желании подставить окоченевшие ладони под выхлопную трубу. Потом он испугался, сделал неуверенное движение в сторону леса, но остановился, поняв, что это бесполезно: схваченный коркой льда серый сугроб стоял стеной, и на его фоне черный Туча представлял собой отменную мишень.

Тонированное стекло водительской дверцы с едва слышным жужжанием плавно поползло вниз, и в образовавшемся проеме появилась широкая жующая морда с холодными, колючими глазками и стрижкой ежиком. Верхнюю губу водителя пересекал старый шрам; еще один шрам виднелся на переносице. Одет водитель был в кожаную куртку, из-под которой выглядывали воротник белоснежной рубашки и строгий однотонный галстук.

– Эй, братишка, – окликнул он Тучу, – садись, подвезу,

«Так быстро? – с тоской подумал Туча, наблюдая за размеренными движениями жующей челюсти. – Неужели конец?»

. – Спасибо, – сказал он, – я... Мне в другую сторону. Туда, на станцию.

– О чем базар, братан? Вижу я, куда ты идешь и, главное, откуда. Что же я, падло последнее – для братана литр бензина жалеть? Залезай, залезай, не парься, все нормально. Довезу с ветерком.

– Не надо, я так, – сказал Туча.

Водитель с натугой растянул губы в неком подобии улыбки. Глаза его при этом остались холодными, недобрыми.

– Залезай, – повторил он. – Сегодня я тебе помогу, завтра – ты мне... Садись, браток, а то совсем простынешь.

Мы с пацанами расспросить тебя хотим, как там, у дяди в гостях, нашим братьям живется. Ну?.. Расскажешь, чем кормят, какие байки перед сном травят...

Задняя дверь «Хаммера» приоткрылась с мягким щелчком, и Туча понял, что деваться некуда. Напоследок оглядевшись по сторонам, он на негнущихся, неожиданно утративших чувствительность ногах преодолел отделявшие его от машины два метра и, стиснув зубы, полез в пахнущее табаком и одеколоном, теплое, как внутренности сытого хищника, нутро джипа.

Глава 2

Накануне вечером Юрий Филатов затеял уборку. Конечно, время для уборки было не самое подходящее, но по телевизору опять показывали какую-то муть, книги на полках были перечитаны по двадцать пять раз, идти никуда не хотелось, и перед ним во весь рост встала очень неприятная дилемма: либо взять себя в руки и разгрести свинарник, который он опять развел в квартире, либо плюнуть на все, смотаться в ближайший магазин и провести вечер за бутылкой водки. Второй вариант выглядел предпочтительнее, но именно поэтому Юрий выбрал первый: ему всю жизнь вдалбливали в голову, что, двигаясь по линии наименьшего сопротивления, ни к чему хорошему не придешь.

Орудуя веником и мокрой тряпкой, он с невеселой улыбкой думал о том, что оказался способным учеником и крепко усвоил набор простеньких аксиом, которыми сочли нужным снабдить его семья – и школа. Он не искал легких путей, всю жизнь плыл против течения, и что в итоге? Один как перст, даже квартиру прибрать некому. И ни карьеры, ни друзей – никого и ничего, чем можно было бы дорожить и гордиться.

Потом он решил навести порядок на книжных полках и неожиданно для себя наткнулся на похороненный в кипе старых газет выпуск альманаха «Фантастика и приключения» за тысяча девятьсот семидесятый год. Это была огромная книга в твердом, обтянутом материей переплете, с фотонным звездолетом на обложке, тяжелая, распухшая, изрядно потрепанная. Это была любимая книга его детства, которой он очень дорожил и которую считал безвозвратно утраченной. Вернувшись домой с войны и не найдя ее на привычном месте, он, помнится, решил, что мама дала ее кому-то почитать, пока он бегал по чужим горам, палил из автомата и вышибал мозги из этих бородатых ишаков, чеченских боевиков. Поскольку мама умерла, спросить, кому она отдала альманах, было не у кого, и Юрий смирился с утратой, благо имел по этой части богатейший опыт, да и утрата была не из тех, над которыми пристало плакать взрослому мужчине.

Тем не менее находка его очень обрадовала, и, усевшись прямо на полу посреди сопутствующего любой генеральной уборке разгрома, Юрий положил тяжелый альманах на колени и нежно огладил ладонью потрепанный матерчатый переплет. Книга казалась какой-то чересчур толстой, гораздо толще, чем была когда-то; Юрий открыл ее и обнаружил внутри тощую стопку писем.

Это были его письма – те самые, что он писал маме с войны, а потом из госпиталя. Их было совсем немного – штук десять или двенадцать. Юрий развернул веером заляпанные фиолетовыми треугольными печатями полевой почты тоненькие конверты, пробежал глазами по датам. «Интересно, – подумал он, – что же я мог писать ей оттуда? Хоть убей, не могу вспомнить. Помню только, что очень старался как-то ее успокоить, убедить, что не принимаю участия в боях, делал вид, что у меня все нормально, если не считать смертельной скуки... А она, помнится, тоже делала вид, что верит, хотя точно знала, что я вру, что десантура на войне не отдыхает и что скучать мне там не приходится. Уговаривала не поддаваться скуке, советовала читать побольше хороших книг, не ограничиваясь одними уставами, или, если читать совсем уж нечего, почаще писать ей, она будет этому только рада. А что я мог написать? Чтобы написать хотя бы две-три странички убедительного вранья в неделю, надо обладать хоть какой-то фантазией... литературным талантом надо обладать, черт бы его подрал! А с талантами у меня всю жизнь было туго, хотя мама всегда называла меня очень способным мальчиком и страшно огорчилась, когда я поступил не на филфак, как ей хотелось, а в военное училище...»

Юрий вынул одно письмо из конверта, пробежал глазами по кривым, прыгающим строчкам. В глаза ему бросилась странная фраза: «Теку, как неисправный кран, перетаскал у ребят все портянки, и все равно эта дрянь висит до колена». Он удивленно поднял брови, а потом вспомнил, что речь шла о насморке, который он очень некстати подхватил в разгар одной из операций. Об операции в письме не было, разумеется, ни слова, хотя их тогда крепко потрепали, зато насморку Юрий посвятил целый абзац. Мама тогда посоветовала на ночь напиться чаю с малиной, принять три таблетки аспирина – ударную дозу, как она это называла, – и потеплее укрыться перед сном, надев на ноги шерстяные носки. К тому времени, как ее письмо добралось до Юрия, тот уже лежал в госпитале со своим первым пулевым ранением и напрочь позабыл о насморке. Про насморк он писал маме вечером, а в третьем часу ночи их подняли по тревоге и бросили в пекло, где простуда прошла сама собой за каких-нибудь полчаса – просто, надо полагать, организму было не до нее.

Юрий аккуратно засунул письмо в конверт и озадаченно почесал переносицу, не зная, что делать с этим эпистолярным наследием. Сжечь? А где именно сжечь, позвольте узнать? В ванне? Так соседи сбегутся, пожарных вызовут... Выбросить просто так? Нет уж, это дудки! Еще какой-нибудь бомж, сидя на корточках за мусорными баками и справляя нужду, решит почитать перед тем, как употребить по назначению...

Оставлять письма в квартире Юрию не хотелось: они были бы лишним напоминанием о маме и о его неизбывной вине перед ней. И вообще, вспоминать те дни ему было тяжело, так что судьба писем была решена в два счета.

Собрав письма в охапку, Юрий пошел на кухню, выставил на середину мусорное ведро, поставил рядом с ведром табуретку, сел на нее верхом и принялся методично рвать письма в мелкие клочки. Вскоре лежавшие в ведре засохшие объедки скрылись под ворохом бумажных клочков – пожелтевших, густо исписанных. Юрий рвал письма, держа в уголке рта дымящуюся сигарету, и думал, что жизнь надо как-то менять. Впрочем, об этом он думал уже не первый год, и не второй, и даже не пятый, а жизнь шла своим чередом, не спрашивая у него ни совета, ни разрешения...

Потом Юрий покончил с уборкой, приготовил и наспех проглотил поздний ужин и улегся в постель. Было уже начало первого, в темном дворе наступила мертвая тишина, лишь откуда-то издалека – с проспекта, наверное, – доносились завывания преодолевающего пологий подъем троллейбуса. Сна не было ни в одном глазу, и он решил почитать на сон грядущий, благо счастливо обретенный заново альманах лежал на расстоянии вытянутой руки. И он взял альманах, открыл на первой странице и начал читать, все больше увлекаясь с каждой строчкой, снова превращаясь в маленького мальчика, восторженно глотающего страницу за страницей, – подвиги, приключения, неведомые миры, парусные корабли и звездолеты, красавицы и чудовища...

Потом у него устали глаза, он закрыл книгу, выключил свет и увидел, что небо за окном уже не черное, а жемчужно-серое. «Идиот», – вслух пробормотал он, уткнулся носом в подушку и захрапел, успев, однако же, заметить, что старенький электронный будильник показывает почти половину четвертого.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что разбудил его звонок в дверь. Звонили долго и очень настойчиво; слыша бесконечные переливы электронных трелей, легко было представить себе человека, нетерпеливо переминающегося на коврике перед входной дверью и со страдающим выражением лица давящего большим пальцем на кнопку звонка. «Заткнись, сволочь», – сквозь сон пробормотал Юрий, но звонок даже не подумал затыкаться.

Юрий понял, что заснуть снова ему уже не дадут, и открыл глаза. На дворе стоял белый день, щедрое майское солнце беспрепятственно вливалось в не занавешенное окно, золотя танцующие в воздухе пылинки. Сквозь открытую форточку доносился веселый гомон ребятни, где-то играла музыка – и стрелял неисправным глушителем старый мотоцикл, недавно приобретенный парнишкой из соседнего дома и служивший предметом лютой ненависти для всего двора. В зарослях сирени лупили костяшками по столу и азартно вскрикивали доминошники. Неделю назад, перед открытием сезона, кто-то прибил к крышке доминошного стола вырезанный по размеру кусок голубовато-зеленого пластика, и теперь щелчки костяшек напоминали выстрелы из спортивного пистолета.

В дверь продолжали наяривать с тупым упорством, достойным лучшего применения. Бормоча нехорошие слова, Юрий натянул спортивные шаровары и пошел открывать. Майка куда-то запропастилась, и он решил ее не искать – сойдет и так, он у себя дома, в конце-то концов! На ходу он прихватил со стола сигареты, сунул одну в зубы и закурил, чтобы окончательно проснуться. После первой затяжки в голове у него немного прояснилось, и он задался вопросом, кому это так неймется.

Впрочем, долго ломать голову ему не пришлось, поскольку путь от кровати до входной двери был недлинный. Юрий преодолел его в шесть или семь шагов, отпер замок и распахнул дверь.

За дверью, тиская кнопку звонка, стоял Серега Веригин, веселый алкаш из соседнего подъезда, с некоторых пор взявший моду именовать Юрия другом своего золотого детства. Если учесть, что именно из-за приставаний Веригина, который был на два года старше и третировал весь двор, Юрий когда-то записался в секцию бокса, веригинские излияния насчет их старой дружбы выглядели, мягко говоря, излишними; впрочем, кто старое помянет...

Выглядел Веригин странно. Морда у него была красная, глаза тоже покраснели и слезились, усы безжизненно обвисли, руки тряслись, а на кончике нахально вздернутого носа дрожала мутная капля, смотреть на которую было неприятно. На левой щеке у него багровела свеженькая царапина, подол рубашки выбился из штанов, а в волосах застрял какой-то мусор, среди которого Юрий с удивлением разглядел несколько комков свалявшейся пыли, как будто Серега долго ползал под кроватью, пользуясь головой вместо швабры. От него привычно и остро разило перегаром, а в правой руке он держал обтерханную спортивную сумку со сломанным замком. Сумка была полупустая.

– О, Юрик, – сказал Веригин, часто моргая и шмыгая носом. Голос у него тоже дрожал, и это было чертовски странно. – Ты дома, оказывается. А я думал, тебя и след простыл.

– А чего тогда в дверь названиваешь? – хмуро спросил Юрий, дымя сигаретой. – Думал, мыши тебе откроют?

– Так а чего делать-то? – непонятно ответил Веригин. – Я тебя разбудил, что ли?

– Вроде того, – сказал Юрий. – Заснул вчера поздно.

– Бухал, что ли? – спросил Веригин с завистью, которая была Юрию решительно непонятна, поскольку сам Серега очень редко ложился спать трезвым, даже когда работал водителем и вынужден был каждое утро проходить медицинское освидетельствование на предмет содержания алкоголя в крови.

– Читал.

– Чего? – Веригин даже носом перестал шмыгать от удивления. – Никогда тебя, Юрик, не разберешь, серьезно ты говоришь или шутишь. А у меня, понимаешь, несчастье...

– Что случилось? – спросил Юрий, неожиданно встревожившись, потому что выглядел Веригин вот именно как человек, у которого дома произошло что-то ужасное. – Что с Людмилой?

– А? – не понял Веригин. – С Людкой? А чего ей сделается, она же здоровая, стерва, что твой японский бульдозер. Из дома она меня выгнала, понял? Я тебя, говорит, алкаша, дармоеда, больше на порог не пущу. Опять, говорит, с работы выгнали... А я виноват, что выгнали? Ну, посидели в обед с ребятами, ну, застукал нас мастер... Так им ничего, а меня опять за ворота! А она орет, как ротный старшина... Ну, ты ж ее знаешь!

Юрий кивнул. Людмилу Веригину знал весь двор, да и Серегу, коль уж на то пошло, тоже знали, так что теперь, когда выяснилось, что все живы и здоровы, Филатов не испытывал ничего, кроме тоскливого раздражения и желания попросту захлопнуть перед носом у Веригина дверь. Однако остатки полученного в детстве воспитания мешали ему совершить такой откровенно хамский поступок, да и Серега был не из тех, кого смущают подобные мелочи: Юрий мог поспорить, что, очутившись перед захлопнувшейся дверью, он немедленно возобновит свои упражнения со звонком. Оставалось только дослушать его до конца, после чего как-нибудь вежливенько выпроводить вон.

– Ты, говорит, дармоед, – продолжал Серега, хлюпая носом, и Юрий вдруг с очень тягостным чувством понял, что голос у Веригина дрожит от подступающих слез. Таким он не видел соседа ни разу за всю жизнь, прожитую с ним в одном дворе, и это означало, что нелады в семье Веригиных вступили в решающую, кризисную фазу. – Денег, говорит, в дом ни копейки не приносишь, от тебя одни убытки... И веником, веником, понял? По голове. Обидно, блин! Ведь я же ее, Петлюру, в жизни пальцем не тронул, хотя хотелось, и не раз. А теперь смотри, что получается. Брательника своего из деревни вызвала – пускай, говорит, он со мной живет, от него пользы больше, а ты иди куда хошь. Квартиру я, дурак, на нее переписал... Как же, любовь до гроба! А теперь, говорит, я тебя, алкаша, дармоеда проклятущего, из квартиры выпишу, и живи, как умеешь. Вот скажи, Юрик, по-людски это или как?

Юрий подавил вздох глубокого огорчения. В голове у него со скоростью света пронесся целый рой мыслей, и все как одна самого неприятного свойства. Он подумал о том, что прогнать знакомого, оказавшегося в такой ситуации, нельзя; подумал, каково им будет вдвоем на его восемнадцати квадратных метрах, да еще при таком разительном несходстве характеров и привычек; подумал, что наверняка придется идти к Людмиле Веригиной – уговаривать, успокаивать, увещевать, давать за Серегу обещания, которые тот, разумеется, и не подумает выполнять, – словом, улаживать конфликт. А там ведь еще какой-то деревенский брат, которому улаживание конфликта, понятное дело, не в жилу, – назад, в деревню, из Москвы его вряд ли тянет. Хотя решить вопрос с братом будет как раз проще всего – отвести его в сторонку и коротко переговорить по-мужски. Главное, по морде не бить, подумал Юрий. Пару раз по корпусу, разок по почкам, и он сразу почувствует тягу к чистому воздуху и буколическим пейзажам...

– Ладно, – сказал он и нехотя отступил от дверей, давая Веригину дорогу вглубь своей территории, – заходи.

Веригин шмыгнул носом и поднял на него слезящиеся удивленные глаза с розовыми белками.

– Зачем?

– Как это – зачем? – не понял Юрий. – Поживешь немного у меня, раз такое дело. Не хоромы, конечно, но поместимся как-нибудь по-холостяцки. В тесноте, да не в обиде. А там, глядишь, и Людмила твоя оттает...

– Ага, она оттает, – протянул Веригин недоверчиво. – Вместе с Антарктидой. В один день. В один и тот же, мать его, час... Нет, Юрик. За приглашение спасибо, только я еще не совсем совесть-то потерял. Она же, кобра, как узнает, что я у тебя живу, каждый божий день будет сюда прибегать права качать. Житья ведь не даст – ни мне не даст, ни тебе. Все мозги насквозь проест, она ведь не может, когда ей пилить некого. Вот пускай брательника своего и пилит, а он пускай терпит, раз ему без московской регистрации так уж невпротык. А я уже натерпелся, хватит! Я теперь вольный казак: хочу – пью, хочу – гуляю, и никто мне не указ. Завербуюсь на какую-нибудь буровую, вернусь с чемоданом капусты, вот тогда посмотрим, кто к кому на коленках приползет. Ты, говорит, еще приползешь на коленках-то, да я, говорит, тебя все одно не пущу... Меня! Хозяина! Веником по морде, ты понял? Я ей этого, Юрик, до самой смерти не прощу. Ноги моей там больше не будет, пускай подавятся, сволочи! Говорил мне мой батя: не бери, говорил, дурак, жену из лимитчиков, ты с ней еще наплачешься. Как в воду глядел, ей-богу! Ну, теперь все! Теперь мое время настало!

Он непроизвольно всхлипнул и утерся рукавом, обдав Юрия новой волной перегара.

– Вот, вещички собрал, – сказал он и показал Юрию свою тощую сумку. – Видал, сколько добра я с этой коброй за пятнадцать лет нажил? Стал, понимаешь, собираться, хвать-похвать, а взять-то и нечего! Слушай, можно хоть сумку у тебя оставить? Куда я с ней сейчас пойду? А у тебя надежно, как в швейцарском банке. Ты же друг мой закадычный, Юрик, мы ж с тобой в одной песочнице выросли! Кому же доверить, как не тебе?

– Не вопрос, – сказал Юрий. – Давай сюда свое имущество.

Веригин отдал ему сумку. При этом она слегка приоткрылась, и изнутри отчетливо потянуло грязными носками. Юрий решил, что будет хранить сумку в ванной или, в крайнем случае, в прихожей.

– И куда ты теперь? – спросил он, так как Веригин медлил уходить, продолжая переминаться у двери.

– Так это... Куда ж русскому человеку идти, если у него несчастье? – с философским видом сказал Веригин. – В пивняк пойду, горе заливать. Только, это, Юрик... Неудобно, конечно, но моя кобра у меня все деньги отняла. Ну, буквально до копейки, представляешь?

У Юрия промелькнула мысль, уж не спектакль ли это, разыгранный с целью выманить у него денег на бутылку. Впрочем, за Веригиным такого не водилось. Когда ему надо было выпить, а денег не хватало, он всегда прямо так и говорил: одолжи, мол, до получки, а то трубы горят. Иногда он даже возвращал долги, что было совсем уже удивительно. Так что никаким спектаклем здесь, похоже, и не пахло.

Сигарета у Юрия догорела до самого фильтра. Он распахнул дверь сортира, благо далеко идти не требовалось, бросил окурок в унитаз и высыпал туда же пепел, который на протяжении всего разговора стряхивал в ладонь.

– Сейчас, – сказал он Веригину, который упрямо продолжал торчать на лестничной площадке, демонстрируя гордое нежелание обременять хозяина своим присутствием. – Сейчас, Серега, подожди секунду, я руки помою.

Он сполоснул под краном испачканную пеплом ладонь, плеснул пригоршню холодной воды в лицо, вытерся висевшим на крючке полотенцем и вернулся в прихожую. Веригин уныло маячил в дверном проеме, воняя перегаром на весь подъезд.

– Ты, может, есть хочешь? – спросил Юрий, доставая бумажник из кармана висевшей на вешалке куртки. – Или курить? Курево есть у тебя?

– Курево есть, – сказал Веригин, глядя на бумажник и шмыгая носом. – А есть я, Юрик, теперь не скоро захочу. Дома, понимаешь, так накормили, что кусок в горло не лезет...

– Черт, денег у меня негусто, – огорченно сказал Юрий, выгребая из бумажника все, что в нем было. – Погоди, я сейчас оденусь, прогуляемся до банкомата...

– Ни боже мой, – возразил Веригин, пересчитывая бумажки и аккуратно пряча их в нагрудный карман. – Что ты! Это, по-твоему, мало? Да здесь бутылки на четыре наберется! Зачем мне больше-то – чтоб вытащили у пьяного? А я сегодня, Юрик, очень пьяный буду. Но ты не волнуйся, я все отдам. Заработаю и отдам, понял?

– Понял, – сказал Юрий. – Я и не волнуюсь. Деньги ведь не главное.

– Это кому как, – сказал Веригин, выразительно оглянувшись через плечо, чтобы было понятно, кого конкретно он имеет в виду. – Некоторые за ними света белого не видят, им деньги дороже человека... Ладно, Юрик, спасибо тебе, пойду я, пожалуй. Не поминай лихом.

Внизу стукнула дверь подъезда. Серега пугливо оглянулся, но это была всего-навсего старушка с четвертого этажа – та, что держала трех болонок. Болонки шумно пробежали мимо, волоча за собой хозяйку. Веригин поспешно посторонился, но его все равно облаяли.

– Что за жизнь, – с тоской сказал Веригин, когда привязанная к собачьему поводку Марья Трофимовна скрылась из глаз. – Все на меня гавкают, даже собаки. Пойду, напьюсь.

– Ты поаккуратнее все-таки, – посоветовал Юрий.

– Ага, – равнодушно сказал Веригин.

– Рубашку заправь, рубашка у тебя из штанов вылезла.

– Плевать, – сказал Веригин, вяло пожал Юрию руку и ушел.

Юрий немного постоял на пороге, слушая, как он по-стариковски шаркает вниз по лестнице, а потом закрыл дверь и пошел готовить себе завтрак. Некоторое время мысли его были заняты Веригиным и его неприятностями, но потом он решил, что все это ерунда и комариная плешь: поругались – помирятся. Просто у Людмилы, как видно, лопнуло терпение, вот она и решила как следует припугнуть своего не в меру разгулявшегося супруга. Что же до угрозы прописать вместо него приехавшего из деревни брата, то это было даже не смешно: сбежав из родных мест, Людмила Веригина вряд ли собиралась перетащить в Москву свою многочисленную родню. Угроза – она и есть угроза, что тут еще скажешь...

Придя к такому выводу, Юрий махнул на чету Веригиных рукой, сел за стол и, прихлебывая горячий кофе из большой керамической кружки, стал придумывать, как бы ему половчее убить воскресенье.

* * *

Маша Медведева принесла напитки и – для желающих расслабляться на западный манер – наколотый лед в серебряном ведерке. Виктор Павлович Артюхов с благодарным кивком принял у нее высокий запотевший стакан, жестом отказался ото льда и покойно откинулся на спинку шезлонга, привычно проводив взглядом точеную женскую фигурку в коротеньких шортах и мизерном топике на голое тело. С головы до ног Машу Медведеву покрывал ровный золотистый загар, выгодно оттенявший ее светлые волосы; под гладкой кожей переливались ровные, тугие, очень красивые мышцы – не большие и не маленькие, а в самый раз для женщины, которая в свои почти сорок лет сохраняет спортивную форму и девичью стройность фигуры. Подстрижена Маша была коротко, «под мальчика», а в ушах у нее покачивались в такт ходьбе изящные золотые сережки с довольно крупными бриллиантами, которые то и дело вспыхивали разноцветными огнями, попадая под лучи теплого майского солнца. В каждом движении Маши сквозила спокойная умиротворенность женщины, имеющей все, о чем только можно мечтать, и это не было игрой – Маша Медведева действительно была довольна жизнью и собой, потому что ничего не знала.

А вот Артюхов знал, и это знание существенно отравляло ему жизнь в последние полтора месяца. Даже сейчас, глазея на стройные бедра жены старинного приятеля, он не испытывал обычного удовольствия, и улыбаться ему было тяжело – на душе лежал камень, становившийся тяжелее с каждым прошедшим днем. То, что на протяжении полутора месяцев не произошло ничего угрожающего или хотя бы подозрительного, ничего не меняло, и легче от этого не становилось – наоборот, хуже. Ожидание неминуемых неприятностей выматывало нервы, это была пытка, к которой Виктор Павлович готовился долгих восемь лет и которая все равно оказалась нестерпимой.

Виктора Павловича Артюхова, известного музыкального продюсера, человека богатого и знаменитого, уже давно никто не называл Далласом – никто, кроме людей, сидевших в расставленных на идеально ухоженном газоне шезлонгах вокруг дымящегося, распространяющего вкусный мясной запах мангала. Да он и не давал к этому повода – не расхаживал по Москве в ковбойских сапогах и драных джинсах, не тряс нечесаными патлами и тщательно скрывал свою детскую страсть к мотоциклам, шестизарядным револьверам, высоким скошенным каблукам, стетсоновским шляпам и музыке в стиле кантри. Волю он себе давал только в своем загородном доме, выстроенном на месте заброшенного хутора, который Виктор Павлович купил за бесценок и называл не иначе как ранчо. Там, на ранчо, он мог немного побыть собой, но удавалось это ему теперь крайне редко. Если во внешности преуспевающего шоумена и осталось что-то от прежнего Далласа, так это его брюхо, которое за восемь лет достигло весьма солидных размеров и теперь, когда он сидел, откинувшись в шезлонге и расстегнув легкую безрукавку, напоминало густо заросший уже начавшим седеть волосом дирижабль.

За лужайкой виднелся просторный, выстроенный в псевдорусском стиле трехэтажный особняк с гаражом на две машины, тонувший в море цветов. Цветущие яблони царапали ветками бревенчатые стены, в кронах басовито гудели пчелы. Из открытого окна на втором этаже, задернутого легкой тюлевой занавеской, доносилось неумелое треньканье пианино – дочь Медведева, Лера, разучивала гаммы. Ей было семь лет, Медведев в ней души не чаял и направо и налево хвастался ее талантами. Впрочем, девочка действительно была не без способностей, и Артюхов шутил только наполовину, когда обещал во благовремении всерьез заняться ее сценической карьерой и сделать из девочки эстрадную звезду первой величины.

Хозяин этого гостеприимного дома, которого ни у кого, за исключением присутствующих, не повернулся бы язык обозвать Косолапым, как и полагается хозяину, возился у мангала, следя за шашлыками. Он был в одних шортах и легких пляжных шлепанцах, и плечи у него уже успели обгореть – Косолапый был в отпуске и целыми днями торчал на озере с удочкой, прерываясь только затем, чтобы искупаться. За восемь лет он успел обзавестись усами и животиком, которому, впрочем, было очень далеко до солидного брюха Далласа.

Одетый в старые джинсы и белую футболку Константин Сергеевич Кудиев сидел по правую руку от Артюхова. Он курил, время от времени прикладываясь к стакану с ледяным виски. Кастет в последнее время начал катастрофически лысеть, в связи с чем стригся почти наголо. Кожа у него на голове уже успела загореть и поблескивала, как полированный деревянный набалдашник на спинке кровати. Его острое, угловатое лицо, в профиль напоминавшее пилу, выглядело угрюмым и задумчивым. Впрочем, Кастет всегда был немного хмурым, так что выражение его костистой физиономии вряд ли могло вызвать подозрения у Маши Медведевой.

Президент правления банка «Ариэль» Анатолий Евгеньевич Шполянский – длинный, подтянутый и вместе с тем аристократически расслабленный и утонченный – сидел слева от Далласа и, устало прикрыв глаза за стеклами очков в тончайшей золотой оправе, нюхал содержимое своего стакана, как будто там у него было не то же, что у всех, а, к примеру, французские духи. Большой знаток и поклонник классической музыки, он едва заметно морщился, когда пианино на втором этаже начинало спотыкаться и фальшивить. Единственный из присутствующих, он был в белоснежной рубашке, идеально отутюженных брюках и даже при галстуке. Все, что Шпала смог себе позволить, выехав на лоно природы, это снять пиджак, немного ослабить узел галстука и расстегнуть верхнюю пуговку на рубашке. Его черные туфли сияли на солнце; Даллас пошевелил в траве пальцами босых ног и представил, что сейчас творится внутри этих матово-черных, страшно дорогих туфель. Небось, по ведру пота в каждом, носки хоть выжимай... Впрочем, Шпала теперь, как и восемь лет назад, производил впечатление человека, который никогда не потеет, как будто в него еще в роддоме вмонтировали автономную систему охлаждения. А может, она, эта система, досталась ему по наследству, вместе с генами, хромосомами и прочей требухой...

Обнеся гостей напитками, Маша поставила поднос на столик и ушла в дом.

– Жалко, – объявил по этому поводу Кудиев. – Красивая у тебя жена, Косолапый.

– На свою глазей, – посоветовал Медведев. Он поворачивал шампуры одной рукой, держа в другой стакан с выпивкой. – Взяли моду – заваливаться ко мне целой кодлой и на мою жену пялиться. У самих товар не хуже. Вон у Далласа Ленка вообще телезвезда, по ней полстраны с ума сходит.

– Все равно жалко, – сказал Кудиев. – Зачем она ушла? Не хочу без нее. Скучно.

– Дела у нее, брат, – сказал Медведев с легкой полуулыбкой. – Дочка растет, умнеет... Давеча знаешь что учудила? Мы на первом этаже телевизор смотрели, – а она, вот как сейчас, музыкой занималась. Ну, мы слышим, что пианино бренчит, – значит, все в порядке. А потом Маша решила ей стакан сока отнести, апельсинового, чтобы, значит, подпитать будущего гения витаминами. А гений, оказывается, гаммы на магнитофон записал, включил это дело на всю катушку и «Робинзона Крузо» почитывает. Развела, как лохов! Теперь приходится контролировать.

Кастет фыркнул, Шпала улыбнулся, не открывая глаз, и снова» понюхал стакан.

– Молодец, – сказал Даллас. – Под фанеру работает и, что характерно, своим умом дошла, без подсказок. Я же говорю, быть ей эстрадной звездой!

Услышав это, Косолапый демонстративно поморщился.

– Ну, извини, – сказал ему Даллас. – Обеспечить ей карьеру выдающейся пианистки я просто не в состоянии, а вот на эстраде помогу на раз, без напряга. Ну, что ты кривишься, чудак? Сколько ты знаешь знаменитых пианистов?

А сколько из них женщин? Хочешь, чтобы твоя дочь всю жизнь в аккомпаниаторах проходила? Незавидная, скажу я тебе, доля! А на эстраде имя сделает, денег заработает, не будет у тебя, жлоба, по крайней мере, десять баксов на колготки выпрашивать, унижаться. А? Цветы, поклонники, белый лимузин у подъезда, зарубежные гастроли, портреты на каждом углу... И нищей старости не придется бояться, как нам с тобой...

– До нищей старости еще дожить надо, – перебил его Кастет. – Не о том вы говорите, друзья мои, не о том.

– А о чем, по-твоему, мы должны говорить? – агрессивно поинтересовался Даллас. Он отлично знал, что имеет в виду Кастет. Знал он также и то, что собрались они сегодня по вполне определенному поводу и что начинать неприятный разговор все равно придется, однако прямота Кудиева его покоробила. Кастет как будто торопился испортить всем настроение, которое и без него не было безоблачным.

– Сам знаешь о чем, – резко, но негромко ответил Кастет, покосившись на открытое окно. Там, за тюлевой занавеской, смолкло пианино, и теперь оттуда доносился спокойный, звонкий голос Маши. О чем она говорила с Лерой, было не разобрать. – Туча полтора месяца назад откинулся, и тебе это отлично известно. За полтора месяца оттуда, – он раздраженно ткнул большим пальцем через плечо, на восток, – до Москвы пешком дойти можно. Я печенкой чую, что он уже давно здесь – ходит, приглядывается, принюхивается...

– Да, – неожиданно поддержал его Шпала. Он открыл глаза, сел ровнее и отпил из стакана так аккуратно, что это почти граничило с жеманством. – То, что он до сих пор не дал о себе знать, кажется мне дурным знаком. С его стороны было бы вполне логично проявиться тем или иным образом. Я, конечно, не ждал, что после этих восьми лет он бросится к нам с распростертыми объятиями...

Кастет опять фыркнул, на этот раз насмешливо и почти возмущенно, бросил окурок в траву и растер его подошвой, оставив на идеальном газоне безобразную темную полосу.

– Да уж, не говори! – с огромным сарказмом воскликнул он. – Благодарить нас ему, пожалуй, и впрямь не за что!

– Не ори, – тихо, предостерегающе сказал Медведев.

Все одновременно покосились на открытое окно, откуда снова доносились гаммы, звучавшие на этот раз намного увереннее, – похоже, Маша показывала дочери, как это делается.

– Да не ору я, – с тоской сказал Кастет. – Просто... Черт, неужели о простых вещах нельзя сказать просто, по-человечески? Обязательно, что ли, болтовню разводить? Вполне логично, с распростертыми объятиями. – Тьфу! Так и скажи: у него к нам счет, а предъявлять его он не торопится. А раз не торопится, значит, либо махнул на все рукой, что на него не похоже, либо готовится, разрабатывает какой-то план. Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что нам его надо искать. Искать, находить и либо задабривать, как сумеем, либо...

Он издал неприятный звук, напоминающий чавканье вонзающегося в глотку ножа. Далласа от этого звука передернуло, он беспокойно завозился в шезлонге, подбирая под себя ноги, и с возмущением сказал:

– Ты что несешь? Это же Туча! Мы же перед ним в долгу!

– То-то, что в долгу, – спокойно ответил Кастет.

– Вот так, значит? – зло сузив глаза, процедил Даллас. – По такому, значит, принципу ты у нас живешь, Кастет? Значит, если я тебе в следующий раз денег дам, ты меня за это друзьям своим закажешь?

– Чепуху не городи, – брезгливо отмахнулся от него Кудиев. – Есть долги и долги. Есть долги, которые отдать – раз плюнуть. Есть долги, оплатить которые трудно. А этот долг неоплатный, и ты об этом прекрасно знаешь. Восемь лет ты ему не вернешь, здоровье не вернешь, карьеру, репутацию... Что ему твои бабки, когда он жизнь по нашей милости прогадил? Невесту ты ему вернешь? А ты, Косолапый? Ты ему невесту вернешь?

– Да пошел ты, – сказал Медведев. Спокойно сказал, с какой-то странной ленцой, как будто Кастет не бил в самое больное место, а просто дружески его подначивал. Это было так неожиданно, что Кудиев замолчал и удивленно уставился на хозяина, держа забытый стакан с виски под опасным углом – того и гляди, прольется. – Так я и знал, – продолжал Косолапый, – что рано или поздно вы по этому поводу кипеж поднимете. Обмочились, орлы? Полные штаны, небось, навалили?

– А ты? – сдержанно спросил Шполянский, поправляя на переносице очки. – Ты не навалил полные штаны?

– -Я – нет, – ответил на это Косолапый. – Потому что слежу за прессой. Пресса у нас нынче почти что свободная, там что угодно можно найти.

– Например? – сдержанно спросил Шпала, и в его бесстрастном голосе Артюхову послышалась глубоко запрятанная надежда.

Косолапый неторопливо подошел к столику, поставил на него стакан, залез в задний карман шортов и достал оттуда сложенный пополам почтовый конверт без марки, печати и адреса.

– Вот, – сказал он, отворачивая клапан конверта, третий день с собой таскаю, перекладываю из кармана в карман.

Он покосился на открытое окно и достал из конверта газетную вырезку.

– Еженедельник «Московский полдень», – пояснил он, кладя вырезку на стол и снова беря в руки стакан. – За эту неделю. За вторник, если быть точным.

Шпала, сидевший ближе всех к столу, протянул длинную руку, взял вырезку двумя пальцами, расправил на костлявом колене и быстро пробежал глазами.

– О, черт, – сказал он и, сняв очки, принялся массировать двумя пальцами натруженную переносицу. Глаза у него были зажмурены, выражение лица страдальческое и немного брезгливое. – Я не думал, что это будет так, добавил он, передавая вырезку Артюхову.

Даллас взял аккуратно вырезанный ножницами прямоугольничек газетной бумаги. Для этого ему понадобилось сделать над собой усилие – брать в руки эту бумажку Далласу почему-то совсем не хотелось, и еще меньше ему хотелось знать, что там написано. Но деваться было некуда, и он взял вырезку и так же, как Шпала, расправил ее на колене. Колено у него было голое, жирное, незагорелое, поросшее густыми длинными волосами, и, мельком взглянув на него, Даллас впервые в жизни ощутил что-то вроде брезгливости к себе самому.

Сделав над собой еще одно усилие, он стал читать. «Вчера, – было написано в заметке, – при проведении плановых работ на теплотрассе в районе Сокольников, в одной из контрольных камер был обнаружен обезображенный труп мужчины, ставшего, по предварительным данным, жертвой зверского убийства. На вид убитому около сорока лет. При нем обнаружена небольшая сумма денег, пачка папирос «Беломорканал» и справка об освобождении из исправительно-трудовой колонии особого режима, выданная на имя Андрея Ивановича Тучкова. Из этого документа следует, что убитый покинул места лишения свободы в начале апреля этого года, то есть менее полутора месяцев назад. Остается только гадать, что послужило причиной...»

Далее шли рассуждения о причинах преступления и о бомжах, которые заполонили столицу. Даллас дочитал заметку до конца и еще какое-то время сидел неподвижно, низко опустив голову, чтобы никто не видел его страдальчески перекошенного лица и увлажнившихся глаз. Он чувствовал, что если заговорит сейчас, если кто-нибудь задаст ему вопрос, а он попытается на этот вопрос ответить, то обязательно не выдержит, расплачется, устроит безобразную сцену, а может быть, и драку, потому что это же был не какой-то безымянный бомж, зарезанный дружками по пьяному делу, а Туча – Туча, понимаете?!

В детстве Даллас был толстым, и его, как любого толстяка, жестоко дразнили – сначала в детском саду (с молчаливого попустительства воспитательницы, сопливой двадцатилетней девчонки), а потом в школе. До десяти лет Даллас был изгоем; Далласом его никто не называл, он был Жиртрестом, Мясокомбинатом, Лоханью, Бочкой, Дирижаблем – кем угодно, но только не Далласом и не Витькой. А потом молчаливый Туча, отличник, книжный червяк и маменькин сынок, в один прекрасный день на большой перемене сказал обступившим Далласа обидчикам: «Кончайте». Его послали подальше, и тогда щуплый Туча, к всеобщему удивлению, развернулся и дал ближайшему из далласовых обидчиков по зубам. Этим дело, разумеется, не кончилось – одного удара по зубам бывает достаточно только в плохих книжках для подростков и в снятых по этим книжкам скверных фильмах, – и с тех пор Туча дрался из-за Далласа чуть ли не на каждой перемене, утоляя внезапно проснувшуюся в нем жажду справедливости. Чуть позже к их военному союзу прибился Кастет, вечно страдавший из-за своего длинного языка, затем профессорский сынок Шпала, а потом уже и Косолапый, боевая мощь которого раз и навсегда утвердила их авторитет и пресекла все поползновения их тогдашних врагов и недоброжелателей».

Не поднимая головы, Даллас выковырял из кармана шортов сигареты и закурил. Почувствовав, что лицо перестало неудержимо дергаться и кривиться, он придал ему непроницаемое выражение, поднял голову и молча протянул газетную вырезку Кастету.

Видимо, контроль над лицевыми мышцами он все-таки восстановил не полностью, и выражение его лица не было таким уж непроницаемым, потому что толстокожий Кастет немного помедлил, прежде чем взять у него клочок газетной бумаги, а когда все-таки взял, еще некоторое время смотрел не на заметку, а на Далласа, высоко задрав густые брови и озадаченно моргая.

Потом он опустил глаза и стал читать. Читал Кастет быстро и как-то жадно; примерно на середине второго предложения правая бровь у него полезла вверх, а на губах заиграла нехорошая улыбка. Смотреть на него было неприятно, и Даллас, отвернувшись, стал разглядывать Шпалу.

Вид у Шпалы был совершенно убитый: лицо безвольно обвисло, глаза закрыты, рот страдальчески перекошен и даже галстук съехал куда-то набок. Не открывая глаз, Шпала конвульсивным движением поднес к губам стакан и опустошил его одним глотком, пролив часть содержимого на рубашку. По белой ткани начало расплываться неопрятное коричневатое пятно, но Шпала – невиданное дело! – не обратил на это ни малейшего внимания.

Тогда Даллас стал смотреть на Косолапого. Косолапый выглядел абсолютно спокойным, но в этом как раз не было ничего удивительного. Как-никак, он сам признался, что обнаружил заметку три дня назад и с тех пор с ней не расставался, таскал при себе, перекладывая из кармана в карман – из делового костюма в домашние джинсы, из джинсов в шорты, а оттуда, надо понимать, под матрас. За три дня можно привыкнуть к чему угодно, уговорить себя, что черное – это белое, и даже перестать волноваться по этому поводу...

– Ну что, – бодро сказал Кастет, возвращая заметку Медведеву, – за это дело надо выпить. За упокой души, так сказать... Ну, чего вы все надулись? Что случилось? Неприятно, конечно, но при чем тут мы? Радоваться надо, что все кончилось без нашего участия. Ведь этот вопрос так или иначе пришлось бы решать. Что, скажете, не так? А теперь беспокоиться не о чем, нет человека – нет проблемы. Только не надо пыхтеть и раздуваться, – быстро сказал он, обращаясь непосредственно к Далласу. – Я просто называю вещи своими именами. Ангелов среди нас нет, так что давайте говорить как нормальные деловые люди, без этой романтической мути. Да, история получилась некрасивая. Да, мы все перед ним виноваты. Да, мы живем хорошо только потому, что Туча жил плохо и умер как собака, под забором. Но он УЖЕ умер. Уже, понимаете? Все! Ничего теперь не поправишь, и даже извиняться не перед кем. Вопрос закрыт.

– И ты этим вполне доволен, – негромко произнес Косолапый.

– Представь себе! – резко ответил Кастет. – То есть не вполне, конечно, не надо делать из меня чудовище какое-то... Ясно, было бы гораздо лучше, если бы Туча сразу пришел к нам – с распростертыми объятиями, как Шпала говорил, – мы бы его обласкали, капусты бы ему подкинули, Шпала бы его к себе на работу устроил, в банк. Но он предпочел жить под забором. Под забором и подох. Хорошего в этом мало, не спорю, но... В общем, наверное, это единственный приемлемый вариант. Самый простой, без проблем. И вообще, обсуждать это уже поздно, мертвого не оживишь.

– Слушай, Кастет, – все так же негромко и внешне спокойно сказал Косолапый, – а ты ему, часом, не помог?

– Чего?! – вскинулся Кудиев.

– Тихо, тихо, не ори. Чего ты подорвался, как будто тебя шилом в зад тычут? Ты же сам предлагал говорить напрямик, без дипломатии. Вот я и говорю: такие дела как раз по твоему профилю, да и гнешь ты с самого начала в одну сторону: нет человека – нет проблемы. Это, между прочим, твои собственные слова.

– Дерьмо, – сказал Кастет.

– Не спорю, – согласился Косолапый. – Я вообще ни с кем из вас не собираюсь спорить, особенно с тобой, Константин Сергеевич, потому что в данном случае ты прав на все сто процентов. Я просто спрашиваю тебя как делового партнера и старого друга, не приложил ли ты к этому руку, а если приложил, то не возникнут ли у нас в связи с этим какие-то проблемы. Нам уже не по двадцать лет и даже не по тридцать, надо глядеть вперед и действовать продуманно, понимаешь? Сделанного не вернешь, и обсуждать тут нечего. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, как сказано в Библии... Вот я и спрашиваю: это, часом, не твоя работа?

– Нет, – с отвращением процедил Кастет, – не моя. Если бы работали мои ребята, его бы не нашли.

– Вот это другой разговор, – сказал Медведев. – Я тебе верю.

– Какие же вы суки, ребята, – с удивлением проговорил Даллас. – Какие же мы все суки!

– Тебе понадобилось целых восемь лет, чтобы это осознать? – с кривой усмешкой сказал Шпала. – И вообще, говори за себя, когда произносишь такие вещи. Я, например, себя сукой не считаю. В том деле я участия не принимал, пистолет в руках не держал, и бояться мне было нечего. Я просто посчитал, что потерять одного друга лучше, чем сразу троих, и действовал соответственно...

– И после этого говоришь, что ты не сука? – с насмешкой перебил его Кастет. – Молчи, Шпала, не срамись, калькулятор ты ходячий. Посчитал он. Молчи уж!

– Вообще-то, я хотел сказать совсем другое, – невозмутимо произнес Шпала, водружая на переносицу очки, – но Даллас меня сбил со своим самобичеванием... Я хотел сказать, что бумажка – это еще не человек.

Косолапый нахмурился и закусил губу. Кастет немного похлопал на Шпалу глазами, а потом все-таки не выдержал и спросил:

– Чего?

– Я имею в виду, что бумажка ничего не доказывает, – спокойно пояснил Шпала. – В заметке черным по белому написано: труп обезображен... Правда, там не написано, как именно он обезображен. Но сам факт, что это произошло именно теперь, и даже то, что эта заметка попалась на глаза Михаилу, наводит на определенные размышления. Слишком удачно все складывается – одно к одному, одно к одному...

– Погоди, – медленно произнес Косолапый, – ты хочешь сказать...

– Я хочу сказать, что» с момента обнаружения трупа не прошло и недели, – произнес Шполянский. – Он, наверное, до сих пор лежит в морге районной больницы или где они там хранятся. Судебно-медицинская экспертиза, то да се... Словом, всем нам не мешало бы на него посмотреть. Думаю, это можно устроить. И еще. До тех пор, пока не убедимся своими глазами, что это именно Андрей, а не кто-то другой, предлагаю считать его живым и соблюдать предельную осторожность.

. – Ну, брат, ты загнул, – недоверчиво протянул Кастет, – втроем не разогнешь... Думаешь, он...

– Выводы делать рано, – перебил его Шполянский, – но что-то меня во всей этой истории настораживает.

– Завтра же едем в морг, – решительно сказал Косолапый.

– Я не поеду, – не менее решительно возразил Даллас.

– Как хочешь, толстяк, – сказал Кастет. – Лично я поеду. Пять минут как-нибудь вытерплю, зато потом буду спать спокойно.

– Или не спать, – тихо добавил Шпала.

– Или не спать, – согласился Кастет.

Глава 3

Жаркое солнце второй половины мая злыми, колючими искрами горело на хромированных деталях корпуса огромного, как линкор, красно-белого «Кадиллака», который, громыхая и волоча за собой длинный хвост пыли, катился по грунтовой дороге среди дружно зеленеющих полей. К широкому капоту автомобиля были намертво привинчены угрожающе изогнутые рога американского буйвола; на крыльях, опираясь на расширяющиеся книзу рукоятки торчком стояли нацеленные вперед никелированные шестизарядные кольты, горевшие на солнце так, что на них было больно смотреть. На сверкающей хромом решетке радиатора красовалась лошадиная подкова, а по обе стороны от нее были укреплены длинные, начищенные до блеска шпоры. Встречный ветер вращал зубчатые колесики шпор, и они негромко позванивали.

В салоне «Кадиллака» играла включенная на всю катушку музыка в стиле кантри. Водитель, грузный мужчина в широкополой ковбойской шляпе и остроносых сапогах с высокими скошенными каблуками, курил толстую сигару, сбивая пепел в приоткрытое окно. Время от времени он вытирал потное лицо концами пестрого шейного платка, которым была повязана его жирная шея. Дорогу недавно подсыпали щебнем, машину мелко трясло; время от времени выскочивший из-под колеса камень с глухим звуком ударял в днище, заставляя водителя болезненно морщиться.

Машина обогнула росшую у самой дороги купу запыленного кустарника. Сразу за поворотом обнаружилось стадо коров. Коровы неподвижно стояли в траве, глядя на машину ничего не выражающими глазами и меланхолично перетирая челюстями жвачку. Некоторое время водитель крепился, а потом все-таки не выдержал и искоса бросил быстрый взгляд на свою спутницу. Та сидела рядом с ним на широком кожаном сиденье «Кадиллака» и, повернув красивую голову к окну, равнодушно смотрела на коров. Ее фигуру можно было смело назвать идеальной – специалистам в области пластической хирургии почти ничего не пришлось исправлять, мать-природа в этом случае потрудилась на славу, – а ее лицо, знакомое миллионам телезрителей, было красивым даже без косметики. Женщина курила и жевала резинку; она была стройна, красива, свежа, благоухала тончайшим ароматом дорогих духов; она была просто сногсшибательна, однако, увидев коров, водитель «Кадиллака» первым делом подумал о ней. В ней не было ничего общего с коровами, если не считать пола, пристрастия к жвачке и выражения лица – того выражения, которое не было видно ее многочисленным поклонникам и которое появлялось, когда известная телеведущая отдыхала одна или в узком кругу избранных. Ведя громыхающий «Кадиллак» в сторону своего «ранчо», Даллас в который раз задался неразрешимым вопросом: о чем она думает, когда сидит вот так, глазея в окошко и размеренно двигая челюстью? Думает ли она в эти минуты о чем-нибудь вообще или просто сидит, как растение в горшке, впитывая кожей солнечные лучи?

Бывали моменты – особенно по вечерам, в постели, после очередной порции секса, – когда Далласу начинало казаться, что у жены вообще отсутствует головной мозг, как у надувной резиновой куклы. Сексом она занималась умело, стонала, когда надо, но однажды Даллас увидел в зеркале ее лицо в момент наивысшего накала страсти и после этого не мог даже думать о сексе в течение целой недели. Она хрипло стонала, выгибаясь всем телом, а на лице у нее было знакомое отрешенное выражение, и челюсть мерно двигалась, перетирая жевательную резинку...

Впрочем, на людях она держалась превосходно, особенно когда молчала, и среди бомонда они считались очень яркой парой – грузный, вальяжный Даллас и его изящная красавица жена. Он давал ей деньги и комфорт, она служила ему украшением и визитной карточкой, а также недурным заменителем надувной куклы, и большего они друг от друга не требовали, поскольку знали: тот, кто требует слишком много, может лишиться всего. Положение в их семье напоминало вооруженный нейтралитет, который оба старались не нарушать.

Тем не менее в данный момент между ними имела место крупная размолвка: впервые в жизни Даллас проявил себя как домашний тиран, единолично приняв волевое решение и не слушая возражений. При необходимости он готов был действовать силой; очевидно, эта готовность была написана у него на лице достаточно крупными буквами, чтобы их сумела прочесть даже его супруга.

Дело же было в том, что жена Далласа, популярная телеведущая Лена Зверева, ждала ребенка. Узнала она об этом буквально накануне и немедленно объявила о своем намерении, пока не поздно, сделать аборт. Даллас, который по счастливой случайности оказался в этот момент рядом с ней, не менее решительно объявил, что никакого аборта он ей делать не позволит. Не стесняясь присутствия врача и другой посторонней публики, Лена назвала мужа жирным ублюдком и самодуром, после чего заявила, что не намерена жертвовать своей карьерой ради его прихоти. Даллас, который в последнее время не мог похвастаться хорошим расположением духа, взял ее за локоть, усадил в машину и уже там, в машине, напомнил, благодаря кому Лена сделала свою блестящую карьеру. Заодно он объяснил жене, что она, ее карьера, может закончиться гораздо быстрее и легче, чем началась, и что все, кому доводилось хоть раз работать в одной студии с Леной Зверевой, будут этому только рады.

В ответ на это Лена заявила, что знать его не желает и что дня с ним больше не проживет. «Посмотрим, – хладнокровно сказал Даллас, запирая центральный замок. – Выносишь, родишь и можешь убираться на все четыре стороны. Я даже помогу тебе вернуться на телевидение. А попытаешься кинуть мне какую-нибудь поганку – я тебя просто уничтожу. Вылетишь, как из катапульты, – и из программы, и с канала, и вообще с телевидения. И даже из Москвы. Поедешь в свою Тьмутаракань журналистом в районной газетенке вкалывать, грязь месить и спать с главным редактором. Мне нужен ребенок, и точка». – «А если выкидыш?» – капризно спросила слегка напуганная таким жестким отпором Лена. «А вот чтобы не было «если», поживешь до родов на ранчо», – отрезал неумолимый Даллас.

– Если ты не можешь без этой дурацкой музыки, хотя бы сделай потише, – сказала Лена, когда жующее стадо осталось позади, скрывшись за серо-желтой стеной пыли. – И перестань курить, это вредно для твоего драгоценного ребенка.

Даллас молча выкинул сигару в окно, поднял стекло и сделал музыку тише – совсем чуть-чуть, просто чтобы не спорить. Он считал кантри превосходной музыкой и не имел ничего против того, чтобы ребенок уже в материнской утробе перенимал музыкальные пристрастия отца. Правда, насчет своего отцовства Даллас испытывал определенные сомнения; время от времени ему начинало казаться, что рога у него гораздо больше и красивее тех, что привинчены к радиатору «Кадиллака». Это его не слишком беспокоило: во-первых, он и сам был не ангел, а во-вторых, у него имелись веские основания предполагать, что ребенок все-таки его – с вероятностью процентов в девяносто, если не больше.

Даллас и сам не знал, что на него вдруг нашло, отчего это ему, занятому, в высшей степени светскому человеку, ни с того ни с сего вдруг загорелось стать отцом. Возможно, виной тому были последние события, связанные с Тучковым; Даллас не хотел даже мысленно вдаваться в эти подробности, он просто поступил так, как считал нужным, и точка. Единственное, что его беспокоило в данный момент, это Лена; при полном отсутствии ума она была дьявольски упряма, и ее сегодняшняя покладистость тревожила Далласа, поскольку очень напоминала затишье перед бурей.

– Послушай, – преодолев себя, заговорил он самым мирным тоном, на какой был способен, – перестань дуться. Пойми, пожалуйста, это не прихоть. Я тебе еще раз обещаю, что на твоей карьере это не отразится. Посмотри хотя бы на Агалакову. Родила и снова работает как ни в чем не бывало. И тебе никто не станет мешать вернуться к работе. И о фигуре беспокоиться не стоит, в наше время это дело техники. Родишь в лучшей клинике, а после поступай, как считаешь нужным. Можешь даже отказаться от родительских прав, я не буду в претензии. Ну, неужели тебе самой не хочется родить?

– Ни капельки, – твердо сказала Лена. – Не понимаю, чего ты ко мне пристал с этим ребенком? Зачем он тебе понадобился, скажи на милость?

– Это трудно объяснить, – сказал Даллас. В днище машины опять с глухим стуком ударился камень; Даллас ощутил удар пятками сквозь пол и болезненно поморщился. – Понимаешь, я ведь не молодею. Ну, словом, наследник и все такое... И вообще, тебе не кажется, что в доме у нас как-то пустовато? Не дом, а декорация какая-то. Короче говоря, я и сам толком не знаю отчего и почему. Просто чувствую, что он мне необходим, и все.

– Чувствуешь, – передразнила Лена. – Сегодня чувствуешь, что он тебе необходим, а через год почувствуешь, что прекрасно можешь обойтись без него. Тогда что?

– Послушай, – терпеливо сказал Даллас, – неужели тебе так трудно сделать мне этот подарок?

– Мне-то? А ты сам попробуй, любимый, тогда и поговорим. Поделишься своими впечатлениями, расскажешь, трудно тебе было или не очень.

– Я же сказал, рожать будешь в самой лучшей клинике. В Швейцарии, в Америке... Хоть в Австралии, выбирай сама. В конце концов, всегда можно попросить наркоз.

– Кесарево? Чтобы шрам от лобка до подбородка?

– О господи, – сказал Даллас. – Ну что ты несешь? От какого лобка, до какого подбородка? Видел я эти шрамы, их пальцем закрыть можно... Одна небольшая пластическая операция, и от него следа не останется. Это же кесарево сечение, а не вскрытие! Что ты, ей-богу, как маленькая...

– Ладно, – высоким неприятным голосом сказала Лена, – хватит уже. Что ты мне тут рассказываешь, чего ты меня уговариваешь? Ты ведь уже все решил. Сам, без меня. И что будет, если я тебе не подчинюсь, тоже очень подробно описал. Знаешь, я бы, наверное, на тебя в суд подала, если бы это не было так ново и захватывающе...

– Что именно кажется тебе новым и захватывающим? – глядя на дорогу из-под полей низко надвинутой ковбойской шляпы, спросил Даллас.

– Ты, – сказала Лена. – Ты в роли патриарха-домостроевца – это действительно что-то новое. Мне даже понравилось. Чувствуешь себя кем-то вроде сексуальной рабыни. Только ты не увлекайся. Попробуешь заставить меня стирать твои носки – я их тебе в глотку вобью, понял?

– Тьфу ты господи, – сказал Даллас, думая о том, что везти эту дуреху надо было не на ранчо, а за бугор, в какой-нибудь закрытый пансионат для беременных, куда никого не пускают, кроме ближайших родственников, где все контакты с внешним миром ограничены до минимума и где с постояльцев в буквальном смысле слова сдувают пылинки.

«Так и сделаю, – решил он. – Недельку посидит на ранчо, ничего ей не сделается, а я за это время осмотрюсь, прощупаю почву, найду пансионат, оформлю все бумажки, заплачу и куплю билет. И сделаю я это тихо-тихо, чтобы ни одна сволочь не узнала. Там, за бугром, до нее никто не доберется, особенно ЭТОТ...»

Перед ним вдруг вспыхнула яркая, будто наяву, картина; она была видна ему во всех мельчайших подробностях, как при вспышке молнии. Он увидел выложенную грязноватым белым кафелем прозекторскую и обитый серым цинком стол. На полу возле ножки стола валялась скомканная простыня, а на столе лежало тело – худое, костлявое, синее, с грубым Y-образным швом от вскрытия, пересекавшим живот и грудную клетку. На теле виднелись многочисленные ножевые ранения; головы не было, кистей рук тоже. Даллас увидел, как Кастет спокойно шагает вперед, берет левую руку мертвеца и приподнимает ее так, чтобы всем была видна татуировка на предплечье – старая, расплывшаяся, синяя с прозеленью татуировка в виде якорька. «Это он, – говорит Кастет и небрежно, как какой-то посторонний предмет, кладет изуродованную руку обратно на стол. – Помнишь, Косолапый, ты ему этот якорек иглой от швейной машинки два часа выкалывал. Он тогда моряком хотел стать, чудак... Все, отмучился Туча». – «Правда?» – с какой-то странной интонацией отвечает Косолапый, тоже подходит к столу и вдруг, послюнив палец, начинает тереть татуировку, которая прямо на глазах смазывается и исчезает, превращаясь в размытое, похожее на старый синяк пятно.

«Вот подонок, – мрачнея, говорит Кастет. – Умереть, значит, решил... Хорошее алиби. Ладно, с этим все ясно». – «Ментам скажем?» – негромко спрашивает Шпала. – «Еще чего! – говорит Кастет. – Раз он сам в жмурики записался, пускай жмуриком и остается. А уж я позабочусь, чтобы он как-нибудь не вздумал воскреснуть. А вы мне поможете, ясно? Вопросы, возражения есть? Нет? Тогда пошли отсюда, холодно здесь, да еще эта вонь...»

... Возражений ни у кого не оказалось, даже у чувствительного Далласа. Обезображенный труп на холодном цинковом столе отбивал всякую охоту возражать. Тот, кто подбросил его ментам вместо себя, больше не был Тучей, которого они когда-то знали; честно говоря, после того, что он сделал, Даллас не отважился бы назвать его человеком. Из зоны вернулся хищник, свирепый и кровожадный, и не надо было долго ломать голову, чтобы понять, зачем ему понадобился этот кровавый балаган с подменой. Он вышел на охоту, и все четверо знали, кто в этой охоте избран на роль дичи.

Даллас тряхнул головой, отгоняя жуткое видение, и снова утер вспотевшее лицо концом шейного платка. На мгновение ему даже почудился запах мертвечины, но он; тут же понял свою ошибку, увидев в поле недалеко от дороги заляпанный до самой кабины трактор с лязгающим прицепом. Трактор разбрасывал навоз, удобряя почву, и воняло от него именно навозом, а никакой не мертвечиной.

– Фу, – морща изящный носик, отреагировала на новый запах Лена. – Ну и вонь! Ты не можешь ехать быстрее?

– Трактор в поле дыр-дыр-дыр, за рулем сидит батыр, – с натужной веселостью продекламировал Даллас, увеличивая скорость. – Мы вывозим в поле гной, слава партии родной!

– Очень смешно, – брезгливо кривя красивые губы, сказала Лена. – Прибавь газу!

– Плотность запаха увеличивается прямо пропорционально скорости движения, – возразил Даллас. – Мы же засасываем воздух снаружи, и чем быстрее едем, тем больше засасываем...

– Чушь какая, – сказала Лена.

Она была права, и Даллас это знал. Он нарочно нес чепуху, чтобы развеять неприятное чувство, вызванное воспоминанием о визите в морг. Он очень не хотел туда ехать, не хотел смотреть на то, что осталось от Тучи, что начала делать с ним жизнь и довершила нелепая, страшная смерть. Но, проведя в размышлениях ночь и выкурив за это время полторы пачки сигарет, все-таки решил поехать, потому что Кастет и Шпала были правы: никто из них не сможет спать спокойно до тех пор, пока не увидит Тучу живым или мертвым. Вот и убедились...

Трактор впереди круто развернулся, лязгая пустым, облепленным подсыхающим навозом прицепом, и, поднимая тучи пыли, выкатился на дорогу. Даллас снял ногу с педали газа; трактор торчал поперек дороги, непонятно дергаясь вперед и назад, из его выхлопной трубы толчками били струи сизого дыма. Сквозь забрызганное грязью стекло кабины был виден тракторист в застиранной рабочей куртке и замасленной кепке, который, перекрутившись на сиденье винтом, дергал какие-то рычаги и смотрел назад, на прицеп. Похоже было на то, что прицеп застрял, хотя погода стояла сухая и жаркая и застревать ему как будто было негде.

Даллас выключил сцепление, поставил рычаг переключения скоростей в нейтральное положение и начал аккуратно притормаживать. Трактор дернулся еще несколько раз, фыркнул выхлопной трубой и заглох.

– Да что ж такое-то? – вслух огорчился Даллас. – Не понос, так золотуха...

– Я же говорила: поезжай быстрее, – сварливо сказала Лена. – Неужели его нельзя объехать?

– По вспаханному полю? – сказал Даллас и остановил машину. – Это, детка, «Кадиллак», а не БТР!

– Не называй меня деткой!

– Тогда не веди себя как ребенок, – парировал Даллас.

Держа ногу на педали тормоза, он смотрел, как тракторист не спеша выбирается из кабины и медленно, нога за ногу, плетется к прицепу. На «Кадиллак» он едва взглянул – машина Далласа успела примелькаться местному населению и больше не вызывала скопления зевак везде, где появлялась.

Тракторист остановился рядом с прицепом, неторопливо пошарил по карманам, достал сигареты и закурил, стоя к машине Далласа спиной и задумчиво разглядывая застрявшее в колдобине облепленное землей и навозом колесо. Даллас удивленно поиграл бровями, а потом нажал на кнопку сигнала. Клаксон пронзительно заныл, Лена поморщилась. Тракторист даже не обернулся.

– Он что, глухой? – удивилась Лена.

– Нет, просто глупый, – сквозь зубы процедил Даллас и выключил двигатель. – И еще борзый не в меру. Ничего, это мы сейчас поправим.

Он потянулся к бардачку, где лежали сигары, но передумал и решил ограничиться простой сигаретой. Выудив из нагрудного кармана пачку «Мальборо», он зубами вытянул оттуда сигарету, швырнул пачку на панель, достал зажигалку и неуклюже полез из машины.

– Ты опять куришь? – сказала вслед ему Лена. – Ты в последнее время непрерывно дымишь, прямо как паровоз.

– Так воняет же, – ответил Даллас, захлопнул дверцу и зашагал к трактору, на ходу прикуривая от никелированной «зиппо».

Солнце жгло плечи сквозь джинсовую ткань рубашки, высокие каблуки подворачивались на крупном щебне, а запах коровьего навоза усиливался с каждым шагом.

– Эй, милый, ты заснул, что ли? – спросил Даллас, подойдя к трактористу.

Тот повернул к нему темное от раннего загара небритое лицо с впалыми щеками и тусклыми, ничего не выражающими глазами. Даллас вздрогнул: ему почему-то почудилось, что это Туча. Разумеется, это был не он; честно говоря, Даллас сомневался, что сумел бы узнать Тучу через столько лет. И каких лет!

– Почему заснул? – снова поворачиваясь к Далласу затылком, ответил тракторист. – Просто перекуриваю.

– Ты что, больной? – возмутился Даллас. – Перекуривает он! Дай людям проехать, а потом кури себе сколько влезет. А то устроил тут перекур посреди дороги, не объехать тебя... Убирай свой дерьмовоз!

– Видишь, ямка, – не оборачиваясь, сказал тракторист. – Чего-то я из нее выбраться не могу. За тягачом, что ли, сходить? Долго пешком. Может, на твоей машине съездим?

Даллас настолько растерялся от такой наглости, что не сразу нашелся с ответом.

– Я тебе сейчас съезжу! – с угрозой сказал он, немного придя в себя. – Я тебе так съезжу, что ты свою говновозку на горбу в деревню потащишь! Ямка у него! Это же не «Запорожец», а трактор! Ямка... А ну, заводи, живо!

– Да ладно, – лениво сказал тракторист и, дымя сигаретой, поплелся обратно к кабине. – Сейчас заведу... Чего орать-то? Перекурить рабочему человеку не дадут, ездят, ездят... А чего тут ездить, по какому такому делу?

– Тебя не спросил, – огрызнулся Даллас. – Давай заводи.

Тракторист залез в кабину, трактор завелся с ужасающим треском, выбросил в голубое небо струю черного густого дыма и мерно зарокотал на холостых оборотах, трясясь и лязгая какой-то отставшей железкой. Даллас повернулся к нему спиной и сделал шаг в сторону машины.

– Э, постой! – окликнул его сверху тракторист. – Погоди, мужик!

Даллас обернулся. Во всем этом было что-то новое, неизведанное. Он, известный музыкальный продюсер, признанный и всеми уважаемый член самых великосветских московских тусовок, общался на равных с этим обляпанным коровьим дерьмом недотыкомкой. «Погоди, мужик»...

– Чего тебе еще? – спросил он, между делом размышляя о гримасах, которые порой корчит нам жизнь. – Подтолкнуть?

– Да не, – сказал тракторист, шаря под сиденьем. – Слушай, это, часом, не ты этот, как его, черта... Артюхов, вот! Не ты?

– Ну, допустим, я, – пряча снисходительную улыбку, сказал Даллас. Встретить своего поклонника за рулем навозного трактора было неожиданно, но приятно. «Давайте будем нести искусство людям», – подумал Даллас. – А что? Автограф дать?

– Не, не надо, – отказался тракторист. Он наконец перестал возиться под сиденьем и легко спрыгнул на дорогу. В руке у него была тяжелая монтировка. – Хорошо, что я тебя встретил. Тут передать тебе просили...

– Что передать? – спросил Даллас.

Он решил, что речь идет об очередном устном послании от председателя местного сельсовета, который не упускал случая подоить поселившегося на его территории богатого москвича. Даллас попытался припомнить, заплатил ли он в этом году земельный налог, но не сумел: в последнее время у него было столько треволнений, что подобные мелочи просто не держались в голове. «Сука он, этот председатель, – подумал Даллас. – Ты погляди, до чего оборзел – трактористов ко мне посылает! Встречу – надеру задницу, чтоб знал, гнида толстомордая, с кем имеет дело!»

– Передать чего? – переспросил тракторист. Казалось, этот простой вопрос поставил его в тупик. Какой-то он был странный, этот мужичонка: застрял на ровном месте, устроил перекур посреди дороги, окликнул Далласа, а теперь вот забыл зачем... – А! Привет тебе просили передать!

– Кто просил? – удивился Даллас. – От кого привет?

– Сказали, что ты сам знаешь, – сказал тракторист и вдруг, широко размахнувшись, что было сил ударил Далласа своей тяжелой стальной монтировкой, целясь прямо в голову.

Даллас инстинктивно закрыл голову руками, все еще не веря в реальность происходящего, – оно, происходящее, казалось глупой шуткой или дурным сном. Это ощущение нереальности прошло, когда полуметровая граненая железка со всего маху опустилась на выставленный локоть. В локте что-то отчетливо хрустнуло; боль была такая, что Даллас взвыл, как пожарная машина, и заплясал на месте, согнувшись почти пополам и схватившись за ушибленный локоть.

Его вой оборвался, когда тракторист коротко, точно и очень сильно ударил его монтировкой по затылку. Даллас хрюкнул и упал на колени, видя, как на желто-серой пыльной дороге одна за другой возникают темные точки. «Это кровь, – понял он. – У меня идет кровь, этот болван голову мне разбил...» Боли не было – он просто не чувствовал правой руки и затылка, как будто их накачали новокаином, а может быть, и вовсе удалили, ампутировали. Даллас хотел поднять голову, чтобы посмотреть, что там делает этот сумасшедший, но еще один удар бросил его лицом вниз на дорогу. Острый кусок щебенки пробил ему глазное яблоко, но Даллас этого уже не почувствовал.

Тракторист ударил его еще восемь или десять раз, превратив голову музыкального продюсера и шоумена Артюхова в кровавое месиво, а затем, тяжело дыша, неся в опущенной руке монтировку, с которой на дорогу обильно капала густая кровь, неторопливо двинулся к машине, в которой, обмерев от ужаса, даже не пытаясь бежать или звать на помощь, сидела жена Далласа Лена Зверева.

* * *

Покончив с делами, человек в выгоревшей рабочей куртке и замасленной кепке выключил наконец музыку, которая бренчала и дребезжала в салоне. «Кадиллака» на протяжении всей процедуры, собрал кое-какое барахло, побросал его в черный полиэтиленовый пакет, выпрямился и отступил на шаг.

«Кадиллак» с распахнутыми настежь передними дверцами сиротливо торчал посреди дороги. Теперь, когда стихла музыка, стало слышно деловое, басовитое жужжание мух, которые, бросив навоз, слетелись на новое, более вкусное угощение. Под длинным кремовым капотом мерно тикал остывающий движок; то, что лежало в салоне, тоже потихоньку остывало. Убийца бросил на жертву последний равнодушный взгляд, небрежно вытер окровавленную монтировку полой своей рабочей куртки и бросил тяжелый стальной прут на дорогу. Монтировка глухо лязгнула, ударившись о щебень; убийца повернулся к машине спиной, поправил под мышкой пакет и зашагал прочь, по дороге равнодушно перешагнув через распластанное в пыли тело Далласа. Испачканная кровью ковбойская шляпа подвернулась ему под ноги; убийца мимоходом подфутболил ее, шляпа взлетела в воздух, полетела по широкой плавной дуге, боком приземлилась в поле, прокатилась с полметра и устало легла в борозде.

Свернув с дороги, убийца зашагал напрямик через пашню, вздымая облачка пыли растоптанными рыжими кирзовыми сапогами. Достав из кармана сигареты – не те, что курил на дороге, а другие, хорошие, – он ловко прикурил на ходу. Где-то высоко над его головой, в безоблачном синем небе, заливался трелями жаворонок. Задрав голову, щурясь от солнца, убийца отыскал в бездонной синеве крошечную черную точку, прицелился в нее указательным пальцем и тихонько сказал: «Бах!» Затем, потеряв к невредимому жаворонку всяческий интерес, убийца двинулся своей дорогой, держа курс на видневшееся в отдалении облачко пыльной зелени. Приблизившись к кустам вплотную, он оказался на краю неглубокого овражка, густо заросшего бузиной, крапивой, лопухами и еще какой-то дрянью. Убийца раздвинул кусты и стал спускаться на дно оврага, почти бесшумно скользя в густой путанице ветвей. Пятна тени и света играли на его бесстрастном смуглом лице и на плечах забрызганной красным рабочей куртки. В прохладной сырой тени тонко жужжали комары; снизу сквозь плотную завесу листьев доносилось негромкое журчание ручья.

Убийца перешел ручей вброд и остановился по колено в сочных раскидистых лопухах, утирая вспотевший лоб кепкой. Потом, будто спохватившись, бросил кепку на землю, аккуратно положил рядом пакет, вернулся к ручью и тщательно ополоснул лицо, руки и шею. К мокрой коже назойливо липла мошкара; убийца закурил новую сигарету, поискал глазами вокруг и, наклонившись, выволок из кустов еще одно тело. Теперь перед ним в лопухах лежал явно похожий на него мужчина – такой же загорелый, костлявый, небритый, с прилипшими ко лбу жидкими прядями спутанных и редких рыжеватых волос. На убитом были замасленные рабочие штаны и линялая клетчатая рубашка, распахнутый ворот которой позволял видеть на худой жилистой шее отчетливые черно-синие отпечатки чьих-то сильных пальцев. Убийца хмыкнул, увидев эти отпечатки, стащил с себя куртку и ловко натянул ее на покойника.

– Владей, братан, – негромко сказал он, – нам чужого не надо. Все на месте, даже сигареты. Правда, одну я выкурил. – Слушай, как ты курил это дерьмо? Им же только тараканов травить...

Говоря, он вытащил из кармана моток прочного нейлонового шнура, в меру грязного и затасканного, чтобы сойти за имущество убитого тракториста, перочинным ножом отхватил от него кусок нужной длины, бросил остаток в траву и несколькими точными движениями соорудил скользящую петлю. Выбрав над головой сук попрочнее, он привязал к нему конец шнура, поднял мертвеца и накинул петлю ему на шею. Затем убийца отпустил тело; веревка натянулась, сук выгнулся, но не сломался, выдержал. Тело несколько раз качнулось на пружинящем суку и повисло неподвижно, подогнув под себя ноги и свесив голову на бок. Безжизненно повисшие вдоль тела руки были черны от въевшегося машинного масла, от мертвеца ощутимо попахивало соляркой и водочным перегаром. Носком сапога убийца выкатил из лопухов и подтолкнул поближе к повешенному пустую бутылку из-под водки. Оглядев дело рук своих, он удовлетворенно кивнул. Внешне все выглядело очень просто: напившийся паленой водки тракторист тронулся умом и, войдя в пьяный раж, порешил на дороге двоих не понравившихся ему горожан. А потом пришел в себя, понял, что натворил, пошел в овраг, выпил на посошок и повесился. На первый взгляд все выглядело вполне очевидным, но вот именно и только на первый взгляд. Только слепой мог не заметить синевших на шее трупа отпечатков пальцев, и убийца очень надеялся, что среди тех, кто будет расследовать убийство, слепых не окажется.

– Думаю, этим не обманешь даже местного участкового, – обращаясь к повешенному, будто советуясь с ним, рассудительно сказал убийца. – А ты как полагаешь, братишка? А? Не знаешь? То-то, что не знаешь. Я, брат, тоже не знаю, а надо бы знать. Кому же знать, как не нам с тобой?

Оглядевшись, он поднял с земли замасленную кепку и нахлобучил ее на голову мертвому трактористу, надвинув козырек до самой переносицы. Вид у трупа получился донельзя нелепый, что и требовалось доказать.

– Вот так в самый раз будет, – сказал убийца. – А если эти бараны все-таки поведутся, ничего не заметят, в следующий раз придумаем что-нибудь посмешнее. Ну, братан, ты здесь отдыхай, а у меня дела. Без обид, заметано? Все, виси, мне пора.

Он подобрал пакет и, больше не оборачиваясь, стал взбираться по склону, противоположному тому, по которому спустился в овраг. Выбравшись наверх, он остановился, внимательно огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, выкатил из кустов старенький «Ковровец» с густо залепленным грязью регистрационным номером. Мотоцикл завелся с громким треском; облако сизого дыма, путаясь в кустах, поплыло над оврагом. Убийца оседлал мотоцикл, включил скорость и по утоптанной тропинке, что вела наискосок через вспаханное поле, поехал к дороге.

Недалеко от того места, где проселочная дорога выходила на шоссе, она ныряла в березовый перелесок. Здесь убийца остановил мотоцикл, откатил его подальше в лес, снял с багажника спортивную сумку и не спеша переоделся. Завалив сослуживший свою службу мотоцикл сучьями, он вразвалочку двинулся к шоссе. Услышав впереди себя несмолкающий шум большой дороги, похожий на отдаленный рокот прибоя, и увидев в просветах между стволами берез мелькающие цветные пятна проносящихся по шоссе автомобилей, убийца свернул под прямым углом и пошел параллельно трассе. Пройдя лесом километра полтора, он выбрался на дорогу и увидел, что немного ошибся в расчетах: оставленный на обочине автомобиль оказался не прямо перед ним, как он предполагал, а метрах в ста правее.

Убийца перешел дорогу и сел за руль немолодой «восьмерки» с пятнами ржавчины на крыльях. Двигатель завелся с пол-оборота; убийца дисциплинированно включил указатель левого поворота, выбрался с обочины на проезжую часть и дал газ. Простоявшая полдня на солнцепеке машина была раскалена, как духовка; убийца опустил стекло слева от себя, ловко закурил одной рукой и втолкнул кассету в приемную щель магнитолы. «Братва, не стреляйте друг в друга», – запел хрипловатый задушевный баритон. Убийца задумчиво покивал головой, соглашаясь с певцом, поерзал на сиденье, принимая более удобную позу, и погнал машину прочь от Москвы.

Он сделал огромный крюк протяженностью километров в двести и въехал в город совсем с другой стороны, ухитрившись не привлечь к себе ничьего внимания. Недалеко от Центра он остановил машину и вышел, с удовольствием разминая затекшее тело. Заметив поблизости пластиковую раковину таксофона, убийца двинулся туда, закуривая на ходу. Он вставил в прорезь аппарата карточку, по памяти набрал знакомый номер, послушал длинные гудки, беспечно дымя сигаретой и глазея на легко одетых девушек, и, когда на том конце провода сняли трубку, сказал:

– Это я. Первого можешь вычеркнуть.

– Даллас? – после короткой паузы спросили на том конце.

– Ага, – сказал убийца и подмигнул проходившей мимо девушке. Девушка поспешно отвернулась и сделала крюк, чтобы подальше его обойти.

– Ты все сделал, как я велел?

– В лучшем виде, – сказал убийца.

– Хорошо, – сказал голос в трубке. – Пока можешь отдыхать, я тебя найду. А пакет?

– Пока со мной, – ответил убийца. – Ничего, я его сейчас пристрою.

– Аккуратно, – напомнил голос в трубке.

– Аккуратный – это мое детское прозвище, – сказал убийца и, не прощаясь, повесил трубку.

Выходя из телефонной будки, он столкнулся с каким-то пьяным, который брел по тротуару без руля и ветрил, выписывая заплетающимися ногами затейливые кренделя.

– Аккуратнее, братишка, – сказал убийца миролюбиво.

– Смотри, куда прешь, рожа, – одновременно с ним прорычал пьяный.

Язык у него заплетался, широкая физиономия пламенела нездоровым румянцем, усы стояли торчком, волосы были всклокочены, а подол рубашки с одной стороны выбился из-за пояса брюк. Судя по одежде, внешнему виду и манерам, это был типичный лох, серая законопослушная скотинка, в честь неизвестного праздника налакавшаяся до полного беспамятства среди бела дня. Это глупое животное находилось в той стадии опьянения, когда любой кролик начинает чувствовать себя львом и всячески стремится это доказать. Словом, явление было вполне обыденное, и убийца наверняка не счел бы его достойным внимания, но пьяный придерживался на этот счет несколько иного мнения. Похоже было на то, что он счел себя оскорбленным или ущемленным в каких-то своих, одному ему ведомых правах. Как бы то ни было, он ловко заступил пытавшемуся обойти его убийце дорогу, довольно сильно толкнул его в плечо открытой ладонью, покачнулся на нетвердых ногах, вцепился обеими руками в куртку своего оппонента и, дыша на него парами неусвоенного алкоголя, агрессивно поинтересовался:

– Че те надо, педрила? Че ты тут ползаешь, петушина безглазая?

На миг убийце показалось, что это неспроста, что заказчик решил рассчитаться с ним не деньгами, а засунутым под ребро перышком. В следующее мгновение он прогнал эту мысль: пьяный был пьян по-настоящему, без дураков, и то, что он сейчас вытворял, было следствием обычного пьяного куража. Умнее всего было бы отцепить его от себя и спокойно уйти, однако убийца совсем недавно вернулся в Москву из мест, где намеки на нетрадиционную сексуальную ориентацию не принято было оставлять без внимания. Реакция на такие намеки вошла у него в плоть и кровь, сделавшись неотъемлемой частью натуры, и его костлявый кулак вошел в плотное соприкосновение со слюнявыми губами пьяного раньше, чем убийца успел подумать, стоит ли связываться с дураком.

Удар был силен; пьяный покачнулся, но не упал и даже не разжал пальцев, по-прежнему сжимавших куртку убийцы.

– Ах ты пидорюга! – взревел он. – Ах ты туз дырявый! Ты драться?! Ну, получай!

Он широко размахнулся правой рукой; убийца небрежно блокировал удар и ткнул его кулаком в солнечное сплетение. Пьяница ему попался крепкий, хорошо откормленный, да и алкогольная анестезия, видимо, давала себя знать: коротко охнув, пьяный с неожиданной силой заехал убийце кулаком в ухо. Убийца, которому долгое пребывание на нарах не пошло на пользу, с трудом устоял на ногах.

– Нравится?! – на всю улицу орал пьяный. Губы у него были расквашены в лепешку, по подбородку текло и во все стороны летели красные брызги. – Тогда получи еще!

Убийце удалось уклониться от нацеленного в подбородок прямого удара; черный полиэтиленовый пакет, который он все еще держал в руке, ударился об угол телефонной кабинки, ручки оборвались, и пакет упал на асфальт. Пьяный попытался нанести удар ногой; убийца снова уклонился, дал ему в глаз и тут заметил, что издали, ускоряя шаг и на ходу отстегивая прикрепленные к ремням дубинки, к ним торопятся трое патрульных ментов.

Пьяный вновь перешел в атаку, вложив в удар весь свой немалый вес. Убийца посторонился, подставив ногу, пьяный споткнулся и плашмя рухнул на асфальт, накрыв собой пакет. Убийца посмотрел на него, потом на приближающихся ментов, которые уже не шли, а бежали, негромко выругался сквозь зубы и покинул поле боя, юркнув в ближайшую подворотню.

Некоторое время за ним гнались, потом отстали, потому что в этих играх убийца был опытнее. Он хорошо знал тактику ментов, и ему много раз удавалось оставлять их с носом. Удалось и сегодня; спустя полтора часа он спустился с чердака, где отсиживался, пока не стихнет шум, и вернулся на место драки.

Здесь все было спокойно. Пьяного увезли. Черного полиэтиленового пакета тоже нигде не было видно. Здесь вообще ничто не напоминало о недавней драке, если не считать подсохшего бурого пятна на тротуаре там, где пьяный впечатался в асфальт разбитой мордой. Убийца озадаченно почесал в затылке, пожал костлявыми плечами и пошел к своей машине.

– Сам виноват, дурак, – ни к кому не обращаясь, промолвил он, сел за руль и уехал.

Глава 4

Место для встречи выбирал Кастет, как наиболее опытный в такого рода делах человек. Место это было странным, но, с другой стороны, положение, в котором они оказались, тоже трудно было назвать привычным или хотя бы нормальным. Да и подслушать их здесь не представлялось возможным, если только они не находились под колпаком у ФСБ или тот, кто за ними охотился, не располагал самыми последними разработками в области шпионской техники.

Под колпаком у ФСБ они не находились – за это Кастет, главный специалист по связям с ментовкой, ручался головой, – а у Тучи, который, судя по всему, заочно вынес им всем смертный приговор, не было и не могло быть денег на дорогую аппаратуру прослушивания. Так что место, выбранное Кастетом для короткого рабочего совещания, можно было с чистой совестью назвать идеальным.

Анатолий Шполянский включил пониженную передачу и осторожно съехал по разбитой тяжелыми самосвалами дороге на дно заброшенного песчаного карьера. До сих пор ему не приходилось бывать в подобных местах, и, ведя тяжело переваливающийся на ухабах джип, он с интересом оглядывался по сторонам.

Впрочем, смотреть было особенно не на что. Карьер напоминал огромную пустую чашу с плоским дном и неровными краями, над которой раскинулось бездонное синее небо. Справа от дороги, увязнув в песке по катки гусениц, тихо ржавел древний экскаватор. Его стрела бессильно уткнулась в откос, ковш почти целиком зарылся в песок, в кабине не было ни одного целого стекла, правая гусеница отсутствовала. Впереди, на исчерченном следами колес песке, нос к носу застыли джипы Кастета и Косолапого. Далеко в стороне от них Шполянский увидел две темные человеческие фигурки, которые неподвижно стояли в метре друг от друга и, кажется, смотрели в его сторону. У него возникло инстинктивное желание, съехав в карьер, сразу же развернуть машину на сто восемьдесят градусов и укатить подальше от этого места и, главное, от этих людей. Находиться в их компании сейчас было крайне вредно для здоровья. Впрочем, Шполянский хорошо понимал, что это теперь не имеет ровным счетом никакого значения: его уже включили в круг избранных, и вырваться из этого круга было не так-то просто.

Ведя машину по плоскому дну карьера, он снова попытался просчитать возможные варианты. На самом деле уйти из-под удара ничего не стоило, нужно было только купить билет на ближайший рейс и улететь из Москвы куда-нибудь подальше – желательно за границу, куда Туча, не имевший теперь не только паспорта, но даже и справки об освобождении, наверняка не сумеет дотянуться своими костлявыми лапами. Но тогда пришлось бы слишком многое бросить, пустить на самотек, оставить на произвол судьбы. Бросать дело, которое создавалось долгие восемь лет практически на пустом месте, Анатолию Шполянскому было жаль. И еще одно соображение не давало ему просто махнуть на все рукой и пуститься наутек: Туча изменился, и никто из них не знал, насколько велики были произошедшие с ним изменения. За восемь лет, проведенных в колонии особого режима, в компании отпетых воров и убийц, он мог обзавестись навыками и знакомствами, о которых все они, и даже многоопытный по части криминала Кастет, имели лишь самое смутное представление. Как знать, не обеспечили ли его новые знакомые целым чемоданом поддельных документов? Как знать, не помогает ли ему какая-нибудь крупная группировка из тех, о которых Кастет обыкновенно рассказывает вполголоса, все время оглядываясь при этом через плечо? Так что сбежать за границу еще не означало спастись...

«Какая чепуха, – с тоской подумал Шполянский, подгоняя свой джип к тем двум, что стояли посреди карьера. – Что стало с моими мозгами, о чем я думаю? Туча... Да плевать на него! Если я брошу банк и сбегу за бугор вот эти двое, что стоят сейчас в сторонке и смотрят то на меня, то на часы, сами меня разыщут и закопают в лучшем виде. Не имею я права бежать, вот в чем беда! Я не имею, и они тоже не имеют... А как было бы славно – просто улететь и ни о чем не думать!»

Он выключил двигатель, бросил на сиденье мобильный телефон и вылез из машины. Песок мягко подался под его обутыми в сверкающие черные туфли ногами. От него вверх поднимался сухой пыльный жар, и Шполянский подумал, что карьер больше похож на сковородку, чем на чашу. Еще ему подумалось, что на закате, когда небо окрашивается в багровые тона, это уютное местечко должно напоминать уголок ада – там, наверное, такие же бесплодные, безрадостные ландшафты, и дела среди этих ландшафтов творятся ничуть не более веселые, чем то, ради которого они здесь собрались.

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – вторя его мыслям, мрачно продекламировал Кастет, когда Шполянский подошел к ним и обменялся с ними рукопожатиями.

– Ты можешь не паясничать? – негромко спросил Косолапый. Он выглядел бледным и осунувшимся, широкие плечи непривычно сутулились, сигарета в руке мелко дрожала. – Нашел время дурака валять!

– Ну, другого времени у нас может просто не быть, – заметил Кастет. – Наш приятель не шутит. Если не веришь мне, спроси у Далласа.

– Прекрати, Константин, – сказал Шполянский. – Ей-богу, без тебя тошно. Слушайте, братцы, я вот тут по дороге подумал... А не рвануть ли нам в самом деле в разные стороны? Черт с ними, с делами, своя шкура дороже!

– Я тебя не узнаю, – мрачно сказал Медведев, характерным жестом потирая подбородок. – Признаться, я рассчитывал, что ты со своими хвалеными мозгами предложишь что-нибудь более конструктивное.

– Совсем ополоумел с перепугу, – поддержал его Кастет. – Что ты, Толя, что ты, родной? Куда мы побежим? Куда ты побежишь, чудак? Ты что, забыл, чьи бабки в твоем банке крутятся, как в стиральной машине? Если мы разбежимся, все остановится, бабки накроются медным тазом, и знаешь, что тогда с нами сделают? От этих людей, Толя, не спрячешься, они нас и на том свете достанут.

– Да знаю я, – с огромной досадой процедил Шполянский, – можешь не напоминать. Черт, знал ведь я, что нельзя с тобой связываться!

– Почему со мной? – удивился Кастет. – С нами! Каждый из нас, Толик, имеет с этой схемы свой кусок хлеба с маслом. Если бы ты со мной когда-то не связался, тебя бы сожрали в самом начале твоего славного трудового пути. И косточек бы не выплюнули, поверь. Рука руку моет, Толик, и не плюй в колодец, а паче того – не мочись против ветра. Соскакивать нам нельзя, ехать надо, пока везет. И потом, от кого ты бегать собрался? Тоже мне, всадник без головы... Было бы кого бояться!

– Ты это и раньше говорил, – напомнил Шполянский. – Кричал, что закопаешь Тучу раньше, чем он приблизится к кому-нибудь из нас на пушечный выстрел. Вот иди теперь, расскажи об этом Далласу, ему должно понравиться.

Кастет зашипел сквозь зубы, как от сильной боли, и трясущимися от злости руками полез в пачку за сигаретой.

– Кончайте, – брезгливо кривя лицо, сказал Косолапый. – Срамно вас слушать, ей-богу. Расскажи лучше, что ты узнал, – обратился он к Кастету.

Кастет несколько раз глубоко вдохнул и резко выдохнул, успокаиваясь, закурил и покачал головой.

– Ничего нового, – сказал он. – О том, что его убили, второй день кричат и по телевизору, и по радио. Убили зверски, вместе с женой... Вы все это знаете.

– Ты обещал узнать подробности, – напомнил Косолапый.

– Подробности... – Кастет нехорошо усмехнулся. – А ты уверен, что хочешь их знать? Впрочем, как прикажешь.

– Так вот, подробности. – Он говорил, глядя исподлобья прямо в глаза Косолапому. Некоторое время тот крепился, а потом не выдержал и отвел взгляд. – Подробности, – повторил Кастет, будто собираясь с духом. – Изволь. Его забили монтировкой – лупили, пока голова не превратилась в фарш. Потом взялись за жену. Ее сначала изнасиловали, а потом тоже забили. И еще... Еще, Косолапый, она была беременна. На третьем месяце, понял?

– Что?!

– То, что слышал, – беременна. Изнасилована и забита насмерть грязной железякой посреди того вонючего проселка, что ведет к Далласу на его дурацкое ранчо. Прямо на переднем сиденье этого его корыта с рогами... Этот подонок оставил нам письмо. Похоже, макал палец в ее кровь и писал прямо на ветровом стекле. Знаешь, Косолапый, что там написано? «До седьмого колена».

Шполянский с трудом оторвал взгляд от Кастета и перевел его на иссиня-бледное лицо Косолапого. Казалось, Косолапый вот-вот грянется в обморок.

– Кто? – одними губами спросил он.

– Вопрос риторический, но я отвечу, – болезненно морщась, сказал Кастет. – Есть версия, что это сделал пьяный тракторист. Нажрался, понимаешь, паленой водки, застрял со своим трактором посреди дороги, а тут Даллас. Ну, поссорились, этот тракторист озверел и их обоих оприходовал. А потом опомнился, пошел в ближайший овражек и повесился. Там его и нашли.

– Бред какой-то, – сказал Шполянский.

– Еще бы не бред! Висеть-то он висел в самом лучшем виде, и даже бутылка водочная у ног валялась – дескать, дернул напоследок, на посошок... И водки этой у него в крови больше, чем самой крови, это медицинский факт. Да только есть мнение, что повесился он уже мертвым. На шее у него, чуть пониже странгуляционной борозды, чьи-то пальчики остались – синие такие, отчетливые...

– Какой борозды? – сдавленным голосом переспросил Косолапый.

– Странгуляционной, – повторил Кастет. – Той, что на шее удавленника после веревки остается, понял? И еще... Из машины пропала кое-какая мелочь. Например, -бумажник Далласа с деньгами и документами, сумочка его жены... Так вот, у тракториста ничего этого не нашли.

– Кто-нибудь шел мимо и забрал, – предположил Косолапый.

– Да? Это, брат, не Москва, это деревня. Там столько крови, небось, с сорок второго года не видали. И потом, все уже нашлось.

– Вот как? – удивился Косолапый. – Что, настоящего убийцу взяли?

– Менты считают, что да. То есть делают вид, что считают. Сцапали на улице какого-то алкаша – подрался он с кем-то, что ли, вот его и замели. Ни хрена не помнит – где был, что делал, откуда у него пакет с вещами Далласа и Ленки... Очухался на нарах и думал, что в вытрезвителе сидит. Ну, ментам только того и надо. Подозреваемый есть, улики есть, никаким алиби даже не пахнет, объяснить он ничего не может... Денег на адвоката у него, как я понял, тоже нет. Так что сидеть ему до второго пришествия. Менты, конечно, понимают, что взяли случайного лоха, да только кому охота отчетность портить? Преступление раскрыто по горячим следам, преступник в камере – все довольны, все смеются... Жаль только, что нам от этого не легче.

– Бред какой-то, – убежденно повторил Шполянский.

– А других слов ты не знаешь? – огрызнулся Кастет. – Конечно, бред! Он же сумасшедший, как крыса из сортира, это же козе ясно! Совсем свихнулся, подонок! До седьмого колена... Долго же он прожить собирается! Ничего, я ему кислород перекрою! Я его, петуха барачного, живьем в супе сварю и на обед схаваю! Я...

Некоторое время он бесновался, пиная песок, размахивая руками и сыпля страшными ругательствами, половины которых интеллигентный Шполянский просто не понимал. Смотреть на него было неприятно; потом в голову Шполянскому пришло кое-что, сделавшее это зрелище менее диким и более понятным.

– А ведь ты не зря бесишься, Кастет, – сказал он, когда обессилевший Кудиев замолчал и перестал метаться взад-вперед. – Я бы на твоем месте тоже нервничал.

– То есть? – Кастет выпучил на него налитые кровью глаза. – Ты что имеешь в виду? Ты на что намекаешь?

– Я не намекаю, – спокойно сказал Шпала. Он поймал на себе заинтересованный взгляд Косолапого. Все-таки они оба безоговорочно верили в его умственные способности, надеялись на то, что хитрый, рассудительный Шпала обязательно что-то придумает. Это было даже забавно. – Я не намекаю, – повторил он, – я дело говорю. Считается, что поймать маньяка, сумасшедшего почти невозможно. Дескать, в его поведении отсутствует логика, и никогда не поймешь, что он выкинет в следующий момент, на кого он нацелился... Так вот, это полная ерунда. Люди не сходят с ума просто так, без причины, в любом сумасшествии есть определенная система. Трудность тут в том, что разобраться в этой системе здоровому человеку не всегда по плечу. Так вот, Туча – не исключение, и мне кажется, что я начинаю вникать в его систему.

– То есть у тебя тоже крыша едет? – ядовито уточнил Кастет. – В этом ты не одинок!

Шполянский отмахнулся от него, как от мухи.

– Туча сам себя выдал, начав с Далласа, – сказал он. – Заметь, не с тебя, не с меня и не с Косолапого, хотя все мы в это время были в городе, а с Далласа, который унес ноги от греха подальше. Ведь это же было довольно хлопотно, однако Туча пошел на хлопоты, потому что хотел начать именно с Далласа. Вспомните, как все было. Это Даллас затеял ту драку из-за своего дурацкого мотоцикла, и это он первым вынул ствол. Все началось с него, с его дня рождения, и где он, наш Даллас? Нет его!

– Ну? – угрюмо сказал Кастет, который, кажется, начал понимать, к чему клонит Шпала.

Зато Косолапый, похоже, до сих пор ничего не понимал. На лице его застыло выражение тупого изумления пополам с болью, и смотрел он не на Шпалу, а куда-то мимо него, словно вовсе его и не слушал.

– Вот тебе и «ну», – сказал Шпала. – Основываясь на вышеизложенном, можно попытаться предугадать его следующий ход. Тебе это не понравится, Константин, но все-таки именно ты подарил Далласу тот злосчастный пистолет...

– Револьвер, – механически поправил Кастет.

– Да хоть мортиру! – досадливо отмахнулся Шпала. – Дела это не меняет. Ствол принес ты, и ты кричал: «Мочи их, Туча!» И вслед машине стрелял тоже ты, а потом сделал вид, что ничего этого не было. Ты довел до логического завершения то, что начал Даллас. Так кто, по-твоему, будет следующим?

– А почему не ты? – возмутился Кастет. – Это ты придумал свалить все на него!

– Не факт, что он об этом знает, – хладнокровно парировал Шпала. – Кроме того, мы все в той или иной мере перед ним виноваты, однако он, как видишь, соблюдает очередность. Действует, так сказать, в хронологическом порядке. Если это тебя утешит, Кастет, могу предположить, что я числюсь в его списке сразу после тебя. Если кто-то из нас что-то придумывал, это, как правило, был именно я, так что Туча, как мне кажется, без особого труда сообразит, чья это была идея – сделать его козлом отпущения „. Да что я говорю – сообразит! Давно сообразил, у него на это было восемь лет и куча грамотных советчиков... Так что ты у нас значишься под номером два, я – третий, а Косолапый замыкает список, потому что на невесте Тучи он женился через целых полгода после суда. Ну как, легче тебе стало?

– Издеваешься? – угрюмо спросил Кастет. – В чем тут облегчение? В том, что ты после меня в очереди? Так я не против пропустить друга вперед!

– Кажется, ты вообще не собирался умирать, – напомнил Шполянский. – Ты собирался убрать Тучу, разве нет? А мы обещали тебе помочь. Вот я и помогаю. Фактически даю тебе в руки маршрут его движения, план, по которому он будет действовать. Тебе этого мало? Тогда извини, я иду в милицию и выкладываю все как на духу. Может, они ко мне парочку сержантов приставят. С ними мне будет спокойнее, чем с тобой.

– Шпала прав, Кастет, – подал голос Косолапый. – Он дает тебе шанс действовать на упреждение.

– А если он ошибается? – проворчал Кастет.

– Тогда следующим умрешь не ты, – сказал Косолапый. – Тоже неплохо, согласись.

– Помощи от вас как от козла молока, – вздохнул Кастет. – Вот интересно, Косолапый, если он до тебя доберется, он как – Марину с дочкой тоже порешит или, может, с собой заберет?

– У Медведева побелели губы.

– Ты... Ты... Ты даже говорить об этом не смей, слышишь? Думать об этом не смей, Кастет!

– Это почему же? – лениво изумился Кастет. – Я тоже, как Шпала, пытаюсь его ходы просчитать. И потом, чем это ты у нас такой особенный? Тем, что бабу у Тучи увел?

– Не у Тучи, – неожиданно спокойно возразил Косолапый. – У тебя. Ты ведь на нее сразу глаз положил, скажешь, не так? А я ее от тебя, павиана озабоченного, просто защитил.

– Тоже мне, рыцарь косолапого образа, – сказал Кастет. – Не думай, что я об этом не помню. А за павиана ответишь.

– Только перед фондом защиты диких животных, – отрезал Косолапый.

– Хватит, – сказал Шпала. – Замолчите, идиоты. Не хватало еще вам между собой передраться.

– Было бы с кем, – сказал Кастет.

– Ты прав, Анатолий, – не глядя на Кастета, сказал Косолапый. – До тех пор, пока все это не кончится, мы должны держаться вместе. Права у нас такого нет – отношения выяснять, потому что за нами семьи, близкие... До седьмого колена, как этот сумасшедший написал. Эй, Кастет!

Кастет повернул к нему голову и увидел протянутую для рукопожатия ладонь. Он скорчил рожу, а потом, набычившись, удивительно похожий на обиженного подростка, пожал Косолапому руку и буркнул:

– Ладно, проехали и забыли. Теперь так, – продолжал он другим тоном, напустив на себя деловитый вид, – слушайте сюда. Мы поступим следующим образом...

Еще полчаса они обсуждали предложенный Кастетом план действий, пока наконец не пришли к полному согласию. К этому времени дневная голубизна неба уже заметно потускнела, а висевшие над западным горизонтом облака окрасились в нежно-золотистый цвет. Выезжая из карьера, Анатолий Евгеньевич Шполянский продолжал думать о том, правильно ли он понял логику Тучкова, а если нет, то чем это может грозить ему лично: Потом до него вдруг окончательно дошло то, что рассказал в начале разговора Константин Кудиев, по кличке Кастет; он представил себе залитый кровью салон знакомого «Кадиллака» и окровавленный труп с нелепо и неприлично, как у выброшенной надувной куклы, раскинутыми ногами – тоже окровавленными, голыми и жалкими. Шполянский крепко стиснул обеими руками руль, намертво сцепил зубы и даже на мгновение зажмурил глаза, борясь с первым за все это время приступом настоящего страха, больше похожего на панику.

* * *

По дороге из спортзала Юрий остановил машину возле коммерческой палатки, чтобы купить пива и воблы. Все тело приятно ныло после хорошей физической нагрузки, и хотелось расслабиться, посидеть перед телевизором, ни о чем не думая. Расплачиваясь с молоденькой симпатичной продавщицей, которую, увы, было трудно разглядеть за сплошным заслоном выставленных в витрине пестрых этикеток, Филатов озабоченно подумал о том, что за последние годы заметно сдал. Техника призабылась, реакция стала уже не та, да и с дыханием появились проблемы, которых раньше не было. Все это обнаружилось на ринге, где спарринг-партнер – молодой, поджарый, не слишком опытный, но зато резвый и прыткий – заставил-таки Юрия попотеть. Пару раз ему удалось довольно чувствительно достать Филатова, когда тот, увлекшись, забывал о защите, так что примерно к середине поединка Юрий озверел и начал молотить его по-настоящему, в полную силу. Парнишка, впрочем, держался вполне достойно, хотя был всего-навсего спортсменом, а не уличным бойцом, и, когда все закончилось, Юрий пожал ему руку с довольно теплым чувством.

«Курить, что ли, бросить? – подумал Юрий, забирая сдачу и напоследок улыбаясь продавщице, которая, судя по некоторым признакам, была не прочь еще немного поболтать с таким видным, плечистым кавалером, подъехавшим на хорошей иностранной машине. – Ас другой стороны, ну, брошу я курить, пить перестану, и что дальше? До ста лет мне с моей способностью все время влипать в неприятности все равно не прожить, да и зачем это надо – жить до ста лет? Не хочу я жить до ста лет, греть на лавочке у подъезда старые кости, заигрывать с соседскими бабусями и брюзжать на молодежь – дескать, мы в ваши годы – о-го-го!»

Он сел в машину, бросил на соседнее сиденье запотевшую, только что из холодильника, бутыль с пивом и пакет с вяленой воблой, опустил стекло слева от себя и включил зажигание. В салоне немедленно ожило радио. Передавали выпуск новостей, и говорили опять о недавнем громком убийстве, когда какой-то отморозок забил насмерть стальным прутом знаменитого музыкального продюсера и его беременную жену, известную телеведущую. «Озверел народ, – подумал Юрий, запуская двигатель и отъезжая от бровки тротуара. – Одни зверствуют, другие неделями смакуют эти зверства, во всеуслышание обсасывая подробности, от которых нормального человека должно бы по идее наизнанку выворачивать, а третьи все это с интересом слушают и смотрят – дескать, ну, что там у нас новенького, кого у нас сегодня замочили, куда бомбу подложили, сколько жертв? Честное слово, так и тянет удариться в веру, на службы ходить, зарасти бородищей по грудь, с паломниками по Руси путешествовать, научиться подставлять вторую щеку и круглосуточно благодарить Господа за то, что развел в своем хозяйстве весь этот бардак – дескать, прости, Господи, это не ты, это мы такие бестолочи, в грехах погрязли, испортили твое творение... А с другой стороны, поклоны бить – дело нехитрое. Если мы испортили, так кому же чинить – опять Господу? Нет, товарищи попы, тут у вас что-то не срастается. И рад бы вам поверить, да не выходит чего-то...»

– Популярный еженедельник «Московский полдень», – говорило радио бодрым женским голосом, – ссылаясь на конфиденциальный источник, близкий к проводящим расследование органам, утверждает, что в деле об убийстве музыкального продюсера Виктора Артюхова и его жены популярной телевизионной ведущей Лены Зверевой появились новые обстоятельства. Вчера в Москве был задержан подозреваемый в совершении этого преступления, у которого обнаружили пакет с личными вещами убитых. Подозреваемый упорно отрицает свою вину в тройном убийстве – напомним, что вместе с Виктором Артюховым и Леной Зверевой был убит тракторист сельскохозяйственного кооператива «Красная Слобода» Василий Головин, – однако обнаруженные при нем улики, по мнению лиц, проводящих следствие, неопровержимо свидетельствуют о его причастности к совершению данного преступления, которое следствие склонно квалифицировать как заказное убийство.

– Пропадите вы пропадом, – сказал Юрий, выключая радио. – Димочка в своем репертуаре, – добавил он, имея в виду главного редактора еженедельника «Московский полдень» Дмитрия Светлова. – Вот уж действительно, свинья грязи найдет... И как это ему удается? Ведь закрытая же информация, тайна следствия! Сколько же он ментам платит, а? То-то вечно жалуется, что денег нет... Или его писаки сами все это выдумывают? Но тогда это еще дороже получается – штрафы, судебные издержки...

Ему никто не ответил, поскольку в машине он был один, если не считать полуторалитровой бутылки пива и пакета с тремя вялеными воблами. Бутылка молча потела конденсатом, а вобла также молча таращила на Юрия покрытые соляной коркой глаза, округлив, словно от повышенного внимания, широко разинутые зубастые рты. Взгляд мертвых рыбьих глаз был неприятен, в нем чудился немой упрек, и Юрий, протянув руку, перевернул пакет так, чтобы вобла смотрела не на него, а в дверцу.

Квартира встретила его тишиной, прохладой и знакомым с детства запахом – неопределенным, но сильным и легко узнаваемым, который не могли вытравить ни ремонты, ни холостяцкая привычка Юрия курить где попало. Захлопнув за собой дверь, Юрий сразу прошел на кухню, бросил на стол вынутую из почтового ящика газету и сунул в морозилку пиво – конденсат на бутылке уже высох, а это означало, что пиво нагрелось до комнатной температуры и его снова надо охлаждать. Пока холодильник занимался этим ответственным делом, Юрий сходил в ванную и еще раз принял душ, потому что, стоя в пробке по дороге домой, опять ухитрился вспотеть.

Из душа он вышел бодрым, посвежевшим и благоухающим дорогим французским одеколоном. Этот одеколон его заставил купить все тот же Димочка Светлов; самому Юрию было глубоко плевать, чем от него пахнет после бритья, его в этом плане вполне устраивали «Шипр» и «Тройной», однако Димочке удалось его переубедить. То есть не переубедить, конечно, поскольку выдвигаемые Димочкой аргументы в пользу французской парфюмерии все равно казались Юрию надуманными, а сам вопрос мелким и не стоящим такого пространного и эмоционального обсуждения, – просто согласиться было легче, чем спорить, и Юрий вместе с Димочкой отправился в дорогой парфюмерный магазин и позволил господину главному редактору выбрать себе одеколон, каковой одеколон безропотно оплатил, хотя стоил он как целая коробка того же «Шипра». Жена Димочки, понюхав одеколон, одобрила выбор супруга, сказав, что запах очень приятный и в высшей степени мужской, как раз для Юрия, и на этом вопрос был закрыт. С тех пор Юрий, не рискуя экспериментировать, время от времени наведывался в знакомый магазин, вежливо раскланивался со знакомыми продавщицами и покупал там один и тот же одеколон – тот самый, который он про себя окрестил «редакторским».

Ожидая, пока охладится пиво, Юрий присел к столу и развернул газету. Это был все тот же «Московский полдень» – сорок восемь страниц белиберды, в равных пропорциях смешанной с полезной информацией и рекламой. Еженедельник Юрий никогда не покупал и не выписывал, тот время от времени вдруг начинал сам собой появляться у него в почтовом ящике. Это происходило, когда Светлов, спохватившись, по старой дружбе оформлял ему полугодовую бесплатную подписку. Иногда Димочка забывал спохватиться, и «Московский полдень» на какое-то время исчезал из почтового ящика. Юрий по этому поводу ничего не предпринимал, твердо зная, что когда-нибудь господин главный редактор о нем вспомнит, снимет трубку внутреннего телефона, вызовет отдел подписки и отдаст соответствующее распоряжение. Когда газета переставала приходить, Юрий чувствовал, что ему как будто чего-то не хватает; когда же она приходила, вот как сейчас, он неизменно обнаруживал, что читать в ней нечего – треть написанного представлялась ему не стоящей внимания ерундой, треть – откровенным враньем, а остальное место занимала реклама, которую он вообще никогда не читал.

Пробежав глазами рубрику анекдотов и пару раз улыбнувшись, Юрий перевернул страницу – читал он, как водится, с конца, с последней полосы, постепенно подбираясь к передовице, – и наткнулся на раздел уголовной хроники. Тут, как и следовало ожидать, имела место довольно пространная заметка об убийстве Артюхова и Зверевой, в коей подробно излагалось то, что Юрий уже слышал час назад по радио. Правда, тогда он не дослушал до конца и сейчас, бегло просмотрев заметку, обогатился информацией о главном подозреваемом. Это был коренной москвич, несудимый, в данный момент нигде не работающий, склонный к злоупотреблению спиртным; свою вину он отрицал, а по поводу обнаруженных при нем улик ничего пояснить не мог, поскольку в момент задержания был мертвецки пьян и ничего не соображал. Взяли его во время драки, им же и затеянной по пьяной лавочке. Ничего не утверждая прямо и даже ни на что, казалось бы, не намекая, автор заметки самим своим тоном давал понять, что все это довольно-таки странно. Юрию подумалось, что автор прав: что же это за киллер такой, который, зверски убив троих человек – и даже четверых, считая нерожденного ребенка Лены Зверевой, – напивается до бесчувствия, слоняется по городу с целым пакетом прямых улик против себя да еще и затевает при этом пьяные драки с прохожими?

«Дерьмо, – с раздражением подумал Юрий, закуривая сигарету. – Сразу видно, что менты до смерти рады, заполучив козла отпущения. Никакой он, судя по всему, не киллер, никого он не убивал, а пакет этот несчастный, наверное, подобрал где-нибудь на помойке. Вот только доказать, что он не верблюд, ему теперь вряд ли удастся. Отобьют ему все внутренности, пытаясь выведать имя заказчика, а потом предложат взять все на себя, и получится убийство на почве личной неприязни при отягчающих обстоятельствах, и загремит он, куда Макар телят не гонял, на исторически значимый срок. Вот это погулял парень, вот это дернул водочки в свое удовольствие! С одной стороны, так ему, дураку, и надо, а с другой – не многовато ли будет за какой-то лишний стакан?»

Еще он подумал, что было бы не худо показать эту заметку Сереге Веригину, сопроводив показ лекцией соответствующего содержания: вот, дескать, до чего водка доводит! Ему немедленно стало тошно от себя самого, и он решил, что Веригин – человек взрослый и сам в состоянии за себя отвечать. К тому же его, Веригина, и без Юрия есть кому пилить. Интересно, подумал он, Серега уже вернулся домой или все еще где-то бродит? До сих пор скандалы в семье Веригиных угасали так же быстро, как и вспыхивали, хотя из дома Серегу пока еще ни разу не выгоняли. Юрий задумчиво посмотрел в сторону комнаты, где стоял телефон. Конечно, не мешало бы позвонить Людмиле Веригиной, спросить что да как... А с другой стороны, ну, какое ему до всего этого дело? Веригина, чего доброго, начнет потом рассказывать направо и налево, что, как только она избавилась от своего беспутного мужика, к ней тут же, прямо на следующий день, начал бить клинья завидный кавалер из соседнего подъезда – одинокий, симпатичный, малопьющий и состоятельный – не то, что ее раздолбай... Уж кому-кому, а Сереге она это скажет обязательно, при первой же встрече, и тот, дурак, немедленно примчится выяснять отношения. Кому это надо? Да никому! Разве что все той же Людмиле Веригиной, которая жить не может без скандалов, они для нее как воздух...

Юрий сложил и оттолкнул от себя газету. Пиво пролежало в холодильнике около получаса – маловато для того, чтобы по-настоящему охладиться, но тянуть дальше не было сил. Он встал, открыл холодильник, вынул пиво из морозилки и сразу же свернул пластмассовый колпачок. Пиво коротко пшикнуло, над горлышком поднялся легкий дымок. Юрий крякнул, потянулся к сушилке за чистым стаканом, и в это время в прихожей раздался звонок.

– Чтоб тебя! – сказал Юрий.

Открывать ему не хотелось – хотелось пить холодное пиво и заедать его воблой. В дверь продолжали названивать – не так настойчиво, как это делал давеча Веригин, но тоже без излишней скромности. «Что за жизнь? – с тоской и раздражением подумал Юрий, снова вставая из-за стола и с огромной неохотой направляясь в прихожую. – Ведь, казалось бы, один как перст, никому на свете не нужен – живи в свое удовольствие, делай что в голову взбредет! Так нет же, пива и то спокойно попить не дадут. С цепи сорвались, честное слово! Если это опять Веригин явился, отдам ему его шмотки и выставлю за дверь. Сколько можно, надоел хуже горькой редьки...»

Он открыл дверь, как обычно забыв посмотреть в глазок, и инстинктивно отступил на шаг, потому что на площадке стоял никакой не Веригин, а его жена, Людмила. Юрию сразу вспомнилось, что на нем ничего нет, кроме растянутых спортивных штанов; он схватил с вешалки и напялил на себя первое, что подвернулось под руку. Это оказалась его зимняя куртка на меху, и Юрий подумал, что теперь выглядит еще глупее, чем минуту назад, когда стоял голый по пояс.

Впрочем, Веригиной было не до тонкостей. Как всегда, без приглашения она втиснулась в прихожую и, наверное, пошла бы дальше, если бы на дороге у нее не стоял Юрий. В тесном пространстве малогабаритной прихожей царил интимный полумрак; незваная гостья стояла в каких-нибудь двадцати сантиметрах от Юрия, и даже на таком расстоянии, дистанционно, чувствовалось, какая она теплая, мягкая, пышнотелая и гладкая. От нее вкусно пахло домашней стряпней, духами и, как ни странно, валерьянкой. «Вот семейка, – с раздражением подумал Юрий. – Сначала один приперся, за ним другая „. Что им здесь, проходной двор? Я им кто, спрашивается, – семейный психолог? Сейчас непременно начнет выпытывать, не заходил ли ко мне ее муженек, не здесь ли он укрылся от ее праведного гнева, а если не здесь, то куда его, черта усатого, понесло...»

– Здравствуйте, Юрий Лексеич, – пропела Веригина.

Она всегда не говорила, а пела, высоко и протяжно, и в пении этом постоянно чувствовалась готовность в любой момент превратиться в высокий, пронзительный, как у циркулярной пилы, сварливый крик. Впрочем, сегодня в ее голосе Юрию чудились какие-то новые нотки, но что это за нотки такие, он понял только после того, как Людмила Веригина громко всхлипнула. «Этого еще не хватало», – подумал Юрий и, спохватившись, включил свет.

При свете загоревшейся под потолком тусклой сорокаваттной лампочки обнаружились довольно странные вещи. Во-первых, одета Людмила Веригина была не в свой неизменный шелковый халат, в котором без стеснения разгуливала по всему двору, заходила к соседям и даже бегала в магазин, а в довольно приличный и строгий, хотя и не по сезону теплый шерстяной костюм-двойку, из-под которого выглядывала кремовая шелковая блузка с какими-то пышными оборками. На груди блузки имело место темное пятно, как будто Людмила недавно пролила туда с полстакана воды; Юрию показалось, что от этого пятна главным образом и разит валерьянкой. В руках у Людмилы Веригиной, судорожно прижатых к груди, была зажата дамская сумочка из тех, что по желанию владелицы легко превращаются в миниатюрную разновидность сумки хозяйственной, а на ногах поблескивали тусклым лаком давно вышедшие из моды туфли на довольно высоком каблуке.

В таком наряде Юрий видел Веригину впервые. Она работала не то маляром на стройке, не то сборщицей на конвейере какого-то завода и, как правило, одевалась соответственно своему общественному положению и менталитету, отдавая предпочтение вещам ярким, безвкусным и недорогим, а паче всего – уже упомянутому лиловому шелковому халату. Но еще удивительнее было ее лицо – заплаканное, опухшее, с красными глазами и грязными потеками туши на щеках. Видно было, что Людмила Веригина совсем недавно прекратила реветь в три ручья и готова в любой момент возобновить это занятие.

– Здравствуйте, Люда, – растерянно сказал Юрий и машинально отступил еще на шаг. Веригина немедленно продвинулась на такое же расстояние вглубь квартиры – в слезах или без оных, она оставалась верна себе и перла напролом, как танк. – Что случилось?

– Да уж случилось, – плаксивым голосом пропела Веригина и, запустив руку в сумочку, извлекла оттуда мятый, весь в черных пятнах от размазанной туши носовой платок, которым принялась картинно утирать припухшие от слез глаза. Это не было притворством, она действительно плакала, и Юрий понял, что произошло что-то по-настоящему скверное, – скорее всего с Серегой, а может, с кем-то из веригинских детей. – Случилось, Юрий Лексеич, да такое, что и представить невозможно! Кто же знал, что так выйдет-то? Господи, да разве ж я... разве ж за этим...

Она зарыдала в голос, плечи у нее затряслись, и глупые кудряшки старательно, мелко и безвкусно завитых волос запрыгали в такт рыданиям. Юрий тупо смотрел на эти кудряшки, не зная, что предпринять. Утешать плачущих женщин он никогда не умел и всегда, оказываясь в ситуациях подобных этой, чувствовал себя дурак дураком.

– Ну, будет, – пробормотал он, неловко дотронувшись до плеча Веригиной, – будет вам, Люда. Вот увидите, все наладится, все будет хорошо...

Веригина кивнула, трубно высморкалась в платок, утерла мокрые глаза и сказала:

– Я к вам в ванную на минуточку зайду, можно? Умыться хочу, а то страшная, наверное, как смертный грех.

– Конечно-конечно, – сказал Юрий и зажег в ванной свет. Ему вспомнилось, что на протянутой поперек ванной веревке висят его носки, но было поздно: отодвинув его плечом, Людмила Веригина вошла в ванную и заперлась там на задвижку. Пожалуйста, – сказал Юрий в закрытую дверь, снял жаркую куртку и пошел в комнату.

Он надел рубашку, сходил на кухню и убрал со стола пиво и воблу – этот натюрморт при сложившихся обстоятельствах выглядел, мягко говоря, неуместно. Пока он всем этим занимался, Людмила Веригина в ванной плескала водой, шумно сморкалась, то и дело принималась тоненько, с подвыванием, плакать, а потом снова начинала плескать водой и сморкаться. В тот самый момент, когда Юрий уже решил, что это никогда не кончится, шум воды за тонкой перегородкой стих, лязгнула дверная задвижка, щелкнул выключатель, и Людмила Веригина вошла в комнату. Лицо у нее по-прежнему было красное и опухшее от слез, но следы поплывшей косметики с него исчезли, и она больше не плакала. Впрочем, что-то подсказывало Юрию, что слезы еще будут.

– Садитесь, Люда, – сказал он, указывая гостье на свое любимое кресло. – Чаю выпьете? Или кофе?

– А валерьянки нет? – спросила Веригина, усаживаясь на краешек кресла.

– Увы, – развел руками Филатов.

– А водка? Водка есть?

– И водки нет...

– Ну и правильно, – неожиданно сказала Веригина. – Все из-за нее, проклятущей. Ну и не надо тогда ничего.

– Пиво есть, – признался Юрий. – Холодное. И вобла.

– Что пиво? – Веригина безнадежно махнула рукой с зажатым в ней мокрым носовым платком. – Пивом душу не обманешь. Горе у нас, Юрий Лексеич, такое горе...

Она всхлипнула и поднесла к глазам платок. Юрий напрягся, но Людмила взяла себя в руки.

– Да, – сказал Юрий, – пивом горю не поможешь.

Уже закрыв рот, он сообразил, что сострил, и притом сострил весьма неудачно, но Веригина, к счастью, не обратила на это внимания.

– Вот-вот, – согласилась она с глубоким вздохом, – не поможешь, это верно. Мой-то изверг что учудил, слыхали?

«Так я и знал, – подумал Юрий, подавив вздох облегчения пополам с досадой. – Напился, подрался и получил пятнадцать суток, дурак. Когда же эти двое, наконец, угомонятся? И вместе им тошно, и врозь не получается...»

– Не слыхал, – сказал он. – А что такое?

– Да как же! – несмотря на свое горе, искренне удивилась Веригина. – Уж третий день и по радио, и по телевизору, и в газетах... Верно про вас говорят, что вы не от мира сего. Ой, простите, что я болтаю-то, совсем ополоумела, поварешка безмозглая...

– Что? – Юрий опешил. – В каких еще газетах?

– Да вон, хоть в той, что у вас в кухне на столе лежит. Неужто не читали?

– Нет, – сказал Юрий, который, хоть убей, не мог вспомнить, чтобы в газете ему попадалась фамилия Сереги Веригина. – Да что случилось? Серьезное что-нибудь?

– Уж куда серьезнее! Убийца он у меня теперь, вот какие дела. Представляете, Серега мой – убийца!

«Допрыгался!» – пронеслась в голове у Юрия шальная мысль. Он живо представил себе Веригина, в пьяном беспамятстве размозжившего кому-то голову обломком кирпича, и ему стало совсем скверно.

– Троих человек, говорят, убил, – всхлипывая, продолжала между тем Людмила Веригина, – и женщину беременную тоже... Как же это, Юрий Лексеич? Ведь он меня в жизни пальцем не тронул! Как же это он мог – беременную?

До Юрия наконец дошло, о чем идет речь, и он вздохнул с облегчением. Скорее всего эту дурацкую басню Людмила выдумала сама, прочитав об убийстве в газетах и сопоставив описание главного подозреваемого с портретом своего любимого муженька. Бесспорно, определенное сходство тут имелось, однако воспринять эту чушь всерьез было невозможно.

– Господи! – воскликнул Юрий. – Я-то думал... Да перестаньте плакать, Люда! Кто вам внушил эту ерунду? Это же чепуха, сплетня!

– Как же сплетня, когда я только что из милиции? – сказала Людмила Веригина. – Даже домой не зашла, прямо сюда, к вам, побежала... Кто же, думаю, поможет, если не Юрий Лексеич? Вы же с детства неразлейвода, он мне про вас все уши прожужжал... Дура я, дура, зачем же я его из дома-то выгнала? А теперь в квартиру хоть и не заходи – чего мне там делать-то без него? Не знаю, куда теперь бежать, кого просить... Адвокат, говорят, хороший нужен, а где ж его взять-то? Вот, – она вдруг принялась лихорадочно рыться в сумке, – вот, возьмите, Юрий Лексеич. Знаю, мало этого, но я еще достану, соберу... по родственникам, по соседям... люди все-таки, не откажут...

– Что это? – спросил Юрий, глядя на маленький газетный сверток у нее в руке...

– Как же, деньги это, – объяснила Веригина, торопливо разворачивая газету. Внутри лежала тощая стопка российских рублей, поверх которой сиротливо пристроились две стодолларовые купюры старого образца. – На адвоката. Помогите с хорошим адвокатом договориться, Юрий Лексеич! А может, если с умом поторговаться, так и этого хватит?

Юрий с силой потер ладонью лоб, пытаясь вернуться к реальности из того бредового сумеречного мира, куда отбросила его принесенная незваной гостьей новость. Веригина даже не думала шутить; все происходило наяву и всерьез, из чего следовало, что Серега влип по самые уши. Юрий вспомнил свои язвительные размышления над газетной заметкой, и ему стало муторно. Теперь, когда выяснилось, что героем заметки был не какой-то абстрактный пьяница, а вполне конкретный и вдобавок хорошо знакомый человек, неотвратимость надвигавшегося на этого ни в чем не повинного дурака кошмара казалась особенно несправедливой и ранила во сто крат больнее.

– Чертов идиот, – пробормотал Юрий. – Как же его угораздило?

– Денег у кого-то занял, напился как свинья, вот и угораздило, – всхлипывая, ответила Людмила, и Юрий поспешно отвел глаза.

Он не знал, в курсе ли Людмила Веригина, где ее супруг разжился деньгами на свою последнюю попойку, и не хотел это выяснять. Захочет – сама скажет, а не захочет... Что ж, Юрий Филатов по этому поводу сам мог сказать себе больше, чем сотня разгневанных, убитых горем жен. Ему вдруг пришло в голову, что эта попойка, вполне возможно, и впрямь была последней в жизни Сереги Веригина – до конца срока, который ему светил, он мог и не дожить. А уж если дадут пожизненное...

Думать о том, что будет, если Веригину дадут пожизненное, Юрию не хотелось, и он был благодарен Людмиле, которая прервала его размышления, снова ткнув ему под нос сверток с деньгами.

– Юрий Лексеич, не откажите! Я ж в этом не понимаю ничего... Может, если поторговаться...

– Хорошие адвокаты не торгуются, – сказал он, – они просто называют сумму гонорара. И сумма эта, Люда, скорее всего будет больше стоимости вашей квартиры.

– Как? – потерянно переспросила Веригина и снова заплакала – на этот раз тихо, безнадежно. Мятый газетный сверток с ее жалкими сбережениями лежал между ними на журнальном столике.

– Перестаньте плакать, Люда, – сказал Юрий. – Это же чушь собачья! Обвинение шито белыми нитками, это видно невооруженным глазом. Ни один судья не вынесет обвинительный приговор на основании такой чепухи.

– Правда? – с надеждой спросила Веригина.

– Правда, – твердо солгал Юрий, точно зная, что лжет. – Вы заберите пока деньги, Люда. Я сначала попытаюсь разузнать, насколько все серьезно, и сразу же вам сообщу, договорились?

– Да как же вы разузнаете? Не пускают ведь к нему никого, вот и меня не пустили... Свидания, говорят, запрещены, и слушать ничего не хотят...

– Ну, я попробую, – сказал Юрий. – Есть у меня парочка знакомых адвокатов, постараюсь с ними что-нибудь придумать. А вы идите домой, отдохните, успокойтесь...

– Да какой там отдых! – махнула рукой Веригина. – Не успеешь порог переступить, а они уже есть просят. Здоровые лбы, а макароны сами себе сварить не могут... Ой! – спохватилась она. – Они же у меня там голодные сидят, а я вам тут надоедаю... Побегу я, Юрий Лексеич, вы уж извините, что так вышло.

– Как вышло, так вышло, – сказал Юрий, – чего уж тут извиняться. Не волнуйтесь, Люда, я что-нибудь придумаю.

Проводив Веригину, он вернулся на кухню, достал из холодильника пиво и первым делом сделал несколько богатырских глотков прямо из горлышка. Затем завинтил пробку, вытер губы тыльной стороной ладони, закурил и присел на краешек стола.

– Очень мило, Юрий Лексеич, – печально съязвил он. – На вас вся надежда, и вы непременно что-нибудь придумаете... Позвольте все-таки поинтересоваться: что? Что именно вы намерены придумать, дорогой вы наш Юрий Лексеич?

Ему опять никто не ответил. Фарфоровая рюмка в виде стоящей на хвосте синей рыбки, уже много лет подряд заменявшая ему пепельницу, равнодушно таращила на него нарисованные глаза, широко разинув набитый окурками, запачканный пеплом рот. Фарфоровый окунь здорово смахивал на воблу, которая сейчас лежала в кухонном шкафчике над мойкой. Зажав сигарету в углу рта, Юрий слез со стола, открыл шкафчик и достал воблу. Несколько раз ударив ею о край подоконника для размягчения, он содрал с воблы кожицу, отщипнул кусочек, сунул в рот, пожевал и выплюнул – проклятая рыба не лезла в горло, потому что Веригин сейчас сидел в СИЗО, наверняка избитый, ничего не соображающий и вдобавок страдающий от жестокого похмелья, и не было у него ни пива, чтобы поправить голову, ни рыбки, чтобы закусить.

Юрий с большим чувством выругался матом, швырнул воблу на подоконник и пошел искать свой мобильный телефон. Он еще не знал, что собирается предпринять, но с чего начать, знал наверняка.

Глава 5

Юрий стоял на бровке тротуара и терпеливо ждал. Человек, назначивший ему встречу, опаздывал уже на десять минут, солнце припекало немилосердно, но позволить себе плюнуть на все и уйти Юрий не мог: встреча могла стать решающей, ради нее была потрачена масса сил, времени, денег и нервов, причем не только его собственных, но и многих других людей, в том числе Димочки Светлова, его супруги Лидочки и знакомого Юрию адвоката – одного из тех, что не привыкли торговаться, называя сумму гонорара.

Покосившись через левое плечо, Юрий увидел на скамейке в тени старых лип молодого человека в джинсах и светлой рубашке с коротким рукавом. Молодой человек смотрел на Юрия, но, как только их взгляды встретились, сразу уткнулся в газету. Поза у него была расслабленная, но торчавшая над краем развернутой газеты макушка казалась окаменевшей от напряжения. Юрий презрительно дернул уголком рта и оглянулся через правое плечо. Некий гражданин в штатском немедленно перестал глазеть на него и уставился в витрину газетного киоска, возле которого торчал уже минут двадцать, то есть с того самого момента, когда Юрий явился в назначенное место.

«Уроды, – подумал Юрий, отворачиваясь, чтобы не смущать своих провожатых. – Ну, уроды же! Особенно этот, возле киоска. Киоскерша, бедняга, от него, наверное, уже в предынфаркте – чего, думает, он около моей витрины битый час ошивается? Уж не грабитель ли? Накостылять бы им по шеям да прогнать отсюда к черту. Делом бы занялись, что ли, а то нашли себе работу – меня пасти...»

Впрочем, он понимал, что иначе и быть не может. Это была проверка на тот случай, если Юрии явился на встречу не один.

Из-за угла, моргая указателем поворота, показался в меру потрепанный джип. Юрий вздохнул и покачал головой. За последние десять минут эта машина проезжала мимо него уже четвертый раз, из чего следовало, что на то, чтобы объехать вокруг квартала, ей требовалось в среднем две с половиной минуты. Из этого вообще много чего следовало, но разомлевшему от жары Юрию было лень все это обдумывать, тем более что значение имел только один вопрос: остановится джип или не остановится?

Джип остановился. Правая передняя дверь приоткрылась, и к Юрию повернулось сухое, гладко выбритое лицо в темных солнцезащитных очках. Голова водителя была обрита наголо и поблескивала, будто смазанная маслом. На нем были демократичные светлые джинсы и пестрая рубашка навыпуск.

– Садитесь, – отрывисто бросил водитель.

Юрий забрался в машину, и та сразу же тронулась.

– Что у вас в пакете? – все так же отрывисто спросил водитель.

– Будто вы не знаете, – сказал Юрий.

– Покажите, – потребовал водитель, но уже гораздо мягче.

Юрий развернул пакет и показал ему деньги.

– Спрячьте, – велел водитель. – Поднимите руки.

Юрий поднял руки, и водитель, ведя одной рукой машину, довольно профессионально ощупал его другой, проверив даже волосы на предмет наличия миниатюрного микрофона.

– Раздеться? – предложил Юрий.

– Не стоит, я вам верю. Не враг же вы себе и своему приятелю, в самом-то деле...

Юрий покосился в боковое зеркало. Черная «Волга», замеченная им сразу же, как только он сел в машину, по-прежнему хвостом следовала за ними.

– За нами следят, – сказал Юрий, – но я тут ни при чем.

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида.

– Это не слежка, – сказал он. – Что ж, давайте перейдем к делу. Ко мне заходил адвокат, нанятый вами для этого... – он поморщился, делая вид, что запамятовал фамилию, – Веригина, верно? – Он покачал головой, изображая снисходительное пренебрежение. – Что за народ эти адвокаты! Я сам юрист, а их все равно терпеть не могу. Хотя, казалось бы, коллеги... Но, с другой стороны, какие они нам коллеги? Мы ловим – они выпускают, мы ловим – они выпускают... Выпускают!

Он даже ударил ладонью по рулю от полноты чувств.

– Понимаю, – сочувственно сказал Юрий. – Поймать бывает легче, чем доказать вину.

Водитель свирепо блеснул в его сторону темными линзами очков.

– Хотите сказать, что мы лучше работаем ногами и руками, чем головой?

– Боже сохрани! – воскликнул Юрий, для убедительности прижав к груди обе ладони. – Я, знаете ли, человек бесхитростный, что думаю, то и говорю. А чего не говорю, того, наоборот, не думаю. Так что никаких намеков. Это же всем известно: несовершенство законодательной базы, устаревшая судебная система... А в результате тысячи явных преступников спокойно гуляют на свободе. И, наоборот, сотни и тысячи ни в чем не повинных людей мотают сроки из-за судебных ошибок.

Водитель джипа сверкнул белозубой, но какой-то очень неприятной улыбкой.

– Это все философия, – сказал он, – отвлеченные рассуждения. Мне же по роду моей деятельности приходится иметь дело с фактами. А факты таковы, что Веригину реально ломится пожизненное, что бы там ни говорил этот ваш адвокат. Целый пакет прямых улик – на это, знаете ли, не так просто закрыть глаза.

– Но ведь пакет он мог подобрать где угодно! – воскликнул Юрий. – На любой помойке!

– А вы часто подбираете на помойке пакеты, в которых денег и кредитных карточек на полтораста тысяч баксов?

– М-да, – сказал Юрий. – Тут с вами спорить трудно.

– Да и незачем, – поддержал его водитель, ловко и непринужденно ведя машину в плотном транспортном потоке. – В конце концов, алиби есть алиби.

– Вот именно, – сказал Юрий.

– Но! – веско объявил водитель, подняв к потолку машины длинный указательный палец. Юрий заметил, что кончик пальца выпачкан чернилами – видимо, измазался о штемпельную подушечку. – Есть некоторые «но», о которых не следует забывать. Да, имеются свидетели – ну, эта ваша старуха с собаками, которая подтверждает, что Веригин в день убийства заходил к вам в квартиру около десяти утра. Около семнадцати часов его задержали, уже пьяного в дым и с этим пресловутым пакетом. Я специально подсчитал: если, выйдя от вас, Веригин сразу же сел в машину и отправился на место преступления со средней скоростью хотя бы семьдесят километров в час, он вполне мог успеть все это провернуть и даже напиться на радостях, что так удачно все обстряпал. Так что алиби его держится только на показаниях троих забулдыг, его товарищей по прежнему месту работы, которые утверждают, что пьянствовали они в тот день вместе, вчетвером, у одного из них на квартире. Но мне представляется, что, если на них нажать, они могут изменить свои показания... А вам так не кажется?

– Это смотря как жать, – сдержанно сказал Юрий. – Выбить показания – дело нехитрое. А как же справедливость?

– Да бросьте вы! У нас здесь что – пионерский сбор? Ведь алиби-то липовое, это же видно простым глазом!

– А обвинение? – спросил Юрий. – Вы сами-то верите, в собственную версию?

– Я верю фактам. Хотя ни на киллера, работающего по заказу, ни на маньяка этот ваш Веригин действительно не тянет. Но улики против него есть, а алиби... Да вы сами знаете, что это за алиби. Ткни в него пальцем, оно и рассыплется.

– А может, не надо? – спросил Юрий.

– Что «не надо»?

– Тыкать в алиби пальцем. Вы же отлично знаете, что оно настоящее.

– Ну, это дело поправимое, – легкомысленно заявил водитель. – Сегодня настоящее, завтра липовое... Свидетели-то – алкаши!

– Все равно не надо, – сдерживаясь, сказал Юрий. – Ну зачем вам это нужно? У него семья, дети... друзья.

Водитель бросил на него быстрый взгляд. Видимо в лице Юрия было что-то такое, от чего он слегка смутился.

– Не надо считать меня циником, – сказал он. – Хотя, если вам так проще, можете считать. Наверное, это так и есть. Да, я циник, потому что у меня работа такая – общаться с подонками и ковыряться голыми руками в дерьме. Вы видели, во что превратили этого Артюхова и его жену? Нет? А вот я видел. И скажу вам как на духу: меня это ни капельки не тронуло. Всякого, знаете ли, насмотрелся, а Артюхов этот был довольно неприятным типом, деньги грязные отмывал... Что меня по-настоящему огорчило, так это «глухарь», который мог повиснуть на нашем отделе.

– А тут такой подарок – подозреваемый с мешком улик, – сказал Юрий.

– Да, представьте себе, подарок! А вы хотите у меня этот подарок отнять. Не у меня одного, у целого коллектива...

– Слушайте, – теряя терпение, сказал Юрий, – я все это знаю. Мы ведь с вами, кажется, уже обо всем договорились, даже о размере... э... компенсации вашему дружному коллективу. Чего же вам еще? Хотите, чтобы я в ногах у вас валялся? Или цену набиваете? Поздно спохватились. Согласен, у вас есть передо мной некоторое преимущество, но оно, если разобраться, мнимое. Предположим, я возьму и отдам эти деньги не вам, а тем троим алкашам, свидетелям защиты. Как вы думаете, удастся вам тогда заставить их изменить показания? Да еще если я приведу к ним грамотного юриста, и он им объяснит, что с точки зрения закона они чисты и все те ужасы, которыми вы их запугиваете, суть просто детские страшилки... Искать настоящего убийцу вам тогда все равно придется, но уже, извините, даром. Вернее, за зарплату, а ее даже на бензин для вашего джипа вряд ли хватит.

Водитель хмыкнул и снова обнажил зубы в неприятной улыбке.

– А я думал, вы пожиже, – сказал он. – Ошибся, ошибся, надо же... И на старуху бывает проруха! А не боитесь?

– Вас? – уточнил Юрий.

– Например.

– Нет. А вы? Вы сами не боитесь?

– Это кого же? Уж не вас ли?

– Нет, – сказал Юрий. – Не меня. Бога. Говорят, он есть. Более того, говорят, что он все видит, все запоминает, а то, что опасается забыть, подробно записывает, чтобы потом воздать каждому по делам его...

– А, это, – протянул водитель. – Нет, не боюсь. И знаете почему? Уж очень большая получится очередь из тех, кому надо воздать по делам. Чтобы с каждым разобраться, вечности не хватит. Поэтому, я полагаю, рассматривать кандидатуры будут весьма поверхностно, не вдаваясь в подробности. Это кто? Бандит? В печку его, чтоб неповадно было! А этот? Следователь прокуратуры? Это что же за должность такая, чем он, этот следователь, занимался? Ага, слабых и обиженных защищал, стоял на страже закона и порядка... Так это же наш человек! Выдать ему нимб и крылья и зачислить на довольствие согласно штатному расписанию!

– Экий вы, право, оптимист, – проворчал Юрий. – Впрочем, вы еще молоды.

– Во-первых, вряд ли я намного моложе вас, – обиделся водитель. – А во-вторых, никакой я не оптимист. Я же это несерьезно... Бога бояться глупо. Я другого боюсь. Боюсь, что коммунисты были правы и там, по ту сторону, ничего нет. Подохнешь, закопают тебя в землю, чтоб не смердел, а то, еще смешнее, сожгут в печке, как полено... И так и этак удобрение получается, вот и вся твоя загробная жизнь. Теоретически шансы пятьдесят на пятьдесят, вот и приходится рисковать, понимаете? А то проживешь всю жизнь вшивым, голодным праведником, а на том свете-то ничего и нету! Ни награды, ни наказания, ничего...

– А вдруг есть? – сказал Юрий. Этот разговор ему уже надоел, но разговаривать о деньгах было еще скучнее.

– Ну, тогда в аду будет что вспомнить, – водитель снова покосился на Юрия. – А вы что же, из этих, из праведников? По вас вроде не скажешь...

– Увы, – сказал Юрий. – Боюсь, нам еще представится случай продолжить наш спор, сидя на соседних сковородках. А может, даже на одной.

– Отлично! – водитель расхохотался. – Всегда рад приятной компании! Да, действительно, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь... Вот и знакомством в загробном мире обзавелся!

– Да, – сказал Юрий. – Слушайте, давайте как-нибудь заканчивать, что ли... Что вы меня по городу кругами катаете, бензин напрасно жжете? Вы ведь уже убедились, что я не из отдела внутренних расследований.

– Заканчивать так заканчивать, – легко согласился водитель и свернул к тротуару. – Пересчитывать надо?

– Как хотите, – сказал Юрий, отдавая ему пакет.

– Не буду, – сказал водитель после недолгих раздумий. – Хороший вы человек, честный, это сразу бросается в глаза. Не дай вам бог в наш департамент угодить. Живым из зоны не выйдете, там таких не любят.

– Угроза? – спросил Юрий, подняв левую бровь.

– Просто дружеский совет. Ну, все, счастливо вам. Идите, встречайте своего узника совести, минут через сорок он уже будет на свободе. Довольны?

– А вы были бы довольны, расставшись с такими деньгами? – проворчал Юрий.

– Это смотря за что, – заметил водитель.

– То-то, что не за что, – сказал Юрий и полез из машины, сделав вид, что не заметил протянутой водителем руки.

* * *

В квартире Веригиных было не протолкнуться – сюда набилась чуть ли не половина двора да плюс к тому многочисленные родственники Сереги и Людмилы. Дым стоял коромыслом, гремела и лязгала музыка, в воздухе висел разноголосый гомон, стук ножей и вилок, звон бокалов и бульканье льющейся в них жидкости. Людмила Веригина, раскрасневшаяся, растрепанная, не вполне трезвая и уже заметно остервенелая, руководила притоком гостей, впуская в квартиру одних и бесцеремонно выдергивая из-за стола других, чтобы освободить место для тех, кто еще не поздравил хозяина этого гостеприимного дома с возвращением. Она была в халате, и это означало, что жизнь семьи Веригиных вернулась на круги своя. В целом все это напоминало третий день свадьбы или, наоборот, затянувшиеся поминки, когда все уже забыли, по какому поводу собрались, и вот-вот запоют хором «Ой, мороз, мороз...». Отличие состояло лишь в том, что вместо жениха и невесты или портрета покойного с траурной ленточкой во главе стола восседал Серега Веригин собственной персоной – слегка осунувшийся, небритый, но уже, по обыкновению, пьяный, красный, усатый и громогласный.

– Тихо!!! – перекрывая шум, заорал Веригин и поднялся из-за стола, держа перед собой стакан с водкой. – Тихо все! У меня тост!

– Тихо, тихо, тост, – загомонили вокруг. Кто-то уменьшил громкость музыкального центра, и в квартире установилась относительная тишина.

Веригин обвел общество налитыми глазами, слегка качнулся, плеснув водкой на замызганную скатерть, восстановил равновесие и объявил:

– Предлагаю выпить за моего спасителя! Если бы не он, сгнил бы я на нарах как пить дать, сгнил бы, и косточек бы от меня не осталось! Юрий Алексеевич, друг мой по гроб жизни, за тебя пьем! Стоя!

Публика задвигала стульями, нехотя поднимаясь из-за стола. Юрий тоже встал, испытывая сильнейшую неловкость. За него пили уже шестой или седьмой раз, и каждый раз по требованию виновника торжества всем приходилось вставать. Все лица, из которых Юрию была знакома едва ли половина, повернулись к нему.

– За тебя, братан! – провозгласил Веригин, салютуя Юрию стаканом. – Я твой должник до гроба. Ну, дай бог, чтоб не последняя!

Все выпили и снова загомонили, усаживаясь. В общем шуме Юрий вдруг уловил обрывок фразы, произнесенной певуче-пронзительным голосом Людмилы Веригиной:

– ... такого особенного сделал-то? Алиби – оно и есть алиби, против него не попрешь. Устроили тут чествование героя, а он...

Кто-то, дотянувшись, повернул регулятор громкости музыкального центра, и конец фразы потонул в грохоте и лязге ударных инструментов. Юрий понял, что пора уходить, пока ему не пришлось пожалеть о сделанном. Он осторожно огляделся, убедился, что о нем уже благополучно забыли, и выбрался из-за стола.

В прихожей, уже у самых дверей, его догнала Людмила.

– Уже уходите, Юрий Лексеич? Что так рано? Посидели бы еще... Оно, конечно, наша компания вам, как говорится, не в уровень, а все ж таки... Спасибо вам, Юрий Лексеич, за заботу, за помощь, за поддержку, заходите, если что...

Она еще что-то говорила, одновременно отпихивая парочку дворовых выпивох, пытавшихся снова проникнуть в квартиру, откуда их выставили буквально пять минут назад. Юрий пробормотал какие-то прощальные слова и с облегчением выскочил на лестничную площадку. Дверь за ним сразу же закрылась с пушечным громом, голоса и музыка стали тише.

– Юрик! – окликнул его один из отиравшихся на лестнице братьев по разуму. – Слышь, Юрик, ты с собой захватить не догадался?

Юрий не сразу понял, – о чем идет речь, а потом медленно покачал головой.

– Нет, извини. Не догадался.

– Что ж ты такой недогадливый? Ну, дай хоть закурить, что ли.

Юрий вынул пачку, и братья по разуму чинно взяли каждый по сигарете.

– Слышь, Юр, а правду болтают, что ты Серого от пожизненного отмазал?

– Да врут, конечно, – сказал Юрий, убирая пачку в карман. – Выпил человек лишнего, подрался, попал в ментовку... Какое там пожизненное? Да и не отмазывал я его. Так, замолвил словечко одному знакомому капитану...

Он махнул рукой и стал торопливо спускаться по лестнице, слыша, как потерявшие к нему интерес братья по разуму снова скребутся в дверь квартиры Веригиных. На душе было как-то муторно, выпитая водка комом стояла в горле. «В чем дело, человече? – подумал он. – Чем ты, собственно, недоволен? Чего ты ожидал? Ты ведь знал, кому помогаешь. Ясно, что за абстрактную справедливость ратовать легче. А когда пытаешься помочь конкретному человеку, неизменно сталкиваешься с тем, что тот, кому ты помогаешь, тебе неприятен и помощь твою он воспринимает как должное, как будто иначе и быть не могло. И если тебе, братец, это кажется обидным, значит, ты от него недалеко ушел и действовал ты совсем не бескорыстно, а в расчете на какую-то благодарность – ту самую, которая тебе, по твоим же собственным словам, вовсе и не нужна... Ну, и кто ты после этого?»

После спертого воздуха набитой разгоряченными, потными телами веригинской квартиры теплый майский вечер показался ему свежим и прохладным. Остановившись на крылечке, Юрий с удовольствием закурил сигарету. Заходящее солнце золотило верхушки старых лип и верхние этажи бетонных пятиэтажек; растрескавшийся асфальт подъездной дороги казался золотисто-оранжевым, как недоспелый абрикос. По двору стайками носилась непьющая ребятня; трезвые старухи на скамейке поглядывали на Юрия, обмениваясь какими-то неслышными репликами. Из распахнутых настежь окон квартиры Веригиных доносились музыка, шум и обрывки разговоров. Кажется, там уже ссорились; Юрий услышал, как, перекрывая музыку, над общим гамом поднялся пьяный рык Сереги: «Молчи, парашница! Покуда я на киче парился, ты здесь по мужикам бегала! Молчи, падло, я все знаю!!!»

Юрий поморщился и зашагал к своему подъезду, подумав про себя, что у Сереги заметно расширился лексикон – «парашница», «на киче парился»... Да и Людмила за эти дни выучила несколько новых слов, например «алиби». Нет худа без добра, подумал Юрий и улыбнулся, представив, как Людмила Веригина, стоя в дверях квартиры и уперев руки в боки, своим напевным голосом требует у вернувшегося под утро Сереги предъявить алиби.

Дойдя до своего подъезда, он сообразил, что дома ему делать совершенно нечего, и решил пройтись. Сигарет у него оставалось еще полпачки, есть он не хотел, пить тоже, так что заходить домой действительно было незачем. Юрий прошел мимо подъезда, наискосок пересек соседний двор и вышел на улицу, утопавшую в зелени лип, закатном солнце и вкусных запахах готовящегося ужина, которые доносились из открытых форточек. Филатов попил квасу возле бочки с полосатым сине-белым тентом, сунул руки в карманы и неторопливо зашагал куда глаза глядят, окончательно выбросив из головы столь удачно завершившуюся нелепую историю и ее не менее нелепых участников, с которыми ему не хотелось иметь ничего общего.

Домой он вернулся уже затемно, трезвый, усталый и голодный. В кустах сирени, где стоял доминошный столик, о чем-то спорили пьяными голосами, там звякало стекло и булькала жидкость. Музыка у Веригиных уже не играла, теперь там ругались – нудно, устало, привычно и неизобретательно. «А ты не командуй, – заплетающимся языком бубнил Серега. – Раскомандовалась тут! Захочу – уйду, захочу – останусь, ты мне не указ...» – «Это мы еще поглядим, указ или не указ, – отвечала Людмила. – Вот как огрею сейчас сковородкой-то, киллер ты недоделанный! У кого деньги на водку взял, признавайся!» – «Сейчас, разбежался, как же. Я в Бутырках таких дознавателей насмотрелся, тебе до них, как до Парижа раком, а туда же – допрашивать... Стакан налей, говорю!» – «Где я тебе его возьму, этот стакан? Дружки твои, алкаши бесстыжие, все до капли выжрали! Если бы не я, они бы и воду из унитаза вылакали, а не то что водку!» – «Ну, так сбегай! Займи у кого-нибудь и сбегай... Не каждый день у тебя мужик из тюряги возвращается!» – «Я тебе сейчас займу! Я тебе сбегаю! Я тебе так сбегаю, что ты у меня сам обратно на нары запросишься, утроба твоя ненасытная...»

Юрий выбросил окурок в теплую, пахнущую сиренью темноту, и тот рассыпался дождем красных искр, ударившись о бордюр. Поднявшись к себе, Юрий выпил чаю, немного почитал перед сном и выключил свет. Форточка была открыта, ночной ветерок слегка шевелил занавеску. Дисплей старенького электронного будильника бросал призрачный зеленоватый отсвет на пустой и мертвый экран телевизора, в ванной размеренно капала из прохудившегося крана вода. Снаружи все еще доносились голоса Веригиных; слов было не разобрать, они сливались в надоедливое визгливое бормотание. Некоторое время Юрий терпел, а потом не выдержал, встал, подошел, бормоча проклятия, к окну и захлопнул форточку. Голоса смолкли. Филатов вернулся в постель, поворочался немного, устраиваясь поудобнее, и не заметил, как провалился в глубокий сон без сновидений.

Глава 6

Константин Кудиев, по кличке Кастет, вынул пробку из хрустального графина и налил коньяка сначала своему собеседнику, а потом себе. За бархатной шторой, отделявшей уютную кабинку от обеденного зала ресторана, играла негромкая музыка. Штора была задернута неплотно, сквозь щель в кабинет проникали сполохи разноцветных огней, похожие на отсвет северного сияния. Цветные блики красиво переливались на хрустале, фарфоре и столовом серебре – настоящем, без дураков, потому что клептоманов в этот шалман не пускали, публика сюда ходила солидная, состоятельная. На столе горела упрятанная в круглый стакан свеча; на стене в торце стола светилось затененное плотным золотистым абажуром бра. Повыше бра висела какая-то картина маслом в тяжелой золоченой раме. Что изображено на картине, было не разглядеть; кажется, там была нарисована какая-то полуголая баба, готовая, судя по ее позе, вот-вот раздеться до конца. Глядя на эту картину, Кастет мысленно попенял художнику за то, что тот не подождал пару минут, пока эта телка совсем разденется. Не то чтобы Кастету не хватало межполового общения – с этим у него был полный порядок, – но он не признавал полумер и всегда считал, что голая телка лучше полуголой.

В щель между портьерами виднелось туго обтянутое черной футболкой мускулистое плечо охранника и его голый, со всех сторон окруженный буграми чудовищных мышц твердый локоть. Бык стоял к кабинету спиной, наблюдая за залом, готовый пресечь любую попытку пролезть в кабинет. Кастет знал, что при нем можно смело обсуждать любые вопросы: это был просто безмозглый кусок мяса с отличными рефлексами и каменным лбом.

– Так ты говоришь, это серьезно? – спросил человек, сидевший напротив Кастета, задумчиво покачивая перед лицом бокал, на дне которого плескался красиво подсвеченный пламенем коньяк.

Человек этот был грузен, обрит, как и Кастет, наголо; костюм на нем был дорогой, на безымянном пальце левой руки сверкал бриллиант, а лысая голова напоминала бесформенный ком сырого теста, в котором чей-то палец понаделал дырок: две дырки – глаза, еще две – ноздри, большая вялая щель для рта и два скверно вылепленных пельменя вместо ушей. Погоняло у него было простое – Кекс, но так его давно уже никто не называл, разве что за глаза или при разговоре равных с равными. По паспорту он был Николай Егорович, годков ему было что-то около пятидесяти, и разговаривал он высоким, пронзительным, тонким, как у кастрата, голосом.

– Серьезно? – переспросил для разгона Кастет и вздохнул. – Серьезнее некуда, Николай Егорович. По городу бродит настоящий беспредельщик, и угрожает он не только мне и моим знакомым. Это ведь и вас касается, Николай Егорович.

– Меня? – утонувшие в припухлостях век черные глаза-бусинки обратились на Кастета с выражением недоверчивого и слегка брезгливого интереса. – Это каким же боком, позволь узнать?

– В чисто финансовом отношении, – поспешил заверить Кастет. – Не хочу грузить вас лишними подробностями, но мы с друзьями разработали схемку... В общем, пока деньги крутятся по этой схеме, перетекают со счета на счет, следы запутываются, и в конце эти бабки уже чистенькие, будто только что из-под пресса. Короче, у налоговой никаких претензий ни к нам, ни к вам. Теперь, когда завалили Далласа – это мой приятель, я вам о нем говорил, – из схемы выпало довольно важное звено. Мы перестраиваемся, но если так пойдет и дальше...

– Не помню, – перебил его Николай Егорович, – сколько я вложил в банк этого вашего Шполянского? Шесть миллионов или семь?

Кастет не повелся, поскольку точно знал: Кекс никогда ничего не забывает, особенно если речь идет о деньгах.

– Восемь с половиной, Николай Егорович, – почтительно поправил он.

– Да, – согласился Кекс, нюхая коньяк, – это, что ни говори, сумма. Хотя сумма в данном случае не имеет значения. Тут важен принцип. Ты со мной согласен?

– Вполне, – поддакнул Кастет. – Денежки счет любят, и долги надо отдавать вовремя.

– Независимо от их размера! – назидательно добавил Кекс, подняв кверху жирный указательный палец. – А ты, похоже, ведешь к тому, что, если я не прикрою ваши тощие мокрые задницы, денег моих мне не видать. А ты не подумал о том, что мне на ваши задницы плевать? Ведь это ты, Костик, давал мне твердые гарантии того, что в вашем банке деньги будут как у Христа, за пазухой!

– Я, – согласился Кастет, понурившись. – Но ведь никто же не виноват, что обстоятельства сложились именно так! Это же обычный форс-мажор, вроде омоновского налета или наводнения!

– Не виноват? – Глаза Кекса нехорошо сузились. – Это не наводнение, Костик. Когда речь идет о людях, кто-нибудь всегда виноват. В одном ты прав: неприятности легче предотвратить, чем потом разгребать последствия. Не понимаю, почему ты не подумал об этом восемь лет назад... Если ты и твои дружки подохнете как псы, мне это безразлично, а вот деньги терять не хотелось бы. Тем более с мертвых уже не спросишь... Только я не понимаю, чего ты от меня хочешь. У тебя что, своих людей мало?

– Что люди? – Кастет вяло махнул рукой. – С этой гнидой барачной я сам одной левой справлюсь. Только, Николай Егорович, похоже на то, что ему кто-то очень хорошо помогает. Ну вот Далласа, к примеру, ломом насмерть забили. Да он бы этого придурка к себе на пушечный выстрел не подпустил! Нанять кого-то он не мог – денег нет. Вот и выходит, что с кем-то он там, в лагере, снюхался, наплел с три короба, в доверие вошел... Хорошо бы, Николай Егорович, пробить по братве – с кем сидел, под кем ходил, кто его крышует. Ну и, если получится, конечно, перетереть с кем надо базар – мол, человечек ваш не в свою тему вклинился, большие дела делать мешает, мститель хренов... Мол, не худо бы его на короткий поводок взять, а еще лучше нам отдать, мы с ним сами разберемся. У него же крыша поехала, Николай Егорович, он ведь с нами даже не поговорил, а сразу валить начал. Разве ж так можно? Ну, перетри с пацанами базар, разберись по понятиям, получи, что тебе за восемь лет причитается... Мы бы его не обидели, он нас тогда выручил, паровозом пошел, такое забывать не принято. А теперь что? Не человек – пес бешеный! И кто-то этого пса прячет, кто-то ему помогает...

– Ты это уже говорил, – перебил его Кекс. – Не бегай кругами, как собака за собственным хвостом, я с первого раза все просек. Ладно, Костик. Хороший ты парень, и дела с тобой делать хорошо, легко. Жалко будет, если с тобой что случится. Да и беспредела у себя под носом я не потерплю. Так что, считай, договорились. Найду я твоего Тучу, не переживай, даже если его Кремль крышует. Только уж разбираться с ним сам будешь, меня уволь. Не хватало мне еще об ваши дела мараться...

– Спасибо, Николай Егорович, – горячо поблагодарил Кастет, чувствуя, как у него отлегло от сердца. – За мной должок.

– Да за тобой и так должок, – грузно поднимаясь из-за стола, напомнил Кекс. – Восемь с половиной миллионов зеленью, не забыл?

– Такое не забывают, – сказал Кастет ему в спину.

Кекс не ответил, даже не обернулся – раздвинул портьеры и вышел в зал, где играла музыка, сверкали цветные огни и плавно топтались на месте танцующие пары. Портьеры так и остались раздвинутыми; Кастет недовольно покосился на них, допил коньяк и вынул из внутреннего кармана пиджака трубку мобильного телефона. Он набрал номер Шполянского и стал ждать, слушая длинные гудки. В кабинет заглянула официантка, спросила, будет ли он заказывать что-нибудь еще. Кастет отрицательно помотал головой и сделал вид, что пишет на столе, – дескать, счет давай. Официантка кивнула и исчезла. Гудки в трубке тянулись один за другим, потом соединение прервалось.

– Вот зараза, – ругнулся Кастет и нажал кнопку повторного соединения.

На этот раз ответом ему была бравурная музыка, на фоне которой бодрый женский голос сообщил, что абонент, которому звонит Кастет, временно недоступен.

– Козел, блин, – сказал Кастет, хорошо знавший привычку Шполянского свято блюсти часы своего драгоценного банкирского отдыха. – Трахаешься ты там, что ли?

Он раздраженно поиграл кнопками, набирая номер Медведева. Косолапый ответил сразу.

– Ну, что у тебя? – спросил он вместо приветствия.

– Я сразу после терки, – сообщил Кастет. – Все путем, брателло. Этого шныря пробьют по братве и сдадут мне тепленького.

– А по-русски нельзя? – недовольно осведомился Косолапый.

– А я что, по-японски, что ли, говорю? – обиделся Кастет.

– Вроде того... Ох, Константин, и когда ты, наконец, повзрослеешь? Солидный мужик, сорок лет скоро, а разговариваешь как урка.

– Ладно, ладно, понес... – проворчал Кастет. – Хорошо, специально для тебя переведу на язык Тургенева и Пушкина, раз уж ты такой чистоплюй. Так вот...

– Да понял я тебя, понял, – перебил Косолапый, – не надо ничего переводить. Известие, несомненно, утешительное, только когда это будет?

– Думаю, что скоро, – сказал Кастет. – Это тебе не ментура, в этой системе дела быстро делаются, без бюрократии. У тебя как, порядок? Все здоровы?

– Да пока вроде бог миловал, – сдержанно ответил Косолапый. – А у тебя как? Наш приятель не давал о себе знать?

– Не давал, – сказал Кастет и непроизвольно вздохнул. – Жду вот, от каждого шороха вздрагиваю... Знаешь, – добавил он в неожиданном приливе откровенности, – хреново это, оказывается, – знать, что ты следующий на очереди.

– Да ладно тебе, – потеплевшим голосом сказал Медведев. – Что за панихида? Ей-богу, я тебя не узнаю! В первый раз тебе, что ли, угрожают? А что Шпала тебе в карьере наплел, так это еще вилами по воде писано. Шпала ведь тоже может ошибаться.

– Что-то я за ним такого не упомню, – с сомнением проговорил Кастет. – Шпала – это, брат, голова. Не голова – компьютер!

– Да, – согласился Косолапый, – что компьютер, то компьютер. Да только компьютеры тоже ошибаются, и притом гораздо чаще, чем ты думаешь. Не знал? Ну да, ты ведь у нас, если и садишься за компьютер, так только для того, чтобы с ним в картишки перекинуться. Серый ты все-таки, Кастет!

– Ладно, светоч разума, – сказал Кастет. – Ты, кстати, не в курсе, чем наш компьютер занят? Звоню ему – сначала не отвечает, потом недоступен...

– Завис, – с улыбкой в голосе предположил Косолапый. – С компьютерами это бывает, даже ты должен знать. Опять, наверное, какого-нибудь Дебюсси слушает, а ты тут лезешь со своими звонками...

– Дебюсси, – проворчал Кастет. – Тоже мне, пердюмонокль! Он там зависает, а я за него волноваться должен!

– Должность у тебя такая – за всех волноваться.

– Какая еще должность?

– Ну, ты же у нас теперь вроде начальника охраны...

– Э, э! – предостерегающе воскликнул Кастет. – На бирже труда холуев себе ищите, а я не нанимался!

– Ясно, не нанимался, – хмыкнув, согласился Косолапый. – Ты у нас доброволец. На общественных началах. Волонтер, в общем.

– Да пошел ты, – сказал ему Кастет.

Косолапый засмеялся и прервал связь.

Кастет с озабоченным видом убрал в карман телефон. В кабинет вошла официантка, положила перед ним на стол исчирканную какими-то цифрами бумажку – счет. Кастет бросил невнимательный взгляд на сумму, швырнул на стол несколько купюр и встал.

– Сдачу себе оставь, – сказал он и вышел из кабинета.

– А то, – негромко, чтобы не услышал, сказала ему вслед официантка и принялась прибирать со стола.

Дымя сигаретой, Кастет вышел на стоянку и огляделся. Место было памятное – то самое, на котором когда-то стоял «Старый салун». С тех пор здесь почти ничего не переменилось, если не считать самого шалмана, который не только переименовали, но и перестроили чуть ли не с фундамента до крыши, превратив в фешенебельный ночной клуб для богатеньких Буратино. Но улица осталась все той же, и стоянка тоже, разве что асфальт на ней стал гладким, как хорошо отциклеванный паркет, и упругим, как тартановая дорожка на стадионе. Кастет курил, глядя на угол дома, из-за которого тогда вынырнул черный «БМВ», и на миг ему почудилось, что этих восьми лет не было и того, что им предшествовало, не было тоже. Казалось, оглянись – и увидишь толстого, патлатого Далласа в кожаных штанах и мотоциклетной куртке, с деревянной коробкой под мышкой, и добродушного, крепко подвыпившего Косолапого, и длинного, совсем еще молодого Шпалу, который, разговаривая с приятелями, в то же время ухитряется делать вид, что он их впервые видит, и, конечно же, Тучу – такого, каким он был восемь лет назад, веселого, пьяного и беззаботного, Тучу, которому, в отличие от Шпалы, высшее образование никогда не мешало быть душой компании...

Кастет длинно, прерывисто вздохнул, бросил окурок под ноги, зачем-то растер его подошвой и, на ходу вынимая из кармана ключ, подошел к своей машине. Прежде чем сесть за руль, он поднял капот и, подсвечивая себе фонариком, тщательно осмотрел двигатель. В двигателе было чисто – за то время, что Кастет провел в кабаке, там не появилось ничего лишнего. Кастет проверил даже уровень тормозной жидкости и, наклонившись, посмотрел, нет ли под машиной каких-нибудь подозрительных луж. Никаких луж снизу не было; тогда Кастет, кряхтя, опустился на одно колено, оперся рукой об асфальт и, светя фонариком, заглянул под днище. Недавно вымытое на мойке для дорогих авто, днище было сухим и чистым; лишние детали, которые могли разнести Кастета вместе с его новеньким «Лексусом» на молекулы, отсутствовали и здесь.

Немного успокоившись по поводу машины, Кудиев сел за руль. Двигатель почти неслышно замурлыкал под серебристым капотом. Кастет шумно выдохнул воздух, только теперь заметив, что, заводя машину, задержал дыхание. Все-таки знать, что он следующий в очереди на уничтожение, действительно было паршиво, что бы там ни говорил Косолапый.

Ему-то хорошо, он в этой очереди не то предпоследний, не то и вовсе последний... «Вот интересно, – подумал Кастет, – а что они станут делать, если Туча и впрямь до меня доберется? Разбегутся, наверное, как тараканы, в разные стороны. Шпала давно об этом подумывает, и плевать ему на Кекса, Кекс для него – просто персонаж страшной сказки, вроде Бабы Яги, а Туча зато вполне реален... Они с Косолапым до сих пор не рванули когти только потому, что верят: следующий – я. А раз я следующий, значит, должен поперек себя лечь, спасая свою шкуру, а заодно и их. Вот они и ждут, наблюдают да еще и меня успокаивают: ерунда это, братан, какая там очередь? Суки».

Он щелкнул рычажком, включая фары, и приборная панель перед ним загорелась мягким золотистым светом. Колонки ожили с мягким шорохом; «Братва, не стреляйте друг в друга», – запел хрипловатый задушевный баритон. Кастет покивал остриженной наголо головой, соглашаясь с тем, что стрелять друг в друга братве незачем, и задним ходом выбрался со стоянки. Развернув машину носом в сторону Центра, он задумался, куда ему теперь податься. Можно было поехать в казино, чтобы провести ночь на людях, но в казино Кастету не хотелось – не то было настроение, да и глупо это – прятаться от убийцы среди людей. Черта с два они тебе помогут в случае чего, эти твои люди! И вообще, что толку прятаться? Далласа завалили средь бела дня, в чистом поле, и никто ничего не видел. И ехал он, между прочим, именно прятаться... Вот и спрятался, да так, что хрен ты его теперь сыщешь...

Если Кастету и хотелось куда-то поехать, так это домой. Это было странное желание – как минимум, непривычное. Женился Кастет не по любви и даже не по расчету, а просто так, чтобы быть как все, чтоб пацаны за спиной не шушукались – голубой, мол, раз до сих пор не женился. Жена у него была прямо как у Далласа – красивая, но глупая, будто и не жена вовсе, а предмет обстановки, вроде кушетки или тумбочки. И даже хуже, потому что у Далласовой Ленки хотя бы хватало ума держать своих родственников на расстоянии – никто и не знал, были они у нее, эти родственники, или она вообще круглая сирота. Зато у жены Кастета, Валентины, имелась мама классическая теща семи пудов весом, бесцеремонная и громогласная. Это создание возникало у Кастета в квартире раз в месяц как по расписанию и в течение долгих трех дней всячески отравляло ему жизнь. Особенно донимали Кастета попытки тещи добиться от него ответа, почему он, Константин, взрослый, обеспеченный мужчина, ни в какую не желает заводить ребенка. Однажды Кастет, не выдержав очередного допроса, хватил полстакана водки и, не отвлекаясь на такие мелочи, как закуска, напрямик выложил теще все, что думал по этому поводу: и насчет того, где и в какой обуви он видал такого и сякого ребенка, и какова вероятность того, что ее, тещина, драгоценная Валечка принесет ему, Кастету, чужого ублюдка, и даже насчет того, где она, теща, персонально проведет следующую ночь, если не отстанет от него со своими дурацкими разговорами. «Нализался как зюзя и плетешь, сам не знаешь что», – невозмутимо ответила на это теща и, шаркая шлепанцами, уплыла в спальню.

Словом, внезапно проснувшееся у Константина Кудиева острое желание отправиться к родным пенатам и завалиться спать было для него, как минимум, непривычным. Однако оно имело место, и, проанализировав свои ощущения, Кастет понял, в чем тут соль: ему было страшно за себя и беспокойно за жену. Да-да, вот именно, за жену! Привык он к ней, что ли? Наверное, именно привык, и перспектива найти ее мертвой на полу в прихожей его нисколько не прельщала.

Некоторое время Кастет боролся с собой, а потом все-таки вынул телефон и позвонил домой. Жена была цела и невредима, хотя, судя по голосу и неуверенной артикуляции, опять развлекалась, запивая шоколадные конфеты сладким ликером. По мнению Кастета, этой адской смесью хорошо было опрыскивать тараканов – они бы, сволочи, намертво прилипли к полу и подохли бы все до единого от избытка сахара в организме. Жене, однако, сочетание приторно-сладкого ликера с шоколадом нравилось и, как ни странно, нисколько ей не вредило – у нее даже зубы не портились, не говоря уже о фигуре.

Короче, жена была в порядке, и Кастет, выразив напоследок опасения насчет ее заднего прохода – не слипся бы от сладкого, – прервал связь и набрал номер Шпалы. Шпала по-прежнему был недоступен. Кастет озабоченно поковырял в ухе и набрал номер квартирного телефона Шполянских – Шпала был ему нужен, чтобы обсудить кое-какие финансовые моменты, да и убедиться в том, что он жив, тоже не мешало бы.

Квартирный телефон Шпалы не отвечал – возможно, его тоже выключили, чтобы не мешал релаксировать под Дебюсси.

– Вот подонок, – сказал Кастет и посмотрел на часы.

На часах было чуть больше половины одиннадцатого детское время, в которое уважающие себя банкиры только-только возвращаются домой после напряженного трудового дня. Шпала себя уважал – о, более чем! – и потому никогда не ложился спать раньше половины второго ночи. Он, конечно, мог сидеть в кабаке или находиться еще где-нибудь – например, у бабы, – но Кастету в это как-то не верилось. Шпала был человеком в высшей степени уравновешенным, по кабакам ходил редко, а с бабами, если подворачивался случай, предпочитал развлекаться в рабочее время, благо в банке у него для этого имелись все условия. Словом, по всему выходило, что Косолапый был прав: Шпала просто заперся дома, отключив все телефоны, и отдыхал на свой манер, слушая при свечах какую-нибудь классическую муть.

Здраво рассудив, что Шпала вряд ли взял себе за труд вместе с телефонами отключить и дверной звонок, Кастет тронул машину с места и поехал к Шполянскому домой, намереваясь, в случае чего стучать в дверь кулаком, а если придется, то и ногой.

* * *

Он загнал машину на знакомую стоянку во дворе двадцатишестиэтажной элитной башни, вышел, закурил и, задрав голову, отыскал глазами знакомые окна. В окнах горел свет – не в одном и не в двух, а по всей квартире, даже в ванной, узкое окошко которой, забранное матовым, стеклом, выходило в лоджию.

– Вот подонок, – повторил Кудиев и, широко шагая, направился к ярко освещенному подъезду.

Он нажал кнопку звонка, и дверь открылась, чмокнув язычком электрического замка, – охрана его знала и пропускала беспрепятственно в любое время суток. То есть случалось, конечно, что и не пропускала, но только в тех нечастых случаях, когда Шпала отдавал на этот счет соответствующее распоряжение: дескать, ко мне никого не впускать, особенно этого придурка Кудиева и особенно с пойлом и с бабами.

На этот раз такого распоряжения, судя по всему, не поступило. Подмигнув любопытному глазу следящей видеокамеры, пялившемуся на него из подвешенного под бетонным козырьком над крылечком подъезда бронированного водонепроницаемого бокса, Кастет вошел в просторный холл и за руку поздоровался с одетым в полувоенную форму мордатым охранником.

– Как служба? – поинтересовался он бодрым тоном. – Шполянский дома?

– Должен быть дома, – ответил охранник, бросив взгляд на свой пульт. – Сигнализация отключена, значит, дома.

– А ты, что ли, не в курсе? – удивился Кастет.

– Да я только что заступил, – сказал охранник.

– А сменщик твой?

Охранник замялся, смущенно пожал плечами и признался:

– Да я его сегодня не видел, Константин Сергеевич. Опоздал я, минут на десять всего, а он, видно, торопился, не стал меня дожидаться, ушел...

– Ни фига ж себе! – изумился Кастет. – Ну, пацаны, у вас, как я погляжу, и бардак! За что же вам мой друг, Анатолий Евгеньевич Шполянский, каждый месяц такие бабки платит? Ладно, ладно, не парься, служба – дело такое, пуп на ней рвать тоже нельзя, для здоровья вредно. Так я пройду?

– О чем разговор, Константин Сергеевич! – воскликнул охранник с преувеличенным радушием. Он явно был рад, что неприятный для него разговор на служебные темы закончился так скоро и безболезненно.

Кастет двинулся к лифту, и тут охранник его окликнул.

– Константин Сергеевич! Извините, у меня к вам просьба... Если можно, вы, это... Анатолию Евгеньевичу... того... Не надо, в общем. Машина у меня что-то забарахлила, минут двадцать с ней провозился, пока завел. Вы уж меня не выдавайте, ладно?

– Старая машина? – зачем-то уточнил Кастет.

– «Копейка», – вздохнул охранник. – Откуда же ей новой-то взяться!

– И то правда, – согласился Кастет. – Ну, не парься, не парься, я – могила. Служи, браток, а я пошел, у меня дела.

Он вошел в лифт, зеркальные створки почти бесшумно сомкнулись у него за спиной, и кабина плавно, без толчков, устремилась в зенит. Глядя, как, сменяя друг друга, на пульте загораются и гаснут лампочки с номерами этажей, Кастет думал о том, какого дьявола ему понадобилось цепляться к охраннику. Тоже мне, блюститель дисциплины, апологет строевой выправки... И все-таки ему было чертовски неприятно, что охрана этой фешенебельной башни ни с того ни с сего вдруг распустилась именно сейчас, когда распускаться ей было категорически нельзя. А с другой стороны, откуда ей, охране, было знать, что распускаться ей нельзя именно сегодня, сейчас? Да и не распускался никто, если как следует разобраться, просто у одного охранника не вовремя закапризничала его старая отечественная керосинка, а у другого, надо полагать, были какие-то срочные дела после работы, раз не потрудился подождать несчастные десять минут...

Кастет поморщился и укоризненно покачал головой. Все-таки подобные вольности должностными обязанностями здешней охраны не предусматривались, и она, охрана, об этом отлично знала. Работа здесь была непыльная, платили за нее очень даже хорошо, и охранники, как правило, ходили по струнке, потому что среди здешних жильцов попадались такие – в частности, небезызвестный А. Е. Шполянский, – кто нипочем не спустил бы охране подобного разгильдяйства, а непременно поднял бы пыль до небес. «Ну и правильно, – с неожиданной, удивившей его самого злостью подумал Кастет. – Дисциплина, мать ее, для того и существует, чтобы не было никаких накладок. Он, видите ли, опоздал ВСЕГО на десять минут! Да за десять минут ловкий человек может половину жильцов вырезать! Нет, дружба дружбой, а служба службой. Все-таки я его, барана толстомордого, Шпале заложу. Пускай рынок идет охранять, дубина стоеросовая...»

На этом его размышления прервались, поскольку кабина добралась до места назначения. Об этом Кастета известил мелодичный звонок; створки дверей плавно разъехались, и Кудиев вышел в просторный, превосходно освещенный и дорого отделанный холл седьмого этажа.

Шпала жил на седьмом со дня заселения в этот дом и все это время мечтал перебраться в пентхаус. Его мечта была близка к осуществлению: по окончании операции, которую они сообща проворачивали в данный момент, переезд в пентхаус должен был стать для Шполянского таким же пустяковым делом, как, скажем, покупка нового автомобиля. Пока же Шпале с семьей приходилось ютиться в скромной пятикомнатной квартирке на седьмом этаже, здороваться с соседями в холле и соблюдать правила общежития – в частности, слушать своего Дебюсси чуть тише, чем ему хотелось бы.

Направляясь к двери квартиры Шполянских, Кастет ненадолго задержался у огромного, от пола до потолка, окна, выходившего на Москву-реку. Он немного полюбовался панорамой городских огней; стекло было такое чистое, что казалось, будто его нет совсем, особенно если сфокусировать взгляд таким образом, чтобы не замечать собственного неясного отражения. Кастет с детства боялся высоты, она его страшила и одновременно притягивала. Поэтому он любил постоять у этого окна, забранного толстым небьющимся стеклом: сердце сладко замирало от близости разверзшейся у самых ног семиэтажной пропасти, а разум тешило сознание полной безопасности, обеспеченной прозрачной, но несокрушимой преградой.

Насладившись этим знакомым коктейлем из противоположных друг другу ощущений, Кастет двинулся дальше. Его каблуки издавали отчетливый стук, соприкасаясь с выложенным шероховатой каменной плиткой полом, полированное красное дерево дверей смутно отражало его темную фигуру. В холле царила мертвая тишина – звукоизоляция здесь была что надо живший в старом, еще сталинской постройки, доме с деревянными перекрытиями Кастет больше всего завидовал Шполянскому именно из-за здешней звукоизоляции.

Квартира Шполянских располагалась в самом дальнем конце коридора, в торце – ну, ей-богу, будто во главе стола. На красном дереве двери поблескивал надраенной латунью номер – 35. Коврик для вытирания ног перед дверью отсутствовал, как и во всех остальных квартирах, – народ здесь жил непростой, не из тех, кто месит грязь ногами и тащит ее с улицы в дом. Этот набитый скоробогатыми снобами небоскреб всегда вызывал у демократичного Кастета зависть пополам с раздражением; этот дом был точь-в-точь как сам Шпала, а Шпала всегда, сколько Кастет себя помнил, будил в его душе именно эти чувства – раздражение, зависть и желание подражать, каковое желание, впрочем, Кастет всегда старательно подавлял. Почему подавлял? Потому что знал, что до профессорского сынка Шпалы ему далеко, и не хотел быть смешным. Неумелой копией, выставленной рядышком с оригиналом, не хотел быть, потому и не подражал, хоть и было это временами очень трудно – не подражать...

Кастет протянул руку к кнопке электрического звонка, замялся и посмотрел на часы. Было двадцать три двенадцать, и Кастет не сомневался, что Шпала, открыв ему дверь, не преминет изобразить на своей лошадиной аристократической морде что-то вроде снисходительного недоумения: чего, дескать, тебе, мальчик, зачем приперся на ночь глядя? Или ты время по часам узнавать не умеешь?

Тут Кастет понял, что просто робеет позвонить в дверь, немедленно обозлился на себя и решительно придавил кнопку звонка. Из-за двери донеслась сильно приглушенная здешней знаменитой звукоизоляцией переливчатая трель; Кастет немного подождал и позвонил еще раз, а потом еще.

– Ну, чего ты, сука? – пробормотал он, вслушиваясь в тишину. – Давай открывай! Ты же дома, баран, у тебя же свет горит!

Он снова позвонил – длинно, настойчиво, а когда и это не возымело должного эффекта, раздраженно дернул книзу дверную ручку.

Дверь открылась.

Это было настолько неожиданно и непривычно, что Кастет на какое-то короткое время вообще перестал что бы то ни было думать и ощущать, отдавшись на волю своих рефлексов. Рефлексы заставили его быстро шагнуть в сторону от двери, прижаться к шершавой кремовой стене холла и быстро засунуть руку сзади под пиджак. Увы, там, сзади, за поясом брюк, не было ничего полезного; когда пальцы Кастета вместо удобной рубчатой рукоятки безотказного «глока» схватили пустоту, он пришел в себя, неловко кашлянул в кулак и подумал, что по пути домой надо бы заехать в аптеку и приобрести что-нибудь вроде валерьянки или брома для успокоения расшалившихся нервов. Подумаешь, дверь забыли запереть! Да в этом доме, в крепости этой пятизвездочной, можно вообще не иметь дверей! Какие тут к дьяволу воры, как они сюда попадут, как выйдут на улицу с украденным?!

Вполголоса обозвав себя истеричкой, Кастет деликатно постучал в дверь костяшками пальцев и сказал в пятисантиметровую щель:

– Хозяева, ау! Есть кто дома?

Ему никто не ответил. Из щели доносилось приглушенное бормотание работающего в гостиной телевизора; откуда-то еще – надо полагать, из кабинета Шпалы – медленными, плавными волнами лилась сладкая, как любимый ликер Кастетовой супруги, фортепианная музыка.

– Кто не спрятался, я не виноват! – объявил Кастет и толкнул дверь.

Дверь распахнулась, открыв его взору ярко освещенную, всю в огромных, незапятнанно чистых, сияющих зеркалах прихожую. Резкий, не дающий теней, прямо как в операционной свет сильных потолочных плафонов, как в воде, отражался в гладком паркете. И там, на паркете, прямо посреди прихожей, широко раскинув толстые руки и ноги, лежала домработница Шполянских тетя Катя. Ее открытые глаза задорно блестели, отражая электрический свет, как будто тетя Катя только что отмочила славную шутку; во лбу у тети Кати зияла преизрядная дыра, а из-под головы натекла здоровенная лужа темной, как вишневое варенье, крови.

– Ё-моё, – одними губами сказал Кастет, шагнул вперед и сразу же пугливо шарахнулся в сторону, краем глаза уловив справа от себя какое-то движение.

Повернув голову, он понял, что испугался собственного отражения в зеркале. Вид у отражения был аховый: бледная, вытянутая физиономия с выпученными от испуга глазами, превратившимися, казалось, в одни сплошные черные зрачки без намека на радужку. Позорное это зрелище оставило Кастета вполне равнодушным: он не стыдился своего испуга, потому что причина для страха у него была, и притом довольно веская – на глаз то, что осталось от тети Кати, тянуло пудов этак на шесть.

Осторожно перешагнув через натекшую из тети-Катиной головы лужу, Кастет крадучись приблизился к полуоткрытой двери гостиной, откуда по-прежнему доносилось бормотание телевизора. В гостиной горел только торшер в углу; по огромному плоскому экрану стоявшего прямо на паркете телевизора, оглашая комнату хриплыми воплями и писком, носились взад-вперед герои какого-то диснеевского мультфильма. На пушистом ковре перед телевизором вповалку, кучей лежали дети. Казалось, они спят – смотрели мультики и заснули, самое обычное дело. Вот только мокрые красные пятна на пушистом белом ворсе не вписывались в эту картину.

Кастет пьяно помотал головой и протер кулаком глаза, мучительно пытаясь сообразить, почему детей так много – вдвое больше, чем должно было быть. Шпала воспитывал двойняшек, Сашку и Дашку; оба были здесь – Сашка с потемневшими от крови спутанными русыми волосенками и Дашка в розовом платьице, в двух местах пробитом пулями крупного калибра. Но помимо них здесь было еще двое детишек: какой-то чернявый пацаненок в перекосившихся на испачканной кровью физиономии очках с круглыми, как у Гарри Поттера, стеклами и девчонка чуть постарше Сашки и Дашки, убитая выстрелом в затылок. На журнальном столике со стеклянной крышкой стоял недоеденный торт, валялись испачканные кремом чайные ложки; еще здесь имели место четыре стакана с остатками пепси-колы, ваза с нетронутыми фруктами и полупустая коробка шоколадных конфет. «Гости, – сообразил Кастет. – Это к ним соседские, наверное, детишки в гости пришли. Торт, пепси, мультики, конфеты... Просто детки оказались не в то время не в том месте. Просто им сильно не повезло... Ах ты сучий потрох, что ж ты творишь?»

Он попятился; что-то звякнуло под его ногой и с тихим рокотом покатилось по паркету. Кастет подпрыгнул от неожиданности, оглянулся и увидел пистолетную гильзу. Трогать ее он не стал: и так было видно, что гильза импортная и очень крупная – похоже, что от патрона сорок пятого калибра. Кто-то пришел сюда вооруженный крупнокалиберной пушкой с глушителем и устроил кровавую бойню.

Повернув голову, Кастет снова вздрогнул. Слева от него на кремовой, идеально гладкой и ровной стене кривыми подплывающими буквами было выведено «ДО СЕДЬМОГО КО». Написано было кровью, и притом совсем недавно: некоторые буквы все еще влажно поблескивали в мягком свете торшера.

Кастет почувствовал, что ему хочется громко, на весь дом, на всю Москву, завыть и так, с воем, очертя голову кинуться прочь из этой заваленной трупами квартиры. Остановила его только мысль о возможном чуде: умный, хитрый, изворотливый Шпала мог выжить, мог что-то рассказать, а может, даже посоветовать.

Пятясь, он вышел из гостиной и двинулся по ярко освещенному коридору в сторону кабинета, откуда по-прежнему слышалась негромкая фортепианная музыка. На ходу он оглянулся через плечо – ему показалось, что позади что-то шевельнулось. Но там никого не было, кроме распростертого на полу тела домработницы; Кастет скрипнул зубами и двинулся дальше.

Дойдя до двери туалета, он снова остановился. Дверь была слегка приоткрыта, позволяя ему увидеть, что в сортире, как и в остальных комнатах, горит свет. Кастет вздрогнул, увидев в двери на уровне своей груди аккуратную круглую дырку. Он толкнул дверь и тут же об этом пожалел: там, в туалете, сидела жена Шпалы, Ирина. Выпущенная сквозь дверь пуля пробила ей горло; Кастет успел заметить широко открытые глаза на неестественно бледном, обескровленном, запрокинутом кверху лице, тяжелый от крови шелковый халат, молочную белизну обнаженных бедер и упавший на пол тяжелый глянцевый каталог. В следующий миг его замутило от этого зрелища, и он поспешно закрыл дверь.

Шпала, как и следовало ожидать, находился у себя в кабинете. Здесь царил интимный полумрак; в углу, на специальной полочке, подмигивал и переливался цветными огнями музыкальный центр, на столе поблескивала бутылка французского коньяка. Шпала сидел в глубоком кожаном кресле за письменным столом свесив набок размозженную крупнокалиберной пулей голову. Руки его лежали на столе, правая сжимала никелированный браунинг. За спиной у Шпалы было занавешенное желтой портьерой окно; Кастет закусил губу, увидев на портьере огромную неровную кляксу, при таком освещении казавшуюся черной, как мазут. Ясно, это был никакой не мазут; Кастет понял, что Шпала ему уже ничего не скажет, и, пятясь, вышел из кабинета.

В коридоре ему стало совсем скверно. Кастет привалился плечом к стене и закрыл глаза, пережидая приступ дурноты. Его мутило со страшной, пугающей силой, все тело покрылось липкой холодной испариной, в ушах звенело, и хотелось вернуться в кабинет, вывернуть из мертвых пальцев Шполянского пистолет и застрелиться к чертовой матери, чтобы покончить с этим кошмаром раз и навсегда.

Тошнота и слабость никак не проходили. Кастет повернулся к стене спиной, прижался к ней лопатками и обессилено съехал по ней, опустившись на корточки. Глаза его по-прежнему были закрыты, сердце тяжело бухало где-то у самого горла. «Туча, – думал. Кастет, – Туча, Туча... Неужели все это твоя работа? Неужели это ты, братан? Что же они, суки, с тобой сотворили! Что же мы с тобой сделали, Туча... Уж лучше бы тогда посадили не тебя, а меня. Я ведь, как пионер, был к этому всегда готов – всю жизнь, лет, наверное, с четырнадцати. А меня так ни разу и не взяли – наверное, потому, что ты принял на себя все наши грехи, все причитающиеся на нашу долю беды. Этакий Христос местного значения, принесенный в жертву не ради всего человечества, а ради четверых дураков, которые того не стоили... Ты же был самым лучшим из нас, Даллас говорил правду, это не должно было случиться с тобой... Туча, Туча, что же ты наделал? Что же все мы натворили?»

Он открыл глаза. Минутная слабость прошла. Никакого Тучи больше не было – во всяком случае, того Тучи, которого они когда-то знали. Не было Тучи, и Далласа, и Шпалы больше не было; был одержимый жаждой мести маньяк, были Кастет с Косолапым, их жены и близкие, и был простой выбор: или – или. Или они, или этот кровавый подонок, окончательно утративший человеческий облик...

– Я тебя достану, падло, – сказал Кастет, оттолкнулся от стены и встал одним плавным, хорошо рассчитанным движением. – Не жить тебе, сука. Восемь лет на зоне – не причина, чтобы такое творить, понял?

Вместе со злостью вернулась способность соображать. Кастету вдруг стало интересно, по какой такой причине этот кровожадный отморозок не закончил свою надпись, почему вместо «До седьмого колена» написал только «До седьмого ко»? Или это ему просто почудилось с перепугу?

Ступая твердо, но бесшумно, Кастет пересек коридор и снова заглянул в гостиную. Первым делом в глаза ему бросился пустой синий прямоугольник телевизионного экрана: кассета с. мультиками кончилась, видеомагнитофон негромко шуршал, в автоматическом режиме перематывая ленту. Видеомагнитофон!

Кастет с трудом удержался от досадливого восклицания. Как можно быть таким тупым? Сколько проигрывается кассета – час, полтора? Когда она включилась, все были еще живы. Он, Кастет, находился здесь уже минут десять; даже если предположить, что убийца вошел сюда сразу после начала мультфильмов, что представлялось Кастету сомнительным, то разминулись они совсем чуть-чуть. А если вспомнить десятиминутный период, в течение которого вход в подъезд никем не охранялся, если добавить сюда странное поведение дневного охранника, который куда-то ушел, не дождавшись сменщика, у которого внезапно и очень кстати забарахлила машина, если вспомнить, что кровь на стене была еще совсем свежей, когда Кастет впервые увидел надпись...

По спине у Кудиева пробежал нехороший холодок. Медленно, с огромной неохотой он повернул голову, посмотрел на надпись и обмер. «ДО СЕДЬМОГО КОЛЕНА», – было написано на стене, и от последней буквы «А» вниз по штукатурке сползала, оставляя за собой темный извилистый след, тяжелая черная капля. На глазах у переставшего дышать Кастета она проползла сантиметров десять и остановилась, иссякнув.

– Твою мать, – хрипло прошептал Кастет, и в этот момент у него за спиной, в прихожей, негромко стукнула, закрывшись, входная дверь.

– Стой, сука! – закричал Кастет и бросился в прихожую.

Он перепрыгнул через труп домработницы, подскочил к двери, схватился за ручку и вдруг остановился, не в силах открыть дверь, за которой скрылся убийца. Так он и стоял, не дыша и ничего не чувствуя, кроме холодного, безнадежного ужаса, пока снаружи, в дальнем конце просторного холла седьмого этажа, не стукнули, сомкнувшись, створки лифта.

Тогда Кастет на дрожащих, негнущихся ногах вышел из квартиры, без стука прикрыл за собой дверь, добрел до лестницы и медленно, как восьмидесятилетний старик, спустился по ней до цокольного этажа.

Дверь подъезда стояла нараспашку, а позади своего пульта, запутавшись ногами в ножках перевернутого стула, лежал давешний охранник с дырой между глаз. Кастет почти не сомневался, что, если хорошенько поискать, его сменщик обнаружится где-нибудь под лестницей. Однако искать он не стал; вместо этого Кастет тихонько вышел на улицу, тихонько сел в машину, завел двигатель и рванул с места так, что задымилась резина.

Выезжая из двора на улицу, он с грохотом задел задним крылом фонарный столб, но даже не притормозил. Когда габаритные огни его «Лексуса» скрылись из вида, из глубокой ночной тени справа от крыльца бесшумно выдвинулась высокая сухопарая фигура с полупустой спортивной сумкой на плече. При свете уличного фонаря была видна снисходительная, многообещающая улыбка, игравшая на гладко выбритом, костистом лице. Поправив на плече ремень сумки, человек пересек газон, сел за руль немолодой, заметно побитой ржавчиной «восьмерки», повернул ключ зажигания и аккуратно покинул стоянку.

Глава 7

Проснувшись, Юрий посмотрел на часы и увидел, что они показывают только начало шестого. За окном уже рассвело, хотя солнце еще не взошло; в открытую форточку тянуло прохладой, снаружи доносилось шарканье дворницкой метлы и утробное воркование сексуально озабоченных голубей. Юрий повернулся на другой бок, мысленно ругая себя за то, что опять не задернул шторы на ночь, закрыл глаза и понял, что спать ему совершенно не хочется. Минуты две он обдумывал эту проблему, лежа на боку с закрытыми глазами, а потом решительно отбросил одеяло, сел на кровати и потянулся за спортивными штанами. Все тело переполняла какая-то непривычная, давно забытая бодрость; чувствовалось, что это утро будто специально создано для начала новой жизни.

– На зарядку по порядку, на зарядку по порядку становись! – немелодично пропел Юрий, натягивая спортивный костюм.

В ванной он плеснул в лицо пригоршню ледяной воды и, пока не пропало настроение, поспешил в прихожую. Там он надел на ноги старые разношенные кроссовки, сунул в нагрудный кармашек ключ от квартиры, задернул на кармашке «молнию», вышел на лестницу и захлопнул за собой дверь.

Продолжая бодро, хотя и немелодично напевать, Юрий вприпрыжку спустился по лестнице и прямо от подъезда перешел на ровный неторопливый бег. Бежалось ему легко, дышалось всласть, в удовольствие, и он чувствовал себя способным бежать в таком темпе на любую дистанцию, хоть вокруг земного шара по экватору. Правда, поврежденная осколком чеченской гранаты нога почти сразу начала давать о себе знать, но Юрий решил не обращать на нее внимания: ну, ноет и ноет, так что же теперь – оторвать ее к черту? Другая ведь все равно не вырастет, так что пускай ноет, лишь бы работала...

Он бежал через знакомые с детства дворы наискосок, перепрыгивая через песочницы, огибая скамейки и ныряя под низко протянутые, провисшие бельевые веревки, прокладывая самый короткий путь к ближайшему парку. Знакомая дворничиха в замызганном оранжевом жилете помахала рукой в ответ на его приветствие; знакомый лохматый пес, король окрестных помоек, увязался за ним и некоторое время бежал рядом, путаясь под ногами и делая вид, что хочет ухватить Юрия за штанину. Потом пес увидел кошку и погнался за ней, один раз оглянувшись на Юрия через плечо: не составит ли тот ему компанию? Однако Юрий не имел ничего против кошек, если они держались на расстоянии от его квартиры, и потому отказался от участия в погоне. Нога мало-помалу разработалась, перестала ныть, и Юрий начал понемногу наращивать темп, упиваясь давно забытым ощущением своей силы, ловкости и быстроты.

Добежав до парка, он обнаружил, что ворота еще заперты. С точки зрения Юрия Филатова, запертые на висячий замок ворота парка были архаизмом, ущемляющим его права как добропорядочного налогоплательщика. Поэтому он с разбега, не давая себе времени на раздумья и сомнения, перемахнул трехметровые ворота, мягко спрыгнул на асфальтовую дорожку и побежал дальше по обсаженной старыми кленами аллее, радуясь тому, что приобретенные в молодости навыки все еще не забылись, и, стараясь не обращать внимания на неприятное ощущение в левом запястье, которое он, похоже, слегка растянул с непривычки.

На спортивной площадке с турниками, брусьями и прочими причиндалами, упрятанной в глубине парка, уже было двое таких же, как Юрий, ранних пташек. Какой-то тощий тип в пестром спортивном костюме и сильных очках, по виду потомственный интеллигент, болтался на турнике, совершая странные волнообразные движения всем телом – пытался подтянуться, бедняга, да не тут-то было. Второй, коренастый крепыш в облегающей маечке, пыхтя, отжимался на брусьях. У Юрия чесался язык спросить, как они сюда попали: – особенно очкарик, который, похоже, был не в состоянии перелезть не то что через ворота, но даже и через табуретку, не получив при этом парочку переломов, – но он постеснялся.

Проделав короткую разминку, нужную в основном для того, чтобы дать очкарику время осознать тщету своих усилий и освободить турник, Юрий занял его место и минут десять показывал класс – делал подъемы переворотом, выходы силой, крутил «солнышко», подтягивался на одной руке и вообще вел себя как мальчишка на школьном дворе. Успех был полный: крепыш на брусьях только завистливо сопел, бросая на Юрия косые взгляды, а очкарик и вовсе встал столбом, разинул рот и стоял так до тех пор, пока Юрий не спрыгнул с турника.

После турника Юрий перешел на освободившиеся брусья и продемонстрировал, что и здесь ему нет равных – во всяком случае, среди собравшихся на этой площадке. Очкарик немного повздыхал, наблюдая за ним, а потом посмотрел на часы, испуганно охнул, хлопнул себя по лбу и убежал. Крепыш задержался еще на пару минут, но потом тоже удалился. Юрий еще немного позанимался, а потом решил, что для первого раза этого будет достаточно, не то завтра ему не поздоровится.

Когда он возвращался, ворота парка были уже открыты. Утреннее солнце вызолотило улицу; мостовая, по которой только что прошлась поливочная машина, влажно поблескивала, в выбоинах стояли мелкие лужицы. Светофоры уже перестали перемигиваться желтым и заработали в нормальном дневном режиме, по дорогу с шорохом проносились первые машины, которых прямо на глазах становилось все больше, а обогнавший Юрия троллейбус был набит битком – Москва тронулась на работу, и не приходилось сомневаться, что уже через полчаса на самых оживленных магистралях возникнут километровые пробки.

Для разнообразия Юрий решил вернуться домой не напрямик, через дворы, а по проспекту. Прохожих на тротуаре было еще мало, основная их масса сгрудилась на остановках в ожидании транспорта. Пробегая мимо этих молчаливых, раздраженно поглядывающих на часы кучек, Юрий эгоистично радовался тому, что свободен, как ветер, и избавлен от необходимости каждое божье утро трястись и толкаться в общественном транспорте, чтобы добраться через пол-Москвы до какой-нибудь скучной работы.

Вбегая к себе во двор, он вынужден был посторониться, чтобы уступить дорогу милицейскому «уазику». За «луноходом» следовала черная «Волга» с затемненными до предела стеклами и длинной антенной радиотелефона на крыше. Антенна раскачивалась, как удилище, поблескивая в лучах утреннего солнца. «Опять что-то не слава богу», – подумал Юрий, провожая машины глазами. В зарешеченном заднем окошечке «уазика» мелькнуло бледное пятно чьего-то лица – чьего именно, Юрий не разглядел. Человек, запертый в тесном отсеке для задержанных, махнул Юрию рукой, а может, просто попытался за что-нибудь схватиться, чтобы не так трясло.

– Повезли родимого, – раздался позади него хрипловатый женский голос.

Юрий обернулся. В метре от него, опираясь на метлу, как солдат на ружье, стояла дворничиха тетя Паша. Она тоже глядела вслед машинам, разминая заскорузлыми от работы пальцами папиросу. Затем она ловко продула «беломорину», предусмотрительно придержав табак отставленным мизинцем, чтобы не вылетел, двумя точными движениями смяла мундштук каким-то особенно затейливым образом, сунула папиросу в зубы и умело, по-солдатски, прикурила от спички.

– Это что за кортеж, тетя Паша? – спросил Юрий. – Кого повезли-то?

– Да кого ж им везти? – рассудительно ответила тетя Паша и бросила горелую спичку в кучку сметенного мусора у себя под ногами. – Дружка твоего, Серегу, опять замели. Говорила я ему: берись, говорила, за ум, добром это не кончится! Ведь как выпустили его тогда, так он и не просыхает – четвертый день уж пошел, как гуляет. Дома не ночует, опух весь, синий, как утопленник... Вот и догулялся. Сегодня, слышь, подметаю это я двор, вижу – идет. Да не идет, а прямо пишет – одной ногой пишет, а другой, значит, зачеркивает... В общем, пьяней пьяного, я уж и не знала, попадет он в подъезд-то или так в кусты и забурится. Я ему и говорю: что ж ты, говорю, Серега, делаешь, детей бы пожалел, раз на себя да на жену тебе наплевать! Ну, он меня, как водится, послал по матери да и пошел себе. Да только недалеко он ушел. Я, Юра, и не поняла, откуда они взялись – ну, будто из-под земли, ей-богу! Я думала, меня тут же, на месте, кондратий обнимет. Вылетели откуда-то, подскочили – эта, черная, спереди, «луноход» сзади. Загребли родимого, он и сообразить не успел, чего с ним делают. Одному, правда, по уху съездил, фуражка так и покатилась. Что ты! Затолкали в машину и повезли... Чего он опять учудил-то, не знаешь?

– Не знаю, тетя Паша, – сказал Юрий. – Я его в последние дни даже не видел... Тетя Паша, а можно у вас папироску попросить?

– Ты же вроде спортом решил заняться, – сказала тетя Паша, протягивая ему тем не менее аккуратно надорванную пачку.

Юрий с благодарным кивком вытряхнул из пачки папиросу, продул, смял мундштук и сунул «беломорину» в зубы. Сколько он себя помнил, тетя Паша подметала двор и курила «Беломорканал». За последние двадцать лет она как будто совсем не изменилась; впрочем, это, скорее всего только казалось.

Тетя Паша подала ему коробок, Юрий чиркнул спичкой, сломал, достал еще одну, тоже сломал и полез за третьей. Тетя Паша сделала глубокую затяжку, чтобы уголек разгорелся пожарче, и протянула ему тлеющий окурок. Юрий снова кивнул и прикурил от ее папиросы. Тетя Паша была зэчка со стажем – когда-то, еще при Хрущеве, она мотала срок за убийство собственного мужа, который в пьяном виде развлекался, истязая ее и ребенка. Тети-Пашиного сына забрали в детдом и, вернувшись после отсидки, она его так и не нашла.

– Плохо, что черная «Волга», – неожиданно сказала тетя Паша. – Если бы один «воронок» – это бы еще куда ни шло, а раз «Волга» – значит, статья серьезная. Допился, ирод, осиротил-таки детей!

Юрий вернул ей бычок и сделал глубокую, на все легкие, затяжку. Солнце по-прежнему сияло в безоблачном небе, цвела сирень, и свежо зеленела молодая листва на липах, но все это виделось теперь как бы сквозь грязное стекло. От радости бытия, переполнявшей Юрия всего час назад, не осталось и следа? и было решительно непонятно, чему он, собственно, так радовался, проснувшись ни свет ни заря. «Новой жизни захотелось? – подумал он, отчаянно дымя папиросой. – Черта с два! Все по-старому, все как обычно... Ну, ментяра! Такие бабки взял, а когда понял, что ничего не получается, кроме глухого висяка, пошел проторенным путем – загреб безобидного пьянчугу и теперь будет колоть его до победного конца. И ведь расколет, сволочь! А, пропадите вы все пропадом! Ну, и что я теперь, по-вашему, должен делать? Плюнуть на все и напиться? Черт, заманчивая идея...»

Тетя Паша деликатно кашлянула в кулак. Юрий увидел, что она уже докурила и взяла наперевес метлу, но все равно не сразу сообразил, что стоит у нее на дороге и мешает работать.

– Простите, тетя Паша, – сказал он, поспешно отступая в сторону.

– Бог простит, – с неожиданной суровостью ответила дворничиха. – А ты, Юра, научись чужую беду близко к сердцу не брать. Всем не поможешь. Знать, так у него на роду написано. Пил бы поменьше, так ничего бы и не было. А ты в чужие дела не лезь, только хуже сделаешь – и себе хуже, и ему, дураку. Отсидит – тогда, может, поумнеет. А не поумнеет – туда ему и дорога. О себе подумай, жениться тебе пора.

– Спасибо, тетя Паша, – сказал Юрий, – я подумаю. Обязательно подумаю, обещаю.

– Ну подумай, – равнодушно сказала тетя Паша и зашаркала своей метлой, поднимая в воздух облачка золотой от утреннего солнца пыли.

Юрий медленно зашагал к своему подъезду. Папироса у него догорела, а выбросить окурок было некуда – асфальт был чисто выметен, позади шаркала тети-Пашина метла. Юрий рассеянно смял картонный мундштук в кулаке. Ему опять подумалось, что человечество живет как-то не так – вырабатывает горы мусора, загаживая все, к чему ни прикоснется, и проявляет чудеса изобретательности, отравляя себе жизнь. Как будто конечной целью существования рода людского является массовое, тотальное, поголовное самоубийство... Он вдруг позавидовал тете Паше. У нее была простая, конкретная работа с простыми, конкретными, зримыми результатами; она, тетя Паша, каждое утро, невзирая на погоду, выходила со своей метлой во двор, чтобы сделать загаженную планету чуточку чище. «Уйду в дворники», – подумал он, но тут же вспомнил, что такой сюжет уже обыгрывался в каком-то фильме, и окончательно загрустил.

На узком, выложенном корявыми бетонными плитками тротуаре, что тянулся вдоль дома, стояла Людмила Веригина. Халат на ней был распахнут, позволяя видеть мятую ночную рубашку; нечесаные со сна волосы стояли дыбом; на правой щеке розовел оставленный наволочкой рубец. На ногах у нее были потрепанные домашние тапочки, а левая рука сжимала засаленную тесемку, на которой болтался потемневший латунный ключ – надо понимать, от квартиры. Вид у нее был отсутствующий, а взгляд пустой, как будто она спала с открытыми глазами. Когда Юрий приблизился, она даже не повернула головы. У Филатова возникло острое желание тихонько пройти мимо и юркнуть в подъезд, но он взял себя в руки и окликнул Веригину.

– Здравствуйте, Люда, – сказал он.

– Что же это, Юрий Алексеевич? – так и не повернув головы, продолжая смотреть в опустевший проезд между домами невидящим взглядом, тихо спросила Веригина. – Почему? Что мы такого сделали, за что это нам?

– Они что-нибудь сказали? – спросил Юрий.

– А я знаю? Шум под окнами услышала, выглянула, вижу – моего хватают... Пока халат накинула, пока выбежала, они уж уехали. Что же они к нам привязались-то? Бандиты, что ли, в Москве перевелись?

– Не знаю, Люда, – сказал Юрий, – но постараюсь узнать. Обязательно узнаю.

Он понимал, что дает обещание, выполнить которое будет очень нелегко. Но смотреть на Людмилу Веригину и слышать ее изменившийся голос, в котором не осталось и следа от прежней тягучей напевности, было просто невыносимо. До Юрия только теперь дошло, что Людмила впервые в жизни произнесла его отчество правильно, целиком – не Лексеич, а Алексеевич.

– Не трудитесь, Юрий Алексеевич, – сказала Людмила. – Зачем вам в наши неприятности путаться? Так уж, видно, на роду написано.

Она безнадежно махнула рукой с зажатым в ней ключом, повернулась к Юрию спиной и пошла к своему подъезду, шаркая тапочками. На полпути она обо что-то споткнулась, потеряла тапку, не глядя, нашарила его босой ногой и скрылась в подъезде, без стука притворив за собой дверь. Юрий проводил ее глазами, сунул руки в карманы и уныло поплелся домой – перед тем как начинать действовать, нужно было, как минимум, принять душ и выпить кофе.

* * *

Кафе было чистенькое, светлое и уютное, а официантка – молодая, миловидная и приветливая. В общем и целом Юрию здесь нравилось. Даже музыка не раздражала – играла себе тихонечко где-то в глубине помещения, спокойная такая, умиротворяющая музыка без слов. Пахло здесь крепким кофе, ванилью и корицей, под потолком бесшумно вращались деревянные лопасти большого вентилятора, белизна скатертей резала глаз, а за огромным, от пола до потолка, окном с толстыми двойными стеклами беззвучно кипела жизнь московского Центра.

– Ничего не понимаю, – в четвертый, наверное, раз произнес главный редактор еженедельника «Московский полдень» Дмитрий Светлов, задумчиво теребя жидкую каштановую бородку.

– Чего тут не понимать, – возразил Юрий, устав сдерживаться. – Мент поганый, мусор тротуарный. Бабки взял и в кусты. Братва за такие дела его бы по стенке размазала, так что потом легче было бы закрасить, чем соскрести.

– Да нет, – морщась, сказал Светлов, – тут наверняка что-то другое. До сих пор за ним такого не водилось.

– Все когда-нибудь случается в первый раз, – заметил Юрий. – Но учти, если я прав, этот первый раз будет последним. Останешься ты без своего информатора, Димочка, как пить дать останешься.

– Даже братва, на которую ты так часто ссылаешься, знает, что убивать ментов – очень нездоровое занятие.

– Тем не менее убивают их сплошь и рядом, – сказал Юрий. – Да не кривись ты, я его пальцем не трону. Ну разве что рыло начищу, пыль с ушей отряхну, так это ж святое дело! Полежит недельку – оклемается. Я имел в виду, что есть-пить-спать не буду, пока не оставлю его без работы. Я его, черта бритого, на нары упеку вместе с Веригиным.

– Да погоди ты грозиться, – сказал Светлов. – Что ты, ей-богу, как маленький! Сначала разобраться надо, а потом уже это... пыль с ушей...

– Вот сейчас и разберемся, – мрачно пообещал Юрий, кивая в сторону окна.

Светлов повернул голову и увидел остановившийся прямо напротив их столика потрепанный джип.

– Ну вот, – сказал он, – минута в минуту. А ты волновался.

Юрий промолчал. Из джипа вылез его бритоголовый знакомец, запер дверь, подергал ручку и, на ходу засовывая ключ в задний карман джинсов, легкой пружинистой походкой двинулся через тротуар к входу в кафе. Теперь, когда он не сидел за рулем, а двигался, бросая по сторонам быстрые взгляды, Юрию стало ясно, что отряхнуть ему пыль с ушей может оказаться непросто.

– Привет, – сказал бритоголовый, приблизившись к столику. Обращался он к Светлову. – Я вижу, ты не один? А, это вы, – с кислой миной добавил он, сделав вид, что только теперь узнал Юрия. – Черт, Дима, я же просил...

– Присядь, – сказал Светлов, – поговорить надо.

– Я просил, – упрямо продолжал мент, усаживаясь за столик, – больше не использовать меня в качестве затычки для всех дырок подряд. Ты еще помнишь, какой у нас был договор? Я сливаю тебе информацию, и на этом точка. Подставить меня хочешь?

– Не кипятись, – сказал Светлов. – Мне нужна именно информация, и ничего больше.

– Тебе, – подчеркнул мент. – Или, может, ему? – Он дернул подбородком в сторону Юрия. – Что вы на меня так смотрите?

Юрий, откинувшись на спинку стула и покойно сложив на животе руки, разглядывал его с оскорбительным любопытством.

– Любуюсь, – сказал он. – Такой напор, такая агрессия, такое, черт подери, чувство собственного достоинства! Кто бы мог подумать, что все эти качества принадлежат мелкому взяточнику? То есть, виноват, крупному. Да еще такому вдобавок, который кидает своих клиентов. Вы абсолютно правы, что хотите только сливать информацию. Это ваше призвание, ни на что другое вы не годитесь. Начнете обделывать дела покрупнее мелкого стукачества, и вас непременно грохнут.

– Он что, больной? – спросил мент у Светлова, не глядя на Юрия.

– Нет, просто не выспался, – ответил Светлов. – И, кажется, выбросил на ветер довольно крупную сумму в иностранной валюте. Это, знаешь ли, способствует раздражительности.

– Мне кофе, – сказал мент подошедшей официантке. – Двойной, без сахара. Нет, лучше два двойных. Я сегодня тоже не выспался, – пояснил он, обращаясь персонально к Юрию. – Выезжал на происшествие.

– А почему вы решили, что мне это интересно? – спросил Юрий. – Вон, Дмитрию об этом расскажите, он вам будет благодарен.

– Посмотрите на него, – адресуясь к невидимой аудитории, благодушно произнес мент. – С ним хотят поделиться строго конфиденциальной информацией, а он носом вертит! Видали вы такое?

– Плевать я хотел на вашу информацию, – грубо ответил Юрий. – Меня интересует только одно: какого черта вы опять сцапали Веригина? Что, в деле Артюхова нет других подозреваемых? Так ищите, черт бы вас побрал! Или вы хотите, чтобы я – их вам нашел?

Мент пожевал губами, снял свои темные очки и посмотрел на Юрия с непонятным тому выражением снисходительной жалости. Глаза у него были бледно-серые, прозрачные, как два стеклянных шарика.

– Ничего-то вы не знаете, – сказал он, – а туда же подозреваемых искать... Я навел о вас справки, Филатов. Вы очень интересный тип. К вам не мешало бы присмотреться повнимательнее.

– Были уже такие, – сказал Юрий, – желающие присмотреться. Теперь большинство из них смотрит в крышку гроба.

– Ничего, – продолжая сверлить его своим бледно-серым прозрачным взглядом, медленно проговорил мент, – я не из пугливых. Все под богом ходим, это вы правильно заметили...

– Эй, эй! – забеспокоился Светлов. – Брек! Вы что, обалдели оба?

Ему никто не ответил. Тут, к его огромному облегчению, подошла официантка с заказанным кофе, и атмосфера автоматически разрядилась. Мент понюхал кофе, одобрительно кивнул и, зажмурившись от удовольствия, сделал первый глоток.

– Хорошо! – объявил он. – А то на дежурстве насосешься этой растворимой дряни, к утру уже тошнить начинает. Так вот, Юрий Алексеевич, повторяю, ничего-то вы не знаете. И я вам не открою никакого секрета, потому что уже сегодня к вечеру это будет везде – во всех газетах, во всех выпусках новостей.

– Что? – спросил Юрий, предчувствуя недоброе.

Мент не торопился с ответом. Он снова поднес к губам чашку, смакуя, сделал несколько глотков, промокнул губы салфеткой и не спеша, со вкусом закурил. Сигареты у него были хорошие, дорогие.

– Если вы случайно не в курсе, – сказал он наконец, меня зовут Василий Иванович. Не Чапаев, нет, Одинцов моя фамилия. Майор Одинцов, убойный отдел главка. Это я за тем говорю, чтобы вам со мной было легче общаться. А еще затем, Юрий Алексеевич, чтобы вы поняли: я ерундой не занимаюсь и сюда явился вовсе не за очередным подношением, как вы, может быть, решили, а исключительно из уважения к господину Светлову, перед которым нахожусь в неоплатном долгу.

– Ну-ну, – смущаясь, сказал Димочка.

– Не «ну-ну», а так точно, – строго ответил Одинцов. – Вообще, чтоб вы знали, делом вашего Веригина занимаюсь не я, и мне из тех денег, что вы передали, не перепала ни цента. Это к вопросу о взятках, Юрий Алексеевич.

Это существенно меняло дело, да и держался мент с неожиданным достоинством. Юрий почувствовал себя смущенным и сбитым с толку и для восстановления душевного равновесия решил, пока ситуация не прояснится, считать, что чертов ментяра все врет.

– Скажу вам прямо, – продолжал Одинцов, – Веригину вашему крупно не повезло. Попал он как кур во щи, и я, честно говоря, не вижу, как вы сможете ему помочь. Разве что и впрямь найдете настоящего убийцу, в чем я, признаться, сильно сомневаюсь – не такие, знаете ли, искали... Ясно, что Веригиным вашим затыкают огромную дыру в следствии, и ясно также, что это кому-то очень нужно. Кого-то это вполне устраивает, лишь бы лишнего шума не было. Вы вот спросили насчет подозреваемых – мол, неужто их нет? Да сколько угодно! Артюхов был человеком богатым, известным и вдобавок не совсем чистым на руку, так что причины желать ему смерти имелись у многих. Но если бы дело ограничивалось одним только Артюховым! Сегодня ночью, Юрий Алексеевич, у себя на квартире был убит давний знакомый и партнер Артюхова банкир Шполянский. Убит с особой жестокостью – расстрелян из крупнокалиберного пистолета вместе с женой, домработницей, двумя охранниками и... – Он сделал паузу, но было видно, что пауза эта сделана не для придания сообщению драматического эффекта, а просто потому, что у Одинцова не поворачивался язык произнести то, что он собирался сказать. Юрий мысленно записал эту заминку ему в актив, хотя особой нежности к менту по-прежнему не испытывал. – И четырьмя детьми, – закончил Одинцов. – Двое своих, и еще двое пришли в гости, мультики посмотреть. Итого девять трупов за одну ночь, можно сказать, в одной квартире. Урожайная ночка, правда?

– А что это меняет? – упрямо спросил Юрий, стараясь не показать, что ошеломлен внезапно свалившимся на голову известием. – Крупнокалиберный пистолет... Это у Веригина, что ли? Да у него лишней пары трусов нет!

– Откуда вы знаете, что у него есть, а чего нет? – возразил Одинцов. – И потом, кого это волнует? Подбросить ему ствол и подтасовать результаты баллистической экспертизы – дело техники. Плевое дело, поверьте, даже для меня. А тут, как я понимаю, задействованы гораздо более крупные фигуры, чем я. Поймите, нераскрытое заказное убийство никому не нужно. Тем более такое странное.

– Странное?

– А что, разве нет? Где вы видели киллера, который валил бы всех подряд, без разбора, кто под руку подвернется? Это либо какой-то мститель, либо маньяк. То есть это наверняка мститель, на местах обоих преступлений были оставлены надписи идентичного содержания. «До седьмого колена» – вот так и не иначе, на меньшее он не согласен...

– Послушайте, майор, – перебил его Юрий. – Вам не кажется, что все, что вы нам тут рассказываете, свидетельствует в пользу Веригина? Пистолета у него нет и никогда не было, со Шполянским и Артюховым он никак не связан и причин для мести не имел... С таким же успехом можно было взять любого прохожего и повесить все эти трупы на него.

– Не спорю, – согласился Одинцов. – Вы никак не поймете, что я не пытаюсь вам что-то доказать, в чем-то вас убедить. Я вас просто информирую, поскольку на большее, как вы верно подметили, не способен. По крайней мере, в этом дрянном деле. Господи, какое счастье, что не я его веду! Это же такая поганка, что... Словом, у меня такое ощущение, что те, кто сейчас колет вашего Веригина, идут по самому краешку. Один неверный шаг, и все, крышка – прощайте, погоны, прощай, свобода... И тем, кто их на это толкает, так же плевать на них, как и на этого Веригина. А Веригин – просто очень удобный клиент. Вещи Артюховых при нем обнаружили? Было такое дело! Причем он так и не сумел объяснить, где их взял. А в бумажнике Артюхова, между прочим, была визитка Шполянского. Чем не версия? Может, этот ваш Веригин – маньяк, который действует исключительно в пьяном виде? Насосется до полной отключки и пошел куролесить...

– Находясь в отключке, убрать двоих охранников?

– А что? Какая там охрана, видимость одна... У них даже оружия не было! Показал им шпалер, и они твои... Не спорю, конечно, от этой версии за версту разит пьяным бредом, но ведь и ситуация бредовая! Девять трупов за один раз... Да столько жертв не каждый теракт приносит!

– М-да, – сказал Светлов. – А ведь это пожизненное. И ты, Вася, об этом так спокойно говоришь?

– Я свое уже отбеспокоился, – довольно резко ответил Одинцов. – Укатали Сивку крутые горки... И потом, там, где ничего не могу, – ничего не хочу. Умный народ были эти древние римляне! Оттого, наверное, их варвары шапками и закидали. Слушайте, Филатов, этот Веригин – он вам кто? Друг? Родственник?

– Просто сосед, – угрюмо ответил Юрий и залпом допил кофе. – Посоветовать что-нибудь вы мне можете?

– С удовольствием, – сказал Одинцов. – Отправляйтесь домой и постарайтесь поскорее забыть об этой истории. Это лучший совет, который я могу вам дать.

– Ну, Вася, – огорченно сказал Светлов.

– Что – Вася? Я уже почти сорок лет Вася!

– Хотелось бы услышать что-то более конструктивное, – сдержанно сказал Юрий. – Я понимаю, что для вас Веригин – это всего-навсего фамилия в материалах уголовного дела. А для меня он живой человек, сосед. Я с его женой каждый день во дворе сталкиваюсь.

– Вы один, что ли, с ней сталкиваетесь? Странный, доложу я вам, у вас двор в таком случае!

– Просто я, наверное, единственный, кто может помочь, – сказал Юрий.

– А с чего вы взяли, что можете? Денег куры не клюют?

– Да не сказал бы...

– Тем более! Хотя, даже если бы и не клевали, толку с этого... Вы хоть знаете, что этот ваш Веригин уже подписал признание?

– Что?!

– Да-да, представьте себе. Отстаньте, говорит, от меня, я, говорит, спать хочу. Где тут у вас расписаться надо? И – р-раз! Подписал в лучшем виде. Мне следователь хвастался в курилке, как он ловко это дело закрыл.

– Вот кретин, – тихо сказал Юрий. – Он хотя бы понимает, в чем его обвиняют?

Одинцов пожал плечами.

– Такие, как он, быстро ломаются, – сообщил он. – Это они только с виду крепкие да горластые, а нажмешь на такого чуток, он и поплыл... Ну, знаете ведь: от сумы да от тюрьмы... Рабская психология.

– Какое государство, такая и психология, – отрезал Юрий. – Ну, хоть какие-то концы в этом деле есть?

– Концов сколько угодно, – сказал Одинцов, – только все они ни к чему не привязаны и тянуть за них никто не собирается. Кому это надо – тянуть, когда подписанная по всей форме явка с повинной в сейфе лежит? Только не надо, – поспешно добавил он, заметив, что Юрий открыл рот, – не надо толковать мне об алиби, доказательствах, следственных экспериментах и прочих неаппетитных вещах. Дайте хотя бы кофе спокойно выпить. – Он взял со стола вторую чашку кофе, пригубил и поморщился. – Ну вот, остыло все... Девушка! Еще двойной кофе, если можно! Так вот, – продолжал он, с видимым удовольствием провожая взглядом официантку, – в этом деле есть некоторые моменты, на которые никто не обращает внимания. Я бы сказал, старательно не обращает... Поделиться? Настроение у меня сегодня такое... разговорчивое.

Юрий посмотрел на него с сомнением. Вряд ли дело было в настроении; вероятнее всего, Одинцова заставляла говорить уязвленная гордость охотничьего пса, которому хозяин дал по ушам и не пустил по свежему, горячему следу, а заставил довольствоваться пустой овсянкой. К тому же Юрию начинало казаться, что крутые горки укатали этого Сивку не так основательно, как он сам об этом заявлял, и что судьба Веригина ему не так уж безразлична.

– Ну, поделитесь, – сказал он. – Может, коньячку, чтобы делиться было легче?

– Я и так скажу все, что считаю нужным, – обиделся Одинцов, – спаивать меня не обязательно. Хотя от рюмочки, пожалуй, не откажусь.

Юрий заказал коньяк, который принесли вместе с кофе для Одинцова. Майор сразу же выпил рюмку, помотал головой и стал рассказывать, прихлебывая горячий кофе.

– Мне удалось одним глазком заглянуть в дело. Так вот, там действительно есть кое-что интересное. Восемь лет назад оба убитых – и Артюхов, и Шполянский – проходили свидетелями по делу некоего Андрея Тучкова, по прозвищу, сами понимаете, Туча, который не поделил чего-то с братвой и устроил пальбу возле ресторана «Старый салун» – был тогда такой шалман в стиле кантри... И надо ж такому случиться, чтобы под пулю угодил агент ФСБ! Короче, этот Тучков получил по полной программе, хотя кое-кто подозревал, что тут все не так просто, что пошел он паровозом, один за всех. Пятеро их там было – Артюхов, Шполянский, Тучков и еще двое из их компании. Так вот, Тучков откинулся в апреле этого года – скостили ему два года за примерное поведение. Откинулся и пропал...

– Ага, – глубокомысленно сказал Светлов, покачивая в рюмке коньяк.

– А вот и не угадал, – возразил Одинцов. – Пропал он ненадолго, а вскорости обнаружился в каком-то люке – не то канализационном, не то теплосетей... Мертвый, естественно. Двадцать восемь ножевых, понял? Головы при нем не было, кистей рук тоже, зато в кармане обнаружилась справка об освобождении на его имя.

– Подстава, – предположил Светлов.

– В том-то и дело, что нет! Эти его приятели, которые ему сесть помогли, узнали о его смерти из газет и едва ли не в тот же день всей кодлой завалились в морг, на опознание. Заметь, люди они солидные, денежные, с положением в обществе и тем не менее бросили все дела и помчались в морг смотреть на какого-то дохлого зэка. Наводит на размышления, правда?

– Да, – сказал Юрий, – похоже, что сидел он действительно за всех, причем не по собственной воле. И они, надо полагать, побаивались его возвращения.

– Похоже на то, – согласился Одинцов. – Красивая получается версия, правда? Тут тебе и месть, и полоумный маньяк... Он ведь ученым был, математиком, подавал большие надежды, а тут на тебе, восемь лет строгача! Вполне мог свихнуться и захотеть свести счеты. Но, как я уже сказал, никакой подставы не было. Все четверо опознали в убитом своего знакомого Тучкова, так что эта версия не выдерживает критики.

– Похоже, кто-то имеет здоровенный зуб на всю компанию, – задумчиво проговорил Юрий.

– Может быть, та братва, с которой они тогда сцепились возле «Салуна»? – предположил Дмитрий.

– Братва не стала бы ждать восемь лет, – возразил Одинцов. – Тучкова завалили бы на зоне, да и с остальными не стали бы тянуть. И потом, за восемь лет от той братвы и духу не осталось. Как говорится, иных уж нет, а те далече...

– Так, – решительно сказал Юрий. – Это уже, по крайней мере, что-то. Я так понял, майор, что ты этим заниматься не намерен?

– Лучше сразу застрелиться, – быстро ответил Одинцов. – Ты пойми, чудак, я же человек государственный, мне инициативу проявлять по штатному расписанию не положено. Сказано – сделано, а не сказано – сиди и сопи в две дырки, пока тебе эти дырки цементом не законопатили. Вообще, если кто-то пронюхает, о чем мы с вами тут толкуем...

Юрий досадливо отмахнулся.

– Фамилии двоих оставшихся в живых членов этой компании ты мне дашь? – спросил он. – Учти, не дашь – я сам узнаю.

– Почему не дам? Дам, – сказал майор. – А то, пока ты будешь узнавать, вся эта история быльем порастет, а от Веригина твоего в зоне рожки да ножки останутся. Разобьет себе башку об стенку, и весь разговор. С пожизненного, браток, самые отъявленные душегубы президенту слезные письма пишут: пристрели ты нас, господин президент, Христа ради, сил наших нет такую жизнь терпеть... А он и рад бы, да не может, права такого не имеет.

– Ох, и юмор у тебя, Вася, – укоризненно сказал Светлов.

– Какой юмор? Где? – удивился Одинцов и даже заглянул под стол. – Нету... Куда побежал, ты не видел?

– Кто? – спросил Светлов.

– Да юмор же... По мне, так никаким юмором здесь даже и не пахнет. Короче. – Он придвинул к себе салфетку, вынул из кармана шариковую ручку и принялся что-то быстро писать. – Вот их имена, адреса узнаете сами. Кудиев в их компании был кем-то вроде начальника охраны, а вообще-то – мелкий бандит, поднялся на ворованных тачках и, сдается мне, водит компанию с Кексом, а Кекс это, ребята, такая сволочь... Медведев работал в банке со Шполянским, его правая рука, левая нога и вообще все на свете. Эх, знал бы я, когда на юрфак поступал, чем придется заниматься, пошел бы лучше в агрономы! Овощи – они тихие, законопослушные... Все, пока!

Он толкнул к Юрию исписанную салфетку, допил кофе, встал и покинул кафе, даже не подумав расплатиться. Юрий и Светлов, сидя за столом, наблюдали, как он садится в машину. Потом джип завелся и уехал, а еще через две минуты приветливая молодая официантка принесла счет. Юрий посмотрел на сумму и сразу понял, в чем кроется причина ее приветливости, – цены здесь были безбожные.

Глава 8

– Об Андрее ничего не слышно? – спросила Маша Медведева.

Она стояла перед зеркалом, расчесывая свои короткие волосы. Медведев посмотрел на ее стройную спину, перевел взгляд на зеркало и встретился с испытующим, каким-то темным Машиным взглядом. Маша сразу отвела глаза, но этот случайно замеченный взгляд Медведеву не понравился. «Помнит, – подумал он. – Надо же, восемь лет прошло, а она помнит! А еще говорят – память девичья... Нет, нельзя ей ничего говорить. Или сказать? Умер, мол, твой Туча, зарезали его бомжи по пьянке... Нет, нельзя, расстроится. Да и вранье это, от первого до последнего слова вранье. Он и не думал умирать, уж я – то знаю!»

– Нет, – сказал он, – ничего не слышно. А почему ты спрашиваешь? Ему ведь еще два года сидеть.

– Его выпустили, – спокойно сказала Маша, положила щетку на туалетный столик и повернулась к мужу лицом. – Я написала в колонию, хотела узнать, как он, жив ли, и мне ответили, что его выпустили условно-досрочно. За примерное поведение.

– Что ты говоришь?! – притворно изумился Косолапый. – Когда?

– Еще в начале апреля. Странно, что он до сих пор у нас не появился, правда?

– Действительно странно, – изобразив на лице глубокую задумчивость, протянул Медведев. – Может, стесняется?

– Или не хочет нас видеть.

Косолапый снова посмотрел на жену. Лицо у нее было спокойное, но это еще ни о чем не говорило: Маша отлично владела собой и умела скрывать свои чувства.

– Не понимаю, – медленно, старательно подбирая слова, сказал Медведев, – почему ты заговорила об этом именно сейчас. Не понимаю, почему ты вообще об этом заговорила. Что было – быльем поросло...

– Да, это очень удобно, – кивнула Маша. – Я вижу, вы все очень старались забыть о его существовании. Вам и без него хорошо, правда?

– Ну, зачем ты так?

Медведев встал, обнял ее за плечи, но Маша сердито вырвалась и отошла от него метра на три, как чужая.

– Знаешь, о чем я подумала, когда узнала, что Андрей уже почти два месяца на свободе?

– Ага, – сказал Медведев, – знаю. Ты решила убежать от меня к нему и жить с ним в шалаше.

Говоря это, он улыбался, хотя улыбка давалась ему нелегко. Уже начав говорить, Косолапый сообразил, что несет что-то не то – не столько шутит, сколько высказывает вслух свои тайные опасения, – но закрывать рот было поздно.

Марина не приняла шутки. Глаза у нее потемнели и сузились.

– Нет, – сказала она, играя золотой цепочкой на шее, – я думала о другом. Я подумала, уж не Андрей ли убил Далласа.

– Господи, что ты несешь! – воскликнул Медведев. – Кто, Туча? Убил?

– Понимаю, в это трудно поверить, – согласилась Маша. – Днем я сама в это не верю. Но по ночам... По ночам, когда лежишь в кровати и ждешь скрипа половиц в соседней комнате... В общем, ночью это не кажется смешным.

– Э, подруга дней моих суровых, – протянул Косолапый, – я вижу, кое-кому пора на курорт. Поближе к солнышку, подальше от проблем... А?

– Спрятать меня хочешь? Не надо, я не боюсь. В конце концов, у него есть веские причины для того, чтобы... Ну, чтобы желать мне смерти.

– Что?! – на этот раз возмущение Медведева было непритворным. – Что ты такое говоришь? Что ты забрала себе в голову? Желать тебе смерти? За что? За то, что заживо себя не похоронила? Да если бы за это убивали, у нас в стране сейчас проживало бы человек сто, от силы тысяча!

– Откуда ты знаешь, за что убивают, а за что нет? Это твой Кудиев тебе объяснил?

– Ну-ну, – добродушно пробасил Медведев, – зачем ты так? За что ты так не любишь Кастета?

– За все, – непримиримо ответила Маша. – Можно подумать, ты его любишь.

– Ну, друг детства как-никак...

– Как Андрей? Как Туча?

Косолапый уставился на жену тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом. Он любил Марину, прощал ей слабости и потакал ее капризам, но это было уже чересчур. Что же она, нарочно, что ли, поставила перед собой цель именно сегодня во что бы то ни стало довести его до белого каления? Как будто без нее мало геморроя...

Маша спокойно выдержала его взгляд, разве что подбородок у нее слегка вздернулся в ожидании скандала. На этот раз скандала не последовало – Косолапый решил слегка ее разочаровать.

– Я не намерен это обсуждать, – сказал он спокойным, ровным голосом. – Тем более в таком тоне.

– Не намерен так не намерен, – неожиданно легко согласилась Маша. – Ты, я вижу, на работу сегодня не собираешься?

– Вообще-то, я сегодня взял себе выходной, – сказал Косолапый. – Шпала не возражал, в банке сейчас тишина и спокойствие. Во второй половине дня, наверное, подъеду туда на полчасика, надо подписать пару срочных бумажек.

– А Шпала?

– Что – Шпала?

– Шпала не может подписать твои бумажки сам? Он же президент!

Косолапый вздохнул. Впрочем, этот вздох был наполовину притворным. Он был рад перемене темы, да и услышать, что жене его не хватает, было, как ни крути, приятно.

– Шпала – главная ось, – терпеливо сказал он, вокруг которой крутятся главные события, главные решения... А я – ось второстепенная, хотя и немаловажная. Если все, что крутится вокруг меня, свалить на Шпалу, он может не выдержать, сломаться. Дзынь, бряк – и нет его, спился или деньги из банка умыкнул...

– А он может?

– Деньги умыкнуть? А где ты видела банкира, который отказался бы от лишних денег?

– А я думала, главное качество для банкира – честность...

Косолапый рассмеялся. В самом деле, это было забавно – Шполянский и честность!

– Наивная ты у меня все-таки, Марина Сергеевна, – сказал он. – Нам с тобой скоро по сорок, пора бы уже перестать видеть мир в черно-белой гамме: хороший – плохой, добрый – злой, честный – нечестный... Это очень упрощенный подход, понимаешь?

– Понимаю. А Кастет, он какой – черный, белый или лиловый в золотую крапинку?

– Кастет? – Медведев на минуту задумался. – Он, знаешь, такой, как бы тебе сказать... Сероватый, что ли.

– Угу. А...

Она не договорила. За воротами послышался нарастающий шум мотора, завизжали покрышки, и вдруг раздался ужасающий грохот и треск. Медведевы бросились к окну. Маша, которая стояла ближе, добежала первой.

– Пожалуйста, – сказала она неприятным голосом, – легок на помине. Что это с ним?

Косолапый выглянул в окно через ее плечо, и у него отвисла челюсть. Новенькие ворота в окружавшем его загородный дом заборе были разнесены в щепки. Из-под их обломков выглядывал полупогребенный в груде расщепленного, расколотого, переломанного дерева серебристый «Лексус» Кастета. На его заднем крыле красовалась огромная безобразная вмятина; что стало с передней частью машины после столкновения, Косолапый боялся даже представить.

К месту происшествия уже бежали охранники. Один из них был при полном параде, а другой – голый по пояс, в закатанных до колена джинсах и пляжных шлепанцах на босу ногу, которые он все время терял на бегу. Тот, что был в пиджаке, потянулся было за пистолетом, но, узнав, по всей видимости, машину, оставил свое смертоубийственное намерение.

Вдвоем они подняли тяжелую, норовящую рассыпаться у них в руках створку ворот, и из-под нее, шатаясь, выбрался Кастет. Он сделал два неверных, заплетающихся шага, оттолкнул охранника, который пытался ему помочь, и упал на четвереньки.

Поначалу Косолапый решил, что Кудиев пострадал при столкновении. Он открыл окно, намереваясь крикнуть охранникам, чтобы несли раненого в дом, и в ту же минуту его слуха коснулся поток пьяной брани, которой Кастет, по-прежнему стоявший на четвереньках, щедро поливал неуверенно топтавшихся рядом охранников, некстати оказавшиеся запертыми ворота, свою машину, которая, как выяснилось, не умеет ходить сквозь стены, Косолапого, который отгородился от мира кирпичным забором, а заодно и все остальное человечество.

– Виталий! – перекрывая этот шум, крикнул Медведев. – Берите его и тащите к гаражу, я сейчас спущусь! Уведи куда-нибудь Леру, – сказал он, поворачиваясь к жене. – Телевизор ей включи, займи ее чем-нибудь... да хоть на пианино поиграйте, что ли, только погромче!

– А может, это его лучше увести? – с иронией спросила Марина, кивая в сторону окна. – А еще лучше – просто вышвырнуть за ворота и дать хорошего пинка. Пьяная скотина!

– Перестань, – морщась, сказал Медведев и закрыл окно. – Ты же видишь, он невменяем.

– И притом с утра.

– Вот именно. Вообще-то, за ним такого раньше не водилось. Случилось, наверное, что-нибудь. Займи ребенка, я сейчас все выясню.

– Боюсь, раньше завтрашнего утра ты у него ничего не выяснишь, – с сомнением сказала Марина, уже стоя в дверях.

– Выясню, – пообещал Косолапый таким тоном, каким обещают свернуть кому-нибудь шею.

Он спустился на первый этаж, вышел во двор и, обогнув дом, оказался на бетонированной площадке перед гаражом. Оба охранника уже были здесь, держа с двух сторон под мышки пьяного Кастета. Кастет ругался черными словами, пытался вырываться, бодался и даже, кажется, кусался. Он был абсолютно невменяем, а выглядел так, словно им трое суток мыли полы в ночлежке для бомжей.

– А-а-а, Косолапый! – увидев Медведева, пьяно заорал он. Язык у него не просто заплетался, а едва ли не завязывался в узлы. – Здравствуй и – ик! – прощай... Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад на-ступа-а-ает... И никто не узнает, где могилка моя, – неожиданно закончил он.

– Отпустите его, – негромко приказал Косолапый, и Кастета отпустили. – Виталий, подай шланг.

Полуголый охранник протянул ему черный резиновый шланг для мойки машин с металлическим набалдашником, на котором помещалась ручка запорного устройства.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Косолапый. – Оба свободны. Займитесь воротами. Разгребите, что он там наворочал, отгоните машину – в общем, наведите порядок.

Охранники ушли, оглядываясь через плечо. Косолапый подумал, что картинка и впрямь хороша: шатающийся, расхлюстанный Кастет на фоне кирпичной стены и он, Михаил Медведев, с черным шлангом наперевес, как с автоматом.

Сходная ассоциация, по всей видимости, возникла и у Кастета, потому что он вдруг рванул у себя на груди рубашку и пьяно промычал:

– Ну, чего ждешь, эсэсовец? Стр-р-реляй, фашистская морда!

Косолапый вздохнул и повернул рычаг запорного устройства. Тугая струя ледяной воды ударила Кастета в грудь, опрокинула и перевернула на бок.

– Тону-у-у! – дурным голосом заверещал Кастет. – В кормовом отсеке пробоина, свистать всех наверх! Там за тум-манами, в задницу пьяными...

Косолапый поморщился и заткнул ему рот струей воды. Кастет захлебнулся, закашлялся, зафыркал, отплевываясь; Медведев методично хлестал его тугой водяной плеткой, стараясь не пропустить ни сантиметра тела. Преодолевая напор струи, Кастет поднялся на четвереньки и подобрал под себя одну ногу, как спринтер на старте. Косолапый решил, что он начинает трезветь, и закрыл воду.

– Хватит?

– Ты, сука, я тебя сейчас убью за это! – зарычал Кастет. Глаза у него были совершенно бессмысленные, как у вареного судака.

Вскочив на ноги, он бросился на Косолапого и успел пробежать три или четыре шага, прежде чем тот снова включил воду.

– Ух, блин! – выдохнул Кастет, с размаху садясь на бетон. – Эй, банщик, горячую давай! Я тебя, сволочь, насквозь вижу!

У Медведева возникло труднопреодолимое желание снова направить струю ему в рот и держать так, пока этот подонок и впрямь не захлебнется, но ему удалось совладать с раздражением.

Экзекуция длилась минут двадцать пять. К концу ее Кастет перестал материться, оставил попытки подняться на ноги, сел у стены, уперся локтями в колени, накрыл руками голову и начал истерически хохотать. Медведев вылил на него еще литров сто воды, а потом понял, что так ничего не добьется, и закрыл кран.

На темном от воды бетоне блестели лужи, стена гаража тоже потемнела почти до самой крыши. Кастет сидел в луже, накрыв голову ладонями, и продолжал смеяться. Плечи его тряслись от хохота, с одежды обильно текло. Медведев бросил шланг, позвал охранника и велел принести стакан питьевой воды и нашатырь.

Он капнул из темного флакона в стакан, вода помутнела.

– Выпей, – сказал он Кастету, протягивая ему стакан.

Кастет посмотрел на стакан из-под упертых в колени локтей и снова зашелся хохотом.

– Вы-пей, – с трудом простонал он сквозь смех. – Спасибо, родной... спас... умирающего от жажды!

– Пей, дурак, – спокойно сказал Косолапый, – и пошли в дом, пока воспаление легких не схватил.

– Да хоть рак, – всхлипывая от смеха, сказал Кастет. – Мне нынче все равно. Последний разочек гуляю, понял?

Стакан он тем не менее взял и выпил почти до дна. Его страшно перекосило, он сморщился и часто задышал открытым ртом.

– Ух ты! – сказал он басом, когда к нему вернулся дар речи, и помотал головой. – Вот это отрава. Но ты прав, мозги прочищает отменно. А жаль... Слушай, что случилось, почему я мокрый? Я что, тонул?

– Вроде того, – сказал Косолапый, помогая ему встать. – Откуда ты такой красивый?

– А я знаю? – уныло ответил Кастет. – Гулял, наверное. Да, я же к тебе по делу ехал, а потом решил, что так, на сухую, об этом не расскажешь, заехал в кабак...

Его передернуло. Косолапый заботливо склонился над ним, заглянул в лицо и отпрянул, наткнувшись на взгляд расширенных, белых от ужаса глаз.

– О чем ты собирался рассказать? – спросил он. – Когда это было? Вчера вечером... Или уже позавчера? Какое сегодня число?

Косолапый сказал ему, какое сегодня число.

– Значит, вчера, – немного спокойнее сказал Кастет. – Слушай, ведь уже, наверное, часов десять...

– Половина двенадцатого, – уточнил Косолапый.

– И ты до сих пор ни хрена не знаешь?! – Кастета затрясло. – Блин! Блинище! Вот что, скажи своим вертухаям, чтобы держали шпалеры наготове и мочили каждого, кто попытается войти во двор.

– Спокойнее, – сказал Косолапый. – Пойдем в дом, переоденешься в сухое и все расскажешь по порядку...

Кастет с неожиданной силой оттолкнул его руку, покачнулся, но устоял на ногах.

– В морге меня переоденут, – сказал он. – И тебя тоже, если не заткнешься и не будешь меня слушать.

– Да буду я тебя слушать! – начиная злиться, резко сказал Косолапый. – Но неужто дело такое спешное, что не подождет пару минут, пока ты переоденешься? За тобой гонятся, что ли?

Кастет увял, обмяк и растерянно пожал плечами.

– А хрен его знает, – сказал он. – Нет, наверное... Черт, холодно! Ладно, пошли, дай мне что-нибудь сухое со своего барского плеча... Чего суетиться-то, в самом деле? От судьбы все равно не уйдешь...

Косолапый поморщился, услышав это заявление, но промолчал и, взяв Кастета за плечо, повел его в дом. Они вошли с черного хода; подумав всего пару секунд, Медведев направился не налево, в жилые комнаты, а направо, к сауне. Здесь он включил отопление, вынул из шкафчика свежее полотенце, положил его на скамью и сказал Кастету:

– Раздевайся. Поговорим здесь. Заодно и тряпки свои просушишь, камикадзе.

– Почему камикадзе? – лязгая зубами, спросил Кастет. Похоже, он ничего не помнил про ворота.

Медведев не ответил. Он сходил к себе в спальню, взял чистое белье, носки, спортивный костюм, по дороге прихватил из бара бутылку виски и вернулся в сауну. Голый Кастет сидел на полке, обхватив себя руками, и продолжал лязгать зубами. Он был синий, как покойник, и его заметно трясло, хотя температура в сауне уже поднялась градусов до сорока пяти.

– О, вискарь! – обрадовался Кастет, увидев бутылку, отобрал ее у Медведева и сразу же присосался к горлышку, как изголодавшийся клоп.

– Аккуратнее, – сказал Медведев и не без труда выдрал бутылку из цепких пальцев Кудиева. – Здесь жарко, тебя опять развезет.

– Что и требуется доказать, – быстро ответил Кастет. Его передернуло, но выглядел он уже получше, чем минуту назад. – Погоди, Косолапый, сейчас я тебе новость расскажу, и ты тоже захочешь напиться.

– Это ты из-за своей новости так нажрался?

– Ну, а то... Честно говоря, я расстроился, когда очухался и увидел тебя. Я-то надеялся, что протрезвею уже на том свете...

– Да что случилось? Ты можешь перестать нагонять жуть и сказать, в чем дело?

– Торопишься? Сейчас я тебе все скажу, братан, и ты сразу же об этом пожалеешь. А ну, дай глотнуть!

Медведев с большой неохотой протянул ему бутылку. Кастет схватил ее, сделал три жадных глотка из горлышка и начал рассказывать.

* * *

Они сидели в кабинете Медведева, один за другим разрабатывая и тут же отвергая хитроумные планы защиты и нападения. Косолапому уже трижды звонили из банка. Там уже знали о смерти Шполянского, и, хотя подробности были неизвестны, в офисе царила тихая паника. Нужно было ехать в город и принимать дела, но Косолапый не торопился: сначала он хотел закончить разговор с Кастетом и все-таки выработать хоть какую-то линию поведения, которая вела бы к финалу более оптимистичному, чем тот, что маячил впереди.

– И слинять нельзя, – в десятый, наверное, раз уныло повторил Кастет. – Кексу очень не понравится, если мы сейчас куда-то сквозанем.

– Линять нельзя, – устало согласился Медведев. – Но и оставаться тоже нельзя! Думаю, уже сегодня Кекс на нас выйдет и начнет требовать назад свои бабки. А где я их возьму? Они в деле – все до последнего цента.

– В деле! – с горечью передразнил Кастет. – В деле, которого больше нет... Может, ты забыл, что бабки были вложены в последний проект Далласа? С кого мы их теперь получим? С этих его певичек? Так у них, овечек, лишней смены белья, наверное, нету. А, все равно это пустые терки. Сейчас поеду к Кексу и скажу: плакали, мол, твои денежки. Давай, скажу, стреляй, волчара, не стесняйся!

– Да погоди ты, – с досадой остановил его Медведев. – Должен же быть какой-то выход!

– Вот ты его и ищи, – быстро сказал Кастет, и в его голосе Косолапому почудилась надежда. – Ты у нас финансовый гений, второй человек в банке после Шпалы. Тебе и карты в руки!

– Да я – то найду, можешь не сомневаться, – задумчиво сказал Медведев. – Только для этого время нужно. А время, Костик, только ты можешь выиграть. Это уже по твоей части. Поговори с Кексом, убеди его, что все в порядке, выторгуй хотя бы пару недель... И найди, наконец, этого ублюдка! До каких пор этот псих-одиночка будет путаться у нас под ногами? Все дело развалил, и какое дело!

– Дело, которое может развалить один придурок, это не дело, а дерьмо на палочке, – сказал Кастет. – Я вам это с самого начала говорил, а вы уперлись, как бараны. Как будто у каждого из нас по девять жизней...

– Надо же, какой ты теперь умный, – язвительно проговорил Медведев. – Небось, когда долю свою подсчитывал, тоже ручонки потирал! А теперь в кусты?

– Да какие кусты! – безнадежно отмахнулся Кастет. – Я бы и рад, да нет на свете таких кустов, в которых мы с тобой могли бы спрятаться. Уроды чертовы, миллионами им поворочать захотелось... Слушай, какого хрена мы Тучу у ворот зоны не встретили? Шлепнули бы его на месте, и ничего бы этого не было.

– Сделанного не вернешь, – с мрачной задумчивостью произнес Медведев. – И вообще, старик, мне все больше кажется, что кто-то его встретил. Кто-то им прикрывается, понимаешь? Не помогает ему, как ты мне тут все уши прожужжал, а вот именно прикрывается, стрелки на него переводит. А сам тихонечко под нас копает, к деньгам нашим подбирается...

– Хорошая мысль! – саркастически похвалил Кастет. – Если ее развить, получится, что это кто-то из нас – либо я, либо ты.

Косолапый невесело хмыкнул, пригубил виски и затянулся сигаретой.

– Да, – сказал он, – это верно. Хорошая вещь – логика! Только не всегда помогает. Я знаю, что это не я, и сомневаюсь, чтобы это было твоих рук дело. Не обижайся, Кастет, но все-таки для тебя это чересчур сложно. Убрать нас – не фокус, а вот дальше что ты станешь делать? Номера счетов тебе неизвестны, пароли тоже, да и вообще ты в этом деле, извини, полный валенок. Так что это скорее всего не ты.

– Вот спасибо! – язвительно поблагодарил Кастет. – А то я уже сомневаться начал: а вдруг я? Типа во сне, как лунатик... А почему, собственно, не ты?

– Потому что не я, – спокойно ответил Косолапый. – Тебе этого мало? Ну, прости, других аргументов в свою защиту у меня нет. Если не веришь... ну, я тогда даже не знаю.

– Зато я знаю, – неожиданно сказал Кастет. – Знаю, чья это работа, кому мы всю жизнь поперек глотки, кто был бы не прочь прибрать к рукам наши бабули и отвалить в теплые края под ручку с этим уродом, Тучей...

– Что? – Косолапый на глазах помрачнел, набычился. – Слышишь, Костлявый, ты такого даже в шутку не говори, понял? А то так наверну, что уши отклеятся!

– А чего ты взвился? – с напускным изумлением спросил Кастет. – Я ничьих имен не называл. А ты, видишь, догадался... Значит, мыслишка эта тебе и самому в голову приходила! Что, скажешь не так? Много ты о своей жене знаешь?

– Да уж как-нибудь побольше твоего, – огрызнулся Косолапый.

– А ты уверен? Денег у нее куры не клюют, времени свободного девать некуда... Ты знаешь, как она его проводит? Что ты о ней вообще знаешь, кроме особых примет? Ты пораскинь мозгами-то, прежде чем на меня с кулаками бросаться! Образование у нее какое? Экономическое! Да чего там – образование, когда она четыре года в вашем банке отпахала, пока ты ее оттуда уйти не заставил! С компьютером она на «ты»... Вот у нее в комнате комп стоит, она за ним по полдня просиживает... А чем она в это время занимается, ты интересовался? Что у нее там, в этом компьютере, тебе известно?

– Пароль у нее там, – угрюмо буркнул Медведев.

– О! – Кастет вскинул кверху указательный палец с таким видом, будто только что вдолбил в тупую голову ученика-второгодника доказательство сложнейшей теоремы. – Пароль! Пароль, блин! А от кого же, позволь узнать, она этим паролем защищается? Кто это у вас по дому бродит, нос свой везде сует? Кругом шпионы, а? Как же, полон дом чужих людей, и все, что характерно, у нее под дверью толкутся, ждут удобного момента, чтобы шмон устроить... Так, Косолапый? Молчишь? Ну, тогда я скажу. Не так! Для нее здесь только один чужой человек – ты, и секреты у нее от тебя, и пароль она установила, чтобы ты по ее файлам не лазил...

– Хватит, – обманчиво ровным голосом прервал его страстную речь Медведев. Лицо у него было задумчивое и какое-то печальное. – Я не желаю это обсуждать.

– Да что ты говоришь?! – ядовито изумился Кастет. – А я, браток, подыхать не желаю, покуда ты будешь в благородство играть, понял?

– Дурак ты, Кастет, – грустно сказал Медведев. – При чем тут благородство? Просто я ее... ну...

– Ну-ну? – с подначкой сказал Кастет. Он даже подался вперед, сузив глаза и закусив нижнюю губу. – Что ты ее – любишь, да? Так я же не против! Просто... В общем, смотри, Миха. Я, в принципе, ни на чем не настаиваю. Только имей в виду, может получиться, как в том старом анекдоте: ты проснешься, а голова в тумбочке... Подумай, Михей, хорошенько подумай.

– Я подумаю, – пообещал Косолапый. – Только ты уж, будь добр, держись от нее подальше. Со своей женой я сам как-нибудь разберусь, понял? Другие версии отрабатывай. И не вздумай, мать твою, делиться своими подозрениями с Кексом! Только его костоломов мне здесь и не хватало...

– Что я, дурак? – обиделся Кастет. – Я же понимаю, дело это семейное, тонкое... Да она, может, ни в чем и не виновата! Я же только потому этот гнилой базар затеял, что ситуация у нас с тобой нынче аховая. Волей-неволей всех подряд начнешь подозревать. Ты бы видел, Миха, что со Шпалой сделали! А надпись эта... Я когда понял, что он все время где-то в квартире сидел, держал меня, сволочь, на мушке, так, ей-богу, чуть не обгадился... И главное, волына в тачке осталась, ни одного козыря на руках...

На столе опять зазвонил телефон.

– А, чтоб тебя, – проворчал Медведев. – Опять, наверное, из банка. Шагу без начальства ступить не могут, уроды... Слушаю! – рявкнул он в трубку. – Да, Виталий, что там у вас? Человек? Какой еще человек? Ко мне? Я ни с кем не договаривался...

Побледневший Кастет резко подался вперед, вытянул над столом руку и несколько раз согнул и разогнул указательный палец, делая вид, что стреляет в незваного гостя.

– Что?! – лицо у Медведева сделалось растерянное, почти испуганное. – Как ты сказал, по какому поводу? Так, ясно... Обыскать и проводить в кабинет. Да, я с ним поговорю. Выполняйте.

Он положил трубку, налил себе полстакана виски и выпил залпом.

– Ну? – нетерпеливо сказал Кастет. – Что там еще?

– Пришел какой-то тип, – не глядя на него, задумчиво ответил Косолапый. – Хочет поговорить со мной по поводу Тучи.

– Что, прямо так, с улицы, и пришел?

– Прямо так, с улицы. Постучался в воро... гм, да... В общем, постучался и сказал: я, мол, желаю говорить с Михаилом Михайловичем по поводу Андрея Тучкова...

– Гонец? – весь подобравшись, спросил Кастет.

– Возможно... Погоди, сейчас все узнаем... В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Косолапый. Вошел охранник.

– Все чисто, Михаил Михайлович, – сказал он. – Оружия при нем никакого.

– А вы хорошо смотрели? – встрял Кастет.

Охранник ему не ответил – он был хорошо вымуштрован и точно знал, на кого работает.

– Смотрели хорошо? – повторил вопрос Кастета Косолапый.

– Да, Михаил Михайлович, хорошо. Вот его документы.

Он положил на стол закатанное в пластик водительское удостоверение. Косолапый взял удостоверение и рассеянно повертел в руках, словно не зная, что с ним делать.

– Филатов Юрий Алексеевич, – прочел он вслух. – Впервые слышу... А ты?

Кастет выразительно пожал плечами и скроил гримасу, означавшую, по всей видимости, что это имя ему ничего не говорит.

– Странно, странно, – задумчиво проговорил Косолапый и положил водительское удостоверение на стол. – Ну, пусть войдет.

Охранник приоткрыл дверь и сказал в коридор:

– Войдите.

Посетитель вошел. Он был высок, широк в плечах и двигался со свободной грацией сильного, отлично владеющего своим телом человека. Левую бровь пересекала светлая полоска старого шрама, а квадратный подбородок выдавал упрямый бойцовский характер. Медведев подумал, что такие лица – некрасивые, но мужественные – должны нравиться женщинам, и сразу же проникся к незнакомцу неприязнью, поскольку постоянно ревновал Марину ко всему, что движется.

– Ты свободен Виталий, – сказал Косолапый и повернулся к посетителю. – Здравствуйте.

– Добрый день, – сказал тот, откровенно разглядывая присутствующих. – Присесть позволите?

– Располагайтесь, – сказал Косолапый, указывая на свободное кресло. – Джин, виски, коньяк?

– Ему нельзя, – подал голос Кастет. – Он на службе.

Филатов не спеша повернул голову на голос и секунд двадцать разглядывал Кастета в упор с совершенно непроницаемым выражением лица. Закончив этот бесцеремонный осмотр и сделав, по всей видимости, какие-то выводы из увиденного, визитер отвернулся от него и стал смотреть на Косолапого.

– Вы – Медведев, – сказал он утвердительно.

– Это для меня не новость, – сообщил ему Косолапый. – Мне сказали, что вы хотите говорить о Тучкове.

– Совершенно верно.

– А кто вы, собственно, такой? Откуда у вас мой адрес, откуда вам известно об Андрее? Откуда вы взялись на мою голову?

– Не из милиции, если вы это имеете в виду. Вся информация обо мне содержится в водительском удостоверении, которое лежит перед вами на столе.

– Простите, – сказал Косолапый, возвращая ему права. – Это охранник проявил инициативу... Однако не кажется ли вам, что одного имени для знакомства маловато?

– Не кажется. – Филатов убрал удостоверение в карман и сел свободнее. – В конце концов, зачем вам лишние сведения, от которых ни вреда, ни пользы? Я – частное лицо и действую в своих собственных интересах. И даже не в собственных, а... Ну, это несущественно. Важно то, что я заинтересован в том же, в чем и вы, – найти настоящего убийцу Артюхова и Шполянского. Или, если угодно, Далласа и Шпалы.

– А, – разочарованно протянул Косолапый. – Честно говоря, у меня теплилась надежда, что вы принесли какую-то полезную информацию. А вы, оказывается, явились задавать вопросы! Простите великодушно, но я в вас не заинтересован.

– Нет, погоди, – вмешался Кастет. – Пускай он сначала объяснит, откуда знает про Далласа, Шпалу и Тучу. Пусть скажет, что ему вообще обо всем этом известно и зачем он сюда притащился. Кто он, вообще, такой?

– Я частное лицо, – повторил Филатов. – Собственно, никаких секретов у меня нет. Я просто пытаюсь помочь человеку, которого арестовали по подозрению в этих убийствах. Он тут совершенно не при чем, но на Петровке, похоже, твердо вознамерились повесить все эти трупы на него и быстренько закрыть дело. Понимаю, что вам на этого человека глубоко плевать, однако, согласитесь, прекращение дела не в ваших интересах. Вы ведь солгали на опознании, правда? Тот покойник без головы и рук был никакой не Тучков, вы это сразу же поняли, но решили не привлекать к этому делу милицию, а разобраться самим тихо, по-семейному... Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Да кто ты такой?! – бешено заорал Кастет. Он вскочил, обежал стол и склонился над Филатовым так резко, словно хотел его укусить. – Ты откуда такой нарисовался?!

– Константин Сергеевич нервничает, – сказал Косолапому Филатов. Он даже бровью не повел, только слегка подвинулся в кресле, чтобы висевший у него над душой Кастет не заслонял Медведева. – У него, надо полагать, есть на то веские причины. Разобраться по-семейному не получилось, и теперь Константин Сергеевич гадает, кто следующий: он или вы? вы или он? Шансы пятьдесят на пятьдесят, и никаких просветов не видно...

– Сядь, Кастет, – сказал Медведев, – не позорься... Вы прекрасно информированы, – обратился он к Филатову, когда Кастет сел и, возмущенно пыхтя, стал прикуривать сигарету. – Я даже не спрашиваю откуда...

– Да нет в этом никакого секрета! – воскликнул Филатов. – Что вы, ей-богу, как дети, решившие поиграть в конспирацию! Я же объяснил вам, что пытаюсь спасти человека! Пытаюсь всеми доступными мне средствами, в том числе и через знакомых... Ну да, не спорю, информация у меня прямиком с Петровки, но это мне просто повезло, поверьте. И имейте в виду, кстати, что там, на Петровке, ваши сложные отношения с Тучковым ни для кого не секрет. Пройдет совсем немного времени, и они сообразят, что он жив и что во время опознания вы просто вешали им лапшу на уши. И тогда у них возникнет резонный вопрос: а зачем это вам понадобилось? А пока они будут искать ответ на этот вопрос, ваш приятель Туча доведет до конца то, что он так успешно начал. Двоих из вашей компании уже нет, а вы по-прежнему не представляете, откуда, с какой стороны он нанесет следующий удар. А времени у вас мало, потому что он, судя по всему, не намерен ходить кругами. Похоже на то, что за восемь лет отсидки по вашей милости он все продумал до мелочей и теперь просто повторяет наяву то, что видел во сне каждую ночь на протяжении этих восьми лет.

– Грамотно излагаете, – морщась, проворчал Медведев. – Интересно было бы узнать, где это вы так насобачились... Кто вы по образованию – юрист?

– Офицер воздушно-десантных войск, – ответил Филатов. – В отставке, естественно... Пенсионер, в общем.

– Так на пенсию и живете? – с сомнением спросил Косолапый и бросил красноречивый взгляд на окно, за которым посреди двора стояла машина Филатова.

– Когда как, – ответил тот. – Иногда случается подработать...

– Например? – жестко прищурив глаза, спросил Медведев.

– О, ничего криминального! Водителем работал, таксистом, даже инкассатором...

– Вот как? Да мы, оказывается, почти коллеги! В каком же банке, если не секрет?

Филатов ответил.

– Да, – сказал Косолапый самым равнодушным тоном, на какой был способен. – Помню, был такой банк... А в каком году, не припомните?

Филатов сказал, в каком году, и Косолапый задумчиво ухватил себя щепотью за кончик носа.

– Я даже как-то не знаю, – сказал он задумчиво, таким странным тоном, что Кастет оставил в покое стакан с виски и удивленно на него воззрился. – Вы не обидитесь, если я попрошу вас немного подождать в коридоре? Мне надо переговорить с Константином Сергеевичем с глазу на глаз. Буквально пять минут!

– Разумеется, – сказал Филатов и встал. – Я вас не тороплю. Жизнь – да, торопит, но пять минут у вас, несомненно, есть. Даже десять.

С этими словами он повернулся и вышел из кабинета, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, какой эффект произвели его слова.

– Ну, – напористо сказал Кастет, когда за ним закрылась дверь. – И что это за цирк? Гони его в шею, на кой черт он тебе сдался?

– Не все так просто, – играя зажигалкой, задумчиво сказал Косолапый. – Ты Арцыбашева помнишь?

– Это Цыбу, что ли? – уточнил Кастет. – Банкира, который сам у себя четыре лимона зеленых украл? Ну, помню. Мы с ним однажды здорово надрались...

– А как он кончил, помнишь? – не давая Кастету уйти в приятные воспоминания, напористо спросил Косолапый.

– Ну, а то!.. Завалил его какой-то шибко правильный инкас... – Он замолчал на полуслове и выпучил глаза. – Чего?! – спросил он свистящим шепотом. – Это чего, тот самый, что ли?

– Не будем гадать, – сказал Косолапый.

Он встал, подошел к стоявшему на отдельном столике в углу кабинета компьютеру, присел на вертящийся стул, включил компьютер и принялся с пулеметной скоростью ударять пальцами по клавишам, набирая какие-то непонятные Кастету команды.

– Ты чего делаешь? – спросил Кастет, которому очень быстро надоело наблюдать мелькающие на экране картинки, таблицы и какие-то подвижные диаграммы, неизвестно что обозначавшие.

– Пытаюсь войти в базу данных арцыбашевского банка, – не оборачиваясь, сказал Косолапый. – Не мешай, ладно? Я постараюсь быстренько...

Его пальцы снова с ураганной скоростью забарабанили по клавиатуре.

– Здорово ты насобачился, – с завистью сказал Кастет. – А я думал, из нас четверых это только Шпала умеет... умел. Он ведь у нас всю жизнь в компьютерных гениях числился!

Косолапый рассеянно улыбнулся ему через плечо, пощелкал кнопками мыши и торжествующе объявил:

– Есть! Так, где он тут... Ага, вот. Филатов Юрий Алексеевич, инкассатор... Принят... Уволен... Да, все совпадает. Если это не он, то я – Рамзес Второй.

– Блин, – сказал Кастет. – Даже и не знаю, радоваться или грустить... Об этом Инкассаторе такое рассказывают, что...

– Да, – сказал Медведев, – я тоже о нем наслышан. И из всего, что я о нем слышал, следует одна вещь: если он влез в это дело, то уже не бросит его до самого конца, невзирая на результат нашего с ним разговора. Понимаешь? Мне кажется, будет лучше, если он станет действовать на нашей стороне, под нашим контролем. Может, это судьба решила нам наконец улыбнуться? Он ведь очень способный человек. И к тому же везучий, как я не знаю кто. Может быть, он нам не только с Тучей, но и с Кексом поможет разобраться? А потом, когда все кончится, посмотрим, как с ним поступить.

– Ясно, посмотрим, – с сомнением произнес Кастет. – Главное, чтобы он раньше нас не посмотрел, как с нами поступить.

– А мы ему повода не дадим, – весело сказал Косолапый. – Мы будем изо всех сил стараться ему понравиться. Это несложно, он ведь, судя по тому, что о нем рассказывают, дурак набитый, теленок...

– Теленок бы на его месте не выжил, – все так же, с огромным сомнением, произнес Кастет.

– А он и не выживет, – сказал Косолапый, выключил компьютер и пошел к двери. – Юрий Алексеевич, прошу вас, заходите, – сказал он в коридор.

Глава 9

Юрий вышел во двор и сел в машину, все время чувствуя лопатками устремленные вслед ему подозрительные взгляды. Он развернулся и вывел машину на улицу мимо сложенных в сторонке обломков деревянных ворот. Обломки были аккуратной кучкой свалены слева; справа от широкого проема, который они раньше закрывали, стояла зверски изуродованная серебристая иномарка – кажется, это был «Лексус», но в его нынешнем состоянии утверждать что бы то ни было с уверенностью Юрий просто не мог. Совсем недавно кто-то прибыл сюда весьма эффектным способом, и Юрий сомневался, что это был хозяин дома. Скорее всего, груда выкрашенного в модный серебристый цвет металлолома принадлежала его приятелю, Константину Кудиеву, по кличке Кастет. Недаром там, в кабинете, вид у Кастета был такой, словно он неделю пил без просыпу, а сейчас вот протрезвел и ни капельки этому не рад... Впрочем, на его месте восемь из десяти человек ударились бы в жестокий запой, чтобы так или иначе выйти из него, когда все уже будет позади. Пьяному все равно, живым он протрезвеет или мертвым, вот народ и прибегает к испытанному средству, особенно когда все иные средства уже перепробованы и не дали желаемого результата...

«Что ж, – подумал Юрий, – теперь у этих двоих появилось еще одно средство – я. Каким-то образом они поняли, кто я такой, и решили, что такой союзник им не помешает – по крайней мере, на то время, что потребуется мне на поиски этого их Тучи. Собственно, что значит «каким-то образом»? Медведев уже пять лет в банковском деле и наверняка неплохо знал Цыбу. И история с налетом на банковский броневик ему, конечно же, известна. А продолжение этой истории, с банковским делом уже не связанное, ему, наверное, поведал Кудиев, у которого на морде его волчьей, на бритой его макушке крупными буквами написано; «Бандит». Слухом земля полнится... Вот так-то, Юрий Алексеевич! Вы у нас, оказывается, известная личность! Менты на Петровке интересуются подробностями вашей трудовой биографии, банкиры о вас наслышаны, и даже братва московская о вас друг другу сказки на ночь рассказывает... Нехорошо! А с другой стороны, если бы они меня не вычислили, если бы я остался для них просто человеком с улицы, они бы, наверное, не пошли со мной на контакт. А так – пожалуйста! Вы, Юрий Алексеевич, больше не частное лицо, вы – платный киллер на жалованье у странной компании, состоящей из банкира и бандита... Ну, насчет киллера мы еще поглядим, как карта ляжет. У них по этому поводу свои планы, а у меня – свои. Да и не уверен я, что в конце своих розысков выйду именно на Тучкова. Уж очень он могучий у них получается, с чего бы это вдруг? Аспирант МГУ, математик, без пяти минут кандидат... Как он, такой, не повесился в зоне, вот чего я не понимаю! Ну, не повесился, выдержал, и молодец. Допустим даже, что нечеловеческие условия существования закалили, так сказать, его характер, сделали из тихого математика хорошего бойца... Ох, сомневаюсь я в этом! Ох, сомневаюсь! Никакой характер не помог бы ему достать дорогой иностранный пистолет с глушителем. Для этого деньги нужны, связи... Неужели Кудиев прав, и ему кто-то помогает? Конечно, при удачном стечении обстоятельств там, на зоне, можно снюхаться с нужными людьми, но какой прок паханам от математика? Не художник ведь и не поэт – математик! Что там считать – дни до освобождения? Вшей?»

Спохватившись, Юрий вынул из кармана телефон, включил его и по памяти ввел код. Перед тем как впустить Юрия в хозяйский кабинет, охранник отобрал у него трубку, и Юрий ее выключил, чтобы эта горилла не звонила с его номера бабам и, главное, чтобы не рылась в электронной записной книжке, где хранились телефонные номера людей, о связи которых с Юрием Филатовым его новым работодателям знать было незачем. Как только код был принят, телефон сразу же зазвонил. Юрий бросил взгляд на дисплей и увидел, что звонит Светлов.

«Не терпится господину главному редактору, – подумал он с улыбкой. – Как же, такая история! Целая куча трупов, кровавые надписи на стенах, месть с того света... Из этого, пожалуй, и впрямь можно раздуть сенсацию, вот ему и неймется. Эх! Ну, да что поделаешь? У каждого из нас свои недостатки. Если бы Димочка не был таким прожженным журналюгой, разве имел бы он столько полезных связей? И если бы он не рассчитывал все-таки написать когда-нибудь подробный отчет о моих похождениях, разве стал бы он так активно и, главное, с пользой для дела мне помогать? То-то, что не стал бы! Сложная все-таки штука – жизнь! Колесики в колесиках, как сказал один американский писатель, перевирая Библию...»

Сворачивая в боковой проезд и высматривая местечко для парковки, он вдруг подумал, что звонок Светлова подоспел как нельзя более кстати, – не потому, что Юрию хотелось сейчас пообщаться с господином главным редактором, а просто потому, что натолкнул его на очень любопытные размышления. Сенсация, кровавая история, газетная шумиха – все это вызывало смутные ассоциации с театрализованным представлением, разыгранным нарочно, по заранее хорошо продуманному плану. Чем больше Юрий думал об этом деле, тем сильнее ему казалось, что Тучков здесь не при чем. Скорее всего, этого бедолаги уже не было в живых. Лежал, наверное, в какой-нибудь лесной яме, заваленный сухим валежником, в Сибири, в Мордовии или где он там мотал свой срок, а здесь, в Москве, кто-то убирал его знакомых, прикрываясь его именем как щитом...

«Странно, – подумал Юрий, загоняя машину на освободившееся место у бровки тротуара и выключая двигатель. – Они что, сами этого не чувствуют, не замечают? Ведь это же буквально бьет в глаза. Обвинять во всех этих убийствах вчерашнего зэка без кола и двора почти так же смешно, как вешать их на Веригина... Ну, хорошо, согласен, мотив у него был. Но что еще у него было, кроме мотива? Да ничего! Ровным счетом ничего, и в этом вся соль. Такие неглупые люди, как Медведев и Кудиев, должны были это понять почти сразу. Похоже, они были со мной далеко не так откровенны, как мне показалось поначалу. Да и с чего это они станут со мной откровенничать? Им ведь наверняка есть что скрывать, помимо той давней глупой истории со стрельбой возле ресторана... Потому что дружба дружбой, а все-таки банкир и бандит не сидят за одним столом, если их не связывает ничего, кроме воспоминаний золотого детства. Эти двое почти наверняка крутят под шумок какие-то очень любопытные делишки, и покойные Шполянский с Артюховым были, надо полагать, полностью в курсе. И есть еще кто-то, кто находится полностью в курсе их дел, имеет в этих делах какой-то свой интерес и хорошо знает все подробности истории, приключившейся с Тучковым. И он, этот кто-то, сильно за что-то не любит всю эту шайку – настолько сильно, что готов, добираясь до них, покрошить в капусту уйму народу... Черт знает что! «Кто-то» – это кто? Вот ведь впутался-то...»

Телефон, который замолчал было, отчаявшись, опять начал звонить. Попутно он вибрировал и жужжал, как рассерженный шмель в спичечном коробке.

– Да, да, – сказал ему Юрий, – успокойся, уже, уже беру.

Он поднес трубку к уху и ответил на вызов.

– Куда ты пропал?! – закричал ему в ухо рассерженный Светлов. – Битый час не могу дозвониться. Думал, эти крокодилы тебя живьем сожрали...

– Да нет, – засмеялся Юрий, – не сожрали. У них с аппетитом нынче проблемы. Хроническое несварение желудка, поэтому питаются они в основном алкоголем. Такие чудеса творят – любо-дорого глянуть! Ты бы прислал к Медведеву фотографа – может, изловчится щелкнуть то, что от кудиевской машины осталось. Он, Кудиев, то есть, как я понял, решил в гости к другу заехать, да ворот не заметил.

– Ну?! – удивился Светлов. – Сейчас, уже высылаю...

– Эй, эй! – испугался Юрий. – Ты это брось! Я же пошутил! Не хватало еще, чтобы они со злости в нем дырок понаделали!

– Ничего, – деловито сказал Светлов, – он у меня опытный, понимает, что к чему. Щелкнет скрытой камерой, ни одна зараза не заметит.

Стало слышно, как он, отвернувшись от трубки, дает кому-то распоряжение срочно найти фотографа и отправить его по нужному адресу.

– Блин, – сказал Юрий в пространство. – Язык мой – враг... чей-то.

– Я все слышал, – быстро сказал Светлов. – Да не беспокойся ты, Юра, все будет в порядке! Если снимок хороший выйдет, я тебе тоже гонорар выпишу как добровольному информатору...

– Да пошел ты, – с тоской огрызнулся Юрий.

– Я-то пойду, – с угрозой ответил господин главный редактор, – да только ты, грубиян, потом об этом пожалеешь. Ладно, расскажи, как поговорили.

– Прямо по телефону?

– А что? Ты кратенько, подробности меня пока не интересуют.

– В них, Дима, вся соль, так что тут ты не прав. А если кратенько... Ну, в общем, меня наняли. Заказали мне этого Тучкова, представляешь? А у меня, Дима, почему-то стойкое ощущение, что Тучков здесь не при чем. Это просто слово, пугало, которым их кто-то целенаправленно пугает.

– Ну, на то и пугало, чтобы пугать, – философски заметил Светлов. – Что-то я не слышу в твоем голосе энтузиазма. Так ты уверен, что это не Тучков на них охотится?

– Да ни в чем я не уверен! – сердито сказал Юрий. Он злился, но не на Светлова, а на себя – за то, что опять позволил впутать себя в историю, до которой ему, по большому счету, не было никакого дела. – Говорю же, ощущение...

– Ощущение – это хорошо, – сказал Светлов деловито. – Я твоим ощущениям привык доверять. Если бы не твои, как ты их называешь, ощущения, я бы сейчас лежал в земельке и широко улыбался – так широко, как живые не улыбаются.

– Опять двадцать пять за рыбу деньги, – проворчал Юрий, очень не любивший вспоминать давнюю историю, на которую в данный момент намекал господин главный редактор. – Ты по делу звонишь или тебе просто язык не с кем почесать?

– Я звоню по делу, – строго сказал Светлов. – И дело у меня, заметь, огромной важности. Надо бы встретиться, Юрий Алексеевич. Я тут для тебя кое-что накопал, и этакое-что, друг мой, очень хорошо твои ощущения подтверждает. Это тем более ценно, что, начиная искать, я ничего о твоих ощущениях не знал, да и у тебя их еще, как я понимаю, не было... Только это, брат, не по телефону.

– Поросенок тебе брат, – с горечью сказал Юрий. – Я ему все выложил как на духу, а он мне кукиш в ответ показывает! Поманил дитятю конфеткой, а конфетка под замком?

– Ничего, – сказал жестокий Светлов, – до вечера как-нибудь потерпишь.

– Почему до вечера? – возмутился Юрий.

– Потому что до конца рабочего дня осталось всего ничего, каких-то три часа. Я, в конце концов, работаю, зарабатываю хлеб свой в поте лица своего, не то что некоторые. Мне, Юра, как минимум, надо еще посмотреть, что мой фотограф по твоей наводке нащелкает.

– Угу, – сердито буркнул Юрий. – Заодно проверь, в каком виде он оттуда вернется и вернется ли вообще...

– Типун тебе на язык, – сказал Светлов. – Если хочешь, приезжай в редакцию, вместе посмотрим, что получится.

– Я сначала пообедаю, – сказал Юрий. – Люблю я, понимаешь, это дело – обедать. Посижу в ресторане, подумаю, мяса какого-нибудь закажу, коньячку...

– Жестоко, – сказал Светлов с горечью. – Жестоко и несправедливо. Художника обидеть может каждый! Ну, да что с тебя, с киллера, возьмешь... Эх! Пойти, что ли, к тебе в подручные? Надо с женой посоветоваться, у нее практической сметки больше.

– Ага, и ума тоже. Все, потей, художник слова, а я в ресторан поеду.

– Садист, – сказал Светлов и отключился.

– Сам такой, – сказал Юрий в молчащую трубку и спрятал телефон.

Улыбка, вызванная общением с жизнерадостным главным редактором, медленно сползла с его лица. Туманные разглагольствования Светлова о какой-то информации, якобы подтверждающей его ощущения, вызвали у Юрия беспокойство – тоже туманное, неявное. Принимаясь за свое самодеятельное расследование, он был уверен, что после первых же шагов упрется в глухую стену, которую ему придется брать штурмом. Но никакой стены перед ним не было, дело раскручивалось будто само по себе, и притом с воистину волшебной легкостью. Сначала Одинцов, бритый мент с его ненормальной, патологической откровенностью, потом Медведев и Кудиев, принявшие его чуть ли не с распростертыми объятиями, а теперь вот, стоило только у него зародиться каким-то смутным подозрениям, сразу же подоспел Димочка со своей находкой... Интересно, что же он там нарыл? И сам ли он это сделал, или ему кто-то ненавязчиво помог найти именно то, что нужно?

Юрия так и подмывало, плюнув на все, немедленно отправиться в редакцию «Московского полудня» и вытрясти из господина главного редактора все, что тому удалось разузнать. Однако он решил для разнообразия выдержать характер, да и лишний раз обдумать результаты дневной встречи со своими «работодателями» действительно не мешало. Поэтому Юрий сделал именно то, чем дразнил Светлова: поехал в ближайший ресторан и там убил почти два часа, сначала дожидаясь заказанного обеда, а потом неторопливо его употребляя под сонными взглядами изнывающих от безделья официанток. За едой он добросовестно пытался думать, но информации у него было маловато, и ничего толкового он не придумал, а только лишь разозлился на Светлова, у которого нужная ему информация имелась и который не захотел ею вовремя поделиться. Впрочем, Юрию тут же подумалось, что, если бы Светлов ему все рассказал по телефону, времени на обед у него могло и не остаться. Уж очень быстро все происходило – просто-таки подозрительно быстро...

Он прикончил второе, залпом выпил кофе, расплатился со скучающей официанткой и вышел под теплый и редкий, совсем летний дождик, который как-то незаметно собрался над Москвой, пока он обедал.

* * *

В редакцию Юрий приехал минут за сорок до окончания рабочего дня. Журналисты – народ непоседливый, и Филатов никогда не мог заранее угадать, застанет он в редакции толпу суетящихся писак, превращающую длинный коридор с расположенными по обе стороны кабинетами в подобие растревоженного улья, или его встретит тишина и безлюдье.

Сегодня в редакции было относительно спокойно, только за одной из дверей незнакомый мужской голос, надсаживаясь, орал что-то неразборчивое в телефон да из комнаты верстальщиков доносились взрывы хохота – господа компьютерные гении, судя по некоторым признакам, опять хлестали кофе и развлекались анекдотами. Все здесь было Юрию если не мило, то, по крайней мере, хорошо знакомо, и всякий раз, попадая сюда, он испытывал странное чувство возвращения домой, особенно с тех пор, как перестал здесь работать. Здесь было полно людей, которые знали его и относились к нему тепло, по-дружески. Испытывать эту дружбу на прочность Юрий, пожалуй, не рискнул бы, но он довольствовался тем, что имел – возможностью ответить на веселое приветствие, пожать чью-то руку и немного постоять в коридоре, болтая о пустяках. При том образе жизни, который вел Юрий Филатов, эти мелочи порой переставали казаться такими уж незначительными.

Никого не встретив, он прошел по коридору пятого этажа, с некоторым усилием преодолел желание заглянуть к верстальщикам, всегда вызывавшим у него живой интерес полной непостижимостью и загадочностью своей профессии, и толкнулся в дверь, украшенную латунной табличкой с глубоко выгравированной надписью «Главный редактор». Выше таблички поблескивали желтым металлом цифры номера – 513, и Юрий вспомнил, как покойный Мирон, предшественник Светлова на посту главного редактора, жаловался, что журналисты – народ суеверный, и потому кабинет под несчастливым тринадцатым номером поневоле пришлось занять ему, главному здешнему начальнику.

В номере, как обычно, было накурено, хоть топор вешай. За широким окном по загаженному жестяному карнизу, с шумом оскальзываясь и утробно воркуя, бродили голуби. Господин главный редактор сидел во вращающемся кожаном кресле с высокой спинкой и, задумчиво копаясь в жидкой каштановой растительности у себя на подбородке, читал какой-то текст, видневшийся на мониторе его компьютера. Он оглянулся на звук открывшейся двери, рассеянно кивнул Юрию и сказал, глядя в экран:

– Садись, я сейчас заканчиваю.

Юрий отодвинул легкий стул на хромированном стальном каркасе и сел боком к столу, положив локоть на разбросанные бумаги. Светлов не глядя взял из переполненной пепельницы дымящуюся сигарету, азартно затянулся два раза и сунул сигарету на место. Юрий громко зевнул – он терпеть не мог, когда кто-то рядом работал, а ему приходилось сидеть без дела.

– Сейчас-сейчас, – повторил Светлов. – Может, ты кофе хочешь? Чайник на подоконнике, «Нескафе» в сейфе, сахар тоже...

– Ты мне еще стрихнину предложи, – буркнул Юрий. – «Нескафе»... Как вы тут пьете эту дрянь? Да еще в таких количествах...

– Жизнь такая, – не отрывая взгляда от экрана, рассеянно сказал Димочка. – Динамичная у нас жизнь, понимаешь? Некогда нам возиться с кофемолками и кофеварками, а кофеина и в растворимом кофе предостаточно...

– Куда катится мир? – с сильно преувеличенными горечью и возмущением возгласил Юрий. – Растворимый кофе, фаст-фуд, макароны мгновенного приготовления, секс по телефону, замужества по Интернету...

– Ага, – сказал Светлов, не отрываясь от чтения. – Или клонирование, например... А то вот еще, на днях история приключилась. Ехали это мы на дачу и видим: возле придорожного кафе стоят два «МАЗа». Новенькие такие тягачи, видно, прямо с завода их гонят. Ну, и для экономии солярки, наверное, взяли и погрузили один на другой, прямо на раму. Представляешь, как это выглядит? И вот моя наследница, прелестное создание трех лет от роду, мне заявляет: «Папа, а у них теперь маленькая машинка родится? Она будет в магазине игрушек жить, пока не вырастет?»

Юрий фыркнул.

– Ну и воспитание! – сказал он с изумлением, которое было притворным только наполовину. – Многое же она в свои три года повидала!

Светлов закончил читать, сохранил файл и убрал его с экрана.

– Ничего особенного она не повидала, – сказал он, вместе с креслом разворачиваясь к Юрию. – Просто на собак однажды во дворе наткнулись во время этого дела. Она в слезы: собачки дерутся, папа, разними! Ну, пришлось объяснить, что они не дерутся, а делают то, от чего у них потом щенки появляются. Это год назад было, я думал, она забыла напрочь, а она, видишь, поднесла папе сюрпризец... Я чуть с дороги не съехал, ей-богу. Хорошо, что Лиды с нами не было, она бы нам устроила воспитательный момент.

– Да, – сказал Юрий, – дела... Между прочим, ты говорил, что у тебя тоже есть для меня сюрприз.

– Ну, сюрприз не сюрприз... – Светлов покашлял в кулак, закурил новую сигарету. – Так, кое-какая информация к размышлению. Я все сидел, думал, чем бы тебе помочь, а потом решил вспомнить молодость и заняться чисто журналистской деятельностью – не сидеть вот в этом кресле, дергая за ниточки, а немного побегать по городу, поговорить с людьми. Словом, я разузнал адрес, по которому Тучков проживал до ареста, и разыскал пару человек, которые помнят и его, и его мать. Мать у него умерла, пока он сидел... – Юрий непроизвольно дернулся, как от укола, Светлов чертыхнулся и сказал: – Прости. Правда, извини, я не подумал... Просто ты такой, знаешь... ну, весь будто из железа. Это у меня был один знакомый – инвалид, руки нет по самое плечо. Так он научился так себя вести, что все вокруг об этой его инвалидности забывают – то на велосипеде предложат прокатиться, то замечание сделают: почему, мол, одет неаккуратно, галстук твой где? Черт, что я несу?

– Ладно, проехали, – сказал Юрий и тоже закурил. – К делу, к делу давай.

– Так вот, – бросив на него последний виноватый, извиняющийся взгляд, продолжал Светлов, – одна разговорчивая старушка мне рассказала, что у Тучкова была невеста, некая Марина Суворина. Очень они, по слухам, друг друга любили. На суд к нему она почему-то не пришла, и, по словам соседки, мать Тучкова, Ирина Гавриловна, несколько раз ей жаловалась, что ее Андрея все забыли – и друзья, и даже невеста, за все эти годы ни одного письма ему не прислали...

– Очень сильная любовь, – заметил Юрий. – Какой-то он, честное слово, неудачливый. Насчет его друзей мне давно все ясно, так мало этого, у него еще и невеста такая же!

– Невеста из того же теста, – задумчиво кивая головой, срифмовал Светлов. – Не знаю, Юра. Чужая душа – потемки... В общем-то, сам подумай – ну что она должна была делать? Девушка из хорошей семьи, которой с детства внушили, что муж – это прежде всего кормилец и защитник. Ведь ему десятку дали, Юра, а она его всего на два года моложе! Представь: встречает она его у ворот зоны, ему тридцать восемь, ей – тридцать шесть, молодость прошла, и впереди ничего хорошего. И потом, ведь того чекиста действительно он убил. Неважно, кем он его считал, важно, что убил. Преднамеренно... Такое, Юра, не каждая любовь выдержит. Ну, и друзья его, надо понимать, в уши ей разного напели. О родителях я уже и не говорю, ты же знаешь, как это бывает, особенно в так называемых благополучных семьях из высшего общества...

– Короче, – сказал Юрий, которого слова Димочки опять больно задели за живое, о чем тот, к счастью, даже и не подозревал. – Ты зачем это все мне рассказываешь? Ты это в газете своей напечатай, сойдет за мелодраму... Какое все это имеет отношение к делу? Тоже мне, новость! Тучков, оказывается, тоже был человеком и к тридцати годам надумал наконец жениться... А что невеста его не дождалась, так я таких историй еще в армии по самое некуда наслушался. Солдаты любят про такие дела под гитару песни петь – собственного, сам понимаешь, сочинения... «Получил твое письмо, в нем не понял ничего. Пишешь ты: «Устала ждать». Как тебя понять?» Или, как там еще... «Ковыляй потихонечку, а меня позабудь. Заживут твои ноженьки, проживешь как-нибудь».

– М-да, – сказал Светлов, – высокая поэзия. Народ сер, но мудр... Так вот, Юра, тут и впрямь все вышло как в солдатской песне про несчастную любовь. Года не прошло с тех пор, как Тучкова посадили, а его невеста благополучно вышла замуж. И как ты думаешь, за кого?

– Ну? – сердито спросил Юрий.

– За Медведева! – торжествующе объявил Светлов. – За того самого, с которым ты сегодня так долго и плодотворно общался. Причем со слов соседки Тучкова у меня сложилось впечатление, что ей было по большому счету наплевать, за кого именно из друзей Тучкова выходить замуж. Просто Шполянский к тому времени уже был в первый раз женат, Кудиев торговал ворованными машинами – не тот уровень, сам понимаешь, – а Артюхов, Даллас, разъезжал по городу на «Харлее», весь в черной коже, в ковбойских ботинках, с волосами до пояса и вечно без гроша в кармане. Ну кого ей было выбрать? Ясно, что остановилась она на Медведеве – спокойном, надежном и вдобавок принимавшем участие в той истории только как очевидец событий, а не их участник. Эта соседка, с которой я беседовал, гуляла на их свадьбе и говорит, что невеста была бледная и невеселая и что «горько» приходилось кричать подолгу – не хотела она с ним целоваться, понимаешь?

– Ну и что? – сказал Юрий, делая вид, что не понимает, к чему клонит господин главный редактор. – Подумаешь, целоваться не хотела. Сперва не хотела, а потом подумала и захотела. У них ведь дочь, ты в курсе?

– Циник из тебя, Юра, как из бутылки молоток, – сказал Светлов. – У тебя же на лице написано, что эти твои слова тебе самому противны. Давай-ка не будем отвлекаться. Я вот что подумал: а что, если она это нарочно сделала?

– Что? С женихом на свадьбе целоваться не захотела?

– Ну, Юра, я же просил... Я имею в виду, что, если она нарочно вышла замуж за этого Косолапого? Так сказать, с дальним прицелом? Ты сам подумай: ведь после того, что случилось, ей на этих людей даже смотреть, по идее, должно было быть противно. А насчет замужества такая завидная невеста, как Марина Суворина, могла не беспокоиться – только пальчиком помани, как женихи толпой на папины денежки сбегутся. Да и сама она, говорят, очень даже ничего, не страшная...

– Даже наоборот, – сказал Юрий. – Я ее видел краем глаза. Очень аппетитная дама, вся в бриллиантах. Но она и без бриллиантов хороша, тут ты прав.

– Ну, вот видишь! Теперь смотри: папа работает большой шишкой во Внешторге, в дочери души не чает, помогает ей, чем может, а может он многое... Муж тоже очень неплохо зарабатывает – вице-президент банка, и не какого-нибудь захудалого, а столичного «Ариэля», правая рука самого Шполянского. Денег куры не клюют, живи и радуйся! А она вдруг, ни с того ни с сего, отдает дочь в детский сад и идет работать. Зачем? Почему?

– Надоело дома сидеть, – предположил Юрий. – Тем более что к мужу она, по твоим собственным словам, особой нежности никогда не испытывала.

– Да! – с энтузиазмом подхватил Светлов. – Вот именно! Надоело на рожу его постылую смотреть, да? Предположим, по заграницам раскатывать на мужнины деньги тоже надоело, и вообще она старается иметь с ним как можно меньше общего, у них даже спальни разные...

– Господи! – воскликнул Юрий, искренне пораженный, но отнюдь не тем фактом, что супруги Медведевы, оказывается, спят в разных комнатах. – Это-то ты откуда знаешь?

– Справки наводил, – самодовольно признался Светлов. – Пришлось, конечно, слегка потратиться, но зато результаты каковы! Пальчики оближешь!

– Пальчики облизывать негигиенично, – сказал Юрий. – Хоть у дочери своей спроси, ей в детском саду это наверняка объяснили. А ты только и можешь, что рассказывать ребенку, откуда игрушечные машинки берутся...

– Это к делу не относится, – сказал Светлов. – И вообще, ты все перепутал, я ей про собачек объяснял, а про машинки она уже сама скумекала. Ну, так что? Мы, значит, разобрались в том, почему богатая наследница и очень богатая жена вдруг бросила все и пошла работать, да?

– Предположим, – осторожно сказал Юрий, которому в словах Светлова и особенно в его тоне почудился какой-то подвох. – Ну и что?

– А то, психолог ты мой драгоценный, что теперь нам предстоит понять, почему она, такая уставшая от созерцания постылой физиономии нелюбимого супруга, устроилась работать его личным референтом!

– Что? – опешил Юрий.

– А что? – делано изумился Светлов. – По образованию она экономист, языки знает, компьютером владеет, и внешность у нее подходящая. Чем не референт? Четыре года отработала, если хочешь знать...

– Значит, твоя версия о том, что она ненавидит мужа и вышла за него нарочно, чтобы ему навредить, высосана из пальца, – упрямо сказал Юрий. – Спокойно! – воскликнул он, увидев, что Светлов хочет возразить. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Но есть хоть одно реальное свидетельство того, что, работая в банке, она ему как-то напакостила? Молчишь? Не понимаю, почему непременно надо во всем обвинять женщин.

– А я не понимаю, почему ты не хочешь разуть глаза и посмотреть на то, что суют тебе прямо под нос, – сказал Светлов. – Я же ничего не утверждаю, я просто строю версии. Согласись, Марина Медведева идеально подходит под составленный тобой самим словесный портрет. Подробности той давней истории известны ей до мелочей, причины не любить друзей Тучкова у нее есть – ну, ладно, могли быть в том случае, если она действительно любила этого своего Тучу, – привычки и секреты Медведева и остальных она отлично знает, и денег у нее хватит на то, чтобы нанять хоть батальон киллеров... Под твое описание не подходит лишь то, что она женщина, а с женщинами ты у нас не воюешь. Но даже это говорит в пользу моей версии! В случае чего ее заподозрят самой последней, когда уже будет поздно...

– Ну, не знаю, – сказал Юрий недовольно.

– Так ведь и я не знаю! Но посмотри, как все складно получается. Девушка она умная, непростая и, решив отомстить, сразу же вырабатывает долгосрочный план – для начала черновой, в самых общих чертах, потому что на продумывание деталей времени у нее предостаточно, целых восемь лет. Чтобы быть как можно ближе к объектам своей мести, она выходит за одного из них замуж, а потом даже устраивается на работу в банк, которым ее муж руководит вместе со Шполянским. Это дает ей отличную возможность выведать все их секреты, узнать номера счетов, пароли все что угодно. Затем она увольняется из банка. Почему? Да потому, что уже узнала все, что хотела, и теперь может обирать банк, не выходя из дома, по Интернету. Деньги она перекачивает на номерной счет, а когда Тучков освобождается, она его прячет, убирает всех его обидчиков одного за другим, а потом бежит с любимым за границу и живет у теплого моря, не зная забот и проблем... Ее никто не ищет, потому что все, кто мог быть в этом заинтересован, умерли страшной смертью. Тучкова ищут, но не там, где он находится, а там, где его давно нет. Они меняют имена, обзаводятся новыми паспортами, покупают белоснежную виллу на берегу теплого моря и живут долго и счастливо, а потом умирают в один день... Как тебе версия?

– Это не версия, – угрюмо буркнул Юрий, – это целый роман. Дешевый, рассчитанный на экзальтированных домохозяек. Обратись с ним на телевидение, заработаешь кучу денег.

– Экий ты, право, упрямец, – раздосадовано сказал Светлов. – Ну, покажи мне человека, который лучше Марины Медведевой удовлетворял бы выдвинутым тобой самим требованиям!

– То, что мы его до сих пор не нашли, вовсе не означает, что его нет, – сказал Юрий. – А твоя сказочка про месть, рассчитанную на десять лет вперед, меня как-то не впечатляет. В жизни так не бывает, Дима. Не понимаю, ты что, «Графа Монте-Кристо» на днях перечитывал?

– Графа, говоришь? – потеряв терпение, переспросил Светлов. – Говоришь, не бывает? Ладно! – Он схватил трубку внутреннего телефона, ткнул пальцем в какую-то клавишу и отрывисто бросил в микрофон: – Зайди!

Через минуту дверь открылась, и в прокуренный кабинет вошла Лидочка Светлова, супруга господина главного редактора и журналистка вверенной ему газеты.

– Это что за тон? – возмущенно спросила она с порога и просияла, заметив Юрия: – Ой, Юрий Алексеевич, здравствуйте! Какими судьбами?

«Так я тебе и сказал, – подумал Юрий. – Если узнаешь, во что я опять втянул твоего драгоценного супруга, живо перестанешь улыбаться!»

– Здравствуйте, Лида, – сказал он, изображая улыбку. – Вот шел мимо, решил заглянуть, проверить, как у вас тут дела.

Господин главный редактор у него за спиной издал неопределенный звук, похожий на хрюканье.

– Да какие у нас тут могут быть дела, – махнула пухлой ладошкой Лидочка. – За новостями охотимся, вот и все дела. А...

– У нас к тебе вопрос, – перебил жену Светлов. – Мы тут поспорили, и нам нужен совет независимого эксперта. Если угодно, консультация...

– Я слушаю, – сразу сделавшись серьезной, сказала Лидочка. – Говори-говори, я сейчас.

С этими словами она обошла стол и с треском открыла фрамугу. В прокуренный кабинет потоком хлынул свежий воздух, заставив висевший под потолком табачный дым испуганно заклубиться.

– Ну, что у вас за глобальные проблемы? – спросила Лидочка и села, тепло улыбнувшись Юрию.

– Прекрати строить глазки этому неандертальцу, – строго сказал господин главный редактор, – он все равно ни черта не понимает в женской психологии. Вот скажи нам, вернее, ему: что бы ты стала делать, если бы кто-то из моих знакомых подставил меня, подвел под длительный срок тюремного заключения, а потом предложил тебе руку и сердце?

– Это смотря кто, – кокетливо сказала Лидочка.

– Ох, получишь ты у меня дома, – пообещал Светлов. – Я тебя серьезно спрашиваю!

– Серьезно? – Лидочка озабоченно нахмурила выщипанные в ниточку брови. Выглядело это довольно потешно, и Юрию стоило большого труда не улыбнуться. – Серьезно я о таких вещах стараюсь не думать, слишком уж это страшно, сразу плакать хочется. Не знаю... Убила бы, наверное.

– Ну-ну, – сказал Юрий. – Так уж сразу и убила!

– Да нет, конечно, не сразу. – Лидочка смешно наморщила лоб. – Сначала, наверное, попыталась бы добиться справедливости, доказать, что он ни в чем не виноват, что его подставили... А если бы не получилось, тогда, наверное, и вправду убила бы. Подобралась бы поближе, может быть, в самом деле, даже замуж вышла бы за того, кто это сделал, а потом... Сначала отравила бы жизнь, чтобы пожалел, что не его в тюрьму забрали, а потом убила бы.

– Ого, – сказал Юрий, стараясь скрыть за шутливым тоном замешательство, в которое его вверг ответ кроткой, безобидной, милой и приветливой со всеми без исключения Лидочки. – А с вами, оказывается, шутки плохи!

– Шутки со мной хороши, – встрепенувшись, будто после дурного сна, улыбнулась Лидочка. – Только какая же это шутка?

– Все, спасибо, ты свободна, – не скрывая торжества, сказал Светлов.

– По-моему, кто-то сегодня просто мечтает остаться без ужина, – куда-то в пространство задумчиво проговорила Лидочка.

– Без обеда кто-то уже остался, – сказал Светлов со вздохом. – Какой смысл быть женатым, если тебя отказываются даже кормить?

– Что значит – даже? – возмутилась Лидочка. – В чем, интересно, тебе еще отказывают?

Она явно была не прочь еще немного поболтать, но, взглянув на Юрия, осеклась.

– Извините, – сказала она, – я, наверное, мешаю, у вас тут дела. Да и у меня еще работы на час, самое меньшее... Я пойду.

– Что вы, Лидочка! – неискренне запротестовал Юрий.

– Вот-вот, иди, – сказал Светлов.

В дверях Лидочка столкнулась с лохматым и седым, тощим, как жердь, человеком, на груди у которого болтался большой фотоаппарат в черном чехле из синтетической ткани. Фотограф был одет в джинсы, клетчатую рубашку с закатанными по локоть рукавами и в безрукавку защитного цвета, сверху донизу усеянную карманами разнообразного размера и назначения.

– Чтоб тебя, Дима, с такими твоими заданиями! – закричал он с порога. Лицо у него было кирпично-красным не то от раннего загара, не то от злости. – Чуть на куски не порвали, насилу ноги унес! Как будто это не разбитая машина, а стратегический оборонный объект. Оборзели эти новые русские! Хозяева жизни, мать их так и не так! Извини, Лида, я тебя не заметил. С такой работой, Дима, мне молоко за вредность положено! Ну их всех в глубокую задницу, этих нуворишей! Уйду я от тебя. В «Комсомолку» уйду, они меня давно сманивают, там спокойнее, хоть и платят поменьше... А, Юрик, привет! Жалко, что тебя со мной не было, ты бы этим придуркам пыль с ушей отряхнул. Помнишь, как бывало?..

Юрий с улыбкой пожал его костлявую ладонь. Светлов тем временем полез в сейф и выставил на стол полбутылки коньяку и стакан. Юрий отметил про себя, что господин главный редактор взрослеет на глазах и понемногу начинает перенимать методы работы с людьми своего предшественника Мирона – те самые методы, которые он раньше так горячо критиковал как абсолютно недопустимые.

– Возраст у меня уже не тот, чтобы лбом орехи щелкать! – продолжал разоряться фотограф. У него были роскошные, слегка тронутые сединой усы с закрученными кверху кончиками, которые сейчас воинственно топорщились. – Тем более для тебя, молокососа. Если я за полвека воровать не научился, что же я теперь – не человек?

– Человек, человек, – спокойно сказал Светлов и подвинул к нему бутылку и стакан. – Получай свое молоко.

Фотограф увидел коньяк, и суровые черты его лица немного смягчились.

– Нас этим не купишь, – проворчал он, беря тем не менее бутылку и наклоняя ее над стаканом. – Тем более в рабочее время. Это он меня нарочно спаивает, – обратился он к Юрию, – чтобы потом было за что уволить.

Светлов ловко подставил под горлышко палец и поднял его кверху, воспрепятствовав фотографу наполнить стакан до краев.

– Сначала снимки, – сказал он, отбирая у фотографа бутылку и пряча ее обратно в сейф.

– Да там смотреть не на что! – возмутился фотограф и, подмигнув Лидочке, ловко опрокинул в себя стакан. – Эх, хорош коньячок! – крякнул он, расправляя указательным пальцем усы. – Хоть чему-то ты у покойного Мирона научился. И то хлеб, как говорится.

– Ничего себе хлеб, двадцать долларов бутылка! – сказал Димочка. – Давай, Сеня, не томи.

– Сеня, давай, Сеня, давай, – проворчал фотограф, расчехляя свой «Никон». – Полвека живу и только это слышу: «Сеня, давай!» Хоть бы кто-то сказал: «На, Сеня!»

Продолжая бормотать, жаловаться и напропалую хвастаться своими творческими достижениями и тем, как его уважают и ценят в «Комсомолке», фотограф Сеня размотал шнур, вставил один его конец в корпус фотоаппарата, а другой подключил к системному блоку компьютера.

– Давай, Дима, – сказал он и язвительно поправился: – В смысле, на.

Светлов фыркнул и включил программу просмотра изображений. На плоском экране монитора возникла знакомая Юрию картина: широкий проем в кирпичном заборе, груда переломанных досок с одной стороны и исковерканная, смятая машина – с другой. Качество изображения было просто потрясающее, как в очень хорошем иллюстрированном журнале.

– Отличное качество, – похвалил Светлов.

– Ну так! – горделиво сказал фотограф Семен. – Техника хороша, одна коробка почти полторы штуки баксов затянула. И потом, надо понимать, у кого она в руках!

Правда, съездил, можно сказать, зря. Нашу публику разбитой машиной не удивишь. Вот разве что... Стой, стой, верни предыдущий!

Светлов послушно щелкнул кнопкой мыши, возвращая на экран предыдущий снимок.

– Может, вот этот сойдет, – сказал фотограф.

– Что это?! – воскликнул Светлов, и в его голосе Юрию послышался неподдельный испуг.

Юрий взглянул на монитор через его плечо и поначалу не заметил ничего экстраординарного. На экране был «Лексус» Кудиева, снятый крупным планом: развороченная передняя часть, спущенное колесо, некрасивая вмятина на заднем крыле, торчащая из разбитого бокового окна расщепленная вдоль доска... Потом он увидел, и у него перехватило дыхание.

– Ё-моё, – сказал он, когда снова смог говорить.

На более или менее уцелевшем борту машины чем-то острым – вероятнее всего, гвоздем, подобранным здесь же, у разнесенных в щепки ворот, – было крупно нацарапано вкривь и вкось: «ДО СЕДЬМОГО КОЛЕНА».

Глава 10

Некоторое время Кастет стоял как громом пораженный, с отвисшей челюстью и потухшими глазами, а потом встрепенулся, обвел присутствовавших при этой немой сцене Косолапого и двоих его охранников неузнающим, бешеным взглядом и неожиданно для всех, рванув перекошенную дверцу, полез в салон машины. Открытая дверь рассекла надпись пополам; «... ГО КОЛЕНА», – читалось теперь на задней дверце. Буквы были процарапаны с большой силой чем-то острым, из-под содранной серебристой краски и белого грунта тускло поблескивал металл.

– Твою, суку, мать, – невнятно матерился Кастет, шуруя в салоне. – Я тебе покажу шутки шутить, падло! Блин, куда ж он подевался? Ага!

Наклонившись, он подобрал с пола пистолет, который от удара вывалился из тайника под приборной панелью, где был закреплен с помощью магнита, и, пятясь, вылез из машины. Уродливый, весь какой-то квадратный, вороненый «глок» блеснул у него в руке. Кастет с лязгом передернул затвор и навел ствол на бензобак своего безнадежно загубленного «Лексуса».

– Ты у меня пошутишь, гнида! – прорычал он. – Выходи, сука, я тебя валить буду!

Косолапый рывком пригнул его руку к земле, обхватил Кастета поперек туловища и прижал к себе раньше, чем тот успел выстрелить хотя бы раз.

– Тихо! – крикнул он прямо в ненормально расширенные, побелевшие глаза. – Тихо, истеричка! Что ты хочешь здесь устроить? Да сюда после первого выстрела менты со всей округи слетятся, как мухи на дерьмо! Ты мне и так весь двор испоганил, мне здесь еще горелых тачек не хватало! Уймись, дурак, у меня ребенок дома!

Вышедшие из ступора охранники забрали у него Кастета. Тот еще отбивался и кричал, что всем покажет, но уже вяло, без энтузиазма – явно просто так, для вида, чтобы не терять лицо. Он уже понял, что криком делу не поможешь, и через минуту его отпустили.

– Все, все, – проворчал он, расправляя помятую одежду. – Чего хватаете, бараны? Баб своих хватайте, а я как-нибудь сам обойдусь...

Он поставил пистолет на предохранитель и сунул его сзади за пояс брюк, прикрыв сверху мятым пиджаком.

– Ну что, Косолапый, – сказал он, – что ты теперь мне скажешь? Вернее, не ты, а твои вертухаи. Гостей за руки хватать они умеют, а вот как у них со зрением? Кто это сделал, они, случайно, не видели?

Вопрос был резонный, более того, правомерный. Косолапый окинул охранников хмурым взглядом.

– Ну?

Некоторое время они мялись, поглядывая друг на друга, а потом Виталий – плечистый, румяный, уже успевший сменить свой наполовину пляжный наряд на вполне приличный серый костюм, – потерянно развел руками.

– Мы не видели, Михаил Михайлович.

– То есть как это не видели? – зловещим голосом переспросил Медведев. – Почему? Спали? Жрали? В карты резались? Что значит – не видели?

Румяный Виталий набычился и даже стал не таким румяным.

– Меня вы позвали наверх, – сказал он, – а Николай в это время по вашему же распоряжению ходил звонить...

Медведев жестом не дал ему договорить, потому что Кастету было вовсе незачем знать, куда звонил охранник Николай по его поручению.

– А почему ты решил, что надпись сделали именно в это время? – спросил он подозрительно.

– Потому что все остальное время поблизости был кто-нибудь из нас, а то и оба вместе. Мы бы заметили постороннего, обязательно заметили бы.

– Значит... Как долго ты звонил? – обратился он к скромно стоявшему поодаль Николаю.

– Да минуты три, не больше! – горячо ответил тот. – И как он успел? Это мальчишки хулиганят, я уверен.

– Мальчишки хулиганят, – передразнил его Кастет. – Ну, Миха, у тебя и охрана!

– Охрана как охрана, – угрюмо огрызнулся Медведев. – У меня здесь жилой дом, а не режимный объект! Значит, – повторил он, возвращаясь к прерванной мысли, – на все про все у него ушло около трех минут. Выходит, он все время болтался где-то поблизости, ждал удобного момента, а потом сделал свое дело и ушел...

– А ты уверен, что он ушел? – вкрадчиво спросил Кастет. – А может, он как раз в эту минуту у тебя дома хозяйничает?

Косолапый резко обернулся, бледнея, и облегченно перевел дух, увидев стоявшую на дорожке метрах в пяти от них Машу.

– Что здесь происходит? – спросила она.

– Да так, – легкомысленно ответил Медведев, – детишки соседские нашалили. Поцарапали, понимаешь, Кастетову машину гвоздем. В общем, по сравнению со всем остальным – пустяки.

– Это тебе пустяки, – непримиримо проворчал Кудиев. – Посмотрел бы я на тебя...

– Странная фантазия у соседских детишек, – сказала Марина, подходя ближе и вчитываясь в надпись на борту «Лексуса». – Интересно, что они имели в виду? Помнится, вы в их возрасте писали на чужих машинах слова покороче и, как бы это выразиться... ну, более конкретные и менее печатные. Помнишь, Константин? – обратилась она к Кастету. – А это... Это больше похоже на угрозу.

– Чепуха это, а не угроза, – отмахнулся Медведев. – Кино насмотрелись, вот и чудят. Где Лера? – спросил он, спохватившись.

– Лера у себя в комнате, – ответила Марина. – Или ты хочешь, чтобы я привела ее сюда? Не спорю, это было бы полезно для нее в плане увеличения словарного запаса, но думаю, ей и так все было слышно. Вы тут орали на весь двор, я и пришла-то только затем, чтобы попросить вас убавить громкость.

Медведев метнул в Кастета свирепый взгляд, но тот сделал вид, что сказанное к нему не относится.

– Тебе лучше вернуться, – мягко сказал Медведев. – Мне бы очень не хотелось, чтобы Лера надолго оставалась без присмотра.

– Она не на проезжей части Нового Арбата, – возразила Марина, – а у себя дома, в своей комнате, смотрит мультфильмы на видео. В чем дело, что с тобой?

– Вернись в дом, – тихо, но с бешеным напором повторил Медведев, – я тебя очень прошу. Пожалуйста, сейчас не время снова разворачивать знамя борьбы за равноправие.

– Что-то происходит, – не двигаясь с места, упрямо сказала Марина, – и я должна знать, что. Если ты вдруг решил побеспокоиться о дочери, значит, дело серьезное. Это связано с гибелью Далласа? Как он погиб? Отвечай, я хочу знать! Я хочу знать, почему в доме уже неделю нет ни одной газеты и не работает ни одна телепрограмма. Что ты скрываешь? Что происходит?

Краем глаза Медведев заметил взгляд, которым наградил его Кастет – удивленный и, несмотря на серьезность ситуации, насмешливый, как будто он, банкир Медведев, при всем честном народе вдруг, не удержавшись, замочил брюки.

– Что за глупости ты говоришь? – сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно. – Что значит – нет газет? Я их регулярно читаю, не понимаю, куда они деваются потом... Да они же тебя никогда не интересовали, ты их, наверное, просто не замечаешь, они же по всему дому валяются! А по поводу телевизора я тебе уже объяснял. Испортилась тарелка, что-то там такое с ресивером, что ли, я в этом плохо разбираюсь. А мастер, который нас обслуживает, заболел.

– Так пусть пришлют другого! – сказала Марина. – Впрочем, пустое. Это бесполезный разговор, такого бездарного вранья я от тебя еще никогда не слышала. Ты деградируешь буквально на глазах, Михаил. Видимо, тебе пора менять круг общения.

Последняя фраза сопровождалась весьма красноречивым взглядом, адресованным непосредственно Кастету. Тот надел на физиономию тупое бычье выражение, такое привычное и так хорошо ему подходившее, что Косолапый уже в который раз задумался, не является ли эта тупая и наглая рожа истинным лицом друга его детства Кости Кудиева.

– Иди в дом, – с трудом разжимая челюсти, норовившие намертво стиснуться после каждого слова, проговорил он. – Я тебе все объясню, все расскажу, но сначала надо управиться с делами. Иди, я скоро.

Марина негодующе посмотрела на него, резко повернулась на каблуках и ушла в дом, независимо покачивая бедрами. Косолапый повернулся к Кастету и увидел, что тот смотрит ей вслед – не с плохо скрытым вожделением, как смотрел обычно, а как-то очень нехорошо прищурившись, будто сквозь прицел. На скулах у Кастета гуляли желваки.

– Хватит пялиться, – негромко сказал ему Медведев. – Ты в ней дыру прожжешь. Оставь ее в покое, понял? Это моя жена, и с ней я разберусь сам. Держись от нее подальше, Константин, это я тебе с полной серьезностью говорю. Делом лучше займись. Поезжай к Кексу, как договорились, поставь его в известность насчет... насчет Шпалы, ты понимаешь. Проси отсрочки, Кастет, иначе нам не выкрутиться!

– У меня ощущение, – медленно отводя взгляд от двери, только что закрывшейся за женой Медведева, нехотя проговорил Кастет, – что нам теперь так и так не выкрутиться. Эта сволочь нам в затылок дышит, и никакой Инкассатор, никакой Кекс тут не поможет. Кексу это сто лет не надо, ему бабки его нужны, он нас за них сам пришьет и не задумается. А Инкассатору что? Он ведь сам сказал – ему бы соседа своего из Бутырки выдернуть, а больше ему ничего не надо. Вот шлепнут тебя или меня, и сразу станет ясно, что этот его пьяный лох вообще не при делах, его и выпустят потихонечку, да еще, того и гляди, прощения попросят: дескать, виноваты, обознались. Никому мы с тобой не нужны, даже собственным бабам.

– Говори за себя! – резко оборвал его Косолапый. – А вы что стали? – напустился он на охранников, которые торчали рядом, делая вид, что их здесь нет. – Марш по местам! Работать надо, а то разгоню всех к дьяволу! Хватит ныть, – вполголоса обратился он к Кастету, когда они побрели прочь. – Может, он сейчас тебя слышит и в кулак хихикает: ага, спекся Кастет, можно его голыми руками брать!

– Что-то ты сегодня и правда... того, – сказал Кастет. – Несешь какой-то бред на уровне детского сада. То у него, понимаешь, телемастер захворал, теперь он меня стыдить будет, как маленького...

– А ты не веди себя как пацан сопливый, – возразил Косолапый. – Думаешь, мне легко? Ты у нас хотя бы бездетный...

– Вот поэтому меня раньше и шлепнут, – сказал Кастет и замолчал, потому что у ворот затормозил его джип. За рулем сутулой горой мышц громоздился один из быков Кастета, такой здоровенный, что ему приходилось, сидя за рулем, пригибать голову. – Все, хватит этот гнилой базар тереть. Поеду, буду думать что-нибудь.

– Думай, – сказал Медведев. – Хорошо думай, Кастет. И будь осторожен, ладно?

– Вот сказанул, – печально усмехнулся Кастет, – будь осторожен... Поезжай, говорит, к Кексу, намекни, что денег нет, но будь осторожен... Стреляя себе в висок, соблюдай правила техники безопасности...

Он вяло пожал Косолапому руку, забрался в джип и захлопнул дверцу. Стекла были подняты, но даже сквозь них Медведев услышал, как он там, внутри, орет на своего быка за то, что тот долго за ним ехал. Потом машина завелась и сразу же резко рванула с места, взвизгнув покрышками и оставив на асфальте две жирные черные полосы. Медведеву даже почудился запах горелой резины, но это, скорее всего, уже был плод его фантазии.

Он вернулся в дом, распорядился насчет починки ворот, а потом прошел в гостиную, вынул из бара бутылку русской водки, стакан, поставил все это на журнальный столик, повалился в кресло, закурил и стал размышлять. Ему было о чем подумать. Сначала он думал о фотографе, который, кажется, все-таки успел несколько раз щелкнуть разбитые ворота и машину Кастета. Косолапого интересовало, насколько этот седой папарацци, охотник за скандальными снимками, может осложнить ситуацию. Впрочем, думал он об этом недолго и вскоре пришел к выводу, что если ситуация из-за этих фотографий и осложнится, то ненамного. Вероятнее всего, снимки даже не опубликуют – ну что там публиковать? Тоже мне, сенсация – разбитая машина! Да таких сенсаций в Москве каждый день сотни. Просто шел человек с камерой мимо, видит – ба, интересный кадр! Может, думает, удастся с какой-нибудь желтой газетенки шерсти клок состричь... Папарацци – это ведь не профессия, это образ жизни, состояние души. Другое дело, что загородный поселок, в котором вице-президент банка «Ариэль» Михаил Медведев выстроил себе особняк, это не Арбат и не Садовое Кольцо, чужие здесь появляются крайне редко, и просто так, случайно, от нечего делать, по здешним улицам не ходят. То ли этот усатый фотограф гостит здесь у кого-нибудь, то ли кто-то его сюда специально прислал...

Медведев подумал, что с этим надо бы разобраться, но не сейчас, а чуть позже, когда будут решены другие, более насущные проблемы, и стал думать, как ему поступить с Мариной. Вот это была проблема – всем проблемам проблема! Семейные нелады у них начались чуть ли не со дня свадьбы, и порой Медведеву казалось, что жена все делает ему назло. Не глупо и истерично, как это случалось с женами Далласа и Кастета, а умно, планомерно, продуманно и почти незаметно – так, что зарождавшиеся порой подозрения в ее злонамеренности легко было принять за плоды собственного дурного настроения. Впрочем, обдумав это, Медведев, как всегда, пришел к выводу, что такое маловероятно. Невозможно восемь долгих лет жить одной ненавистью и ни разу не показать этого открыто. Для этого нужно быть тверже алмаза и очень точно знать, чего ты хочешь. Женщины, по твердому убеждению Косолапого, были на такое решительно неспособны хотя бы в силу своей физиологии. Месячные, беременность – это же, если верить специалистам, такие состояния, в которых бабы сами не всегда понимают, чего они хотят и что творят. Беременный Штирлиц – как вам это понравится?

Нет, это, конечно, полная ерунда. Просто Марина, Маша – сложный человек с тонкой душевной организацией, да к тому же все никак не может забыть Тучу. О какой-то там любви к человеку, восемь долгих лет отсидевшему в тюрьме, говорить, конечно же, не приходится. Любовь – штука скоротечная и эфемерная, долго она не живет. Она либо проходит без следа, либо превращается во что-то другое – в уважение, в привычку, в глубокую привязанность... Или, как в случае с Мариной, в долгую память, подкрепленную, надо полагать, угрызениями совести...

Медведев выпил водки, закурил новую сигарету и решил больше об этом не думать. Восемь лет он в этом копается, и все без толку. Хватит уже, наверное. Сейчас от него требуется не психоанализ, а решение – твердое, волевое решение, которое надобно срочно принять, а приняв, неукоснительно претворить в жизнь, пока не стало поздно.

Насчет обвинений, выдвинутых Кастетом против Маши, Медведев не думал вообще – по его твердому убеждению, это был полный вздор. Маша была на такое не способна, и вообще... Вообще, это был вздор, вот и все. Но этот вздор, судя по всему, довольно глубоко запал Кастету в его куриные мозги, и это было скверно, потому что за Кастетом стоял Кекс – человек, которого Косолапый сроду в глаза не видел, но о котором был изрядно наслышан все от того же Кудиева и именно в силу своей информированности о его делах и привычках знакомиться с этим человеком решительно не хотел. Тем более он не хотел, чтобы с ним знакомилась Марина или – подумать страшно! – Лера, его дочь, наследница, единственная его отрада в этом паршивом мире...

Решение еще только начинало формироваться в его мозгу, когда в гостиную вошла Марина. Она недовольно наморщила безупречный нос и, хмуря тонкие брови, сказала:

– Ты опять куришь по всему дому! Я ведь, кажется, просила. Лере вреден табачный дым, да и мне эта вонь, честно говоря, удовольствия не доставляет. И водка... Что с тобой? Что такое стряслось, что ты лечишь нервы водкой?

Косолапый посмотрел на жену, и решение созрело окончательно. Делать ей здесь было совершенно нечего, а уж Лере и подавно. Занятия в лицее вот-вот закончатся – не беда, если девочка пропустит неделю-другую, потом всегда можно нанять репетитора, да и не понадобится это – у ребенка не голова, а Государственная дума...

– Маша, – сказал он, – у меня к тебе просьба, и я очень хочу, чтобы ты хотя бы раз в жизни выполнила ее без вопросов и пререканий.

– Просьба, не терпящая пререканий, – это приказ, – заметила жена.

– Если тебе так больше нравится, пусть будет приказ. Мне сейчас безразлично, как ты это назовешь. Мне безразлично даже, как ты к этому отнесешься, важно только, чтобы ты сделала, что я скажу. – Он увидел, как удивленно поднялись брови жены, и поспешил закончить, прежде чем его решимость утонет в потоке пустых препирательств. – Я хочу, чтобы ты сейчас же, немедленно, собрала вещи и улетела с Лерой за границу. Неважно, куда именно, место можешь назвать сама – хоть Франция, хоть Фиджи, хоть Новая Зеландия, лишь бы я знал, где ты. Пока ты будешь собираться, я закажу билеты и номер в отеле. Постарайся собраться быстро, я хочу, чтобы вы уехали сегодня. Я знаю, это, мягко говоря, необычная просьба, но поверь, это необходимо.

Некоторое время Марина молчала, хмурясь и покусывая нижнюю губу.

– Все действительно так серьезно? – сказала она наконец.

– Да! – почти выкрикнул Медведев. – Черт возьми, да! Речь идет о жизни и смерти. Подумай о Лере, умоляю тебя!

– Не кричи, – спокойно сказала Марина. – Я же не спорю с тобой, я вижу, что это не шутка и не прихоть, ты действительно напуган. Я только хочу знать, что происходит. Это мое единственное условие, Михаил, но я на нем категорически настаиваю.

– Лучше тебе этого не знать, – устало сказал Косолапый, массируя двумя пальцами переносицу.

– Терпеть не могу, когда кто-то берется судить, что для меня лучше, а что хуже, – отрезала Марина.

– Знаю, знаю, – вздохнул Медведев, – ты обо всем привыкла судить сама. Но есть вещи, которые... Впрочем, на споры у меня сейчас нет ни времени, ни сил. Иди, собирайся.

Марина не двинулась с места.

– Это связано со смертью Далласа? – спросила она. – Это из-за... из-за Андрея?

«Надоело, – подумал Медведев. – Господи, до чего же надоело! Ну почему ей непременно нужно все знать?»

– Да, – сказал он. – Да! Это из-за Далласа, это из-за Андрея. А еще это из-за Шпалы, его семьи, домработницы, двоих охранников и еще двоих детей, которые оказались там случайно и были застрелены, как... как... – он не нашел подходящего сравнения и с досадой махнул рукой. – Их убили этой ночью, а на стене оставили сделанную их кровью надпись – точь-в-точь такую же, какую ты видела полчаса назад на машине Кастета. Твой драгоценный Андрей сошел с ума. Это больше не Туча, это вообще не человек. Это чудовище, и оно охотится за нами.

– Вот как, – сказала Марина. Ее лицо заливала смертельная бледность, но голос был спокойным и ровным. – Вы ждали восемь лет, и вы дождались. Теперь вы оказались на его месте, в его шкуре – видите, что на вас надвигается, и ничего не можете сделать.

– Я не хочу об этом говорить, – сказал Медведев, наливая себе водки и беря из пачки новую сигарету. – Ступай, время идет.

Марина молча повернулась к нему спиной и вышла из комнаты. Ее каблуки отчетливо простучали по паркету, а потом по лестнице, что вела на второй этаж. Немного погодя стало слышно, как она ровным, звонким голосом разговаривает с Лерой в ее комнате. Медведев чиркнул зажигалкой, закурил и осушил стакан, не почувствовав вкуса, будто пил не водку, а воду – кипяченую, а может, даже дистиллированную. Ему было чертовски интересно, почему страшное известие, которое он приберегал в течение целой недели, совсем не удивило жену.

* * *

Утром следующего дня Константин Сергеевич Кудиев, выспавшийся, трезвый, одетый с иголочки, гладко выбритый и немного пришедший в себя после пережитого накануне потрясения, впихнув в себя завтрак, отправился на студию видео- и звукозаписи «Даллас Рекордз». Солидное это заведение было детищем покойного Далласа – не его одного, конечно, потому что к созданию студии в той или иной мере приложили руку все, не исключая даже самого Кастета. Кастет помог Далласу утрясти дела с братвой, чтобы на него не наезжали, особенно на первых порах; Шпала дал начальный капитал, а Косолапый обеспечил безграмотному в правовых вопросах, самоуверенному и хвастливому Далласу надежную юридическую поддержку. При таких условиях нечего было удивляться тому, что «Даллас Рекордз» процветала, и все они – как вместе, дружным коллективом, так и каждый из них в отдельности – имели с нее свой клок шерсти.

Правда, участие Шпалы, Косолапого и Кастета в делах студии никогда не афишировалось. Так было решено с самого начала, и время показало, что решение было правильным. Еще бы ему не быть правильным! Шоу-бизнес – это прорва, в которую деньги можно валить вагонами, а она никогда не наполнится доверху. Правда, при надлежащей постановке дела все вложения в этот бизнес окупаются сторицей, иначе это был бы не бизнес, а мусоропровод или, скажем, канализация. Дело у Далласа было поставлено как надо – не без помощи друзей, естественно, – и каждый вложенный в него доллар в конечном итоге превращался в два, три, а иногда и в пять полновесных, хрустящих, нежно-зеленых американских рублей.

Самым привлекательным, с точки зрения Кастета и его знакомых, в этой шарашкиной конторе было то, что выдаваемые ею на-гора деньги ни у кого не вызывали лишних вопросов. В горниле шоу-бизнеса с них, как окалина со стальной болванки, моментально сходила вся грязь, и из рук Далласа они выходили чистенькими, будто только что отпечатанными. Доходы от концертных туров, продажи записей, видеоклипов и тому подобной ерунды были законными, как дыхание; если же изредка вдруг возникал вопрос, откуда берутся средства на раскрутку все новых и новых звезд, Даллас широко разводил руками: это деньги спонсоров, господа, деньги меценатов, которым небезразлична судьба нашей культуры, нашего искусства, их престиж на мировой арене, а меценатство, согласитесь, – дело святое... Впрочем, до этого действительно доходило крайне редко: конфиденциальность Далласовых финансовых операций свято охранялась целым штатом опытных юристов, и со временем фискальные органы вынуждены были махнуть на него рукой – дескать, ну его, все равно под него не подкопаешься, у него все чисто...

Поэтому никто из них не удивился, когда на Далласа осторожно, окольными путями вышел Кекс и после долгих прощупываний сделал фантастическое предложение. Кекс выразил готовность вложить в раскрутку задуманного и уже широко разрекламированного Далласом очередного супермегапроекта около восьми с половиной миллионов долларов. Прибыль Кекса не интересовала, он хотел лишь, чтобы ему в установленный срок вернули его деньги – цент в цент, и притом так, чтобы ни у ментов, ни у налоговой, ни, упаси боже, у ФСБ не возникло по этому поводу никаких вопросов.

Шпала, узнав об этом, схватился за голову: сумма была чересчур велика, и здесь, помимо скрупулезного расчета и детальной юридической проработки, требовалась изрядная доля обыкновенного везения. На везение полностью лишенный азарта Шпала рассчитывать не привык, но он, как всякий банкир, бескорыстно любил деньги. Прибыль обещала быть громадной, это понимали все, в том числе и осторожный Шпала. Правда, Косолапый тоже выражал некоторые сомнения, но Даллас с Кастетом их переспорили. Да и спорить-то особенно не пришлось, потому что тому, кто боится рисковать, в бизнесе делать нечего...

Кастет толком не знал, как действует придуманная Шпалой и Далласом схема. Не знал этого даже вице-президент банка, правая рука Шполянского, господин Медведев, для друзей – просто Косолапый. То есть кое-что он, разумеется, знал, о многом догадывался, но во все подробности были посвящены только Шпала и Даллас – так, думалось им, будет спокойнее для всех. Меньше знаешь – крепче спишь; Кастет всегда исповедовал этот проверенный веками принцип, но теперь, похоже, настал день, когда этот принцип повернулся против него. Ни Шпалы, ни Далласа больше не было; были только деньги, срок возврата которых неумолимо приближался, была схема, работавшая по неизвестному Кастету принципу, и было полное неведение по поводу того, на какой стадии находится эта работа, насколько близка она к завершению и каким образом они с Косолапым, юридически совершенно посторонние, не имеющие никакого отношения к Далласу и его делам люди, сумеют выдернуть восемь с половиной миллионов долларов из активов «Даллас Рекордз» и вернуть их Кексу.

Сегодня утром Кастет проснулся с полным пониманием того, что идти на поклон к Кексу рано. Что он ему скажет, как объяснит проблемы, сути которых не понимает? Кекс не из тех людей, которым можно сказать: «Извините, очень сожалеем, но вам придется немного подождать». Он, Кекс, достаточно разумный человек, но при этом его, как разумного человека, в первую очередь заинтересует, как долго и, главное, почему он должен чего-то ждать. Не получив ответа на эти вопросы, Кекс может занервничать, а это будет уже не просто скверно – это будет страшно, потому что Кекс – это вам, ребята, не какой-нибудь лох, вложивший все свои сбережения в рассыпавшуюся финансовую пирамиду, Кекс – это Кекс...

Вот поэтому-то, едва успев позавтракать и привести себя в порядок, он взял машину и поехал в «Даллас Рекордз». Накануне вечером обнаружилось, что в гости к ним опять приехала теща. Кастет по этому поводу даже не огорчился, поскольку давно усвоил: пришла беда – открывай ворота; однако радоваться тут тоже было нечему, и он с удовольствием улизнул из дома, сославшись на неотложные дела.

Уже усевшись за руль, он подумал, что зря, наверное, не позвал своих пацанов для охраны. Некоторое время Кастет сидел в машине, обдумывая эту проблему. Солнце поднялось уже довольно высоко, было начало двенадцатого, машина потихонечку раскалялась, превращаясь в духовку на колесах; Кастет вдруг понял, что колеблется точь-в-точь как баба, которой и хочется, и колется, и мама не велит, разозлился на себя за несвойственную его прямой натуре нерешительность, плюнул на гордость, взял телефон и быстренько все уладил, распорядившись прислать двоих человек к себе на дом для охраны подъезда и еще двоих – прямо на студию, чтобы ждали его там. После этого он со спокойным, сердцем завел мотор и вывел джип со стоянки. Его пацаны – это не те мешки с дерьмом, что охраняли подъезд, в котором жил Шпала, справиться с ними будет не так просто, и стволы у них будут при себе, наготове – как, впрочем, и у него самого.

Времени у пацанов было маловато, но они успели. Подъехав к студии, Кастет увидел прямо у парадного подъезда похожую на глазастую торпеду черную спортивную машину. Над длинным, гладко скругленным, стремительно зализанным капотом дрожало горячее студенистое марево, как будто кто-то лил снизу вверх жидкое стекло. Когда Кастет припарковал свой джип впереди, двери спортивной машины разом открылись, и пацаны выбрались наружу – крепкие, плечистые, с золотыми цепями на бычьих шеях и при пиджаках поверх черных футболок, чтобы не светить на всю улицу волынами. Кастет махнул им рукой – за мной, дескать, – и легко взбежал по пологим ступеням широкого, обложенного шероховатым камнем крыльца.

Один из быков забежал вперед, норовя открыть перед ним дверь, но та была снабжена фотоэлементами и открылась сама, без его участия, – стеклянные створки беззвучно разъехались в стороны, и Кастет в сопровождении двоих своих бойцов по-хозяйски вступил в прохладный модерновый вестибюль.

Хотя Кастет был здесь от силы третий раз за все время существования студии, проблем с охраной у него не возникло. Безопасность и здесь, в студии, и в банке Шпалы курировал он – не возглавлял, а вот именно курировал, неофициально и негласно. Однако людей в охрану подбирал именно он, и маячивший у входа незнакомый Кастету человечек в полувоенном комбинезоне узнал его с первого взгляда и почтительно вытянулся в струнку.

– Вольно, – не удержавшись, сказал ему Кастет. – Скажи-ка, братишка, кто тут у вас теперь главный вместо Далласа? Найти мне его как?

Получив подробные инструкции и отклонив предложение лично сопроводить, Кастет поднялся на второй этаж в роскошном, сияющем зеркалами и хромированной сталью лифте, прошагал по мягкой ковровой дорожке широкого, светлого коридора и остановился перед дверью с табличкой «Главный менеджер». Один из быков шагнул вперед, распахнул дверь и почтительно посторонился. Кастет вошел в приемную, и быки, толкаясь в дверях, ввалились следом.

Смазливая девка за стойкой в углу подняла на них густо подмалеванные, а может, даже и татуированные гляделки и заранее скроила недовольную мину – весьма, впрочем, осторожную, учитывая красноречивый внешний вид посетителей.

– Вы к кому? – надменно поинтересовалась она.

– Жаль, но не к тебе, красавица, – сказал ей Кастет и шагнул к двери кабинета.

– Иван Захарович занят! – протестующе пискнула секретарша, но Кастет не обратил на протест внимания.

– Останьтесь, – сказал он своим быкам. – Девчонку не трогать, головы оторву!

Он открыл дверь и вошел в кабинет. За столом обнаружился некий худой и сутулый субъект, казалось целиком состоявший из сверкающей лысины в обрамлении длинных неухоженных волос и огромных очков в мощной оправе. Субъект явно бездельничал, что-то такое делая со своим компьютером, – похоже, раскладывал пасьянс, носатая гнида.

– Я занят, – объявил он, сверкнув на Кастета очками. – У меня через десять минут обеденный перерыв, так что зайдите во второй половине дня, а лучше послезавтра.

– Обед откладывается, – сообщил ему Кастет, – а послезавтра отменяется.

– Что вы себе позволяете?! – вскинулся очкастый Иван Захарович и увял, встретившись глазами со спокойным и насмешливым взглядом Кастета. Кажется, он начинал понимать, кто перед ним.

Кастет не спеша устроился в кресле для посетителей, развалился в нем, закинув ногу на ногу, и неторопливо закурил.

– Не мечи икру, братишка, – сказал он, выдувая длинную струю дыма и разглядывая ее так внимательно, словно надеялся прочесть заключенные в ней неведомые письмена. – Это не наезд, понял? Данью я тебя облагать не собираюсь, мне с тобой побазарить надо.

– С-слушаю вас, – с запинкой произнес очкарик и всем своим видом изобразил повышенное внимание – даже руки перед собой сложил, чудила, прямо как примерный ученик.

– Слушай, – одобрительно сказал Кастет, – и слушай внимательно, чтобы потом не было каких-то непоняток. Я – старый друг покойного Далла... гм... Виктора Павловича. Это понятно?

– Да-да, – поспешно подтвердил очкарик, – конечно, слушаю вас. Такое несчастье!

– Несчастье, – согласился Кастет, – это ты правильно сказал. Ты, может быть, не в курсе, но я вложил в один из ваших проектов приличную сумму. Негласно вложил, ты меня понимаешь? У нас с Виктором Павловичем все было на доверии, врубаешься?

– Более или менее, – осторожно сказал очкарик.

Кастет метнул в него острый взгляд.

– Лучше более, чем менее, – сказал он. – Я имею в виду, лучше для тебя, потому что... Ну, ты же не маленький, понимать должен. Так вот, братишка, ты теперь здесь, как я понимаю, за главного. Бледнеть не надо, я от тебя пока ничего не требую. Я просто хочу знать, как поживают мои бабки, как проект движется... Ну, короче, мне интересно, ухнули уже мои денежки или еще нет. Учти, лучше бы они не ухнули.

– Разумеется, – торопливо сказал очкарик, – я понимаю, конечно... Только... вы извините, я еще действительно не полностью вошел в курс, да и Виктор Павлович… Ну, вы понимаете, он далеко не во все меня посвящал.

– Чего ж тут не понять, – благодушно заявил Кастет. – Меньше знаешь – крепче спишь. Или, говоря другими словами, кто много знает, тот мало живет. Узнаю Виктора Павловича! Такая, блин, забота о подчиненных! Хороший он был человек, земля ему пухом...

– Да, – сказал очкарик, – вы абсолютно правы. Так я хотел бы узнать, о каком именно проекте идет речь. Или это секрет?

– Секрет, конечно, – сказал Кастет, – но, если я тебе не скажу, что получится? Ерунда получится! Ты же тогда мне ничем не поможешь, правильно я понимаю?

– Э... в общем, наверное, да.

– Ну вот! Короче, меня интересует, как поживает эта ваша новая группа... как ее, черт, вечно из головы вылетает... «Мегатонна», во как!

– Как, простите?

Очкарик выглядел искренне удивленным. Кастет ощутил болезненный укол дурного предчувствия, но тут же решил, что все это ерунда, что очкарик просто темнит. Еще бы ему не темнить! У него что на двери написано? «Главный менеджер», вот что! А главный менеджер таким и должен быть – с виду лох лохом, а внутри – выжига, темнила профессиональный, кидала – словом, настоящий жулик, артист своего дела. И, что бы ни говорил ему Кастет, этот артист уже понял, что пришел он за деньгами, причем за деньгами большими. А в таких ситуациях у него, наверное, инстинкт срабатывает – развести на пальцах и отправить с наилучшими пожеланиями и с пустыми карманами. «Ну, это ты, брат, не на того напал», – подумал Кастет и лениво сказал:

– У тебя что, со слухом проблемы? Группа «Мегатонна»! Мне Артюхов про нее все уши прожужжал, какая она крутая да перспективная, а ты тут глазки мне строишь...

– Простите, – пролепетал испуганный очкарик, – я, может быть, действительно не в курсе... Но это как-то странно... Я же главный менеджер, в конце концов!

– Я тебе про это и толкую, – сказал Кастет. – Не можешь ты, главный менеджер, ничего не знать о таком большом проекте, так что нечего мне тут голубые глаза делать. А то сейчас пацанов кликну, они тебя самого голубым в два счета сделают. Или ты уже?.. Сам, а? Ладно, твоя ориентация мне по барабану. Говори, что там у вас с этой «Мегатонной».

– Но... Я клянусь вам, это какая-то ошибка! Я бы непременно знал, обязательно! Но я впервые слышу это название!

– Так, – медленно, веско сказал Кастет. – Я вижу, дело плохо. У тебя не со слухом проблемы, а с памятью. Ну, а название «глок» тебе слышать приходилось? Это такое лекарство от склероза, понял? Помогает всем, кроме мертвых.

С этими словами он достал пистолет и с лязгом передернул затвор.

Очкарик позеленел и попытался закрыться от Кастета трясущимися ладонями.

– Помилуйте! Я вас умоляю! Я действительно ничего не знаю, никакой «Мегатонны»! Вы можете спросить у секретарши, она вам подтвердит...

Он сунулся к селектору, но Кастет остановил его небрежным движением пистолетного дула.

– Подтвердит, когда надо будет, – пообещал он. – Сначала я с тобой разберусь. А чтобы нам обоим было проще друг друга понимать, я тебе скажу, что в эту вашу «Мегатонну» вложено восемь с половиной миллионов баксов. Ты теперь здесь главный, и спрашивать, если что, с тебя будут. Сам подумай, зачем тебе этот геморрой? Ведь какая сумма – такой и спрос. Так что спросят по-взрослому, сечешь?

– Восемь с по... Да вы что?! – От возмущения очкарик, кажется, даже забыл о пистолете. – Вы соображаете, что вы говорите? Восемь миллионов на раскрутку молодых исполнителей? Да такого просто не бывает!

– Даллас так и говорил, – согласился Кастет. Дурное предчувствие росло и крепло у него в груди; хуже всего было то, что он не понимал, что именно предчувствует, какую конкретно пакость; как бы то ни было, ему теперь оставалось только переть напролом, что он и делал. – Говорил, дескать, это будет что-то небывалое. Все, говорил, только ахнут. Ну, и где оно, это ваше небывалое?

– Да откуда же я знаю?! – плачущим голосом прокричал очкарик. – Клянусь, это какая-то трагическая ошибка!

– Ишь ты, трагическая, – сказал Кастет. – Нет, братан, мне твои клятвы по барабану. Клясться ты будешь с утюгом на брюхе, и не мне, и не здесь...

– Да поймите же, – умоляюще прижав к груди трясущиеся кулаки, взвыл очкарик, – вы действительно что-то перепутали! Вот, – он принялся лихорадочно рыться у себя на столе, сминая бумаги, выхватил одну и сунул ее Кастету чуть ли не в лицо, – вот, убедитесь сами! Это список всех текущих проектов, я как раз перед вашим приходом над ним работал, думал, что оставить, что закрыть... Убедитесь! Нет здесь никакой «Мегатонны» и не было никогда!

Кастет выдернул помятый листок из его прыгающих пальцев, брезгливо расправил на колене и стал читать, водя по строчкам дымящимся кончиком сигареты. Пистолет мешал ему, и он рассеянно положил оружие на стол.

Как и говорил очкарик, это был список групп и исполнителей, раскруткой которых покойный Даллас занимался до того, как кто-то выпустил на волю его мозги при помощи ржавого железного лома. Здесь значилось много имен и названий, но никакой «Мегатонны», как и предупреждал очкарик, тут и в помине не было. В правом верхнем углу списка виднелся четкий штамп с реквизитами студии и взятой в кавычки надписью «Утверждаю». Поверх штампа, как и полагается, красовалась сделанная от руки затейливая подпись начальства. Подпись была Далласа, в этом Кастет не сомневался – ну, почти не сомневался, потому что есть ведь на свете мастаки, которым все по плечу! Доллары подделывают, не то что какую-то подпись...

– Что ты мне суешь эту филькину грамоту? – брезгливо сказал он, отшвыривая список куда-то в сторону, мимо стола. – Что ты мне втираешь, урод?! – бешено заорал он, вскакивая и нависая над столом.

Очкарик испуганно отпрянул, едва не опрокинувшись вместе с креслом. Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась озабоченная физиономия одного из быков.

– Дверь закрой!!! – рявкнул Кастет и снова повернулся к главному менеджеру или кем он там значился в платежной ведомости Далласа, этот очкастый слизняк. – Что ты мне втираешь, – продолжал он, зловеще понизив голос, – когда я своими глазами видел клипы? Я записи слышал, понял? И крутил их мне не папа римский, а Даллас – сам, лично! Кинуть меня решил, огрызок?!

– Боже мой, боже мой, что же это творится? – лиловыми от ужаса губами пролепетал очкарик.

– Хотел бы я знать, что тут творится, – проворчал Кастет. – За этим, блин, и пришел. А ты мне тут очки втираешь... Вот интересно – зачем? Ты же точно знаешь, что все расскажешь после первой же оплеухи. Дадут тебе подзатыльник ты все и расскажешь. Только поздно будет, и подзатыльником дело тогда не ограничится. За такие деньги тебя не просто убьют, а убьют медленно. Очень медленно, – со значением повторил он, снова нависнув над столом. – Тебе это надо?

– Клянусь вам, – бормотал очкарик, – не надо, клянусь... Может быть, я действительно не в курсе? – с надеждой вопросил он. Кастет пожал плечами. – Вы говорите, записи? Клипы? А где он их вам показывал, если это не секрет?

– Где, где, – проворчал Кастет. – В Караганде! Здесь, в кабинете у себя, вот где!

– Ничего не понимаю, – промямлил очкарик. Это прозвучало так искренне, что Кастет снова похолодел. – Может быть, они сохранились? Там, в кабинете... Как вы думаете? У Виктора Павловича богатейшая видеотека, так, может быть... Я сейчас! Сейчас пошлю секретаршу, она сходит...

Он снова кинулся к селектору. Кастет дал ему по рукам стволом пистолета, очкарик зашипел и совсем по-детски сунул ушибленные пальцы в рот. За стеклами очков на глазах у него появились слезы.

– Вместе пойдем, – сказал Кастет. – Зачем беспокоить секретаршу? Еще напутает что-нибудь, а тебе потом отдуваться... Вставай, пошли.

Они вышли в приемную, где два быка развлекали секретаршу. Кажется, они рассказывали ей анекдоты, а может, случаи из своей богатой трудовой биографии; Кастет подозрительно на них покосился, но секретарша выглядела вполне довольной общением, и он покинул приемную, подгоняя очкарика... Быкам он велел оставаться на месте, что их, похоже, вполне устроило.

Они прошагали по коридору, сели в лифт и поднялись на последний, четвертый этаж. Это место было освещено дневным светом, беспрепятственно проникавшим сюда сквозь наклонную, сплошь стеклянную стену коридора. Справа, за стеклянной перегородкой, буйно зеленел зимний сад; они свернули налево, очкарик, звеня связкой ключей, открыл дверь и пропустил Кастета в роскошно обставленную приемную. Здесь Кастет подождал, пока очкарик отопрет кабинет. Они вошли туда вместе, и Кастет остановился на пороге, озираясь по сторонам.

Здесь все было как раньше: та же стеклянная стена с видом на реку, тот же пушистый белый ворс под ногами, та же модерновая, но при этом очень удобная мебель, те же картины на стенах – большие, под стеклом, с какими-то непонятными пятнами, разводами и линиями, обозначавшими что угодно, но только не то, что, если верить подписям, было на этих картинах изображено. В кондиционированном воздухе все еще угадывался запах любимых сигар Далласа; Кастету пришлось сделать над собой усилие, чтобы прогнать ощущение, будто он находится в каком-то мавзолее или музее.

Очкарик торопливо просеменил к застекленному, набитому видеокассетами стеллажу и принялся там рыться, читая названия на коробках. ««Мегатонна», «Мегатонна», – невнятно бормотал он себе под нос, ловко тасуя коробки, – какая еще «Мегатонна»? Впервые слышу... Стоп! А это что?»

– Ну, что там у тебя? – устало спросил Кастет.

– Глазам своим не верю, – пробормотал очкарик. В руках у него была кассета. – Есть, представляете? Вот оно! Клянусь, я не знал, даже не слышал... Я бы запомнил, честное слово, я не вру...

– Да верю я, верю, – сказал Кастет. – Давай включай. Сразу все вспомнишь. А то заладил как попугай: «Не видел, не знаю»... Включай!

У него немного отлегло от сердца: если бы этот хорек водил его за нос, уж он бы, наверное, потрудился ликвидировать не только упоминания о суперпроекте Далласа в официальных документах, но и кассету с готовым клипом. А если бы и не ликвидировал заранее, то сейчас, делая вид, что ищет, мог бы просто содрать с нее наклейку с надписью и развести руками: нету, мол! И кто бы тогда стал рыться в этой навозной куче, просматривая кассету за кассетой? Да кто угодно, только не Кастет! На глаз тут было больше тысячи коробок с записями; Кастет просто не располагал временем, чтобы просмотреть их все.

Очкарик втолкнул кассету в щель видеомагнитофона, и на экране скачком появилось изображение: веселые полуголые девахи в сверкающих блестками микроскопических юбчонках и бюстгальтерах, лихо отплясывая, пели что-то зажигательное. Кастет удовлетворенно кивнул: кассета была та самая, которую Даллас крутил для них, чтобы похвастаться своими достижениями.

– Ну что, – обратился он к очкарику, – теперь вспомнил?

Очкарик немного поморгал на него глазами, казавшимися сквозь очки непомерно большими. Выражение лица у него было какое-то странное – уже не испуганное, а удивленное и как будто даже жалостливое.

– Ну, чего? – сказал Кастет. – Чего уставился? Вспомнил или нет?

– Вы знаете, – сказал очкарик, – теперь я действительно вспомнил. Да, это снимали у нас пару месяцев назад... Нет, простите, скорее три месяца назад, в конце февраля или начале марта.

– Ну?

– Но простите... Это же была просто шутка!

– Чего? Ты чего гонишь, какая, на хрен, шутка?!

– Это не я, это Виктор Павлович, – испуганно пролепетал очкарик. – Он сказал, что готовит первоапрельский розыгрыш для друзей, понимаете? Я лично ездил в хореографическое училище, отбирал девочек – чтобы были с фигурой, смазливенькие и двигались хорошо... Получилось неплохо, правда? Смотрите, как танцуют! Нашим так называемым звездам до них далеко. Одно слово – профессиональные танцовщицы! И оператор молодец... А свет какой, видите?

– А ну, постой, – сказал Кастет, слыша собственный голос словно откуда-то со стороны. – Погоди, я сказал! Как – танцовщицы? А поет кто?

Теперь сомневаться не приходилось: очкарик смотрел на него с жалостью, как на человека, который только что признался, что, дожив до сорока лет, все еще верит в Деда Мороза и накануне Нового года пишет ему письма.

– Это же фонограмма, – сказал он сочувственно. – К нам чуть ли не каждый день приходит множество фонограмм, среди них иногда попадаются очень приличные. После надлежащей обработки на нашем оборудовании... Ну, вы сами слышали, что получается. А девочки на сцене просто открывают рты, понимаете? А вы что же, поверили?

– Да, – сказал Кастет медленно, – я поверил. Очень удачная получилась шутка. Правдоподобная...

– Простите еще раз, – сказал очкарик. Теперь, когда недоразумение, с его точки зрения, благополучно разрешилось, он явно начал чувствовать себя увереннее. – Скажите, а вы действительно дали под эту... под этот проект деньги?

– Да, – думая о своем, сказал Кастет. – То есть не я, люди дали. Серьезные люди, перед которыми за деньги надо отчитаться. Ладно, собирайся, поехали.

– Куда? – опешил очкарик, неприятно удивленный тем, что ничего еще, оказывается, не кончилось.

– Знакомиться с серьезными людьми, – сказал ему Кастет. – Или ты думаешь, что я один буду за ваши шутки отдуваться? Ну, пошел!

Очкарик понурился и двинулся к дверям. На пороге Кастет обернулся. Огромный телевизор с плоским экраном все еще работал, полуголые студентки хореографического училища задорно вскидывали покрытые искусственным загаром стройные ляжки и открывали в такт музыке рты. Теперь, когда ему все доходчиво объяснили, Кастет видел, что в такт они попадают далеко не всегда. Впрочем, это могло ему только казаться; Кастет полагал, что теперь это уже не имеет значения.

Идти к Кексу было не с чем.

Глава 11

Во время утренней пробежки в парке Юрий думал о своем вчерашнем разговоре со Светловым. Разговор был неприятный, тяжелый, и утро выдалось под стать настроению – серое, туманное, с холодным моросящим дождиком, как будто на дворе стоял не конец мая, а начало октября. Откровенно говоря, проснувшись и увидев за окном эту серую муть, Юрий понял, что никакой зарядки ему сегодня не надо, а надо ему, наоборот, завалиться обратно в кровать и соснуть еще часика полтора-два, а если получится, то и все три. Нога у него ныла, реагируя на сырую погоду, и ныли многочисленные шрамы и отметины на теле, и голова тоже ныла и, казалось, была набита сырой ватой, такой же серой, как и это туманное, дождливое утро. До конца осознав, что делать сегодня какую-то дурацкую зарядку он просто-таки не в состоянии, Юрий устало закрыл глаза, сосчитал в уме до трех – не до десяти, как того хотелось организму, а именно до трех, потому что три меньше десяти на целых семь, – а потом открыл глаза, резко отбросил одеяло и вскочил раньше, чем успел об этом пожалеть. Через пять минут он уже бежал по мокрому асфальту, расплескивая подошвами мелкие серые лужи и направляясь к парку.

В парке, как уже было сказано выше, Юрий размышлял, заново прокручивая в уме свой вчерашний разговор с Дмитрием Светловым. Теперь, когда горячка спора прошла, эмоции отодвинулись на второй план, и Юрий смог по достоинству оценить выдвинутую Светловым версию.

Он думал о женщине, которую мельком увидел в коридоре дома Медведевых, – красивой, ухоженной, богатой женщине, которая показалась ему немного печальной. Это была не «одноразовая дама» из тех, кого Юрий время от времени приводил в свою холостяцкую берлогу, и не простая домохозяйка вроде Людмилы Веригиной и миллионов им подобных; это была дама из высшего общества, привыкшая к поклонению, с детства окруженная красивыми, дорогими вещами, никогда не знавшая мелочных волнений и забот о хлебе насущном, – словом, это была одна из тех женщин, о которых Юрий имел лишь самое смутное представление и которых он решительно не понимал. Однако кое-какой опыт общения с такими дамами у него имелся, и опыт этот был по преимуществу печальным. Он, опыт, свидетельствовал: именно такие женщины и совершают настоящие, преднамеренные, хорошо продуманные преступления. Простая тетка-лимитчица вроде Людмилы Веригиной или дворничихи тети Паши может сгоряча пристукнуть пьяного мужа утюгом, но и только; уличная девка не всегда может устоять перед искушением слямзить то, что плохо лежит, или капнуть в бокал клиенту какой-нибудь дряни, после которой тот и не вспомнит, где он был, что делал и кто его обобрал до нитки. На большее ни у той, ни у другой не хватит ни времени, ни фантазии. Лишь богатая, ничем не занятая, прекрасно образованная, умная и развитая женщина может выносить тонкий план настоящего преступления из тех, что описаны в детективных романах, – выносить, не спеша подготовить все необходимое, а затем хладнокровно и безошибочно все провернуть. Разумеется, сами они никогда не станут пачкаться о грязную работу, для этого поблизости всегда отыщется кто-нибудь, самой природой предназначенный для проламывания черепов и незаконного ношения огнестрельного оружия, – кто-то, кто в конце концов угодит за решетку или погибнет при странных обстоятельствах, не исключающих возможности самоубийства...

«И потом, – думал Юрий, пробегая сырыми аллеями, – насчет графа Монте-Кристо – это я зря. Такой накал страстей, как тот, что описан у Дюма, в реальной жизни практически невозможен, да и необязателен. Достаточно стойкой неприязни и одного принятого сгоряча решения – например, решения отомстить, восстановить попранную справедливость, – а остальное сделают обилие свободного времени, богатая фантазия и практически безграничные возможности, предоставляемые большими деньгами. Такую женщину, как Марина Медведева, ничто не остановит на пути к намеченной цели, и с курса ее ничто не собьет – ни страх наказания, в которое она не верит (и, кстати, правильно делает – кто ж ее, такую, заподозрит, кто сумеет до нее допрыгнуть, чтобы наказать?), ни какое-то там абстрактное человеколюбие. Потому что, когда всю жизнь смотришь на людей сверху вниз, с вершины огромной денежной горы, поневоле начинаешь воспринимать их не как живых людей, а как картонных марионеток, как часть декорации, которая окружает единственного на всем белом свете реального человека – тебя».

«А что? – подумал Юрий. – Светлов прав, все очень складно получается. И даже, черт возьми, правдоподобно. В молодости она пережила довольно сильное потрясение, которое ею, неженкой, папиной дочкой, принцессой, наверняка было воспринято очень болезненно. Жениха посадили, друзья его предали, да еще и пристают к ней, убитой горем невесте: да ну его, мол, твоего зэка, выходи лучше за меня! Мир к ней несправедлив, есть все основания полагать себя несчастной страдалицей... Живет с нелюбимым человеком, он ей противен – и чисто физиологически, и вообще, – так что рана не заживает, страдания только усугубляются...

Страдания, конечно, воображаемые, высосанные из пальца, настоящего горя она и в глаза не видела, но какая разница? Она-то уверена, что до нее никто в мире так не страдал, а значит, так оно и есть – по крайней мере, с ее точки зрения. Вот она и мстит своим мучителям, а что месть ее неадекватно жестока, так это тоже можно понять – она-то всей этой крови не видит, для нее это что-то вроде кино, в котором она играет главную роль...»

Он попытался вспомнить лицо Марины Медведевой – красивое, холеное, немного печальное и слегка надменное, – но вспомнил только короткую стрижку и острые звездочки бриллиантов, блеснувшие ему в глаза с изящных мочек ее ушей. Теперь ему казалось, что так и должно быть. Какое там к дьяволу лицо? Бесстрастная, гладкая маска, под которой скрывается отвратительная морда кровожадного зверя... Да нет, пожалуй, не зверя – звери все-таки млекопитающие, теплокровные, их можно понять, – а хищного насекомого, вроде богомола, только большого, ростом с человека, и умело человеком притворяющегося...

Поймав себя на этом ощущении, Юрий усмехнулся и подумал, что он, как ни крути, человек настроения. Вчера с пеной у рта защищал Марину Медведеву от нападок господина главного редактора, а сегодня накрутил себя до того, что готов прямо сейчас пойти и раздавить ее в лепешку, как мерзкую ядовитую букашку. «Нельзя так, – подумал он, – некрасиво это, да и неумно. Надо бы с ней поговорить, что ли... Ох, трудненько это будет, тяжелехонько! Муженек-то у нее, по всему видать, ревнивый, да и потом, кто я для него такой, чтобы он позволил мне его жену допрашивать? То-то, что никто, и звать меня никак. Да только, похоже, без этого разговора и впрямь не обойдешься...»

Он понимал, что без очередного неприятного визита в дом Медведевых ему действительно не обойтись. При прочих равных условиях он бы, наверное, постарался этого избежать, но ему не давала покоя надпись, выцарапанная кем-то на борту разбитой машины Кудиева. Кто это мог сделать, когда? Ведь во дворе все время торчит охрана! Чужого они бы непременно заметили, как заметили фотографа Сеню, а заметив, скрутили бы в бараний рог или просто вытолкали взашей – в зависимости от того, в какой момент и за каким занятиям он попался им на глаза. Не факт, конечно, что это сделал кто-то из домашних, но все-таки у хозяйки дома возможностей для этого было больше, чем у кого бы то ни было. Она могла отослать охрану под каким-нибудь благовидным предлогом и, пока их не было, сделать дело – собственноручно или с чьей-то помощью... Могла ведь? Да еще как могла!

Юрий вбежал на спортплощадку и принялся прохаживаться по ней взад-вперед, чтобы восстановить дыхание. Коренастый крепыш был уже здесь – как обычно, потел на параллельных брусьях, – а вот очкарик отсутствовал. Юрий поздоровался с крепышом за руку, для чего тому пришлось спрыгнуть с брусьев. Ладонь у него была холодная и мокрая от соприкосновения с мокрым железом. Они перекинулись парой слов, как старые знакомые, сообща обругали погоду, а потом Юрий поинтересовался, где третий член их «группы здоровья» – уже ушел, что ли?

– Не, – мотнул головой крепыш, – не приходил.

– Забавный парень, – сказал Юрий.

– Забавный, ага, – с какой-то странной интонацией согласился крепыш. – У этого забавного, чтоб ты знал, денег куры не клюют, а он, видишь, не в тренажерном зале, а здесь, на свежем воздухе, потеет.

– Так уж и не клюют, – усомнился Юрий, чтобы поддержать разговор. «А сам-то я почему не в тренажерном зале, а здесь?» – подумалось ему.

– То-то, что не клюют, – с мрачной завистью повторил крепыш. – Он знаешь кто? Главный менеджер студии «Даллас Рекордз». У них недавно какой-то отморозок шефа грохнул, так что этот лысый у них теперь за главного. Поэтому, наверное, и не пришел. Большая шишка, дел невпроворот, какая тут, на хрен, зарядка? Да и толку ему от этой зарядки, уродуется только...

– Да, – сказал удивленный Юрий, – тесен мир.

– Чего? – не понял крепыш.

– Ничего, это я так, о своем, – сказал Юрий и пошел к турнику.

Дома, приняв душ, побрившись и опрыскав себя «редакторским» одеколоном, он сварил большую кружку кофе, соорудил многоэтажный бутерброд и позавтракал, стоя у окна и задумчиво глядя во двор. Во дворе тетя Паша шаркала метлой, разгоняя лужи и сметая в грязные кучки сбитую дождем листву. Потом она ушла; Юрий выкурил сигарету и пошел одеваться для выхода.

Он надел выглаженные накануне брюки, натянул на широкие плечи свежую белую рубашку и с приобретенной за последние несколько лет сноровкой повязал перед зеркалом галстук. Затягивая узел, он невольно подумал, что события по неизвестным науке причинам опять захлестываются вокруг него точь-в-точь как вот этот галстук вокруг шеи. Он начал ощущать это уже несколько дней назад, а открытие, что лысый очкарик из парка, оказывается, теперь заправляет на студии вместо покойного Далласа, служило этому наилучшим подтверждением. «Ну и хорошо, – подумал Юрий, – ну и превосходно. На студию тоже не мешает наведаться, Светлов намекал, что там не все чисто, да и Одинцов про то же говорил... Знакомый главный менеджер – это же подарок судьбы! Да еще такой, как этот, прости господи, физкультурник... Кулак ему издали покажешь, и он твой...»

Он надел пиджак, проверил карманы – все ли на месте, – прихватил сигареты и ключ от машины и вышел из квартиры. Он сел за руль, вставил ключ в замок зажигания, посмотрел в боковое зеркало и увидел, что со стороны своего подъезда к нему приближается Людмила Веригина. Голова ее была по-вдовьи повязана платком – хорошо еще, что не черным, – а правую руку заметно оттягивал битком набитый полиэтиленовый пакет с рекламой сигарет «Мальборо». «Передачу понесла», – догадался Юрий и, не придумав ничего лучшего, согнулся пополам, делая вид, будто что-то ищет у себя под ногами.

Пока он торчал в этой дурацкой позе, особенно неудобной из-за сдавившего шею галстука, его замучили угрызения совести. «Один вы, что ли, с ней во дворе встречаетесь?» – вспомнился ему иронический вопрос майора Одинцова. «Выходит, что один», – сердито подумал Юрий и выпрямился, больно ударившись затылком о руль.

– Твою мать, – выругался он и распахнул дверцу. – Люда! Вы к Сергею? Садитесь, подвезу!

Веригина, которая уже миновала машину, обернулась и молча пошла назад. Она не удивилась, не обрадовалась и не выразила протеста – дескать, спасибо, сама доберусь, – а просто вернулась и села в машину. У нее был отрешенный вид человека, который спит на ходу. Юрию доводилось видеть людей, находящихся под гипнозом, и Людмила в ее нынешнем состоянии от них практически ничем не отличалась, разве что глаза у нее были открыты, а не закрыты.

– Передачу несете? – спросил Юрий, запуская мотор.

Веригина молча кивнула и опять уставилась прямо перед собой ничего не выражающим взглядом. Юрий был искренне удивлен и обескуражен: он никогда не думал, что Людмила будет так убиваться из-за своего беспутного муженька.

До следственного изолятора они доехали в гробовой тишине. Юрию хотелось сказать что-то ободряющее, но, как обычно в такие моменты, нужных слов у него не нашлось. Подумав, он решил, что это к лучшему: Веригиной сейчас нужны были от него вовсе не слова. Все слова, которые были нужны, он ей уже сказал, когда обещал помочь Сереге освободиться; хороших новостей у него не было, а остальное просто не имело значения.

Он остановил машину и помог Веригиной найти на дверце нужную ручку. Она открыла дверь и неожиданно сказала:

– Суд через неделю.

– Как?! Так скоро?

– А чего тянуть? – Веригина пожала плечами. – Он ведь признался, все подписал.

Юрий открыл рот, но Людмила уже отошла от машины. Она пересекла проезжую часть и пристроилась в хвост длинной очереди, волновавшейся у закрытого окошечка в обитой железом двери.

– Черт, – сказал Юрий и поехал к Медведевым.

По дороге небо над ним прояснилось, ветер прогнал тучи, стало тепло, а потом и жарко. Проезжая Останкино, он заметил, что асфальт под колесами машины совершенно сухой, бледно-серый с пыльным коричневатым оттенком, и подумал, что Москва все-таки ненормально большой город: в одном районе льет дождик, а в другом можно смело выходить на балкон позагорать.

Было около одиннадцати утра, когда он остановил машину у знакомого проема в кирпичном заборе. Разбитый серебристый «Лексус» уже куда-то увезли – может, в ремонт, а может, и на запчасти; во дворе возились работяги в чистеньких синих комбинезонах, навешивая новенькие, с иголочки, створки ворот. «Быстро работают, – подумал Юрий. – Будем надеяться, что хозяева уже встали».

Он посигналил. Один из рабочих бросил на машину равнодушный взгляд, отвернулся и что-то сказал, адресуясь к кому-то в глубине двора. Оттуда неторопливо выдвинулся и подошел к машине охранник – широкоплечий, высокий, с румянцем во всю щеку. Это был тот самый тип, который давеча обыскивал Юрия и сопровождал «его до кабинета Медведева. Звали его, кажется, Виталием. Юрий еще вчера заметил, что этот Виталий поглядывает на него с плохо скрытой неприязнью. Фигура и выражение лица Юрия Филатова почему-то вечно вызывали у таких вот крепких, молодых, тренированных ребят острое желание подраться, выяснить, кто круче; насчет подраться Юрий и сам был не дурак, но с годами научился уклоняться от ненужного мордобоя – не будешь ведь, в самом деле, драться с каждым вторым встреченным на улице мужиком, так никакого здоровья не хватит!

Они сдержанно поздоровались, после чего охранник Виталий хмуро поинтересовался, что Юрию здесь понадобилось. Судя по всему, после вчерашнего позорного прокола с надписью на машине Кастета охрана рыла копытами землю и была полна решимости, если понадобится, отстреливать влет даже мух и комаров, пытающихся проникнуть на охраняемую территорию.

Юрий открыл рот и тут же его закрыл, очень некстати вспомнив, что не знает отчества Марины Медведевой. Однако просто молчать и пялиться на охранника было нельзя, и он, не без труда переформулировав вопрос, спросил:

– Госпожа Медведева дома? Мне нужно с ней поговорить.

– Госпожи Медведевой дома нет, – ответил охранник. – Она уехала.

– А когда вернется? Мне подождать или заехать позже?

– Когда вернется, неизвестно, – сказал охранник, и Юрию в его ответе почудилось тщательно замаскированное злорадство. – Она уехала за границу на неопределенный срок.

Это был удар, которого Юрий, признаться, не ожидал. Отъезд Марины Медведевой лишал его единственной возможности хоть как-то проверить выдвинутую Светловым версию. Если эта версия была близка к истине, то где-то здесь, в Москве, все еще оставался исполнитель, которым Марина легко могла руководить откуда угодно – хоть из Вены, хоть из Акапулько, при нынешнем уровне развития телекоммуникаций это не имело значения. Но где его искать, этого исполнителя? В одиночку охранять Медведева и Кастета от возможного покушения Юрий был просто не в состоянии; к тому же охрана – это пассивная оборона, а уход в глухую оборону в сложившейся ситуации означал неминуемое поражение. Нужно было действовать на упреждение, а как действовать, если не знаешь, кого ищешь?

Тут Юрия осенило. Отъезд Марины Медведевой мог означать только одно: следующим в очереди за местом на кладбище был ее муж, и она уехала от греха подальше, чтобы обеспечить себе алиби. Далласа и Шполянского убили вместе с семьями; если бы Марина осталась цела и невредима после смерти мужа, кое у кого могли возникнуть подозрения. Вот она и укатила, и дочь, наверное, с собой увезла...

– Извини, друг, – сказал он охраннику, – еще один вопрос. Дочь она с собой взяла?

Охранник посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом. Лицо у него было абсолютно бесстрастное, но Юрий мог бы поклясться, что румяный Виталий что-то напряженно обдумывает. Приняв наконец какое-то решение, охранник вынул из кармана портативную рацию, отвернулся от Юрия и стал что-то в нее говорить. Он стоял в метре от машины и говорил, не понижая голоса, однако Юрию не удалось разобрать ни слова, если не считать его собственной фамилии – Филатов. Он подумал, что тут есть какой-то профессиональный секрет, известный только охранникам банков и богатых особняков.

Потом Виталий повернулся к нему лицом, выключил рацию и сказал:

– Вам придется немного подождать.

Он отошел от машины еще на метр и встал возле кирпичного столбика ворот в классической позе охранника: ноги на ширине плеч; опущенные руки сложены впереди, как у футболиста, стоящего в «стенке» во время штрафного удара; в той, что лежит сверху, зажата рация, а глаза все время шарят из стороны в сторону. Юрий заметил, что левый бок у Виталия выглядит чуть толще правого, и задался вопросом, всегда ли охрана Медведева ходит при шпалерах, или это сделано как дань неординарной ситуации.

Ждать ему пришлось недолго – от силы минут пять. По истечении этого срока в воротах, обойдя кряхтевших под тяжестью дубовой створки работяг, появился господин Медведев собственной персоной.

– Зачем вы приехали? – спросил он, едва успев поздороваться.

– Странный вопрос, – сказал Юрий. – Вы поручили мне работу, я пытаюсь ее выполнить, а теперь вы же меня спрашиваете: зачем? Не понимаю.

– А я не понимаю, какое отношение ваша работа имеет к моей жене, – неприятным голосом сказал Медведев.

– Боюсь, что самое прямое, – ответил Юрий.

Медведев через плечо покосился в сторону охранника, но тот уже предусмотрительно удалился на приличное расстояние, откуда мог все видеть, ничего при этом не слыша.

– Боитесь? – переспросил Медведев. – Или хотите?

– Именно боюсь, – сказал Юрий. – Вам не приходило в голову, что Тучков здесь ни при чем?

– А кто при чем? – спросил Медведев еще более неприязненным тоном. – Моя жена? Бред! Оставьте вы ее в покое и занимайтесь порученным вам делом – ищите Тучкова.

– Позвольте уточнить, – сказал Юрий самым корректным тоном, на какой был способен. – Чего вы, собственно, от меня хотите? Кого я должен искать – настоящего убийцу или персонально Андрея Тучкова? В чем вы больше -заинтересованы – в сохранении собственной жизни или в смерти этого вашего Тучи?

– По-моему, это одно и то же, – сказал Медведев.

– А вот я в этом сомневаюсь, – возразил Юрий. – Да и вы, по-моему, тоже не вполне уверены. Так как? Кого мне искать – Тучкова или убийцу?

Медведев тяжело вздохнул и как-то обмяк.

– Вы правы, – сказал он с большой неохотой, массируя двумя пальцами переносицу. – Что за проклятая история! Да, мне приходило в голову, что убийца – не Тучков... Вы, надеюсь, понимаете, что, говоря «убийца», я подразумеваю не столько исполнителя, сколько заказчика. Да, такая вероятность существует. Просто я, наверное, привык думать, что это он. Так, знаете ли, проще, не надо ломать голову, не надо подозревать всех без разбору друзей, близких...

– Жену, – подсказал Юрий.

– Да оставьте же вы ее, наконец, в покое! – сверкая на Юрия глазами, прошипел Медведев. – Я запрещаю вам к ней приближаться, запрещаю ее подозревать! Она вне подозрений, вам ясно?

– Нет, – спокойно сказал Юрий, – не ясно. Не потому ли вы так нервничаете, что сами ее подозреваете? Поймите же вы, наконец, что я не на милицию работаю! Если я в конечном итоге выясню, что все дело в вашей супруге, вы будете первым, кому я об этом скажу. Вам решать, как быть дальше, – вам, а не суду!

– А как же ваш драгоценный сосед? – спросил Медведев.

– Чтобы вытащить его, достаточно взять исполнителя и чтобы при нем были неопровержимые улики – орудие убийства, еще что-нибудь...

– Понимаю, – сказал Медведев. – Что ж, запретить строить собственные версии я вам, наверное, действительно не могу, это я погорячился, простите. Но имейте в виду, Марина действительно ни в чем не виновата, вы только зря потратите драгоценное время, которого у вас и так кот наплакал...

– У вас, – поправил Юрий.

– Что?

– У вас, а не у меня. А вы почему-то упорно не хотите мне помогать – то есть не мне, а себе... Ну вот скажите, для чего ваша жена вместе с дочерью уехала за границу, да еще в такой спешке?

– А вы не понимаете? – сказал Медведев. – Решили, наверное, что она себе алиби создает? Дескать, ах, если бы я не улетела, меня бы тоже убили!.. Черта с два вы угадали! Я сам ее туда отправил, почти насильно – она, между прочим, не хотела ехать, у нас чуть ли не до скандала дошло. Да как вы не поймете, что я за нее просто боюсь! Вот вы сами женаты?

– Нет.

– Ну вот, видите, вам этого просто не понять...

– Может быть. А может быть, это вы настолько ослеплены эмоциями, что не замечаете очевидных вещей.

– Например?

– Например, того, что надпись на машине Кудиева легче и проще всего было сделать вашей жене...

Только договорив до конца, Юрий понял, что проболтался. Ему захотелось с маху удариться лбом обо что-нибудь твердое. Как там говорил питон Каа, обращаясь к Маугли? «Ты разобьешь себе голову, но это ничего: может быть, в трещину просочится хоть капелька ума». За верность цитаты Юрий бы не поручился, но смысл был именно такой. Угораздило же его родиться таким болваном!

– Простите, – подобравшись, сказал Медведев, – я что-то не пойму, о какой надписи вы говорите?

Юрий мысленно поблагодарил его за этот вопрос. Медведев тянул время, чтобы собраться с мыслями и подобрать веский контраргумент, а это, в свою очередь, давало Юрию возможность подумать, как ему выкрутиться из ситуации, в которую он угодил из-за своего не в меру длинного языка. Мозг его заработал на полную мощность, сортируя варианты, и наконец подходящие слова нашлись.

– Бросьте, – устало сказал Юрий, – вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Это та самая надпись, что была сделана на ветровом стекле машины Артюхова и на стене квартиры Шполянского, – «До седьмого колена». Только в первых двух случаях писали кровью жертв, а в этом нацарапали чем-то острым – за неимением крови, надо полагать.

– Так, – медленно проговорил Медведев. – А откуда такая информированность, если не секрет? Ведь надпись появилась после вашего отъезда! Неужели тот усатый фотограф...

– А вы думали, я намерен даром есть хлеб? – высокомерно осведомился Юрий. – Да, этот человек работает на меня. Признайтесь, если бы не он, я бы так ничего и не узнал об этой надписи. Убийца где-то рядом, Михаил Михайлович, а вы, извините за выражение, конопатите мне мозги!

– Ну хорошо, – нехотя сказал Медведев, – считайте, что вам удалось меня поколебать. Только это ведь ничего не меняет! Мой дом и я сам под надежной охраной, моя семья далеко отсюда... В данном случае неважно, убийца моя жена или потенциальная жертва. Главное, что она далеко отсюда – сама в безопасности и для меня не представляет непосредственной угрозы. А вы ищите, Филатов. Ищите исполнителя, Тучков это или кто-то другой – ищите! Это ведь и в ваших интересах тоже.

Юрий понял, что больше он здесь ничего не добьется; сухо попрощался с хозяином и поехал на студию Далласа. Зачем он туда едет, Юрий представлял очень смутно, но наведаться на «Даллас Рекордз» все равно было необходимо – хотя бы для очистки совести.

* * *

Подъезжая к студии, Юрий увидел; как от ее подъезда резко стартовали две машины – большой темно-серый джип и приземистая спортивная иномарка черного цвета. Машины с места взяли очень приличную скорость и скрылись за углом раньше, чем Юрий успел разглядеть номера.

– Видал? – сказал он вслух, адресуясь к своему автомобилю, который частенько заменял ему собеседника. – Братва понеслась, движков им не жалко. Ну и на здоровье. Мы ведь тоже так умеем, правда? Умеем, и даже лучше, только напоказ выставляться не хотим. Зачем это нам выставляться? Мы с тобой про это знаем, а другим знать необязательно. Интересно, что им тут понадобилось? Дочку своего бригадира в певицы проталкивают или это просто воронье на падаль слетается? Ты не знаешь? Нет? Ну ладно, сейчас сам все узнаю, а потом тебе расскажу...

Он аккуратно припарковался на том самом месте, откуда только что так поспешно стартовал серый джип, вышел из машины, запер дверь и закурил. «Маразматик», – пробормотал он вполголоса, имея в виду себя, а точнее, свою привычку разговаривать с автомобилем, как с живым существом. Затем Юрий осмотрелся.

Студия «Даллас Рекордз» помещалась в недавно построенном здании, состоявшем в основном из оправленного в металл и пластик тонированного стекла. Находясь снаружи, было решительно невозможно понять, сколько в нем этажей – синее с металлическим отливом стекло стояло сплошной зеркальной стеной. На глаз здесь было от четырех до шести этажей, в зависимости от высоты потолков; к просторному крыльцу под волнообразно изогнутым козырьком вела широкая пологая лестница, облицованная серым камнем – не гладким, а шероховатым, дабы новоиспеченные звезды телевидения и эстрады не ломали свои драгоценные конечности, поскользнувшись на припорошенных снегом ступенях. На зеркальном фасаде сверкало фальшивым золотом выписанное громадными латинскими буквами название студии, окруженное россыпью косых пятиконечных звезд. Судя по виду здания, при жизни дела у Далласа шли недурно.

Покуривая, Юрий неторопливо пересек выложенный цветной цементной плиткой тротуар и приблизился к лестнице. На крыльце стоял охранник в сером полувоенном комбинезоне и форменном кепи без кокарды. На рукаве у него виднелась какая-то яркая нашивка, широкий офицерский ремень был оттянут на одну сторону тяжелой резиновой дубинкой и наручниками в новеньком кожаном чехле, а на гладко выбритой физиономии застыло выражение полнейшей растерянности, как у малыша, потерявшегося в толчее столичного ГУМа. Смотрел он вслед уехавшим машинам, и Юрий ему от души посочувствовал: резиновая дубинка – не самое подходящее оружие, когда на тебя в полный рост наезжает московская братва.

Поднявшись по ступенькам, Филатов на всякий случай замедлил шаг, но охранник был настолько выбит из колеи, что даже не взглянул в его сторону. Юрий отметил про себя это обстоятельство как довольно странное, но, подумав, решил не обращать внимания: студия звукозаписи – не режимный объект, и здесь с утра до вечера толчется самая разнообразная публика. Посему он миновал охранника, который продолжал столбом торчать на крыльце, и вошел в услужливо разъехавшиеся перед ним стеклянные двери.

Вестибюль был просто роскошен. Юрий представлял себе студию немного иначе; судя по этому вестибюлю, дела у Далласа шли не просто хорошо, а превосходно – так, как никому из его конкурентов даже и не снилось. Не без труда отыскав на стене сияющий золотом список кабинетов, Юрий выяснил, что для встречи со знакомым очкариком из парка ему надлежит подняться на второй этаж и попытать счастья в комнате под номером двести восемнадцать.

Он немного помедлил, пытаясь высмотреть среди зеркал, мрамора и хрома такую прозаическую вещь, как лестница, нисколько в этом не преуспел и потому отправился на второй этаж, как барин, в лифте, приговаривая про себя: «Наши люди на такси в булочную не ездят».

Комнату номер двести восемнадцать он отыскал без труда. Ниже номера на обитой имитирующим красное дерево пластиком двери красовалась табличка с надписью «Главный менеджер».

– Кажется, мне сюда, – пробормотал Юрий и открыл дверь.

Он очутился в просторной, со вкусом обставленной приемной, в углу которой за причудливо выгнутой стойкой обнаружилась молодая холеная секретарша. В данный момент сия в высшей степени привлекательная девица пребывала в явно расстроенных чувствах: глаза у нее были красные, нос тоже, тушь на ресницах размазалась, а в руке секретарша держала пузатую рюмку с какой-то коричневатой жидкостью. Юрий попытался уверить себя, что там валерьянка, но цвет был не тот, слишком глубокий и чистый, да и пахло в приемной вовсе не валерьянкой, а хорошим, дорогим коньяком.

– Здравствуйте, – сказал Юрий, от растерянности решив для начала сделать вид, что не замечает странного состояния, в котором пребывала секретарша. – Скажите, а шеф ваш на месте?

– Нет его, – плачущим голосом ответила секретарша. Тон у нее был такой, словно Юрий предложил ей три рубля за оказание услуги интимного характера.

– А когда будет? – все еще делая вид, что ничего не замечает, спросил Юрий.

– Да откуда я знаю?! – с неожиданной злобой выкрикнула секретарша и залпом выпила коньяк, пролив немного себе на блузку. – Не знаю я ничего, и отстаньте от меня все! Уйду я отсюда, сколько можно терпеть, что же это такое?!

Она зарыдала в голос, размазывая по щекам тушь, и трясущейся рукой налила себе еще одну порцию коньяку. Юрий понял, что еще немного, и он от нее вообще ничего не добьется – девчонка просто упадет под стол и забудется блаженным пьяным сном.

– Э, – сказал он голосом доброго папочки, подходя к стойке и отбирая у секретарши бутылку, – так дело не пойдет! Кто вас обидел?

– Да никто меня не обижал! – сквозь слезы огрызнулась секретарша, хлопнула рюмку коньяку и потянулась за бутылкой. – Отдайте, что еще за новости?!

– Не отдам, – сказал Юрий. – Пить в одиночку некрасиво, особенно на работе. Я не напрашиваюсь, но все-таки...

– Да пейте сколько влезет! – рыдая, разрешила секретарша. – Что мне, жалко, что ли? Все равно добро пропадает, кому он теперь нужен, этот коньяк?

– Из горлышка как-то... неудобно, – нахально заявил Юрий. Нужно было как-то привести девчонку в чувство, заставить ее заняться знакомым, привычным делом.

Трюк сработал. Секретарша встала, подошла, заметно покачиваясь, к стенному шкафу, открыла его, порылась там, все время что-то роняя, и, наконец, поставила перед Юрием еще одну пузатую рюмку.

– Странно, – сказал Юрий, разливая коньяк – себе побольше, а секретарше – поменьше. – Очень странно получается. Сидит красивая девушка, которую никто не обижал, плачет в три ручья и в одиночку хлещет коньяк...

– Скажете тоже – красивая, – прохлюпала секретарша. – Мной сейчас, наверное, только ворон пугать...

– Настоящую красоту слезами не испортишь, – назидательно произнес Юрий. – И все-таки странно... Ну, за прекрасное настроение!

Они чокнулись и выпили за прекрасное настроение.

– Так страшно же, – с шумом втягивая носом воздух, сказала секретарша. – Знаете, как страшно? – Она выдвинула ящик стола, достала оттуда недоеденную шоколадку в мятой фольге и положила на стойку. – Будете?

– Из ваших рук – все что угодно, – галантно сказал Юрий и отломил кусочек шоколада, который не переваривал лет с пятнадцати. – Ну, так что тут у вас стряслось?

– А вы кто? – всхлипывая, сотрясаясь всем телом и жуя шоколад, спросила секретарша.

– Я-то? Я знакомый вашего начальника. Мы с ним вместе в парке зарядку делаем. Знаете, в здоровом теле – здоровый дух, и все такое...

Заострять внимание на том, что не знает даже имени своего «знакомого», Юрий не стал. Впрочем, секретарше было не до этого. Она перестала всхлипывать и подняла на Юрия полные слез удивленные глаза.

– Иван Захарович? Зарядку? В парке?

– А что вас удивляет? Рядом с вами кто угодно захочет выглядеть как Аполлон!

Секретарша всхлипнула в последний раз, достала откуда-то носовой платок, зеркальце и принялась деловито приводить в порядок лицо. Очевидно, комплименты Филатова сделали свое дело; впрочем, гордиться своим актерским мастерством Юрию не приходилось, поскольку комплименты были искренними и заслуженными.

– Так где Иван Захарович? – спросил он. – Что тут у вас произошло? Почему вы вся в слезах?

– Ой, лучше не спрашивайте. – Девушка прерывисто вздохнула, всхлипнула. Юрий испугался, что она опять начнет плакать, но этого, к счастью, не случилось: помедлив, секретарша снова начала деловито удалять с лица следы размазавшейся туши. – Да отвернитесь, что вы на меня так смотрите, неудобно же! Видите, я вся потекла... Увезли его.

– Кто, милиция?

– Да какая милиция! Бандиты!

– Так уж и бандиты...

– Что я, бандитов не видела? Сначала в кабинете разговаривали – вдвоем, Иван Захарович и этот... Кричали страшно, а я ничего сделать не могла, он здесь, в приемной, двух своих амбалов оставил. Они мне тут таких гадостей наговорили – думали, наверное, что развлекают, культурную беседу ведут... Сволочи. Что вы стали, наливайте!

Юрий капнул на донышко ее рюмки немного коньяку, налил себе и сказал:

– Ну-ну?

– Что «ну-ну»? – Секретарша выпила коньяк, закусила шоколадкой. – Минут пять орали – про деньги, про какие-то клипы, про мегатонну какую-то... Потом вышли из кабинета и ушли. Эти двое со мной остались, а их главный Ивана Захаровича куда-то повел. Руку под пиджак спрятал – думал, непонятно, что у него там пистолет... А еще через четверть часа у одного из этих, что тут торчали, зазвонил мобильный. Он взял, послушал, сказал: «Да, Сергеич», и они ушли. А уже с порога он мне и говорит: дескать, сиди тихо и никому ни слова, а то уши отрежу. Сукой обозвал... – Ее глаза вдруг округлились и опять наполнились слезами. – Ой, что же я?.. Они же меня теперь из-под земли...

– Не бойтесь, – сказал Юрий, – это он просто грозился. И что же, вы так никуда и не позвонили, никому ничего не сказали?

– Да они только что уехали, перед самым вашим приходом! Я сразу охраннику позвонила, говорю: Ивана Захаровича бандиты какие-то забрали, задержи их, а я в милицию позвоню... А он мне: сиди, дура, и не рыпайся, в землю захотела? Знаешь, говорит, кто это был?

– Ну, и кто же это был? – спросил Юрий, подливая ей коньяку.

– Да не знаю я, он мне не представлялся! Вашего возраста – чуть-чуть, наверное, моложе, лет на пять, – одет прилично, бритый наголо, худой...

– Она выпила коньяк, неожиданно икнула, прикрылась наманикюренной ладошкой и поверх нее бросила на Юрия кокетливый взгляд. «Готова», – понял Филатов. Он как умел закруглил разговор, посоветовал своей собутыльнице закрыться в приемной и никого не впускать, пока не проспится, попрощался и вышел.

Он был сильно озадачен. Человек, который увез очкарика, по описанию здорово смахивал на Кастета. Один из быков по телефону назвал его Сергеичем, а Кудиева именно так и звали – Константин Сергеевич. Получалось и впрямь что-то в высшей степени странное. Первым погиб Даллас, создатель и руководитель этой студии. Затем застрелили Шполянского, который, вполне вероятно, вел банковские дела Далласа и его детища. Потом на студию является Кудиев и начинает трясти главного менеджера, требуя каких-то не то денег, не то видеоклипов – словом, чего-то, что было ему обещано покойным Далласом и чего он, судя по всему, не получил... Тут вырисовывалась цепочка, не имевшая, как ни странно, ни малейшего отношения к Тучкову с его гипотетической местью.

Юрий почувствовал, что все начинает мало-помалу становиться на свои места. Запутанная ситуация не стала проще – она стала более правдоподобной. Шоу-бизнес и грязные деньги – это все-таки не какая-то там месть из могилы, это вещи реальные, конкретные и повседневные...

Он решил не торопиться с выводами. Был еще один человек, которого следовало расспросить. Юрий спустился в вестибюль и, когда двери лифта открылись, увидел, что охранник уже покинул крыльцо и вернулся в свою застекленную будку слева от входа. За то время, что Филатов отпаивал коньяком напуганную секретаршу, этот тип успел оправиться от пережитого потрясения и теперь глядел орлом. Из этого Юрий сделал вывод, что охранник обладает железными нервами и что еще одна небольшая встряска нисколько не повредит его драгоценному здоровью. Поэтому он, твердо ступая по скользкому мрамору, прошагал прямиком к будке и остановился в дверном проеме, сложив на груди руки.

Охранник поднял на него скучающий вопросительный взгляд.

– Вам помочь?

– Помощь нужна тебе, приятель, – многообещающим тоном сказал ему Юрий. – Говори быстро, куда Кудиев увез вашего главного менеджера?

Охранник испуганно моргнул, но тут же взял себя в руки.

– Какого менеджера? – вставая и медленно выдвигаясь из-за стола, с угрозой спросил он. – Какой еще Кудиев? Пить надо меньше! Вали отсюда, алкаш, я сейчас милицию вызову!

– Давай, – сказал Юрий. Охранник двигался на него, норовя вытеснить из будки, но Филатов не шелохнулся, и теперь они стояли лицом к лицу. Это была очень выгодная с точки зрения психологии позиция: Юрий возвышался над охранником на добрых полголовы и был заметно шире его в плечах. – Давай, – повторил он с холодной улыбкой, – вызывай. Что ж ты их до сих пор не вызвал? Где ты был, когда твое начальство под пистолетом в джип грузили? У братвы с ладошки кормишься, страж порядка?! Думаешь, Кастет тебя отмажет, когда тебя за соучастие в убийстве на нары поволокут?

– В каком убийстве?! – охранник еще хорохорился, но голос у него заметно дрожал, и Юрий понял, что он на правильном пути. – Кто вам такое сказал, покажите!

– А чего тут говорить? – сказал Юрий. – Ты думаешь, они его на пикник повезли? А может, в кабак, лобстеров трескать, шампанским запивать? Кастет, похоже, влетел на большие бабки и сейчас пытается выбить их из этого вашего Ивана Захаровича, который, насколько я понял, ни сном, ни духом... Как ты думаешь, чем это может кончиться?

– Так вот же и я сомневаюсь, – пробормотал охранник. – Но как же, ведь Кастет с покойным Виктор Палычем вроде в корешах ходили...

– То-то ваш Виктор Палыч нынче в покойниках и числится, – сказал Юрий. – Ты что, вчера родился? Разве в бизнесе друзья бывают? Так куда его повезли?

– Так кто же их знает? – развел руками охранник. – Они мне не докладывают...

– Все ясно, – сказал Юрий, повернулся к нему спиной и пошел к выходу.

– Что мне делать-то теперь? – сказал ему в спину охранник. – Ментов, что ли, вызывать? Или не вызывать все-таки?

– Да как хочешь, блин, – бросил Юрий через плечо и вышел из студии.

Глава 12

Вице-президент столичного банка «Ариэль» Михаил Михайлович Медведев глубоко заблуждался, когда утверждал, что его жена в данный момент благополучно пребывает за границей. Заблуждался он совершенно искренне, но это обстоятельство нисколько не уменьшало ни глубины заблуждения, ни опасности, в этом заблуждении заключенной.

Без проблем пройдя таможенный досмотр в Венском аэропорту, фрау Медведева, как назвал ее вежливый таможенник, в сопровождении дочери направилась прямо к билетным кассам и там приобрела два билета на ближайший рейс до Санкт-Петербурга – опять же без проблем, поскольку туристы и направляющиеся в Россию по делам бизнесмены, как правило, первым классом не летают.

Время близилось к полуночи, за стеклянной стеной терминала стояла непроглядная тьма, прорезанная острыми точками посадочных огней, которые ничего не освещали. До отправления рейса на Питер оставалось почти два часа; уставшая за этот непомерно длинный день Лера Медведева капризничала, требуя то шоколадку, то воды, то ответа на вопрос, почему папа отправил их в эту поездку одних, а сам остался дома. Марина, которая устала едва ли не больше дочери, отвечала как могла, покупала шоколад и колу, из последних сил заставляя себя улыбаться и не слишком часто смотреть на часы. Время тянулось ужасно медленно; как минимум трижды Марина приходила к твердому убеждению, что ее золотые швейцарские часики остановились, и всякий раз, поднеся их к уху, обнаруживала, что ошиблась: механизм исправно стрекотал, секундная стрелка ползла по циферблату, отсчитывая время, которое, вопреки ее усилиям, никак не хотело проходить.

Спустя целую вечность объявили посадку на их рейс. Марина подхватила тяжелую сумку с вещами, с трудом растолкала задремавшую в кресле перед экраном телевизора Леру и почти волоком потащила обеих к стойке регистрации. Миновала еще одна вечность, и наконец-то тяжелый «Боинг» австрийских авиалиний плавно, без заметных усилий оторвался от невидимой в темноте земли. Яркие огни взлетной полосы косо скользнули вниз и пропали из вида; некоторое время в иллюминаторе россыпью драгоценных камней на черном бархате дрожало и переливалось электрическое зарево Вены, а потом самолет пробил низкие облака, и смотреть за окном стало не на что.

Стюардессы разнесли напитки, помогли пассажирам первого класса устроиться на ночлег, убрали грязную посуду и включили в салоне дежурное освещение. Впереди кто-то уже похрапывал; вокруг возились, расправляя пледы, откидывая спинки кресел и поудобнее умащивая набитые мягким поролоном подушки, тихо переговаривались, вздыхали и зевали, готовясь отойти ко сну. Марина уложила Леру и стала укладываться сама. Спать ей не хотелось, в голову лезли тревожные, мрачные мысли, но она знала, что нуждается в отдыхе, чтобы хватило сил прожить завтрашний день, обещавший быть не менее, а более напряженным, чем сегодняшний.

– Мама, а почему мы летим обратно? – прозвучал в тишине засыпающего салона громкий, ясный голос Леры. – Мы передумали? Мы едем к папе?

– Тише, девочка, – шепотом сказала Марина, – не мешай людям спать, все устали.

– Я тоже устала, – объявила Лера.

– Вот и спи. Мы летим не обратно к папе, а в Питер.

– А почему через Вену? Мама, почему? Мы что, обманываем папу?

Марина на мгновение закусила губу, сдерживая внезапно вспыхнувшее раздражение. «Семь лет, – подумала она. – Интересно, а я в семь лет сообразила бы, что лететь в Питер через Вену – это, мягко говоря, странно? Вот они, плоды просвещения! Престижный детский сад, элитный лицей, обучающие компьютерные программы... В результате семилетний ребенок скверно играет на фортепиано, бегло читает на трех европейских языках, знает, где находится Вена, и понимает, что мама может обманывать папу... Понимает и не одобряет, но и от участия в обмане не отказывается... Сложно все это, запутано. Во всяком случае, хорошо, что не одобряет. Если бы одобряла, было бы намного хуже...»

– Что ты, родная, – мягко сказала она, заботливо укрывая дочь фирменным пледом авиакомпании, от которого приятно и знакомо пахло каким-то дорогим моющим средством. – Мы вовсе не собираемся обманывать папу. Разве можно обманывать? Мы просто хотим сделать ему сюрприз.

– А какой? – заинтересовалась Лера.

– А вот этого я тебе пока не скажу. Ты ведь у меня болтушка, растрезвонишь на всю округу, и никакого сюрприза не получится. – Лера сонно хихикнула, Марина улыбнулась в ответ. – Я тебе потом все объясню, и сюрприз мы устроим вместе, договорились?

Ответа она не получила – Лера уже спала, повернувшись на правый бок и сунув кулачок под подушку. Тогда Марина тоже легла, натянула до подбородка мягкий, шелковистый на ощупь плед и закрыла глаза. Сон по-прежнему обходил ее стороной; подаренные Медведевым на годовщину свадьбы бриллиантовые серьги кололи уши, хотя раньше Марина их совсем не ощущала. Казалось, именно из-за них она мучается головной болью и не может уснуть. Марина терпела, сколько могла, а потом сняла серьги и убрала их в сумочку.

Стало легче, но ненамного. Она хотела позвать стюардессу и пожаловаться на бессонницу и головную боль, но передумала: перелет из Вены в Пулково недолгий, хороша же она будет дома, в России, да не просто в России, а в славном своими бандитами Питере, вся увешанная драгоценностями, как новогодняя елка шарами, с ребенком на руках и полусонная от транквилизатора! На миг в душе вспыхнуло острое сожаление о принятом решении. Мысль хотя бы на несколько дней остаться в сытой, благополучной, законопослушной и безопасной Европе выглядела очень заманчивой. Отдохнуть, показать дочери город, отрешиться от всего, забыть о проблемах – как это было бы славно! Но она не имела на это права. Дома события понеслись вскачь, и она очень боялась не успеть, пропустить самое важное и навсегда остаться узницей золотой клетки, в которую когда-то вошла по доброй воле. Несомненно, Медведев знал намного больше, чем посчитал нужным сказать ей; возможно, он ее в чем-то заподозрил и именно поэтому поспешил удалить из Москвы. Нет, конечно, забота в его решении отправить их с Лерой за границу тоже присутствовала: он всегда очень ревностно относился к своей собственности и оберегал ее от любых посягательств. Наверное, так оно и было: забота и подозрение, смешанные в равных пропорциях...

Марина почувствовала, что начинает ненавидеть мужа. Это была не та глухая, подспудная ненависть, которая все эти годы тлела в ее душе, вспы