/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Слепой

Слепой. Исполнение приговора

Андрей Воронин

Одно из подразделений ФСБ расследует деятельность преступной группировки, наладившей двухсторонние контрабандные поставки через коридор, проходящий по территории Припятского радиационного заповедника. По этому коридору из России в Европу поставляется оружие, а из Европы в Россию – синтетические наркотики.

Расследование продвигается успешно, но завершению операции мешает неожиданно начавшаяся череда жестоких убийств…


Воронин, А.Н. Слепой. Исполнение приговора: Роман АСТ Москва 2013 978-5-17-078853-8

Андрей Воронин

Слепой. Исполнение приговора

Глава 1

Иван Захарович был в высшей степени серьезный человек и к обязательствам своим всегда относился с полной ответственностью. Среди его знакомых, не будь он из Донецка, хватало настоящих профессионалов, способных на лету выбить глаз мухе – правый или левый, по выбору. Но заказ из Москвы был сформулирован как-то мутно, нечетко. Обязательных условий было всего два: убрать клиента – это раз, и сразу же рассчитаться с исполнителем – два.

Москва – она Москва и есть, и недаром ее всюду не любят. Все у них, москвичей, не по-людски – потому, наверное, что в городе слишком много народа, да и народ все больше пришлый, нерусский; короче, стреляй – не хочу. Людей там не осталось, вот что; в кого ни плюнь – не человек, а статистическая единица, которой грош цена в базарный день.

Иное дело – Донецк. Тоже, конечно, город не маленький, но тут все иначе, не как в Москве – по-человечески, что ли, по-семейному. Все друг друга знают – по крайности, что касается серьезных, деловых людей, – все друг другу сваты да кумовья или, как минимум, закадычные друзья. Ну, и как при таких условиях послать своего земляка, пусть себе и распоследнего никчемного забулдыгу, на верную погибель? Ведь шила в мешке не утаишь, и обязательно отыщется кто-то – и не один, мать его через семь гробов в мертвый глаз, – кто скажет: э, а Захарыч-то наш совсем сгнил, раз своих, донецких пацанов ни за грош в землю класть начал! Да в какую землю-то – в закарпатскую!

Подумав минуты две или около того, Иван Захарович решил действовать по принципу: «На тебе, боже, что мне негоже». В полном соответствии с принятым решением он не без труда отыскал в телефонной книге нужный номер и позвонил во Львов. Дождавшись ответа, он отдал короткое, не оставляющее места для двоякого истолкования распоряжение, и конвейер по сортировке кадров заработал на полную мощность.

Московский заказчик, недостаточно хорошо знакомый с местной спецификой, сильно переборщил в плане осторожности – он просто не мог предположить, что простое, в сущности, дело обернется таким странным манером. Но на западе Украины родственные, дружеские и соседские связи едва ли не более сильны, чем на востоке, и дело обернулось именно так, как обернулось. Сортировочный конвейер трудился день и ночь, выискивая жертву, смерть которой, по возможности, никого не обидит, и остановился, добравшись до самой последней, ранее никогда не рассматривавшейся ввиду своей полной никчемности, кандидатуры.

«Круль» в переводе с польского означает «король»; по-английски это слово звучит как «кинг». Круль была его фамилия, Кинг – дворовое прозвище. Настоящей уголовной клички он не имел ввиду отсутствия судимостей, а звали его Богданом. Из-за этого имени, данного в честь гетмана Хмельницкого, его еще иногда называли Автобусом или просто Бусом, по созвучию с названием выпускаемого на Украине транспортного средства для пассажирских перевозок.

Окончив среднюю школу, он никуда не поступил – с его аттестатом об этом не стоило даже задумываться. Он и не задумывался; в положенный срок его забрали в армию, где он здорово натерпелся от донецких. Мечтая очутиться на максимальном удалении от этих отморозков, которые, кажется, рождаются на свет уже с тюремными наколками и бандитскими замашками, он писал рапорты с просьбой направить его в Ирак. В Ирак его не взяли – надо думать, по той же причине, по которой в школе выдали не самый лучший аттестат. Демобилизовавшись, он перебивался случайными заработками; самыми прибыльными, хлебными денечками были посиделки в палаточных городках на майдане. Против чего протестовать и за кого голосовать, ему было безразлично, и пару раз он, чистокровный гуцул, был замечен в центре Киева в голубом шарфе партии регионов, распивающим пиво в компании донецких шахтеров.

Он пытался остаться в столице в качестве строителя, но руки у него от природы были вставлены не тем концом, и, с треском вылетев из четвертой по счету бригады земляков-шабашников, он несолоно хлебавши вернулся к родным пенатам. Он родился и вырос в окрестностях Рахива, в местах, где основным источником доходов населения до сих пор остаются челночная торговля с ближним зарубежьем и контрабанда. Здесь его со временем пригрел и обласкал Остап Григорьевич – самый богатый человек села, скромно называвший себя предпринимателем. Что и в какой именно области он предпринимает, смутно догадывался даже Богдан Круль; все остальные жители села тоже были более или менее в курсе, а подробности никого не интересовали: меньше знаешь – дольше живешь.

Начав работать на Остапа Григорьевича, Богдан рассчитывал, что скоро его посвятят во все секреты и тонкости приграничного ремесла. Но не тут-то было: криминальная карьера тоже не задалась, причем по тем же причинам, из-за которых обладатель звучной фамилии не попал ни в университет, ни в состав украинского контингента в Ираке, ни даже в бригаду шабашников, строящих элитные коттеджи в киевской Конче-Заспе. Функции его при Остапе Григорьевиче как-то незаметно, сами собой свелись к помощи по хозяйству да иногда, в исключительных случаях, к роли курьера и грузчика. Ему случалось встречать у пункта пропуска возвращающихся из Польши или Румынии дальнобойщиков и доставлять хозяину переданные ими пакеты и сумки – всегда сравнительно легкие, не тяжелее трех – пяти килограммов. Однажды ребята притащили на буксире и оставили во дворе у Остапа Григорьевича сломавшийся в двадцати километрах от границы грузовой микроавтобус, и Богдану пришлось помочь им перетаскать в другую машину какие-то ящики. Ящики, путь которых лежал в Европу, в отличие от доставляемых из Европы пакетов, оказались тяжелыми. Они были деревянные, защитного цвета, с нанесенными черной краской по трафарету непонятными маркировками и с деревянными же ручками по бокам. Такие ящики Богдан видел, когда служил в армии. Ротный старшина хранил в них ветошь и хозяйственное мыло. Правда, Крулю казалось, что мыло, не говоря уже о ветоши, будет малость полегче. И, кроме того, на что полякам с румынами сдалось наше хозяйственное мыло?

Короче говоря, не прожив на белом свете и четверти века, Богдан Круль уже основательно освоился в роли батрака, поскольку не имел ни большого ума, ни талантов, ни ярко выраженного стремления добиться в жизни чего-то большего. Правда, один талант у него все-таки имелся: он мастерски, прямо-таки артистично, резал скотину, будь то курица или свирепый бык весом в полтонны. Наблюдая, как он это делает, Остап Григорьевич всякий раз говорил, что из него вышел бы отменный киллер, а Богдан отвечал на это – опять же всякий раз, – что не имеет ничего против перемены профессии: по слухам, киллерам хорошо платят, а люди, особенно в больших городах, хуже любой скотины, так что и резать их ничуточки не жалко.

В каждой шутке есть доля правды. В шутках Богдана Круля по поводу смены амплуа эта доля приближалась к ста процентам, но Остап Григорьевич отчего-то не торопился завалить его заказами. Да оно и понятно: у него, Остапа Григорьевича, не тот бизнес, чтобы пачками отстреливать людей, а значит, и личный киллер ему ни к чему.

Но в один прекрасный день, а именно позавчера, свершилось: киллер понадобился, и хозяин обратился с этим деликатным делом не к кому-то другому, а именно к Богдану. Сделав длинное, полное прозрачных намеков, дипломатичное вступление и убедившись, что намеки остались непонятыми, Остап Григорьевич прямо поинтересовался, не хочет ли Богдан заработать приличные деньги, подстрелив одного нехорошего человека.

– А що за людына? – спросил Круль.

– Та яка людына – москаль! – пренебрежительным тоном внес необходимую поправку хозяин.

– Ага, – с удовлетворением промолвил Богдан, после чего выразил полную готовность хоть сию минуту пойти и настрелять столько москалей, сколько потребуется.

Истреблять россиян в промышленных масштабах не понадобилось. Уведомив об этом Богдана, Остап Григорьевич спросил, доводилось ли ему когда-нибудь пользоваться винтовкой с оптическим прицелом. Боясь спугнуть удачу, Круль ответил утвердительно; на широком усатом лице хозяина отразилось явное сомнение, но проверки, которой побаивался Богдан, не последовало – вероятнее всего, ввиду отсутствия в хозяйстве Остапа Григорьевича упомянутого выше инструмента.

Нынче утром Богдана доставили во Львов. Тут хозяин передал его с рук на руки двум незнакомым парням, один из которых представился Виталиком, а другой Лесем. Виталик вел машину, Лесь инструктировал Богдана. Делал он это нарочито медленно, по несколько раз повторяя одно и то же и часто проверяя, понял ли его Круль, как будто разговаривал с умственно отсталым. Впрочем, Богдан не обиделся, решив, что это является частью стандартной процедуры. Голова его была полна радужных планов; в мечтах он уже видел себя за рулем мчащегося по Крещатику шикарного спортивного кабриолета – точно такого, как тот, что едва не переехал его в последний день пребывания в Киеве по дороге на автовокзал.

Полдня он провел в однокомнатной хрущевке в доме, расположенном недалеко от кладбища. Под окном тяжело громыхали, с натугой ползя в гору по сто лет не ремонтировавшемуся рельсовому пути, замызганные трамваи; по пыльному двору, куда выходило окно кухни, неприкаянно бродила, не зная, чем себя занять, толстая глупая дворняга с синей пластмассовой блямбой на правом ухе – как объяснил Лесь, электронным чипом, по которому собаку можно будет найти, если она потеряется. Квартира явно была съемная; рукомойник в ванной отсутствовал, а смывной бачок унитаза не работал – смывать надо было из ведра, которое предварительно следовало наполнить под краном ванны. Впрочем, для не избалованного благами цивилизации Богдана эта провонявшая застоявшимся табачным дымом берлога была настоящим раем – предвестием того, что ждет его, профессионального киллера с длинным послужным списком и незапятнанной репутацией, в светлом будущем.

На полупустой книжной полке над телевизором он нашел книжку, называвшуюся «Москальство як воно е». Название было напечатано в центре обложки, условно деля ее пополам. В левом верхнем углу красовалось черно-белое изображение православной церкви, а в правом нижнем разместилась деревня – парочка крытых соломой, обнесенных кривым щербатым штакетником халуп, вокруг которых валялись пустые бутылки и слонялись пьяные мужики и бабы. Читать книжку Богдан не стал: он и без нее с самого детства знал, что москали – нехорошие, пропащие люди, да и картинка на обложке говорила сама за себя.

Нарушив запрет Леся, он вышел из квартиры и сгонял в ближний магазинчик за пивом, выпил его – пиво, разумеется, а не магазинчик, – закусив найденными в холодильнике продуктами, и от нечего делать немного поспал. Потом еще немного посмотрел телевизор, а потом, ровно в половине пятого, как и было условлено, за ним заехал Виталик. Он отвез Богдана в центр и высадил около пиццерии на улице имени Джохара Дудаева – храброго генерала, первого президента независимой республики Ичкерия, геройски сражавшегося с москалями и предательски ими убитого посредством выпущенной на запеленгованный сигнал мобильного телефона управляемой ракеты.

Расставшись с водителем, который напоследок довольно странным (видимо, от зависти) тоном пожелал ему удачи, Богдан Круль без проблем отыскал нужный номер дома, вошел в подъезд и, поднявшись на верхний этаж, забрался по железной лесенке на чердак. Чердак, как и обещал Лесь, оказался незапертым, и завернутая в мешковину винтовка системы Драгунова обнаружилась на месте – лежала себе спокойненько поверх кучи старых пыльных досок под слуховым окном. Казенная часть ее практически не отличалась от казенной части хорошо знакомого Богдану автомата Калашникова, так что с заряжанием и стрельбой проблем не предвиделось. Длинный набалдашник на дуле был, несомненно, глушителем; эта опция показалась Богдану Крулю весьма и весьма уместной – в первую очередь потому, что он еще ни разу не стрелял из бесшумного оружия. Телескопический прицел «драгуновки» представлял собой сложную конструкцию, самостоятельно разобраться в устройстве и принципе действия которой Богдан был не в состоянии. Он немного покрутил верньеры и непонятно градуированные рубчатые колечки, безнадежно сбив заранее тщательно выставленный прицел, а затем, поддавшись внезапному порыву, прицелился и выстрелил в сидевшего на коньке крыши через улицу голубя. Голубь забил крыльями и улетел; что именно его спугнуло – негромкий щелчок выстрела, ветерок от близко пролетевшей пули, визг тормозов на перекрестке или рожденный куцым птичьим умишком призрак, – так и осталось неизвестным.

Несмотря на промах, Богдан был доволен. Сидя на чердаке со снайперской винтовкой в руках, он чувствовал себя героем крутого боевика – суперагентом, посланным спасти мир. А что суперагент промазал по голубю, не беда: и голубь ни в чем не виноват, и москаль, как ни верти, будет как-нибудь покрупнее божьей птахи.

Вспомнив о москале, он сосредоточил свое внимание на доме напротив: отсчитал пятое от угла окно на втором этаже и заглянул в него через прицел.

Москаль, чтоб ему ни дна, ни покрышки, был тут как тут. Он полностью соответствовал данному Лесем описанию: выше среднего роста, шатен, спортивного телосложения. Главная примета – темные солнцезащитные очки – тоже была на месте: клиент не потрудился снять их даже в помещении, и было непонятно, как он ухитряется перемещаться по комнате, не натыкаясь на мебель.

Впрочем, это были его проблемы. Слегка оттянув затвор, Богдан проверил, есть ли в патроннике патрон – знал, что есть, но все-таки проверил, потому что таков порядок. Патрон был на месте – отсвечивал теплым медным блеском, который приятно контрастировал с тусклым голубовато-серым блеском оружейной стали. Отпустив рукоятку затвора, Круль снова приник глазом к одетому в губчатую резину окуляру прицела. Ствол пришлось переместить, потому что москаль уже покинул кресло, в котором до этого сидел. Беззлобно матюгнувшись: что ж тебе, сучье вымя, на месте-то не сидится? – снайпер-самоучка подвел обращенную острием кверху галочку прицела к переносице жертвы и плавно, как учил предусмотрительный Лесь, потянул спусковой крючок.

«Драгуновка» сухо щелкнула, сильно толкнувшись в плечо фасонистым «скелетным» прикладом, стреляная гильза, кувыркнувшись в воздухе, беззвучно упала в перемешанный с пушистой серой пылью птичий помет, которым был устлан пол чердака.

Москаль нелепо, как в любительской театральной постановке, взмахнул руками и упал, завалившись за придвинутое к столу кресло. Пока он падал, Богдан для верности выстрелил еще разок. Стоявшая на столе длинногорлая бутылка темного стекла взорвалась, как ручная граната, забрызгав все вокруг темно-красным вином. Вторая пуля была потрачена напрасно; впрочем, Богдан не сомневался, что первая благополучно поразила цель. Он отлично видел кресло, из-за которого с одной стороны торчали босые ноги, а с другой – испачканная кровью рука. Ни ноги, ни рука не шевелились; зачем-то поставив винтовку на предохранитель, Круль старательно протер ее мешковиной, завернул и положил на прежнее место, поверх кучи пыльных досок под слуховым окном.

Так никем и не замеченный, он покинул чердак. Сбегая вниз по лестнице мимо слепо таращащихся стеклянными бельмами глазков дверей квартир, он придирчиво анализировал свои ощущения: как-никак, покойный москаль стал первой жертвой будущего знаменитого киллера. Ощущения были самые обыкновенные, настроение приподнятое; оказалось, что убить человека для Богдана Круля не сложнее, чем отрубить голову курице. Ничего другого он, собственно, от себя и не ожидал; блестящая карьера, таким образом, была обеспечена.

Продолжая чувствовать себя героем боевика, он выскользнул из подъезда и, оглядевшись, наискосок, дворами, вышел на проспект Шевченко. У дома с бронзовой мемориальной доской, увековечившей память разведчиков-пластунов УПА, как и было условлено, его поджидал белый грузовой «фольксваген-транспортер». Подойдя, Богдан постучал в заднюю дверь условным стуком: тук, тук, тук-тук-тук! Дверь сразу же открылась, и Круль молодцевато, пружинисто запрыгнул в железный кузов микроавтобуса.

– Ну, как? – с лязгом захлопнув дверь, спросил лысоватый долговязый Лесь.

– Порядок, – уведомил его Богдан.

– Точно?

– Точнее не бывает.

– Ну, гляди. Поехали, братан!

– С почином, – обернувшись, сказал из водительского кресла Виталик и запустил двигатель.

Вежливый, как все жители западной Украины, Богдан хотел поблагодарить, но не успел: долговязый Лесь неожиданно приставил к его затылку ствол пистолета и нажал на спусковой крючок. Микроавтобус тронулся, увлекаемое инерцией мертвое тело ударилось о заднюю дверь и с глухим шумом рухнуло на прикрытый резиновым ковриком жестяной пол. Оттащив к центру кузова, Лесь забросал его грязной ветошью и пустыми картонными коробками, после чего, протиснувшись между спинками сидений, уселся рядом с Виталиком.

Примерно через полчаса, когда Лесь и Виталик уже забрасывали остывающий труп сухими ветками и травой в неглубоком овражке километрах в двадцати от городской черты Львова, в кабинете генерального директора одной из крупных коммерческих фирм Донецка раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета, грузноватый мужчина средних лет с широким незагорелым лицом, ответил на вызов.

– Иван Захарович? – послышался в трубке мужской голос, говоривший с акцентом, характерным для обитателей западных областей Украины. – Це Мыкола Львивський. Позналы чи ни?

– Узнал, – хамоватым тоном истинного дончанина буркнул Иван Захарович. – Ну, что там у тебя? Говори быстрее, я занят.

– Москаль ваш в минусе, снайпер теж, – сообщил Микола Львовский.

– Этот москаль такой же мой, как и твой, – заявил Иван Захарович. – Я его сроду в глаза не видел. Но это точно?

– А як же ж!

– Добре, – сказал Иван Захарович, – с меня причитается.

Повесив трубку, он вынул из кармана мобильный телефон и стал звонить в Москву: нужно было сообщить партнерам, что их заказ выполнен.

* * *

Глеб Сиверов лежал на ковре между стеной и придвинутым к столу креслом, слушая, как тикают, утекая в небытие, секунды его жизни. Ковер, при первичном осмотре показавшийся довольно новым и пушистым, на поверку оказался основательно затоптанным, вытертым и пропыленным. В нескольких сантиметрах от лица Глеба среди длинных синтетических ворсинок темнел какой-то неприятного вида комок. Поразмыслив, Сиверов пришел к выводу, что наблюдает старую жевательную резинку, несомненно, обласканную десятками грязных подошв и пережившую множество уборок. Глеб брезгливо поморщился: мало того, что ситуация неприятна сама по себе, так еще и эта гадость…

Винить в случившемся, увы, было некого, кроме себя самого. Эту поездку затеял Глеб; более того, он на ней настоял, так что нести всю полноту ответственности за последствия ему предстояло в одиночку.

Началось, как водится, с сущего пустяка. Как-то раз, нарезая на кухне овощи для салата под бормотание работающего телевизора (показывали «Д'Артаньян и три мушкетера»; Глеб включил эту программу собственноручно, отыскав в ворохе наполненных истеричными воплями, изрекаемыми тоном оракула благоглупостями и тупыми остротами ток-шоу – так что и тут, как ни крути, был виноват только он один), Ирина вскользь заметила, что Львов, где снимался этот фильм, должно быть, очень красивый город. Глеб в ответ объявил, что архитектору, как и любому другому служителю муз, надлежит досконально знать классику – дабы, во-первых, не изобретать велосипед, а во-вторых, не делать это хуже того, кто запатентовал данное изобретение еще на заре эпохи угля и пара. Львов, сказал он, не просто красив – он красив сногсшибательно, до слез (разумеется, женских, и желательно, чтобы женщина при этом по совместительству была еще и профессиональным архитектором – тогда слезы, можно сказать, гарантированы). Эх, ты, тундра, сказал он со снисходительной жалостью, – а еще архитектор! Львов – это тебе не Москва. Знаешь, на что похож Львов? На один из старых районов Праги сразу после уличных боев. Небольших, добавил он поспешно, – локальных, сугубо местного значения, без артиллерии, бомбардировок с воздуха и прочих современных ужасов…

Ирина ответила на это, что архитектурные изыски времен Австро-Венгерской империи досконально изучены ею еще в институте. Так что насчет велосипеда, каменного топора и пресловутой «фигуры цапф большого пассажного инструмента» ее драгоценный супруг может не беспокоиться – все перечисленные и еще многие другие изобретения надежно гарантированы от посягательств на плагиат с ее, Ирины Быстрицкой, стороны. Судя по участившемуся постукиванию ножа о разделочную доску, она была слегка задета.

«Дело не в изысках, а в их количестве, – подлил масла в огонь Сиверов. – Когда идешь и не знаешь, куда смотреть – то ли по сторонам и вверх, то ли под ноги, чтобы не навернуться в какую-нибудь канаву… Улицы-то узкие, тротуары шириной с носовой платок, всюду ямы – украинские коммунальщики еще похлеще российских, – а кругом – красотища! Двух одинаковых домов днем с огнем не найдешь, и все это – на километры…»

«И ты это видел?» – с вызовом спросила Ирина. «Своими собственными глазами», – подтвердил Глеб, не став уточнять, когда именно и при каких обстоятельствах состоялся его исторический визит в столицу Закарпатья. Было это в разгар Первой Чеченской, когда Федор Филиппович в свойственной ему ворчливой манере поведал Глебу об активно работающей на Западной Украине школе снайперов, каковые буквально не давали житья нашим ребятам как на передовой, так и в тылу. Глеб, которому не оставалось ничего другого, выразил горячее желание отправиться во Львов и на месте ознакомиться с опытом работы упомянутого учебного заведения.

Ввиду господствовавших в ту пору на территории «незалежной и самостийной» тенденций, которые были особенно сильны в ее западных регионах, отыскать школу оказалось нетрудно – строго говоря, ее никто особенно и не прятал. Вычислить настоящих руководителей оказалось чуточку сложнее. Но Глеб справился, после чего конвейер по выпуску профессиональных охотников за головами русских солдат прекратил работу на неопределенное время (и, если возобновил, то уже далеко не в прежних масштабах и без былого качества подготовки, ибо агент по кличке Слепой не обошел своим вниманием и наиболее опытных инструкторов). Из той поездки Сиверов привез массу впечатлений, приличную сумму в твердой валюте, шрам от ножевого ранения под правой лопаткой и синяк под левым глазом – глупую, унизительную отметину, полученную перед самым отъездом в банальной драке с толпой пьяных, националистически настроенных сопляков, услышавших русскую речь.

Это было давно, с тех пор утекло много воды, и очень многое наверняка переменилось. «Это было давно, – внезапно поняв, что не прочь лично оценить масштаб перемен, сказал Глеб. – Так давно, что я успел соскучиться. Честное слово, это надо видеть. Я, во всяком случае, усиленно рекомендую. Тем более что у меня наклюнулась свободная неделя и есть немножко денег, которые не мешало бы потратить».

Тогда Ирина, которую выдвинутое предложение явно заинтересовало, осторожно напомнила, что на Западной Украине, по слухам, не жалуют русских, особенно москвичей – могут просто не обслужить в кафе, сделав вид, что не понимают по-русски, а могут и побить. «То е так, дядьку», – с сильно утрированным польским акцентом дурашливо подтвердил Сиверов. «Какой я тебе дядька?!» – возмутилась Ирина. «Ну, хорошо, тетка, – вздохнул Глеб. – Глупая-а-а!.. Ну, чушь ведь, чепуха на постном масле! Закарпатье, Львовщина, как и весь запад Украины – дотационный регион, причем уже давненько. С востоком у них трения, деньги им дают со скрипом, сквозь зубы, они каждой копейке рады. Кто же станет бить кулаком по клюву курицу, несущую золотые яйца? Кто ей, болезной, за ее же деньги кофе не нальет из-за каких-то там принципов?»

В ответ Ирина пересказала историю, услышанную от своей сослуживицы и лучшей (на текущий момент) подруги. У этой подруги была двоюродная бабка, которая в послевоенные годы окончила пединститут и, удачно выскочив замуж, осела в Ростове. Весь остальной выпуск, все тридцать семь человек, были отправлены по распределению на Западную Украину, и через каких-то шесть месяцев в живых не осталось никого – ни одного человека… «В каком году это было?» – спросил Глеб, ненавидевший предрассудки, даже если они высказывались устами любимой женщины. «В сорок седьмом». – «А сейчас какой? Ты еще войну Красной и Белой розы вспомни!»

Ирина объявила, что в нем говорит задетое мужское самолюбие – дескать, он органически не способен переварить мысль, что при определенных обстоятельствах может не суметь защитить любимую женщину, и в силу этого отрицает саму возможность возникновения таких обстоятельств. Глеб в ответ предложил пари – «американку», на три желания, – и клятвенно пообещал, что при первых же признаках назревающего межнационального конфликта эвакуирует любимую из опасного региона в места, откуда невооруженным глазом видна Останкинская телебашня.

Данное обещание надлежит выполнять. Выполнить обещание эвакуировать кого-либо откуда-либо, не доставив предварительно поименованную персону в означенное место, невозможно; вопрос о поездке, таким образом, был решен – как показалось Глебу, к обоюдному удовольствию.

Львов был красив, как прежде, и даже еще красивее, но за те пять дней, что они с Ириной провели здесь, Глеб успел сто раз пожалеть о своей настойчивости.

Объяснялось это, в самую первую очередь, чудовищным в своей нелепости проколом, недопустимым даже для последнего обывателя, если только он вменяем, не говоря уже о секретном агенте с тем уровнем квалификации, которым обладал Глеб Сиверов. Отправляясь на свою экскурсию, он упустил из вида один маленький пустячок.

Конечно же, он слышал об этом, и не раз, но по привычке не связывал предстоящее событие ни с собой, ни, тем более, с Ириной.

Если вы не живете в районе строительства скоростной автомагистрали, которую планируют проложить прямиком через ваш земельный участок, и не являетесь инженером-дорожником, катаклизмы, сотрясающие чью-то жизнь, обходят вас стороной, оставаясь незамеченными вами.

Если вы не владеете недвижимостью в регионе, подвергшемся сильному землетрясению и цунами, число разрушенных домов и человеческих жертв в районе бедствия для вас просто еще одна строчка в новостной ленте – печальная, да, но всего-навсего статистика.

Если вы не интересуетесь футболом – это, знаете ли, бывает, и не так редко, как может показаться, – время и место проведения очередного, какого-то там по счету, чемпионата Европы не имеет для вас ни малейшего значения – ровно до тех пор, пока ваши планы на отпуск не пересекутся с планами ФИФА. А когда это произойдет, вы обнаружите, что у вас с футболом полная взаимность: вы игнорируете его, он игнорирует вас. Футбол – это большой, очень серьезный бизнес. И он, нравится вам это или нет, гораздо сильнее, чем вы; конкурировать с ним на чисто бытовом уровне означает мочиться против ветра – да что там ветра – урагана!

Глеб Сиверов был, пожалуй, единственным человеком, который ухитрился забыть, что в городе, который он решил почтить своим визитом, практически в это же самое время пройдут игры чемпионата Европы по футболу.

Очереди на границе и творящийся на скоростных шоссе кавардак могли бы напомнить ему об упущенной мелкой детали, но он оставался слеп: для того, кто почти ежедневно сталкивается с московскими пробками, небольшой затор на загородном шоссе – такой же пустяк, как для Глеба Сиверова – «Евро – двадцать-двенадцать».

Глаза у него начали открываться в рецепции первого – естественно, самого лучшего – львовского отеля, возле которого ему не без труда удалось припарковаться. Мест в отеле не было – глухо, безнадежно, ни за какие деньги. На Глеба смотрели, как на сумасшедшего, но он продолжал упорствовать.

Во втором отеле глаза у него открылись еще чуточку шире, а в пятой по счету гостинице до него, наконец, дошло, что зрение следует поберечь, дабы, уронив глазные яблоки на мраморный пол вестибюля, не начать в полной мере соответствовать своему оперативному псевдониму.

Немного утешало то, что Ирине Львов понравился – несмотря на футбольную рекламу, орущие толпы фанатов и прочие привходящие. Она была в восторге от города; собственно, ничего другого Глеб от нее, профессионального архитектора, умеющего ценить и творить красоту, и не ожидал. С межнациональными конфликтами и срочной эвакуацией тоже оказалось все в порядке; правда, общаясь с обслугой кафе и продавцами магазинов, Глеб обнаружил, что многие действительно не говорят и плохо понимают по-русски – не из принципа, а по тем же причинам, по которым каждый ноль целых сколько-то там десятых или сотых житель Москвы соответствует тем же характеристикам; они не знали по-русски не потому, что им так хотелось, а потому, что их этому никто не научил. Это касалось, в основном, молодежи; старшее поколение, начиная от тридцати пяти – сорока лет, русский понимало превосходно и отличалось истинно европейской рафинированной вежливостью.

В связи с этой самой вежливостью Глебу запомнился один случай. Поскольку футбол их не интересовал («Ты что, в самом деле, забыл?» – с веселым изумлением спрашивала Ирина, и Глеб сердито огрызался: «Ничего я не забыл, просто думал… да ну, в самом деле, кому это надо?!»), они ездили на экскурсии. Во время одной из них, предпринятой в местечко под названием Жовква, они шли по узенькому, выложенному тесаным камнем тротуару. В какой-то момент, ощутив у себя за спиной постороннее присутствие, Глеб просто потянул Ирину на себя, и проехавшая мимо них на велосипеде местная тетка негромко, но внятно сказала: «Дякуй» («Спасибо»).

Глеб Сиверов лежал на вытоптанном ковре в гостиной съемной двухкомнатной квартиры, которая стоила, как люкс в пятизвездочном отеле, и слушал, как тикают, падая в вечность, секунды. По непонятной причине процесс этот явно замедлялся, тиканье раздавалось все реже, паузы становились все длиннее. После очередного «тик» наступила тишина, длившаяся секунд двадцать, потом послышалось быстрое, будто вдогонку, «тик-тик-тик-тик», и снова стало тихо. Тогда Глеб сообразил, что это было, собственно, не «тик», а «кап»: бутылку французского вина, которую они с Ириной планировали распить на сон грядущий, и которую он поленился убрать в холодильник, разбила пуля, и звук, который слышал, лежа между стеной и креслом, агент по кличке Слепой, издавало капающее со стола на пол вино.

Это была уже вторая пуля. Стрелок – назвать его снайпером просто не поворачивался язык – пытался достать ею Глеба в падении, но только угробил вино, изгадил скатерть, ковер и обои, а заодно испортил отпуск. И, неподвижно лежа на полу под эфемерной защитой старого мягкого кресла, Глеб про себя порадовался тому, что в свое время так основательно поработал со здешней снайперской школой. Вполне возможно, сейчас именно это спасло ему жизнь; не будь той командировки, на чердаке дома напротив мог оказаться кто-то более ловкий в обращении с винтовкой.

Ему подумалось, что сегодняшний инцидент может иметь связь с его первым приездом во Львов, но он прогнал эту мысль: времени прошло слишком много, да и он не расклеивал по городу афиш со своим именем и подробным перечнем совершенных подвигов. И потом, если бы кто-то знал об его роли в тогдашних событиях и хотел отомстить, он сделал бы это давным-давно. Чей-нибудь осиротевший сынишка подрос и решил рассчитаться по папашиным долгам? Э, бред, чепуха, такое бывает только в кино – преимущественно, в индийском. Да и откуда ребенок мог узнать то, чего не знали взрослые, опытные дяди?

Оцарапанный прошедшей по касательной пулей лоб саднило, кровь, щекоча кожу, стекала по щеке, потихонечку пропитывая многострадальный ковер. Глеб мимоходом пожалел, что кресло мешает стрелку на чердаке насладиться этим зрелищем: для косорукого лопуха, пытавшегося отправить Слепого к праотцам, оно послужило бы доказательством полного успеха его миссии.

Повисшее над островерхой крышей дома, на чердаке которого засел киллер, закатное солнце пригревало ладонь откинутой далеко в сторону, чтобы была видна из-за кресла, руки. Ладонь была испачкана кровью: падая, Глеб успел провести ею по лбу. Пару минут назад он встал из этого самого кресла, чтобы взять с комода сигареты, и вдруг почувствовал настоятельную потребность чуть-чуть, буквально на сантиметр, сместиться вправо. Так уже бывало, и не раз, и он привычно внял тихому шепоту подсознания, даже не успев толком понять, что, а главное, почему оно там нашептывает. В следующее мгновение коротко звякнуло пробитое винтовочной пулей стекло, лоб обожгла короткая боль, и Глеб картинно рухнул, постаравшись приземлиться так, чтобы кресло скрыло от стрелка наиболее ценные, жизненно важные части его организма. Для верности стрелок поторопился пальнуть еще раз, раскокав купленную полчаса назад в винном погребке за углом бутылку и окончательно убедив Глеба в своей профессиональной несостоятельности. Улица, на которой они сняли квартиру, была узкая, и, имея в руках винтовку с приличной оптикой, промахнуться два раза подряд мог только полный лопух, вряд ли способный без посторонней помощи попасть пальцем в собственную ноздрю.

Это, между прочим, натолкнуло Сиверова на новую мысль: а может быть, это какой-нибудь чокнутый экстремист, окончательно съехавший с катушек и взявшийся отстреливать москалей? Энтузиазма море, навыков – ноль, отсюда и два промаха подряд с пустяковой дистанции… А? Почему бы и нет, в конце-то концов? Национализм в здешних краях не только не преследуется – наоборот, его старательно насаждают и культивируют – правда, без видимого, ощутимого успеха. Рекламные щиты на трамвайных остановках с высказываниями основоположников украинского национализма, памятники героям УПА (Украинской повстанческой армии) и жертвам «московского коммунистического режима» – народу все это, похоже, начало надоедать, но оно есть. Националистическая пропаганда здесь на каждом шагу и, как всякая пропаганда, она находит свою аудиторию и дает какие-никакие плоды: как ни крути, а русского языка молодежь таки не знает. Э, да что говорить! Ты вспомни, приятель, на какой улице обосновался!

Пользуясь тем, что стрелок не видит его лица, Глеб криво ухмыльнулся. Винный погребок за углом, где была куплена погибшая от пули снайпера бутылка, располагался на проспекте Шевченко. А улица, на которой поселились Глеб и Ирина, носила имя Джохара Дудаева – ни больше, ни меньше. Имея выбор из четырех или пяти сдаваемых внаем квартир, Глеб остановился на этой именно из-за названия улицы: с цинизмом, в той или иной степени свойственным всем людям его профессии, он нашел забавной перспективу пожить на улице Дудаева. По возвращении Федор Филиппович, скажем, спросит: «А где вы останавливались?» А Глеб гордо ответит: «На Дудаева, у перекрестка с Шевченко»…

Вот и позабавился, подумал он, прислушиваясь к доносящемуся из ванной ровному шуму воды. Небось, на какой-нибудь другой улице ничего такого не случилось бы. А то придумал: подавай ему, ветерану обеих чеченских кампаний, именно Дудаева! Забавно ему, видите ли… Зато теперь действительно есть, что рассказать Федору Филипповичу. И то хлеб!

Шум воды в душе прекратился. Это было скверно: Глебу вовсе не хотелось, чтобы Ирина, выйдя из ванной, увидела то, что могла увидеть в эту минуту. Еще меньше ему хотелось, чтобы она вбежала в комнату и попала на мушку засевшему в доме напротив отморозку. А впрочем…

Скосив глаза, он посмотрел на электрические часы, которые как ни в чем не бывало тихонько тикали на комоде. Если верить этому прибору, у которого не было никаких причин лгать, Глеб валялся на полу за креслом уже почти четыре минуты. Независимо от того, попал в цель или нет, профессионал за это время должен был удалиться от своего огневого рубежа на очень приличное расстояние. То же сделал бы и дилетант, пребывающий в здравом рассудке. Но что, если там, на чердаке, действительно псих? Тогда дело плохо; правда, если там псих, и если Ирина, выйдя из душа, бросится спасать лежащего на полу с окровавленной головой супруга, может стать еще хуже – так, что дальше некуда.

Да какого черта, мысленно сказал Глеб и встал, готовый в любое мгновение рыбкой нырнуть под стол.

И, как и следовало ожидать, ничего не случилось.

Тогда он снял испачканную футболку, наскоро обтер ею лицо, подошел к окну и, став так, чтобы его не было видно с улицы, задернул занавеску, прикрыв продырявленное пулями стекло.

В ванной щелкнула дверная задвижка. Ирина, на ходу вытирая волосы махровым полотенцем, вошла в комнату и остановилась, увидев винную лужу на ковре, мокрую скатерть с завернутыми в нее осколками бутылочного стекла на подлокотнике придвинутого к стене кресла и полуголого мужа, который старательно вытирал стол скомканной футболкой.

– Что это ты здесь устроил? – подозрительно осведомилась она.

– Руки-крюки, – с виноватой улыбкой ответил Глеб. – Штопора не нашел, хотел открыть бутылку старым солдатским способом – ладонью по донышку, и готово. А она возьми и лопни! Прямо вдребезги, даже лоб поцарапал, гляди… Что за народ эти французы! Даже на стекле экономят, бутылки от неосторожного взгляда разбиваются… В суд на них, что ли, подать? В Гаагский, понимаешь ли, трибунал…

Ахнув, Ирина бросилась к чемодану за аптечкой и захлопотала над кровоточащей царапиной. Йод, как и положено йоду, щипался, Сиверов шипел и стонал, очень довольный тем, что занятая делом Ирина не видит, как колышется от сквозняка занавеска на плотно закрытом окне.

Глава 2

Ветер гнал по небу рваные клочья облаков – авангард наступающего со стороны Европы грозового фронта. Ветер был сильный, порывистый, он глухо шумел в кронах деревьев и морщил темную речную воду. Мелкая волна беспорядочно плескалась о низкий берег; тростник шуршал, как папиросная бумага, в которую неумелая хозяйка заворачивает и все никак не может завернуть свежий пирог. Ветер с разбега наваливался грудью на прибрежные заросли ивняка, и те с протестующим шелестом клонились к земле, показывая серебристую изнанку длинных, заостренных, как наконечники копий, листьев, отчего по темной зелени кустарника пробегали светлые волны.

Изжелта-зеленая, похожая на темное бутылочное стекло вода равнинной речки плескалась о корму легкой дюралевой моторки. Лодка была до половины вытащена на мокрый песок крошечного, с трех сторон обрамленного зарослями тростника и ивняком пляжа. Мощный японский мотор был поднят, с одной из лопастей гребного винта свисал бурый клок мертвых водорослей. При не слишком внимательном взгляде со стороны реки разрисованный камуфляжными полосами и пятнами корпус лодки сливался с пестрым фоном береговой растительности – так же, как и одетый в новенький камуфляж без каких-либо знаков различия человек, который, сидя боком на борту моторки, курил сигарету и, глазея по сторонам, стряхивал пепел в ямку, продавленную в сыром песке каблуком резинового болотного сапога. Там, в ямке, лежало уже целых три окурка: человек прибыл к месту встречи заблаговременно, чтобы успеть хорошенько осмотреться и убедиться в отсутствии засады.

Четвертая по счету сигарета была выкурена приблизительно наполовину, когда сквозь шелест листвы и заунывный посвист ветра пробился новый звук – неровное, сердитое рычание двигателя штурмующей многочисленные неровности малоезжего ухабистого проселка машины. Человек насторожился, вслушиваясь в этот звук, бросил окурок в ямку и одним движением ноги прикопал белевшие на ее дне свидетельства своего длительного пребывания на берегу. Рука, протянувшись за спину, легла на цевье прислоненного к борту лодки карабина, глаза внимательно прищурились, а поза неуловимо переменилась, сделавшись напряженной, как у мелкого хищника, еще не успевшего разобраться, кто издает послышавшийся ему шорох – добыча, которую следует поймать, или более крупный и сильный зверь, от которого надлежит спасаться бегством.

Гул мотора перестал приближаться и сменил тональность, перейдя в ровное урчание холостых оборотов. Заскрежетали шестерни коробки передач, движок сердито взвыл, захрустели, ломаясь под колесами, ветки – машина разворачивалась на скрытом кустами пятачке травянистой почвы. Рука, лежавшая на цевье карабина, расслабилась, убралась и потянулась к нагрудному кармашку камуфляжной куртки за очередной сигаретой, но человек передумал курить: выкурено было уже и так предостаточно, да и характер предстоящих занятий не располагал к длительным перекурам.

Звук работающего двигателя усилился. Кусты, почти совсем заполонившие дорогу, и в лучшие времена вряд ли способную претендовать на то, чтобы считаться оживленной, раздвинулись с шорохом и треском, и из них медленно, осторожно показалась густо облепленная грязью и припорошенная пылью корма легкового «уазика». Номерной знак на ней отсутствовал, а из покрышки прикрепленного к заднему борту запасного колеса был выдран приличных размеров треугольный клок резины – чем, несомненно, и объяснялась уже начавшая беспокоить лодочника задержка в пути.

Лодочник встал и, подняв руку, заставил машину остановиться раньше, чем ее задние колеса увязли в пропитанном водой песке, откуда потом их было бы весьма проблематично извлечь. «Уазик» замер, подмигнув тусклыми из-за толстого слоя грязи тормозными огнями; снова заскрежетали шестеренки, белые фонари заднего хода погасли, двигатель чихнул и замолчал.

Захлопали дверцы, и на пляж, уклоняясь от раскачиваемых ветром, норовящих хлестнуть по лицу ивовых ветвей, вышли трое мужчин, одетых, как и лодочник, в камуфляжные костюмы различного покроя и расцветки. Это относительное разнообразие вкупе с отсутствием погон, петлиц, нашивок и прочей армейской мишуры прямо указывало на то, что костюмы не получены на складе вещевого довольствия некоей войсковой части, а приобретены в разное время в разных торговых точках как часть рыбацкого или охотничьего – короче говоря, походного – снаряжения. Охотничьи ножи в ножнах тоже были разные по размеру и форме, и носили их по-разному – один висел у своего хозяина на правом бедре, другой слева на животе, а третий – в одной из многочисленных петель камуфляжного жилета, почти под мышкой. Зато длинноносые АК-74 с ложами из шероховатого черного пластика выглядели так, словно их недавно извлекли из одного ящика и едва успели освободить от заводской смазки.

– Здорово, сталкер! – приветствовал лодочника один из вновь прибывших.

– Здоровеньки булы, – с ярко выраженным украинским акцентом откликнулся «сталкер», поочередно пожимая всем троим руки.

Ладонь у него была твердая, как доска, и шершавая от ороговевших мозолей. Прикасаясь к ней, гостям из более благополучных регионов было трудно отделаться от мысли, что вместе с микробами, которыми люди привычно обмениваются при рукопожатии, они получают еще и дозу радиоактивного облучения, размеры которой напрямую зависят от того, где побывал, чем занимался и что употреблял в пищу собеседник накануне встречи. Здесь, на окраине Припятского радиационного заповедника, возможность обзавестись лучевой болезнью приходилось учитывать наряду со множеством других, столь же неприятных возможностей. Но кто не рискует, тот не выигрывает, да и радиационный черт на поверку оказался не так страшен, как его малевали в свое время – разумеется, если соблюдать осторожность и не дразнить его, суясь туда, куда лучше не соваться.

– Как добрались? – поинтересовался «сталкер».

Он был невысокий, худой и жилистый, со смуглой кожей и густой смоляной шевелюрой – одним словом, цыгановатый. Когда он говорил или улыбался (что случалось достаточно редко), во рту у него вспыхивал неуместно ярким блеском любовно отполированной нержавеющей стали впечатляющий набор железных зубов. Обручального кольца он не носил, зато в вырезе надетой на голое тело камуфляжной куртки поблескивал золотой православный крест на цепочке того же металла. На поясе, оттягивая его книзу, болтался устрашающего вида саперный тесак в исцарапанных ножнах, с которым соседствовали три подсумка с обоймами для карабина – проверенной временем, архаичной, но безотказной укороченной версии трехлинейной винтовки Мосина.

– Как по стиральной доске, – проворчал один из тех троих, что приехали в «уазике» – крупный, рыжеватый, вислоплечий мужик с длинными руками, которые оканчивались внушительными костлявыми кулачищами. – У меня от этой тряски мозги в яичницу-болтунью превратились.

– Это не от тряски, – с ухмылкой возразил его коренастый попутчик, расправляя согнутым указательным пальцем густые прокуренные усы. – Они у тебя от рождения такие.

– Плюс десять лет занятий боксом, – добавил третий – жгучий брюнет с фигурой пляжного атлета, буквально распиравшей изнутри камуфляжную обмундировку. – Даже профессор философии дебилом станет, если ему десять лет подряд в бубен стучать.

– Да, – с серьезным видом кивнул рыжеватый и выразительно похрустел суставами пальцев, – насчет бокса – это ты правильно подметил. Главное, вовремя. Поди-ка, чего скажу!

– Сейчас, – предусмотрительно отступая на шаг, пообещал брюнет, – только галоши надену. А то я без них плоховато слышу.

– Хорош порожняк гонять, – прервал всеобщее веселье лодочник. – Нам еще десять верст вверх по течению чапать, а у наших мужиков смена через три часа кончается.

– И то правда, – сказал усатый. – Делу время – потехе час.

Брюнет уже возился у заднего борта машины, одну за другой отшпиливая застежки тента. Забросив пропыленный насквозь полог на крышу, он окинул железный борт и со скрежетом выдвинул из кузова плоский деревянный ящик, окрашенный в милый сердцу кадрового военнослужащего цвет хаки. Усатый подхватил ящик с другой стороны, и, почти по щиколотки увязая в сыром песке, они вдвоем перенесли нелегкую ношу в лодку. «Сталкер» в паре с рыжеватым погрузили второй ящик. Пристроив его рядом с первым на прикрывающей дюралевое дно моторки мокрой деревянной решетке, лодочник поочередно освободил защелки, приподнял крышку и заглянул внутрь. Там, прикрытые полупрозрачным полиэтиленом, отсвечивали вороненым металлом плотно, один к одному, уложенные рядком автоматы Калашникова. Снаряженные магазины, по два на каждый ствол, штык-ножи и подствольные гранатометы обнаружились во втором ящике.

– Ну, доволен? – насмешливо поинтересовался рыжеватый. – Гляди, какой деловой, еще и проверяет! Не бойся, не китайское фуфло – машинки рабочие, с гарантией качества, из самой, понимаешь ли, Тулы!

– Да мне по барабану, откуда они, – опуская крышку и защелкивая металлические застежки, буркнул «сталкер», – хоть из Биробиджана. Главное, чтоб все было на месте. А то откроет, скажем, заказчик вот эту коробку, а там вместо стволов кирпичи битые или какие-нибудь ржавые трубы. Водопроводные. Где, спросит, мой товар? Не ты ли, морда лесная, его прикарманил? Так что, мужики, без обид.

– Это правильно, – вытряхивая из пачки сигарету, одобрил его предусмотрительность усатый. – Недаром говорится: дружба крепче, когда денежки посчитаны…

Он вдруг замолчал, уставившись остановившимся взглядом куда-то поверх плеча лодочника, как будто там, на реке или на другом берегу, внезапно появилась какая-то невидаль. «Сталкер» машинально обернулся, но за спиной у него не было ничего нового или необычного. Там виднелась все та же рябая от ветра река, а на другом ее берегу – такие же, как здесь, тростники и колышущиеся на ветру ивовые заросли с пробегающими по ним серебристыми волнами. На то, чтобы в этом убедиться, хватило доли секунды, а когда лодочник снова повернулся к усатому, чтобы спросить, на что это он уставился, тот уже начал падать. Пачка дорогого «кента» вывалилась из помертвевших пальцев, усеяв мокрый песок тонкими сигаретами с длинными бледно-серыми фильтрами, взгляд остекленел, колени подломились, и усатый вдруг повалился прямо на лодочника. Тот машинально посторонился, усатый упал с глухим шумом, как поваленное дерево, и с неприятным тупым стуком ударился лицом о борт моторки. Его голова отскочила от дюралевого фальшборта, как тяжелый неживой предмет, тело перевернулось и боком съехало на песок, где и осталось лежать с поджатыми ногами и свернутой набок, как у висельника, головой. На разрисованном камуфляжными разводами металле осталась смазанная темно-красная полоса.

– Засада! – первым сообразив, в чем кроется причина наблюдаемого странного явления, выкрикнул рыжеватый и, передернув затвор, направил автомат на лодочника. – Ах ты, сучий нос!..

«Сталкер» не успел ничего сказать в свое оправдание: еще одна пуля, ударив в висок, мгновенно сняла с него все подозрения. Он молча упал на сырой истоптанный песок, накрыв своим телом подвернутые ноги усатого в растоптанных, порыжелых армейских ботинках.

Звука выстрела, как и прежде, никто не услышал. Брюнет с атлетической фигурой взревел быком, вскинул автомат и наугад полоснул длинной очередью по кустам. От грохота заложило уши, во все стороны брызнули сбитые ветки и листья, пули защелкали по стволам, прокладывая себе путь в никуда сквозь непролазные заросли, в тени которых шелестел камыш и плескалась темная речная вода. В кустах на противоположной стороне пляжа, у него за спиной, никем не замеченный, взлетел и развеялся по ветру легкий синеватый дымок. Не переставая стрелять, брюнет упал на колени. Рожок автомата опустел, затвор выбросил последнюю дымящуюся гильзу и лязгнул вхолостую, курящийся пороховым дымком ствол уткнулся в землю, и брюнет рухнул ничком, уткнувшись лицом в сырой песок и подставив дующему с реки ветру простреленный, коротко остриженный затылок.

Бывший боксер с волосами, из-за цвета которых разные люди в разное время норовили наградить его неблагозвучной кличкой «Ржавый», не стал играть с судьбой в орлянку, паля в белый свет, как в копеечку. Чтобы ни говорили о нем за несколько минут до смерти его компаньоны, он был самым сообразительным из них. Именно поэтому он очутился около водительской дверцы «уазика» едва ли не раньше, чем пляжный атлет испустил дух – кстати, именно на пляже, хотя и мало напоминающем те, на которых покойный брюнет красовался перед девушками при жизни.

Ключ торчал в замке зажигания. Не успевший остыть двигатель завелся сразу, словно только того и ждал. Рыжеватый выжал сцепление и подвигал разболтанным рычагом, нащупывая первую передачу. Найти ее бывало нелегко даже в более спокойной обстановке; продолжая давить на сцепление и слепо тыкать рычагом, возвращая его в нейтральное положение всякий раз, когда шестерни коробки передач издавали протестующий скрежет, он поставил ногу на педаль тормоза и отпустил затянутый до упора ручник.

В это время кусты у самой воды раздвинулись, и на пляж вышел человек, которого раньше здесь не было. Он был выше среднего роста, темно-русый и щеголял в обычном для здешних мест наряде – камуфляжном костюме и армейском кепи без кокарды. Из-под козырька кепи поблескивали солнцезащитные очки-«хамелеоны», стекла которых сейчас, при солнечном свете, были дымчато-темными, лицо покрывал пятнистый грим, состоявший из чередующихся косых зеленых и коричневых полос, а опущенная рука в тонкой кожаной перчатке сжимала пистолет с длинным глушителем. Никуда не торопясь, незнакомец спокойно занял огневую позицию напротив заднего борта машины. Борт по-прежнему был открыт нараспашку, край брезентового полога лежал на крыше, в результате чего кузов «уазика» просматривался насквозь. Рука в перчатке, удлиненная увесистым вороненым набалдашником глушителя, поднялась на уровень глаз, указательный палец плавно нажал на спусковой крючок. Раздался почти неслышный за шумом ветра и бормотанием работающего на холостых оборотах мотоpa свистящий хлопок, пистолет злобно дернулся, отбросив руку стрелка назад и задрав кверху ствол. Стреляная гильза, дымясь, беззвучно упала в песок, и видневшаяся над спинкой водительского сиденья коротко остриженная рыжеватая голова клюнула носом, ударившись лбом о пластмассовый обод рулевого колеса. На ветровом стекле мгновенно возник подвижный, оплывающий узор кровавых потеков и клякс; красные тормозные огни погасли, когда нога мертвого водителя перестала давить на педаль, машина тронулась с места и покатилась под откос, к реке.

Левое заднее колесо подпрыгнуло, наехав на ногу мертвого брюнета, правое глубоко вдавило в песок брошенный рыжеватым боксером автомат. Стрелку пришлось посторониться, чтобы набирающая скорость машина его не сбила. Послышался гулкий удар, когда пыльный стальной бампер ударился о дюралевый нос моторки. Лодка сползла с берега, закачавшись на воде крошечной, окруженной тростниковыми зарослями бухточки, а машина остановилась у самой кромки воды, почти сразу по ступицы задних колес погрузившись в рыхлый, пропитанный влагой песок. Двигатель продолжал работать, стеля над мелкой волной сизый, знакомо пахнущий бензином дымок из выхлопной трубы.

Перешагивая через разбросанные по берегу тела и оружие, на ходу убирая в наплечную кобуру пистолет, стрелок спустился к реке и, по щиколотки войдя в воду, забрался в лодку. Мотор два раза чихнул и взревел, лодка развернулась, описав дугу, задрала нос и, волоча за собой пенные усы, двинулась вверх по течению. Когда она вышла на середину реки, стрелок один за другим с натугой поднял и, перевалив через борт, выбросил в воду тяжелые ящики.

* * *

Оглашая низкие берега ровным гулом мотора, спугивая гнездящихся в зарослях тростника птиц, которые то и дело целыми стаями поднимались оттуда и начинали с сердитыми криками кружить над водой, быстроходный катер двигался вниз по течению Припяти. Пластиковый корпус легкого суденышка был покрыт аэрографией, рисунок которой довольно удачно имитировал освещенную солнцем мелкую речную волну. Такой «водоплавающий» камуфляж, когда-то имевший сугубо утилитарный, практический смысл, с некоторых пор превратился в обычное украшение: на борту конфискованного у контрабандистов катера гордо красовалась эмблема речного патруля. Нашивки с такой же эмблемой виднелись на рукавах камуфляжных курток двоих мужчин, что с удобством расположились на мягких дерматиновых сиденьях. Здесь, на вверенной их попечению территории, они были полновластными хозяевами; здесь им некого было бояться и не от кого прятаться – напротив, все живое на этих зараженных радионуклидами землях, за исключением разве что волков да расплодившихся в неимоверных количествах диких кабанов, обходило их десятой дорогой. Здешние места стремительно дичали, природа отвоевывала у человека то, что он когда-то у нее отнял и чем не сумел правильно, по-хозяйски распорядиться, и тут, на безлюдье, имея в руках оружие, а за плечами – непререкаемый авторитет закона, действительно, легко было почувствовать себя настоящим хозяином округи.

Над рекой, почти касаясь воды острыми серповидными крылышками, стремительно проносились стрижи. Мошкара, за которой они охотились, с едва различимым за треском двигателя стуком разбивалась вдребезги о плоское ветровое стекло катера. Ветер крепчал, на середине реки волны уже украсились пенными гребешками, небо над северо-западным краем горизонта приобрело угрожающий черно-синий цвет – надвигалась гроза, которую с точностью, в данном случае представлявшейся явно излишней, предсказали синоптики. Мелкая волна коротко, зло била в днище, заставляя лодку подпрыгивать, мелкие брызги оседали на одежде и лицах, так что временами было трудно понять, начался практически неизбежный дождь или еще нет.

Вскоре впереди показался островок – просто намытая течением, сплошь заросшая вездесущим ивняком плоская отмель, расположенная почти точно по центру речного русла. Рулевой, на ярко-зеленых пограничных погонах которого неярко поблескивали две вертикально расположенные звездочки прапорщика, направил катер к подветренной стороне островка – туда, где на прибрежной мели лежал на боку ржавый, обросший бурыми космами мертвых водорослей, наверняка хорошо помнивший времена расцвета советской империи бакен. Заглушив мотор, прапорщик аккуратно обогнул торчащую из мелкой воды корягу и, вынув из-под сиденья, выбросил за борт якорь – плетеную веревочную сетку на нейлоновом шнуре, набитую ржавыми железками – гирями от весов, шестернями от коробки передач трактора «ЮМЗ» и прочим металлоломом, при отборе которого главным критерием служил большой удельный вес.

Груз, булькнув, ушел под воду и лег на недалекое дно. Прапорщик выбрал слабину и затянул узел веревки на торчащей из борта проушине. Его напарник, погоны которого украшали капитанские звездочки, посмотрел на часы. К месту встречи они прибыли почти минута в минуту – сказывались чисто армейская привычка к пунктуальности и богатый опыт перемещения по здешним диким местам, благодаря которому все местные старожилы, ничего не рассчитывая наперед и не особо напрягаясь, оказывались в нужное время в нужном месте, несмотря на любые помехи. (Скорее всего, так происходило просто потому, что упомянутые помехи возникали практически всегда, давно стали привычным явлением и потому включались в расчет времени машинально, на подсознательном уровне).

– Пяток минут подождем, – сказал капитан, обращаясь к напарнику.

На протяжении последнего получаса они почти не разговаривали – мешал плотный рев мощного японского мотора, да и говорить, собственно, было не о чем. Но теперь, когда возникла пауза, ее не грех было заполнить ленивым обменом мнениями обо всем и ни о чем.

– Почему не подождать? – пожал широкими плечами прапорщик. Он был грузный, широколицый и носил пышные, любовно ухоженные, подстриженные и расчесанные волосок к волоску темные усы. – Солдат спит – служба идет…

В паре десятков метров от места их якорной стоянки в зарослях ивняка на островке лежала старательно замаскированная свежесрезанными ветками резиновая лодка. В ней, не без комфорта раскинувшись на надувных подушках и укрывшись от ветра и комарья прорезиненным зеленым плащом от общевойскового комплекта химической защиты, полулежал некий худощавый гражданин в потрепанной полувоенной одежке, делавшей его неотличимо похожим на промышляющего браконьерством аборигена. На то же намекали покрытые густым ранним загаром лицо и руки, кисти которых изобиловали подсохшими, находящимися на различных стадиях заживления, царапинами и ссадинами, заработанными, скорее всего, во время возни с сетями, силками и прочей находящейся вне закона браконьерской снастью.

Лежащий под рукой помповый дробовик с облезлым стволом и исцарапанным прикладом и сильный полевой бинокль в потрепанном чехле превосходно вписывались в образ аутло – лесовика и отшельника, на свой страх и риск покинувшего населенные людьми места и вверившего свою судьбу здешним радиоактивным божкам. А вот дорогая цифровая фотокамера с мощным телескопическим объективом из этого образа решительно выбивалась – здесь и сейчас она выглядела так же неуместно, как балетная пачка на талии идущего на штурм захваченного террористами здания спецназовца.

Пока что камера спокойно лежала на резиновом дне лодки, но ее владелец знал, что вскоре она ему понадобится, поскольку явился сюда именно затем, чтобы ею воспользоваться. Сидевшие в раскрашенном под речную волну катере люди были ему хорошо знакомы, хотя общаться им пока не доводилось. Общение было не за горами: далеко отсюда, в Москве, кое-кто решил, что эту сладкую парочку пора взять в плотную работу. Они достаточно долго вкушали хлеб хищения и пили вино беззакония, чувствуя себя единовластными хозяевами округи, которым не писаны никакие законы. Любишь кататься – люби и саночки возить; американцы говорят иначе: бери, что хочешь, но не забудь заплатить, – но смысл обоих высказываний одинаков: сколь веревочке ни виться, конец все равно будет. Густо пропитанная кровавой грязью бечевка, которую в компании себе подобных на протяжении нескольких лет заплетали эти двое, размоталась практически до конца. Дальнейшая слежка за ними вряд ли могла дать какую-либо новую информацию; настал их черед превращаться из объектов скрытого наблюдения в добросовестных информаторов.

Осуществить эту волшебную метаморфозу было поручено человеку в резиновой лодке. Здесь, в зоне, он был известен как Струп – браконьер, рыбак и охотник, мелкий контрабандист, а при случае – опытный проводник, знаток тайных лесных троп и речных проток, способный, в случае чего, полюбовно утрясти любую проблему с егерями и пограничниками. В Москве, на Лубянке, его знали как майора Бурсакова; впрочем, Струп безвылазно просидел тут, на Припяти, так долго, что уже начал сомневаться, какое из его многочисленных имен настоящее.

Рассмотрев ставшую на якорь лодку в бинокль и убедившись, что в ней сидят именно те, кто должен сидеть, Струп отнял от глаз окуляры и хлебнул крепкого холодного чая из алюминиевой солдатской фляжки в вылинявшем почти добела брезентовом чехле. Он с удовольствием представлял себе предстоящий разговор с этими двумя упырями в погонах – сначала с одним, потом со вторым. Начать, видимо, лучше с капитана. Несмотря на старшинство по званию, против своего подчиненного он жидковат, и первую скрипку в этом криминальном дуэте играет, несомненно, прапорщик. Когда капитан расколется, его записанные на видео показания станут для прапорщика дополнительным аргументом в пользу добровольного сотрудничества со следствием. И ах, с каким наслаждением Бурсаков сотрет, наконец, с этих сытых рыл привычное выражение хмуро-надменного превосходства!

Он даже знал, как все это будет. Травянистый речной бережок, мокрые сети на траве с застрявшими в ячейках водорослями и мелкой рыбешкой и суровый блюститель закона, который обнаруживает среди вещей задержанного браконьера небезызвестный фотоаппарат, пролистывает снимки и вдруг перестает быть суровым…

В натуре майора Бурсакова присутствовала ярко выраженная артистическая жилка, благодаря которой он всегда предпочитал спокойной кабинетной работе рискованные операции под прикрытием. Начальство в лице генерала Тульчина не единожды указывало майору на излишнюю, с какой стороны ни глянь, затейливость некоторых его комбинаций, но комбинации эти неизменно оказывались удачными, а победителей не судят. И, если все равно приходится пачкать руки, давя очередную гниду, почему не получить от процесса маленькое, невинное удовольствие?

Над головой глухо, неровно шумели пригибаемые ветром ивы, волны беспорядочно плескались, набегая на сырой, покрытый растительным мусором, мертвыми ракушками и гниющими водорослями песок. Перед лицом, разочарованно зудя, толклись комары: несмотря на старательно создаваемый имидж лесного отшельника с непробиваемо толстой, лишенной чувствительности шкурой, отправляясь в очередное странствие по радиационному заповеднику, Струп никогда не забывал прихватить с собой пару тюбиков репеллента, так что сейчас, как и всегда, поживиться кровососам было нечем.

Лежа на мягко пружинящих надувных подушках, Бурсаков продумывал план предстоящих действий. Оружие, в транспортировке которого через зону на этот раз участвовали объекты наблюдения, как обычно, должны выгрузить на берег километрах в семи выше по течению. Оттуда ящики посуху переправят в выселенную деревню, от которой нынче осталось всего ничего – несколько заросших кустами и бурьяном гнилых руин посреди вернувшегося на свою исконную территорию леса да медленно разрушающаяся будка из силикатного кирпича – бывший деревенский магазин. Там, в магазине, оборудован тайник, откуда ящики через пару-тройку дней заберут другие курьеры, чтобы непростым кружным путем переправить сначала на Балканы, а затем в Европу. За эту пару дней майор Бурсаков обязан успеть наведаться в деревню и незаметно разместить в одном из ящиков радиомаячок, сигнал которого позволит европейским коллегам отследить маршрут контрабандного груза до самого заказчика. А уж потом, когда эта рискованная процедура останется позади, настанет черед этих двоих клоунов из речного патруля. Вот за кого он возьмется с превеликим удовольствием!

Комариный писк усилился, сделавшись ровным и басовитым. Струп напрягся: уж не шершень ли? – но тут же сообразил, что слышит звук мотора поднимающейся вверх по течению лодки. Позиция для наблюдения была выбрана вдумчиво, с умом, так что теперь ему даже не нужно было менять позу, чтобы лучше видеть происходящее на реке: своевременно подсуетившись, он занял местечко в центре партера, откуда арена предстоящих событий была видна, как на ладони.

Из-за излучины реки показалась моторка. Ее дюралевый корпус был размалеван камуфляжными разводами и пятнами, что позволяло, двигаясь вдоль берега, сливаться с пестрым фоном растительности. Но сейчас легкое суденышко шло, ни от кого не прячась, по самой стремнине, и немудрено: те, кого при ином раскладе стоило бы опасаться, были в доле.

Патрульные в стоящем на якоре катере зашевелились. Толстопузый прапорщик даже привстал за штурвалом и, как Илья Муромец на известной картине, посмотрел на приближающуюся моторку из-под приставленной к козырьку ладони. Сильный порыв ветра качнул катер, заставив толстяка схватиться за едва не улетевшее в реку кепи и торопливо опуститься на сиденье. Убедившись, что угроза расстаться с головным убором и бултыхнуться за борт миновала, он что-то сказал напарнику, указав рукой на упрямо борющуюся с течением и сильным боковым ветром лодку. Капитан ответил, и оба засмеялись.

– Веселитесь, голубчики, – одними губами проговорил Струп, наблюдая за ними в бинокль, противобликовые линзы которого недобро отсвечивали красным. – Знали бы вы, чему радуетесь!

Без суеты и спешки зачехлив бинокль, он вооружился фотоаппаратом, включил его и, направив любопытный глаз объектива на патрульный катер, отрегулировал увеличение. Это, конечно, был мартышкин труд, поскольку кроме крупных планов ему были нужны еще и общие, но неподвижно лежать, стараясь на вдохе не наглотаться комаров, было уже невмоготу.

Моторка приближалась. Это была «казанка» Цыгана – здешнего уроженца, который после аварии на ЧАЭС и переселения не прижился на новом месте и полтора десятка лет назад вернулся в обезлюдевшие родные края, подальше от закона и поближе к легкой наживе. Легкой, разумеется, в понимании человека, с детства привыкшего ловко управляться с сетями, силками, капканами и всем прочим, с чем должен уметь управляться человек такого сорта. Никаким цыганом он на самом деле не являлся, прозвище свое получил из-за характерной, истинно цыганской наружности, а когда, разжившись деньжатами, обзавелся собственной «казанкой», немногочисленные аборигены очень скоро начали называть его посудину не иначе как «цыганкой».

На какое-то время «цыганка» исчезла из вида, скрытая оконечностью островка, а когда снова появилась в поле зрения, от патрульного катера ее отделяло каких-нибудь полтора десятка метров. Она двигалась довольно быстро и сидела в воде слишком высоко для посудины, на борту которой находятся четыре человека и два ящика стрелкового оружия. Прапорщик снова привстал, вглядываясь в приближающуюся лодку, но солнечные блики, сверкавшие на плексигласовом ветровом щитке «казанки», слепили глаза, мешая рассмотреть, кто находится внутри.

Моторка подошла еще ближе. В эту секунду, словно кто-то там, наверху, внял безмолвной молитве прапорщика, солнце скрылось за краем наступающей с запада грозовой тучи. Мгновенно стало темнее, дуновения приближающейся грозы, до сих пор приносившие приятную прохладу, начали пробирать до костей. Громыхнул далекий громовой раскат, в лицо опять пахнуло свежим, напоенным запахами дождя и озона ветром. Мотор «цыганки» заглох, лодка слегка отвернула в сторону, чтобы с разгона не протаранить патрульный катер, и прапорщик увидел, что в ней сидит всего один человек. Будто затем, чтобы дать себя хорошенько разглядеть, человек этот поднялся во весь рост внутри бесшумно скользящей по воде, с каждым мгновением сокращающей отделяющее ее от катера расстояние моторки. Он был высокий, темно-русый, носил своеобычный в здешних диких местах камуфляж, армейское кепи без кокарды и солнцезащитные очки с фотохромными стеклами, которые затемнялись тем гуще, чем ярче был падающий на них свет. Сказать об его внешности что-либо еще не представлялось возможным, поскольку физиономия этого персонажа была сплошь покрыта коричнево-зеленым гримом, как у разведчика во время вылазки в глубокий тыл противника или сидящего в засаде снайпера.

Прапорщик не успел даже по-настоящему удивиться этому нелепому, неуместному, сбивающему с толку макияжу. «Цыганка» подошла к катеру почти вплотную, стоящий в ней человек вскинул правую руку, и в сереньком предгрозовом полусвете тускло блеснул вороненый металл оснащенного длинным глушителем пистолета. Послышался короткий свистящий хлопок, слабый дымок унесся вместе с ветром, и прапорщик, грузно упав обратно на сиденье, тяжело завалился набок, свесив через борт простреленную голову. Из расположенного над правым глазом входного отверстия показалась кровь и, прочертив через лоб короткую косую полоску, закапала в воду. Свалившееся с облысевшей макушки кепи неторопливо двинулось в недалекий ввиду его скверных судоходных качеств путь вниз по течению, в направлении Днепра и Черного моря.

Капитан, который был на десять лет моложе, на двадцать килограммов легче и на три порядка ловчее своего избалованного непыльной работенкой и хорошим питанием напарника, среагировал на изменение обстановки достаточно быстро, а главное, абсолютно правильно. Он схватился за автомат раньше, чем прозвучал первый выстрел, и, передернув затвор, рефлекторно вскочил. Последнее было ошибкой, которая незамедлительно стала роковой: когда убитый прапорщик тяжело рухнул обратно на сиденье, катер сильно качнуло, и капитан потерял драгоценные доли секунды, пытаясь удержать равновесие и не кувыркнуться вниз головой за борт. Справившись с этой задачей, он начал выпрямляться, и в это мгновение человек в старомодных «хамелеонах» выстрелил снова.

Стрелял он без промаха, и его мишень послушно, как в кино, опрокинулась навзничь, грохнувшись спиной и затылком о крышку моторного отсека. Рукоятка автомата выскользнула из разжавшихся пальцев, и «Калашников», печально булькнув на прощанье, мягко опустился в пушистый ил на мелководье.

– Ну, не сука?! – вполголоса, но с большим чувством воскликнул засевший в гуще ивняка майор Бурсаков и опустил фотоаппарат, которым успел нащелкать десятка полтора отличных, качественных и весьма красочных кадров – увы, совсем не тех, которые рассчитывал отснять. – Что ж ты, сволочь такая, творишь?

Его риторический вопрос, как и подавляющее большинство таких вопросов, остался без ответа. «Казанка» с негромким стуком ударилась бортом о борт патрульного катера. Убийца, по-прежнему стоявший в ней во весь рост, небрежно, почти не целясь, выстрелил еще раз. Пуля с отчетливым треском ударила в основание пластиковой проушины, к которой был привязан заменяющий якорную цепь нейлоновый шнур. Вырванная с мясом проушина отскочила на метр и плюхнулась в воду, увлекая за собой мокрый швартов. Получивший свободу катер неуверенно, словно опасаясь сердитого окрика, повернулся вокруг оси, нащупывая носом течение, плавно отчалил и, набирая ход по мере удаления от берега, отправился догонять кепи покойного прапорщика.

Мотор «казанки» взревел, поднятая ею волна качнула катер, оттолкнув его еще дальше от заросшего тростником и ивами плоского берега. Лодка быстро скрылась из вида, идя вверх по реке, против течения. Когда звук работающего мотора стих вдалеке, майор Бурсаков медленно выбрался из своего укрытия и беспомощно уставился вслед дрейфующему вниз по течению катеру с двумя мертвыми телами на борту – теми самыми, владельцев которых он мысленно уже видел своими информаторами. Теперь об этом, как и о многом другом, следовало поскорее забыть; приходилось констатировать, что почти полгода кропотливой и опасной работы пущены драной козе под хвост всего лишь двумя меткими выстрелами.

В небе послышался треск, и сразу же ударил оглушительный громовой раскат. Дождь хлынул стеной, словно там, наверху, кто-то опрокинул чудовищных размеров ванну, река мгновенно сделалась рябой от миллионов падающих на ее поверхность тяжелых капель, вздулась пузырями и буквально на глазах помутнела, утратив даже ту относительную прозрачность, которой могла похвастать минуту назад. Ветер пополам с дождем остервенело хлестал мокрые кусты, заставляя их яростно раскачиваться, молнии били одна за другой, раздирая небо в клочья. Медленно плывущий вниз по течению катер речного патруля мгновенно скрылся из вида за мутной пеленой ливня, утонув в повисшей над водой дымке мелких капель.

Примерно через час, сделав несколько непродолжительных остановок там, где течение прибивало его к выступам берега или торчащим из воды корягам, он проплыл мимо крохотного, окруженного зарослями тростника и ивами пляжа, на краю которого, у самой кромки воды, намертво увязнув в мокром песке, стоял «уазик» с открытым задним бортом. Двигатель все еще продолжал бормотать на холостых оборотах, плюясь голубоватым дымком из почти касающейся воды выхлопной трубы. На рябом от только что закончившегося дождя песке темнели тела в промокшем до нитки камуфляже; разбросанный каплями песок налип на пятнистую ткань, мокрый металл казенников и мертвые лица.

Лежащий на корме катера капитан пограничной службы Мурашко открыл глаза. Отвернуться уже не осталось сил, и ему пришлось во всех подробностях рассмотреть медленно проплывающую мимо, подернутую легкой, лениво шевелящейся дымкой поднимающихся от воды испарений картину. Охваченный предсмертной апатией мозг холодно, без эмоций оценил увиденное и сделал лежащие на поверхности выводы. После чего утомленный этой непосильной в его состоянии работой капитан устало закрыл глаза и умер, чем окончательно уравнял себя, напарника и конфискованный у контрабандистов быстроходный катер с плывущим слева по борту пучком мертвых водорослей и прочим движущимся вниз по течению мусором.

Глава 3

Укрепленный на штативе складной экран мигнул, и на нем появилось изображение легкого катера, уткнувшегося носом в деревянную опору низкого, явно готового завалиться от сильного порыва ветра моста. Рулевой, грузный усатый мужчина в камуфляже с погонами прапорщика, сидел на своем месте в такой позе, словно просто задремал, используя борт слева от себя в качестве подушки. Второй в позе распятого раскинулся на крышке моторного отсека; снимок был сделан с точки, позволявшей рассмотреть картину во всех подробностях.

Изображение опять мигнуло, сменившись новым слайдом. На экране появился сфотографированный с реки, явно из проплывающей мимо лодки, крошечный пляж – просто полукруглая проплешина в сплошных, непролазных зарослях ив и тростника. На самом его краю, глубоко увязнув в мокром песке и почти касаясь выхлопной трубой воды, стоял потрепанный «уазик» с брезентовым верхом и открытым настежь задним бортом. На песке виднелись тела каких-то людей в камуфляже и темные продолговатые предметы, которые при внимательном рассмотрении здорово смахивали на автоматы. Серия последующих снимков была сделана уже на берегу: труп в кабине, уткнувшийся лбом в баранку, труп, чуть ли не по самые уши зарывшийся лицом в сырой песок, с неестественно вывернутой ногой, поперек которой протянулся сглаженный ливнем след автомобильной покрышки; еще два тела, неровным крестом лежащие друг на друге…

– Стреляли из пистолета с глушителем, – произнес в темноте низкий хрипловатый голос. – Предположительно, из «Стечкина». На каждого потрачено всего по одному патрону, так что, судя по всему, работал профессионал – настоящий снайпер, виртуоз.

– Это факт, – перебив его, прозвучал другой голос. – Пиф-паф, ой-ой-ой… Шесть человек, все вооружены до зубов, а он перещелкал их, как в тире, и спокойно ушел. Да, это настоящий профи.

– Спасибо, майор, – не без яду поблагодарил первый голос. – Я рад, что моя догадка не вызвала у вас возражений. Иначе я бы просто не знал, как жить дальше.

– Виноват, – торопливо и покаянно сказал тот, кого обладатель хрипловатого голоса назвал майором.

Кто-то тихонько хихикнул. Возникла пауза, сделанная явно для того, чтобы дать присутствующим время снова настроиться на деловой лад, после чего на экране появилось увеличенное изображение какого-то человека в солнцезащитных очках, с размалеванным зелеными и коричневыми полосами лицом. Человек целился в кого-то из пистолета с глушителем; глушитель был длинный, вороненый, с мелкой насечкой, чтобы не скользил в ладони, явно фабричной выделки. При таком увеличении было отчетливо видно, что пистолет – именно «Стечкин», безо всяких «предположительно». Но присутствующие, наученные горьким опытом майора, предпочли воздержаться от комментариев, тем более что в данном конкретном случае марка пистолета вряд ли имела большое значение.

– Нашему полевому агенту удалось его сфотографировать, – продолжал в темноте хрипловатый голос. – Везение просто небывалое, но толку от него, как вы можете убедиться, немного. Наши компьютерщики убрали у него с физиономии грим, но ракурс… Да вот, смотрите сами.

Кадр на экране сменился. Вернее, снимок остался тем же, но косые камуфляжные полосы с лица стрелка бесследно исчезли, оно приобрело свойственный не слишком качественным шедеврам компьютерной графики неживой «телесный» цвет. Толку от этого, действительно, было немного, потому что всю нижнюю половину лица скрывало плечо поднятой для выстрела руки, а во всех подробностях разглядеть верхнюю мешали солнцезащитные очки и козырек низко надвинутого армейского кепи.

– Как видите, дело табак, – заключил хрипловатый голос, принадлежащий начальнику отдела генерал-майору Тульчину. – Фигуранты, которых мы разрабатывали почти шесть месяцев, убиты, груз бесследно исчез – вероятнее всего, просто уничтожен, – и все, что мы имеем – это вот эта фотография, на которой может быть изображен буквально кто угодно.

Экран погас, в кабинете беззвучно вспыхнул свет, после почти полной темноты показавшийся нестерпимо ярким. Присутствующие задвигались, щурясь и прикрывая глаза руками. Генерал, сидевший за своим столом вполоборота, чтобы видеть расположенный в углу экран, развернулся вместе с вертящимся креслом и, положив подбородок на сцепленные в замок ладони, исподлобья воззрился на своих подчиненных, что разместились по обеим сторонам длинного стола для совещаний.

– Как видите, – повторил он, – плясать опять приходится от самой печки. Кто-нибудь хочет высказаться? Ты, майор? Валяй.

Обращение на «ты», означавшее, что его неуместная выходка с цитированием детского стишка про зайчика если не забыта, то, по крайней мере, прощена, приободрило майора. Он был сравнительно молодой, не старше тридцати пяти, высокий, спортивный и со стороны более всего напоминал успешного менеджера среднего звена, работающего в крупной нефтяной компании – был одет с иголочки, идеально подстрижен и ухожен. Из-под белоснежной манжеты на его левом запястье скромно выглядывали швейцарские часы в массивном золотом корпусе, а смешанный аромат дорого табака и элитного французского парфюма образовывал как бы его собственную, личную атмосферу, благоухающим облачком окутывавшую всякого, кто оказывался от майора на расстоянии двух метров. Злые языки поговаривали, что он делает маникюр; взглянув на его ногти, в это было нетрудно поверить, что, в свою очередь, пробуждало желание проверить правдивость распространяемых теми же языками слухов о педикюре. Фамилия его была Барабанов; генерал Тульчин прощал ему многое, потому что работником он был хорошим.

– Почему же от печки? – пожав широкими плечами, казавшимися еще шире из-за отменно сидящего дорогого пиджака, возразил генералу майор Барабанов. – Благодаря Струпу мы уже недурно разобрались во взаимоотношениях задействованных в организации трафика групп и лиц, многих знаем в лицо и поименно… Если груз не похищен…

– Найти его не удалось, – сказал генерал, – и все косвенно указывает на то, что его просто уничтожили. Оружие убитых, деньги, документы, лодки – все осталось на месте. Разбойники и мародеры так не действуют, эти не побрезговали бы ничем – кроме, разве что, носков да нижнего белья.

– Независимо от судьбы груза, который все-таки могли присвоить, это говорит в пользу моей версии, – заявил Барабанов.

– И в чем же она заключается?

– Внутренние разборки, – сказал майор. – Возможно, это попытка вытеснить Бурого с его бригадой из бизнеса, а может быть, обыкновенная месть – деньгами с кем-нибудь не поделился или еще каким-то образом наступил на больную мозоль… Надо просто передать Струпу, чтобы держал ушки на макушке. Рано или поздно тот, кто организовал эту бойню, себя проявит.

– Струп и без наших указаний держит ушки в надлежащем положении, – заметил один из участников совещания – рано поседевший, но не утративший хищной мужской красоты подполковник Федосеев. – Еще немного, и они у него на темечке в косичку заплетутся. Если там, на маршруте, произойдет что-то достойное внимания, он это не пропустит.

– Тем не менее, отправить ему сообщение необходимо, – сказал генерал. – Хотя твоя версия, майор, оригинальностью, прямо скажем, не блещет. Прямо на поверхности лежит, наклоняйся и бери…

– Бритва Оккама, – быстро возразил строптивый Барабанов, – принцип экономии мышления. Он гласит, что не надо без необходимости умножать сущности. Говоря простыми словами, если впотьмах, да еще и спьяну, треснулся лбом о косяк, для объяснения этого происшествия не следует приплетать божий промысел, нечистую силу или, скажем, инопланетян.

– Я знаю, что такое бритва Оккама, – недовольно проворчал Тульчин. – Хотя в твой интерпретации данный философский постулат звучит достаточно свежо и необычно. И все же я попросил бы всех – и тебя, майор, в том числе, – напрячь умственные способности. Причем хотелось бы, чтобы результатом этого напряжения стали нормальные, жизнеспособные рабочие версии, а не словоблудие а-ля Валерий Игоревич Барабанов. Ну?

– Народный мститель, – после довольно продолжительной паузы предположил один из оперативников. По кабинету пронесся невнятный шум, в котором без труда можно было различить насмешливое фырканье, откровенное хихиканье и отпускаемые вполголоса саркастические реплики: «Дубровский» и «Робин Гуд».

– М-да, – сказал генерал. – Я же просил сосредоточиться!

– Прошу прощения, Андрей Константинович, – упрямо наклонил обритую под ноль голову автор насмешившей участников оперативного совещания версии. – Я понимаю, как это звучит, и все же разрешите привести некоторые соображения.

– Валяй, – разрешил Тульчин, – обосновывай. Я бы предложил остальным продумать контраргументы, но, судя по всеобщему веселью, их и так более чем достаточно. Итак?

– Обоснования простые, – сказал оперативник. – Этих психов, которые, не дождавшись помощи от закона, начинают собственноручно восстанавливать справедливость, хватает где угодно, даже в Москве. И не надо забывать, в каких местах, в какой обстановке, между какими людьми все это произошло. Там у каждого на руках ствол, и не один, и стволами этими они пользуются чаще, чем вилкой и столовым ножом. Это или какой-нибудь идейный борец за конституционный порядок с хорошей военной подготовкой и целой кастрюлей тараканов в башке, или просто обиженный из местных – с дочкой его кто-нибудь из этой компании позабавился, жену мимоходом убили или просто собаку пристрелили – да мало ли!.. Лет ему, судя по фотографии, не меньше сорока – ну, может быть, тридцати пяти, тридцати семи… То есть прогуляться по горячим точкам и приобрести соответствующие навыки вкупе с афганским синдромом он мог вполне. И тамошние места для такого, как он, – настоящий рай. Ни тебе врачей, ни полиции, ни надоедливых соседей… Словом, чем меньше вокруг людей, тем ниже вероятность сгоряча отвинтить кому-нибудь голову и загреметь за проволоку. Жил себе человек спокойно, никого не трогал, браконьерствовал потихоньку, а тут – Бурый со своей шайкой. Он за конституционный порядок кровь проливал, а этим отморозкам все до фонаря – и он, и порядок…

– Логика налицо, – остановив его движением ладони, медленно согласился генерал. – Бредовая, конечно, но логика. Что ж, будем надеяться, что Игорь Степанович прав, – он коротко кивнул в сторону подполковника Федосеева, – и Струп действительно держит ушки на макушке. Если так, то слух о появившемся в тех краях неуловимом мстителе с навыками профессионального снайпера мимо этих ушей точно не пройдет. Другие версии будут?

– Операция спецслужб, – подал голос немолодой рыжеусый человек, сидевший на самом дальнем от генерала краю стола. В пиджаке он выглядел грузным, даже толстым, но это впечатление было обманчивым: все внутреннее пространство его просторного, слегка лоснящегося в районе локтей и седалища одеяния заполняла мощная мускулатура. Про таких говорят: ударь ломом – не погнется, так отскочит. Насчет лома генерал Тульчин не знал, но вот доски различной толщины и даже дубовые брусья на его глазах о подполковника Уварова ломали неоднократно – как правило, без сколько-нибудь заметного вреда для его богатырского здоровья. При этом голова у него тоже работала, как надо; если бы не возраст и вошедшая в поговорки осмотрительность, Уваров мог бы претендовать на роль классического героя боевика. – Возможно, украинских, – продолжал подполковник, – возможно, белорусских, а возможно, что и наших. Не мне вам объяснять, – добавил он, – что такое на самом деле четкое, отлаженное взаимодействие, о котором в последнее время так полюбили болтать в новостях. Какие-нибудь ухари из братских республик краем уха услышали звон и поторопились отрапортовать наверх о закрытии очередного канала транзитных поставок контрабанды. Они это ох, как любят!

– Это все любят, не только они, – вздохнул Тульчин. – Да, Струпу придется-таки повертеться, проверяя на месте все эти версии… Это все? А вы, Игорь Степанович, – обратился он к Федосееву, – ничего нам не скажете? Может, глянете на ситуацию, так сказать, свежим глазом?

При упоминании о свежем глазе седоголовый красавец едва заметно поморщился. Он служил под началом генерала Тульчина уже почти год, но до сих пор не до конца избавился от статуса новичка, особенно неприятного для человека с его опытом работы в спецслужбах. Он встал, машинально оправив пиджак, и провел ладонью по белым, как снег, густым волосам.

– У меня есть кое-какие предположения, – негромко произнес он, – но я не хотел бы озвучивать их прямо сейчас.

– Это почему же? – изумленно заломив бровь, с прохладцей, которая сквозила в его тоне всякий раз, когда подчиненные начинали выкидывать коленца, осведомился генерал.

– Во-первых, это преждевременно, – сказал Федосеев. – Полагаю, ближайшие события либо укрепят меня в моем мнении, либо докажут его ошибочность. Но, даже будучи полностью уверенным в своей правоте, я предпочту доложить вам свои соображения лично, с глазу на глаз.

– Вы что же, не доверяете коллегам? – еще прохладнее поинтересовался Тульчин.

– Могу лишь повторить то, что уже сказал, – ровным голосом ответил подполковник Федосеев. – А если кто-то из присутствующих чувствует себя задетым, могу добавить, что веду себя подобным образом не из ложного самолюбия или боязни насмешек, а исключительно в интересах общего дела. Не сомневаюсь, что каждый из присутствующих в своей практике хотя бы один раз оказывался в ситуации, когда молчание – золото, независимо от аудитории слушателей.

– Это верно, – поддержал новичка рассудительный Уваров. Он бросил сердитый взгляд на майора Барабанова, который пренебрежительно кривил холеное лицо, и добавил: – Хотя, когда такое случается, ситуация, как правило, поганая – поганей некуда. Надеюсь, Игорь Степанович, что ты ошибаешься. Очень надеюсь!

– Я тоже, – коротко кивнул Федосеев и повернулся к генералу. – У меня все.

Тульчин кивком усадил его на место, помолчал, переваривая услышанное, и спросил:

– Еще кто-нибудь хочет высказаться? Нет? Тогда все свободны. Хватит переливать из пустого в порожнее, марш по местам и за работу! А ты, Игорь Степанович, останься, – остановил он поднявшегося со стула вместе с коллегами Федосеева. – Преждевременно или нет, а все-таки хотелось бы знать, что у тебя на уме.

* * *

Не без труда преодолев почти непроходимый лабиринт извилистых, малоезжих лесных дорог, которые так и подмывало назвать тропами, джип выбрался на шоссе – вернее сказать, то, что от него осталось после четвертьвекового запустения. Машина была не первой молодости; густо запыленный угловатый кузов покрывал затейливый узор засохшей грязи, летевшей из-под колес, когда внедорожник штурмовал оставленные прокатившимся через здешние безлюдные места грозовым фронтом глубокие, топкие лужи. Передний бампер, фары, решетку радиатора и плоское ветровое стекло густо облепили расплющенные в блин комары: основную часть пути машина проделала после наступления темноты, когда кровососы вышли на ночную охоту. В этом году их было так много, что даже на умеренной скорости они бились о стекло буквально градом, со звуком, напоминающим стук дождя.

Асфальт на заброшенном, десятками лет не знавшем ремонта шоссе растрескался и покрылся глубокими выбоинами. Но все-таки это был асфальт, а не раскисшая после недели проливных дождей глина, и дело сразу пошло веселее. Водитель переключил передачу и утопил педаль газа, стрелка спидометра оторвалась, наконец, от опостылевшего сектора между двадцатью и сорока километрами в час и плавно поползла вверх. Отдельные удары могучих, обутых в облысевшую резину колес о неровности дороги слились в сплошную барабанную дробь; тряску, которая при иных обстоятельствах была бы немилосердной, мягко гасила пребывающая в идеальном состоянии после очередного ремонта подвеска. Чинить ее приходилось с завидной регулярностью; каждый ремонт обходился в кругленькую сумму, но дело того стоило.

То справа, то слева от дороги мелькали неприглядные, навевающие тоску следы человеческого присутствия – заросшие крапивой, бурьяном и какими-то кустами бугорки с едва проглядывающими сквозь заросли остатками кирпичных фундаментов, гнилые, полуразвалившиеся срубы без окон и дверей, с провалившимися крышами, ржавые водонапорные башни, заполоненные ползучей растительностью пустые кирпичные коробки, из которых предприимчивые и вездесущие мародеры давно выдрали все, что можно было выдрать, вплоть до дверных и оконных рам… Лес подступал вплотную к дороге, равнодушно перешагивая через руины, когда-то бывшие человеческим жильем, земля понемногу, день за днем, вбирала в себя разрушающиеся постройки. Тем более странно и неуместно выглядели изредка встречающиеся в выселенных деревнях жилые дома – сохнущее на веревках белье, сверкающие свежей краской заборы и оконные наличники, припаркованные у наглухо запертых ворот автомобили и даже стоящая в каком-то дворе детская коляска. Даже здесь, в радиационном заповеднике, жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

– Вот народ, – заметив новенькую коляску с белоснежным кружевным покрывальцем, сказал водитель джипа, – ничего их не берет! Даже родить не побоялись. Интересно, сколько у ребеночка голов?

– Думаю, одна, – рассудительно ответил сидевший справа от него бритоголовый здоровяк, одетый, вопреки здешней моде, в джинсы из синтетической ткани и легкую спортивную курточку демократичного мышасто-серого цвета. – Здесь тебе все-таки не Хиросима. Не курорт, конечно, но если на крыше саркофага пикники не устраивать и к могильникам со стержнями не соваться, жить можно.

– Да какая это жизнь! – возразил водитель.

– Это с какой стороны посмотреть, – сказал пассажир. – Боулингов и ночных клубов тут, ясно, нет, зато свобода – что хочу, то и ворочу. Ни мусоров, ни налоговой, ни чинуш с портфелями – сам себе голова. А свобода, Мосол – это испокон веков самый дефицитный товар. За него платить надо, и недешево. Таких, которые готовы за свободу справедливую цену дать, во все времена немного на свет рождалось. Вон их тут сколько – раз, два и обчелся. А быдлу свобода не нужна, оно, быдло, всегда норовит в стадо сбиться – так и спокойнее, и безопаснее, и думать ни о чем не надо: отпахал смену и сиди себе на диване, пялься в ящик с дебилами и пельмени трескай!

– Ну-ну, – заметно помрачнев, неприязненно пробормотал водитель по кличке Мосол. Он родился в провинциальном городке, воспитывался компанией себе подобных за гаражами и, как никто, подпадал под емкое определение «быдло» – был сер, необразован, привык всегда и во всем полагаться на кулаки и луженую глотку, а главное, повзрослев, действительно полюбил проводить вечера с глазу на глаз с телевизором. Да и питаться предпочитал именно дрянными магазинными пельменями – не потому, что это было проще или, упаси бог, дешевле, чем уплетать в фешенебельных кабаках омаров или гусиную печенку, а потому, что пельмени ему в самом деле нравились. – Ты-то чего в городе трешься, если такой умный да свободный?

– Насчет ума не знаю, это со стороны виднее, – усмехнувшись, сказал пассажир. – А что свободный – это ты, братан, загнул. Ясен пень, мы с тобой в сто раз свободнее, чем какой-нибудь лох, который за голый оклад от звонка до звонка на дядю ишачит. Да только какая ж это свобода? Гуляем между пулей и сроком, вот и вся наша свобода. А бабки, которые мы своим горбом зарабатываем, Бурый с Хвостом делят.

– Про рентгены забыл, – подсказал Мосол, которого немного успокоило и заставило отказаться от дальнейшей эскалации конфликта прозвучавшее только что «мы». Сдержанная критика в адрес руководства тоже пришлась ему по сердцу, поскольку была, есть и еще долго будет оставаться излюбленным способом самоутверждения людей, неспособных подняться выше роли тупого бессловесного исполнителя.

– И рентгены тоже, – согласился пассажир. – Но это – так, перчик, легкая приправа к основному блюду…

Без проблем отмахав по разбитому асфальтированному шоссе два десятка верст, джип, в салоне которого вновь воцарились мир и взаимопонимание, опять свернул на лесную грунтовку. Съезд на нее напоминал низкий вход в пещеру, настолько густо разрослись, сомкнувшись кронами, придорожные кусты. Мосол ездил этой дорогой не первый, не второй и даже не пятый год и хорошо помнил, что раньше у поворота стоял дорожный указатель с названием деревни – Выселки. Со временем дожди и морозы превратили «Выселки» в «Вы елки», потом в «Вы ки», а в позапрошлом году указатель исчез вместе со столбами, к которым был прикреплен. С тех пор, когда Мосол проезжал тут, его всякий раз подмывало остановиться и посмотреть, валяется он в кустах или его давно сдали в лом охотники за цветным металлом, но он так ни разу и не остановился.

Под шлепанье листьев по ветровому стеклу и шорох царапающих пыльные борта веток прорвавшись через низкую зеленую арку, джип с разгона форсировал страховидную, от обочины до обочины, лужу и выскочил на относительно сухое и ровное место. Колеса забарабанили по выступающим из укатанной, заросшей жесткой лесной травой земли узловатым корневищам. Дорога вскарабкалась на пологий, поросший чистым сосновым бором пригорок и пошла под уклон. Вертя баранку, Мосол опять вспомнил о пропавшем указателе и подумал, что в следующий раз обязательно сделает у поворота остановку. Не потому сделает, что его так уж сильно волнует судьба этой старой жестянки, а потому, что при его профессии ничего нельзя откладывать на потом. Посмотреть, что сталось с указателем и сколько на нем сохранилось букв, назначить свидание приглянувшейся девчонке, купить новый телевизор, вставить выбитый в давней драке зуб – все это и еще многое другое так и тянет отложить на завтра, а никакого завтра, между прочим, может и не быть. Однажды кто-то не успеет вовремя заслать кому-то денег, кто-то обидится и даст отмашку, и в один далеко не прекрасный день тебя остановят с грузом на дороге и уложат носом в пыльную песчано-гравийную смесь обочины. И, сидя на лагерных нарах, ты еще много лет будешь гадать, куда все-таки подевался этот дурацкий указатель, и жалеть, что, имея возможность это выяснить, так и не собрался ею воспользоваться…

Заросшие травой колеи сделали очередной поворот, нырнули в сырую ложбину и вдруг исчезли под сплошной стеной кустарника, отороченной понизу мясистыми стеблями и разлапистыми листьями каких-то высоких болотных растений с собранными в большие плоские соцветия крохотными белыми цветками. К стеклам, словно просясь, чтобы их впустили погреться – ну, точь-в-точь вампиры из голливудских ужастиков, – начали льнуть крупные, ядреные, гренадерских размеров комары. Передвинув рычаг раздаточной коробки, Мосол задействовал передний мост и, взяв разгон, с ходу вломился в кусты. Под злобное завывание двигателя, треск ломающихся ветвей, шорох листьев и плеск бьющих из-под колес фонтанов черной грязи машина проскочила опасное место, пробуксовала на скользком склоне и вскарабкалась на очередной бугорок.

Среди рыжих, как бронзовые колонны, сосен запестрели белые стволы берез. Справа, в зарослях буйно разросшейся, замшелой, умирающей от старости сирени промелькнула груда трухлявых бревен с торчащей над ней полуразвалившейся печной трубой. Левее из-за частокола молодых сосенок выглянул еще один сруб – почти целый, но почему-то без крыши, выставивший напоказ небу решетчатый скелет гнилых, готовых рухнуть под собственной тяжестью стропил. Комаров снаружи стало заметно меньше; Мосол тронул клавишу стеклоподъемника, и в приоткрывшееся окно потянуло ветерком с отчетливым запахом речной тины – слева, под косогором, скрытая зеленью лесных кустарников и одичавших садов, текла река.

Машина остановилась перед одноэтажным зданием магазина – пустой, без окон и дверей, коробкой из сырого силикатного кирпича под плоской кровлей из бетонных плит. На кровле шелестели листвой молодые березки, из пустого квадратного проема, некогда бывшего витриной, тянуло затхлой могильной сыростью и звериным пометом. На усеянной рыжей сосновой хвоей земле перед растрескавшимся бетонным крыльцом виднелись следы острых раздвоенных копыт, свидетельствовавшие о недавнем визите диких кабанов. Кабанов тут было великое множество, и, прежде чем выбраться из машины, Мосол прихватил с заднего сиденья помповое ружье. Патроны в ружье были заряжены пулями; это требовало более тщательного прицеливания, зато, в отличие от картечи, давало хоть какой-то шанс уцелеть при встрече с пребывающим в дурном расположении духа секачом или оберегающей молодняк маткой.

Напарник Мосла, бритоголовый здоровяк по кличке Сапог, служившей напоминанием о годах, за здорово живешь подаренных армии, тоже вышел из машины и настороженно осмотрелся, держа наготове короткоствольный автомат. Все было спокойно. Лесные пичуги, притихшие было при появлении людей, постепенно возобновили дневной концерт, в траве беззвучно копошились какие-то козявки, прыгали маленькие зеленые кузнечики. Песок у самого крыльца магазина был изрыт крошечными норками, вокруг которых деловито сновали крупные рыжие муравьи. Человеческих следов на нем не было, но, приглядевшись, Сапог рассмотрел сглаженные дугообразные бороздки, как будто кто-то не так давно прошелся здесь с метлой. Уже успевшая пожухнуть сосновая ветка, почти наверняка сыгравшая роль этой метлы, валялась в траве у позеленевшего от сырости, потрескавшегося фундамента.

Все было, как обычно – именно так, как и должно было быть. Мосол со скользящим металлическим лязгом передернул затвор ружья, дослав в ствол патрон, и, держа палец на спусковом крючке, первым поднялся на крыльцо. Дверь в магазине отсутствовала, но стальная дверная коробка уцелела, хоть и носила на себе заметные с первого взгляда следы, оставленные ломом при потерпевшей неудачу попытке выдрать ее с мясом. Мосол громко, отчетливо постучал по ней стволом дробовика и отступил на шаг, держа ружье наготове и прислушиваясь.

Из сырого, пахнущего склепом сумрака за дверным проемом не доносилось ни звука. Это означало, что зверья внутри нет и путь свободен. Без необходимости кивнув напарнику, Мосол опустил ружье и переступил порог. Сапог, клацнув защелкой предохранителя, забросил автомат дулом вниз за плечо и последовал за ним.

После стоявшей снаружи душной, сырой, как в бане, из-за поднимающихся от пропитанной дождевой водой земли испарений жары внутри было прохладно, чуть ли не знобко. На изрытом глубокими выщерблинами кафельном полу там и сям поблескивали мелкие лужицы: небо сквозь стыки плит перекрытия еще не просвечивало, зато дождевая вода проникала беспрепятственно. Вдоль расположенной напротив входа стены протянулась груда трухлявых, присыпанных мелким лесным мусором и уже начавших прорастать травой обломков – все, что осталось от прилавка и полок. Здесь же тихо ржавели остовы холодильного оборудования. Высокий холодильник для напитков валялся на боку в углу, среди мусора тускло поблескивали осколки стеклянной дверцы; второй, пониже, открывающийся сверху, косо торчал посреди помещения, как будто кто-то, задумав вынести его из магазина, на полпути отказался от своей затеи и бросил добычу.

За этой баррикадой виднелась дверь, ведущая в служебные помещения магазина. По неизвестной причине на нее никто не польстился, мародеры ободрали лишь оцинкованную жесть, которой она когда-то была обита. Разбухшее, лохматое от клочьев вспучившейся древесноволокнистой плиты дверное полотно с зияющей неровной дырой на месте вывороченного с мясом замка было наполовину прикрыто. Перешагнув через мусорный бруствер, Мосол постучал по двери кулаком. Звук получился глухой, но достаточно громкий; на последнем ударе вспучившаяся трухлявая обшивка проломилась, вдавившись внутрь.

– Заставь дурака богу молиться, – прокомментировал это событие Сапог.

– Обожаю это занятие, – проворчал Мосол, с натугой открывая разбухшую дверь. Ржавые петли издали протяжный скрип, нижний край отвисшего дверного полотна со скрежетом прочертил в пыли смазанную дугу, похожую на ту, что оставляет на грязном ветровом стекле «дворник» с изношенной резинкой. – Типа, я в гости пришел или к большому начальнику на прием: тук-тук, разрешите войти? Было бы, сука, перед кем прогибаться…

– А ты не прогибайся, – посоветовал Сапог, вытряхивая из пачки сигарету. – В следующий раз открывай дверь ногой. А если там кабан, так ему и скажи: да пошел ты на хрен, свинья неумытая! Кто ты такой, чтоб я тебе кланялся? Только, боюсь, высказаться до конца он тебе не даст.

– В следующий раз, – боком протискиваясь в дверь, которую так и не сумел открыть до конца, передразнил его Мосол, – вперед пойдешь ты. А если там окажется кабан, просто заговоришь ему зубы. Он тебя послушает минуту-другую, а потом пойдет в лес и повесится на первом подходящем суку.

Проигнорировав этот выпад, Сапог чиркнул зажигалкой и закурил. Мелкий мусор хрустел под подошвами его кроссовок, когда он шел через разоренный торговый зал к двери подсобного помещения. Мосол уже чем-то шуршал в дальнем углу, пробираясь сквозь мусорные завалы к причудливо разрисованному разводами плесени, прожженному в нескольких местах остову мягкого углового дивана – не то завезенного в качестве товара, но так и не проданного, не то являвшегося частью здешнего казенного инвентаря. Сквозь голый оконный проем, снаружи сомнительно украшенный ржавыми остатками отогнутой при помощи лома решетки, в помещение намело сухих листьев и березовых сережек. Задетая Сапогом пыльная бутылка из-под вина, бренча, откатилась в сторону. Наблюдаемая картина давно стала для напарников привычной и не вызывала никаких мрачно-романтических ассоциаций – зона, сталкерство и прочая муть в этом же роде; для них это была всего-навсего зараженная радиацией помойка, по воле обстоятельств ставшая их основным рабочим местом.

Мосол прислонил дробовик к стене и выразительно посмотрел на напарника. Сапог в три длинных затяжки добил сигарету, затоптал окурок и, сняв с плеча автомат, тоже отставил его в сторону, чтобы не мешал. Вдвоем они сдвинули тяжелый от пропитавшей его влаги диван; Мосол вынул из-за пояса автомобильную монтировку, носком ботинка отгреб в сторонку пыль и мусор и вогнал заостренный конец монтировки в почти незаметную щель. Поднатужившись, он приподнял краешек тяжелой крышки; Сапог просунул в щель пальцы обеих рук, ухватился половчее, крякнул и поднял крышку на уровень груди. Отбросив монтировку, которая со звоном запрыгала по полу, Мосол подхватил крышку с другой стороны, и вдвоем они аккуратно, чтобы ничего себе не отдавить, отложили ее в сторону.

Теперь в полу зиял прямоугольный проем размером примерно метр на полтора и глубиной чуть меньше метра. Напарники стояли на краю, с тупым недоумением разглядывая похожее на мелкую могилу углубление, в котором не было ничего, кроме некоторого количества пыли и вездесущих березовых листьев.

Не было, а должно было быть, потому что сообщение об отправке груза пришло около недели назад.

– Что-то я ни хрена не понял, – сообщил Мосол таким тоном, словно ожидал, что напарник немедленно, сию секунду, развеет его недоумение. – Это что еще за прикол?

– За такие приколы мочить надо, – мрачно откликнулся Сапог. – Что мы теперь Бурому-то скажем? Что за здорово живешь без малого полтыщи верст на кардан намотали?

– А ты не парься, – заставив напарников вздрогнуть и синхронно обернуться, неожиданно прозвучал за их спинами спокойный мужской голос.

В дверях, через которые они вошли минуту назад, стоял незнакомый мужчина лет сорока или около того – выше среднего роста, подтянутый, без единой капли жира, одетый в армейский камуфляж без знаков различия и армейское же кепи без кокарды, из-под козырька которого поблескивали линзы фотохромных солнцезащитных очков. На ногах у незнакомца были высокие берцы явно заграничной выделки на толстой рубчатой подошве. Несмотря на эту грубую обувь и недетские габариты, данный персонаж возник за спинами напарников абсолютно беззвучно, словно не вошел, как все нормальные люди, через дверь, а вот именно возник – просто материализовался, сгустившись из затхлого, пропахшего плесенью и кабаньими экскрементами воздуха.

– Насчет Бурого не парься, – повторил он, неторопливо поднимая на уровень пояса пистолет, – с мертвых спроса никакого.

– Ты чего, мужик? – растерянно пролепетал Мосол, как завороженный, глядя на обведенное кружком сизого металла черное отверстие пистолетного дула.

Взгляд его метнулся к стене, у которой мирно стояли его дробовик и автомат Сапога. До оружия было метра два, от силы два с половиной, но с таким же успехом оно могло находиться на дне Марианской впадины или на обратной стороне Луны. Здесь, в сердце радиационного заповедника, они давно перестали бояться кого-либо, кроме крупного зверья, и глубоко укоренившаяся привычка чувствовать себя хозяевами здешних мест, наконец, вышла им боком.

– Да так, ничего, – сказал незнакомец и нажал на спусковой крючок.

Глушителем он на этот раз не воспользовался, и в тесном замкнутом пространстве магазинной подсобки пистолетный выстрел показался оглушительно громким. Снаружи он, конечно, звучал иначе, но слышен был превосходно, и затаившийся в доме без крыши майор Бурсаков, в здешних краях более известный под неблагозвучной кличкой Струп, насторожившись, взял наизготовку свой неразлучный фотоаппарат с мощным телескопическим объективом. Он видел, как незнакомец в солнцезащитных очках вслед за курьерами Бурого проник в здание, догадывался, зачем он туда проник, и был полон решимости наконец-то запечатлеть физиономию этого таинственного киллера для истории – целиком, крупным планом и без делающего его неузнаваемым спецназовского грима.

Незнакомец стрелял от живота, практически не целясь, но пуля ударила Мосла в самое сердце, опрокинув в прямоугольную яму – тайник, словно нарочно, формой и размерами напоминающий могильный склеп. Сапог, в котором, наконец, включились приобретенные на военной службе рефлексы, метнулся к стене, где стояло оружие; киллер стремительно и плавно поднял пистолет на уровень глаз и без малейшего промедления вторично спустил курок. Свинцовая птичка со стальным клювом настигла Сапога на бегу и клюнула в затылок. Мгновенно ставшее мертвым тело, как потерявший управление автомобиль, по инерции преодолело остаток дистанции, врезалось в стену и рухнуло с глухим шумом, опрокинув на себя оба ствола, до которых так и не успело добежать при жизни. Выброшенная затвором «Стечкина» гильза еще мелко дребезжала, катясь по замусоренному полу, а с курьерами, прибывшими, чтобы забрать из тайника доставленное из России оружие, уже было покончено.

Сунув дымящийся пистолет под мышку, как градусник, стрелок перевел взгляд на гильзу, которая все еще слабо покачивалась с бока на бок, наклонился, поднял ее, покатал между пальцами, разглядывая, а затем, коротко усмехнувшись, небрежно бросил обратно на пол. Оставив все как есть, он повернулся к убитым спиной и вышел из подсобки.

На крыльце магазина он остановился, будто позируя. Он стоял лицом к дому без крыши, и Струп, торопливо подняв камеру, дал на дисплей максимальное увеличение. Мощный объектив раздвинулся с чуть слышным жужжанием, и в это мгновение киллер в потемневших от солнечного света «хамелеонах» вдруг слегка повернул голову и посмотрел, казалось, прямо в глаза майору Бурсакову. На какое-то мгновение майор оцепенел, преисполнившись уверенности, что обнаружен и сию секунду будет убит. Ощущение близости и неотвратимости конца было настолько отчетливым и сильным, что его по-настоящему парализовало. А когда этот кратковременный паралич прошел, стрелок уже отвернул так и не запечатленное камерой лицо, наклонил голову и, боком спрыгнув с крыльца, забрался в салон стоящего перед магазином с открытыми дверцами джипа.

Дверцы захлопнулись одна за другой, и после каждого хлопка майор Бурсаков непроизвольно вздрагивал, каким-то краешком сознания пытаясь понять и не понимая, с чего это он, видавший виды оперативник, боевой офицер, так перетрусил. Двигатель внедорожника завелся, выбросив из выхлопной трубы клуб черного дыма, машина развернулась на травянистом пятачке перед зданием магазина и, газанув, в два счета скрылась из вида за заполонившими деревенскую улицу кустами и молодыми деревьями.

– Твою ж мать, – глядя ей вслед, пробормотал майор Бурсаков.

Когда он зачехлял фотоаппарат, руки у него заметно дрожали. Это было скверно, и утешало майора только то, что этого никто не видит.

Глава 4

Запыленная «девятка» цвета «мокрый асфальт» – когда-то престижный автомобиль модного цвета, а нынче просто ржавое корыто, способное привлечь чье-либо внимание разве что своим почтенным возрастом да скверным, явно предынфарктным, техническим состоянием, – бренча отставшими железками, тряслась на ухабах и колдобинах разбитого, постепенно становящегося непроезжим шоссе. Несмотря на жаркую погоду, окна с тонированными стеклами были подняты: здешние места не располагали к езде с ветерком, поскольку вместе с прохладой в салон могло проникнуть кое-что еще, не столь безобидное.

Вдоль шоссе тянулись, неторопливо убегая назад, знакомые пейзажи, в которых было столько же очарования, сколько его можно разглядеть в валяющемся на обочине неприбранном, частично разложившемся трупе. Поросшие бурьяном пустыри сменялись чахлыми перелесками, мертвые выселенные деревни были целиком отданы во власть ветра, дождей и ползучих кустарников. Растительность тут выглядела какой-то больной, словно отравленной; впрочем, вполне возможно, это неприятное впечатление было навеяно воображением: зная, что увидеть радиацию невозможно, мозг повсюду искал и, как водится, находил зримые признаки ее присутствия. Так совершенно здоровый, но впечатлительный человек, углубившись в чтение медицинской энциклопедии, находит у себя симптомы всех перечисленных там заболеваний; так, уверив себя в существовании привидений и нечистой силы, мы со временем начинаем наяву видеть притаившуюся по углам нечисть.

В машине сидели трое молодых, крепких мужчин, одетых небогато и просто, без неуместного в здешних безлюдных краях лоска, но чисто, по-городскому – без камуфляжа, тяжелых сапог и прочих атрибутов местной брутальной моды. В закупоренном наглухо, чуть ли не загерметизированном салоне стоял густой запах обильно сдобренного чесноком и специями сала, проникавший сюда из багажника. Плохая – вернее сказать, никакая – изоляция салона любого хэтчбека от багажника в данном случае отсутствовала совершенно, и пахучее содержимое последнего, представлявшее собой целую гору каких-то сумок, пакетов и даже холщовых мешков, возвышалось над спинкой заднего сиденья, почти полностью закрывая обзор. Впрочем, следить за зеркалом заднего вида тут не было никакой необходимости ввиду полного отсутствия дорожного движения – как в попутном направлении, так и во встречном.

Впереди показался крутой поворот. Густые заросли, подступая вплотную к дороге, делали видимость нулевой, и водитель, который был настоящим лихачом где угодно, но только не на работе, убрал ногу с педали газа, хотя притормаживать, как сделал бы на его месте какой-нибудь чайник, все же не стал. Пассажир на переднем сидении уже открыл рот, чтобы отпустить по этому поводу какую-нибудь остроту, но тут «девятка» миновала поворот, и его рот захлопнулся с отчетливым стуком – не по желанию хозяина, а сам собой, под воздействием силовых векторов, возникших в результате экстренного торможения.

Лысые покрышки вцепились в бугристый, растрескавшийся асфальт, оставляя на нем черные полосы, машина в клубах пыли пошла юзом и, наконец, остановилась в метре от перегородившего дорогу джипа.

Джип стоял поперек проезжей части, полностью перекрыв своей облепленной грязью угловатой тушей правую половину дороги вместе с обочиной. Дверь багажника была открыта нараспашку, воруя еще полметра свободного пространства. На асфальте, затрудняя задачу тому, кто вздумал бы объехать препятствие слева, валялся разбросанный в полнейшем беспорядке хлам, который обычно сопутствует аварийной остановке: лежащее на боку запасное колесо, домкрат, крестообразный баллонный ключ и обрезок водопроводной трубы, используемый в качестве рычага при откручивании зажатых намертво, приржавевших гаек.

Еще левее все еще можно было кое-как проехать – вернее, можно было бы, если бы не человек, который, сидя на корточках спиной к подъехавшей машине, как ни в чем не бывало, что-то делал со своим ботинком – похоже, просто завязывал шнурок.

– Вот урод, – сказал пассажир с переднего сиденья. – Хоть бы знак аварийной остановки перед поворотом выставил!

– И ж… повернулся, как будто так и надо, – поддакнули сзади. – Грохнуть его, что ли?

– Угу, – саркастически промычал водитель, – грохнуть… Это ж Мосла корыто, ты что, не видишь? Тебе нужны проблемы с Бурым? Мне, лично, не нужны. И Хвосту не нужны…

Он трижды коротко посигналил, привлекая внимание сидящего на корточках человека. При этом он понимал, что совершает нелепое, смешное и бессмысленное действие: тот, кто ухитрился пропустить мимо ушей какофонию, которой сопровождалось экстренное торможение, не услышит и сигнал.

– Глухой, что ли? – вторя его мыслям, удивленно произнес один из пассажиров – тот, что сидел спереди.

Задний открыл дверцу.

– Прикройте, если что, – сказал он и выбрался из машины.

Водитель и его сосед, вынув пистолеты, почти синхронно оттянули затворы и завертели ручки стеклоподъемников, открывая окна на случай, если придется стрелять. Перегородивший дорогу джип принадлежал Мослу; Мосол работал на Бурого, который был надежным, проверенным деловым партнером Хвоста, на которого, в свою очередь, работали те, кто ехал в «девятке». Опасаться, по большому счету, было нечего, но… В бизнесе друзей не бывает, это аксиома, и Бурый вполне мог решить, что запросто обойдется без партнеров. К тому же машина Мосла и сам Мосол – это не одно и то же.

Человек в камуфляже по-прежнему сидел на корточках, почти касаясь правым коленом растрескавшегося асфальта, и продолжал, сгорбившись, возиться со шнурком на левом ботинке. Парламентер, по имени Саня, а по кличке Фома, приблизился к нему и осторожно похлопал ладонью по плечу.

Виновник непредвиденной задержки не вздрогнул, как можно было ожидать от глухого, застигнутого врасплох, не попытался схватить Фому за руку и бросить через плечо и вообще не стал делать каких-либо резких движений. Он спокойно обернулся и посмотрел на стоящего позади человека сквозь дымчато-коричневые стекла очков.

– День добрый, – довольно приветливо произнес он.

– Здорово, – проворчал Фома.

Он был слегка удивлен поведением незнакомца – как, собственно, и тем, что перед ним незнакомец, а не Мосол или кто-то другой из его коллег, кому тот мог доверить свой горячо любимый джип. Всех, с кем приходилось сотрудничать тут, в заповеднике, и за его пределами, он знал в лицо и по именам. Этого человека он видел впервые. Перед ним мог быть новенький – текучка существует везде, даже в самом прибыльном бизнесе. Вероятнее всего, именно так и было, но ухо все же следовало держать востро: когда едешь по безлюдным местам в машине, нагруженной ломовой синтетической наркотой, общий вес которой приближается к весу копченого сала, которым она замаскирована, расслабляться нельзя ни на секунду.

– А Мосол где? – спросил Фома.

– Помер, – лаконично ответил незнакомец, рывком затянул шнурок и встал, выпрямившись во весь рост. – Куда путь держите, ребята?

– А ты кто такой? – неприветливо поинтересовался Фома. Он уже начал жалеть, что вылез из машины. Этого любопытного гражданина на чужом джипе надо было просто столкнуть с дороги бампером, а не разводить дипломатию с козлом, чье поведение подозрительно похоже на поведение обыкновенного наводчика. Впрочем, если бы в придорожных кустах сидели молодцы с автоматами, они давно бы себя проявили.

Гражданин в солнцезащитных очках без необходимости отряхнул колени, а затем нарочито медленно и плавно потянулся правой рукой к нагрудному карману камуфляжной куртки. Отстегнув клапан, он просунул внутрь два пальца и, выудив оттуда, предъявил Фоме коленкоровую книжицу с тисненой золотом надписью: «ФСБ». Словно прочтя мысли собеседника, который первым делом подумал, что такую ксиву можно купить в любом подземном переходе, незнакомец развернул удостоверение и держал перед носом Фомы достаточно долго, чтобы его можно было обстоятельно, без спешки изучить.

Убедившись, что удостоверение настоящее, и что фотография в нем соответствует стоящему посреди дороги оригиналу, Фома скроил кислую мину. Бояться было нечего: на захват все это походило даже меньше, чем на разбойничью засаду. Но и приятного в этой встрече не было ничего. Вероятнее всего, владелец предъявленного удостоверения был очередным взяточником – новичком, переведенным в здешнее управление из какого-то другого места, введенным коллегами в курс дела и явившимся, чтобы заявить о своем праве получать процент с чужого бизнеса.

– Ясно, – вздохнул Фома и, заведя руку за спину, украдкой махнул ладонью своим компаньонам, чтобы спрятали стволы и притворились парочкой мирных, законопослушных лохов. – Домой мы направляемся. В гостях были – там, на той стороне. Сальца взяли, горилочки – ну, все, как полагается. А через зону двинули, потому что так километров на двести короче.

– Понятно, – улыбнулся лихоимец в темных очках. – Гостили у Бурого, а дома Хвост гостинцев заждался… Так?

– Какой еще бурый хвост? – включил пингвина Фома. – Проехать дай, мужик! Ты ж не при исполнении, да и юрисдикция тут не твоя. Это, на минуточку, не российская территория.

– Все верно, – кивнул очкастый, – на российской территории я бы с тобой иначе разговаривал. А тут места дикие, заграничные, потому и разговор у нас с тобой такой – мирный, как у двух обычных людей, которые случайно встретились на дороге. Один человек говорит: «А покажи-ка, земляк, что у тебя в багажнике!» А другой что?..

Фома посмотрел на джип. Все четыре колеса машины пребывали в полном порядке. Пятое, запасное, лежавшее на дороге, тоже выглядело неповрежденным. Прокол, в результате которого машину заносит и разворачивает поперек проезжей части, как правило, виден невооруженным глазом. Впрочем, и так было понятно, что налицо примитивная инсценировка, устроенная с единственной целью – остановить «девятку», экипаж которой в силу известных причин старался делать остановки как можно реже.

В принципе, такое с ними уже бывало; более того, бывало с ними еще и не такое. Странно было только, что московский эфэсбэшник не поленился притащиться в такую даль ради копеечной взятки, а притащившись, разъезжает на машине Мосла, который, по его словам, помер. Ну, помер и помер – все там будем, в конце-то концов. Но вот машина… Что, у покойника других наследников не нашлось?

– А другой, – отвечая на поставленный вопрос, сказал Фома, – ему так базарит: иди, базарит, земляк, драной козе под хвост загляни. Мой багажник – мое личное дело, и нечего тебе им интересоваться. Официальных полномочий у тебя никаких, ксива твоя тут ни хрена не стоит, а если ты такой грамотный, что даже Хвоста и Бурого знаешь, то должен, кажется, понимать, что они люди серьезные и таких фокусов не любят. Есть договоренности, есть порядок, и порядок этот лучше не нарушать.

– А я, стало быть, нарушаю? – с кривоватой улыбкой уточнил человек в темных очках, застегивая клапан кармана, в который убрал свое удостоверение.

– Типа того, – сказал Фома. – То есть, если бы мы с парнями действительно работали на Хвоста или, там, на Бурого, вот этот твой гоп-стоп наверняка засчитали бы как серьезный косяк. Но мы-то сами по себе! Так, слышали звон – есть, дескать, такие авторитетные дяди, один на Украине, другой в Москве, крутят тут какие-то серьезные дела…

– Ошибочка, значит, вышла, – с полувопросительной интонацией произнес эфэсбэшник.

– Типа того, – повторил Фома. – Нам бы проехать, – напомнил он. – Может, приберешь свою бутафорию?

– Конечно-конечно, – торопливо закивал головой москвич и, демонстрируя полную готовность как можно скорее освободить проезд, поднял с земли домкрат и баллонный ключ. – Без обид, договорились?

– Угу, – без излишней ласковости буркнул Фома.

Откровенно говоря, сейчас он понимал еще меньше, чем в самом начале. Разговор получился какой-то дурацкий, несерьезный: «Дай денег!» – «Не дам!» – «Ну, спасибо, извините…» И ведь это не потерявший берега пьяный гопник, а подполковник ФСБ, явно очень хорошо знающий, кто такие Бурый и Хвост и чем они занимаются. Он приехал на джипе Мосла, заранее точно зная, в какое время и по какой дороге будут двигаться курьеры, устроил тут настоящую засаду, и ради чего – чтобы обменяться парочкой бессмысленных фраз и сразу пойти на попятный?

Москвич с лязгом забросил домкрат и баллонник в багажник чужого джипа и наклонился за колесом. Фома не стал ни прощаться с ним, ни торопить: ситуация была странная, явно нештатная, и умнее всего сейчас было молча вернуться в машину и поскорее уехать.

Действуя в соответствии с этим не шибко оригинальным, но весьма разумным планом, Фома повернулся к москвичу спиной и направился к «девятке», в салоне которой его дожидались недоумевающие коллеги. Сделав два шага, он не утерпел и все-таки обернулся. Это проявление слабости осталось незамеченным: эфэсбэшник как раз укладывал в багажник запаску, так что наружу торчала только его обтянутая камуфляжными штанами корма. Фома отвернулся, на ходу пожав плечами, и в это время москвич, прекратив возиться с запаской, выглянул из-за открытой дверцы багажного отсека и выстрелил ему в спину из пистолета.

Фома еще падал, когда москвич, сменив прицел, несколько раз подряд выстрелил по машине. Ветровое стекло «девятки» украсилось созвездием пулевых пробоин, от которых неровными лучиками разбегались мелкие трещины, и оставшиеся в машине курьеры умерли почти одновременно, даже не успев вынуть спрятанное по сигналу Фомы оружие.

Человек в темных очках взял из багажника джипа небольшую сумку и, повесив ее на плечо, подошел к «девятке». Когда он открыл дверцу, оттуда вывалился и головой вперед упал на дорогу труп водителя. Одна пуля попала ему в переносицу, другая пробила гортань. Ухватив за штанину, стрелок убрал мешающую ему ногу мертвеца и, потянув рычажок под сиденьем, отпер замок багажника. Он обошел машину сзади и открыл багажник. В ноздри ударил запах копченого сала и чеснока, такой сильный и аппетитный, что киллеру немедленно захотелось есть. Он открыл свою сумку и приступил к нехитрым приготовлениям: вдавил в приличных размеров брусок пластиковой взрывчатки детонатор, вставил бикфордов шнур и, раздвинув мешки и сумки, поместил взрывчатку на самое дно багажника, затолкав ее настолько далеко, насколько мог. Держа конец шнура в руке, он перешагнул через распростертое на дороге тело Фомы и забрался на водительское сиденье джипа. На приборной панели лежала открытая пачка «кэмел». Стрелок вытряхнул оттуда сигарету, сунул в зубы и чиркнул колесиком бензиновой зажигалки. Голубоватый дымок рассеялся в пахнущем лесными травами воздухе; киллер, в кармане которого лежало удостоверение подполковника ФСБ, поднес тлеющий кончик сигареты к бикфордову шнуру и, когда тот зашипел, плюясь злыми искрами и дымясь, бросил его на дорогу.

Двигатель джипа завелся со второй попытки. Стрелок включил передачу, захлопнул дверцу и аккуратно развернул машину в сторону российской границы. В боковое зеркало ему было видно, как сердитый огонек, искрясь и волоча за собой тающий султан синеватого дыма, бежит по разбитому асфальту к открытому багажнику «девятки». Машина тронулась и успела проехать около двадцати метров, когда позади коротко, оглушительно громыхнуло. Дымящаяся дверца багажника, кувыркаясь и дымясь на лету, промелькнула в небе и с лязгом грохнулась на дорогу перед джипом. Внедорожник слегка подбросило, когда правое переднее колесо наехало на нее, с хрустом и скрежетом сминая горячий металл обшивки; в боковом зеркале виднелся дымный, чадный костер, от которого все еще отваливались какие-то пылающие куски. Лужицы и капли коптящего пламени были разбросаны по дороге, спортивная куртка распростертого на проезжей части Фомы тлела в районе правой лопатки.

Потом машина миновала очередной поворот дороги, картинка в боковом зеркале сменилась, и, чтобы бросить прощальный взгляд на маячащий в небе над верхушками кустов косой столб черного дыма, человеку в темных очках пришлось повернуть голову. Его губы тронула тень улыбки: работа, как обычно, была проделана без сучка и задоринки.

* * *

Старенькая «Таврия», выкрашенная в отвратительный бледно-зеленый цвет (выкрашенная, судя по некоторым верным признакам, от руки, обыкновенной малярной кистью, и притом не слишком аккуратно), дребезжа, как ведро с болтами – каковым, в сущности, и являлась, – мужественно барабанила колесами по многочисленным неровностям заброшенного, пришедшего в полнейший упадок шоссе. Струп вел ее по прямой, объезжая только самые глубокие ямы, в которых можно было запросто оставить колесо. От сильной тряски в тесном, провонявшем грязным тряпьем и бензином салоне бюджетного автомобильчика, который увидел свет еще до развала Советского Союза, мутно-желтым облаком стояла поднявшаяся с пола пыль. Струп открыл оба окна, но это почти не помогало, и он уже начал подумывать о том, чтобы для сквозняка открыть еще и багажник.

Небо над лесом в той стороне, куда он направлялся, снова пошло наливаться предгрозовой синевой, темнея прямо на глазах. Начало лета выдалось аномально дождливым, и в заросших кустами и высокой травой придорожных канавах тускло поблескивала стоячая вода. О ветровое стекло то и дело с отчетливым стуком разбивались крупные, ядреные комары; мухи ударялись в него со щелчком, оставляя неприятные на вид желтоватые кляксы, а большие жуки в хитиновых панцирях били в стекло, как пули или вылетевшие из-под колеса камни, заставляя Струпа рефлекторно втягивать голову в плечи.

Слева послышалось низкое, басовитое гудение. Повернув голову, Струп увидел крупного желто-коричневого шершня, который неподвижно завис в воздухе напротив открытого окна в каком-нибудь десятке сантиметров от его лица. Струп покосился на спидометр. Стрелка покачивалась в промежутке между сорока и пятьюдесятью километрами в час. Ничего себе – неподвижно! Он немного увеличил скорость. Шершень не отставал. Струп притормозил, но и это не помогло: кусачая тварь реагировала мгновенно и осталась на прежнем месте, как будто и впрямь была жестко прикреплена к машине посредством торчащего из окна невидимого проволочного штыря. Не имея ни малейшего желания проверять, насколько болезненным может оказаться укус, Струп торопливо завертел ручку стеклоподъемника. Окно закрылось, и шершень, словно что-то такое поняв, резко отвернул в сторону и желто-коричневой пулей по длинной дуге улетел в придорожные кусты.

Тогда Струп снова открыл окно и потянулся за сигаретами, которые лежали на соседнем сидении. Там же, справа, упираясь обшарпанным деревянным прикладом в грязный резиновый коврик, стоял его верный помповый дробовик. Двумя пальцами выудив из пачки сигарету, Струп сунул ее в зубы, взял из проволочной загородки на передней панели зажигалку, и тут где-то далеко, прямо там, куда он держал путь, послышался плотный громовой раскат. При этом молнии Струп не видел. Молния могла блеснуть, пока он отвлекся на шершня, состязаясь с ним в скорости и маневренности, но тогда гром, так долго катившийся из далекого далека, прозвучал бы намного слабее.

Прямо по курсу над лесом вдруг поднялся, густея на глазах, косой, увенчанный клубящейся грибовидной шапкой столб жирного черного дыма с заметными даже издалека прожилками рыжего пламени. Не раздумывая ни секунды, Струп съехал на обочину и затормозил. Облако поднятой колесами пыли настигло машину, накрыло густой, почти непрозрачной пеленой, заставив водителя несколько раз чихнуть, и уползло вперед, рассеиваясь и оседая. Все так же, не раздумывая и не медля, майор Бурсаков схватил ружье, толчком распахнул дверцу и, пригибаясь, как под обстрелом, обежал машину.

В кусты он нырнул, как дикий кот – беззвучно, не сломав ни единой ветки и почти не примяв высокую траву. За время своего пребывания в здешних краях, местами напоминавшего настоящую робинзонаду, он приобрел навыки опытного лесовика, разведчика и зверолова, и теперь, пожалуй, мог бы потягаться с любимым литературным героем своего полузабытого детства – Натаниэлем Бампо по прозвищу Соколиный Глаз.

В данный момент упомянутые навыки пришлись как нельзя кстати: в последнее время в заповеднике стало неспокойно, стреляли все гуще и откровеннее, а теперь вот, глядите-ка, и до взрывов дело дошло. Со стороны могло показаться, что тут, в радиоактивных лесах, назревает масштабная война двух криминальных группировок. Кое-кто именно так и думал. В украинском приграничье люди Бурого, злобно ворча, доставали из тайников и приводили в боевую готовность оружие. И точно такая же картина наблюдалась в некоторых населенных пунктах Брянской области, где местные жители, работающие на таинственного и могущественного Хвоста, уже прикидывали, как бы поквитаться за полегших в зоне отчуждения земляков. Майор Бурсаков был, наверное, единственным, кто догадывался, что на самом деле все это – чудовищное недоразумение, старательно и умело кем-то организованная провокация.

Выбрав местечко в зарослях, откуда, оставаясь незамеченным, мог видеть все, что происходит на дороге, Струп дослал в ствол дробовика заряженный разрывной пулей патрон и стал ждать развития событий. Стрелял он неплохо и был готов при необходимости продемонстрировать это свое умение, проделав в неприятеле дыру размером с кулак Николая Валуева. Если там, впереди, опять шалит тот, о ком ему только что подумалось, и если стрелять действительно придется, в Москве будут очень недовольны поведением майора Бурсакова: ему приказали детально разобраться в происходящем, а он взял и превратил главного подозреваемого в корм для червей и лесных муравьев! Но если они там, на Лубянке, такие умные, пусть приезжают сюда сами и делают все, что сочтут необходимым: задерживают, арестовывают, снимают показания и отпечатки пальцев… Только как бы им не отправиться вслед за теми, чьи трупы чуть ли не ежедневно начали пачками находить тут, в заповеднике! Майор Бурсаков такого желания не испытывает и, если придется, будет стрелять первым. И, уж конечно, не в воздух…

Предчувствие его не обмануло. Вскоре в той стороне, где над лесом, медленно редея, все еще стоял дымный столб, послышался приближающийся рокот дизельного мотора и гулкие шлепки тугих резиновых покрышек о многочисленные неровности изрытой выбоинами и трещинами дороги. Из-за поворота показался знакомый джип, принадлежавший покойному Мослу.

Струп закусил губу и положил указательный палец на спусковой крючок: ему стало по-настоящему страшно. Он привык иметь дело с преступниками, среди которых хватало профессиональных убийц. Но их действия всегда подчинялись какой-никакой логике, имели цель и мотив, да и сами упомянутые персонажи были люди как люди – скверные, но вполне обыкновенные, склонные, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, к осторожности и простой человеческой боязливости. Но тот, кто уехал вчера от здания заброшенного деревенского магазина на чужом джипе, вел себя, как опьяневший от крови тигр-людоед. Страха он не ведал, а логики в его поведении было столько же, сколько в поведении персонажа какого-нибудь компьютерного шутера, который может добиться победы лишь одним способом: расстреляв и уничтожив всех, кто встретится на пути. Вот и задерживай такого, вот и снимай с него показания! Застрелить, как бешеного пса – так, и только так его можно остановить. А поскольку команды остановить его не было, умнее всего просто не попадаться ему на глаза…

Поравнявшись с известной всему заповеднику «Таврией» Струпа, джип немного замедлил ход. Окно со стороны водителя было открыто, и затаившийся в кустах майор Бурсаков получил отличную возможность еще разок полюбоваться блеском темных солнцезащитных очков из-под низко надвинутого козырька армейского кепи. Ему показалось, что водитель джипа улыбается, глядя поверх стоящей на обочине малолитражки на его укрытие. Он похолодел, преисполнившись чертовски неприятной уверенности, что убийца сейчас остановит внедорожник и затеет с ним игру в прятки на выбывание, но в следующее мгновение обладатель темных очков снова прибавил газу, и джип, рыча немолодым мотором, укатил в направлении российской границы.

Выждав еще немного и убедившись, что внушающий ему иррациональный, прямо-таки мистический страх душегуб в темных очках не намерен возвращаться, Струп вернулся в машину и запустил не успевший остыть слабосильный двигатель. «Таврия» тронулась с места и бодро покатилась вперед, тарахтя и дребезжа на всю округу.

Вскоре майору пришлось остановить машину, чтобы не наехать на лежащее ничком посреди дороги тело в обгорелой спортивной курточке. Слева под лопаткой виднелось пулевое отверстие, куртка в этом месте набрякла кровью, а по растрескавшемуся сухому асфальту расплылась темная лужа, как будто кто-то разлил тут банку вишневого сиропа. В нескольких метрах от тела догорал искореженный взрывом остов легковой машины – судя по характерной форме кузова, жигулевской «девятки». Язычки умирающего от бескормицы пламени лениво перебегали по радужно-сизому от жара металлу, выискивая уцелевшие молекулы органики, которые можно обратить в пепел, железо и оплавленный асфальт курились едким серым дымом. Пахло бензином, горелой резиной и пластиком; разглядев внутри этого погребального костра два дымящихся, обугленных тела, Бурсаков поспешно распахнул дверцу, свесился наружу и некоторое время сидел так, пережидая мучительный приступ тошноты.

Когда опасность распрощаться со съеденным полтора часа назад завтраком миновала, он выпрямился на сиденье и посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога позади него была пуста и безжизненна, только парочка трясогузок, смешно подергивая хвостами, бродила вдоль стершейся осевой линии, деловито выискивая что-то в трещинах асфальта. Небо в той стороне было ясным, а с запада надвигалась туча, и порывы ветра уже доносили оттуда прохладное, напоенное запахами дождя и озона дыхание приближающейся грозы.

Прихватив дробовик, он выбрался из машины. Под ногой звякнула, откатившись в сторону, потревоженная гильза. Наклонившись, Струп подобрал ее. Гильза опять была от «Стечкина» – как там, на речном берегу, и как вчера в здании магазина.

Услышав за спиной глухой шум, он вздрогнул и резко обернулся, едва не выпалив из ружья. Но это был не возвращающийся джип, а всего лишь запутавшийся в ольховнике сильный порыв ветра.

– Чтоб тебя, – пробормотал Струп и, наклонившись, левой рукой перевернул на спину труп человека в серой спортивной куртке.

Покойничек оказался знакомый – как, впрочем, и следовало ожидать. По паспорту он был Александр Белошапка, по прозвищу – Фома, а по профессии – наркокурьер. Фома работал на московского авторитета по кличке Хвост, и его безвременная кончина здесь, на территории заповедника, служила отличным подтверждением версии майора Бурсакова: человек в темных очках не принадлежал к какой-либо из группировок, совместными усилиями создавших и эксплуатирующих пролегающий через радиационный заповедник коридор двухсторонних контрабандных поставок. Он отстреливал как тех, так и других; вчера его жертвами стали украинские братки Бурого, явившиеся забрать из тайника в подсобке магазина привезенное из России оружие, сегодня – люди Хвоста, транспортировавшие в Москву полученный где-то здесь, в заповеднике, груз синтетических наркотиков. На Лубянке, судя по последней полученной шифровке, думали примерно так же. К сожалению, майору Бурсакову от этого было не легче: в чем бы ни заключалась рабочая версия, проверять и разрабатывать ее предстояло ему – здесь, в зоне, один на один с непредсказуемым, лишенным инстинкта самосохранения убийцей, который никого не щадит и не дает промаха.

Залитое восковой мертвенной бледностью лицо убитого выглядело измученным, но умиротворенным, глаза были закрыты, и Струп почему-то решил, что умер он не сразу. Прогоревшая на спине спортивная куртка была расстегнута, слева за поясом джинсов торчал пистолет, который Фома даже не попытался достать. Выпрямляясь, Струп отступил на полшага от тела. Под правым каблуком что-то хрустнуло, и, посмотрев под ноги, он увидел, что растоптал шариковую ручку. Ручка, наверное, выпала из кармана у Фомы, когда тот, получив пулю в спину, падал на дорогу. Едва успев это подумать, Бурсаков заметил, что треснувший корпус из белой пластмассы запачкан красным. Ручка лежала в полуметре от кровавой лужи, а значит, запачкаться случайно, сама по себе, просто не могла.

Приглядевшись внимательнее, он заметил зажатый в кулаке мертвеца листок бумаги. Тело уже окоченело, и, чтобы разогнуть скрюченные, твердые, как сучки, пальцы, майору пришлось потрудиться. Испачканный кровью листок оказался пропуском, дающим право проезда по территории заповедника. Прямо поперек печатного текста с вписанными от руки личными данными владельца и номером транспортного средства Фома корявыми, разъезжающимися буквами написал несколько слов. Разобрав написанное, Струп присвистнул.

– Вот ты и попался, голубчик, – пробормотал он, бережно убирая окровавленную бумажку в нагрудный карман куртки.

Новый порыв ветра швырнул в лицо горсть колючих песчинок, а в следующее мгновение хлынул дождь – резко, без предупреждения. Он был ровный и спорый, и за пару секунд, которые потребовались, чтобы добежать до машины, Струп успел основательно промокнуть.

Глава 5

Клуб назывался «Летучая мышь» и пользовался большой популярностью у столичной молодежи, которая могла себе позволить весьма недешевое удовольствие проводить здесь время. Был полдень, до открытия заведения оставалось еще несколько часов, но под полупрозрачным навесом на отделанном полированным гранитом крыльце неподвижно торчали, равнодушно глазея на прохожих, четыре рослых, могучего телосложения гражданина в темных деловых костюмах.

Денек опять выдался серый, пасмурный, дождь лил с самого утра, то ненадолго прекращаясь, то припуская с новой силой, и машины на клубной парковке были рябыми и пупырчатыми от осевших на них мелких капелек влаги. Среди них выделялся своими внушительными даже по московским меркам габаритами черный «кадиллак» владельца сети ресторанов и ночных клубов, к которой относилась и «Летучая мышь», Якова Наумовича Портного. В двух шагах от него мок под дождем белый лимузин, которым, приезжая в Москву, пользовался давний приятель и деловой партнер Якова Наумовича из славного города Донецка, Иван Захарович Бурко. Москву Иван Захарович недолюбливал – не из соображений националистического характера, которые ему, сыну населенного детьми и внуками ссыльных шахтерского края, были глубоко чужды, а просто недолюбливал, и все, считая этот город малопригодным для жизни и чем дальше, тем больше теряющим последние крупицы очарования, которым некогда обладал. Поэтому в столицу Российской Федерации Иван Захарович наведывался нечасто и только тогда, когда его присутствия в этом финансовом Вавилоне настоятельно требовали дела.

Партнеры расположились в кабинете управляющего, отделанном со сдержанной роскошью, которая влетела Якову Наумовичу в кругленькую сумму, и которую простодушный потомок донецких шахтеров ошибочно принимал за признак свойственной всем соплеменникам господина Портного прижимистости. Окна этого расположенного на втором этаже помещения снаружи были закрыты стальными пластинчатыми шторами, а плотно задернутые тяжелые портьеры окончательно превращали день в ночь. Скрытые светильники заливали просторный кабинет мягким, рассеянным светом; за большим панорамным окном, занимавшим почти всю стену справа от входа, дремал погруженный в сумрак пустой ресторанный зал, видимый как бы с высоты птичьего полета. Сейчас, после ухода уборщиков, там царили тишина и идеальный порядок – состояние, в котором это предназначенное для шумных массовых безумств место нечасто видел даже хозяин.

Упомянутый гражданин представлял собой импозантного мужчину лет пятидесяти с небольшим, холеного и весьма примечательной наружности. Он был крупного телосложения, уже заметно погрузневший, смуглый, как индеец, и горбоносый – опять же, как индеец с американской десятицентовой монеты. Сходство с коренным жителем Северной Америки усиливалось прической. Спереди Яков Наумович уже основательно облысел, но на затылке волосы оставались густыми, пышными; они слегка вились и были собраны в перетянутый кожаным шнурком конский хвост, который доставал до лопаток. Эта заметно посеребренная сединой деталь наружности служила Якову Портному визитной карточкой чуть ли не с конца девяностых, когда он отбыл свой последний срок за финансовые махинации и незаконные операции с золотом и валютой, и именно она, эта деталь, со временем дала ему нынешнюю кличку – Хвост.

Иван Захарович Бурко был приземистый, широкий в кости, с круглой, бледной от недостатка свежего воздуха и солнечного света физиономией, увенчанной густой, без единого седого волоска шевелюрой с лихим казацким чубом. На нем были светло-серые, с металлическим отливом брюки и кремовая рубашка с коротким рукавом. Рубашка была по старинке заправлена в брюки – во-первых, потому что Иван Захарович так привык и не видел причины менять свои вкусы. А во-вторых, такой наряд практически не оставлял места для фантазии, позволяя всем желающим своими глазами и безо всякого труда убедиться, что такой солидный бизнесмен и авторитетный член донецкой диаспоры, как Иван Бурко, давно избавился от предосудительной манеры являться на важные деловые переговоры, припрятав за пазухой ствол. (За пазухой он действительно ничего не прятал, компактный тупоносый «смит-вессон» лежал в укрепленной под брючиной на правой лодыжке матерчатой кобуре. Это было немного непорядочно, но Иван Захарович почти не сомневался, что, если хорошенько поискать среди многочисленных подушек на диване, где расположился Портной, там тоже найдется что-нибудь не предусмотренное кодексом деловой чести и взаимными договоренностями).

Партнеры потягивали «хенесси экстра олд» и под этот божественный напиток вели неторопливую беседу о пустяках, обмениваясь не имеющими никакого значения новостями и анекдотами из жизни общих знакомых и исподволь подбираясь к теме, ради обсуждения которой Иван Захарович, собственно, и прилетел в Москву.

Как всякий умный человек с деловой хваткой и ярко выраженным стремлением нажить побольше денег – говоря простыми словами, аферист, – Иван Захарович отлично умел использовать в своих корыстных целях чужие слабости и предрассудки. И, как всякий аферист достаточно высокого полета, пользовался слабостями не отдельных людей – беззащитных пенсионеров, ушибленных пыльным мешком интеллигентов, истосковавшихся по мужской ласке одиноких дамочек и прочих лохов, – а целых народов и даже государств.

Исторически сложилось так, что уроженцы Восточной Украины испытывают стойкое предубеждение против жителей Западной, и наоборот. У самых глупых, невоспитанных и экстремистски настроенных представителей этих регионов дело сплошь и рядом доходит до драки (это сейчас; раньше на кулачные бои никто не разменивался – тогда, сразу после Второй Мировой, в основном, стреляли, резали и жгли). Этими исторически сложившимися разногласиями, как обычно, умело пользуются политики, карабкаясь к вершинам власти по головам наслушавшегося националистической или, наоборот, пророссийской демагогической болтовни дурачья.

Иван Захарович Бурко тоже пользовался этой старательно культивируемой политиканами неприязнью – правда, иным, чем они, нетрадиционным способом. Он был донецкий – то есть восточник в квадрате, если не в кубе, – и на людях всегда на чем свет стоит клял последними словами «бендериков» – население западных областей Украины. Таким образом, никто и подумать не мог, что у этого солидного бизнесмена с бандитскими ухватками, неспособного связать по-украински и двух слов, имеются прочные деловые связи и интересы во Львове и приграничных городах Закарпатья. Люди, сплошь и рядом даже не подозревающие, на кого работают, в упрощенном визовом режиме навещали проживающих на территории Евросоюза родственников; когда они возвращались домой, сотрудники пограничной и таможенной служб существенно улучшали свое материальное положение, не замечая припрятанных среди европейских гостинцев пакетиков с метадоном и прочими шедеврами современной фармацевтической химии. Грузовые микроавтобусы и даже фуры беспрепятственно проходили через таможенные терминалы, время от времени провозя в Евросоюз грузы, не обозначенные в сопроводительных документах – как правило, стрелковое оружие российского производства и боеприпасы к нему.

Доставленные из Европы наркотики по отлаженному коридору уходили в Москву, где распродавались через сеть принадлежащих Хвосту ночных клубов. Выручка тут же пускалась в оборот, и приобретенное по теневым схемам оружие отправлялось в обратный путь по тому же коридору – на Брянск, через стык трех республик, через Припятский радиационный заповедник на Украину, а оттуда через Львов, Рахов и Берегово – в Европу. Схема работала уже несколько лет, была отлажена, как швейцарский хронометр, и до сих пор ни разу не давала сбоев.

Теперь сбои начались, и это еще очень мягко сказано. По тяжести последствий эти сбои смахивали на ржавый гвоздь, который кто-то со всего маху вогнал в механизм упомянутого хронометра.

– Слушай, – первым коснулся щекотливой темы Яков Наумович, офис которого располагался на большем удалении от Припяти, чем вотчина Бурко, и который на этом основании считал себя вправе требовать у партнера отчета за творящиеся в радиационном заповеднике странности, – что-то я не понял, куда подевался мой груз.

– Ммм? – смакуя коньяк, вопросительно промычал Иван Захарович. Смысл вопроса был ему понятен, а вот форма, в которой тот был задан, решительно не устраивала, на что он и намекнул своим изумленным мычанием.

– Ох, Ваня, я тебя умоляю, не надо делать голубые глаза! – с досадой воскликнул Портной. – Ты же не выпить сюда приехал, так давай говорить прямо! Деньги за очередную партию товара я перевел еще в начале прошлой недели, подтверждение отправки груза получил три дня назад. И ни товара, ни людей, которые должны были его доставить – ничего…

– А возвратную тару ты отправил? – нейтральным тоном поинтересовался Бурый.

– Как договаривались, два ящика. Точно в срок, и мне сообщили, что твои люди из местных забрали все в лучшем виде…

– Вот и мне сообщили, что твои курьеры получили товар в лучшем виде и без проблем въехали в заповедник. – Бурый говорил нарочито лениво, чередуя слова с глотками из пузатого бокала, а глотки – с затяжками. Курил он «Мальборо» – судя по некоторым признакам, отнюдь не украинского и даже не российского производства. – Въехали и, если я тебя правильно понял, до сих пор не выехали. Проводники с полученными от тебя ящиками как в воду канули, и мои пацаны, которые должны были забрать ящики из тайника, тоже пропали – как ты понимаешь, вместе с грузом, потому что сам, без них, он до меня добраться не мог. Может, они там собрались, сговорились и устроили пикник – сидят на моих ящиках и трое суток подряд жрут твои таблетки? Говорят, от этого зелья все можно забыть – кто ты, что ты, на кого работаешь, и что с тобой будет, когда очухаешься…

– Очень смешно, – язвительно произнес Хвост. – Свежо и оригинально. Я сейчас не шучу, это действительно свежо. Так и представляю, как они там расположились на полянке и оживленно беседуют с зелеными человечками… Но это совсем не тот ответ, которого я от тебя жду.

– Прости, конечно, – еще ленивее, чем прежде, произнес Бурый, – но с каких это пор я должен перед тобой отчитываться и, тем более, отвечать?

– Не передо мной, – слегка умерив темперамент, терпеливо поправил Портной, – а мне. Я задал вопрос – ты мне ответил, ты спросил – ответил я… Не по понятиям – с ними я знаком, и они в данном случае ни при чем, – а по существу поставленного вопроса: что происходит? Это твоя территория. На ней творится черт знает что, а ты прилетел за тридевять земель в Москву и шуточки шутишь… Дело ведь нешуточное, Ваня!

– А я и не шучу, Яша, – принял дружеский тон Бурко. – Это так, смех сквозь слезы… Вот ты говоришь: моя, мол, территория… А она не моя, она, в основном, белорусская. Платить им за коридор мы можем, а вот контролировать то, что там творится – извини-подвинься.

– И что же, никакой информации? – жалобным, чуть ли не плачущим голосом спросил Хвост.

– Кое-какая информация имеется, – вздохнул Бурко. – И я думаю, что ты ею располагаешь. Подозреваю даже, что знаешь ты намного больше, чем я, грешный, только зачем-то темнишь. Проверяешь, что ли, поймать на чем-нибудь хочешь? Зря, Яша, не на чем меня ловить. Но, если тебе угодно, изволь: перебили всех, как собак, а товар то ли с собой унесли, то ли уничтожили. Вот и вся информация, какая у меня есть, большего я тебе сейчас даже под пыткой не скажу.

– Да, негусто, – после паузы, во время которой явно что-то обдумал и решил, печально протянул Хвост. Он почесал согнутым указательным пальцем горбинку крупного носа, вздохнул, понюхал свой бокал и аккуратно, словно боясь разбить, отставил в сторону, на краешек стола. – К сожалению, ты глубоко заблуждаешься по поводу моей осведомленности: я знаю столько же, сколько и ты, и ни на йоту больше. Поэтому у меня к тебе еще один вопрос – простой, но очень важный: это, часом, не твои ребята шалят?

– Ты говори, да не заговаривайся… – набычившись, грозно привстал из кресла Бурый.

– …Жидовская морда, – услужливо подсказал Яков Наумович, и собеседник, осознав явную неуместность своего непарламентского поведения, расслабленно опустился на место. – Успокойся, Ваня, это не разборка, а дружеский разговор двух старых знакомых и деловых партнеров, которым кто-то начал активно ставить палки в колеса. Наша задача не перекричать друг друга, обвиняя во всех смертных грехах, а выяснить, кто затеял с нами эту игру, и вырвать ему игралку с корнем, чтоб впредь неповадно было баловаться. Я ведь не говорю, что это ты на старости лет сошел с ума и решил перечеркнуть нашу дружбу и похоронить хороший бизнес ради пары килограммов метадона! И надеюсь, тебе даже в голову не пришло – по крайней мере, всерьез, – что я сделал то же самое из-за двух ящиков с железками.

– Это верно. – Бурый тяжело вздохнул, залпом допил коньяк, и Яков Наумович, привстав, на правах хозяина снабдил его новой порцией импортного зелья. – Ты прав, это не нужно ни мне, ни тебе.

– Так, может?..

– Да нет, – отрицательно помотав крупной головой, решительно возразил Иван Захарович, – ерунда это. У меня в тех краях работают серьезные бригадиры. Людишки у них, конечно, так себе – сброд, что называется, с бору по сосенке. Но дело поставлено как надо быть, и, если бы кто-то из местных только подумал выкинуть что-то подобное, ему бы сразу башку отвинтили – раньше, чем успел бы эту чушь до конца додумать. Полагаю, и на твоей стороне дело налажено не хуже.

– Ну да, – иронически закивал головой Хвост, – все просто отлично, вот только люди и товар куда-то пропадают. И люди непростые, и товар, вроде, не тот, который можно на колхозном рынке толкнуть. И потом, появление в тех краях группы каких-нибудь гастролеров ни твои, ни мои ребята не пропустили бы. Это все не случайные неприятности, Иван. Кто-то объявил нам войну, и работает этот кто-то достаточно профессионально. И знаешь, что мне больше всего не нравится? Уровень его осведомленности. Он, этот кто-то, знает все: маршруты, графики движения курьеров, расположение тайников, точки рандеву… Потому-то мне и тревожно. Как бы мы с тобой ни доверяли друг другу и своим людям, такая информированность может означать только одно: где-то происходит утечка, и слил нас не рядовой бык, а кто-то из ближайших помощников. Я уже начал проверять своих людей…

– Я тоже, – перебил его Бурко. – Только проку от этого пока что не видать. А что говорит этот твой штемп?

– Кто, прости?

– Твой человек с Лубянки, – перевел Бурый.

– Тише, тише! – замахал на него руками Портной. – У стен тоже есть уши, даже у этих. – Он обвел вокруг себя рукой, в которой держал бокал с коньяком. – Как говорится, не поминай черта…

– И все же?..

– Да ничего он не говорит, – с досадой отмахнулся Хвост. – То ли действительно ни черта не знает, то ли знает, но почему-то не считает нужным рассказывать.

– Не знает, – хмыкнув, с явным сомнением протянул Иван Захарович. – Это вряд ли, Яша. Я, к примеру, знаю, что по ходу захвата твоих ящиков убили двоих пограничников, капитана и прапорщика. Катер с трупами прибило к опорам моста в районе населенного пункта. Это видели многие, это попало в сводки, и эта информация просто не могла пройти мимо человека, который работает на Лубянке и получает деньги и там, и здесь именно за то, чтобы контролировать ситуацию в заповеднике. Темнит твой штемп, Яша. И я даже могу предположить, зачем он это делает. Как работает наш коридор, он знает от «А» до «Я», потому что сам помогал его наладить. Ему известна вся схема – чуть ли не от сборочного конвейера оружейного завода до подпольной химической лаборатории в Амстердаме. Каждого нашего таможенника, каждого пограничника, каждого егеря в заповеднике он знает, как облупленного, на каждого у него имеется досье, где подробно изложена вся подноготная. А теперь подумай сам: зачем ему, такому грамотному, мы с тобой?

Яков Наумович замер, не донеся до рта бокал, а потом, осторожно поставив его на край стола, где уже красовался сложный узор из перекрывающих друг друга влажных колец – следов от донышка, – беззвучно похлопал в ладоши.

– Ну, Иван Захарович, – изумленно протянул он, – ну, голова! Недаром говорят: когда хохол родился, еврей заплакал!

– Не понимаю, чему ты так обрадовался, – проворчал ничуть не польщенный комплиментом Бурый.

– Определенности, Ваня. Определенности! Я только сейчас понял, как сильно мне ее не хватало все эти дни.

– Да ты погоди, – сказал Бурко, – не торопись с выводами. Может, он тут и не при делах!

– Может, и не при делах, – легко согласился Хвост. Забавный одесский акцент бесследно улетучился из его речи, выражение печального добродушия исчезло со смуглого лица, будто стертая мокрой тряпкой надпись мелом с классной доски. Теперь тон его стал жестким, а взгляд – острым, как парочка сапожных шил. – Все может быть. Только в нашей ситуации куда ни кинь, все клин. Если он в курсе событий и темнит, значит, ведет свою игру – то есть подлежит немедленной ликвидации. А если не знает того, что обязан знать по долгу службы, – значит, его самого водят за нос, держат под колпаком и ждут, когда он выведет ищеек на нас с тобой. Что надлежит делать в этом случае, ты знаешь сам – тоже не первый год замужем, верно? Ну, и какая, в таком случае, разница, при делах он или не при делах?

– Действительно, никакой, – подумав секунду, согласился Бурый. Жесткие складки вокруг его изогнутого уголками книзу рта разгладились, широкое бледное лицо приобрело умиротворенное, сонное выражение. – А ты говоришь: голова, голова… Своя-то, гляди, не хуже! За это и уважаю. Что ж, ты сам все сказал. Твой штемп – тебе и карты в руки. Если хочешь, могу помочь людьми.

– Этого-то добра у меня навалом, – отмахнулся Хвост. – Справлюсь, не беспокойся. А ты не сочти за труд, займись заповедником, отлови этих упырей, которые там завелись, и вбей в братскую могилу осиновый кол – поострее да потолще. А когда разберемся с этими делами, возобновим трафик.

– Без прикрытия? – удивленно приподнял бровь Бурый.

– Мы пять лет без прикрытия работали и горя не знали, – напомнил Хвост, – пока этот урод не объявился и за глотку нас не взял. Знал бы ты, Иван, как он мне надоел! Короче, избавлюсь я от него с превеликим удовольствием, а если после этого возникнут проблемы, будем, как обычно, решать вопросы по мере поступления.

– Это, конечно, не рецепт вечной молодости, но ничего лучшего, пожалуй, не придумаешь, – сказал Бурый. Он залпом осушил бокал, с негромким отчетливым стуком поставил его на стол и решительно встал, давя в хрустальной пепельнице окурок. – На том и порешим, Наумыч. Не стану тебя задерживать. Приятно было повидаться.

– Взаимно, – тоже поднявшись и пожимая протянутую через стол руку партнера, откликнулся Хвост. – Ты прямо в аэропорт или еще погостишь?

– Некогда гостевать, Яков, – ответил Бурый, – дома дел невпроворот. Да и не люблю я эту вашу Москву. При Советах не любил, а уж теперь и вовсе глядеть на нее не могу. Не Москва, а какой-то Грозный пополам с Бишкеком!

– Исторический процесс, – вздохнул Портной, провожая его до дверей, – тут уж ничего не поделаешь. По ночам детишек строгать надо, а не водку жрать, иначе оглянуться не успеешь, как московские газеты на арабском начнут выходить…

– Или на китайском, – поддакнул Бурко.

* * *

После ухода Бурого в кабинет заглянул охранник, чтобы проверить, все ли в порядке с хозяином, и узнать, не будет ли каких-нибудь распоряжений. Распоряжений не поступило, и охранник вернулся на свой пост в коридоре, без стука прикрыв звуконепроницаемую дверь.

Усевшись на еще не остывший диван, Яков Наумович вынул из-под подушки, поставил на предохранитель и бросил на стол не пригодившийся пистолет, после чего налил себе еще коньяку и разжег электронную сигарету. Курить он бросил почти двадцать лет назад, все эти годы страшно мучился и, когда в продаже появились пластмассовые соски, имитирующие сигарету, не устоял перед искушением и приобрел одну из самых первых. Удовольствие, конечно, было не то – вот именно, конфетка вместо котлетки, – зато в такие вот минуты, как сейчас, когда надо было сосредоточиться и что-то всесторонне, без спешки, обмозговать, не приходилось, как раньше, тянуть в рот всякую дрянь – карандаши, ручки, леденцы или собственные пальцы с дорогостоящим маникюром (только затем, чтобы через десять минут обнаружить, что от маникюра остались рожки да ножки).

Красный огонек разгорался и гас на кончике пластикового стержня, белесый пар, со стороны действительно похожий на дымок сигареты, таял в мягком сиянии скрытых люминесцентных ламп. Тренированный ум мгновенно отбросил все постороннее и сосредоточился на решении проблемы, которая представлялась Якову Наумовичу весьма серьезной.

Его беспокойство в связи с последними событиями было куда более глубоким и неприятным, чем он позволил себе показать в разговоре с Бурым. Милейший Иван Захарович мог говорить правду о своей непричастности к творящимся на территории заповедника безобразиям, а мог и кривить душой. Выдвинутая им версия представлялась вполне правдоподобной – пожалуй, даже чересчур правдоподобной, а главное, слишком уж своевременно и к месту озвученной. О человеке с Лубянки, который года полтора назад навязал Якову Наумовичу свое покровительство, Бурко знал только понаслышке, и все его выводы, таким образом, были высосаны из пальца. О, конечно, Яков Наумович был с ними целиком и полностью согласен, поскольку, в отличие от украинского партнера, успел отлично изучить повадки и стиль работы этого лубянского упыря. Но все, что Бурый говорил об этом человеке, точно так же было справедливо и в отношении него самого. Он был активен, хитер, пронырлив и всегда хотел получать больше, чем у него есть. Черный рынок оружия, конечно, не резиновый, но и на нем время от времени появляются новые фигуры, ради завоевания места под солнцем готовые сбывать свой товар по бросовым демпинговым ценам. Если Бурый снюхался с кем-то из этих деятелей, у него вполне могло возникнуть желание избавиться от старых компаньонов и подгрести весь бизнес под себя.

Напрашивающийся вывод не блистал новизной: доверять нельзя никому. А в ситуации, когда непонятно, с какой стороны тебя ударят, но ясно, что ударят непременно, бить надо первым – если хватит сил, во все стороны сразу. А бизнес… Ну, что – бизнес? Всему на свете рано или поздно приходит конец. Вон, «Поляроид» загнулся и напоследок из процветающего, всемирно знаменитого предприятия превратился в ширму для обыкновенного мошенника. А какая была фирма! Главное – вовремя почувствовать, что идея себя исчерпала, и аккуратно, с наименьшими потерями отойти в сторону, пока в погоне за еще одним, последним долларом не лишился головы…

Яков Наумович Портной не откладывал дела в долгий ящик, особенно когда речь шла об его безопасности. Первый и единственный опыт пребывания в местах лишения свободы внушил ему стойкое к ним отвращение, возвращаться туда он не собирался и для того, чтобы этого избежать, был готов на многое – пожалуй, на все. В острых ситуациях он привык больше доверять своей интуиции, чем логике, и раздумывал, как правило, недолго. А подумав, сразу начинал действовать – решительно, точно, как хорошо отлаженный механизм, эффективно и беспощадно, как атакующий крокодил.

Первым делом, не вставая из кресла, он позвонил своей секретарше и велел узнать, каким рейсом вылетает из Москвы Иван Захарович Бурко. Пока секретарша этим занималась, он, не кладя трубку, подошел к сейфу, открыл его, порылся в потайном отделении и вернулся за стол с несколькими паспортами. К тому времени, как секретарша, закончив свои изыскания, сообщила, что поименованный гражданин вылетает рейсом на Киев через четыре с половиной часа, выбор был сделан. Глядя в приглянувшийся паспорт, Яков Наумович велел забронировать билет на этот же рейс на имя Иосифа Марковича Штейна – то самое, что значилось в документе. Выслушав заверения секретарши в том, что с билетом проблем не возникнет, он положил трубку и сделал микроскопический глоток из бокала в ознаменование первого маленького успеха на недолгом, но трудном пути.

В запасе у него было еще четыре с половиной часа – вполне достаточно, чтобы прямо из сырого, загазованного московского воздуха создать Иосифа Марковича Штейна. По замыслу он был скрипач – хрупкий еврейский юноша с точеным профилем, роскошной вьющейся шевелюрой и длинными, тонкими музыкальными пальцами. Скрипичный футляр, внутри которого так хорошо помещается разобранная на части винтовка, отвлечет внимание таможенников от тощей дорожной сумки. В футляре, разумеется, не будет ничего смертоноснее скрипки, а рамка металлоискателя, как обычно, не обнаружит среди нижнего белья и нотных тетрадей сработанные из композитных материалов детали пистолета. Бурый умрет в Киеве – большом, шумном столичном мегаполисе, где у него хватает деловых партнеров, конкурентов и настоящих врагов, давно жаждущих его крови. После него настанет очередь человека, которого он в свойственной ему уголовной манере называл штемпом. С этим все будет чуточку сложнее, но Жорик Айрапетян, которому предстоит сыграть роль скрипача Штейна – мастер своего дела, настоящий артист, и по возвращении из Киева за соответствующее вознаграждение в два счета уладит и эту проблему.

Поднявшись с дивана, Яков Наумович направился к выходу. Жорик Айрапетян, как всякий уникальный специалист, был не из тех, кого можно запросто вызвать по телефону. Установление связи с таким человеком – дело тонкое, требующее скрупулезного соблюдения ритуала. При нехватке времени, как сейчас, это бывает дьявольски неудобно, зато в случае провала никому не удастся обоснованно, на основании веских улик и неопровержимых доказательств связать имя столичного бизнесмена и благотворителя Якова Портного с личностью взятого под стражу киллера Айрапетяна по кличке Ара.

Открыв дверь, Яков Наумович остановился на пороге, с недоумением озирая короткий, тускло освещенный дежурными лампами служебный коридор: охранник, которому полагалось неотлучно находиться у входа в кабинет босса, куда-то запропастился. Хвост опустил глаза – охранник был на две головы выше него, и, имея намерение обратиться к нему со срочным приказом, Яков Наумович смотрел вверх, туда, где, по идее, должна была находиться широкая, красная и бессмысленная, как кусок свинины, физиономия телохранителя. Но и внизу, под ногами, охранника не оказалось. Там вообще ничего не было, кроме выложенного слегка шероховатой, под камень, керамической плиткой пола.

Якова Наумовича снова охватила тревога, которой оставалось всего ничего, чтобы превратиться в страх. С учетом обстоятельств отсутствие охранника выглядело не просто странно, а по-настоящему зловеще, и Хвост мгновенно пожалел об оставленном на столе пистолете. Он не имел привычки постоянно таскать на себе оружие, но сейчас, похоже, настал момент, когда оно могло-таки пригодиться – если не для использования по прямому назначению, то хотя бы для успокоения нервов. Конечно, Яков Портной – не какой-нибудь спецназовец, и в настоящей перестрелке толку от него немного. Но если сюда, в коридор, прямо сейчас ворвется банда быков Бурого со скорострельными штурмовыми пистолетами наизготовку, пальнуть пару раз для острастки и укрыться за бронированной дверью он успеет – было бы из чего палить.

Полутемный коридор начал стремительно наполняться рожденными живым воображением Якова Наумовича химерами. Он уже совсем было собрался вернуться к столу, вооружиться и вызвать по телефону подкрепление, когда где-то совсем рядом, заставив его непроизвольно вздрогнуть, послышался характерный шум воды, обрушившейся в унитаз из смывного бачка. Моментально успокоившись и забыв о своих страхах, Хвост с недобрым прищуром посмотрел на расположенную прямо напротив кабинета дверь сортира. Это был его личный, персональный туалет, запираемый на замок, ключи от которого имели только сам Яков Наумович да дежурный администратор. Последний под личную ответственность выдавал ключ уборщице, контролировал качество уборки и снова запирал священное место, где хозяин предавался возвышенным размышлениям. Охранник, таким образом, проштрафился дважды – да нет, трижды: самовольно покинул пост – это раз; где-то раздобыл дубликат ключа – это два; и, наконец, осквернил святыню, к которой не имел права приближаться на пушечный выстрел, – это три. Для публичной казни, пожалуй, маловато, но для позорного увольнения с волчьим билетом – в самый раз. Дело ведь не в сортире, а в самовольстве и пренебрежении прямыми должностными обязанностями…

С внутренней стороны отделанной под полированное красное дерево двери щелкнула задвижка. Яков Наумович упер кулаки в бока, растопырив локти и слегка расставив ноги, чтобы охранник, выйдя из туалета, по одной его угрожающей позе понял, что дела плохи. Ядовитые цветы гневного красноречия, один за другим распускаясь в уме, ровным рядком, как патроны в обойме, укладывались на кончике языка. Поймав себя на сочинении длинной язвительной тирады, Хвост пренебрежительно усмехнулся: не дождетесь! Яков Портной еще не настолько впал в маразм, чтобы выплескивать избыток адреналина, рожденный унизительным страхом, на бритую чугунную башку первого подвернувшегося под руку быка. Распекать охрану ниже его достоинства, и все, что он скажет этому болвану, ограничится коротким: «Ты уволен».

Начищенная до блеска латунная ручка повернулась, дверь распахнулась, и в ярко освещенном проеме показалась рослая мужская фигура. Расстояние было мизерное, видимость превосходная, и сознание Якова Наумовича со скрупулезной точностью цифрового фотоаппарата запечатлело открывшуюся его взгляду картину: выложенная дорогой импортной плиткой стена, уголок зеркала над фаянсовой раковиной рукомойника, незнакомый человек в темных очках, стоящий на пороге, а на кафельном полу – широко разбросанные ноги в темных брюках со стрелками и черных кожаных туфлях с узкими квадратными носами.

Незнакомец в темных очках был одет вполне демократично, в простые джинсы из немнущейся синтетики и легкую непромокаемую куртку. На голове у него было черное кепи с какой-то эмблемой, а на руках – тонкие кожаные перчатки. Обмена репликами не последовало – незнакомец просто поднял на уровень глаз правую руку, в которой блеснул увенчанный длинным глушителем вороненый ствол, и спустил курок.

Выстрел был произведен почти в упор, и драгоценное содержимое хитроумной головы Якова Наумовича Портного веером вылетело наружу через развороченный пулей затылок, забрызгав добрую половину кабинета. Стреляная гильза, дымясь и дребезжа, откатилась в сторону и, качнувшись пару раз, остановилась у плинтуса. Стрелок покосился на нее, но поднимать не стал.

Хвост лежал в луже крови на пороге своего кабинета, глядя в потолок остановившимся немигающим взглядом. В глубине помещения виднелся стол с разбросанными по нему паспортами, лежащим на краю пистолетом и возвышающейся почти точно в центре ополовиненной бутылкой коньяка. Темное стекло выходящего в ресторанный зал панорамного окна на мгновение отразило маячащую в проеме открытой двери фигуру в спортивной куртке, черном кепи и солнцезащитных очках. Потом стрелок отступил от двери и неторопливо двинулся по коридору в сторону лестницы, на ходу свинчивая со ствола «Стечкина» глушитель.

Спустившись на первый этаж, он вышел в сумрачный ресторанный зал. Лампы здесь не горели, их с грехом пополам заменяло освещенное окно кабинета управляющего, маячащее в высоте, как широкоформатный экран кинотеатра под открытым небом. Огибая столики, стрелок пересек зал и вышел в вестибюль, освещенный только проникающим снаружи через стеклянную входную дверь дневным светом. Поляризованное дверное стекло снаружи было зеркальным, что позволяло, оставаясь незамеченным, видеть по-прежнему стоящих на крыльце охранников, двое из которых оберегали жизнь покойного Хвоста, а двое работали на Бурого. Сам Бурый в компании своего третьего телохранителя лежал на скользком мраморном полу вестибюля. В левой руке мертвого бодигарда похрипывала статическими помехами включенная рация, правая все еще цеплялась за рукоятку наполовину вынутого из наплечной кобуры пистолета. На полу поблескивали медными боками две стреляные гильзы, в забрызганной кровью зеркальной стене напротив выхода темнело окруженное сеткой трещин пулевое отверстие. Здесь до сих пор попахивало пороховым дымом, и, с легкой полуулыбкой разглядывая маячащих за коричневатым на просвет стеклом охранников, стрелок с удовольствием вдыхал этот знакомый, милый сердцу запах. Для него он издавна ассоциировался с победой – как обычно, одержанной всухую.

Он посмотрел на рацию, которая все так же хрипела и потрескивала помехами, подмигивая зеленым огоньком индикатора. В голову пришла показавшаяся довольно заманчивой идея: взять эту штуковину и, включив на передачу, простонать в микрофон что-нибудь типа: «Здесь засада, хозяин ранен… Мочи их!» Он сразу отказался от этой мысли: убийство – эффективная, но крайняя мера, и прибегать к ней без необходимости не следует. Стоящие на крыльце мордовороты сами по себе, без хозяев, ничего не стоят и не значат, а перестрелка, завязавшаяся средь бела дня в центре города, соберет сюда кучу людей в погонах, что, возможно, существенно осложнит жизнь организатору этой кровавой шалости. Да и вообще, не мальчик уже, чтобы озоровать…

Поправив указательным пальцем сползшие с переносицы солнцезащитные очки, киллер повернулся спиной к стеклянной двери, перешагнул через натекшую вокруг мертвецов темную лужу и вернулся в ресторанный зал, держа путь в сторону кухни, где располагался запасной выход. Некоторое время в сумраке зала слышались его негромкие шаги, а потом стихли и они.

Глава 6

Дождь лил всю ночь, почти не переставая, и, когда тучи, наконец, уползли на юго-запад, в сторону Украины, оказалось, что над лесистым горизонтом уже поднялось солнце. Мокрый лес и заросшие высокой, давно не кошеной травой обочины засверкали миллионами бриллиантовых искр, разбитое асфальтовое покрытие дороги лоснилось, как морщинистая шкура гигантского морского змея, в выбоинах весело блестели многочисленные лужи. Бледно-зеленая «Таврия» храбро расплескивала их своими обутыми в лысую резину, рябыми от пятнышек ржавчины колесами, смахивая оседающие на ветровом стекле грязные брызги изношенными щетками «дворников», как усталый работяга смахивает со лба трудовой пот. Радиационный заповедник с действующими на его территории своеобразными законами остался позади, ввиду чего номерные регистрационные знаки волшебным образом появились на предназначенных для них местах спереди и сзади автомобиля, а в правом нижнем углу треснувшего по диагонали ветрового стекла, будто сама собой, образовалась наклейка о прохождении техосмотра. Если верить номерам, «Таврия» была зарегистрирована в Брянской области, а наклейка нахально и не слишком убедительно утверждала, что государственный технический осмотр данное ведро с болтами прошло всего два месяца назад. За рулем сидел бородатый старикан в выцветшей камуфляжной куртке и засаленной шляпе с узкими полями. Борода у него была седая, клочковатая, усы пожелтели от никотина, а на переносице криво сидели очки в старомодной пластмассовой оправе с перехваченной грязным лейкопластырем дужкой.

Как всякий настоящий, грамотный оперативник с большим опытом работы под прикрытием, майор Бурсаков (подпольная кличка «Струп») обладал отменно развитой интуицией и острым чутьем на опасность. Эти качества, не раз спасавшие ему жизнь, после встречи на заброшенном шоссе вновь проснулись и заговорили в полный голос, настоятельно рекомендуя забиться в самую глубокую, самую темную нору, какую только удастся отыскать, и не показывать оттуда носа, пока не уляжется пыль – если не вся целиком, потому что это вряд ли возможно, то хотя бы частично.

Проверять свои ощущения логикой не было смысла: все лежало на поверхности и представлялось вполне очевидным. Умирая, застреленный в спину Фома успел нацарапать на полученном за немалую взятку пропуске имя и звание – подполковник ФСБ. Вряд ли это было начало прощальной записки или данные родственника, которому следовало сообщить об его безвременной кончине. Наверняка Фома перед смертью записал имя своего убийцы – не кровью на стене, как в классическом гангстерском детективе Дэшила Хэммета, а шариковой ручкой на случившемся под рукой клочке бумаги. В этом тоже прослеживалась определенная логика: с учетом того, где именно произошло нападение, записку должен был найти кто-то, так или иначе связанный либо с Хвостом, либо с Бурым. Это было предупреждение об опасности и просьба отомстить; мстить кому бы то ни было за убитого наркокурьера майор Бурсаков не собирался – туда ему и дорога, если не кривить душой и называть вещи своими именами, – а вот предупреждению считал необходимым внять.

Картина произошедшего убийства была ясна ему так, словно он видел все своими глазами. Курьеры, которые везли через радиационный заповедник доставленный из Европы метадон, не остановились бы в этом глухом месте просто так, без веской причины. Причиной этой наверняка стал подполковник ФСБ – либо каким-то образом знакомый Фоме, либо предъявивший ему служебное удостоверение. Мочить сотрудников спецслужб даже здесь, в зоне отчуждения – крайне нездоровое занятие, отвлекаться на которое курьерам, везущим ценный груз, мягко говоря, не рекомендуется. Поэтому стрелять в повстречавшегося на пути эфэсбэшника они не стали, а он спокойно достал свой «Стечкин» и проделал излюбленный фокус, который так хорошо ему удается: перестрелял всех, как собак, и пустил принадлежащую Хвосту наркоту дымом по ветру.

Буквально через несколько минут после этого он проехал мимо «Таврии» Струпа. Если в тот момент он и не знал, чью машину наблюдает вблизи места только что завершившейся бойни, то узнать это ему, офицеру одной из самых могущественных и грозных спецслужб мира, не составляло никакого труда. Свидетели ему, конечно, не нужны, и Струп очень сомневался, что, будучи обнаруженным, успеет предъявить коллеге свое собственное удостоверение. А если успеет, вряд ли это на что-либо повлияет: штатный ликвидатор на задании – это тебе не наркокурьер. Ему абсолютно безразлично, в кого стрелять – хоть в случайного прохожего, хоть в спикера парламента, если тому не посчастливилось оказаться не в то время не в том месте.

Если он действительно имел отношение к ФСБ, а не обманул Фому состряпанным на бытовом принтере липовым удостоверением, дело принимало серьезный и довольно неожиданный оборот. А впрочем, не такой уж и неожиданный. Майор Бурсаков не верил, что появление ликвидатора в темных очках тут, в заповеднике, является заключительной частью операции, которую параллельно с их отделом проводило какое-то другое подразделение известного ведомства. Конечно, путаницы и неразберихи в работе спецслужб хватало всегда; немало ее и ныне, но не до такой же степени! К тому же, отстреливать мелкую сошку наподобие Фомы и иже с ним – пустая трата времени, приводящая лишь к порче отчетности. Стреляют обычно в тех случаях, когда след ведет высоко-высоко наверх – когда оставить все, как есть, невозможно, а выносить сор из избы не хочется. Это происходит не так часто, как показывают в телевизионных боевиках, но и не так редко, как об этом, пусть даже с опозданием на десятки лет, сообщают средства массовой информации.

А мелкую рыбешку, которой являлись все те, кого киллер в темных очках перебил здесь, в заповеднике, принято брать с поличным, показательно судить и сажать – разумеется, надолго, чтоб другим неповадно было. Грамотные, опытные следователи, пользующиеся полным доверием высокого начальства, умело направят показания задержанных в нужное русло, удалив из них все упоминания о тех, о ком упоминать не надо. На нарах приземлятся все – курьеры, дилеры, посредники и организаторы – все, кроме тех, кто, сидя на самом верху, контролировал ситуацию и подгребал под себя львиную долю доходов от нелегального бизнеса. Последние либо будут убиты – что, как уже упоминалось, случается довольно редко, – либо продолжат благоденствовать – с почетом уйдя на пенсию, получив перевод с повышением, а то и оставшись на прежнем месте.

Поэтому происходящий на глазах у майора Бурсакова отстрел исполнителей низшего звена, по его мнению, означал одно из двух: либо криминальную войну за передел сфер влияния, либо чью-то попытку замести следы, обрубить ту самую ниточку, что ведет наверх. И, если первое сулило всего лишь временные осложнения, второе могло пустить псу под хвост все усилия майора и его коллег.

В свете всего этого добытая информация представлялась дьявольски ценной. Она требовала срочной отправки в Москву, тем более что проверить ее и сделать из нее правильные выводы могли только там. А вот инстинкт самосохранения требовал прямо противоположного: забраться в самую глубь заповедника, где у Струпа было оборудовано убежище на случай форс-мажорных обстоятельств, и сидеть там, пока дребезжащий в мозгу тревожный колокольчик не угомонится.

Выбор был нелегкий, но очевидный – такой же, примерно, как у пулеметчика, оставшегося прикрывать отход обескровленной в боях роты и видящего, как вдали над полем стеной встает поднятая наступающими вражескими танками пыль. Как и упомянутый пулеметчик, майор Бурсаков находился на службе и был, таким образом, обязан следовать велению долга. Этому самому велению свойственно вступать в непримиримый конфликт с инстинктом самосохранения; в этом нет ничего нового, и Струпу к таким ситуациям было не привыкать. Тем более что, в отличие от пулеметчика, оставшегося наедине с вражеской танковой колонной, он имел реальный шанс выжить – нужно было соблюдать осторожность, только и всего.

И он соблюдал ее, как мог. Поскольку немалую часть пути предстояло проделать по населенным, относительно цивилизованным местам, незаменимый в ближнем бою помповый дробовик пришлось оставить дома, ограничившись пистолетом. Соответствующим образом выправленное разрешение на владение гладкоствольным охотничьим оружием лежало у него в кармане. Но полицейские косо смотрят на торчащий дулом кверху под рукой у водителя заряженный дробовик, а от зачехленного ружья, лежащего в багажнике или даже на заднем сидении, в острой ситуации толку не больше, чем от подобранного в лесу гнилого сучка. Конечно, зашитое в подкладку камуфляжной куртки служебное удостоверение майора ФСБ, будучи предъявленным, мигом сняло бы любые проблемы с патрульными. Но это означало бы провал: любой встреченный в здешних местах человек, независимо от наличия или отсутствия у него на плечах погон, мог работать и, скорее всего, работал либо на Бурого, либо на Хвоста. Уже через полчаса после того, как ты сунешь под нос остановившему тебя гаишнику свою ксиву, все приграничье будет знать, что Струп на самом деле никакой не Струп, а переодетый федерал, и проживешь ты после этого ровно столько, сколько понадобится здешней братве, чтобы организовать на тебя засаду…

Стрелок в старомодных «хамелеонах» тоже, верно, не стал бы козырять своими корочками, если бы только заподозрил, что Фома проживет достаточно долго, чтобы его заложить. Но до сих пор все, в кого он стрелял, умирали мгновенно, вряд ли даже успев до конца понять, что происходит. Судя по результативности работы, парень был настоящий профи; курьеры, проводники, быки, что сопровождали грузы, егеря и даже охрана заповедника – словом, вся эта разжиревшая шушера, мнящая себя полновластными хозяевами здешних мест, – против него были сущие дети. Он привык к легким победам и, как всегда бывает в таких случаях, допустил прокол.

И теперь только от майора Бурсакова зависело, чтобы эта маленькая небрежность не сошла коллеге с рук. Струп должен был и твердо намеревался сделать все, что для этого потребуется, тем более что требовалось от него не так уж много: добраться живым до ближайшего райцентра Брянской области, выйти в интернет и передать добытую информацию по гарантированно защищенному от взлома каналу экстренной видеосвязи.

Солнце поднималось все выше, подсушивая асфальт, дорога постепенно светлела, из-за забитых мокрой землей трещин и выбоин приобретая сходство уже не с лоснящейся шершавой кожей морского змея, а с пятнистой шкурой диковинного серого жирафа. На обочинах мелькали, выглядывая из кустов, покосившиеся километровые столбики, навстречу начали все чаще попадаться машины с такими же, как на «Таврии» Струпа, брянскими номерами – правда, настоящими. То есть, номерные знаки на «Таврии» тоже были настоящие, как и лежащие в кармане камуфляжной куртки документы; данное транспортное средство было в установленном законом порядке зарегистрировано сразу в трех сопредельных государствах так же, как его владелец являлся владельцем сразу трех, причем настоящих, паспортов – российского, украинского и белорусского. Нелегально обитающий на территории радиационного заповедника браконьер и контрабандист по кличке Струп никаких документов, естественно, не имел, а его тарантас, разъезжая по зоне радиоактивного загрязнения, так же естественно и непринужденно обходился без регистрационных номеров и техпаспорта. В силу названных причин майор Бурсаков и его «Таврия» в некотором роде представляли собой целую колонну из четырех одинаковых автомобилей, три из которых для непосвященных оставались невидимыми.

Струп выехал затемно, под проливным дождем отыскав и заставив завестись спрятанную на окраине заброшенной деревни машину, которая и в хорошую погоду не отличалась покладистым нравом. Он все время ждал неприятностей – лежащего поперек дороги бревна, притаившегося на обочине патрульного автомобиля, около которого неспешно прохаживается, надвинув до кончика носа капюшон мокрой плащ-палатки, убийца в темных очках и с полосатым жезлом в руке, – но в зоне с ним так ничего и не приключилось. А теперь, вне ее пределов, да еще и при солнечном свете, шансы наскочить на засаду существенно уменьшились, вплотную приблизившись к нулю.

И все же, увидев на водителе встречного «Форда» темные очки, майор Бурсаков непроизвольно вздрогнул. Он вздрагивал еще дважды, причем последний раз – разглядев поименованный аксессуар на загорелой небритой физиономии водителя ржавого фермерского молоковоза. После этого он взял себя в руки: осторожность осторожностью, но если паранойя и дальше будет прогрессировать такими темпами, через неделю на него наденут смирительную рубашку – надолго, а может быть, и навсегда.

Справа от дороги потянулась и быстро кончилась пригородная деревня – процентов на восемьдесят выкупленная под дачи, превращенная в коттеджный поселок и оттого выглядящая вполне себе благополучно, без подступающих вплотную к шоссе заросших бурьяном огородов, гнилых покосившихся заборов, пустых оконных проемов, провалившихся крыш и всего прочего, чего майор Бурсаков насмотрелся в зоне отселения, что называется, по самое не балуйся. Потом у въезда в город, когда впереди уже показалась громоздкая бетонная стела с названием населенного пункта, он заметил затаившийся в кустах сине-белый автомобиль ДПС. Мордатый «продавец полосатых палочек» был тут как тут, но дребезжащая малолитражка, за рулем которой, пригнувшись к баранке, сидел седобородый старик, даром что иномарка, не вызвала у него ни малейшего интереса ввиду явного отсутствия финансовых перспектив.

На этом и строился расчет. Миновав застроенную частными домами окраину (вот тут хватало всего – и покосившихся заборов, и просевших крыш, и каких-то скверно одетых и нетвердо, несмотря на ранний час, ступающих личностей с пустыми глазами), «Таврия» все так же бодро вкатилась в неохотно просыпающийся центр. На автобусных остановках и в районе городского рынка наблюдалось вялое оживление; у первого за всю поездку светофора Струпа опасно подрезал новенький джип с тонированными окнами, но это было не нападение, а обычное дорожное хамство. Напомнив себе, что езда по безлюдному заповеднику и передвижение по городу, пусть себе и провинциальному – далеко не одно и то же, Струп с удвоенной осторожностью продолжил путь. Стрелка температурного датчика начала угрожающе ползти вверх, сигнализируя о том, что старушке пора бы и отдохнуть. Дело уверенно шло к перегреву двигателя, но ехать осталось всего ничего: впереди над крышами типовых трехэтажных домов послевоенной постройки уже показалось обвисшее мокрой нейлоновой тряпкой трехцветное полотнище над зданием городской управы.

Объехав по кругу центральную площадь, Струп свернул в боковую улицу и припарковался перед украшенным облупившимися колоннами главным входом в здание городского почтамта. Фальшивая растительность на лице немилосердно кололась, кожа под ней отчаянно зудела, вызывая острое желание проделать трюк а-ля Фантомас: схватить себя за подбородок и сдернуть лицо, как лыжную маску. Но эти неприятные ощущения служили напоминанием о создаваемом образе, и, заглушив мотор, Струп начал действовать с нарочитой стариковской медлительностью: медленно воткнул первую передачу, чтобы машина без него не пустилась в самостоятельное странствие до ближайшей припаркованной иномарки, подумав, затянул давно не работающий стояночный тормоз, вынул из замка зажигания ключ и, с горем пополам выбравшись из машины, долго ковырялся им в заедающем дверном замке.

По ходу этой процедуры он исподтишка сканировал взглядом окружающее пространство. Ничего подозрительного в пределах видимости не наблюдалось, и он пересек тротуар неуверенной походкой пожилого человека, суставы которого сильно затекли после долгого сидения за рулем. Ниже шляпы и поношенной камуфляжной куртки на нем красовались ветхие, с пузырями на коленях, серые брюки и полуботинки советского армейского образца – офицерские, когда-то коричневые, а ныне серо-рыжие от старости и полного отсутствия ухода. В левой руке он держал барсетку, выглядевшую так, словно пролежала двое суток на проезжей части Московской кольцевой автодороги, правая что-то искала за лацканом куртки – со стороны могло показаться, что сердце или бережно хранимый около него валидол, а на самом деле – рукоятку лежащего в наплечной кобуре пистолета.

Поднявшись по ступенькам крыльца и миновав сумрачный после яркого солнечного света вестибюль, майор вошел в дверь под вывеской «Узел электронной связи». Подойдя к стойке, он заплатил за полчаса пользования интернетом. Принимая деньги, молоденькая оператор косилась на него, как на морское чудище, всплывшее из неизведанных океанских глубин. Ее можно было понять: по плачевному виду, который в данный момент являл собой майор Бурсаков, никто не догадался бы, что ему известно слово «интернет». Однако, коль скоро клиент трезв, не нарушает общественного порядка и исправно платит наличными, нет никаких оснований ограничивать ему доступ к мировой информационной сети; что же до внешнего вида, так это дело вкуса и благосостояния. С несвойственной простодушной юности мудростью придя к такому выводу, девица за стойкой не стала устраивать Струпу допрос, хотя во взгляде, которым она его одарила, сквозило жгучее любопытство. Мысленно потешаясь, майор прошел к указанному столику и со стариковской медлительностью обосновался за компьютером. Здесь он снял и отложил в сторонку свою смешную и давно нуждающуюся в чистке шляпу, а затем осторожно, чтобы не сдвинуть седой парик, водрузил на голову наушники.

Спустя несколько секунд в кабинете генерала ФСБ Тульчина раздался звук, неотличимо похожий на звонок старого дискового телефона. По привычке пошарив глазами по выстроившейся на краю стола шеренге современных аппаратов с кнопочным управлением, Андрей Константинович спохватился и вместе с креслом развернулся к стоящему на отдельном приставном столике компьютеру. Он не ошибся: продолжающий дребезжать звонок сигнализировал о том, что по линии экстренной видеосвязи поступил вызов.

Ответив на него, генерал слегка остолбенел: с экрана смотрело обрамленное седой всклокоченной бороденкой морщинистое лицо в старомодных очках с замотанной лейкопластырем дужкой.

– Здравствуй, сынок, – дребезжащим старческим голосом проблеял артистичный Струп.

Поначалу генерал решил, что произошла какая-то ошибка – старый хрен, набирая электронный адрес, ткнул своим корявым пальцем не в ту клавишу. Потом до него дошло, что, не зная сложного пароля, связаться с его компьютером невозможно; на ум пришел глупый розыгрыш, устроенный кем-то из коллег или даже подчиненных, а вслед за мыслью о нелепости и полнейшей неуместности такой клоунады как-то само собой вспомнилось, что среди его сослуживцев есть только один клоун, склонный к подобным выходкам и неизменно оправдывающий их острой оперативной необходимостью.

Все это промелькнуло в сознании за какие-то доли секунды. Генерал Тульчин овладел лицом почти мгновенно, но он точно знал: этого «почти» поганцу на том конце линии с лихвой хватило, чтобы насладиться его секундной растерянностью.

– Что за маскарад? – сердито спросил он.

– Какая жизнь, такой и вид, – притворно вздохнул липовый старец. – Тяжко мне тут одному, сынок. Приехал бы, что ли, или прислал кого – с огородом пособить, крышу подлатать, а то совсем не справляюсь.

– Что, так уж совсем и плохо? – усомнился генерал.

– Бывает, конечно, и хуже, но – редко, – заявил Струп. – Да вот, сам гляди, какую справку мне давеча в поликлинике-то выписали!

И, развернув испещренный бурыми пятнами засохшей крови пропуск, немного подержал его перед стеклянным глазом веб-камеры.

– Да ладно! – прочтя написанное рукой умирающего Фомы, не поверил своим глазам Андрей Константинович.

– За что купил, за то и продаю, – с горьким удовлетворением произнес майор Бурсаков. – Рад бы утешить, да нечем. Ежели не поторопиться, делать тут нашей родне совсем нечего станет.

– Ладно, – заметно помрачнев, сказал генерал, – подумаем, чем тебе помочь. А ты молодец! С таким диагнозом – и ничего, бодрячком. Ты… гм… отец, береги здоровье. Это сейчас твоя главная задача. – Он пригляделся к нечеткому, с плохонькой камеры, изображению на мониторе, убедился, что майор в наушниках, и, из осторожности слегка понизив голос, добавил открытым текстом: – Ты наши глаза и уши на самом горячем участке. Поэтому никаких активных действий – просто продолжай наблюдать.

В небольшом кафе, расположенном наискосок через улицу от здания почтамта, негромко играла инструментальная музыка. Кафе открылось каких-нибудь двадцать минут назад, и в тесноватом зале было всего трое посетителей – двое неблагополучного вида молодых людей за столиком в углу, которые пили пиво и что-то обсуждали на странном наречии, в равных пропорциях состоящем из блатной фени и классического русского мата, и прилично одетый гражданин лет сорока с хвостиком. Последний разместился у окна и, покуривая, мелкими глотками пил кофе, который оказался неожиданно хорош. Гражданин был одет вполне демократично, в серую спортивную куртку из непромокаемой ткани и практичные синтетические джинсы. Засевшие в углу со своим пивом гопники щеголяли в похожих нарядах, но при этом почему-то не возникало ни тени сомнения в том, что эти двое одевались на вещевом рынке, а гражданин у окна – в дорогом столичном бутике. Чисто арифметически элементов сходства в их одеяниях насчитывалось больше, чем различий, но сходство явно было поверхностным, а различие – огромным, как расстояние от Земли до Кассиопеи.

То же можно было сказать и о людях, помещавшихся внутри описанных тряпок. Гопники оставались гопниками, и этим все сказано, зато гражданина у окна так и подмывало назвать господином, для верности присовокупив какое-нибудь воинское звание – например, господин полковник. Или, как минимум, подполковник, но ни в коем случае не майор – уж очень цельным, будто отлитым из металла, он выглядел, да и набирающий силу галдеж в углу игнорировал с надменным равнодушием человека, которому даже в голову не приходит прислушаться к тому, о чем беседует грязь под его ногами.

Он был высок, широкоплеч, спортивен, без малейшего намека на брюшко. Темно-русые, уложенные в аккуратную прическу волосы, если и поредели с тех пор, как ему стукнуло семнадцать, так разве что чуть-чуть, совсем незаметно. Твердое, с правильными чертами лицо ровным счетом ничего не выражало, и лишь в моменты, когда он делал очередной глоток из чашки, на губах появлялась тень одобрительной улыбки: кофе и впрямь был отменный. Прозрачные, как подтаявшие льдинки, серо-голубые глаза неотрывно смотрели в окно, как будто на улочке захолустного райцентра происходило что-то дьявольски занимательное. Скучающему за стойкой бармену казалось, что таким образом любитель крепкого кофе игнорирует гомонящее в углу быдло. Еще ему подумалось, что, происходи дело не утром, а вечером, вот так запросто проигнорировать местных ребят этой залетной пташке вряд ли удалось бы. Да и сейчас, если вовремя не слиняет, парень рискует нарваться на неприятности – народ, особенно некоторые его представители, здесь еще тот…

Бармен ошибался: посетитель за столиком у окна никого не игнорировал. Он действительно не замечал раздражающего шума – следует добавить, ровно до тех пор, пока источник этого шума не представлял для него угрозы и не создавал помех. Приди он сюда в компании женщины, помеха была бы налицо, и он устранил бы ее, не моргнув глазом. Но он был один, и галдящие аборигены беспокоили его не больше, чем парочка галок, устроившая на краю мусорного бака дискуссию о порядке распределения пищевых отходов.

Его забрызганный дорожной грязью черный «БМВ» с густо залепленными разбившейся мошкарой московскими номерами стоял за углом, в боковом проулке. Он очень боялся не успеть, потому что ненавидел неопределенность, и гнал всю ночь напролет из самой Москвы. Он не спал уже двое суток и, несмотря на принимаемые препараты, каких не купишь ни в одной аптеке, понемногу начал уставать. Но его труды не пропали втуне: судя по припаркованной около почтамта бледно-зеленой «Таврии», он поспел как раз вовремя. Все были на своих местах, каждый старательно, ни на йоту не отступая от сценария, играл отведенную ему роль – словом, все, как всегда, было нормально.

Выслеживать людей, как дичь, и стрелять без промаха, не тратя понапрасну ни одного патрона – это, конечно, искусство. Но высшее мастерство заключается не в этом. Манипулировать себе подобными – тонко, незаметно для них, исподтишка, чтобы они послушно, взявшись за руки, как детишки в хороводе, по доброй воле выходили на линию огня и замирали точно в перекрестии прицела – вот верх изощренности, доступный далеко не каждому из тех, кто сделал убийство своей профессией.

Тяжелая, в полтора человеческих роста, дверь почтамта отворилась, выпустив на крыльцо сгорбленного старикашку в нелепом наряде: камуфляжная куртка, старорежимные офицерские полуботинки, серые брючата с пузырями на коленях, засаленная, испещренная какими-то пятнами шляпчонка, явно выброшенная кем-то и подобранная на помойке барсетка – вместилище немногочисленных документов и скудной пенсии… Порыв ветра растрепал кудлатую седую бороденку, запорошив пылью стекла очков в старомодной пластмассовой оправе. Старик со свойственной его возрасту убийственной медлительностью протер очки мятым носовым платком в крупную клетку, осторожно, словно боясь упасть, спустился с крыльца и, подволакивая ноги, направился к «Таврии». На взгляд того, кто наблюдал за ним из кафе, он сильно переигрывал: ни один врач, находясь в здравом уме и твердой памяти, не допустит такую развалину к управлению автомобилем.

Яркий, хотя и едва живой, пример того, что могут натворить, дай им только волю, отечественные автомобильные конструкторы, укатил, волоча за собой шлейф сизого дыма. Человек за столиком допил остывший кофе и потушил в пепельнице окурок. Когда он ставил на стол чашку, рука его случайно коснулась лежащих на скатерти солнцезащитных очков в тонкой металлической оправе. Очки лежали в пятне солнечного света, и их фотохромные стекла потемнели до предела. Отложив их подальше, человек закурил новую сигарету, подозвал официанта и заказал вторую чашку кофе: все шло по плану, торопиться было некуда, а кофе в самом деле оказался неожиданно хорош – гораздо лучше того, на что можно было рассчитывать в этой богом забытой провинциальной дыре.

* * *

На широком, как летное поле аэродрома дальней бомбардировочной авиации, письменном столе горела настольная лампа. Лампа была старая, чтобы не сказать старинная – на массивной бронзовой ноге, под цилиндрическим, таблеткой, абажуром зеленого стекла, который давал приятный рассеянный свет и создавал атмосферу уюта и значительной сосредоточенности. Эта лампа, как никакая другая деталь интерьера, свидетельствовала о консервативности вкусов хозяина кабинета – генерала Тульчина. О том, где, в каких подвалах и кладовых старого здания на Лубянской площади Андрей Константинович откопал этот раритет, при каких обстоятельствах и ценой каких усилий сумел им завладеть, в отделе ходили легенды. Поговаривали, что точно такая же лампа стоит на столе у генерала Потапчука; любители смелых параллелей на этом основании утверждали, что два сапога – пара, но подполковник Федосеев искренне надеялся, что они ошибаются: Потапчук прославился на весь главк скверным, неуживчивым характером и стопроцентно прогнозируемой непредсказуемостью, и работать под началом такого шефа подполковнику, мягко говоря, не хотелось.

Над столом висел сильно увеличенный фотопортрет действующего президента в простой деревянной рамке. Из-за зеленоватого света настольной лампы цвет лица у главы государства был довольно-таки странный; говоря по совести, при таком освещении он немного смахивал на незаконно эксгумированного покойника. Но это, как всегда, было дело вкуса; ни с кем не делясь своим личным мнением, подполковник Федосеев давно пришел к выводу, что изображенный на портрете господин (как, впрочем, и подавляющее большинство его коллег) здорово напоминает зомби при любом освещении.

На дальнем краю стола, по левую руку от хозяина, скромно поблескивал бронзовой плешью небольшой, от силы килограмма на полтора, бюстик Дзержинского. Всякий раз, видя эту штуковину, Игорь Степанович Федосеев задавался вопросом: зачем она тут стоит? Украшение, с какой стороны ни глянь, сомнительное; хорошо, если это действительно бронза – и металл цветной, ценный, и по башке, в случае чего, можно кого-нибудь отоварить… А что, если просто крашеный гипс? Что тогда прикажете думать – что его превосходительство интеллектуальный зомби, застрявший в начале восьмидесятых идейный кретин? Или он просто притворяется?..

Чужая душа – потемки. У Игоря Степановича имелся племянник, великовозрастный балбес полных тридцати пяти годков от роду – выпускник журфака, корреспондент какой-то желтоватой провинциальной газетенки, неглупый и очень начитанный, но уже начавший стремительно спиваться, он во всеуслышание объявлял себя преданным сторонником компартии – не КПРФ, о которой и слышать не хотел, а КПСС. Или даже ВКП(б). Он не ходил на митинги и не размахивал красными флагами, предпочитая странствовать по барам родного городка, и при этом знал наизусть биографии Ленина, Кастро и Че Гевары. Он был довольно интеллигентный парнишка и никому не навязывал своего мнения, но когда его спрашивали, совершенно серьезно утверждал, что Куба – это рай на земле, а Северная Корея – единственный в мире прямо-таки эталонный образец правильного, справедливого социального устройства. В эти минуты так и подмывало спросить, дурак он или притворяется; Игорь Степанович спрашивал, и не раз, и племянник неизменно отвечал, что не притворяется – спокойно, без тени обиды и где-то даже снисходительно. При этом дураком он точно не был, и это редкое сочетание ума, образованности и декларируемой во всеуслышание заведомой ереси буквально сводило Игоря Степановича с ума. Да нет, в самом деле, что это такое?! Поза? Маска? Искреннее заблуждение? Хоть ты запри его в камере и примени допрос третьей степени – авось, расколется, успокоит мятежную душу родного дяди, подполковника ФСБ Федосеева…

Словом, племянника своего, как и нового шефа, генерала Тульчина, Игорь Степанович до сих пор так и не раскусил. И, если на племянника по большому счету можно было с чистой совестью наплевать, то с генералом дело обстояло куда сложнее. Во-первых, плевать на старшего по званию не позволяет субординация, а во-вторых, это просто-напросто опасно: пока ты на него плюешь, это еще куда ни шло, а вот если он плюнет в ответ, ты окажешься в эпицентре бедствия, по разрушительной силе сравнимого со всемирным потопом.

– Присаживайся, Игорь Степанович, – сказал генерал. Голос у него был усталый, глуховатый и как будто даже чуточку больной. – Разговор у нас будет долгий, а в ногах правды нет.

Подполковник Федосеев привычным жестом пригладил густую, рано поседевшую шевелюру и присел к столу для совещаний. Этот стол образовывал с письменным столом генерала некое подобие буквы «Т»; ввиду отсутствия в кабинете третьих лиц и конфиденциальности предстоящей беседы подполковник разместился на минимальном удалении от начальства, в уголке, образованном ножкой и перекладиной упомянутой буквы.

– Опять новости из заповедника? – спросил он.

– Не без того, – кивнул генерал. – Как это ни прискорбно, твоя версия, кажется, начинает подтверждаться. Кто-то методично и очень профессионально убирает фигурантов нашего расследования. И сегодня уже можно с полной уверенностью утверждать, что это не народный мститель. Потому что он вышел за пределы радиационного заповедника, покинул приграничный район и объявился прямо здесь, в Москве.

– Как это? – опешил подполковник.

– Да очень просто. Путь-то недалекий! Так вот, вчера около полудня кто-то проник в помещение ночного клуба «Летучая мышь» и застрелил хозяина, Якова Наумовича Портного, в определенных кругах известного под кличкой «Хвост». Вместе с Хвостом был убит гостивший у него предприниматель из Донецка, некто Бурко Иван Захарович…

– Бурко? – многозначительным тоном переспросил подполковник.

– Так точно, – кивнул генерал. – Теперь вопрос о том, кто такой этот таинственный украинский партнер Хвоста, этот неуловимый и вездесущий Бурый, можно считать закрытым. Тем более что Бурый мертв, как кочерга, и наша мечта допросить его, таким образом, похоронена – тихо, без воинских почестей, салюта и речей… Поэзия, – спохватился он и некоторое время шевелил лицом, корча жутковатые гримасы. – Прости, Игорь Степанович, это у меня от усталости всегда так: чем сильнее вымотался, тем больше клонит в изящную литературу. Того и гляди, стихами заговорю: в заповеднике у нас объявился пи… гм… Фантомас. Этот хитрый Фантомас попадает белке в глаз… И ведь попадает же, стервец! – Он сильно хлопнул ладонью по столу, заставив испуганно подпрыгнуть бюстик Дзержинского. Судя по высоте прыжка, бюстик все-таки был не из бронзы, а из обыкновенного раскрашенного гипса. – Почерк фирменный: в каждом покойнике всего по одной пуле. Все гильзы на месте, пули тоже. И баллистики с уверенностью утверждают, что выпущены они из того самого ствола, который уже несколько раз засветился в заповеднике. Одна из камер наблюдения в клубе сумела запечатлеть подозреваемого. Все приметы совпадают: рост около ста восьмидесяти, шатен, спортивного телосложения, темные очки…

– Вот наглец! – ахнул подполковник Федосеев.

– Просто профессионал при исполнении, – устало поправил генерал. – Уборщик, которому поручили подчистить дерьмо за большими людьми. Вот он и подчищает – старательно, до блеска. Работенка грязная, зато хорошо оплачиваемая. Даже завидно: и чего я тут корячусь? Если бы мне, как когда-то в Северной Америке, платили за каждый доставленный скальп хотя бы по доллару, я бы давно возглавлял список журнала «Форбз». Уж чего-чего, а скальпов, которые не мешало бы снять, в одной Москве столько, что не сосчитаешь.

– Да уж, – сказал подполковник.

На языке у него вертелось множество фраз, куда более содержательных, чем эта классическая реплика незабвенного Кисы Воробьянинова, но он крепился: главные слова должен был сказать его превосходительство – как по старшинству, так и в интересах дела.

– Но это опять лирика, – сказал Тульчин. – Ты меня одергивай, что ли, а то мы так до утра не закончим… Так вот, на днях этот шатен в темных очках все-таки прокололся. И теперь я понимаю, почему он действует так дерзко. Там, в заповеднике, он остановил и расстрелял трех курьеров Хвоста. Курьеров расстрелял, а метадон, который они везли с украинской стороны, взорвал и сжег вместе с машиной.

– Да как?! – не поверил своим ушам Федосеев. – Кто он, скажите на милость – Бэтмен, Зорро, Супермен? Легко сказать: остановил курьеров Хвоста! Вопрос: как? Это ведь не телегу с дровами остановить. Да еще в зоне!

– Остановить машину несложно, – сказал генерал. – Особенно в зоне, где плотность населения ноль целых хрен десятых на квадратный километр. Бревно на проезжей части, поставленная поперек дороги машина… Да мало ли способов!

– А потом? – с недоверчивым интересом спросил подполковник.

– А потом он включил Супермена, – с невеселой улыбкой сообщил генерал. – Просто предъявил служебное удостоверение, чуток пригрузил и, пока ребята думали, что им теперь со всем этим делать, вынул «Стечкина» и перещелкал всех, как целлулоидных утят в тире.

– Прошу прощения, товарищ генерал, – сказал подполковник Федосеев, – но это опять литература. С уклоном в фантастический детектив.

– Как бы не так, – возразил Андрей Константинович. – Рад бы с тобой согласиться, но это, увы, суровая правда жизни. Если и литература, то сугубо документальная. Видишь ли, один из убитых успел перед смертью нацарапать пару слов…

– Не литература, – не сдержавшись, иронически молвил подполковник. – О, нет! Написано, я полагаю, кровью?

– Шариковой ручкой, – уточнил Андрей Константинович. Повернувшись к приставному столику, он легонько толкнул мышь, разбудив мирно дремавший компьютер, пощелкал кнопками и развернул монитор к Федосееву. – Вот, полюбуйся.

На мониторе красовалась фотография запятнанной чем-то бурым бумажки. Из-за слишком большого увеличения сделанное слабенькой камерой изображение шло цветными квадратиками, но Федосеев сумел разглядеть, что бумажка представляет собой спецпропуск на право проезда по территории радиационного заповедника, выданный на имя Павла Андреевича Фомина. Прямо поперек текста с вписанными от руки личными данными владельца пропуска было вкривь и вкось нацарапано несколько слов – нацарапано действительно шариковой ручкой, хотя и крови, судя по бурым пятнам, бумажка тоже впитала предостаточно.

– Кто это нашел? – прочтя написанное, спросил Федосеев.

– Струп, – коротко ответил генерал.

– Струп, как я понимаю, вне подозрений, – с полувопросительной интонацией произнес Игорь Степанович.

Генерал сердито сверкнул на него зеленоватыми – из-за абажура – стеклами очков.

– Под подозрением находятся все, – сказал он, – ты, я, уборщица Алевтина Георгиевна – все, кто еще не перестал дышать. Работа у нас такая – подозревать всех и каждого. Но это же не английский детектив а-ля Агата Кристи или Уилки Коллинз. Это, будь она неладна, наша российская действительность! Зачем, скажи на милость, ему, всего-то навсего майору, эти фортели с завитушками?

– Деньги, – спокойно предположил Федосеев. – Или шантаж, или любая другая из сотен причин, в силу которых люди становятся двойными агентами. А завитушки – для пущей непонятности. Чтобы вы, товарищ генерал, прикинув, что к чему, спросили: ну, и зачем ему, майоришке занюханному, эти сложности? Да у него на них ума не хватит!

– Сам себе противоречишь, – помолчав, сказал Тульчин. – Сам версию выдвинул, и сам же пытаешься ее развалить. На Бурсакова зачем-то стрелки переводишь…

– Просто не хочу, чтобы в тылу оставались белые пятна, – сказал подполковник. – Если вы доверяете Бурсакову, это просто превосходно. Потому что, что бы я ни говорил, мое мнение остается прежним: то, что творится в заповеднике, а теперь еще и здесь, в Москве, есть не что иное, как попытка замести следы. Кто-то почуял запах жареного, понял, что мы слишком близко к нему подобрались, и начал методично обрезать все ниточки. Струп уже, фактически, находится в вакууме, ему просто не за кем следить, и его дальнейшее пребывание в заповеднике чем дальше, тем больше лишается смысла. Хвост был у нас в плотной разработке, и где он теперь? Мы искали Бурого в приграничных областях Украины, а он лежит в московском морге с биркой на большом пальце правой ноги, и толку нам теперь от него никакого… И вовсе я ничего не разваливаю, – добавил он с вызовом. – Если Струп – двойной агент, это никоим образом не противоречит моей версии. Организаторы не стреляют, а исполнителем может быть кто угодно – вы, я, Струп или уборщица Алевтина Георгиевна.

– Ну-ну, – сказал Андрей Константинович.

– Виноват, – спохватился Федосеев, – увлекся. Вас, конечно, следует исключить из списка возможных исполнителей, вам больше подойдет роль организатора. Если я угадал, жить мне осталось недолго. Но вы сами сказали: под подозрением находятся все.

– И, если с тобой что-нибудь случится, доказательства моей вины лягут на стол директора ФСБ, – иронически подсказал Тульчин. – Или самого президента. Опять литература, пропади она пропадом!

– Так точно, – сказал подполковник. – А если говорить по существу, у нас с вами теперь осталось всего два варианта – причем оба, заметьте, в рамках моей версии. Либо Струп – предатель, и история с предсмертной запиской наспех состряпана им на сапоге убитого наркокурьера с целью запудрить нам мозги, либо эта записка – невероятная удача, какая случается раз в сто лет. То ничего не было, а то – на тебе! – имя, фамилия, отчество и воинское звание главного подозреваемого!

Генерал помедлил с ответной репликой, вертя в пальцах незажженную сигарету.

– Как тебе работается в моем отделе, Игорь Степанович? – спросил он вдруг. – Не обижают тебя мои ребята?

– Честно? – уточнил Федосеев.

– Если умеешь, – неожиданно жестко произнес Тульчин.

– Обучен, – заверил его подполковник. – В числе прочих дисциплин. Что до обид, товарищ генерал-майор, так вы меня обидели – прямо сейчас, только что, и очень крепко. Сколько можно, в самом-то деле? Я работаю у вас почти целый год, а вы то про свежий глаз, то не обижают ли… Как будто мне пять лет, и вы меня посадили в чужую песочницу! Как будто мы существуем по отдельности: вот я, а вот – ваши ребята…

– Ну-ну, – повторил генерал. – Считай, что я прослезился. И хватит уже на сегодня изящной словесности! Если сам не понимаешь, я объясню. Вопрос-то не праздный, Игорь Степанович. Версия твоя представляется мне весьма и весьма перспективной. Ты ее выдвинул, тебе и разрабатывать. Ежели она верна – а она, чует мое сердце, таки верна, – в нашем отделе, прямо вот тут, – он постучал каменным указательным пальцем по столу, заставив бюст Дзержинского мелко завибрировать, – сидит крот, который сливает противнику стратегически важную информацию и выставляет нас, чекистов, кучкой клинических дебилов. И мне бы очень не хотелось, чтобы твои личные пристрастия или, наоборот… эээ…

– Я понял, – перебил впавшего в филологический ступор генерала подполковник Федосеев. – Вам нужна непредвзятость.

– А кому она не нужна? – с горечью вопросил Андрей Константинович.

– Да ладно, – отмахнулся Федосеев, – таких просто навалом. Как иначе объяснить существование такого явления, как коррупция? Так каково мое задание?

– А то ты не понял, – хмыкнул генерал. – О Струпе забудь, проверкой его благонадежности займутся другие. Если мне не изменяет память, до перевода в наш отдел ты работал в кадрах. Связи-то, небось, остались? Вот и выясни, орнитолог, есть ли в анналах родной природы такая птица – подполковник ФСБ Молчанов Федор Петрович. Так ли? – Он развернул к себе монитор и еще раз внимательно вчитался в предсмертную записку убитого наркокурьера. – Да, Молчанов, подполковник… Сумеешь?

– Сделаю все возможное, – поднявшись со стула и опустив руки по швам, пообещал Федосеев.

– Уж ты постарайся, – напутствовал его генерал Тульчин. – Все возможное, а если получится, то и невозможного чуток прихвати, будь ласков…

Глава 7

Во время сеанса видеосвязи генерал Тульчин настоятельно рекомендовал майору Бурсакову поберечь здоровье. Учитывая обстоятельства, Струп чувствовал не менее настоятельную потребность внять этому доброму совету.

Другое дело, что беречь здоровье, оставаясь при этом глазами и ушами его превосходительства в радиационном заповеднике, мягко говоря, затруднительно. Но какая-никакая передышка Струпу была прямо-таки жизненно необходима. Он чувствовал себя до предела вымотанным, грязным, как долго бывшая в употреблении половая тряпка, пропотевшим, пропыленным, а главное, сильно напуганным. Кроме того, он подозревал, и не без оснований, что, безвылазно проторчав в зоне радиоактивного загрязнения еще хотя бы три дня, начнет светиться в темноте.

Да, передышка была нужна, и Струп знал, как ее себе организовать.

Начальник заставы, в ведении которого находился проходящий по Припятскому заповеднику участок белорусско-украинской границы, майор украинских погранвойск Стеценко, был довольно-таки приличный дядька – добродушный, неглупый, начитанный и не лишенный романтической жилки. Ему было сорок четыре, впереди маячила не шибко жирная пенсия, каковое обстоятельство только усиливало давно овладевшее Петром Михайловичем Стеценко общее разочарование в жизни. Вкусы его во многом совпадали со вкусами Струпа, и вскоре после заброски майора Бурсакова в заповедник они довольно легко сошлись.

В том, что начальник погранзаставы и не имеющий документов браконьер, свободно шастающий взад-вперед через три границы, подружились, не было ничего странного. Власть – не железный дракон на микросхемах. Она состоит из живых людей и ими же управляет, а людям – по крайней мере, подавляющему их большинству – свойственно отделять свои служебные обязанности от личной жизни.

Познакомились они, когда заброшенного в заповедник Струпа впервые взяли за штаны при попытке незаконного пересечения государственной границы и доставили в кабинет начальника заставы для допроса. Хорошо зная, как работает механизм охраны границы в здешнем захолустье, и что он, как любой механизм, нуждается в смазке, Струп предложил решить дело полюбовно, путем добровольного взноса в фонд развития материально-технической базы заставы. Предложение было сделано достаточно деликатно и вместе с тем настойчиво – так, что Петру Михайловичу даже в голову не пришло его отвергнуть. Он служил здесь уже давненько, не имея никаких перспектив на повышение или перевод в более цивилизованные места, и потихонечку копил деньжата на старость.

Как уже упоминалось выше, майор Стеценко был человек неглупый и начитанный, причем начитанный настолько, что знал значение новомодного словечка «дауншифтер». Будучи неплохим психологом, Струп по ходу допроса играючи его просчитал и, излагая свою легенду, потрудился внести в нее соответствующие случаю поправки. В результате с того самого дня и до сего момента он был для майора Стеценко именно дауншифтером – беглецом от цивилизации, безобидным чудаком с двумя так и не пригодившимися высшими образованиями, с которым можно поговорить по душам, не рискуя остаться непонятым. С учетом среды, в которой обитал начальник заставы, появление такого собеседника стало для него настоящим подарком судьбы.

Майор Стеценко получил собеседника, а Струп – отличную возможность с минимальной дистанции вести наблюдение за должностным лицом, при явном и корыстном попустительстве которого через данный участок границы беспрепятственно транспортировались контрабандные партии оружия и наркотиков. Маленькая пенсия, которой так боялся Петр Михайлович, ему не светила: за время знакомства Струп накопил столько компромата на него, что полное государственное обеспечение в местах лишения свободы майору погранвойск Стеценко было гарантировано до скончания дней.

Пребывая в блаженном неведении по поводу этого печального факта, Петр Михайлович продолжал привечать Струпа. Бурсаков, случалось, гостил у него по несколько дней кряду. Они парились в баньке и под ядреный самогон с хорошей, обильной закуской вели долгие, неизменно окрашенные горькой иронией, задушевные беседы на самые разные темы, от местных новостей до перспектив высадки человека на Марсе («Поменьше бы тратили на оружие да воровали, там бы давно, как в песне поется, яблони цвели», – говорил по этому поводу Петр Михайлович). Струп неплохо играл на гитаре, а Стеценко, как почти любой украинец, обладал красивым, глубоким, недурно поставленным баритоном. Они много пели – украинские народные, казацкие, военные песни, не обходя вниманием также и творчество старых, хороших бардов.

Но место есть надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках…

Все это было очень мило, тепло, по-домашнему, что не мешало Петру Михайловичу по-прежнему время от времени принимать из рук собутыльника посильные пожертвования «в фонд развития материально-технической базы», а Струпу – копить на него компромат. Недаром ведь говорится: дружба дружбой, а служба службой. И табачок, соответственно, врозь.

Несмотря на это, дружеские чувства, питаемые майором Бурсаковым к майору Стеценко, являлись притворными лишь отчасти. В плане получения информации начальник заставы стоил немного. Все, что он мог рассказать, сводилось к дате очередной контрабандной поставки, а это Струп давно научился узнавать и без него. Организаторы трафика до общения с каким-то несчастным майором не снисходили, все переговоры с ним вели шестерки наподобие покойного Фомы, с которыми Струп сто раз успел перезнакомиться и при встрече по-приятельски здоровался за руку. Стеценко был просто винтиком – маленьким, но важным, поломка которого неизбежно привела бы к остановке всей машины. А машина должна была продолжать работать до тех пор, пока генерал Тульчин у себя на Лубянке досконально не изучит ее устройство и не составит поименный список конструкторов и сборщиков данного агрегата. Ничего этого Стеценко знать не мог, и частые визиты Струпа в его выстроенный на окраине приграничного поселка коттедж нельзя было объяснить ничем, кроме простой человеческой жажды общения с приятным собеседником. Превосходно это понимая, Бурсаков продолжал наведываться в гости к Петру Михайловичу – а пуркуа бы, собственно, и не па?

Сейчас эта странноватая дружба пришлась как нельзя кстати. Лучшего места, чтобы отсидеться пару дней и привести в порядок душу и тело, было просто не придумать. Душе непременно пойдут на пользу возлияния, разговоры и песнопения под гитару, а телу не помешает сытная еда, горячо натопленная баня и спокойный, продолжительный сон на мягкой, как облако, пуховой перине, среди благоухающих свежестью, накрахмаленных до хруста простыней.

Кроме того, оно, тело, будет в относительной безопасности, находясь в доме грозного начальника погранзаставы, и это, несомненно, тоже пойдет на пользу драгоценному здоровью майора Бурсакова – как моральному, так и физическому.

Недалеко от границы он свернул на обочину и быстренько преобразился – сменил номера на машине, избавился от накладных усов, бороды, седого парика и очков с оконными стеклами, переоделся в нормальную одежду и положил во внутренний карман куртки соответствующий номерным знакам комплект документов. Очереди на КПП не было, а если бы и была, Струпа она бы не задержала ни на минуту: тут его знали, как облупленного, и, как правило, пропускали в обход любых очередей, даже не заглянув в паспорт, не говоря уже о багажнике. Прощаясь со знакомым пограничником у поднятого шлагбаума при въезде на территорию Украины, майор Бурсаков далеко не впервые поймал себя на мысли, что такая жизнь начинает ему нравиться, и чем дальше, тем больше. Здесь его повсюду принимали, как своего; он досконально изучил правила, по которым эти люди вели свою игру, и сам принимал в ней активное участие. Здесь он был на месте, и сравнивать здешнюю вольную, как на американском Диком Западе, жизнь с сидением в прокуренном кабинете и толкотней в метро было просто-напросто смешно. Смешно и нелепо, да-с…

А что, подумал он, потихонечку воодушевляясь. Уволиться к чертовой матери и осесть где-нибудь тут, на тихом лесном хуторе. Деньги, конечно, будут не те, что в Москве, но на что мне здесь, в лесу, большие деньги? И потом, было бы желание, а возможностей заработать здесь хватает. И заработать, и адреналинчика хватануть, если вдруг заскучаешь… Ну, милое ведь дело! Зная то, что я знаю, и умея то, что умею, я тут так развернусь, что о-го-го! Да, первый парень на деревне, и что тут такого? Лучше быть первым в провинции, чем последним в Риме. Не помню, кто сказал, но сказано сильно. Умный был мужик, а главное, мыслил, как я…

Конечно, коллеги сочтут его предателем, оборотнем. Но, в конце-то концов, в наше время уже можно прожить, не воруя или воруя в рамках приличий, исключительно по необходимости – в общем, как все. Какое тут предательство? Он ведь и служить-то пошел исключительно потому, что хотел воли, хотя бы относительной, и каких-никаких приключений. И еще – чтобы жизнь имела хоть какой-то смысл. И что он получил? Свобода действий, которую давало ему удостоверение сотрудника ФСБ, на поверку оказалась призрачной, да еще и какой-то порченой, с душком – не свобода, а сплошное злоупотребление служебным положением с постоянной оглядкой на начальство: еще можно или уже хватит? Приключения, если их можно так назвать, случались редко и были удручающе однообразными. А со смыслом жизни вообще получилась полная чепуха: как не было его, так и нет, и чем дольше смотришь по сторонам, тем непонятнее становится, на кого ты работаешь, на чьей стороне сражаешься, что защищаешь – добро или зло…

Возможно, так я и поступлю, подумал он. Но сначала придется разобраться с этим контрацептивом в темных стеклах, с этим, не к ночи будь помянут, коллегой, подполковником Молчановым. Он ведь до сих пор крутится где-то здесь, рядом. И, как сказано в том бородатом анекдоте про Красную Шапочку: «Волки, мы свободный народ, но пока эта б… в лесу, нам житья не будет».

Так-то вот, глаза и уши его превосходительства, сказал он себе, грустно посмеиваясь. Рановато вам еще на покой. А хочется-то как!.. Надо же, кто бы мог подумать: я – и хочу на покой… Старею, что ли? Или этот фраер со «Стечкиным» так меня напугал, что мне тишины захотелось? Тоже, между прочим, довольно редкое явление: напуганный майор Бурсаков…

Спохватившись, он снова свернул на обочину и остановил машину. Дружба дружбой, а заваливаться в гости без предупреждения – дурной тон, особенно если хозяин – серьезный, солидный человек, начальник заставы, контролирующий район, в котором ты, по легенде, кормишься. Заглушив двигатель, Струп достал мобильный телефон, выключил его и, открыв крышку, вытряхнул на ладонь хранившуюся там, чтобы не потерялась, украинскую SIM-карту. Разумеется, он мог позволить себе пользоваться роумингом – хоть за свой собственный счет, хоть за казенный, – или просто купить аппарат, поддерживающий сразу две карты. Но это мог майор ФСБ Бурсаков; Струпу такая роскошь явно была не по карману. Он, Струп, был парень скромный, небогатый и потому пользовался стареньким аппаратом с подслеповатым монохромным дисплеем, меняя в нем «симки» после каждого перехода границы.

Вынув батарею, майор извлек яркую желто-черную карточку «Билайн» и вставил вместо нее белую с голубой звездой «Киевстар». Батарея с негромким щелчком встала на место; пристроив поверх нее временно ставшую ненужной карточку российского оператора, Бурсаков закрыл крышку и включил аппарат.

Мимо, обдав тугим ветром, от которого «Таврию» ощутимо качнуло, промчался причудливо разрисованный грязными брызгами, густо покрытый пылью черный «БМВ» с тонированными окнами. Машина неслась с такой скоростью, словно водитель боялся, что его сейчас догонят и заставят вернуться обратно в Россию. Номера на машине были московские. «Эк куда тебя занесло, землячок!» – подумал Бурсаков, проводив иномарку завистливым взглядом. Он любил быструю езду и ездить предпочитал с комфортом. Дома, в Москве, у него была машина ничуть не хуже той, что только что пулей промелькнула мимо. Но здесь, в приграничье, ему приходилось довольствоваться дышащей на ладан «Таврией»: как уже упоминалось, то, что мог позволить себе майор с Лубянки, браконьеру и мелкому контрабандисту по кличке Струп было не по карману.

Стремительно удаляющийся «БМВ» быстро превратился в маленькую черную точку и исчез, слившись с асфальтом. На верхушке дальнего холма короткой вспышкой блеснуло отраженное его задним стеклом солнце, и дорога опустела окончательно – так, словно запыленная черная иномарка просто померещилась Струпу от усталости.

– Ох-хо-хонюшки, – вздохнул майор Бурсаков и, отыскав в памяти телефона нужный номер, стал звонить своему незабвенному другу Петру Михайловичу Стеценко.

* * *

Путь от КПП на российско-украинской границе до участка, граничащего с Припятским радиационным заповедником, а значит, и до поселка, на окраине которого начальник заставы майор Стеценко выстроил себе скромную трехэтажную избушку с баней, подземным гаражом на четыре машины и плавательным бассейном, был кружной, неблизкий. Другой, более короткой и менее тряской дороги не существовало: с географией, как и с физикой, не поспоришь.

Майор Бурсаков, впрочем, и не собирался спорить. Он любил дорогу, любил управлять автомобилем, находя это занятие особенно приятным еще и потому, что оно автоматически, по закону, освобождало его от всех других дел и обязанностей. Во время управления машиной водитель не имеет права отвлекаться на посторонние предметы, это записано в правилах дорожного движения; чего правила не запрещают, так это получать от езды удовольствие.

И Бурсаков получал удовольствие, тем более что торопиться ему было некуда. Он ехал отдыхать, развлекаться и точно знал, что банька, шашлык и собственноручно приготовленное Петром Михайловичем термоядерное зелье, способное свалить с ног бешеного слона, никуда от него не денутся.

Но удовольствие удовольствием, а к вечеру, когда вдоль дороги замелькали памятные по прошлым визитам в эти края приметы, майор уже порядком устал. Жара, пыль и тряска сделали свое дело: Бурсаков чувствовал себя выжатым, как лимон, и не чаял поскорее загнать машину во двор, напиться ледяного домашнего кваса и в сопровождении радушного хозяина поспешить в жарко натопленную баню.

К поселку он подъехал на закате, не без труда протиснувшись, буквально протолкавшись сквозь инертную, неспешно переступающую сотнями копыт гущу возвращающегося с выпаса на вечернюю дойку коровьего стада. В салоне все еще стоял теплый, парной дух молока и навоза, закатные лучи золотили пыль на приборном щитке, протянувшиеся поперек дороги тени на глазах становились гуще, наливаясь холодноватой вечерней синевой. Провода вдоль улицы были густо обсижены отдыхающими после дневных трудов ласточками; где-то, спотыкаясь, пиликала неумелая гармонь, и пьяные голоса истерично, на все повышающихся тонах ругались матом.

Струп не обратил на эти вопли внимания, тем более что они почти сразу стихли. Люди везде одинаковы; посели их хоть в ад, хоть в рай, они все равно найдут, чем залить глаза и из-за чего поцапаться.

На первом же перекрестке он повернул направо, проехал двести метров по ухабистой немощеной улочке, где слонялись, ища, к кому бы прицепиться, тощие рослые дворняги, и остановился перед глухими железными воротами в высоком кирпичном заборе. Кирпич был красный, облицовочный, а ворота цветом подозрительно напоминали «Таврию» Струпа. Никакой загадки тут не было, машину и ворота действительно выкрасили одной и той же краской, которую Стеценко получил на складе для заставы, чтобы обновить скамейки, навесы над курилками и прочие нуждающиеся в покраске поверхности. Все получилось просто, буквально мимоходом: Струп приехал погостить, увидел, что два солдата красят ворота, и наполовину в шутку, наполовину всерьез сказал, что было бы неплохо покрасить заодно и его тележку. А то в техпаспорте написано, что зеленая, а гаишники уже начинают сомневаться: где ж тут, говорят, зеленое, когда кругом одна ржавчина! Пошутил и забыл, не заметив, как хозяин мигнул своим бойцам, а когда вышел из бани, обнаружил, что выкрашенная малярной кистью, с приставшими там и сям ворсинками «Таврия» мирно подсыхает, почти неразличимая на фоне выкрашенных в тот же колер ворот…

Не глуша мотор, он посигналил, немного подождал и посигналил снова, мысленно коря хозяина за то, что так и не потрудился вывести за калитку обыкновенный электрический дверной звонок. И ведь не потому не потрудился, что ему это дорого или сложно, а просто такой он человек – деревенский, старой закваски, склонный к консерватизму и тугой на новшества. Это не значит, что он шарахается от автомобилей и не умеет пользоваться компьютером – ничего подобного! Умный, грамотный, но – раб привычки, устоявшегося уклада. Вот если бы сообразил провести звонок сразу, когда строился дом, сделал бы это непременно и без каких-либо проблем. Но сразу звонок не провели, Петр Михайлович привык, что его нет, его это нисколечко не напрягает, а раз так, к чему что-то менять? На что он нужен, этот звонок – чтоб деревенские ребятишки баловались?

Струп снова нажал на кнопку клаксона. В соседнем дворе опять зашлась бешеным лаем замолчавшая было собака, ей ответила другая, и скоро лай доносился из каждого двора. Даже слонявшиеся по улице бродячие псы, задрав к окрашенному в нежные закатные тона небу пыльные морды, хрипло гавкали – просто так, за компанию, без конкретного адреса. Струп понял, что экзерсисы с «бибикой» пора заканчивать, пока аборигены не накостыляли по шее. Хохлы в этом плане недалеко ушли от русских, только кровь у них горячее – южный народ, что тут еще скажешь! Облают последними словами, намнут бока, а потом расцелуют и предложат выпить за мир во всем мире. И не отпустят, пока не напоят до полусмерти и сами не упьются до точно такого же состояния. Душевные люди, что и говорить!

Он заглушил двигатель и выбрался из машины, гадая, что стряслось с дражайшим Петром Михайловичем. По телефону он сказал, что ждет, причем с нетерпением, а ворота открывать что-то не торопится. Срочный вызов на службу? Внезапный запой? Несчастный случай?

А вот этого не надо, строго сказал себе Струп. Хватит с меня несчастных случаев, я сюда не за этим приехал. Просто задремал человек, или телевизор у него там орет… Ба! Чемпионат Европы в разгаре, а я еще думаю, чем это мой Стеценко так занят, что ни хрена не слышит! Конечно, у него сейчас можно над ухом из пушки палить – не вздрогнет, не заметит даже. А жена, Галина Дмитриевна, или корову пошла встречать – Михалыч давно грозился купить, так, может, уже и купил, – либо у какой-нибудь соседки на кухне лясы точит под чаек с баранками. Скорее всего, так, только не под чаек, а под наливочку…

Подойдя, он попробовал калитку. Калитка была не заперта, и, толкнув ее, Струп оказался в мощеном цветной тротуарной плиткой дворе. Перед крыльцом пестрела цветами пышная, идеально ухоженная клумба – любимое детище Галины Дмитриевны. Крыльцо было высокое, с колоннами, которые подпирали нависающий над ним и с успехом заменяющий навес от дождя стеклянный эркер. Дом был выстроен из красного облицовочного кирпича; по меркам какой-нибудь Барвихи или ее местного эквивалента, киевской Конча-Заспы, более чем скромный, здесь, в глуши украинского Полесья, он выглядел настоящим дворцом. В тысячный раз констатировав, что от скромности Петр Михайлович точно не умрет, Струп направился к крыльцу.

Он шел, умело разыгрывая неуверенность, которую должен был, по идее, испытывать, впервые войдя во двор без приглашения, в отсутствие хозяев. Ему сто раз говорили, чтобы он чувствовал себя, как дома, но говорилось это, как правило, под хмельком, да и продолжение: не забывай, что ты в гостях, – подразумевалось всегда, а бывало, что и произносилось вслух. Даже в бане, голые, в чем мать родила, за бутылкой самогона они со Стеценко никогда не были на равных. Если сравнить здешнюю жизнь с игрой в казаки-разбойники, то Петр Михайлович выступал в роли казачьего атамана, а Струп был разбойник, причем далеко не самого высокого полета. Он был жилеткой, в которую Стеценко мог всплакнуть, резонатором, который эхом вторил каждому его слову. Это никогда не подчеркивалось, но это было, и даже в ходе самой задушевной беседы Струп никогда не забывал сдержанно, неназойливо лебезить перед Петром Михайловичем, показывая, что знает свое место и ценит доброе отношение к своей никчемной персоне. Он не считал это унизительным, потому что знал, что в действительности дело обстоит с точностью до наоборот, и с упоением оттачивал на Стеценко свое актерское мастерство. Что делать, если досталась такая роль? Это ведь, во-первых, временно, а во-вторых, значение имеет только глубинная суть. А то, что на поверхности – шелуха, мусор; ветер дунет – и где ты, кирпичный терем с хрустальным эркером, где вы, майорские погоны и пожертвования в фонд развития материально-технической базы? Нет их, улетели, развеялись дымом по ветру, сгинули без следа… И осталась одна только голая суть: сколько-то там томов уголовного дела и свидетельские показания старшего оперуполномоченного майора Бурсакова с фотографиями, видео– и аудиозаписями, неопровержимо уличающие подсудимого Стеценко в преступной деятельности.

Знал бы – в ногах валялся, целовал пыльные браконьерские ботинки, умоляя не губить, пожалеть жену и беременную дочку. Золотые горы сулил бы, набивался в вечные рабы… Но – не знает. И пусть не знает, пусть ходит гоголем – до поры, до времени.

Драгоценная все-таки вещь – крепкая мужская дружба! М-да… Правда, что ли, бросить все это к чертовой матери? Так ведь и не заметишь, как превратишься в самого настоящего упыря, которым только детишек пугать!

Продолжая разыгрывать растерянную деревенщину, он поднялся на крыльцо и постучал в дверь, поскольку звонка, пропади он пропадом, не было и тут. На стук никто не отозвался. Майор осторожно повернул латунную ручку и приоткрыл дверь. В лицо пахнуло умопомрачительным ароматом украинского борща. Борщом в этом доме пахло всегда – как ни странно, даже в те редко выпадающие дни, когда борщ не только не подавали к столу, но и не готовили. Где-то в недрах дома торопливо и неразборчиво бубнил мужской голос. Похоже, Струп не ошибся в своих предположениях: в доме работал телевизор, и передавали по нему именно матч чемпионата Европы по футболу, а не выпуск новостей или очередную слезливую мелодраму.

Черный кот по кличке Мухтар – здоровенная, килограммов на восемь, разжиревшая скотина со скверным, подлым характером, любитель справлять малую нужду в ботинки гостей, – скрипуче мяукнув, протиснулся мимо Струпа на улицу, попутно успев обтереться об его левую штанину. Сдержав естественный порыв проводить его пинком под зад, Струп открыл дверь пошире и вошел. Ему вдруг с большим опозданием вспомнилось, что сзади за поясом брюк, прикрытый полой куртки, у него торчит пистолет. С оружием он в этот дом не входил никогда: дробовик был громоздок и выглядел вызывающе, особенно здесь, в родовом поместье самого начальника заставы, а носить пистолет такой мелкой птахе, как Струп, было не по чину. Но сегодня все шло через пень-колоду, и он решил просто плыть по течению: авось, не заметят, а заметят – скажу, что нашел.

Со стороны кухни не доносилось ни звука, из чего следовало, что Галины Дмитриевны действительно нет дома. Продолжая корчить из себя бедного родственника, Струп двинулся на бормотание работающего телевизора. Кто и с кем играет и каков на текущий момент счет, он не знал и не хотел знать: футбол его интересовал примерно так же, как и Глеба Сиверова, о существовании которого майор даже не подозревал.

Проходя мимо коридора, ведущего к бассейну и бане – именно бане, а не сауне, даром что с бассейном, – он почувствовал, как оттуда потянуло ровным сырым теплом. Все было правильно: баня пребывала в полной боевой готовности, поскольку времени, чтобы ее натопить, у Петра Михайловича после их телефонного разговора было предостаточно.

Телевизор работал в гостиной на втором этаже. По широкому плазменному экрану бегали, пиная мяч, два десятка жилистых парней, добрая половина которых были чернокожими. «Европейцы», – озираясь, подумал майор Бурсаков. В гостиной не было ни души, недопитый стакан чая на журнальном столике совсем остыл. Он обследовал остальные комнаты, поднялся наверх, в мансарду, но и там никого не оказалось. Дом майора Стеценко напоминал «Марию Селесту» – парусник, обнаруженный когда-то у границ Бермудского треугольника. Все личные вещи экипажа лежали на своих местах, на капитанском мостике дымилась недавно раскуренная трубка, стол в кают-компании был накрыт к обеду, даже блюда еще не успели остыть, но людей на борту не оказалось – ни живых, ни мертвых. Не было ни крови на палубе, ни следов борьбы, ни каких-либо других намеков на судьбу экипажа – люди просто исчезли, оставив памятником себе загадку, которая вряд ли когда-нибудь будет разгадана.

Генерал Тульчин сто раз говорил майору Бурсакову, что у него чересчур подвижный характер и слишком живое воображение. Обычно майор имел, что возразить, и принимал генеральские фитили с гордым смирением. Но применительно к данному случаю Андрей Константинович, пожалуй, был прав: дело наверняка обстояло гораздо проще, и, чтобы выяснить, куда подевались хозяева, приплетать сюда «Марию Селесту» явно не следовало. Какая там еще «Мария Селеста»! Одного вызвали на заставу, да так срочно, что, убегая, он забыл выключить телевизор, а другая вышла по каким-то своим делам или, действительно, заглянула к соседке… Да елки-палки, она может быть где угодно – например, в огороде! Как, к слову, и хозяин.

Подойдя к окну, Струп выглянул наружу. С высоты третьего этажа огород был виден, как на ладони. Так же хорошо был виден отсюда и заваленный каким-то гниющим хламом, загаженный курами двор соседней усадьбы. Ни в огороде, ни где бы то ни было еще в пределах видимости хозяев не наблюдалось. Подумав, что возведение шикарного особняка с видом на помойку вряд ли стоило вложенных в него усилий и средств, майор отошел от окна и спустился на первый этаж, по дороге во всю глотку зовя хозяев.

Ему, как и прежде, никто не ответил. Проходя мимо коридора, ведущего к бассейну, он снова ощутил дуновение тепла с запахом березовых веников и подумал, что хозяева могли пойти в баню – а почему бы и нет, в конце концов? При мысли о том, чем они могут там заниматься, он ощутил приятное возбуждение в низу живота. Галина Дмитриевна была женщина тициановских форм – крупная, дебелая, килограммов на девяносто живого веса, но при этом красивая, как демон обольщения, и хорошо знающая себе цену. Одна ее улыбка неизменно пробуждала в мозгу майора Бурсакова сонм решительно неприличных видений и образов, и ему стоило немалых усилий держать себя в руках. И это притом, что дамочка была совсем не в его вкусе и в другой весовой категории – одно слово, Слон и Моська!

Короче говоря, супруги были еще в соку и, насколько было известно Струпу, очень уважали это дело и по возможности старались им не пренебрегать. Он знал это наверняка, поскольку периодически ночевал здесь и слышал звуки, доносящиеся по ночам из хозяйской спальни. Бывало, что сладкая парочка давала свои концерты в бане, в бассейне, а один раз – один, разумеется, только на памяти Струпа, – они устроили настоящую оргию на двоих в теплице с огурцами. Весь урожай потоптали, честное благородное слово!

Мгновенно приняв решение, он свернул в коридор. Коридор был короткий, узкий и ничем, кроме проникающего из холла первого этажа и приоткрытой на два пальца двери, ведущей к бассейну, тусклого вечернего света, не освещенный. Пройдя им, майор постучал согнутым пальцем в филенку приоткрытой двери и, опять не дождавшись ответа, вошел.

На настоящий, хотя бы десятиметровый, плавательный бассейн пороху у начальника заставы Стеценко, естественно, не хватило – прямо скажем, не олигарх, чтобы устраивать на своем приусадебном участке гибрид римских терм с Сандуновскими банями. Бассейн у него был скромный, небольшенький – четыре метра в длину, два с половиной в ширину и еще метр восемьдесят – в глубину. Выбираться из него нужно было по сваренной из нержавейки лесенке, а забираться – как бог на душу положит: хоть по той же лесенке, хоть с разбега, бомбочкой. Последнее бывало особенно хорошо после парилки: проскочил душевую с мочалками и тазиками и – плюх!

Внутри бассейн был выложен обычной кафельной плиткой – не голубой, как повелось нынче, а, по бедности, белой. Поэтому первым, что бросилось в глаза майору Бурсакову, когда он вошел, был цвет воды – густо-розовый, почти красный.

Странно, но из песни слова не выкинешь: первым делом он заметил именно цвет воды, хотя не увидеть плавающие в четырехметровой ванне тела было, казалось бы, невозможно.

Плавал, собственно, только Петр Михайлович. Его супруга, одетая в розовый махровый халат и резиновые шлепанцы, почему-то опустилась на дно и лежала там в позе спящей, изображая русалку. Она лежала на правом боку; придавленный тяжестью ее ноги правый шлепанец остался на месте, а левый всплыл, чтобы составить компанию неподвижно лежащему лицом вниз на поверхности воды начальнику погранзаставы. Стеценко тоже был одет по-домашнему, в спортивный костюм кричащей расцветки, но почему-то босиком. Он парил над телом жены, как парашютист в свободном падении, вольно раскинув в стороны все четыре конечности и служа наглядным примером того, что некоторые вещи действительно не тонут. На дне, в полуметре от широко, будто в изумлении, распахнутых глаз Галины Дмитриевны, хорошо заметный на фоне белого кафеля, лежал пистолет Макарова – надо понимать, табельный.

– Ни хрена ж себе замес! – внезапно осипшим голосом пробормотал Струп.

Все было ясно, и все было плохо – так, что хуже некуда. Ликвидатор, в кармане которого лежало удостоверение на имя подполковника ФСБ Федора Молчанова, продолжал трудиться, не покладая рук. Уровень информированности у него был воистину пугающий, и здешние места он пропалывал, как хорошая хозяйка свой огород – методично, не пропуская ни единой травинки, ни одного самого мелкого корешка.

Заведя руку за спину, Струп нащупал рукоятку торчащего за поясом джинсов пистолета, большим пальцем сдвинул предохранитель и вынул оружие из-под полы. Стало спокойнее – ненамного, но все-таки спокойнее. Краем сознания он подумал, что рискует оказаться в очень неприятной ситуации, если местные менты или подчиненные Стеценко заметут его здесь, с пистолетом в руке над двумя трупами. Но это была чепуха: по сравнению с фраером в темных стеклах и менты, и пограничники выглядели белыми и пушистыми, как плюшевые зайчишки.

Он взвел курок пистолета, попятился, нащупывая свободной рукой дверь, а потом резко обернулся, вскинув оружие. Но в коротком узком коридорчике никого не было; в доме царила тишина, нарушаемая только бормотанием работающего на втором этаже телевизора.

Надо валить, подумал он. Валить срочно, далеко и надолго. И – как можно скорее. Ощущение, что упырь в темных очках играет с ним, как кошка с мышью, достигло верхнего предела, сделавшись нестерпимо острым. Вопрос «за что?» не имел смысла. Дереву, в ствол которого с торжествующим воем вгрызается бензопила, тоже, очень может статься, интересно, за что ему такая напасть. Но его участие в дискуссии не предусмотрено планом лесозаготовок, и все, что оно может, это при крайне удачном стечении обстоятельств исхитриться и рухнуть на голову зазевавшемуся лесорубу.

Но этот лесоруб не зевал, и все, что мог майор Бурсаков, это использовать данные ему природой преимущества перед деревом – конкретно выражаясь, ноги. О служебном долге он больше не вспоминал – то есть вспоминал, конечно, но мимоходом, как о чем-то несущественном. Потому что служебный долг не может послать человека с завязанными глазами драться с разъяренным тигром. Драка слепого со зрячим – вот чем в конечном итоге обернулась его миссия в радиационном заповеднике. А раз так, ее пора сворачивать, пока к впечатляющему списку трупов не добавился еще один – его, майора Бурсакова, труп.

Вместо того чтобы направиться к выходу, он свернул в еще один коридорчик, который вел в устроенный в цокольном этаже гараж. Здесь было уже по-настоящему темно; нащупав на стене выключатель, он включил свет сначала в коридоре, а потом и в гараже. Там, в гараже, стояли машины – настоящие, быстроходные и надежные иномарки, не чета его рассыпающейся на ходу «Таврии». Стеценко ездил на «лендровере», а для редких поездок жены в ближайший райцентр держал «ауди», которой Галина Дмитриевна почти не пользовалась. Ключи, насколько было известно Струпу, постоянно торчали в замках зажигания: угона с проникновением в запертый изнутри гараж Михалыч не боялся. Да и вообще, чего может бояться полновластный хозяин округи? То-то, что ничего – до тех пор, пока не явится призрак-убийца в темных очках и не пальнет в затылок из «Стечкина» с глушителем…

Эти машины, особенно «лендровер», представлялись Струпу даром небес, путем к спасению души и тела. Будто наяву, он видел, как мчится по разбитому шоссе за рулем мощного британского внедорожника, и стрелка спидометра все дальше и дальше отклоняется вправо: сто, сто десять, сто двадцать, сто сорок километров в час… А если кому-то в Москве это не понравится, майор Бурсаков с удовольствием положит на стол рапорт об увольнении. Глаза и уши… Приезжайте сюда сами, смотрите и слушайте, сколько влезет, если нужда подперла! Только разберитесь сперва, чьи это глаза и уши сидят прямо у вас под носом, в отделе, и кому они регулярно сливают оперативную информацию…

Он толкнул железную дверь, спустился по трем бетонным ступенькам и успел по инерции сделать три или четыре шага, прежде чем то, что видели глаза, проникло в сознание. Тогда он остановился, не слыша ничего, кроме тока крови в ушах и бухающего, как сваебойная машина, сердца.

Машин в гараже было три – три, а не две, как полагалось. Сверкающий, любовно вылизанный серебристый «лендровер», красная, как плащ тореадора, «ауди А6», а чуть в стороне, поставленный немного наперекосяк, явно впопыхах, – черный, забрызганный грязью и густо, до самой крыши, запыленный «БМВ» с московскими номерами.

Впервые в жизни майор Бурсаков почувствовал, что по-настоящему сильно, почти до обморока, напуган. Выброс адреналина был таким мощным, что он едва не пальнул по «БМВ» из пистолета. Сдержать панический вопль тоже оказалось нелегко, но он справился. Левая передняя дверца «БМВ» была чуть приоткрыта; взяв ее на прицел, пугливо озираясь, майор скользящим шагом двинулся вперед.

В салоне «БМВ» никого не оказалось. Выдвинутая до упора пепельница под приборным щитком была полна смятых окурков дорогих сигарет и тихо смердела, отравляя атмосферу, с зеркала заднего вида свисал, слегка покачиваясь, веселый пластмассовый чертик в больших солнцезащитных очках. Это многозначительное, со смыслом, украшение почему-то сильно задело самолюбие майора; вспыхнувшее бешенство отодвинуло испуг на задний план, и, выпрямившись, Бурсаков процедил сквозь стиснутые до звона в ушах зубы:

– Играешь? Ну-ну. Гляди, доиграешься!

Четко понимая, что убийца где-то рядом и вполне возможно, прямо сейчас наблюдает за ним через прорезь прицела, он подошел к воротам и ударил кулаком по кнопке электрического подъемника. В ответ взвыл оживший электромотор, сдержанно залязгало железо, и пластинчатая стальная штора ворот начала с рокотом наматываться на укрепленный под потолком вращающийся вал. Оставаясь начеку, с ушками на макушке и с указательным пальцем на спусковом крючке, Бурсаков подошел к «лендроверу», открыл дверь и забрался в водительское кресло.

Ключ торчал в замке зажигания. Переложив пистолет в левую руку, майор запустил двигатель. Ворота поднимались с томительной медлительностью, в ширящейся щели под их нижнем краем синели теплые летние сумерки. Наконец, эта щель стала достаточно широкой, чтобы сквозь нее могла пройти машина. Подняв глаза, Бурсаков поправил зеркало, мягко передвинул рычаг коробки передач, плавно отпустил сцепление и дал газ.

И почти сразу, чертыхнувшись, ударил по тормозам: он совсем забыл про ворота в заборе, которые тоже были закрыты.

Ворота были заперты на массивный железный засов. Ни о какой автоматике тут не было и речи, и, если майор хотел покинуть владения покойного начальника заставы, ему надлежало выйти из автомобиля и по старинке, вручную, отодвинуть эту хреновину и открыть тяжелые створки. Что и было сделано.

Бурсаков подогнал машину к самым воротам, включил нейтралку, затянул ручной тормоз и выпрыгнул из кабины, чувствуя себя голым и беззащитным несмотря на зажатый в руке пистолет. Он ждал выстрела, который не рассчитывал услышать, но выстрела все не было, и слабенькая поначалу надежда крепла с каждой секундой. Возможно, у киллера случился запор – с кем не бывает, человек ведь, в конце-то концов, а не ангел мщения! Сидит себе в сортире и злится: надо бы поработать, ан нет, не выходит!

Но это вряд ли. Скорее всего, у него имеются какие-то свои, непонятные простым смертным планы на контрабандиста и браконьера по кличке Струп – попавшего в переплет, напуганного до смерти и так далее. Но это его планы, его личные проблемы. Что бы ни нафантазировал себе этот маньяк, майор Бурсаков впредь в его играх участвовать не намерен. Нет уж, слуга покорный!

Он понимал, что находится под сильным, направленным, очень профессионально созданным психологическим давлением, но это мало что меняло, да и вряд ли имело значение. Гораздо более важным сейчас казалось поскорее отодвинуть тугой засов, как будто, очутившись за воротами, он мог разом избавиться от всех своих проблем и страхов.

Майор Бурсаков был полностью, окончательно деморализован. В данный момент он просто прекратил свое существование как боевая единица, и его можно было с чистой совестью отпустить на волю – сушить подштанники и ставить богу свечки за чудесное избавление. Это было очевидно, но тот, от кого сейчас зависела судьба майора, не привык отступать от своих планов.

Засов, наконец, уступил его усилиям и, лязгнув, переместился в крайнее правое положение. Торопливо, почти бегом, разведя в сторону створки ворот, Бурсаков вернулся к машине и прыгнул за руль. При этом он по свойственной каждому нормальному водителю привычке опять посмотрел в зеркало заднего вида и оцепенел, увидев там отражение полузнакомого, никогда прежде не виденного на таком малом расстоянии лица с блестящими темными линзами на месте глаз.

– Привет, стукачок, – сказал подполковник Молчанов.

Сквозь мягкий рокот работающего на холостых оборотах дизельного мотора пробился короткий, резкий хлопок, ветровое стекло вмиг украсилось сложным, оплывающим узором красных брызг с вкраплениями комковатого белесого вещества, и майор Бурсаков, успев все понять, но не успев ничего почувствовать, уткнулся лицом в ступицу рулевого колеса.

Глава 8

Дождя не было уже целых два дня, в небе светило по-летнему яркое солнце, и соскучившийся по натуральному, природному, никак не связанному с расходованием не возобновляемых запасов углеводородного сырья теплу генерал Тульчин поднял глухие римские шторы и даже распахнул (естественно, руками референта) окно кабинета. Окно выходило во внутренний двор, шум машин, непрерывным потоком катящихся вокруг площади, долетал сюда в виде смутного отдаленного рокота, напоминающего приглушенный звук морского прибоя. За окном, скрежеща коготками по жестяному карнизу и утробно воркуя, прогуливались голуби – то ли сексуально озабоченные, хоть был уже и не сезон, то ли просто одуревшие от нежданного тепла. Еще бы им не одуреть: на дворе конец июня, а тут – гляди-ка – тепло!

Подполковник Федосеев сегодня выглядел усталым. Его хищная мужская красота как-то поблекла, под карими глазами, составлявшими выгодный контраст с белоснежной шевелюрой, набрякли темные мешки, и при ярком солнечном свете было особенно хорошо заметно, какие они тяжелые и морщинистые. Время не щадит людей, особенно таких, как подполковник Федосеев, обладающих яркой, с резкими чертами, наружностью. В данный момент смотреть на него было довольно-таки неприятно, поскольку, явно перетрудившись, Игорь Степанович вплотную подошел к незримой черте, отделяющей красоту от уродства.

Впрочем, пока его личный хронометр не начал отмерять седьмой десяток (до чего, по счастью, было еще далековато), это было дело поправимое: выспится хорошенько, и будет как огурчик, хоть ты его в банку на зиму закатывай.

На этом генерал Тульчин усилием воли прервал свои размышления по поводу внешности подчиненного, поскольку не без оснований подозревал, что сам выглядит ничуть не лучше – да нет, пожалуй, хуже, потому что старше Федосеева на двенадцать лет. Счастливая серединная пора расцвета, когда такая разница в возрасте смело может не приниматься в расчет: тебе тридцать, мне сорок два – ну и что, айда, выпьем! – давно осталась позади. Дорога пошла под уклон, и тем досаднее было, и без того скатываясь в яму, в придачу ко всему еще и обдирать бока о натыканные какой-то сволочью на каждом шагу рогатки. Как будто нельзя оставить пожилого человека в покое, дать спокойно, без форс-мажоров, доработать до пенсии!

Но форс-мажоры случаются даже у пожилых, опытных бухгалтеров. Что уж тут говорить о генерале федеральной службы безопасности! В молодости это казалось естественным – на кой ляд человеку работа, на которой ничего не происходит, – но теперь, с возрастом, стало основательно напрягать: да сколько же можно в конце-то концов?! Имейте совесть, господа!

– Узнал что-нибудь? – преодолев минутную слабость, спросил он.

– Так точно, – сказал Федосеев. – Удостоверение на имя подполковника Молчанова настоящее. Ну, или представляет собой клон настоящего, что, по-моему, никак не влияет на суть дела. Федор Петрович Молчанов – это не Иван Иванович Иванов, вероятность случайного совпадения невелика. Плюс звание, плюс дата выдачи и номер удостоверения… Нет, эту ксиву точно приобрели не в подземном переходе.

– А где? – ворчливо поинтересовался генерал. Годков, эдак, пятнадцать назад, оказавшись на месте Федосеева, он почти наверняка ответил бы на этот вопрос попросту: «В Караганде!» – или еще похлеще, ввиду чего, в очередной раз призвав себя к порядку и дисциплине, уже совсем другим, извиняющимся тоном добавил: – Ты прости, Игорь Степанович, я сегодня здорово не выспался, да и дел невпроворот. Поэтому, поелику сие возможно, постарайся максимально сократить преамбулу.

– Есть, – спокойно, с готовностью откликнулся Федосеев. Бессонная ночь, и наверняка не одна, отразилась на его внешности, но явно никак не повлияла на самообладание и работоспособность. Да, ничего не скажешь, двенадцать лет – разница существенная, как ты ее ни верти. – Удостоверение наше, выдано в установленном порядке в январе прошлого года. Но в списках личного состава подполковник Молчанов не значится. Полагаю, это оперативный псевдоним, под которым скрывается свободный полевой агент с широкими – по всему видно, что очень широкими, – полномочиями.

– Не тяни кота за хвост, – буркнул Тульчин. – Не надо разжевывать, все и так понятно. И в числе прочего понятно, что этот твой полевой агент с полномочиями вряд ли сам приходил в отдел кадров за своими корочками. И наверняка не он подписывал приказ об их выдаче.

– Так точно, – утвердительно наклонив седую голову, сказал Федосеев. – Но тут, товарищ генерал, такая странная и довольно неприятная история… Даже не знаю, как сказать. Короче, удостоверение выдано по требованию генерала Потапчука…

– Кого?!

– Так точно, – повторил подполковник, – Федора Филипповича. Странно, правда? Такой, понимаете ли, честный служака, прямо столп принципиальности, эталон чекиста… И вдруг – на тебе!

– Не понимаю, – подумав, растерянно произнес генерал Тульчин. – Да нет, чепуха! Это какая-то ошибка, такого просто не может быть! Не может быть, потому что не может быть никогда.

– Требование подписано им, и в ведомости тоже стоит его подпись. Я все понимаю, но факты – упрямая вещь.

– А вот я ни черта не понимаю, – признался Андрей Константинович. – Что же это он, с ума, что ли, сошел?

– Не исключено, – быстро откликнулся подполковник. – Виноват, товарищ генерал, но я долго об этом думал… Судя по наметившейся в последние годы тенденции, Потапчук вполне мог, грубо говоря, потерять берега, вообразить себя этаким вершителем судеб, одиноким борцом за справедливость – вне закона и над законом, так сказать.

– Сам берега не теряй, – посоветовал Тульчин. – Ты кто такой, чтобы генералам сеансы психоанализа устраивать?

– Виноват, – деревянным голосом повторил Федосеев. – Возможно, я неправ. Но альтернативный вариант выглядит совсем уже погано. Хотя, должен заметить, он представляется куда более логичным, а следовательно, и вероятным. Деньги в нашей стране еще никто не отменял.

За окном послышался продолжительный душераздирающий скрежет, а следом – частое, быстро удаляющееся хлопанье крыльев.

– Голубь поскользнулся, – перехватив брошенный Тульчиным в ту сторону взгляд, объяснил подполковник. – Не смог удержаться и улетел.

– Да, – явно думая о чем-то своем, рассеянно отозвался Тульчин, – поскользнулся голубок. Поверить не могу! Помнишь, может быть, еще при Советах шла по телевизору такая программа: «Очевидное – невероятное»? Вот это оно самое и есть: с одной стороны, очевидное, с другой – невероятное. Как же так-то, а?

Вопрос был риторический, ответа не требовал, и подполковник Федосеев предпочел промолчать. Помедлив еще немного, он осторожно произнес:

– Возможно, это какая-то провокация.

– Какая? – безнадежным тоном переспросил генерал. – Чья?

– Пока не могу даже предположить. Но Струп…

– Оставь в покое Струпа, – перебил Андрей Константинович. – Забудь о нем. Бурсаков теперь действительно вне подозрений – отныне и навсегда.

– Виноват, не понял, – сказал Федосеев. – То есть как? Что случилось?

– Убит выстрелом в упор в доме начальника погранзаставы на украинской территории, – внес полную ясность генерал Тульчин. – Вместе с хозяином дома и его женой. Почерк все тот же – три выстрела, три трупа. А также три гильзы и три пули, выпущенные из хорошо знакомого нам ствола. В нашей картотеке этот ствол не значится, но догадаться, кому он принадлежит, по-моему, несложно.

– Черт, – упавшим голосом произнес Федосеев.

Он хотел добавить: «Как же так?» – но вовремя спохватился и промолчал: в этом кабинете право задавать риторические вопросы принадлежало генералу Тульчину.

– Еще что-нибудь скажешь? – не дождавшись продолжения, довольно ядовито поинтересовался генерал. – Или просто откроем сейф, сожжем пару папок с документами и посыплем головы пеплом?

Подполковник развел руками.

– Честное слово, не знаю, что и думать. Я даже как-то растерялся…

– Не имеешь права, – быстро и жестко напомнил генерал.

– Так точно, не имею. Но как-то уж очень быстро все закрутилось. Какая-то неделя, максимум полторы, какой-то действующий в одиночку бешеный подполковник, и от дела, которое уверенно шло к победному концу, остались рожки да ножки. Фигурантов нет – перебиты практически поголовно, внедренного агента нет – застрелен в упор. Если бы не этот прокол с удостоверением, пришлось бы констатировать, что мы сели в лужу – вернее, нас туда усадили.

– Очень удачный, своевременный прокол, ты не находишь? – мрачно спросил генерал.

Федосеев снова развел руками и, поймав себя на том, что слишком много ими размахивает, аккуратно положил ладони рядышком на край стола.

– Рано или поздно прокалываются все, – сказал он. – Каждый прокол противника – наша удача, и наоборот. Кроме того, эту информацию доставил Бурсаков, а он, как вы сами только что сказали, вне подозрений.

– Допустим. И каков вывод?

– Вывод напрашивающийся, – сказал Федосеев. – Помните, как давеча Валера Барабанов говорил о бритве Оккама? Мы можем ошибаться, нас могут намеренно вводить в заблуждение, но пока что все улики – прямые, ясные, не допускающие двойного истолкования, – указывают на одного-единственного человека. Разрешите вопрос?

– Валяй.

– Скажите, Андрей Константинович, а вам не намекали откуда-нибудь сверху, что это припятское дело было бы неплохо как-нибудь тихонечко, аккуратно замять?

– К чему это ты клонишь, подполковник?

– К тому, товарищ генерал, что, если бы намекнули, намеку пришлось бы внять. А если бы вы этот намек проигнорировали, вас безо всякой пальбы просто задавили бы административным ресурсом – перевели на другой участок, понизили в должности, подставили… Ну, или, на самый худой конец, похоронили с воинскими почестями. Но – только вас одного. А в заповеднике все шло бы прежним порядком.

– Да, это верно, – согласился Тульчин. – Ну, допустим, не намекали. Наоборот, подгоняли, причем безо всяких намеков, прямым текстом. И что?

– На мой взгляд, это означает, что человек, организовавший противодействие нашему расследованию, располагается где-то на вашем уровне – ну, или чуточку ниже. Но никак не выше, потому что, сиди он наверху, способ оказать на вас – именно на вас – прямое давление нашелся бы обязательно. Но надавить на вас лично у него руки коротки, вот он и устроил эту бойню в заповеднике.

– Бойня в заповеднике, – раздумчиво, будто пробуя словосочетание на вкус, повторил генерал. – Техасская резня бензопилой… Что ж, возможно, ты и прав. Возможно, я пытаюсь отрицать очевидное только потому, что хорошо знаю Потапчука. Думал, что знаю, – поправился он. – Вот тебе и непредвзятость.

Он выглядел искренне огорченным, и Игорь Степанович поспешил его утешить.

– Возможно, это личная инициатива агента, этого Молчанова, или как его там. Кто-кто, а уж исполнители-то сходят с катушек гораздо чаще генералов. Это у них, можно сказать, профессиональное заболевание, такую работу не каждая психика выдержит.

– Ты еще афганский синдром помяни, – проворчал Андрей Константинович. – Эта версия, подполковник, могла быть принята к рассмотрению дней десять назад, в самом начале. А теперь, после «Летучей мыши» и всего остального, грош ей цена. Откуда у сбесившегося ликвидатора такая полная, исчерпывающая информация по нашему расследованию?

– А откуда она у Потапчука?

Генерал тяжело вздохнул, с немым укором посмотрел на гипсовый бюстик Железного Феликса и сказал:

– Вот это нам и предстоит выяснить. За Потапчуком необходимо установить наблюдение. Вряд ли он лично вступит в контакт с кем-то из наших, при его уме и опыте работы такое просто невозможно, но чем черт ни шутит… Надо прошерстить весь приграничный район как с российской, так и с украинской стороны, перетряхнуть все пункты пропуска, выяснить все подробности убийства Бурсакова, какие только возможно. Но это вопросы не к тебе. Ты, Игорь Степанович, снова займешься кадрами. Постарайся выяснить, не пересекался ли кто-нибудь из наших людей с людьми Потапчука, нет ли между ними каких-нибудь связей – дружеских, родственных и так далее. Кто-то же стучит! И стучит, мать его, регулярно. Мне нужна информация, и как можно больше. На то, чтобы взять в разработку генерала ФСБ, необходима санкция руководства, а если я приду на доклад с пустыми руками, санкции нам не видать, как своих ушей.

– Отчего же, – взял на себя смелость пошутить подполковник, – санкция будет, и не одна. В основном репрессивного характера.

В кабинете неожиданно потемнело, как будто вездесущее, всевидящее и всеслышащее руководство уже приняло решение по обсуждаемому вопросу и начало применять только что упомянутые Федосеевым репрессивные санкции. Ворвавшийся в окно порыв ветра взметнул лежащие на столе бумаги и щедро припорошил их пеплом из генеральской пепельницы. Посмотрев в окно, они увидели тучу, которая, закрыв солнце, стремительно затягивала небо над Лубянкой. По карнизу неуверенно застучали первые капли; дождь, в самом начале реденький, безобидный, быстро усиливался, обещая в считанные минуты превратиться в настоящий ливень.

– Слава богу, дождались, – язвительно проворчал генерал. – А то я уж думал, что так и помру при ясной погоде. За работу, подполковник! Да, и закрой, пожалуйста, окно – дует. И брызги, будь они неладны…

* * *

Дождь лил, как из ведра, с тупым упорством, как будто там, наверху, кто-то затеял устроить второй Всемирный Потоп. Порывистый ветер раскачивал верхушки мокрых сосен, струи дождя хлестали лес миллионами сырых плетей, по низкому небу неслись, активно опорожняясь на ходу, гонимые ветром тучи.

Черный «БМВ» с московскими номерами и тонированными стеклами медленно, но уверенно пробирался в глубь лесной чащи по малоезжей, основательно заросшей дороге. Дождь барабанил по крыше, на капоте плясали, разбрасывая брызги, водяные фонтанчики, от горячего железа валил сырой пар. «Дворники» размеренно ходили взад-вперед, смахивая сбегающие по ветровому стеклу струи. Ливень хлестал борта, смывая пыль и грязь, к боковым стеклам прилипли сбитые ветром листья и мокрые прошлогодние хвоинки. Под ветровым стеклом раскачивался подвешенный к зеркалу заднего вида веселый чертенок в больших, не по размеру, солнцезащитных очках. Вид у него был довольный: сатанинское отродье явно радовала как скверная погода, так и клубящийся вокруг него, льнущий к влажному ветровому стеклу табачный дым.

Дорогой пользовались редко – можно сказать, почти не пользовались, – и именно это гарантировало шикарное, но не предназначенное для езды по пересеченной местности детище баварских инженеров от серьезных неприятностей. Колдобины, способные убить любую подвеску, и лужи, в которых, если сильно повезет, можно утопить автомобиль по самую крышу, образуются там, где ездят часто и помногу, разбивая колеи колесами груженых тракторов и лесовозов. Эту дорогу, пролегающую через самое сердце радиационного заповедника, сия печальная участь миновала. По всему, ей давным-давно полагалось бы зарасти, бесследно растворившись в гуще подлеска, но она продолжала существовать, доказывая тем самым правильность избранного водителем «БМВ» направления.

Впрочем, в правильности маршрута водитель и без того не сомневался. Ориентироваться на местности он умел превосходно, а тот, кто снабжал его информацией, за все это время ни разу не солгал и не ошибся.

В пальцах лежащей на баранке левой руки дымилась бог весть которая по счету за сегодняшний день сигарета, «Стечкин» – на сей раз, ввиду удаленности от населенных мест, без глушителя, – лежал наготове на соседнем сиденье. Ненужные по случаю ненастья очки-«хамелеоны», стекла которых из-за отсутствия солнечного света сейчас стали абсолютно прозрачными, висели на расстоянии вытянутой руки, зацепленные дужкой за правый солнцезащитный козырек. Из динамиков лилась негромкая музыка. Радио в этой глуши работало через пень-колоду, и водитель поставил диск. Звучал Мендельсон. Водителю нравилась классическая музыка, как нравились вообще все сложные, созданные не на скорую руку, любовно доведенные до совершенства вещи: мощные скоростные автомобили, надежное оружие, спиртное элитных сортов, красивые женщины и еще многое другое – например, тщательно спланированные, хорошо подготовленные и безупречно проведенные спецоперации наподобие той, в которой он участвовал в данный момент.

Машина шла с выключенными фарами. На дворе стоял день, хотя и пасмурный, больше похожий на вечер, а освещать приборную доску, чтобы считывать показания датчиков, было незачем: двигатель работал идеально, перегреваться ему было не с чего, а мысль о том, что на этом, с позволения сказать, автобане можно ненароком превысить скорость, могла вызвать здоровый смех даже у лежалого покойника.

Бампер с шорохом подминал под себя высокую лесную траву и выползшие на дорогу молодые побеги кустарника, которые громко скребли по днищу, мимоходом очищая его от грязи. Белесый пар из выхлопной трубы стлался по земле, путаясь в мокрых стеблях, и таял без следа в сыром, пахнущем грибной прелью воздухе. В небе не наблюдалось ни малейшего просвета; по всему чувствовалось, что дождь зарядил надолго.

По истечении расчетного отрезка времени черный «БМВ» выехал на уже успевшую густо зарасти молодыми березками и ольховником прогалину. В гуще подлеска мелькнула сгнившая, завалившаяся ограда из горизонтально уложенных сосновых жердей. Потом за редким частоколом тонких стволов показался и сам хутор – вросшая в землю бревенчатая избенка без окон и дверей, с провалившейся крышей, трухлявый полуразвалившийся сарай и маленькая приземистая банька под тесовой крышей с единственным крошечным, зато целым, окошком и довольно крепкой на вид дверью. Разглядев эти мелкие, но существенные детали, водитель одобрительно кивнул: все правильно, молодец, майор! Одному много не надо, особенно когда забегаешь сюда лишь изредка, чтобы отсидеться. А содержать в исправности и протапливать маленькую баньку намного легче, чем избу, пусть себе тоже небольшую…

Бросив машину около остатков ограды, он вышел под дождь, на ходу натягивая прихваченный с заднего сиденья пластиковый дождевик. После нескольких шагов по высокой траве его армейские ботинки заблестели, как лакированные, а штанины камуфляжных брюк намокли до колен. Он шел, держа наготове взведенный, готовый к бою пистолет. Встречи с людьми можно было не опасаться, но вот зверья тут, в заповеднике, за годы, прошедшие со дня Чернобыльской аварии, расплодилось столько, что оно стало представлять действительно серьезную проблему для всякого, кто отважился на свой страх и риск в одиночку разгуливать по лесу. Конечно, чтобы остановить дикого кабана при помощи пистолета, надо быть очень хорошим стрелком. Подполковник Молчанов – он всегда даже мысленно называл себя псевдонимом, под которым выступал во время очередной операции, – был именно таким стрелком, способным в случае необходимости пулей кастрировать пролетающую мимо муху.

Баня оказалась заперта на замок – не ржавый висячий, как можно было ожидать, а врезной, новенький и, судя по конфигурации скважины, достаточно надежный. Прочная дверь, надежный замок и окно, протиснуться в которое смогла бы разве что кошка, да и то не всякая, неплохо гарантировали баню от нежелательного проникновения случайных мародеров. Да и какие тут, в зоне, нынче мародеры? Все, что можно было вывезти и продать, давно вывезено и продано. К тому же сюда, в лесную глушь, мародеры не сунутся: что им тут делать – грибы собирать?

Сунув пистолет стволом под мышку, подполковник Молчанов порылся в глубоких карманах камуфляжных брюк и извлек из правого звякнувшую связку ключей. Выбрав тот, что с виду казался подходящим, вставил в замочную скважину и повернул. Ключ ворочался в замке мягко, практически без усилий; дверь оказалась заперта на целых четыре оборота, что лишний раз свидетельствовало: да, замочек непростой.

Открыв дверь, подполковник усмехнулся. Косяк был надежно укреплен металлическими уголками, а само дверное полотно изнутри оказалось подшито стальным листом двухмиллиметровой толщины. За такой дверью можно без проблем пересидеть небольшой штурм; за такими дверями, как правило, люди прячут что-нибудь ценное – как минимум, что-то, что дорого им самим.

Посмотрим, сказал себе подполковник Молчанов и, пригнувшись в низком дверном проеме, вступил в тайное лесное логово покойного майора Бурсакова, здесь, в приграничье, более известного под неблагозвучной кличкой «Струп».

Единственное окошко размером с носовой платок почти не давало света, и в бане было темно и сыро, как в погребе. Тут стоял запах древесной трухи, печной гари и березовых веников. Последний напомнил подполковнику другую баню – шикарную, просторную и светлую баню в доме начальника погранзаставы Стеценко, – и он брезгливо скривился: живет же на свете такая мразь! Подполковник искренне ненавидел людей, позорящих военную форму, и презирал слизняков в форме, неспособных защитить не то что страну, а хотя бы себя и своих близких. Ведь был же у него в руке пистолет, а толку? Даже прицелиться не успел, бурдюк с кишками…

Посветив карманным фонариком, он отыскал на полке в предбаннике керосиновую лампу, рядом с которой обнаружился обтерханный коробок спичек. В темноте, осветив серые от старости бревенчатые стены, расцвел неяркий оранжевый огонек. Держа лампу над головой, чтобы свет не слепил глаза, подполковник Молчанов приступил к осмотру помещения.

Банька была устроена скромно, на деревенский манер. Холодный предбанник ныне совмещал функции прихожей и кладовой, а в моечном отделении, оно же парилка, покойный майор обустроил себе жилье. Кроватью ему служил полок, а готовить себе пищу этот ловкач, похоже, приспособился прямо на каменке. Печка была коряво, но тщательно и притом совсем недавно оштукатурена. Судя по всему, она пребывала в полной исправности, так что в случае нужды в этом люксовом номере можно было еще и помыться, и даже, наверное, попариться.

Прихотливостью в быту покойничек явно не отличался – либо даже наедине с собой старался оставаться в образе, либо еще в Москве привык жить, как свинья. Постелью ему служила какая-то грязная рванина, а немногочисленная посуда густо заросла сажей и была сальной даже с виду. Трогать ее, чтобы проверить это впечатление, подполковник не стал – да боже сохрани, еще чего не хватало!

Вместо этого он снова осмотрелся, уделив особое внимание полу, стенам и потолку. У любого, даже самого осведомленного и компетентного информатора имеется предел возможностей, который он не в силах переступить, и у каждого человека, особенно если он – агент, работающий под прикрытием, есть свои секреты, большие и маленькие, о которых он не докладывает даже своему руководству. Что касаемо данной конкретной берлоги, то доподлинно подполковнику Молчанову было известно только ее местоположение. Остальное представляло собой его домыслы – весьма, впрочем, правдоподобные.

Стены были бревенчатые, бревна – цельные, без надрезов, вставок и прочих видимых глазом повреждений и усовершенствований. Подполковник поковырялся пальцем в расположенной на уровне глаз дырке от сучка, ничего в ней не нашел – ни потайной кнопки, ни свернутой в трубочку записки – и, потеряв интерес к стенам, сосредоточил свое внимание на полу.

В углу под лавкой он обнаружил то, что искал – поперечную щель, аккуратный узкий надрез, протянувшийся через две широких, толстых дубовых доски. Если бы подполковник не просунул лампу под лавку, щель осталась бы незамеченной, надежно замаскированная густой тенью. Стукач или не стукач, а к делу покойный майор подходил основательно и с выдумкой – убогой, спора нет, но все-таки выдумкой.

Снова одобрительно кивнув, подполковник Молчанов повесил лампу на загнутый крючком ржавый гвоздь, несомненно, вбитый в потолочную балку именно с этой целью, отставил лавку к противоположной стене и вогнал в щель вороненое, с зазубренной спинкой лезвие спецназовского ножа. Действуя им, как рычагом, он по одной приподнял и отложил в сторону ничем, кроме собственного веса, не прикрепленные к лагам доски.

В открывшемся прямоугольном отверстии тускло блеснула слегка тронутая ржавчиной, похожая на рукоятку штопора железная ручка. Подполковник опять кивнул: да, все верно. Связка ключей, снятая с тела Бурсакова (с трупа Струпа, подумал он с усмешкой), навела его на абсолютно правильные мысли. Ключ от входной двери был современный – латунный, с двумя затейливо и сложно обработанными бородками. Зато два других – тоже двухлопастные, массивные, из почерневшего от времени олова – вызывали из глубин памяти образ архаичного несгораемого шкафа, какие до сих пор можно встретить в присутственных местах – бухгалтериях, служебных кабинетах милицейских оперуполномоченных и тому подобных, отмеченных неизбывной бюджетной нищетой казенных дырах.

Именно такой шкаф – невысокий, напольный, а его уменьшенная до размеров небольшого стального куба модификация – лежал дверцей кверху под полом бани на затерявшемся в чаще радиоактивного леса вымершем хуторе. Он был выкрашен бледно-серой, местами облупившейся до голого железа масляной краской и имел длинный инвентарный номер, который какой-то болван догадался от руки намалевать не на задней или боковой, как водится, а прямо на передней стенке. Судя по этому номеру, Струп нарыл данную консервную банку где-то здесь, в зоне, так что она почти наверняка фонила – вопрос лишь в том, насколько сильно.

Снова вооружившись связкой ключей, подполковник отпер оба замка, повернул ручку и поднял тяжелую крышку.

– Ну-с, посмотрим, что ты тут накопал, – вполголоса обратился он к покойному хозяину тайника.

Накопано было немало. В сейфе как попало, вперемешку лежали фотографии и документы, которые Бурсаков зачем-то – не иначе, как для верности, – потрудился распечатать, кассеты от старого пленочного диктофона, клочки бумаги с какими-то нарисованными от руки схемами… Перелопачивать эту кучу, вникая в каждую бумажку, у подполковника не было ни времени, ни желания. Вряд ли среди этого барахла могло находиться что-то по-настоящему ценное – откуда? Струп функционировал на уровне, до которого действительно важная информация просто не могла просочиться. Он был охотником на мелкую дичь, коллекционером и трудолюбивым биографом местных уродов, и не более того. Но где-то тут, на записанных исподтишка кассетах и отщелканных из засады фотографиях, могла обнаружиться тоненькая ниточка, слабый намек, способный навести умных людей на правильные мысли.

Кроме того, майор хорошо, добросовестно потрудился и заслуживал того, чтобы подполковник Молчанов отнесся с уважением – если не к нему самому, то хотя бы к проделанной им работе.

Десятилитровый алюминиевый бидон с керосином обнаружился в предбаннике и оказался почти полным. Подполковник старательно оросил пахучей жидкостью стены и пол, уделив особое внимание открытой дверце сейфа. Отбросив опустевший бидон, он вышел из бани и, стоя на пороге, бросил в воняющую керосином темноту предбанника горящую лампу. Стекло разбилось с негромким треском, огонь мигнул и погас, но тут же вспыхнул снова, окреп и начал стремительно разбегаться во все стороны радостно танцующими, коптящими рыжими ручейками. Дверной проем озарился пляшущим оранжевым светом, изо всех щелей повалил серый дым. Звякнуло лопнувшее стекло, и из узкого оконного проема выбился, лизнув край крыши, длинный язык пламени.

Дождь продолжал хлестать, барабаня по капюшону дождевика, но это не имело значения: настоящий пожар ему было не потушить. А если бы это чудо все-таки случилось, спасти обильно политое керосином содержимое сейфа оно все равно не могло.

Повернувшись к обреченной бане спиной, подполковник Молчанов направился к машине. В салоне «БМВ» продолжала играть музыка. Мендельсона сменил Бах, и, под мрачноватые органные аккорды устраиваясь на водительском месте, подполковник подумал, что сочинение старины Иоганна служит отличным звуковым сопровождением к набирающему силу пожару.

Глава 9

Андрей Константинович Тульчин сидел на садовой скамейке и, покуривая, наблюдал за компанией ворон, устроивших на газоне склоку из-за хлебной корки. Одна из птиц – та самая, которая отыскала и извлекла вожделенный огрызок хот-дога из мусорной урны, – прикрывая его хвостом и растопыренными крыльями, припав к земле и угрожающе вытягивая шею, с хриплым, откровенно ругательным карканьем держала круговую оборону, на корню пресекая предпринимаемые со всех сторон попытки умыкнуть добычу. Она вертелась по кругу, как юла, отражая стремительные наскоки товарок, и при этом ставший яблоком раздора кусочек белой булки каким-то непостижимым образом все время оставался под прикрытием ее растопыренного хвоста.

Газон недавно стригли, и генерал со своего места хорошо видел выросшую на нем – несомненно, из-за сырости, вызванной частыми и обильными дождями, – семейку грибов с тонкими ножками и желтоватыми шляпками – то ли какой-то разновидности опят, то ли обыкновенных поганок. За литой чугунной решеткой сквера шумело, воняя выхлопными газами, Садовое кольцо, по соседству с которым грибы смотрелись довольно-таки странно – счастливый сон наркомана, да и только.

Одна из атакующих ворон, получив хороший удар клювом и осознав, по всей видимости, что ей тут ничего не светит, отпрыгнула в сторону, взмахнула крыльями и с разочарованным карканьем улетела на поиски более легкой поживы. Гоп-компания распадалась на глазах. Две оставшиеся на поле боя грабительницы явно смекнули, что там, где не преуспели трое, двое не справятся и подавно, и прекратили боевые действия. Они еще немного походили вокруг единоличницы, не пожелавшей внести долю в вороний общак, но уже без прежнего энтузиазма. Видя, что агрессор выкинул белый флаг, единоличница презрительно каркнула и в два счета переместилась на верхушку дерева, унося в клюве с боем отвоеванное у подруг-налетчиц сокровище.

Смотреть стало не на что. Генерал полез, было, за новой сигаретой, но сдержал неразумный порыв: здоровье, особенно в его возрасте и при его нагрузках на сердце, следовало хоть немного поберечь.

Федосеев явился минута в минуту, ровно в четырнадцать ноль-ноль – не здороваясь, поскольку с утра они уже виделись, уселся рядом на скамейку, положил ногу на ногу и, поддернув рукав пиджака, посмотрел на часы, как будто затем, чтобы лишний раз подчеркнуть свою пунктуальность.

– Ну, и что это за тайны мадридского двора? – не слишком ласково осведомился Андрей Константинович. – С каких это пор ты мне свиданки назначаешь?

– Забиваю стрелки, – с корректной улыбкой поправил подполковник. – Жизнь заставляет, товарищ генерал. Если так пойдет и дальше, я скоро в ковре, который у вас в приемной лежит, дыру протру. Вернее, протопчу тропинку. Человек я в отделе, как вы сами изволили заметить, новый, ребята толком ко мне еще не пригляделись, а тут такая оказия: новичок-то бесперечь к начальству в кабинет шныряет и что-то такое на ушко нашептывает. Нехорошо выглядит. Некрасиво. Я бы даже сказал, настораживает. Всех, в том числе и того, кого мне поручено вычислить.

– Все-таки не доверяешь ты коллегам, – заметил генерал.

– Как и они мне. Так всегда и бывает: заведется в коллективе какая-то гнида, и прощай, взаимное доверие. Гнида одна, а под подозрением все.

– Ты меня со службы выдернул, чтобы пофилософствовать на тему несовершенства человеческой природы?

– А также социального устройства, – добавил Федосеев и, вздохнув, отрицательно покачал головой. – Никак нет, товарищ генерал. Просто есть кое-какие новости. Вот, взгляните.

Вынув из внутреннего кармана пиджака, он протянул генералу фотографию какого-то очкастого гражданина довольно бесцветной наружности. Лет гражданину было, на глаз, где-то от тридцати до тридцати пяти. На первый взгляд он производил впечатление стопроцентного ботаника, но, если приглядеться, в чертах бледного худого лица начинало проступать что-то скрытое и не особенно приятное – то ли хищная хитреца, то ли подлинка, то ли тайная страсть к спиртному, уже запустившая процесс деградации личности. Впрочем, судить об этом по фотографии было сложно: человек, знающий, что его фотографируют, никогда не увидит на снимке своего истинного лица, как и зеркало никогда не покажет ему того, что каждый день видят окружающие.

– Ну, и что это за фрукт? – возвращая снимок, спросил Андрей Константинович.

– Некто Полосухин Николай Аркадьевич, – сообщил подполковник. – В прошлом офицер милиции, уволен из органов за неполное служебное соответствие…

– А именно?

– Игроман, – коротко уточнил Федосеев, и генерал так же коротко, с пониманием откликнулся:

– Ага.

– Сейчас подвизается в качестве частного детектива, – продолжал Игорь Степанович. – В основном, выслеживает подозреваемых в неверности супругов. Три года назад, сразу после увольнения из органов, был завербован в качестве информатора одним из оперативников Потапчука.

– Ага! – уже с другой, заинтересованной интонацией повторил Тульчин.

– Продолжает активно работать на органы – не потому, что Потапчук и его орлы так уж сильно в нем нуждаются, а потому, что сам постоянно испытывает острую нужду в наличных. Сами понимаете, игрок…

– Понимаю. А к нам он каким боком?

– Одноклассник Барабанова. С шестого по десятый класс – сосед по парте. Можно сказать, закадычный приятель.

– Это все? – спросил генерал.

– А разве этого мало?

– Для обвинения, даже для обоснованных подозрений – увы, да. Одноклассник! Да когда это было!

– Последний раз – вчера, – сообщил подполковник и в доказательство своих слов предъявил еще одну фотографию, на которой майор Барабанов с улыбкой пожимал руку своему однокласснику, частному детективу, игроману и платному стукачу Николаю Полосухину. Дело, судя по попавшим в кадр деталям интерьера, происходило в каком-то кафе.

– А ты, я вижу, доволен, – нейтральным тоном заметил Андрей Константинович. – Признайся, ты ведь его не любишь!

– А он не девка, чтоб я его любил, – с удивившей генерала прямотой рубанул правду-матку Игорь Степанович. – И вы правы: да, я доволен. Потому что, окажись это кто-то другой – например, Уваров, – мне было бы действительно неприятно.

– Да, Уваров – мужчина основательный, – согласился генерал. – Внушает доверие.

– Вот именно. Не то что этот мажор с маникюром.

– Не ногти красят человека…

– А человек ногти. Так точно. Ногти, золотой «ролекс», костюмчики от Версаче и Хьюго Босс, спортивная машина – свеженькая, прошлого года выпуска… Если не мажор, то альфонс, если не альфонс, то вор, бандит и взяточник, оборотень в погонах – выбирайте, что вам больше по душе! Именно такие первыми и сгнивают.

– Кончил? – после непродолжительной паузы спросил генерал. – А ты не боишься, что я передам ему твои слова?

– Не боюсь, – заверил Федосеев. – Могу повторить прямо ему в глаза, да еще и добавлю кое-что – с превеликим, знаете ли, удовольствием! Я бы давно это сделал, но не стал. Потому что нам работать бок о бок, а такие выяснения отношений редко идут на пользу делу.

– Бывает, что идут, – возразил генерал, вертя в руках фотографию. – Ты ведь его совсем не знаешь – как, кстати, и он тебя. А так: ты ему слово – он тебе два, подрались, помирились, выпили, поговорили за жизнь – глядишь, и раззнакомились, а то и подружились…

– Не горю желанием, – непримиримо отрезал Федосеев. – Плохо я его знаю… А вы – вы хорошо его знаете?

– Судя по только что услышанному, не очень, – вздохнул Андрей Константинович. – Да, дела… Завидую я тебе, подполковник!

– С чего это вдруг? Чему тут завидовать?

– Да как же! Потапчук для тебя – просто проворовавшийся старый хрыч, пустое место в генеральских погонах, начальник другого отдела, к которому ты не имеешь никакого отношения. Барабанова ты недолюбливаешь – туда, стало быть, ему и дорога. А для меня один – коллега и старый приятель, образец настоящего чекиста, а другой – грамотный, подающий надежды, энергичный оперативник…

– Между прочим, – вставил Федосеев, – именно он – самый молодой, энергичный, мобильный и склонный к рискованным авантюрам сотрудник отдела – чаще всех остальных вступал в контакт с Бурсаковым и знал о нем и его работе под прикрытием едва ли не больше всех нас, вместе взятых. А значит, и рассказать мог больше, чем отчасти и объясняется то, как легко, играючи Молчанов ликвидировал Струпа. Подстерег – да не на лесной тропинке, а в доме начальника заставы, – подошел вплотную и застрелил в упор.

– Да, – разочарованно согласился Тульчин, – все сходится. А жаль. Лучше б не сходилось. Потапчук – и контрабанда! Барабанов – и вдруг предатель! До сих пор не могу поверить.

– Так, может?..

– Нет, – не дав подполковнику высказать до конца преступное в своей заманчивости предложение, резко перебил Андрей Константинович, – не может. Потому что факты – упрямая вещь, а вор, как сказал незабвенный Глеб Жеглов, должен сидеть в тюрьме. Не говоря уже об убийце, который, не забывай, поднял руку на нашего товарища. Я иду с рапортом к руководству, а ты продолжай наблюдать за Барабановым. Только осторожно, паренек не лыком шит. И не воображай, что после всего этого ты станешь моим доверенным лицом, – добавил он неожиданно.

– И в мыслях не имел, – спокойно, с достоинством ответил подполковник Федосеев. – Полагаю, после окончания этого расследования мне придется подать рапорт о переводе в другой отдел. Что бы вы ни думали, подглядывание за коллегами не доставляет мне ни малейшего удовольствия, а роль вашего наперсника нисколько не прельщает. Я всего лишь выполняю порученную мне работу.

– Да, – слегка оттаяв, снова вздохнул генерал Тульчин, – дерьмовая у нас с тобой работенка, подполковник.

– Так точно, – прежним ледяным, вежливым до скрипа тоном подтвердил Федосеев. – И глупо надеяться, что останешься чистеньким, день-деньской ковыряясь в навозе. Разрешите идти?

– Разрешаю, – буркнул Андрей Константинович и, не удержавшись, все-таки потянул из пачки очередную сигарету.

Федосеев ушел. Он шел по аллее, твердо ступая, с прямой спиной и расправленными плечами, и, глядя ему вслед сквозь клубы табачного дыма, генерал Тульчин озабоченно хмурился.

* * *

Служебная машина подвезла его к самому подъезду. Двое оперативников в штатском, оставив за рулем водителя, проводили его до двери квартиры. Один отпер дверь и вошел, чтобы осмотреться, а другой остался на площадке с генералом, старательно избегая смотреть ему в глаза.

В квартире, как и следовало ожидать, все оказалось чисто. Оказаться как-то иначе просто не могло, разве что какой-нибудь вконец потерявший берега разгильдяй устроил бы тут попойку с бабами и, хватив за столом лишнего, не успел своевременно замести следы и смотать удочки.

Словом, квартира была оперативная.

Пока один из сопровождающих выгружал в холодильник купленные по дороге продукты, другой, все так же старательно пряча глаза, поинтересовался, не нужно ли купить для товарища генерала еще что-нибудь. Товарища генерала так и подмывало потребовать ящик водки, но он сдержался: водка отлично утоляет скорбь, но туманит рассудок, а ему было просто необходимо хорошенько поразмыслить.

Оперативники попрощались и ушли, тихо закрыв за собой дверь. Ушли они, надо полагать, недалеко. Подойдя к окну в обставленной безликой, собранной с бору по сосенке мебелью гостиной, он посмотрел на улицу сквозь полупрозрачную тюлевую занавеску. Занавеска издавала отвратительный запах въевшегося в волокна ткани, застарелого табачного дыма. Доставившая генерала сюда машина уже уехала, но на ее месте прямо напротив подъезда уже стояла другая – естественно, не пустая. Он лишь горестно пожал плечами: а стоило ли проверять?

Не зная, куда себя девать и чем занять, он прошел на кухню и проинспектировал холодильник, а затем и шкафчики. Ни кофе, ни сигарет не было – опять же, как и следовало ожидать, поскольку запрет на кофе и никотин был черным по белому вписан в его медицинскую карту, а те, кто его сюда засадил, отличались обстоятельным, вдумчивым подходом к любому делу, за которое брались.

Генерал ФСБ Потапчук находился под домашним арестом. В целях экономии времени и нервных клеток ему любезно предложили какое-то время, сутки или двое, перекантоваться здесь, на оперативной квартире. Сам понимаешь: обыск на предмет изъятия оружия и сильнодействующих медицинских препаратов, то да се… Оно тебе надо? Под «тем да сем», несомненно, подразумевалась установка во всех помещениях генеральской квартиры скрытых видеокамер и микрофонов, которые здесь, в прокуренной насквозь конспиративной берлоге, давным-давно были растыканы по всем углам. Действительно, экономия времени существенная…

Говорили с ним, в общем и целом, вполне любезно – не забыли старые заслуги, и, пока вина его не была доказана, держались в рамках приличий: рук не выламывали, по морде не хлестали, и на том спасибо. Но заслуги заслугами, а факты, как сказал любезный друг Андрюша Тульчин, который и заварил эту кашу, – упрямая вещь.

Понять друга Андрюшу было несложно, а его подавленный, убитый вид вызывал желание еще ему и посочувствовать: вот бедняга, у него еще и совесть сохранилась! Да нет, в самом деле, на месте Тульчина Федор Филиппович и сам поступил бы точно так же: проверил все, что мог, а когда понял, что уперся в глухую стену и хода дальше нет, пошел с докладом наверх. Допрашивать генерала может кто угодно, хоть прапорщик, но дать команду «Фас!» имеют право только старшие по званию и должности.

Команда была дана. Федора Филипповича это не удивило: собранные Тульчиным свидетельства его так называемой преступной деятельности были весьма впечатляющими. Самое смешное, что они выглядели убедительно даже для самого генерала Потапчука. Убедительно настолько, что в какой-то момент он даже засомневался: а может, я лунатик? Может, это я во сне накуролесил? Или обзавелся на старости лет шизофренией, и теперь одна половина моей раздвоившейся личности ведать не ведает, что творит вторая?

Недурно замаскированный под вежливую, чуть ли не дружескую беседу допрос обогатил информацией не столько тех, кто его вел, сколько самого Федора Филипповича: им-то было что сказать, в чем его обвинить, а он мог только снова и снова повторять одно и то же: ничего не знаю. Чтобы не выглядеть попугаем, и чтобы никто не подумал, что он просто издевается, ему пришлось потрудиться, подбирая аналогичные по смыслу словосочетания: не имею представления, теряюсь в догадках, мне не докладывали… ну, и так далее, до бесконечности, потому что разговор получился довольно продолжительный.

В ходе этого разговора генерал Потапчук узнал о себе следующее. Ему любезно сообщили, что несколько лет назад он возглавил организованную преступную группировку, наладившую двухсторонние поставки контрабанды через территорию Припятского радиационного заповедника. Возглавил пока только предположительно, это, разумеется, еще надо доказать, в том числе и в суде, но, как уже было сказано, факты – упрямая вещь.

По налаженному при прямом содействии генерала ФСБ Потапчука и других должностных лиц, ряд которых уже установлен, транзитному коридору из России в Европу через территории сопредельных, некогда братских республик поставлялось стрелковое оружие и боеприпасы к нему, а из Европы в Россию практически непрерывным потоком шли синтетические наркотики – например, широко известный метадон или, скажем, экстази. Изготовленные знаменитыми на весь мир русскими оружейниками, гарантированно качественные, безотказные стволы в старушке Европе расхватывали, как горячие пирожки на Казанском вокзале в морозный день; с реализацией голландских таблеточек и порошочков в ночных клубах российской столицы проблем тоже, как правило, не возникало.

Собственно, – сказали Федору Филипповичу, – его личной заслуги в организации трафика нет почти никакой. Трафик организовали и наладили два предприимчивых мерзавца – некто Бурый и некто Хвост, он же – столичный предприниматель и известный меценат Яков Портной. Слышали, да? Ну, еще бы, кто ж его не знает! Ах, лично не знакомы? И с Бурым, он же Бурко Иван Захарович, тоже? Ну-ну. Пока так и запишем, но позже обязательно вернемся к этому вопросу…

Так вот, в какой-то момент случайно наткнувшись на грамотно организованное, отменно налаженное, исправно функционирующее и приносящее баснословные доходы предприятие, гражданин Потапчук Ф. Ф. поддался искушению и нарушил служебный долг и воинскую присягу: вместо того чтобы вывести негодяев на чистую воду и упрятать за колючую проволоку, подмял их бизнес под себя. Понять его можно: возраст, пенсия не за горами, а тут такие деньги…

Довольно долго все складывалось вполне благополучно. Потом коллега гражданина Потапчука, генерал-майор Тульчин, в свою очередь, сумел выяснить, откуда и каким путем в Москву попадает такое количество метадона. Но, в отличие от подозреваемого, не прельстился легкими деньгами, а честно, как и надлежит настоящему чекисту, взялся за разработку этой темы.

В один прекрасный день подозреваемый Потапчук то ли узнал, то ли просто почувствовал, что кто-то наступает ему на пятки. Почувствовать это он мог благодаря своей интуиции и опыту работы – отдать ему должное, они у него весьма и весьма внушительные, – а узнать – от одного из своих платных информаторов, гражданина Полосухина, каковой Полосухин приходится другом детства одному из оперативников возглавляемого генералом Тульчиным отдела, майору Барабанову. Уважаемый Федор Филиппович впервые слышит эти фамилии? Неудивительно, редкий генерал снисходит до личного общения со стукачом-игроманом, специализирующимся на продаже ревнивым мужьям и женам пикантных фотографий, на которых фигурируют их гулящие супруги…

К тому моменту, когда товарищ уже, можно сказать, бывший генерал спохватился, расследование продвинулось довольно далеко. Не видя иного выхода, главарь преступной группировки принялся рубить за собой хвосты, руками своего секретного агента истребляя всех, кто мог навести генерала Тульчина на его след. Скажите, такое словосочетание – подполковник Молчанов Федор Петрович – вам что-нибудь говорит?

В этом месте у Федора Филипповича тревожно екнуло сердце. Если до сих пор глубокоуважаемое руководство несло какой-то болезненный бред, не имеющий к нему ни малейшего отношения, то упоминание о подполковнике Молчанове бредом уже не являлось: это был один из оперативных псевдонимов Глеба.

И уважаемое руководство, будто почувствовав слабину, пошло методично, со знанием дела, его добивать. Все сказанное до сих пор говорилось как бы в сослагательном наклонении: может, все было так, а может, и как-нибудь по-другому. Дальше пошли факты; как сказано в одной книжке (эту книжку Федор Филиппович не читал, ибо не жаловал беллетристику, а цитату из нее услышал из уст все того же Глеба Сиверова), «преамбула кончилась, началась амбула».

Факты же были таковы. Недели полторы назад в Припятском радиационном заповеднике начался массовый отстрел лиц, задействованных в транспортировке через означенную территорию контрабандных грузов. Курьеры и проводники истреблялись поголовно; ликвидатор действовал в одиночку, дерзко и очень профессионально – профессионально настолько, что количество найденных на месте очередной расправы стреляных гильз крайне редко превосходило количество обнаруженных там же трупов. Приметы киллер имел следующие: выше среднего роста, шатен, спортивного телосложения; практически не снимая, носит солнцезащитные очки, стреляет без промаха и, по утверждению экспертов, всегда пользуется одним и тем же стволом, а именно пистолетом системы Стечкина, часто с длинным глушителем заводского производства.

Тут сердце генерала Потапчука екнуло вторично. Как и сам Федор Филиппович, Глеб во многом был консерватором и, выбрав любимое оружие, оставался верен ему всегда и везде, за исключением тех случаев, когда его применение в силу объективных причин представлялось неэффективным – из-за дальней дистанции, например, или ввиду большого численного преимущества противника. Излюбленным оружием Слепого с некоторых пор стал именно «Стечкин» – морально устаревший, но проверенный и безотказный, с которым этот стареющий нигилист и хулиган управлялся, как Паганини со скрипкой.

Остальные приметы тоже совпадали. А уж эти его темные очки!.. Они одни стоили почти всего остального, и именно в этот момент Федор Филиппович почувствовал, что теряет почву под ногами и вот-вот со страшной скоростью полетит куда-то вниз, в пустоту. Падение обещало стать долгим, а приземление – максимально жестким. Недаром ведь покойница мама учила: в самом низу не оставайся, но и наверх шибко не лезь – высоковато будет падать…

Следовать маминому совету было поздно – залез-таки, и достаточно высоко, чтобы, навернувшись со скользкой ступеньки, расшибиться в лепешку, – а рвать на себе остатки волос – бессмысленно. Тем более что волосы стоило поберечь – дальше стало еще интереснее, и чувствовалось, что это еще далеко не конец.

Виртуоз пистолета системы Стечкина, сумевший в одиночку перекрыть канал двухсторонних контрабандных поставок, играючи уничтоживший Хвоста, Бурого и бог весть сколько задействованной в трафике мелкой шушеры, допустил прокол. Прокол был, в принципе, объяснимый, естественный: он выстрелил, человек упал; те, кто падал после его выстрела, в момент приземления, как правило, были уже мертвее мертвого, и он к этому, надо полагать, привык. А вот этот не умер – вернее, умер, но не сразу. И перед смертью успел написать на случившейся под рукой бумажке несколько слов: «Подп-к ФСБ Молчанов Фед. Пет. ГУ Москва».

Говорить о чем бы то ни было с полной уверенностью было сложно, но руководство считало (и Федор Филиппович, за неимением более убедительной версии, склонен был с ним согласиться), что киллер, имея перед собой задачу остановить машину, водитель и пассажиры которой не желали останавливаться нигде и ни под каким предлогом, использовал в качестве отвлекающего и вместе с тем вразумляющего средства свое служебное удостоверение. Откуда, в самом деле, ему было знать, что застреленный в спину наркокурьер окажется таким живучим, а главное – сообразительным?

Предсмертная записка сообразительного наркокурьера попала в нужные, правильные руки, и именно она вывела генерала Тульчина на генерала Потапчука. Потому что именно Потапчук был инициатором выдачи некоему неизвестному лицу удостоверения подполковника ФСБ, выписанного на имя Молчанова Ф. П. Вот требование, вот ведомость, вот расписка в получении – смотрите, подпись ваша?

Подписи были его. Да он и без подписей помнил, как в январе прошлого года, сразу после праздников, с шутливой торжественностью вручил Глебу эту корочку – по форме самую настоящую, а по сути липовую, как трехдолларовая купюра. По возрасту и выслуге лет Глебу полагалось быть полковником, если не генералом, а по заслугам – высоко чтимым в определенных кругах, легендарным, прославленным на всю страну покойником, лежащим под вырубленным из цельного камня монументом весом тонн, эдак, в десять – для верности, чтоб уж точно не встал.

Да, Глеб… Эх, Глеб, Глеб! Неужели опять?..

Тот случай, когда бежавший из мест лишения свободы бывший майор спецслужб тяжело ранил беременную жену Слепого и лишил его сразу двух детей – убитой наповал очередью из ископаемого «шмайссера» восьмилетней приемной дочери Анечки и сына, которого жена носила в утробе, – произошел так давно, что уже успел основательно порасти быльем. Глеб тогда сошел с катушек – а кто бы на его месте не сошел? Но вместо того чтобы уйти в продолжительный запой или просто повеситься на шнуре электрического удлинителя, оглушенный горем агент по кличке Слепой нашел другой, куда более изощренный способ самоубийства – взял и объявил безнадежную войну родной конторе, которую совершенно справедливо считал повинной во всех своих несчастьях.

Другой на его месте погиб бы быстро и грязно, как муха под мухобойкой. Но Глеб продержался достаточно долго, чтобы натворить бед и едва не отправить в мир иной своего куратора и, как когда-то казалось обоим, доброго друга, Федора Филипповича Потапчука.

На каждое действие есть противодействие, а на каждое ядие – противоядие, – так, помнится, говорили в средней школе. Свое «противодействие» нашлось и на Глеба; он был убит, похоронен, а потом взял и воскрес – недаром ведь, в самом-то деле, Федору Филипповичу подумалось о надгробии весом в десять тонн. Это было уже второе по счету его воскресение; восстав из могилы, он вернулся и на протяжении многих лет вел себя вполне прилично и адекватно – адекватно, разумеется, для человека его профессии.

И вот теперь – это.

А главное, все совпадало – не только это чертово удостоверение и приметы, но и обстоятельства, сроки – короче говоря, все. Где-то две или две с половиной недели назад у Глеба образовалось несколько свободных дней, и он уведомил Федора Филипповича, что намерен показать Ирине Западную Украину и Закарпатье, в котором та, оказывается, ни разу не бывала – освежить впечатления, развеять свойственные некоторым закосневшим в столичной рутине архитекторам предрассудки и доказать, что по-настоящему красивые и вместе с тем цивилизованные места встречаются не только за границей.

Казалось бы, что тут такого?

Ключевое слово тут было «Украина». А Западная или Восточная, значения не имело – в наше-то время, когда транспорт – по крайней мере, автомобильный – стал действительно, по-настоящему скоростным. Сиверов ездил на трехлетнем «БМВ», способном по желанию владельца превращаться в управляемый снаряд, в ракету, пронзающую пространство со скоростью, которая наверняка за три секунды вогнала бы в гроб легендарного и высокочтимого мистера Генри Форда.

Так вот: Слепой уехал на Украину, и примерно в это же самое время в российско-белорусско-украинском приграничье начались убийства. Правда, он сказал, что едет с Ириной, но кто это проверял? И где гарантия, что она до сих пор жива?

Около десяти дней назад Глеб позвонил – по его словам, из Львова – и сообщил, что задержится недельки на полторы-две, уж больно тут, на Львовщине, хорошо, несмотря на слоняющиеся повсюду и хором скандирующие свои дурацкие лозунги толпы футбольных фанатов. Позвонил и как в воду канул, а убийства продолжались, и буквально на днях российско-украинскую границу пересек «БМВ» с номерами, которые Федор Филиппович помнил наизусть. Водитель предъявил российский загранпаспорт, выданный на имя Глеба Петровича Сиверова (ей-богу, с ума сошел!), а ближе к вечеру того же дня тот же самый «БМВ» был замечен въезжающим во двор коттеджа, принадлежащего начальнику расположенной близ границы Припятского радиационного заповедника украинской погранзаставы майору Стеценко. Спустя несколько часов майор, его жена и работавший в том районе под прикрытием сотрудник возглавляемого Тульчиным отдела майор Бурсаков были найдены мертвыми: Стеценко и его жена в бассейне, а Бурсаков во дворе, за рулем принадлежавшего хозяину дома «лендровера», на котором явно собирался, но, увы, не успел драпануть.

Федор Филиппович думал, что уже утратил способность удивляться. Но он поспешил с выводами: его снова удивили, и притом крепко.

Оказалось, что Глеб интересует высокое руководство постольку-поскольку – как исполнитель, и не более того. Версия его сумасшествия и полного выхода из-под контроля, оказывается, была рассмотрена, изучена и отвергнута как несостоятельная. Потому что откуда он, свихнувшийся ликвидатор, мог узнать то, что, судя по филигранной точности проводимых акций, знал досконально, до мелочей?

Версия следствия выглядела логично, как в учебнике: майор Барабанов сливал оперативную информацию своему однокашнику Полосухину, Полосухин передавал ее своему куратору из отдела генерала Потапчука, тот – Потапчуку, а Потапчук – Сиверову, он же Молчанов. А тот никому ничего не сливал и не передавал, а просто досылал в ствол «Стечкина» патрон, навинчивал длинный заводской глушитель и аккуратно рубил концы, пока не обрубил все до единого.

Бинго, как говорят американцы – в основном, по воскресеньям в церкви.

Раздвоение личности, лунатизм, он же сомнамбулия – все это, конечно же, был бред сивой кобылы. Федор Филиппович точно знал, что никакой информации по поводу Припятского заповедника ни от кого не получал, никому ее не передавал, и никому ничего такого не приказывал. И, тем более, сроду не возглавлял никаких ОПГ, хотя мог бы, ох, как мог! Он вообще ничего не знал о творящихся в радиационном заповеднике безобразиях и впервые услышал о них только здесь и сейчас – вот тут, в этом огромном, обставленном и декорированном с имперской помпезностью кабинете.

Но факты неопровержимо свидетельствовали об обратном: знал, получал, передавал, приказывал и, в конечном счете, возглавлял. Да еще как возглавлял – слов нет высказать, как!

Он еще немного похлопал дверцами кухонных шкафчиков. Сигарет по-прежнему не было, кофе тоже.

Ситуация вырисовывалась куда более скверная, чем представлял себе друг сердечный Андрюша Тульчин и те, кому он настучал (и правильно сделал) на своего коллегу, приятеля и в некотором роде учителя Федю Потапчука. Они были правы: в действиях Глеба не усматривалось ничего от беспорядочных метаний раздавленного приступом афганского синдрома ветерана всех, сколько их было на постсоветском пространстве, региональных конфликтов. Это были продуманные, четкие действия профессионала, методично работающего по хорошо продуманному, грамотно составленному плану.

Федор Филиппович этого плана не составлял. Ему это было ни к чему: даже будучи полностью в курсе дела, он действовал бы иначе – так, примерно, как действовал Тульчин. Этот план был на руку только тому, кто имел в этой истории прямой шкурный интерес – вот именно, едва не пойманному за руку главарю ОПГ. Следовательно, Глеб либо сам являлся этим главарем, либо уже некоторое, и притом довольно продолжительное время на него работал.

Факты – упрямая вещь. В данный момент Федор Филиппович с превеликим удовольствием взял бы автора этой крылатой фразы за глотку и колотил бы головой о стену до тех пор, пока тот не придумал бы что-нибудь новенькое, более оптимистичное и не столь безнадежно звучащее. Но автора под рукой не было, и генерал, грешным делом, даже не помнил, как звали этого умника. Наверняка какой-нибудь писака-детективщик англо-американского происхождения. Ох уж эти американцы! На самом-то деле все зло в мире не от женщин, а от них…

Положение было сложное: отрицать что-либо, когда все улики прямо указывают на тебя, бессмысленно, а признавать нечего. «Куда меня теперь – в СИЗО»? – спросил он в самом конце разговора. «Зачем же сразу в СИЗО? – ответили ему. – Ситуация запутанная, надо разобраться. Побудь ты пока под домашним арестом, ладно?» Ну, и далее по тексту.

И – ускользающий, елозящий, виноватый взгляд Андрея Тульчина.

Что же ты натворил, Глеб Петрович, во что опять встрял?

Генерал Потапчук заставил себя встряхнуться. Поверить в то, что после всех этих лет Глеб взял и продался кому-то за деньги, было решительно невозможно. Значит, одно из двух: либо недоразумение, либо кем-то тщательно и очень грамотно организованная подстава. Учитывая количество совпадений, которые таковыми вовсе не являлись, говорить и даже думать о недоразумении стоило вряд ли.

Генерал Потапчук энергично прошелся из угла в угол малогабаритной кухни, резким движением распахнул холодильник и, за неимением сигареты сунув в зубы молочную сосиску, подошел к окну – проверить, как там его вертухаи.

Глава 10

Черный «БМВ» с тонированными стеклами и номерными регистрационными знаками, пару дней назад занесенными в отчетную документацию пункта пограничного и таможенного контроля на российско-украинской границе, плавно затормозил и остановился в тени худосочных лип, которыми была обсажена тихая, не сказать чтобы центральная, но и далеко не окраинная улица Москвы. Улица носила романтическое название Штурвальная; направо от нее, если ориентироваться по ходу движения машины, длинной змеей с основательно подмоченной репутацией протянулось Ленинградское шоссе, за которым в зелени парка играло тусклыми свинцовыми бликами водное зеркало гребного канала. За каналом скоплением разнокалиберных, но одинаково унылых бетонных кубиков, большинство которых хорошо помнило еще Никиту Сергеевича, маячило Тушино (оно же Палагушино – для тех, кто в курсе). Для тех, кто не в курсе, а их большинство, написанное в скобках значения не имеет – как и сам московский район, никаким боком не касающийся описываемых событий и, более того, даже в бинокль не различимый с того места, где припарковался черный «бумер».

Сзади, по московским меркам совеем рядом, а по провинциальным – о-го-го, – располагалась станция метро «Речной Вокзал», спереди на километры не наблюдалось ничего более примечательного, чем станция все того же метрополитена «Водный Стадион». Слева, через дорогу, обнесенное железной решеткой, виднелось приземистое здание спецшколы с военно-морским уклоном, на который прозрачно намекали торчащие по обе стороны ворот, бугристые от многолетних напластований черной масляной краски адмиралтейские якоря. Справа, унылым серым забором отделяя припарковавшийся на свободном пятачке автомобиль от Ленинградки, гребного канала, Тушино и всего остального пространства, расположенного в названном направлении, протянулся длинный ряд панельных пятиэтажных домов.

Заглушив двигатель и затянув стояночный тормоз, водитель черного «БМВ» длинно, с наслаждением зевнул. Он любил водить машину, будь то «БМВ» или БТР. «БМВ», конечно, был предпочтительнее – при том условии, что из придорожной «зеленки» не стреляли, – но даже водительское кресло «роллс-ройса», если просидеть в нем слишком долго, может превратиться в прокрустово ложе.

Стемнело уже около часа назад. На улице давно зажглись фонари, расчертив асфальт сложным узором неестественного, фосфорического зеленовато-желтого света и густых, черных с прозеленью, теней. В мутноватом от электрического света небе столицы висела, вызывая смутные ассоциации с прочтенными когда-то и безнадежно позабытыми вестернами, похожая на кусочек разрубленного одним ударом мачете серебряного доллара половинка луны. Компанию ей составляли две или три звезды, достаточно ярких, чтобы их свет мог пробиться через накрывший мегаполис электрический купол. Левее луны острой иглой вонзался в ночное небо подсвеченный со всех сторон, увешанный, как новогодняя елка игрушками, красными шариками позиционных огней шпиль Останкинской башни. С того места, где остановился черный «БМВ», разглядеть его было можно, только поднявшись метров на тридцать вверх по вертикали; впрочем, водителю «бэхи» это было ни к чему: он и так знал, что башня никуда не делась.

Справа от дороги горела неровная россыпь освещенных окон. В зависимости от цвета занавесок и абажуров, окна светились по-разному: охристо-желтым, красным, синим, зеленым. Одно окошко, шестое слева на третьем этаже, честно горело ярким, чистым, ничем не приглушенным и не окрашенным, желтовато-белым светом. Занавески на окне отсутствовали, и снизу был хорошо виден гладкий белый потолок с аккуратными рустами на стыках бетонных плит перекрытия и свисающая с него на собранном в кривые петли шнуре голая, как Адам, электрическая лампочка ватт, этак, на сто – сто пятьдесят.

«Или ремонт, или холостяк, – подумал водитель «БМВ», глядя на голую лампочку сквозь темные стекла солнцезащитных очков. – Но если холостяк, то убежденный, идейный, старой закалки. Как это там было у поэта: на письменном столе два черных круга – от чайника и от сковороды… Да нет, чепуха. Холостяк нынче пошел не тот, особенно в Москве. Холостяк у нас теперь гламурный, метросексуальный, знающий себе, любимому, цену. Уж у него-то, будьте благонадежны, все в порядке, все на своих местах – и люстра от кутюр, и шторы из модного салона, и плазма, и педикюр… А почему бы и нет? У него, холостого, ни жены, которой вынь да положь новую шубу или красный «мини-купер», ни детишек – то им на молочишко, то на велосипед, то на травку… ну, в смысле, на контурные карты по новейшей истории России… Лафа! Полная свобода. Стоит ли удивляться, что плодятся нынче только китайцы, африканцы да самые нищие из мусульман – тоже, в основном, африканцы? Так что, скорее всего, за этим голым окошком идет самый обыкновенный ремонт. Гипсокартон, известковая пыль, грязища, перфоратор с утра до ночи, обозленные соседи со своими претензиями, то и дело фонтанирующие трубы, вонючие подмышки и торчащий из раздолбанного кафельного пола, смердящий огрызок чугунной трубы на месте унитаза… Бр-р-р!»

Глеб Сиверов снова зевнул, энергично, как вылезшая из воды собака, потряс головой и потянулся, насколько это позволяло ограниченное пространство автомобильного салона. Последние двое суток этот салон фактически стал его домом, его личной малогабаритной квартирой. Машина была хорошая, скоростная и комфортная; ездить на ней было одно удовольствие, а вот жить в ней – м-да…

С того момента, как закарпатский горе-снайпер едва не проковырял в его голове дополнительное вентиляционное отверстие, прошло уже десять дней. В Глеба стреляли множество раз, причем сплошь и рядом куда более метко. Но инцидент, тем не менее, не только не забылся, но и тревожил Сиверова все сильнее – уж очень он был странный.

Версию о маньяке, будь то идейный борец за присоединение Западной Украины к Румынии или обыкновенный шизофреник, пришлось отбросить как несостоятельную. Такие не ограничиваются парой выстрелов по одной мишени; одной мишени для них мало, и они трудятся, не покладая рук, пока не добьются своей главной цели, которую вряд ли осознают – широкой известности. Но все было тихо, город жил футбольными страстями, и чокнутый со снайперской винтовкой больше никак себя не проявлял.

Разумнее всего было бы покинуть Львов в тот же день, буквально в ту же минуту. Но тогда Глеб уехал бы в Москву, пребывая в тревоге и тягостном недоумении: а что, собственно, это было, и следует ли ждать продолжения?

Поэтому он рискнул остаться, хотя квартиру, естественно, сменил, перед уходом оставив на столе приличную сумму в местной валюте – компенсацию за пробитое окно, испорченные обои, а также скатерть и ковер. Хотя с точки зрения туриста, особенно туриста из самой, понимаете ли, Москвы, компенсация причиталась скорее ему, чем хозяину квартиры: не сам же он в себя стрелял в самом-то деле! Но афишировать данное происшествие было не в его интересах, и он молча и быстро переехал. Судя по тому, что Ирина не задавала вопросов и вела себя на удивление тихо, дырки в оконном стекле она таки заметила, и шитая белыми нитками история о лопнувшей прямо в руках у мужа бутылке ее не обманула.

Устроившись на новом месте, Глеб позвонил в Москву Федору Филипповичу и выпросил еще недельку отпуска. Чувствовал он себя при этом достаточно скверно: все это было нелепо и странно, и сам он вел себя не так, как должен был вести – разумеется, из-за присутствия жены. Жизнь опять взяла его за загривок и ткнула носом в аксиому, которую он упорно игнорировал: человеку его профессии личная жизнь не положена. Семья для него – обуза, ахиллесова пята, которая рано или поздно его погубит. Но то же самое можно сказать почти о любом человеке, будь то бизнесмен, ученый или простой работяга. Даже у работяги могут найтись враги, настолько трусливые, подлые и изощренные, что им покажется мало банального мордобоя, анонимной кляузы в органы или удара кухонным ножом в живот. Тогда они возьмутся за семью: изведут телефонными звонками, отравят собаку, украдут и где-нибудь спрячут ребенка, плеснут жене в лицо кислотой… Так что не надо валить все на профессию. Волков бояться – в лес не ходить; если все время думать, что с твоей женой может случиться что-то плохое, лучше вообще не жениться. А поскольку что-то плохое может случиться с каждым, жениться не следует никому. И тем более, рожать детей – они-то совсем беззащитны. Вот и готово решение демографического вопроса: вымерли все, как мамонты, и никаких вопросов!

Что же до отъезда в белокаменную, то география в этом деле почти наверняка не играла решающей роли. Если убить хотели не кого попало, а именно его, Глеба Сиверова, заказчик, скорее всего, находился не здесь, где стоящих упоминания врагов у Слепого просто не могло быть, а в Москве. Стало быть, ехать домой было намного опаснее, чем оставаться тут.

Писано вилами по воде, спора нет, но полную и окончательную ясность, увы, гарантирует только вскрытие, да и то не всегда.

Получив разрешение развлекаться сколько влезет, до особого распоряжения, Глеб именно так и поступил. Они много гуляли, не обходя своим вниманием рестораны и прочие злачные места, исколесили все Закарпатье и действительно получили массу новых впечатлений. Глеб все это время оставался начеку, но ничего не происходило, и мало-помалу, не веря себе, он начал приходить к ошеломительному в своей простоте и очевидности выводу: все, концерт окончен, продолжения не будет.

Одно из двух: либо его с кем-то перепутали, а потом, обнаружив ошибку, поспешили о нем забыть, либо и заказчик, и исполнитель уверены, что он убит, и потеряли к нему интерес. Странно, конечно, и где-то даже дико, но, судя по стилю работы исполнителя, это вполне могло оказаться правдой.

По истечении целых полутора недель, не омраченных новыми покушениями на его драгоценную персону, Глеб понял, что дальнейшее пребывание здесь лишено смысла. Ирина уже начала скучать и все чаще заговаривала о Москве – какая там погода, какие спектакли дают на Таганке и в Ленкоме, да не забывает ли соседка поливать оставленные на ее попечение цветы, – и он решил: все, хватит, пора и честь знать. В гостях хорошо, а дома лучше. Тем более что там, дома, появится хоть какая-то ясность. Появится, конечно, не сама, для этого придется потрудиться, но появится непременно.

Но ясностью пока что даже и не пахло. Наоборот, все чем дальше, тем больше запутывалось. На въезде в Москву, когда курящийся выхлопными газами, раскаленный ад Кольцевой уже остался позади, Глеб вдруг почувствовал, как резко, скачком, усилилась не оставлявшая его на протяжении всех этих дней тревога. Сомнений не было: он явно делал что-то не то, что-то, чего делать не следовало ни в коем разе.

Между тем, ничего особенного он в данный момент не делал – просто ехал домой.

Имитировать поломку новенькой, пребывающей в идеальном состоянии, напичканной умной электроникой и в некоторой степени даже обладающей свободой воли современной иномарки не так-то просто. Но Глеб справился с этой нелегкой задачей, едва и впрямь не угробив систему зажигания, после чего, включив аварийную сигнализацию, объявил, что ехать дальше нет никакой возможности, и надо вызывать эвакуатор.

По счастливому (и тщательно организованному) стечению обстоятельств неприятность случилась буквально в двух кварталах от дома, где жила одна из подруг Ирины. В свое время Глеб буквально вытащил с того света ее мужа; такие вещи приличными людьми не забываются, а упомянутая подруга, как и ее благоверный, были людьми не только приличными, но где-то даже интеллигентными. Поэтому, когда Ирина высказалась в том смысле, что отлично доберется до дома на такси, Глеб выступил с альтернативным предложением.

Предложение, конечно, было дурацкое, с какой стороны ни глянь: какие гости сразу после такой дороги? Но приняли его безропотно, с молчаливой покорностью, из чего следовало, что Ирина провела этот отпуск не намного веселее, чем Глеб, хотя изо всех сил старалась этого не показать.

В принципе, избежать всех этих сложностей было довольно легко: надо было жениться на дуре. Но на дуре жениться не хотелось, в результате чего Сиверов имел то, что имел: жену, которую не проведешь, какими бы обстоятельствами ни диктовалась такая необходимость. А с другой стороны, дура сейчас принялась бы спорить и качать права, и что бы он с ней, дурой, стал тогда делать?

Проводив Ирину до подъезда и убедившись, что ее впустили в дом, он почти бегом вернулся к машине, выключил аварийку и поехал домой – осмотреться, глянуть, что да как. По дороге он чутко прислушивался к своим внутренним ощущениям. Тревожный колокольчик в мозгу продолжал позвякивать, но уже намного тише, без истеричного дребезга: опасность сохранялась, но снизилась до приемлемого, почти повседневного уровня – похоже, он был на правильном пути.

В жизни Глеба Сиверова правильный путь слишком часто оказывался извилистым и узким, как проложенная через топкое болото тропа, чтобы нестись по нему, сломя голову. Дабы не поскользнуться и не шлепнуться в трясину, Глеб бросил машину у метро и проделал остаток пути под землей. Этой пары остановок ему хватило, чтобы впасть в легкую мизантропию, но пешая прогулка от метро до дома развеяла дурное настроение, и никто из членов дежурившей у подъезда группы наружного наблюдения не пострадал. Они даже не заподозрили, что были на волосок от очень серьезных неприятностей, и Глеб по зрелом размышлении не стал их об этом информировать – пусть живут спокойно, у них и так работа нервная.

Да, наружка была тут как тут, и пасли эти ребята, несомненно, его. Оставаясь профессионалом во всем, Глеб потрудился досконально изучить подноготную соседей и точно знал: никто из них не мог нагрешить так, чтобы за ним установили скрытое наружное наблюдение.

Это было странно и чертовски неприятно: с чего бы вдруг? И, главное, как?..

Людей, о которых никто не знает, на свете просто не существует. Даже о снежном человеке, если он все-таки не миф, кто-то может с полной уверенностью сказать: да, знаю, видел собственными глазами. Во-о-он за той горкой, в лесочке, часто с бабой своей прогуливается…

Любая секретность имеет предел, любая тайна рано или поздно будет раскрыта или похоронена за ненадобностью и забыта. В большом здании на Лубянке работало несколько человек, которые могли знать о существовании агента по кличке Слепой. Сам факт его существования, во многом сомнительный, кличка и несколько оперативных псевдонимов – вот все, что им было известно об этом полумифическом персонаже.

Соседи по дому, естественно, знали его в лицо и по имени – не все, конечно, но очень многие. Друзья, знакомые, участковый, врач в поликлинике – все они знали, что на свете есть человек, которого зовут Глебом Сиверовым. Где и кем он работает, одни представляли смутно, другие знали точно – то есть, думали, что знают; и те, и другие глубоко заблуждались, и правды о нем не знал никто.

Претензий к этому законопослушному, во многом симпатичному, мирному обывателю у спецслужб быть не могло. К Слепому претензии иметься могли – какие именно, пока оставалось неизвестным, но могли. Отсюда вопрос: почему, разыскивая Слепого, спецслужбы заявились прямиком домой к Глебу Петровичу Сиверову?

Ответ: потому что кто-то довел до их сведения, что Глеб Сиверов и Слепой – одно и то же лицо. А вот это, товарищи офицеры, знал только один человек на всем белом свете – Потапчук Федор Филиппович, его куратор и старший товарищ, чуть ли не отец родной. Что же это получается: я тебя породил, я и убью?

Криво улыбаясь, Глеб вынул из кармана телефон, набрал специальный код и отправил запрос. Ответ пришел незамедлительно и был отрицательным: номер не прослушивался. Из этого следовали сразу две вещи – да нет, целых три. Первая: за ним охотился не Потапчук. Вторая: Федор Филиппович его не сдал. Вернее, сдал, конечно, иначе вообще непонятно, откуда здесь кавалерия, но сдал частично, не со всеми потрохами, оставив кое-что на развод. Отсюда вывод номер три: сделал он это явно не по своей воле, а потому что его вынудили.

Масштаб неприятностей, которые вынудили Федора Филипповича рассекретить своего лучшего, единственного в своем роде агента, должен быть весьма впечатляющим. А генерал-то мой в дерьме, подумал Глеб. Причем по самые уши.

Констатировать тот факт, что сам он находится в точном таком же, если не худшем, положении, Слепой не стал: ему было не привыкать.

Оставив дома все, как есть, Глеб поехал на Лубянку. По дороге он позвонил Ирине, благо телефон не прослушивался, и, туманно сославшись на обстоятельства, попросил остаться в гостях на денек-другой – ну, от силы на недельку. Домой лучше не ездить – у соседа сверху трубу прорвало, это зрелище не для слабонервных. В общем, я сам во всем разберусь и сразу тебе позвоню. «Кто бы сомневался», – спокойно сказала Ирина и повесила трубку. Неприятно, конечно, зато не смертельно.

По окончании рабочего дня Федор Филиппович, к счастью, не стал засиживаться на службе, а своевременно, почти минута в минуту, отбыл домой. Глеб поехал следом и довольно быстро убедился, что его превосходительство пасут – осторожно, очень профессионально, меняя машины чуть ли не через каждые три квартала, – в общем, всерьез, по-взрослому.

Это было накануне. Сегодня с утра генерал прибыл на службу в сопровождении того же эскорта. Когда он садился в машину, Глеб успел хорошо его разглядеть и был неприятно удивлен: для человека, взятого в крутой оборот родной конторой и уже начавшего давать показания, Федор Филиппович выглядел на диво свежо и держался до странности непринужденно, буквально как ни в чем не бывало. Наблюдение за ним до сих пор велось скрытно, с предельной осторожностью; по всему выходило, что никаких показаний он никому не давал и вообще не подозревает, что его пасут уже, как минимум, вторые сутки подряд. Но тогда откуда у дома Глеба взялась засада? Или это все-таки работа его превосходительства? Но зачем, почему? Чертовщина какая-то, мистика…

Звонить ему Глеб не стал: где наружка, там и прослушка, а он еще хотел немного погулять на свободе. Проводив генерала и его хвост до Лубянки, он смотался в ближайшее кафе, плотно позавтракал и вернулся на свой наблюдательный пост напротив служебного подъезда. Поскучав там часа полтора или два, он совсем уже, было, собрался подыскать себе до вечера какое-нибудь более конструктивное занятие, но тут ворота открылись, и из них выехал служебный автомобиль Потапчука. Стекла покрывала густая тонировка, но, судя по тому, как просели амортизаторы, машина шла далеко не порожняком.

И вот что странно: группа наружного наблюдения за ней не последовала. Она куда-то испарилась, пока Глеб завтракал, и, кажется, не собиралась возвращаться к исполнению своих обязанностей. Отозвали? Или Потапчук просто уступил машину кому-то из своих подчиненных?

Нужно было или оставаться на месте, или ехать вдогонку. И то, и другое представлялось рискованным: а вдруг не угадаешь? Но других подсказчиков, кроме собственной интуиции, у Сиверова не было, и он последовал за генеральским «мерседесом». Вскоре водитель последнего включил «крякалку» и проблесковые маячки, и висеть у него на хвосте, оставаясь незамеченным, стало затруднительно.

Глебу это с грехом пополам удалось, хотя на финишном отрезке, пролегавшем по тихой боковой улице, шедшей параллельно Ленинградскому шоссе, пришлось немного отстать: транспорта здесь было мало, а водитель за рулем «мерина» сидел опытный, бывалый, обученный замечать слежку. Тем не менее, он поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Потапчук выходит из машины.

Вид у товарища генерала в этот момент был далеко не такой цветущий, как утром, а два бугая в штатском, один из которых нес магазинный пакет с продуктами, здорово смахивали на самый обыкновенный конвой. После подобающих случаю церемоний вся троица скрылась в подъезде; по прошествии нескольких минут бугаи вышли – одни, без генерала, сели в машину, и «мерседес» укатил. И буквально в ту же минуту во двор въехала и припарковалась напротив подъезда неброская «мазда». Внутри сидели как минимум два человека, и ни один из них даже не подумал выйти. Немного поерзав на тесной парковке, «мазда» заползла в жидкую тень произраставшего на газоне чахлого каштана, ее двигатель заглох, передние окна с обоих бортов слегка приоткрылись, и из щелей густыми клубами повалил табачный дым.

Никто ни от кого не прятался, все было по-честному, в открытую: вот ты, вот мы – сиди и не рыпайся. Это было уже не наружное наблюдение – это была охрана. Его превосходительство явно взяли под арест – пока только домашний, но зарекаться от тюрьмы ему явно не стоило.

Но в этом море скорби имелся островок надежды – правда, такой крохотный, что Глеб с трудом его отыскал. Теперь, когда положение Федора Филипповича прояснилось вплоть до официального статуса арестанта, он почти наверняка располагал хоть какой-то информацией о причинах – как минимум, тех, что повлекли за собой арест. Ведь не за неправильный же переход улицы его замели! У Глеба имелась тысяча вопросов, а у Потапчука, возможно, завалялась хотя бы парочка ответов.

Оставалось только придумать, как эти ответы получить.

До темноты ничего умного так и не придумалось. Оставалось только то, чему Глеба когда-то неплохо обучили в спецшколе: идти напролом.

Выбравшись из машины, он обогнул дом и вошел во двор. Остановившись в тени трансформаторной будки, куда не проникал свет уличного фонаря, оценил обстановку.

С тех пор, как он был тут последний раз, обстановка не изменилась: немолодая синяя «мазда» стояла на прежнем месте под каштаном, в темноте салона разгорались и гасли огоньки двух сигарет. Задрав голову, Глеб обвел взглядом окна нужного подъезда. Первый этаж исключался: даже пожилой человек, если подопрет нужда, может рискнуть здоровьем и сигануть с такой несерьезной высоты. Лови его потом по всему двору!

Окна второго Глеб осмотрел мельком. Квартира явно была оперативная; здесь встречались с информаторами, вербовали, допрашивали. Почти наверняка здесь еще и били, а что время от времени кого-то держали под замком, можно было не сомневаться. И далеко не все люди, которых здесь мордовали, были стариками со слабым сердцем. А для молодого, тренированного человека прыжок со второго этажа – пустяк.

В окнах третьего, четвертого и пятого этажей Глеб не увидел ничего интересного, кроме все тех же разноцветных занавесок. Кое-где в темных оконных проемах мигали голубоватые отсветы телевизионных экранов. Сиверов с неудовольствием подумал, что обстоятельной беседы с охранниками, кажется, не избежать, но тут в окне на четвертом этаже шевельнулась занавеска, и на ярко освещенном фоне возник до боли знакомый силуэт. Федор Филиппович стоял у окна, глядя в темный двор, и с видимым отвращением что-то жевал – как показалось Глебу, сосиску, которую по-детски держал в кулаке, время от времени поднося ко рту, чтобы откусить.

– Сидит девица в темнице, а коса на улице, – ухмыльнувшись, пробормотал Сиверов. – Коси, коса, пока роса!

С этими словами он покинул укрытие и, вертя в пальцах незажженную сигарету, направился к синей «мазде» – косить.

* * *

Повинуясь повелительному взмаху полосатого жезла, черный «БМВ» с тонированными окнами прижался к обочине и остановился. Поскольку уже стемнело, водитель дисциплинированно включил аварийную сигнализацию и нажатием клавиши заставил опуститься стекло по левую руку от себя. Непредвиденная задержка была тем более досадной, что до условленного места встречи осталось всего ничего: ярко освещенная стоянка перед супермаркетом виднелась в каких-то двадцати или тридцати метрах впереди через дорогу. Подполковник даже разглядел на ней знакомый «лексус» с броской трехцветной наклейкой спецпропуска под ветровым стеклом. Он досадливо поморщился: тот, кто сидел в «лексусе», не любил ждать, зато обожал корчить из себя большого начальника и устраивать разносы. Обломать его, конечно, ничего не стоило, и Молчанов неоднократно это проделывал. Но каждый раз это стоило ему энного количества нервных клеток, и он начал всерьез побаиваться, что когда-нибудь не выдержит и просто пристрелит этого урода, как собаку.

Вынимая из внутреннего кармана пиджака документы, подполковник непринужденно, как бы невзначай, отстегнул язычок наплечной кобуры, в которой лежал успевший снискать себе весьма дурную славу в определенных кругах пистолет. Такая предосторожность оказалась излишней: гаишник был один, повышенной подозрительности не проявлял и ограничился тем, что сделал замечание по поводу тонировки оконных стекол – дескать, освещение сейчас, конечно, не то, чтобы в установленном порядке проверить коэффициент прозрачности и составить протокол, но и так, без проверки, невооруженным глазом видно, что грубое нарушение налицо. Советую как можно быстрее его устранить, потому что, согласно новому постановлению, с первого числа следующего месяца с тонированных машин мы будем просто снимать номера. И не мне вам объяснять, что получить их обратно будет хлопотно и очень, очень недешево.

И даже денег не взял – то ли чудак попался, то ли было в лице и выражении глаз подполковника Молчанова что-то этакое, антикоррупционное.

Свернув на стоянку, подполковник аккуратно зарулил на свободное парковочное место слева от «лексуса», выключил зажигание и снова опустил оконное стекло, на этот раз не слева, а справа от себя, со стороны пассажирского сиденья. Окно «лексуса» тоже опустилось, открыв взору Молчанова знакомую до отвращения физиономию.

– Привет, подполковник, – с ироническим оттенком поздоровалась физиономия.

– Привет, подполковник, – в тон ей откликнулся Молчанов.

– Получи и распишись, – сказал человек в «лексусе».

Он сделал движение рукой, и на пассажирское сиденье «БМВ» с тяжелым шлепком упал увесистый, пухлый конверт. Молчанов взял его, заглянул вовнутрь и, наугад выдернув из середины внушительной пачки, бегло рассмотрел на просвет одну купюру.

– Он еще и проверяет, – фыркнул водитель «лексуса». – Не бойся, у нас без обмана, точно, как в аптеке! Скажи лучше, о чем ты с этим мусором тротуарным беседовал.

Молчанов посмотрел туда, где, хорошо заметный в свете оснащенных лампами повышенной интенсивности фонарей, виднелся сине-белый «форд» ДПС.

– О тонировке стекол, – сказал он. – Со следующего месяца за превышение установленного коэффициента прозрачности будут снимать номера. Тебя, между прочим, тоже касается.

– Пусть попробуют, – хмыкнул собеседник. – А ты кончай разъезжать на этом корыте. Оно уже три дня в розыске.

– Догадываюсь. – Крутанув колесико бензиновой зажигалки, Молчанов закурил и выдул струю дыма прямо в довольную физиономию болтающегося под ветровым стеклом чертика. Чертик заплясал на нитке, поблескивая линзами темных очков. – Считай, что это была проверка бдительности сотрудников ДПС. Бдительность, как видишь, на нуле. Только по дороге сюда я спокойно проехал мимо трех стационарных постов, на каждом из которых есть монитор камер слежения и ориентировка на это, как ты выразился, корыто. Да плюс еще этот лопух… Но ты прав, хорошего понемногу. Надо заканчивать, тем более что, как я понимаю, подполковник Молчанов себя изжил, и ему пора исчезнуть.

– А вот с этим не торопись, – возразили ему. – Боюсь, подполковник Молчанов завершил еще не все дела и выполнил не все свои обязательства.

– Вот как? Что-то не припоминаю… А! Еще один стукачок! Так у меня все готово, могу прямо сейчас поехать и быстренько с ним закончить.

– Стукачок – это да. Но не только он.

– Да хватит уже! Я свои обязательства выполняю полностью, до последней запятой. Ну, да, еще этот, как его – Валера-по-Барабану…

– Верно. Но и это еще не все.

– Правда? Тогда действительно не припоминаю.

– Не напрягайся, пупок развяжется. Надо поработать с Тульчиным.

– Не понял, – сказал Молчанов. – Как это – с Тульчиным? Ты ведь сам говорил, что на него в этой игре главная ставка, что он – наша проходная пешка…

– Обстоятельства переменились, – сказал человек в «лексусе». – То есть все идет как положено, по плану, но как-то вяло. Я посоветовался с командованием, и оно согласилось, что нашу проходную пешку следует чуточку подстегнуть, а то он что-то мнется – то про старую дружбу вспомнит, то про недостаточность улик… А нам нужна полная ясность: дело закрыто, главный виновник установлен и покончил с собой, не выдержав угрызений совести и страха перед наказанием. Поэтому Тульчина необходимо слегка пощекотать – вот именно, слегка, чтоб уже назавтра мог связно давать показания, а максимум через неделю снова был в строю. Аккуратно, но больно – так, чтобы все эти глупости насчет старой дружбы и кое-чьей кристальной честности разом из головы вылетели.

– Что-то мне это не нравится, – сказал подполковник Молчанов. – Не люблю работать впопыхах.

– Решение принято, и принято не мной. Кстати, самоубийство главного подозреваемого тоже надо организовать, и догадайся: кому это поручено? Но – только после Тульчина. Вернее, после того, как станет известно, что он счастливо пережил покушение. – На сиденье шлепнулся еще один конверт, полегче первого. – Здесь установочные данные клиентов и аванс. Приказы не обсуждаются, подполковник. На подготовку тебе даны сутки, начиная с этой минуты. – Он демонстративно посмотрел на часы. – Время пошло.

– А если я не успею? – спросил Молчанов. Вопрос был задан исключительно из духа противоречия: он знал, что, если захочет и постарается, успеет что угодно и в какой угодно срок.

– Будешь наказан, – послышалось в ответ. – Для начала рублем, а там видно будет.

Двигатель «лексуса» ожил, окно закрылось, и сверкающий золотистым лаком внедорожник задним ходом выкатился со стоянки.

– Когда-нибудь я тебя точно шлепну, козел, – сказал ему вслед подполковник Молчанов, раздраженно ткнул пальцем в клавишу стеклоподъемника и включил зажигание.

Глава 11

Когда человеку необходимо сосредоточиться и что-то подробно, со всем тщанием обдумать, он, случается, тянет что-нибудь в рот. У курящего это, как правило, сигарета. У некурящего, особенно у бывшего заядлого курильщика, находящегося в глухой завязке, это может быть что угодно – ручка, карандаш, соломинка, спичка, а то и солидных размеров бутерброд, сооруженный из всего, что подвернулось под руку в холодильнике. Иногда это даже помогает – лишь тем, естественно, у кого в голове имеется достойное упоминания количество серого вещества; все прочие таким образом лишь портят зубы да зарабатывают ожирение, не говоря уже о тех ужасах, которыми пугает курильщиков Минздрав.

С серым веществом у генерала ФСБ Потапчука был полный порядок – во всяком случае, он смел на это надеяться. Сейчас это вещество вместе со всеми остальными органами Федора Филипповича, как внутренними, так и наружными, очутилось в весьма непростой, щекотливой ситуации и остро нуждалось хоть в какой-нибудь помощи. В благословенные и, увы, давно канувшие в Лету времена несокрушимого здоровья и наивной веры в то, что оно останется таким всегда, на выручку ему неизменно приходила сигарета – ясно, что не одна. Но курить Федор Филиппович бросил уже очень давно, и даже со времени последнего маленького, всего-то на три или четыре сигареты, срыва прошло уже два с половиной года. Сейчас он, вполне возможно, сорвался бы снова, но тюремщики позаботились о том, чтобы арестованный генерал не имел такой возможности.

Он и прежде замечал, что самым успешным заменителем табака для него является еда. Разжиреть он при своей нервной работе не опасался, но все равно заставлял себя воздерживаться: глупо отказываться от одной дурной привычки только затем, чтобы тут же сделаться рабом другой. Так ведь и не заметишь, как мыслительный процесс станет в прямую зависимость от совершаемых челюстями жевательных движений. А это и вредно, и дорого, и неудобно – нельзя же, в самом деле, являться на совещание у руководства с корзинкой бутербродов и термосом чая!

Но здесь, взаперти, искусственно введенные самоограничения не имели смысла: перспектива обзавестись пищевой зависимостью и набрать лишний вес была последним, чего генералу сейчас следовало опасаться. И он на протяжении всего дня совершал экскурсии к холодильнику, прихватывая оттуда то одно, то другое – время от времени спохватывался, что опять жует, причем безо всякого удовольствия и почти не разбирая вкуса, мысленно махал рукой и снова погружался в раздумья, сопровождаемые размеренными движениями нижней челюсти.

К тому времени, когда сумерки за окном сменились настоящей темнотой, в пакете на средней полке холодильника осталось всего лишь две сосиски. Сосиски нынче стали не те, что прежде, в последние годы Федор Филиппович сильно к ним охладел, придя к выводу, что есть эту втиснутую в привычную форму странную субстанцию не только опасно для здоровья, но еще и унизительно. Всегда неприятно за здорово живешь отдавать заработанные честным трудом деньги какому-нибудь проходимцу, отчего-то решившему, что он умнее, хитрее или просто сильнее тебя и на этом основании может без спроса брать все, чего ему захочется. И ведь не поспоришь: раз сумел взять, значит, так оно и есть – вот именно, умнее, хитрее и сильнее. А ты утрись и жуй свои так называемые сосиски…

Но за эти конкретные сосиски платил не Федор Филиппович, а госбюджет в лице родного управления. А госбюджет – материя сложная, малоизученная; его с избытком хватает на всех, кроме тех, кто действительно нуждается в его помощи. И, раз уж сел не по своей воле на полное государственное обеспечение, пользуйся им на всю катушку: не пропадать же, в самом деле, добру! В тюрьме-то, небось, сосисок никто не предложит, вспомнишь тогда вот этот холодильник!

Мстительно (и уже через силу) поедая предпоследнюю сосиску, генерал подошел к окну и снова посмотрел, как там его вертухаи. Делал он не потому, что ему было интересно, и не в надежде обнаружить, что они куда-то подевались – дверь все равно была заперта снаружи, а спуститься по голой стене с четвертого этажа без специального снаряжения способен далеко не каждый альпинист, не говоря уже о пожилом генерале. Просто, если еда в эти часы заменила ему табак, то при виде загорающей под окном охраны в душе с новой силой разгоралась злость, бодрившая лучше любого, даже самого крепкого кофе.

Вертухаи, как и следовало ожидать, находились на посту и бдели: в салоне припаркованной напротив подъезда синей «мазды», хорошо заметные даже сверху, разгорались и гасли красноватые огоньки двух сигарет. Федор Филиппович проглотил остаток сосиски, дав себе страшную клятву, что на сегодня это последняя, и направился к холодильнику, чтобы по-стариковски запить отвратительный вкус бульонных кубиков и просроченного говяжьего жира полуторапроцентным кефиром.

Кое-какие мысли в его умной генеральской голове, разумеется, возникли и за день успели хорошенько созреть, хоть ты срывай их и употребляй по прямому назначению. Но в том-то и беда, что «сорвать» их Федор Филиппович не мог: любая версия нуждается в проверке, любую теорему надо доказать, без этого и то, и другое – пустой звук. Мысленно винить в своих бедах можно кого угодно; можно придумать сотню причин, по которым кто-то из коллег мог желать ему зла, и способов, которыми это зло ухитрились причинить. Но без улик и доказательств одна версия стоит другой, другая третьей, и все они суть не что иное, как обыкновенное сочинительство, изящная литература, в которой на поверку оказывается не так уж много изящного. А добыть улики можно только там, на воле – в коридорах Лубянки, в лабиринте изнывающих от жары московских улиц, на разбитых заброшенных шоссе и тайных лесных тропах радиационного заповедника…

Сделать это, конечно, мог бы кто угодно, и кто-то обязательно этим займется – да что там, наверняка уже занимается. А Глеб, на которого Федор Филиппович как-то незаметно привык всегда и во всем полагаться, как на себя самого, внезапно из лучшего агента, который как никто справился бы с этим расследованием, превратился в объект расследования, в главного подозреваемого – ну, как минимум второго по величине после своего куратора.

Теперь, поостыв и поразмыслив, Федор Филиппович окончательно уверился в том, что это грубая подстава. Даже той трижды проклятой, тяжело давшейся им всем зимой, мечась из стороны в сторону, как раненый зверь, и без разбора круша все на своем пути, Глеб оставался профессионалом. Это было вбито, вколочено, вплавлено в него буквально на клеточном, подсознательном уровне. Да, Тульчин прав: рано или поздно прокалываются все. Историю с предъявленным наркокурьеру удостоверением на имя подполковника ФСБ Молчанова еще худо-бедно можно было списать на случайный прокол: пуля на волосок отклонилась от цели, человек прожил на несколько минут или даже секунд дольше, чем планировалось, и успел, совсем как в классическом детективе, написать на клочке бумаги имя своего убийцы. Довольно громоздко, вот именно как у Агаты Кристи, и не вполне убедительно, но – может быть. С некоторой натяжкой, но может.

Но паспорт, предъявленный на российско-украинской границе – настоящий, с подлинным именем и адресом? Но машина – не уникальная, конечно, но новенькая, дорогая, заметная, с московскими номерными знаками, тоже подлинными, зарегистрированная на владельца того самого паспорта?.. Машина, на которой Глеб, по официальной версии следствия, открыто прикатил в приграничный украинский поселок, чтобы расстрелять начальника заставы, его жену и работавшего под прикрытием агента Тульчина… Это, товарищи офицеры, уже не лезет ни в какие ворота. Так мог бы наколбасить разве что умственно отсталый или обкуренный в хлам наркоман. Да и то, знаете ли, не каждый, а только очень наивный и глупый, даже отдаленно, понаслышке не представляющий, как работают правоохранительные органы и силовые структуры.

Интересно, подумал Федор Филиппович, – а бывают ли на свете такие наркоманы? Сомнительно… При нынешнем-то уровне развития средств массовой информации и коммуникации – ох, сомнительно! А секретного агента, способного три раза подряд проколоться на такой ерунде, как документы и номера автомобиля, нынче можно встретить, наверное, только в самой примитивной, нарочито тупой кинокомедии – этакий брутальный головорез в смокинге, с большим пистолетом и огромным самомнением, постоянно допускающий дурацкие ошибки и становящийся жертвой массы нелепых катастроф.

И это, по-вашему, портрет Слепого? Нет уж, дудки, господа офицеры. Не надо попусту поминать черта, не надо так о нем говорить, и даже думать о нем в таком ключе не рекомендуется – обидится, а обидевшись, может нанести вам короткий визит. Тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог, конечно, но кому-то из вас, коллеги, этого визита, кажется, точно не миновать…

Генерал вернулся к окну, чтобы еще разочек вдохновиться, насладившись видом покуривающих у подъезда коллег. Данные конкретные коллеги, лично, ничего плохого ему не сделали – эту кашу заварил кто-то другой, чином повыше и калибром покрупнее, а эти двое просто честно выполняли свою работу. Но, как говорится, паны дерутся – у хлопцев чубы трещат, так что никто ни от чего не гарантирован.

«Коллеги» по-прежнему были на месте, но уже не покуривали – видимо, накурились до тошноты или просто устали дразнить пребывающего в расстроенных чувствах, изнывающего без табака узника. Огоньки сигарет в салоне погасли, окно со стороны водителя было опущено до самого низа; Федору Филипповичу показалось, что водитель мирно спит, уронив голову на баранку, но это наверняка был обман зрения. В противном случае лучше было сесть в тюрьму или, если все как-то обойдется, срочно подать в отставку: если таких нынче берут в аппарат Лубянки и, более того, держат на службе дольше трех дней, эту страну уже ничто не спасет.

Снизу послышалась переливчатая электронная трель домофона, деликатно лязгнула, закрывшись, железная дверь подъезда. Генерал прислушался, но ничего не услышал: померещившиеся ему шаги на лестнице были просто отголосками его собственного, внезапно участившегося пульса.

Доводы в пользу невиновности Глеба, пришедшие в голову Федору Филипповичу, несомненно, были в некоторой степени приняты во внимание и теми, кто взял его под арест, иначе он сидел бы не здесь, а в одиночной камере следственного изолятора. Эти доводы были очевидны – для всех, в том числе и для того, кто организовал эту подставу. Он, этот таинственный некто, должен очень хорошо понимать: в данный момент чаши весов колеблются в шатком равновесии, и склонить их в ту или иную сторону может любой пустяк. Лучше, конечно, если на нужную чашу упадет не пустячок, а что-нибудь весомое – например, самоубийство главного подозреваемого, генерала ФСБ Потапчука. Тогда для всех будет дешевле и проще пустить дело по уже готовой, заранее тщательно проложенной колее, а не расшибаться в лепешку, пытаясь реабилитировать покойника.

Кстати, подумал он вдруг, – если Глеб рассекречен, и если кто-то отважился не только создать, но и пустить гулять по свету со «Стечкиным» в руке его точную копию, практически клон, значит, настоящего Глеба Сиверова, вероятнее всего, уже нет в живых. Одно из двух: или он все-таки продался со всеми потрохами, что маловероятно (потому что он лучше кого бы то ни было знает, что такие сделки чаще всего кончаются безымянной могилкой в каком-нибудь глухом, редко посещаемом людьми месте), либо просто убит.

Что крайне нежелательно и прискорбно, но, увы, весьма и весьма вероятно.

В свете этого рассуждения, которое, к сожалению, было очень нелегко оспорить, собственные перспективы представлялись Федору Филипповичу далеко не радужными – и это еще очень мягко говоря.

Он выключил на кухне свет и почти бегом вернулся к окну, чтобы еще раз пристально, до боли в глазах вглядеться в сотканную из зеленоватого света ртутного фонаря и угольно-черных теней картинку.

Картинка оставалась прежней и выглядела неутешительно: окно синей «мазды» было открыто, и водитель в светлой рубашке с коротким рукавом действительно неподвижно лежал, упершись лбом в ступицу рулевого колеса. Чем в это время занят его напарник, было не разглядеть, но отсутствие какого-либо шевеления в машине и около нее выглядело достаточно красноречиво.

А что, подумал Федор Филиппович, – время-то позднее! Ребята покурили, выпили пивка и улеглись спать. Оба разом. Чего там, в самом деле! Солдат спит – служба идет…

В замке входной двери осторожно заворочался ключ. Взгляд генерала заметался по неясно и таинственно отсвечивающим в темноте никелированным, эмалированным и кафельным кухонным плоскостям в поисках хоть какого-нибудь оружия самообороны.

Оружия не было, если не считать нескольких алюминиевых – вот гадость-то! – вилок и нарочито тупых, будто затупленных нарочно, столовых ножей. Огреть киллера со «Стечкиным» по башке кастрюлей? Опять тупая американская комедия… Ты еще последней сосиской в него швырни: получи, фашист, гранату! Он на пол – плюх, и голову руками накрыл. А ты – шмыг, мимо него и в дверь. А чтобы было смешнее, можно пробежать прямо по нему… Как в «Офицерах», когда главный герой швырнул в догоняющих франкистов ботинком раненого испанского товарища. Они – брык на мостовую и кричат: «Граната!» А потом, разочарованно: «Ла бота…» – башмак, стало быть…

Очень весело, но – в стилистике середины прошлого века. Нынче в ходу другие приколы, другие хохмы. Вон он, хохмач – с охраной уже разобрался, сейчас отопрет дверь и будет тут как тут…

Замок маслянисто щелкнул в последний раз, ключ со свистящим металлическим шелестом, как клинок из ножен, вышел из скважины. Тихонько клацнула защелка, едва слышно скрипнули уже нуждающиеся в смазке дверные петли, и Федор Филиппович понял, что больше не один в квартире.

Он тихо прижался лопатками к стене у двери, ведущей из кухни в прихожую, хорошо понимая при этом, что в игре против профессионального киллера шансов у него, безоружного и далеко не молодого генерала, практически нет. Хоть ты выйди на свет и рвани на груди рубаху: стреляй, гад! Но это опять стилистика давно минувших дней. Как в песне из того самого культового фильма: от героев былых времен не осталось порой имен…

Потому и не осталось, что слишком часто рвали на себе рубахи. Ведь смысл этого жеста прост: вот он, крест на груди, стреляй, если рука поднимется! А креста-то и нет. А если и есть, это мало кого останавливает – раньше не останавливало, а теперь и подавно.

Незадача!

Несколько секунд в квартире царила напряженная тишина, нарушаемая только журчанием воды, струящейся в унитаз из неисправного смывного бачка – чего там, государство не обеднеет! Потом в прихожей что-то негромко стукнуло, и до боли знакомый голос негромко позвал:

– Товарищ генерал! Федор Филиппович! Или как вас там нынче – аббат Фариа, Эдмон Дантес… короче, узник замка Иф! Давайте, выходите из сумрака, в прятки нам с вами играть некогда…

«С воскресением тебя, Глеб Петрович, – ощущая непривычную слабость в коленях от прихлынувшего чувства неимоверного облегчения, подумал генерал Потапчук. – С которым же это по счету – сам-то сосчитаешь, нет ли? Но – с воскресением…»

И, оттолкнувшись от стены, переступил порог кухни.

* * *

Николай Аркадьевич Полосухин – бывший сотрудник правоохранительных органов, а ныне частный детектив, находящийся на далеко не лучшем счету у начальства ввиду застарелой, хронической игромании, – с усилием оторвал, буквально отодрал свою левую щеку от асфальта. Асфальт на автомобильной парковке перед подпольным казино «Тройка, Семерка, Туз», с виду казавшийся гладким и даже пружинистым, как толстая резина, при непосредственном контакте обнаруживал совсем другие, не столь приятные свойства – был жестким, как камень, и, как кухонная терка, шершавым и колючим. Лежать на нем было неудобно, больно и унизительно; вообще, ситуация больше напоминала кадр из старого фильма про заграничную жизнь, чем московскую действительность второго десятилетия молодого двадцать первого века. А щека Николая Полосухина, по ощущениям, сейчас фактурой и рельефом здорово смахивала на только что описанный асфальт, то есть была шершавой, обильно инкрустированной приставшими к свежим ссадинам песчинками и мелкими камешками. Утешаться оставалось лишь тем, что это ненадолго: в ближайшее время щека распухнет, поменяет цвет, и уже завтра, неодобрительно на нее косясь, шеф не преминет весьма ядовито пройтись по поводу никчемных прожигателей жизни, которым место не в солидном детективном агентстве, а на помойке с бомжами…

Но уволить Николая Полосухина у него руки коротки, и он это прекрасно знает. Потому что другого такого специалиста «по семейным вопросам», как это называется у них в агентстве, ему, усатому борову, не найти. А стало быть, думать о нем сейчас незачем. Пошел он в ж…, у Коли Полосухина в данный момент навалом других, куда более важных и насущных проблем, чем этот зануда.

Он подобрал и пристроил на место чудом не пострадавшие при падении очки, а затем, морщась от боли в растянутых мышцах и хруста шейных позвонков, обернулся через плечо. Проблемы все еще были тут, прямо за спиной. Одну проблему звали Костиком, другую Герой – Германом то есть. Каждая из проблем тянула пудиков, эдак, на семь, если не на все восемь, живого веса, и было это не дряблое сало, а литая, с трудом втиснутая в удушливо-черные одинаковые костюмы, твердая, как чугун, мускулатура.

– Хорошая позиция, – оценил позу, которую ценой нечеловеческих усилий удалось принять Полосухину, мордастый Костик.

– Классический низкий старт, – согласился не менее мордастый Гера и звучно высморкался в два пальца. – Давай, спринтер, стартуй отсюда, пока тебе дополнительное ускорение не придали!

С этими словами он швырнул на землю рядом с Николаем мятую, лопнувшую по всем швам тряпку, две минуты назад бывшую его последним приличным пиджаком. Да, качать права прямо в игровом зале, наверное, и впрямь не стоило.

– Не имеете права, – трудно шевеля перекошенным из-за стремительно набирающей объем гематомы ртом, шепеляво выговорил Полосухин.

– Да ладно! – изумился Костик.

– Имеем, – поддержал его Гера. – Есть бабки – есть игра. Нет бабок – нет игры. По-моему, все просто, все по-честному…

– Я правила знаю, – возразил Полосухин. Его еще не отпустило, и, зная, что препираться бессмысленно, он все никак не мог остановиться. Именно в этом и была его главная беда: он никогда не умел остановиться вовремя. – Расписки…

– …Принимают у тех, кто имеет, чем расплатиться, – сказал Костик. Эти двое, будто нарочно, говорили по очереди. Будто спектакль разыгрывали, ей-богу; а впрочем, скорее всего, так оно и было: можно подумать, Коля Полосухин у этих гиббонов первый и единственный! – А ты ведь гол, как сокол! Даже штаны на заднице, и те, небось, в долг купил!

– Под проценты, которых никогда не отдашь, – вставил свою реплику Гера.

Самое обидное, что это была правда. Жена от Полосухина давно ушла, квартиру он продал в счет карточного долга практически сразу после развода и с тех пор мыкался то по знакомым, то по съемным углам. Зарплата в агентстве у него была приличная, но ему хронически не везло в игре, и этим все сказано.

– Вашими молитвами, – злобно огрызнулся Полосухин. – Мошенники проклятые, жулье! Ободрали, как липку, а теперь еще и издеваетесь! Да на вас пробу негде ставить! Погодите, я вас, козлов, выведу на чистую воду!

– По ходу, кто-то чего-то не вкурил, – сказал Костик.

– По ходу, кому-то мало, – добавил Гера, лениво шагнув вперед.

Полосухин подобрался – вот именно, как спринтер перед рывком с низкого старта. Очевидное сходство было налицо, и именно это в данный момент казалось самым унизительным.

– Ты – нежелательный клиент, – продолжал, грозно надвигаясь, Гера. – Вход в заведение тебе закрыт раз и навсегда, это не обсуждается.

– И насчет чистой воды – это ты зря сказал, не подумавши, – подхватил Костик. Полосухин напружинил мышцы ног, потому что стодвадцатикилограммовый чугунный гамадрил по кличке Костик был прав: этого говорить точно не стоило. – За такие слова я тебя сейчас в этот асфальт голыми руками вотру – равномерными, сука, вращательными движениями.

– А я сверху соляркой полью, чтоб уже не пророс, – выдал свою реплику Гера. – Может, даже подожгу – для верности.

– Козлы, – сказал им Николай Полосухин.

– Так, – веско произнес Костик.

– Э-э-э!.. – обрадованно, будто не веря своим ушам, протянул Гера.

Гориллы синхронно двинулись вперед, и Полосухин, наконец, внял доброму совету – рванул с низкого старта, да так, что едва на протаранил головой борт резко затормозившего, чтобы избежать наезда, новенького черного «БМВ».

Потерявшей ориентацию в пространстве летучей мышью распластавшись по тонированному стеклу, Полосухин лихорадочно зашарил трясущимися руками по гладкому, слегка пыльному металлу, нащупал ручку, поддел, и, о чудо, дверь оказалась незаблокированной. Рывком ее распахнув, Николай рухнул на сиденье справа от водителя и с трудом выговорил:

– Гони, шеф!

Вопреки его опасениям, хозяин машины оказался парнем покладистым и, отложив выяснение отношений до лучших времен, плавно тронул свое транспортное средство с места. Вслед ему, хорошо слышные даже сквозь плотно закрытые окна, неслись крики охранников: «Стой, дурак, у него же денег ни копья!»

Перекрутившись на сиденье винтом, Полосухин обернулся и посмотрел назад. Гориллы бежали за машиной по освещенному уличными фонарями сухому асфальту, размахивая толстыми, как окорока, ручищами, похожие на парочку зомби из голливудского фильма ужасов. «БМВ», эта стремительная баварская ракета, на взгляд Николая, ехал как-то чересчур медленно. Под ветровым стеклом раскачивался, будто пританцовывая в каком-то странном нетерпении, веселый пластмассовый, а может, резиновый чертик в чересчур для него больших солнцезащитных очках.

– Проигрался? – с оттенком сочувствия спросил сидевший за рулем плечистый, подтянутый, одетый с иголочки шатен с твердым, будто вырубленным из дорогого мрамора, профилем.

– Мошенники, – тщетно стараясь отдышаться, сообщил ему Полосухин. – Жулье! – И, подумав, добавил: – Суки. Но я им этого так не оставлю!

– Правильно, – сказал водитель. – Открой-ка дверцу.

– Погоди, – заволновался Полосухин, – да ты что? Оставь свои координаты, я заплачу, когда и сколько скажешь – два счетчика, три…

– У тебя пиджак защемился, – сказал водитель. – Видишь, лампочка на панели горит?

Полосухин посмотрел. Лампочка – не лампочка, собственно, а схематичное, вид сверху, светящееся изображение автомобиля с открытыми дверцами – действительно горела. Он потянул за ворот то, что осталось от пиджака, и понял, что водитель не врет: пиджак оказался прищемленным, и притом основательно. Он потянул ручку, одновременно слегка толкнув локтем дверь, и в это мгновение водитель выстрелил ему в висок из тяжелого спецназовского пистолета системы Стечкина.

В темноте салона сверкнула вспышка дульного пламени; за выстрелом последовал короткий, резкий толчок в плечо, мертвое тело вывалилось на дорогу, с отвратительным мокрым треском ударившись простреленной головой о бордюр. Водитель «БМВ» надавил на газ, отброшенная инерцией резкого рывка дверца захлопнулась с мягким чмокающим звуком; «БМВ» коротко подмигнул рубиновыми тормозными огнями у перекрестка и скрылся за поворотом.

Гнавшиеся за машиной охранники казино перешли на шаг, который становился все медленнее и неувереннее по мере того, как они приближались к распростертому на асфальте трупу. Несмотря на их старания, эта дорога, как и все земные дороги, в свой черед подошла к концу.

– Готов, – после короткого осмотра констатировал Костик. – Нет, ты видел?

– Видел, видел, только ни хрена не понял, – хмуро проворчал Гера. – Ты номера его срисовал?

– Чего их рисовать, они наверняка на камере остались, – отмахнулся Костик. – Но ты скажи: ты это, сука, видел?!

– Как в кино, – вздохнув, согласился Гера. – Чистый Голливуд. Квентин Тарантино, «Криминальное чтиво»… И чего теперь – ментам звонить?

– Угу, – иронически поддакнул Костик. – Здравствуйте, мы охранники подпольного казино. У нас тут проигравшийся вдребезги клиент с огнестрелом – похоже, уже зажмуренный… Приезжайте, пожалуйста, мы все вас очень ждем – и мы, и администрация, и клиенты… Ты что, совсем дурак? Валим!

Двухметровый Гера воздержался от ответной реплики, и скоро узкий боковой проезд, в который выходили задние дворы торговых и административных зданий, окончательно опустел, погрузившись в разжиженный редкими фонарями мрак и относительную тишину летней московской ночи.

Глава 12

Наскоро пожав генералу руку, Глеб направился прямиком в спальню. Федор Филиппович открыл рот, собираясь напомнить этому ухарю о том, где он находится, а также о том, какими техническими новшествами обычно нашпигованы подобные места, но вовремя спохватился и промолчал: агент по кличке Слепой явно не нуждался в подобных напоминаниях. И наилучшим подтверждением этому служил тот простой факт, что он находился здесь, в охраняемой конспиративной квартире ФСБ, о которой до сих пор ни разу не слышал – живой, во плоти, очевидно здоровый и полный сил, хотя и предельно озабоченный.

В спальне он, действуя со стремительной энергией затеявшей генеральную уборку домохозяйки, мигом перевернул вверх ногами постель, в два счета устроив на ней примитивную куклу, при невнимательном осмотре действительно способную сойти за спящего, завернувшись в простыни и покрывала, человека. Откуда ни возьмись в руках у него возник кудлатый пегий парик, вряд ли имевший отношение к индустрии моды – уж очень много было в нем седины. Мимоходом, будто для сравнения, приложив эту охапку синтетической шерсти к голове Федора Филипповича, Глеб деловито, с удовлетворением кивнул и принялся пристраивать ее между краем покрывала и подушкой. Генерал снова открыл рот и снова промолчал: с париком кукла и впрямь смотрелась куда натуральнее, да и в выборе масти, как беспристрастно свидетельствовало случившееся тут же, на дверце шкафа, зеркало, Сиверов не ошибся.

– Идемте, – командным тоном распорядился он, закончив. – Вряд ли за вами подглядывают в прямом эфире, но чем черт ни шутит!.. Неполадки в сети должны быть кратковременными, иначе кто-нибудь может забеспокоиться. А зачем попусту волновать серьезных, облеченных большой ответственностью перед обществом людей?

Продолжая трещать в своей фирменной манере, из-за которой иногда больше смахивал на безработного болтуна с неоконченным высшим гуманитарным образованием, чем на профессионального ликвидатора, он не терял времени зря: выключив в спальне свет, протащил Федора Филипповича через освещенную прихожую и едва не силой выпихнул из квартиры. Входная дверь осталась открытой, что позволило генералу увидеть, как Слепой ставит в стенной шкаф принесенную с собой сумку – небольшую, черную спортивную сумку, с виду полупустую. Напоследок, присев, Глеб выдвинул из нее тонкий блестящий усик телескопической антенны, после чего плотно закрыл шкаф, вышел из квартиры и захлопнул дверь.

– И? – спокойно спросил стоящий на площадке генерал.

– Пойдемте, пойдемте, – поторопил его Глеб. – У нас с вами есть где-то от двадцати минут до получаса.

Спустившись на один лестничный марш, он вынул из кармана пластмассовую штуковину, похожую на брелок дистанционного управления электрическими – в частности, дверными – цепями автомобиля, и нажал какую-то кнопку.

– Это что? – спросил Потапчук.

– Выражаясь грубо, в общедоступных терминах – генератор помех, – любезно откликнулся Сиверов, бодро перебирая ногами ступеньки. – Вернее, пульт дистанционного управления этим самым генератором. С того момента, как я вошел в квартиру, и до этой секунды ваши соседи по подъезду испытывали определенные трудности с приемом теле– и радиопередач, а также с телефонной связью – как мобильной, так и проводной. Что, без сомнения, пошло на руку ребятам из службы технической поддержки здешнего интернет-провайдера – иначе их за эти несколько минут буквально разодрали бы в клочья по телефону. Сейчас проблемы со сложной бытовой электроникой прекратились, все опять работает нормально – в том числе, разумеется, и установленные в вашей скромной обители жучки. И, кстати, я рад, что у вас нет ко мне других вопросов.

– Нет вопросов?! – Федор Филиппович возмущенно фыркнул. – Да, пожалуй, ты прав: вопросов нет. Ну, или почти нет. Зато ответов целая куча. И, боюсь, ни один из них тебе не понравится.

Очутившись на улице, в бархатистых объятиях теплого летнего вечера, он неожиданно ощутил знакомую, давно, казалось бы, забытую легкость во всем теле и слабое головокружение – как в школе, когда прогуливал уроки, или позже, в училище, когда случалось уйти в самоволку. Его неодолимо потянуло к стоящей напротив подъезда машине – еще разочек одним глазком глянуть, как там его охрана. Воистину: паны дерутся… ну, и так далее. В общем, жалко, если что. Глеб – он ведь шутит, только когда позволяют обстоятельства…

– Федор Филиппович, – негромко окликнул из темноты Слепой, – оно вам надо?

– Ты что наделал? – остановившись на полпути, тихо ужаснулся генерал. – Зачем? Мало тебе?..

– Ничего я не наделал, – спокойно откликнулся Сиверов. – Да идемте уже! Они просто спят. Проснутся через полчасика и ни черта не поймут. Кинутся к вам, обнаружат, что вы на месте, и почтут за благо никому не докладывать, что закемарили на боевом посту… А что это значит: «мало тебе?»

Они обогнули угол дома и подошли к машине. Это был черный «БМВ» Сиверова – тонированный, с известными номерами и так далее – в общем, тот самый.

– Ты в своем уме? – начал генерал и осекся.

Конечно, Глеб был в своем уме – он просто ничего не знал о том, что творилось здесь и на далекой Припяти в его отсутствие. Или умело притворялся, что не знает. Да и Припять протекает далеко от Москвы только по меркам девятнадцатого века. А нынче покрыть такое расстояние для человека при машине и деньгах – раз плюнуть.

Впрочем, если Сиверов притворялся, дальнейшие умопостроения автоматически лишались смысла. Потому что, если все именно так, сев в эту машину, Федор Филиппович выйдет из нее только ногами вперед – вернее, головой вниз, кувырком в какую-нибудь придорожную канаву в паре сотен километров от городской черты.

– Так, – озабоченным тоном произнес Слепой, открывая перед ним дверцу. – Давайте-ка по порядку. Я вижу, вы таки имеете, что сказать.

– Сначала скажи ты, – усаживаясь (будь что будет), проворчал Потапчук. – Скажи, где ты был и чем занимался с того дня, как объявил, что едешь с Ириной во Львов.

– Ага, – сказал, явно отвечая на какие-то свои мысли, Глеб. – Вон оно как! А я-то думаю… Знаете, – перебил он себя, – если хотите, я сейчас просто наберу Ирину и передам вам трубку – спросите у нее сами, где мы были и что делали.

– Я спросил у тебя, – поборов искушение, которое оказалось немалым, и стараясь не показать, насколько велико облегчение, ворчливо напомнил генерал. – А где Ирина?

– У подруги. А были мы, как я вам уже докладывал, в Закарпатье – Львов, Мукачево, Ужгород, Берегово – малый туристский набор. Горы, замки, водопады, венгры, цыгане, гуцулы, дворцы и хижины… Мукачево – дивное, уютное местечко, в котором решительно нечем заняться, Ужгород основательно облупился, Берегово – этакий венгерский городишко с ностальгическими элементами настоящего, восьмидесятых годов, совка, где люди даже по-украински говорят через пень-колоду, а уж по-русски и вовсе не понимают – не притворяются, что не понимают, а искренне не въезжают, чего тебе от них надо. Даже кассиры в обменных пунктах, и те смотрят, как баран на новые ворота… Зато там, в Берегово, есть отличный бассейн с термальной водой из природного сероводородного источника. А на краю – не поверите! – прыжковый трамплин для лыжников. Говорят, там еще сборная Союза тренировалась. Только я не понял: они что, прямо в бассейн с трамплина сигали? Вместе с лыжами? Занятный регион, что и говорить! Километрах в двадцати от Львова есть такое местечко, называется Жовква. Там площадь – ратуша, замок, монастырь, старинные торговые ряды – ну, картинка! Туристический рай. И, конечно, куча автобусов с потенциальными спонсорами и соседями по Евросоюзу. А сразу за замком – парк. Пошли мы туда прогуляться. Ну, я вам скажу!.. Во-первых, помойка. А во-вторых, замок, как пресловутая перевязь Портоса, раззолочен только спереди. А сзади – руины, пустые окна, голые стропила…

– Я слышал, у нас только полчаса, – борясь с делающимся нестерпимым желанием попросить сигарету, напомнил Федор Филиппович.

– Да, – спохватился Слепой, – верно. Виноват, увлекся. Так вот, во Львове, в полусотне метров от пересечения проспекта Шевченко с улицей Дудаева, в меня стреляли. Стрелял явный недотыкомка, у которого обе ноги левые, а руки растут оттуда же, откуда и ноги. Видите царапину? Вот, на лбу. – Он повернулся к свету, чтобы Федору Филипповичу было виднее. – Пальнул, промазал, разбил, стервец, бутылку французского вина, загадил всю комнату и решил, что я готов – не побежал звонить в милицию, значит, мертвый. Потом возвращаюсь домой и вижу у подъезда засаду. Остальное – дело техники. Итак?..

– Стреляли, говоришь? – переспросил генерал. – Что-то в этом роде я предполагал. Непонятно только, почему не попали. Должны были попасть, живой ты им не нужен. Два Слепых – это, знаешь ли, чересчур даже для огромного постсоветского пространства…

– Не знаю, как для постсоветского пространства, а для меня, действительно, чересчур, – сказал Глеб. – И при этом меня со вчерашнего дня не оставляет ощущение, что нас именно двое, и что нашу общую, одну на двоих, биографию, если еще не напечатали в «Московском Комсомольце», то напечатают в ближайшее время. А потом пригласят на телевидение в «Пусть говорят», и мы будем битых два часа в прямом эфире со скандалом выяснять, кто из нас настоящий… Так вот, значит, за что вас повинтили! Высокопоставленный покровитель жестокого убийцы, новоявленный доктор Франкенштейн с Лубянки – создатель кровавого чекистского монстра… И чего же этот монстр успел натворить, пока я ползал по камням и дрался за хот-доги с футбольными фанатами?

Отдав должное его манере выражаться недовольным кряканьем, генерал по возможности коротко, но исчерпывающе поведал ему историю последних двух – трех недель: сколько и какого народа уложил в землю подполковник ФСБ Молчанов, сколько раз и на чем прокололся, и каким образом генерал Тульчин, его оперативники и высокое руководство связали этого неприятного типа с ним, генералом Потапчуком.

– Стреляет, как бог, а действует, как лох, – немного грубовато, но точно подытожил Слепой, выслушав его рассказ. – Да, вы правы: все эти проколы – никакие не проколы. Несомненно, это тщательно организованная, хорошо продуманная и подготовленная подстава. Самый сложный ее элемент, на мой взгляд – информационное обеспечение. Это, конечно, в том случае, если вы лично не принимали непосредственного участия в организации всех этих неприятностей. А поскольку все эти неприятности бьют, в первую голову, по вам, вам они нужны, как прострел в пояснице. Так что для меня вы почти вне подозрений.

– Ура, – язвительно проворчал Федор Филиппович.

– Скажу без ложной скромности, – оставив без внимания его реплику, продолжал Глеб, – главное тут – как эти сволочи смогли пронюхать, что тихий московский обыватель Глеб Петрович Сиверов и агент по кличке Слепой – один и тот же человек. И ведь все же знают, до последней мелочи – приметы, домашний адрес, паспортные данные, марку, год выпуска и номер машины… да все! Вплоть до марки пистолета и размера глушителя. Как будто я – не я, а, вот именно, простой законопослушный обыватель, какой-нибудь менеджер среднего звена, за моральным обликом которого хозяева внимательно следят через сайт «Одноклассники»… Как будто это вы своей рукой составили на меня подробную ориентировку. Как?! – вот, что непонятно. Поймем это – поймем и все остальное. Что там с этим стукачом… как его – Полосухин? Знакомое что-то, из классики – то ли Ильф и Петров, то ли Зощенко, то ли вообще Булгаков… Вы в курсе, что это за овощ?

– Откуда? – брезгливо поморщился Потапчук. – Общение с платными информаторами уже давно не входит в круг моих должностных обязанностей.

– Да ну?! – весело изумился Глеб.

– Ну, ладно, ладно… Но уровень-то!.. Это же не академик, нобелевский лауреат, и не посол иностранной державы, а какой-то игроман – бывший мент, частный детектив, специалист по копанию в грязном белье… Тьфу, мерзость!

– Это да, – признал Слепой. – Ладно, черт с ним, с информатором. Есть ведь еще этот майор, который якобы сливал ему сведения об операции Тульчина – Барабанов, да? Вот повезло человеку с фамилией! Майор госбезопасности Барабанов, друг и одноклассник платного стукача… Такого нарочно не придумаешь!

– Веселись, веселись, – проворчал Федор Филиппович.

– Ладно, ладно, веселись, только свечки берегись, – скороговоркой продекламировал Сиверов и уточнил: – Корней Иванович Чуковский, «Доктор Айболит».

Задев локтем колени генерала, он открыл перчаточное отделение – попросту говоря, бардачок. Внутри автоматически включилась лампочка, при свете которой Потапчук первым делом увидел пистолет – отечественного производства, современный, с двухрядным магазином на восемнадцать патронов и удобно изогнутой, с выемками для пальцев, пластмассовой рукояткой. Он был модной серебристо-черной расцветки, матово-зернистый, с толстой ствольной коробкой, похожей на брусок какого-нибудь щелочного металла – например, натрия. Сразу вспомнилось, как в незапамятные школьные времена Андрюха Аракчеев исхитрился свистнуть у химички кусок этого самого натрия и на большой перемене, когда их повели завтракать в школьную столовую, бросил этот брусок в стакан со сладким горячим чаем – гля, пацаны, как оно там бегает! «Оно» действительно резво бегало по поверхности, описывая круги, шипя, пузырясь и прямо на глазах уменьшаясь в размерах. Пацаны, собравшись в кружок и оживленно комментируя наблюдаемое диво, склонились над стаканом, едва не засунув в него носы. Потом Андрюха поднял стакан над головой, чтобы было видно всем, и в это мгновение в стакане рвануло – коротко, но довольно сильно. Столб пламени взлетел до потолка, в закопченной емкости осталась едва ли четверть первоначального объема, и это, понятное дело, был уже не совсем чай – вернее, совсем не чай. То, что вылетело наружу, попортило кое-кому школьную форму и – по счастью, только слегка – верхние слои эпителия.

И Федор Филиппович вдруг подумал – как ни странно, впервые за все эти долгие, долгие годы: а что, если бы Андрюха тогда не поднял стакан над головой?

Да ничего, ответил он себе. Просто образовалась бы небольшая группка инвалидов детства по зрению, и восьмиклассник Федя Потапчук в их числе. Не было бы тогда в ФСБ такого генерала, и всех этих скользких, неприятных неприятностей тоже бы не случилось – сидел бы себе, клеил на дому картонные коробочки или электрические розетки на ощупь собирал… Милое дело!

– Предупрежден – значит, вооружен, – ворчливо процитировал он старую латинскую поговорку.

– Вооружен – значит, готов к труду и обороне, – быстро возразил Глеб. – Особенно к обороне. Берите, берите. Даст бог, не пригодится, но чует мое сердце, что вы еще помянете мою доброту. Я тут рискнул здоровьем и наведался в одну из своих конспиративных берлог. Нарочно выбрал ту, о которой вы знаете, чтобы лишний раз убедиться: вы тут ни при чем, а тот, кто это замутил, осведомлен далеко не обо всем.

– Убедился?

– Да. И вооружился. – Глеб сунул руку за пазуху, и Федор Филиппович непроизвольно вздрогнул, различив в свете далекого уличного фонаря знакомые зализанные очертания пистолета Стечкина. – Как говорится, лечи подобное подобным. Или, выражаясь по-русски, клин клином вышибают. Вот телефон, номер которого пока не значится ни в одной базе, кроме базы мобильного оператора, а следовательно, и не прослушивается. Говорить по нему все равно не надо, в квартире полно микрофонов, так что будем, как нынешняя молодежь, общаться посредством текстовых сообщений. Только под видеокамерами этим не занимайтесь. Вы уже выяснили, где они находятся?

– Ты мне еще объясни, как шнурки завязывать, – огрызнулся генерал. – Яйцо курицу будет учить!

– Ну, тогда пора и честь знать, – сказал Глеб. – Ребята скоро проснутся, и им не понравится, если вас в такой поздний час не окажется в кровати. А уж как это не понравится их начальству, я и высказать не берусь!

– Что ты намерен делать? – спросил Федор Филиппович.

– Как обычно – работать с людьми, – послышалось в ответ. – Кадры решают все. Это сказал еще Иосиф Виссарионович, а он, при всех его недостатках, был довольно неглупый мужчина. Где-то, и притом совсем недалеко от вас, товарищ генерал, существует впечатляющих размеров информационная брешь. Ее надо заткнуть, иначе меня в нее засосет, да и вас тоже. Одного не понимаю: откуда им известны обо мне вещи, которые, по идее, знаем только вы и я?

– Ну, почему же только ты и я? – возразил Потапчук. – До знакомства со мной ты тоже жил на свете и встречался с людьми.

– Верно, – вздохнул Глеб. – Но это было так давно, что даже не верится – то ли было, то ли не было…

* * *

Прожив с женой больше четверти века, Андрей Константинович Тульчин не перестал ее любить – такое явление, знаете ли, иногда встречается даже среди генералов известного ведомства. Юношеская страсть давно трансформировалась во что-то другое – что-то, что циник назвал бы привычкой, а записной романтик – настоящей, проверенной временем любовью. Генерал Тульчин не являлся ни тем, ни другим; он просто знал, и знал наверняка, как может знать только генерал спецслужб, что ему посчастливилось найти в жизни свою половинку – не чужую, а вот именно свою, предназначенную судьбой, – и что эту редкую находку надлежит беречь как зеницу ока.

Он и берег – понятно, как умел.

Это, разумеется, не означало, что они не цапались. Цапались, да еще как – только шерсть летела! Супруга его, драгоценная Виктория Дмитриевна, еще в середине восьмидесятых, на заре горбачевской перестройки, с энтузиазмом ударилась в частное предпринимательство. Что представлял собой бизнес эпохи лихих девяностых, никому напоминать не надо. О том, что думал и как высказывался по поводу занятий жены тогдашний майор госбезопасности Тульчин, принципиально не желавший мараться о криминал и кого-то там – пусть даже собственную супругу – крышевать, рассказывать тоже не стоит. Виктория Дмитриевна, в свой черед, не лезла за словом в карман, и как они на этом фоне не развелись, остается загадкой – для всех, кто не верит в судьбу и выдвинутую еще Платоном теорию двух половинок, скитающихся по свету в поисках друг друга.

Ко времени описываемых событий Андрей Константинович, как известно, сделался генералом. Виктория Дмитриевна за то же время выросла до владелицы крупной строительной фирмы, что, по ее убеждению, было эквивалентно воинскому званию мужа – это, заметьте, как минимум.

Женщин вечно тянет командовать. Хитроумные дочери Евы умудряются вить веревки даже из находящихся на пике славы императоров. Что тут говорить о генерале, у которого жена – сама себе генерал! Тем не менее, Андрей Константинович стойко держал оборону и в стратегическом плане позиций не сдавал, хотя в чисто тактическом смысле частенько предпочитал изнурительной позиционной войне бескровную капитуляцию.

В общем, когда жена позвонила ему прямо на службу и приказным тоном напомнила, что на даче надо бы подрезать виноград, поправить завалившийся декоративный плетень и почистить пруд – тоже, мать его, декоративный, ею же и затеянный на многострадальную голову мужа, – Андрей Константинович слегка вспылил и, благо подчиненных поблизости не наблюдалось, подробно, обстоятельно напомнил Виктории Дмитриевне, что находится на работе и, между прочим, не в бирюльки там играет.

В ответ ему было сказано, что у нее, Виктории Дмитриевны, внезапно и срочно образовался бизнес-форум в Нижнем Новгороде, пропустить который она никак не может – просто не имеет права. И она туда едет – не собирается поехать, не планирует, как кому-то, возможно, хотелось бы, а именно едет – находится уже на полпути и твердо намерена добраться до финиша. Ввиду этого водитель Леша еще с утра отвез домработницу Зину со всеми имевшимися в доме продуктами на дачу. А потом, когда Зина со всем управилась, доставил ее обратно в город, поскольку у нее, Зины, сестра на сносях и вот-вот должна родить. Леше Виктория Дмитриевна с барского плеча подарила отгул – водитель-то ее, ей и решать, – и, таким образом, на даче Андрея Константиновича ждали украинский борщ, фирменные Зинины котлеты, завалившийся плетень и все прочее, а дома – пустая квартира и пустой, выключенный холодильник. Да, и имей в виду, борщ надо съесть быстро – самое большее, за два дня. Он на мясе и долго стоять не может – прокиснет…

«Уже бегу, – светским тоном пообещал Андрей Константинович. – Вот только галоши надену. Да пропади он пропадом, твой борщ! Ты что, не понимаешь, чем я тут занят?!»

И бросил трубку. А уже через десять минут, слегка остыв и здраво рассудив, что жена у него одна, а работы, как с ней ни воюй, меньше не становится, перезвонил и спокойно уточнил, что именно нужно сделать с плетнем – укрепить, перебрать, подкрасить или снести к чертовой бабушке.

В ответ ему так же спокойно, хотя и с неодобрительной прохладцей – будешь знать, как трубками швыряться, – дали все необходимые ЦУ. А в заключение чуточку потеплевшим тоном добавили, что выходные потому так и называются, для того и предназначены, чтобы куда-нибудь выйти, размяться, сменить обстановку и проветрить закисшее в прокуренном кабинете, натруженное за неделю до кровавых мозолей серое вещество.

И это была чистая правда. Тем более что путь до дачи был не такой уж далекий, и место это Андрей Константинович очень любил. Любил и старался, как положено дачнику, делать там все своими руками, не прибегая к услугам наемных шабашников и безответных солдатиков срочной службы. Потому-то, наверное, и плетень завалился – от большой любви и непревзойденного генеральского мастерства…

Словом, Андрей Константинович клятвенно пообещал, что отправится на дачу сразу же, как освободится, и сделает там все, что сможет. «Не все, что сможешь, а просто все», – поправили его, и он покорно, чтобы не ввязываться в ненужный спор, согласился. Чем порадовал не только жену, но и того, кто внимательно прислушивался к их разговору, сидя за рулем находящегося в розыске черного «БМВ». «Вот, – поставила каменную точку в разговоре Виктория Дмитриевна. – Лучше займись полезным делом на свежем воздухе, чем секретарш по ресторанам выгуливать, Джеймс Бонд».

«Секретарша» генерала Тульчина была без малого двухметровым мужчиной, весила больше центнера, носила густые черные усы и звалась капитаном Смоляковым. Выгуливать данный экземпляр по ресторанам Андрей Константинович мог бы разве что в страшном сне, навеянном полной луной и чересчур плотным поздним ужином. Но информировать об этом супругу он не стал, как не стал и спрашивать, что это за бизнес-форум где-то у черта на куличках так срочно и неотложно образовался именно в выходные. Задавать такие вопросы, да еще по телефону, не видя глаз собеседника, бессмысленно: правды, если она неприглядна, тебе не скажут, а ответ, которого ждешь, известен и так. Кроме того, Андрей Константинович привык доверять жене, а пара-тройка осторожных, профессионально проведенных проверок показала, что доверие это не беспочвенно. За эти проверки генералу до сих пор было стыдно – наслушался историй про супружеские измены, всполошился, дурень: а моя-то чем лучше? А она таки лучше – лучше, и точка.

А если в какой-то момент все-таки окажется, что это не так, что она как все – ну, что ж, ему не привыкать. Людям, даже самым лучшим из них, свойственны слабости. Вон, даже Федя Потапчук, на что, казалось бы, железный, мировой мужик, и тот не выдержал, сломался, поддался искушению подкопить перед пенсией легких деньжат на старость. Чтоб не на лавочке у подъезда, не в домино да шахматы под кефир с такими же, как сам, старыми, никому не нужными хрычами, а на роскошной яхте посреди лазурного моря, с видом на живописные берега и в компании длинноногих загорелых девиц модельной внешности…

Это бывает – в последнее время, к сожалению, так часто, что уже фактически превратилось в норму. Потому что, оставаясь честным, когда все вокруг гребут под себя обеими руками, чувствуешь себя дурак дураком. А еще – никчемным лентяем, ни на что не годным бездельником, неспособным обеспечить себе и своим близким достойный – хотя бы такой, как у всех вокруг, – уровень благосостояния. Вот и нянчись со своей честностью, поправляй свои трухлявые плетни, пока жена-добытчица трудится, как пчелка, заводя деловые связи на бизнес-форуме…

Он и поправлял – осмотрел повреждения, найдя их серьезными, но не катастрофическими, прихватил в сарае топор и не спеша, со вкусом прогулялся в заросший ивняком овражек на приречном заливном лугу. Там нарубил приличную, в полный обхват, охапку лозы, очистил от веток с листьями и коры, досыта накормил местное комарье и тронулся в обратный путь. Он любил работать руками, поскольку эта простая механическая работа оставляла свободной голову. Здесь, на вольном воздухе, под размеренное тюканье топорика и шелест ложащейся на землю лозы, мысли текли легко и плавно, раздражение отступало, и то, что могло поранить, ранило уже далеко не так больно – по крайности, не насмерть, а легко, как пуля на излете.

Свалив свою ношу у покосившегося, потерявшего вид плетня, он принес шланг, опустил его в зацветший прудик, по-шоферски отсосал воздух и самотеком пустил зеленоватую водицу в тот угол двора, где хозяйственная Зина развела-таки грядки с лучком, укропчиком, морковочкой и прочей петрушкой. Затем снова сходил к сараю, выбрал подходящую по толщине жердь, пристроил ее на козлы и напилил кольев нужной длины. Заостряя топором концы, генерал продолжал думать о деле – не о плетне, который фактически предстояло построить заново, а о Припятском заповеднике, Потапчуке и всем прочем, что не давало ему покоя в последние три недели.

С заповедником все было более или менее ясно: там отстреляли всех, кого только можно, и теперь в тех краях не происходило ничего достойного внимания. А если и происходило, Андрей Константинович ничего об этом не знал – не мог узнать, потому что Бурсаков погиб, а внедрять туда нового агента, с учетом обстановки, представлялось нецелесообразным: шлепнут в первый же день. Да и куда его внедрять, если все перебиты чуть ли не поголовно, а уцелевшая мелкая шушера попряталась по углам, как тараканы, и боится лишний раз вздохнуть?

И то хлеб – в некотором смысле. Расследование зашло в глухой тупик, дело развалилось, как карточный домик, зато и расследовать больше нечего: незаконный трафик оружия и наркотиков прекратился – временно, как это всегда и бывает, но прекратился. Там, в заповеднике, теперь, поди, даже браконьерствовать перестали – мало ли?.. Как вылезет вон из тех кустов, да как пальнет – доказывай потом рыбам в речке или червякам в могиле, что ты не верблюд!

В общем, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Спасибо, Федор Филиппович, пособил по старой дружбе!

Потапчук сидел под домашним арестом. Зато его предполагаемый сообщник оставался на свободе и продолжал активно рубить за собой хвосты. Чуть больше суток назад, в ночь с четверга на пятницу, он подкараулил около подпольного казино очередного фигуранта дела, информатора Полосухина, и на глазах у охранников клуба вышиб ему мозги выстрелом все из того же «Стечкина». Валяющийся прямо на проезжей части труп под утро обнаружил водитель мусоровоза. Поскольку Андрей Константинович ждал чего-то в этом роде, оперативные сводки и отчеты ППС его ребята изучали с повышенным вниманием. Полосухина опознали; зная об его пагубном пристрастии и имея информацию (поступившую, вероятнее всего, от него же) о работающем в районе убийства подпольном казино, разыскать свидетелей преступления не составило особого труда. Охранники пытались отпираться, но когда им намекнули, что к обвинению в незаконной предпринимательской деятельности может добавиться обвинение в умышленном убийстве, совершенном группой лиц по предварительному сговору, плотина молчания рухнула, и на проводившего опрос подполковника Уварова пролился поток косноязычного красноречия – увы, довольно-таки хилый. Охранники видели, как Полосухин сел в случайный черный «БМВ», проехал в нем метров сто или около того, а потом прямо на ходу вывалился из машины – мертвый, как кочерга, со сквозным пулевым отверстием в черепе.

Запись установленной на парковке камеры слежения кто-то уже успел стереть, но один из охранников запомнил номер машины. Номер был знакомый – тот самый, что засветился в российско-украинском приграничье. Из чего следовало, что пресловутый подполковник Молчанов – либо полный отморозок, либо просто болван, не ведающий, что творит. Для болвана он был чересчур ловок и неуловим; отморозок с хорошей спецподготовкой недурно укладывался в общую картину. Что в нее не укладывалось, так это его участившиеся, ставшие регулярными, чуть ли не нарочитыми, проколы. Он как будто дразнил генерала Тульчина, то и дело выскакивая, как чертик из табакерки, и во всеуслышание объявляя: да вот он, я, лови!

И каждый его прокол прямо указывал на Потапчука. Особенно последний, с Полосухиным: Потапчука арестовали, и работавший на него информатор, который, несомненно, выложил бы все, что знает, на первом же допросе, в тот же вечер получил пулю в голову.

А Потапчук, между тем, не глупец и не отморозок. И зная, кем командует, какого волкодава выгуливает на поводке, наверняка постарался бы сделать этот поводок максимально коротким: тебе приказали, ты выполнил, и никакой самодеятельности. Да и исполнитель, доигравшийся до того, что его полностью рассекретили, не прожил бы после этого и суток. Таковы правила игры, и Потапчук их отлично знает.

Знает и нарушает, будто нарочно с каждым новым шагом все глубже увязая в трясине обоснованных, подкрепленных прямыми уликами подозрений.

А может, и в самом деле нарочно? Дескать, смотрите, сколько против меня улик. Да каких! Согласитесь товарищи, это уже становится нелепым. Вы можете подозревать меня в чем угодно, но такой непрофессионализм, такая бьющая в глаза тупость – это, знаете ли, уже через край. Если вы хотя бы допускаете мысль, что у нас на Лубянке отделами могут командовать ТАКИЕ генералы, всех нас давно отправить – да нет, не в отставку, а на переработку. Кого на мыло, кого на органические удобрения… Это ведь ни в какие ворота не лезет! Я кто, по-вашему – враг самому себе? Самоубийца? Маньяк?

И, выслушав эту пламенную речь, все принимаются озадаченно скрести в затылках и разводить руками: да, действительно, что-то тут не так! А неуловимый отморозок со «Стечкиным» продолжает стрелять и прокалываться, прокалываться и снова стрелять, громоздя друг на друга трупы и прямые, давно ставшие избыточными улики. И когда в живых не остается ни одного свидетеля, сам получает пулю в затылок – бинго! Свидетелей нет, доказательств нет, признательных показаний тоже нет – откуда им взяться? Есть только мертвый маньяк и несправедливо обиженный подозрением генерал Потапчук. Поскольку подозрения в его адрес рассеялись все-таки не до конца, его с почетом провожают в отставку, тем более что по возрасту и выслуге лет ему давно полагается быть на пенсии. И – здравствуйте, лазурные берега, яхты, девочки и все прочее, чему полагается быть в красивой жизни!

Изящно, не правда ли? А главное, легко осуществимо. Да что там – уже наполовину осуществлено! Даже больше – где-то на семь восьмых. А генерал Тульчин ремонтирует плетень на даче и продолжает терзаться все тем же вопросом: так виноват все-таки Федор Филиппович или не виноват? Так и будет терзаться, пока все не кончится само собой – естественным, так сказать, порядком.

Точными ударами обуха вгоняя в рыхлую землю аккуратно заостренный кол, он подумал: надо бы еще раз, более обстоятельно и мягко, поговорить с Барабановым. А заодно приставить к нему охрану. Потому что, независимо от степени своей вины или невиновности, парень находится под прямой угрозой, как и все, кому не посчастливилось проходить по этому делу в качестве подозреваемых и свидетелей. Вероятнее всего, он – следующая жертва в списке киллера. Это вполне логично – сначала ненадежный, хлипкий стукач Полосухин, следом – его подельник и школьный приятель, продажный майор Барабанов. Именно в таком порядке, потому что майора ФСБ вот так, запросто, не расколешь, а значит, он может немного подождать своей очереди…

Вогнав топор в березовый чурбак, на котором рубил в размер лозу, Андрей Константинович потянулся за телефоном: команду насчет охраны, пожалуй, стоило отдать еще вчера, но лучше поздно, чем никогда. В эту самую минуту за воротами послышался протяжный, настойчивый гудок автомобильного клаксона. Через секунду он повторился и был еще более настойчивым и продолжительным.

– Эк тебя разбирает, – пробормотал генерал. – Прямо невтерпеж! Давай, давай, сажай аккумулятор!

За глухим деревянным забором опять протяжно заныл гудок, и Андрей Константинович, на ходу стряхивая приставшие к одежде мелкие щепки и зеленоватые ленточки ивовой коры, направился к воротам – поглядеть, кого это там принесло.

Глава 13

Валерий Игоревич Барабанов, заподозренный в предательстве и потому временно отстраненный от несения службы (и хорошо, что не взятый под стражу) майор ФСБ, сидел за любимым угловым столиком своего любимого кафе и, благо остался не у дел стараниями какой-то гниды, прямо в разгар рабочего дня наливался пивом под соленые орешки. Пива было выпито уже достаточно, чтобы начать всерьез задумываться о паре стопочек водки – в такую жару и под такое настроение она пошла бы, как по маслу.

Именно в этом кафе несколько дней назад Барабанов случайно повстречал своего бывшего одноклассника и соседа по парте Николая Полосухина. Особенно близкими друзьями они не были никогда, но встрече обрадовались оба, потому что не виделись уже сто лет, чуть ли не с выпускного вечера. От одноклассников, с которыми поддерживал отношения, Барабанов слышал, что Полосуха, как его называли в школе, обзавелся тяжелой формой игровой зависимости и, как чаще всего случается в подобных случаях, довольно быстро просадил все, что имел: деньги, семью, работу и даже квартиру. Судя по довольно потасканному виду, бегающему взгляду и суетливым манерам, слухи эти были недалеки от истины. А когда Полосуха попросил в долг – всего-то пять несчастных тысчонок, и только до получки, которая ожидается буквально в следующий понедельник, – все стало окончательно ясно. Радость встречи, и до того не бившая фонтаном, тихо увяла; не слишком убедительно, потому что не считал нужным напрягаться, сославшись на стесненные обстоятельства, Барабанов в деньгах отказал и быстренько закруглил разговор. В этом Полосухин охотно пошел ему навстречу: все, что интересовало его в старом знакомом и, по его собственному выражению, друге детства, сводилось к упомянутой сумме. А коль скоро суммы было не видать, как своих ушей, дальнейшее поддержание беседы представлялось ему лишенным смысла.

Они расстались, держа хорошую мину при плохой игре, и какая-то ловкая зараза ухитрилась запечатлеть на цифровую камеру и с соответствующими комментариями подсунуть начальству момент прощального рукопожатия. Комментарии же были таковы, что, выслушав их краткий пересказ из уст генерала Тульчина, Барабанов поначалу просто не поверил своим ушам: кто, я? Вы это серьезно, товарищ генерал?

Товарищ генерал был серьезен – серьезней некуда. В принципе, его можно было понять. Среди его подчиненных завелся стукач, это не вызывало ни малейших сомнений. Все они одинаково заслуживали доверия, и все находились под подозрением. И вот – эта глупая, случайная, никому не нужная встреча. Кто же знал, что Полосуха уже три года подряд работает на контору, да не просто на контору, а именно на Потапчука?!

Да, все все понимали, все были одинаковы, и все находились под подозрением. Но от исполнения служебных обязанностей отстранили только майора Барабанова, и это было дьявольски обидно – хоть ты, ей-богу, и в самом деле запей по-черному!

Прекрасно понимая, что это не выход – вернее, выход, конечно, но не к светлому будущему, а на задний двор, на помойку, куда общество веками сваливало и продолжает сваливать человеческие отбросы, – он был уже в шаге от того, чтобы приступить к осуществлению этого нехитрого плана. И в этот момент какой-то тип, не нашедший в полупустом кафе другого свободного места, вежливо осведомился, нельзя ли ему, типу, присесть за занятый Барабановым столик.

Демонстративно пожав плечами, майор без особенной приветливости кивнул подбородком в сторону свободного стула. Эта не шибко вежливая пантомима не возымела ожидаемого эффекта: тип, явно не отличавшийся повышенной чувствительностью, спокойно приземлился за столиком, поставив на белую скатерть чашечку кофе на блюдце. Барабанов хлебнул пива и бросил в рот щепотку орешков. Тип, которого майор даже не счел нужным рассмотреть, пригубил кофе, аккуратно поставил чашку на блюдце и произнес:

– Странно. Кафе, вроде бы, приличное, цены демократичными не назовешь, а подают какую-то бурду… Из желудей они его, что ли, готовят?

Барабанов никак не отреагировал на эту реплику. Кофе он не жаловал и разбирался в оттенках его вкуса, как свинья в апельсинах. Кроме того, он сейчас пребывал не в том настроении, чтобы поддерживать с незнакомым человеком застольную беседу ни о чем.

Сосед по столику, напротив, явно был не прочь поговорить.

– Нехорошие настали времена, – объявил он. – На каждом шагу выкладываешь денежки за отборный натуральный продукт, а взамен получаешь либо тухлятину, либо какой-то сомнительный эрзац. Помните, как у Ремарка: желудевый кофе, сигареты из дубовых листьев… Хорошее дерево – дуб. Универсальное. Вы ведь читали Ремарка, майор?

Это обращение мигом вывело Барабанова из пивной прострации. Погон с майорскими звездами на нем не было – форму он надевал только по особо торжественным случаям, когда такая необходимость специально оговаривалась приказом командования. Так какого черта?..

Он, наконец, сфокусировался на своем визави и обнаружил, что имеет дело с уже немолодым, явно за сорок, но недурно сохранившимся шатеном – выше среднего роста, спортивного телосложения, одетым просто, без затей, но с видимым издалека столичным лоском. Темные волосы были коротко подстрижены, а глаза прятались за дымчатыми стеклами солнцезащитных очков.

– Валерий Игоревич, если не ошибаюсь? – сказал этот подозрительно осведомленный гражданин.

– Предположим, – неприветливо буркнул майор. – А…

– Молчанов, – предвосхитив вопрос, представился собеседник, – Федор Петрович. Это оперативный псевдоним, но для общения хватит и его. Так что прошу любить и жаловать… А что ты так напрягся, коллега? Расслабься, не надо нервничать. Хотел бы убить – давно бы прихлопнул, как муху. И не здесь, в людном месте и при свидетелях, и не средь бела дня… Да кому я это объясняю! Ты ведь не хуже меня знаешь, как это делается. Поэтому расслабься. Только не слишком, ладно? Пистолета не видно, но он здесь, прямо под столом – смотрит тебе в брюхо и не моргает. А о том, как я стреляю, ты, полагаю, наслышан.

– Да уж, – с кривой усмешкой подтвердил Барабанов. Он только теперь заметил, что собеседник уже в течение некоторого времени держит правую руку под столом. Выглядело это достаточно красноречиво, и майор подумал, что, невзирая на обстоятельства – вернее, именно в силу имеющих место быть обстоятельств, – так налегать на пиво в разгар полуденной жары не стоило. – Ну, и что тебе от меня нужно?

– Печень и почки, – не раздумывая, ответил Молчанов. – Что за дурацкий вопрос! Информация, конечно. Согласно официальной версии следствия, тебе не привыкать делиться со мной секретными сведениями – правда, через цепочку посредников. Но почему бы не сделать это напрямую? Айда, прокатимся чуток! Заодно и потолкуем. Будешь брыкаться – пристрелю, как собаку. Станешь врать – будет то же самое. Но сначала сделаю больно. Очень больно, майор!

– Не пугай, пуганый, – огрызнулся Барабанов. – Как я могу рассказать то, чего не знаю?

– Расскажешь, что знаешь, – сказал ставший виновником всех его несчастий бешеный киллер в темных очках. – Хватит тянуть резину, поднимайся и живо на выход! И без глупостей, мне терять нечего – нажму разок, и будет, как в песне: напрасно старушка ждет сына домой…

– Имей в виду, – вставая из-за стола, сказал Барабанов, – за мной почти наверняка следят. И очень может статься, нас прямо сейчас снимают крупным планом через хороший телескопический объектив.

– Ну и что? – Залпом допив кофе, Молчанов тоже встал из-за стола. Его правая рука теперь пряталась под полой спортивной куртки. – Согласись, майор: телескопический объектив как-нибудь получше телескопического прицела!

Выйдя из кафе и увидев стоящую прямо у входа машину, Барабанов подумал: действительно, ну и что? Тачка, на которой разъезжает вооруженный и особо опасный преступник, почти неделю в розыске, ее подробное описание имеется на каждом посту, в каждой патрульной машине, в каждом, пропади он пропадом, компьютере ГИБДД. А она торчит на солнцепеке прямо в центре Москвы, под прицелом множества следящих камер, как будто так и должно быть. Этот чокнутый даже номера не потрудился сменить. И – хоть бы хны!

Вблизи машины отчетливо слышался глухой, ровный шум работающего в автоматическом режиме кондиционера. Открыв дверцу, Барабанов почувствовал приятное дуновение прохлады, в данный момент вызвавшее ассоциацию с могильным сквозняком, которым потянуло из открытой двери склепа. Он уселся, и плюхнувшийся на соседнее сиденье Молчанов первым делом заблокировал двери.

– Пристегнись, – посоветовал он, запуская двигатель. – Поедем с ветерком: общение с твоими друзьями в мои планы пока не входит. Если понадобится, я познакомлюсь с ними позже. А ты сиди тихо и не шали: если слетим с дороги на такой скорости, от обоих мокрого места не останется. И будь уверен: толку от твоего геройского самопожертвования не будет никакого. Ничего не кончится, все будет идти своим чередом, но – без нас.

– А какая разница? – пожал плечами майор.

– Существенная, – трогая машину с места, ответил подполковник Молчанов. – По крайней мере, я на это очень надеюсь.

* * *

За воротами больше не сигналили, но Андрей Константинович отчетливо слышал доносящееся снаружи ровное, шелестящее урчание работающего на холостых оборотах автомобильного двигателя. Судя по звуку, там, за воротами, стояла довольно молодая и мощная иномарка, еще не имевшая случая познакомиться с некоторыми особенностями ремонта и обслуживания, свойственными многим российским автосервисам.

Потом в калитку постучали – резко, отчетливо, нетерпеливо. Видимо, подъехавший торопыга соскучился и, услышав во дворе приближающиеся шаги, решил напомнить о себе и немного поторопить хозяина. Генерал Тульчин забеспокоился, не случилось ли чего, но тут же спохватился: на дворе не семнадцатый век и даже не начало девятнадцатого, телефонная связь работает превосходно, и нет никакой необходимости чуть что посылать за сто верст гонца с известием. Тем более, если известие настолько экстренное, что гонец готов выломать калитку, лишь бы поскорее предстать пред светлые очи его превосходительства…

Откинув щеколду, он распахнул калитку и очутился лицом к лицу, чуть ли не нос к носу, с абсолютно незнакомым ему гражданином лет сорока с хвостиком. Гражданин был прилично одетый, рослый, с военной выправкой и по случаю ясной летней погоды взирал на Андрея Константиновича сквозь сильно потемневшие фотохромные стекла очень модных когда-то «хамелеонов» в тонкой стальной оправе. Едва не упирающаяся передним бампером в ворота машина была скрыта от взгляда генерала Тульчина внушительной фигурой незнакомца, так что он смог разобрать лишь, что она черная, основательно запыленная и действительно новая – судя по обводам кузова, скорее всего, «БМВ».

Черный «БМВ» и солнцезащитные очки – в этом сочетании было что-то дьявольски неприятное. И Андрей Константинович, пожалуй, знал, что.

– Спите, что ли? – с неуместной после устроенного им концерта жизнерадостностью воскликнул незнакомец. – Принимайте гостей! Нас не ждали, а мы при… – Он осекся на полуслове и с удивлением всмотрелся в лицо Андрея Константиновича. – Позвольте, – сказал он другим, осторожным и где-то даже подозрительным тоном, – а где Иван Семенович?

– Какой Иван Семенович? – спросил Тульчин.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы сдержать облегченный вздох. Носить темные очки в солнечную погоду – это нормально, потому что они, очки, для того и предназначены. И ездить на новеньком черном «БМВ» тоже вполне нормально – во всяком случае для человека, который может позволить себе такую роскошь. Пуганая ворона куста боится, подумал генерал. Ты гляди, как быстро эти сволочи сделали из меня пуганую ворону!

– Как – какой? – удивился приезжий. – Хозяин…

– Я хозяин, – сообщил Андрей Константинович. – С момента постройки дома и до сего дня.

– Это разве не Сковородниковых дача? – растерянно уточнил визитер. – Заблудился я, что ли?

– Факт, заблудились, – сочувственно подтвердил Тульчин. – И заблудились крепко. Я тут всех знаю. Нет в нашем поселке никаких Сковородниковых – ни среди старожилов, ни среди новоселов.

– Как это нет? – окончательно расстроился гость. – Это разве не Овражки?

– Это Сухой Брод, – проинформировал этого горе-навигатора Тульчин. – А Овражки километрах в двадцати отсюда. Это вам надо обратно на трассу, а с трассы повернуть на Золотаревку. Вот за ней и будут ваши Овражки.

– Вот это номер! Вот это я отмочил! – сокрушенно воскликнул незнакомец. В его возгласе генералу почему-то почудилась фальшь, как будто парню уже наскучило ломать комедию: и глупо это все, и до смерти надоело, но доиграть надо, вот он и бредет к финалу – кое-как, через пень колоду, спустя рукава. – Что ж, извините за беспокойство. Спасибо, вразумили дурака. А то так и тыкался бы из калитки в калитку…

– Не за что, – сказал ему в спину Андрей Константинович и уже собрался, было, вернуться к своему плетню, но тут незнакомец, сделав буквально пару шагов по направлению к машине, вдруг резко остановился и, повернувшись к нему лицом, хлопнул себя по лбу ладонью левой руки.

Правая в это время что-то искала за лацканом пиджака.

– Простите великодушно, – сказал этот заплутавший на бескрайних российских просторах тип, – что-то я сегодня… того… Что-то с памятью моей стало! Сухой Брод, говорите?

– Ну да.

– А Тульчин Андрей Константинович – это, часом, не вы? Меня просили кое-что вам передать…

Теперь гость уже откровенно ухмылялся. Стоял он при этом так, что Тульчин, наконец, смог разглядеть не только номер машины, но даже и болтающегося под ветровым стеклом веселого чертика в темных очках.

Дистанция составляла от силы три метра – пустяк, ноль для такого стрелка, как тот, что стоял сейчас напротив Андрея Константиновича, блестя стеклами очков и скаля в издевательской ухмылке крепкие, ровные, желтоватые от табака и кофе зубы. Табельный пистолет остался в сейфе на Лубянке, именной, подаренный коллегами по случаю присвоения генеральского звания, – дома, тоже в сейфе. А пятизарядное охотничье ружье со скользящим затвором находилось тут, на даче – стояло зачехленное в уголке платяного шкафа в спальне на втором этаже. С таким же успехом оно могло находиться на дне реки, в кратере действующего вулкана или на поверхности загадочной планеты Нептун; его могло вообще не существовать в природе, и ничего бы от этого не изменилось – ну, ничегошеньки!

Аллес капут, подумал Андрей Константинович. А молодого командира несут с пробитой головой… Этот не промажет, хоть ты блохой вокруг него скачи!

Рано или поздно прокалываются все. Видимо, генерал Тульчин повторял эту фразу слишком часто – так часто, что она стала для него привычной присказкой, во многом утратив изначальный смысл. А смысл у нее был простой: все – значит все. В том числе и умудренные опытом, облеченные доверием высокого руководства генералы ФСБ.

Он просто не успел кое-что додумать, выстроить логическую цепочку до конца. В ней не хватало всего одного малюсенького звена, и этот мелкий просчет вышел ему боком.

Родившаяся у него буквально несколько минут назад версия, согласно которой генерал Потапчук намеренно подставлялся, громоздя до небес улики и доводя ситуацию, а вместе с ней и все подозрения в свой адрес, до явного абсурда, была хороша, с какой стороны ни глянь. Андрей Константинович не сообразил лишь одного: его собственная безвременная кончина от руки киллера в темных очках превосходно укладывается в рамки этой блестящей версии. Потому что она так же, если не более, выгодна Потапчуку, как любая другая из уже произошедших смертей. Она ему так очевидно на руку – если со следователем не удается договориться по-хорошему, его надо шлепнуть, да и под арест Федора Филипповича посадил, в конечном счете, он, генерал Тульчин, – что любой здравомыслящий человек поневоле усомнится в его виновности. А раз так, почему бы и в самом деле не шлепнуть бывшего приятеля? Семь бед – один ответ; чем хуже, тем лучше. А заодно и душу отведем: будешь знать, как копать под старых боевых товарищей!

– Вот зараза, – упавшим голосом произнес он.

– Факт, – с удовлетворением, чуть ли не с гордостью, подтвердил подполковник Молчанов. – Да еще какая! Хуже бубонной чумы.

И вынул из-под левого лацкана тускло блеснувший вороненым металлом «Стечкин» с длинным глушителем.

Точно зная, что нипочем не успеет, Андрей Константинович метнулся назад, к калитке. Пистолет негромко хлопнул, правое плечо обожгло болью. Рука моментально онемела, но он уже был внутри, во дворе – захлопнул калитку перед носом убийцы, опустил щеколду, с лязгом задвинул засов и сразу же, повинуясь инстинкту, резко присел. Пуля с треском пробила полуторасантиметровую доску у него над головой, за шиворот посыпались щепки. «Неужели живой? – подумал он. – Да нет, правда, живой! Обалдеть можно!»

Впрочем, было ясно, что, если не подсуетиться, это ненадолго.

Пригибаясь, он бросился бежать к дому – по выложенной узорчатыми бетонными плитами дорожке, мимо розовых кустов, мимо ухоженных трудолюбивой Зиной, пестрящих диковинными цветами клумб, мимо зарослей крыжовника и малины… Сейчас этот путь, по которому всегда хотелось идти не спеша, как можно медленнее, наслаждаясь каждым шагом и максимально растягивая удовольствие от возвращения в уютное загородное гнездышко, казался невообразимо, чудовищно, неоправданно и непреодолимо длинным. Еще одна пуля, пробив калитку, свистнула над головой и, обогнав бегущего генерала, выбила из дверного косяка похожее на миниатюрный взрыв облачко известковой пыли.

Выбежав на зеленую лужайку, посреди которой стояли качели с парусиновым тентом и плетеная садовая мебель, он услышал за спиной характерный шорох, поскребывание и постукивание – звуки, сопровождающие процесс залезания одетого в городской костюм и неподходящую для занятий спортом обувь человека на высокий дощатый забор. Потом опять раздался знакомый хлопок, что-то коротко и зло рвануло развевающуюся полу рабочей куртки: киллер был уже здесь, во дворе, и получил возможность стрелять прицельно, но опять промазал. «С нами бог», – подумал Андрей Константинович, взлетел, не чуя под собой ног, на высокое крыльцо, сразу же прянул в сторону и спрятался за подпирающей навес кирпичной колонной, в которую сейчас же с треском влепилась пуля.

Дверь, по счастью, осталась приоткрытой. Собравшись с духом, генерал совершил последний стремительный рывок и очутился в прохладной, сумеречной после яркого дневного света прихожей. Захлопнув дверь, он трижды повернул барашек замка и услышал, как снаружи в стальное дверное полотно с глухим лязгом ударила еще одна пуля.

– Врешь, не возьмешь, – пробормотал Андрей Константинович и бросился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Правая рука повисла плетью и ощущалась как посторонний неживой предмет, вроде небывало длинного батона полукопченой колбасы, который какой-то неумный шутник смеха ради присобачил к пульсирующему нарастающей болью плечу. Действуя левой и рыча сквозь зубы от досады на то, до чего это, оказывается, неудобно, генерал выволок из шкафа чехол с ружьем, расстегнул и, наступив на краешек носком сапога, за ствол выдернул оттуда дробовик.

Коробка с патронами лежала в нижнем ящике комода. Ежесекундно роняя и ловя норовящие раскатиться по всей комнате красные пластиковые цилиндры с весело блестящими латунными донышками, генерал с грехом пополам зарядил ружье и, уперев прикладом в пол, здоровой рукой передернул скользящий помповый затвор. Затем, ухватив той же рукой за шейку приклада, взял ружье наизготовку, положил палец на спусковой крючок, подкрался к выходящей в коридор двери и прислушался.

В доме было тихо. Андрей Константинович осторожно выглянул в коридор. Лестничная площадка отсюда была видна, как на ладони, скромная дистанция исключала возможность промаха, особенно из заряженного картечью гладкоствольного ружья. План обороны был простой, позиция выгодная: если киллер попрет напролом, тут ему и каюк – спрятаться в коридоре негде, а картечь – она и есть картечь, от этого свинцового душа не увернешься, и газеткой от него не прикроешься – порвет в клочья, как Тузик грелку. А если воспользуется приставной лестницей, чтобы забраться в дом через одно из окон второго этажа, Андрей Константинович его непременно услышит и организует торжественную встречу – разумеется, с тем же финалом.

Со двора через открытое окно послышался вороватый лязг металла. Перепутать было невозможно: там, во дворе, только что стукнула отодвинутая щеколда. На цыпочках перебежав к окну, генерал осторожно выставил наружу сначала ствол ружья, а затем и голову.

Киллер уходил – спокойно, не торопясь, неся в опущенной руке пистолет со свисающим ниже колена черным набалдашником глушителя. «Зелен виноград», – злорадно подумал Тульчин.

– А ну, стоять! – грозно крикнул он. – Буду стрелять на поражение! Дом окружен. Сдавайтесь, Молчанов, вам все равно не уйти!

Выходка была не самая умная, и реакция на нее последовала незамедлительно: Черный Подполковник, как в последнее время повадились называть его сотрудники отдела, обернулся и выстрелил навскидку, почти не целясь. Пуля лязгнула о жестяной карниз, оставив на нем длинную вмятину и заставив генерала пугливо отпрянуть, и рикошетом раскокала большое, во всю дверцу, зеркало платяного шкафа. Под звон и дребезг осыпающихся за спиной зеркальных осколков выглянув из укрытия, Андрей Константинович пальнул в ответ. Спальню заволокло остро пахнущим пороховым дымом, свинцовый град хлестнул по воротам и захлопнувшейся калитке, оставив на светлых досках заметную даже издалека неровную россыпь круглых черных дырок, похожих на те, что оставляет после себя жучок-древоточец.

– Гранат у меня нет, – пожаловался из-за калитки спокойный голос Молчанова. – Мне б хотя бы парочку, ты б у меня тогда попрыгал! Но чего нет, того нет. Ладно, твоя взяла, живи пока. Только особенно-то не привыкай – все равно достану. Скоро, генерал, даже соскучиться не успеешь!

Хлопнула закрывшаяся дверца, двигатель недовольно взвыл, как бывает всегда, когда водитель сильно газует при движении задним ходом, и черный «БМВ» с тонированными окнами ненадолго возник в поле зрения Андрея Константиновича – ровно настолько, чтобы развернуться на травянистом пятачке у ворот соседнего дома. В этот мизерный промежуток времени генерал попытался одной рукой перезарядить ружье, понял, что все равно не успеет, а если успеет, то черта с два попадет (а попадет, так не пробьет, разве что поцарапает), плюнул и в сердцах швырнул дробовик под ноги.

Бавария прославлена не только своими автомобилями. В первой половине прошлого века там изобрели еще и фашизм. Этот общеизвестный факт отчего-то вспомнился генералу Тульчину, пока он провожал полным бессильной ярости взглядом удаляющийся шлейф пыли, поднятый колесами черного «БМВ». Впрочем, докопаться до корней данной ассоциации и понять, откуда она произрастает, было несложно.

«Ох, и нагорит мне от Виктории Дмитриевны!» – подумал Андрей Константинович, обозревая засыпанную осколками разбитого зеркала, развороченную, усеянную раскатившимися патронами, а кое-где еще и густо испачканную кровью спальню. Это недалекое от истины предположение вернуло его к насущным делам и заботам, и он, перекрутившись винтом и покряхтывая от боли, левой рукой потащил из правого кармана брюк мобильный телефон: нужно было вызвать кавалерию, а заодно, пожалуй, и санитарную повозку – то бишь, «скорую».

Глава 14

Фотосессия была впечатляющая, хотя назвать произведенное ею впечатление приятным у генерала не повернулся бы язык. Выглядело все это достаточно красноречиво, едва ли не исчерпывающе, но кое-что все же требовало разъяснений; к некоторым фотографиям не хватало подписей – желательно, в виде взятой в кавычки прямой речи, – и Андрей Константинович знал, кто может заполнить этот досадный пробел.

– Так ты говоришь, он до сих пор жив? – недоверчиво спросил генерал.

– Так точно, – откликнулся полковник Федосеев. – Буквально в двух кварталах от кафе группа наружного наблюдения их потеряла – этот Молчанов не только стреляет, как бог, но и машину водит, как сам дьявол. А через час Барабанов вдруг объявился около своего дома, целый и невредимый – пришел пешочком, судя по направлению, со станции метро. Странно, правда?

– Хреново это, а не странно, – мрачно поправил генерал. – Я, знаешь ли, в глубине души все-таки не верил, что… Э, да чего там! Эти снимки очень многое меняют, и разговаривать с ним, стервецом, я теперь буду по-другому. Добрая работа, Игорь Степанович. Хотя сказать, что я доволен результатом, не могу. Много бы я отдал, чтобы он оказался другим… Ну, и где сейчас обретается наш двойной агент с маникюром?

– А вот это, товарищ генерал, еще более странно. Он здесь, в управлении. Входя в приемную, я заметил его идущим по коридору – идущим, заметьте, в направлении вашего кабинета. Так что, вполне возможно, он прямо сейчас сидит в приемной. Хотя я ума не приложу, зачем это могло ему понадобиться. Неужели явка с повинной?

– Не торопись с выводами, подполковник, – посоветовал Тульчин. – В наше время и в нашей среде явку с повинной пишут только тогда, когда все и так ясно, как белый день, – пишут под диктовку следователя, чтобы сдать подельников и скостить со срока годик-другой. – Он утопил клавишу селектора и отрывисто спросил: – В приемной кто-нибудь есть?

– Так точно, товарищ генерал, – на весь кабинет сообщил селектор голосом капитана Смолякова – той самой секретарши, которую, по версии мадам Тульчиной, ее благоверный регулярно выгуливал по дорогим столичным кабакам и ночным клубам. – Майор Барабанов ждет вашего вызова.

– С ума сойти можно, – отпустив клавишу, доверительно сообщил генерал подполковнику Федосееву. – Ты пока свободен. Да не сюда, через запасной выход! Не надо вам сейчас встречаться, ни к чему это. Далеко не уходи, можешь понадобиться. – Он снова утопил клавишу и все так же отрывисто приказал: – Барабанова ко мне!

Федосеев молча скрылся за тяжелой портьерой в дальнем углу кабинета. Проделано это было с весьма похвальным проворством, но без недостойной спешки – в общем, как всегда. Все, что делал подполковник, делалось подчеркнуто спокойно, с достоинством, как будто он был особой королевской крови, в силу крайне несчастливого стечения обстоятельств вынужденной функционировать в чуждой ее утонченной натуре среде простолюдинов. «Интересно, откуда этот седой красавчик знает, где у меня в кабинете запасной выход?» – подумал вдруг Андрей Константинович. Эта мысль и, в особенности, неприязненный тон, которым она была довольно густо окрашена, показались ему не вполне справедливыми, но из песни слова не выкинешь: Федосеев ему активно не нравился, и чем дальше, тем больше. И потом, действительно: откуда?

Портьера в углу как раз успела успокоиться, перестав предательски колыхаться, когда входная дверь распахнулась, и через порог шагнул Барабанов – действительно, живой, здоровый, по обыкновению прилизанный и одетый, как на картинке в журнале мод, и при этом не подавленный, как можно было ожидать, а чем-то явно возбужденный. Войдя, он остановился у дверей, явно не зная, с чего начать и как себя повести – короче, какой прием окажет ему начальство.

– Ну? – спросил Андрей Константинович, постаравшись произнести это короткое междометие тоном, по которому было невозможно угадать его настроение.

– Товарищ генерал-майор! Майор Барабанов…

– Отставить, – прервал эту произносимую деревянным голосом рьяного новобранца уставную тираду Тульчин. – Ты отстранен, фактически – временно, до выяснения обстоятельств, – уволен. Следовательно, обращение по уставу так же неуместно, как и твое пребывание здесь. Я вообще не понимаю, каким образом вы, гражданин Барабанов, проникли в здание. Это ведь охраняемый объект государственной важности! Впрочем, раз уж все равно проник, проходи, присаживайся. У меня есть к тебе пара вопросов.

– Разрешите доложить…

– Да нет уж, позволь, сначала я тебе кое-что доложу. Доложу и покажу… Сядь, я сказал!

Барабанов уселся с кривой ухмылкой, означавшей, видимо, что-то вроде: ну, конечно, я так и знал! Андрей Константинович снова вызвал на монитор только что доставленные Федосеевым снимки, включил режим слайд-шоу и через проектор вывел изображение на установленный в углу большой экран.

– Гляди, – сказал он. – Любуйся, сынок. Эх, ты, Валера-по-Барабану… Ты не Валера-по-Барабану, ты – просто Барабан. Знаешь, что означает это слово в определенных кругах?

– Стукач, – не моргнув глазом, сквозь зубы ответил майор. – С тех пор, как узнал – а было это, если память мне не изменяет, где-то в четвертом или пятом классе, – регулярно бью морды всем, кто пытается меня так называть. Как говорится, назвал Барабаном – получи в бубен. Причем некоторые даже не понимали, за что, собственно, им накидали по чавке. Объяснишь, бывает, – глядишь, человек извинился, признал свою ошибку…

– Это вряд ли, – сказал генерал. – Хотя попытаться, конечно, можешь.

– И не подумаю, – под едва слышное размеренное пощелкивание проектора сказал майор, невнимательно, через раз, поглядывая в сторону экрана. – Вы же не Атос, чтобы сражаться одной левой. Да и я, в случае чего, не стал бы с вами фехтовать – в зависимости от обстоятельств, предпочитаю бокс, дзюдо и боевое самбо. Кстати, что у вас с рукой?

– Пустяки, бандитская пуля, – не удержавшись, продолжил классическую цитату Андрей Константинович. – Твой знакомый слегка пощекотал.

– Который? – удивился Барабанов.

– Да вот этот самый, – сказал генерал, указав на экран, где человек в темных солнцезащитных очках усаживался за руль черного «БМВ» с хорошо различимым регистрационным номером. – Так называемый подполковник Молчанов. Заявился прямо ко мне на дачу – днем, при ясном солнце, – постучал в дверь и – огонь… Подозреваю, что с тобой он встретился как раз затем, чтобы узнать, как найти мой загородный дом.

– Да ничего подобного! – возмутился майор. – Я, между прочим, пришел сюда, чтобы доложить вам об этой встрече!

– Да ладно! – восхитился Тульчин. – Это что же – явка с повинной?

– Спешу и падаю, – непочтительно и довольно ядовито огрызнулся Барабанов. – Да что за бред, в самом деле! У меня важные сведения, а вы разводите тут какую-то инквизицию… Кстати, – внезапно сменив тон, спросил он, – а вы твердо уверены, что в вас стрелял именно этот человек?

Преодолев желание ядовито съязвить, Андрей Константинович поиграл клавишами компьютера, листая снимки. Что ни говори, а в чем-то опальный майор был прав: толком разглядеть лицо неуловимого киллера не получалось и тут. Зато все остальное – рост, цвет волос, телосложение, марка и номер машины – совпадало тютелька в тютельку. Уверен? Да конечно же, уверен!

Наверное.

– Ладно, – вздохнул генерал. – Хотелось бы узнать, откуда у тебя это сомнение: он или не он, – но давай все-таки плясать от печки. Я вижу, фотографии тебя не особенно впечатлили – рыдать мне в жилетку и каяться ты, по крайней мере, явно не собираешься. Поэтому валяй – хотел докладывать, так и докладывай по порядку, как полагается: место, время, цель свидания…

– Цель свидания – найти свою вторую половинку и устроить личную жизнь, – мгновенно отреагировал скорый на язык майор. – Какая там еще цель!.. Я сидел в кафе – в каком именно, вам наверняка доложили, – сосал пиво и предавался горестным размышлениям о превратностях судьбы. Этот хлыщ в темных очках подошел сам, назвал меня по имени и званию, представился – я, ей-богу, решил, что тут мне и кирдык с воинскими почестями, – и любезно предложил прокатиться и побеседовать. Это черт знает, что такое! – с явным и неподдельным возмущением перебил он себя. – За что интересно, наши меньшие братья получают зарплату? Вы же сами видели снимки и знаете, где находится кафе. Центр Москвы, а он при всем честном народе разъезжает на паленой тачке и в ус не дует!

– И что он тебе сказал? – оставив без внимания злобный (и, увы, небеспочвенный) выпад в сторону доблестных сотрудников ДПС ГИБДД и ППС ГУВД, вернул разговор в нужное русло Андрей Константинович.

– Сначала спросил, действительно ли я сливал информацию о ходе расследования Полосухину. Я ответил то же, что и вам: что никому ничего не сливал, а о том, что Полосуха уже три года бара… гм…

– Барабанит, барабанит, – благожелательно покивал головой Тульчин. – Вернее, барабанил – отбарабанился уже, завтра похороны за счет бюджета районной управы.

– «Стечкин»? – блеснул дедуктивными способностями отстраненный от несения службы и потому до сих пор пребывавший в неведении майор.

– Факт, что не рогатка. И даже машина засветилась – сам знаешь, какая, с какими номерами. Твой знакомый – то ли псих, то ли большой выдумщик.

– Выдумщик – наверное, да, – подумав, сказал майор. – А псих – это вряд ли. Очень спокойный, рассудительный, где-то даже симпатичный гражданин. Он сказал мне, что никогда в жизни на пушечный выстрел не приближался к границам Припятского радиационного заповедника, не имеет никакого отношения к нашей теме и в интересующий нас период времени находился с женой в отпуске, конкретно – в Закарпатье.

– Мели, Емеля, твоя неделя, – сказал Андрей Константинович.

– А смысл? – быстро возразил явно ожидавший такого поворота беседы майор. – Кто я такой, чтобы он мне врал? И какая ему от этого вранья польза?

Тульчин пожал плечами.

– Так ведь тут одно из двух, – сказал он. – Правдой это быть не может. Значит, кто-то из двоих наверняка врет – либо он, либо ты. И, поскольку его вранье тебе, как ты совершенно справедливо заметил, начисто лишено смысла, второй вариант представляется куда более вероятным. Сам посуди: я был уверен, что ты – следующий на очереди после Полосухина. А ты средь бела дня встречаешься с киллером, возвращаешься целый и невредимый и рассказываешь мне какие-то басни Крылова!

– А мне это зачем?

– Выкручиваешься, – предположил Тульчин. – Пытаешься выиграть время.

– Тьфу ты, – с горечью произнес Барабанов.

Высказывание было, с учетом субординации и прочих страшных вещей, решительно неуместное и абсолютно бессодержательное. Но Андрей Константинович успел неплохо изучить Валеру Барабанова, и именно этот откровенно неуставной, бессмысленный возглас заставил его засомневаться еще сильнее: а может, все-таки не врет?

Он благоразумно воздержался от попытки помассировать снова разболевшееся плечо. Правая рука висела на перевязи и по-прежнему воспринималась как посторонний неживой предмет. Даже хуже, потому что посторонние неживые предметы не имеют свойства болеть.

– Хорошо, – сказал он и раздраженно ткнул пальцем в клавишу. Большой экран погас, на настольном мониторе вместо смазанной, не в фокусе, рожи в темных очках и знакомого до отвращения «БМВ» появилось смеющееся лицо Виктории Дмитриевны. – Давай еще раз по порядку, с самого начала: место, время, цель… э… гм… обстоятельства встречи – не торопясь, шаг за шагом. Ты ведь далеко не дурак и наверняка понимаешь, что из этого кабинета у тебя только два выхода: либо на волю, либо на нары.

– Три, – поправил Барабанов, красноречиво указав глазами на висящую в дальнем углу темно-синюю портьеpy. – Причем третий тоже раздваивается: или в серые кардиналы, или в расстрельный коридор. Верно?

– Давай не отклоняться от темы, – устало предложил Тульчин.

– Есть не отклоняться. Итак! Место: кафе «Вертопрах», улица Тверская-Ямская, двенадцать. Время: вчера около полудня, где-то от одиннадцати пятидесяти до двенадцати тридцати. Точнее не скажу – виноват, был не вполне трезв…

– Стоп, – неожиданно севшим голосом перебил его Тульчин. – Во сколько?! Да нет, братец, уж тут-то ты точно приврал!

– Возможно, – легко согласился майор. – Говорю же: был не совсем трезв ввиду расстроенных чувств. Но те, кто меня фотографировал, наверняка вели хронометраж. Так что подтвердить или опровергнуть мои слова вам, товарищ генерал, буквально раз плюнуть. Стоит просто снять телефонную трубку, и все станет ясно.

– И на что, интересно, ты рассчитываешь? – кладя ладонь на трубку внутреннего телефона, осведомился Тульчин.

– На помощь и поддержку сообщников, – сказал Барабанов. – Нас тут, чтоб вы были в курсе, целая банда – тайное общество Хвоща и Мочала, глубоко законспирированный союз последователей учения святого Стивена Кинга и преподобного Владимира Жириновского. Наша Библия – труды Кафки, наша конечная цель – установление больничного режима клиники имени Кащенко на всей территории России, затем – таможенного союза. А в перспективе, сами понимаете, и по всему миру…

– Идиот, – сказал Андрей Константинович и, передумав звонить по внутреннему телефону, сгреб со стола плоский, не по размеру увесистый прямоугольный блин мобильного.

– Так, а я вам о чем? – пожал плечами майор. – На то и расчет: таких, как я, не сажают.

Воздержавшись от продолжения дискуссии и уже далеко не впервые поймав себя на том, что ведет ее в каком-то странном, ненадлежащем, чересчур легком и где-то даже граничащем с дружеской фамильярностью тоне, генерал нажал клавишу, помеченную цифрой три. При этом ему подумалось, что увенчанный благородными сединами хлыщ с замашками британского лорда, несмотря ни на что, стремительно делает карьеру, о которой он, Андрей Константинович, не так давно запретил ему даже мечтать: становится его, генерала Тульчина, доверенным лицом. Гляди-ка, со дня того памятного разговора еще и недели не прошло, а он уже значится в списке быстрого набора – говоря иными словами, в личном рейтинге генерала Тульчина – под третьим номером! Барабанов не значится, Уваров не значится, а этот – нате, любуйтесь – тут как тут!

Федосеев ответил сразу, как будто ждал звонка. А впрочем, он его, конечно же, ждал – просто потому, что таков был прямой приказ начальства: оставаться неподалеку и быть наготове. Он всегда находился где-то поблизости и пребывал в полной боевой готовности; он был отменный, прямо-таки эталонный служака, и именно это больше всего в нем и настораживало.

– Когда были сделаны снимки? – избегая имен и званий, резко спросил Тульчин.

– Вчера, – со спокойной готовностью ответил подполковник Федосеев, – около полудня. Встреча в кафе продолжалась с двенадцати ноль-четырех до двенадцати десяти.

Генерал прервал соединение и осторожно, словно боясь повредить, опустил телефон на стол.

– Интересное кино, – задумчиво произнес он. – Твои показания о времени встречи подтверждаются, майор. И я не допускаю даже мысли о том, что снимки могли подделать. Тем более что ты сам только что признал их подлинность.

– Но?.. – слегка подтолкнул его майор Барабанов.

– Но! Вот то-то и оно, что «но»… Но вчера в это же самое время – сколько-то там минут разбежки, с учетом дистанции, можно смело не принимать во внимание – полностью подпадающий под известные приметы водитель вот этой самой машины с этими самыми номерами стрелял в меня из «Стечкина» с глушителем у меня на даче. А я, как белорусский партизан, истекая кровью, геройски отстреливался из дробовика. Что же это получается – их двое, что ли?

– Если вы не врете, – Барабанов сделал паузу, давая генералу возможность по достоинству оценить этот изящный пассаж, – и вам не померещилось спьяну, то – да, двое. Это как минимум. Причем настоящий из них только один. Что я уже битый час и пытаюсь довести до вашего сведения.

* * *

– Ответь мне на один вопрос: как можно так метко стрелять и при этом быть таким идиотом? – спросил водитель золотистого «лексуса» с трехцветной, под государственный флаг, наклейкой спецпропуска под ветровым стеклом, после чего резким шлепком ладони прихлопнул у себя на шее комара.

Они сидели на корточках около маленького костерка. Вокруг в полном безветрии молчал еловый лес – днем безрадостный и мрачный, сейчас, в темноте, он давал богатый урожай хвороста, которого тут было буквально навалом – только руку протяни. В безоблачном ночном небе горели густые и яркие, каких ни за что не увидишь в городе, россыпи звезд, над черными, будто мастерски вырезанными из окрашенного тушью плотного картона, верхушками елей зависла кособокая, уже заметно идущая на убыль луна. В темноте за их спинами таинственно поблескивали стеклом, лаком и хромом припаркованные бок о бок машины – описанный выше золотистый «лексус» и печально известный черный «БМВ». С учетом костерка, звезд и всего остального они напоминали пасущихся на ночном привале стреноженных боевых коней, вороного и рыжего.

– Не понял вопроса, – сказал подполковник Молчанов. Он прутиком выкатил из пышущих оранжевым жаром углей белесую, в черных пятнах обуглившейся кожуры картофелину, разломил надвое каменными, нечувствительными к боли пальцами, подул на крошащееся, зернистое и белое, как сахар, курящееся горячим паром нутро и с аппетитом, пачкая щеки черным, в него вгрызся. – Сформулируй иначе, – пытаясь прожевать огненно-горячее, шумно дыша через рот и оттого выражаясь в меру невнятно, предложил он. – Как-то более информативно и менее оскорбительно. Не касаясь моих умственных способностей и не забывая о результативности моей стрельбы.

– Он еще и обижается! – с горечью воскликнул водитель «лексуса». Пошарив вокруг себя, он подобрал кривой сучок, тоже выкатил из костра картофелину и принялся перебрасывать ее из ладони в ладонь, чтобы немного остудить. – Вот на кой хрен, скажи на милость, ты, не разобравшись с майором, полез к генералу?

– Это чисто технический вопрос, – с аппетитом жуя, сказал Молчанов и, вынув откуда-то из-за спины плоскую блестящую флягу, показал ее собеседнику. – Будешь?

– Еще и пьянствовать с тобой… Наливай! Смотреть на тебя, что ли?

– Посдержаннее, коллега. – Молчанов жестом фокусника выдернул откуда-то из темноты пару конических, похожих на маленькие ведерки, стальных стопок, наполнил их, держа в горсти, и протянул одну водителю «лексуса». – Держите. Не хочу повторяться и, тем более, угрожать, но вы сегодня явно не в духе и очень неосторожны в выражениях. Я бы даже сказал, опасно неосторожны.

Внезапный и резкий переход на «вы» вкупе с прозвучавшим весьма недвусмысленным текстом возымел отрезвляющее действие. Водитель «лексуса» сел прямее, держа перед собой на весу стопку, как тамада, готовящийся произнести очередной тост, и явно не отдавая себе в этом отчета.

– Ты потише, – с угрозой произнес он, – всех ведь один хрен не перестреляешь. Поменьше понтов… гм, коллега, побольше конкретики. Что еще за технический вопрос?

– Элементарно, Ватсон. – Молчанов выпил залпом, бросил в разинутый рот кусок картофелины и интенсивно заработал могучими челюстями. – Генерал в гордом одиночестве воздвигал ивовый плетень на свободе, за городом, – объяснил он, жуя, – а майор торчал в центре Москвы под круглосуточным наблюдением. Ты-то сам кого бы выбрал?

– Того, кого приказали. Строго в установленной командованием очередности.

– Вот потому-то, – наставительно произнес Молчанов, – я гуляю на свободе безо всяких там плетней, а ты торчишь в центре Москвы под круглосуточным наблюдением. Инициатива, подполковник! Этот редкий зверь уже занесен в Красную книгу, но вымер еще не до конца, оттого-то так дорого и ценится…

Подполковник из золотистого «лексуса», наконец, выпил степлившуюся в ладони водку и шумно занюхал уже остывшей, но так и не разломленной печеной картофелиной.

– В твоем случае, – сказал он, – этот редкий зверь называется бараном. Ты ведь даже не представляешь, что натворил, нарушив полученный прямой приказ. Хотя, должен признаться, таких масштабных последствий не ожидал никто.

– Например? – пренебрежительно осведомился Молчанов. – Ближе к делу, дружище! Вы выдаете чересчур много текста при минимальной смысловой нагрузке.

– Будет тебе нагрузка, – пообещал подполковник. – Я тебя сейчас так загружу, что мало не покажется. Пока ты там на свободе разбирался с плетнями, временно помилованный тобой и, как ты справедливо подметил, находящийся под круглосуточным наблюдением Валера-по-Барабану нечаянно встретился с неким гражданином, приметы которого странным образом совпадают с твоими. Встреча произошла в то же самое время, чуть ли не минута в минуту, когда ты развлекался, как зайца, гоняя его превосходительство по приусадебному участку. Барабанов может врать, но оперсосы из наружки врать не станут, им это ни к чему: та же тачка, те же номера, те же приметы, тот же ствол. А значит, и человек тот же. И?..

– Блин, – растерянно произнес подполковник Молчанов. Это словечко из лексикона недалекой школьницы-провинциалки в его устах прозвучало довольно-таки странно. Он торопливо налил по второй и выпил – все так же торопливо, залпом, без тостов и речей. Впрочем, оправился он практически мгновенно, а оправившись, агрессивно заявил: – Ничего не знаю. В генерале дырка, как договаривались – сам, небось, видал. И кто, по-твоему, ее в нем проковырял – Илья-пророк?

– В этом плане к тебе претензий нет, – сказал подполковник со спецпропуском. – Тульчин тоже рассмотрел и запомнил все, что надо: и приметы, и ствол с глушителем, и тачку с номерами. Как я уже говорил, ты накосячил с очередностью: начать следовало с Валеры, тогда бы и говорить было не о чем. А теперь он встретился с генералом, и Тульчин знает, что вас двое: один мочил народ в заповеднике, а другой все это время где-то болтался, как г… в проруби.

– А вопрос ведь не ко мне, – подумав секунду, сказал Молчанов. – Чего ты наезжаешь-то, контора? Это ведь ты мне сказал – ты, лично, – что тот, второй, вышел из игры. А теперь – нате вам! – в проруби болтался. Как же это он, интересно, из этой проруби выплыл?

– Шеф сказал мне, я сказал тебе, – хмуро огрызнулся подполковник из «лексуса». Он резко, чересчур порывисто надломил остывшую картофелину, не столько разделив ее пополам, сколько размазав по пальцам, досадливо плюнул, выругался и брезгливо стряхнул остатки несостоявшегося лакомства в костер. В воздухе густо и сладко запахло подгорающей едой. – Выполнение этого заказа взял на себя Бурый, – продолжал он, вытирая испачканные ладони о невидимый в темноте пушистый, сырой, приятно пружинящий под пальцами мох. – Кому ж еще ворочать такими делами на Украине, если не донецкому хохлу! И, как я понимаю, цепочка тех, кто из уст в уста передал нам сообщение о смерти твоего прототипа, обрывается именно на нем. А с него теперь не спросишь – твоими, между прочим, молитвами, твоими стараниями. В общем, я склоняюсь к мнению своего непосредственного начальника: рано или поздно прокалываются все. Большой человек допустил маленькую небрежность, из которой произрос очень серьезный геморрой. С этим надо как-то разбираться, подполковник. Хочешь, не хочешь, а надо. Иначе нам всем кирдык.

– Разберемся, подполковник, – дружелюбно, со спокойной уверенностью пообещал Молчанов и встряхнул полупустую флягу. – А?..

– Валяй, – разрешил собеседник, подставляя под склонившееся горлышко пустую стопку. – За победу, что ли?

– За нее, родимую! – согласился Молчанов и залпом махнул свою порцию.

Владелец золотистого «лексуса» немного помедлил, прикидывая, не выплеснуть ли втихаря содержимое своей стопки в гасящий звуки мох. Но это простое, казалось бы, действие подразумевало очень и очень непростое продолжение, к которому он, положа руку на сердце, пока не был готов. Поэтому он просто выпил и, мысленно махнув рукой на столичные заморочки, по примеру своего визави голой рукой выхватил из кучи раскаленных углей дымящуюся картофелину, ловко разломил ее пополам и принялся, шипя и отдуваясь, жадно поедать обжигающую, умопомрачительно вкусную мякоть.

– Так что же, – жуя, осведомился подполковник Молчанов, – Валера теперь побоку?

– Отнюдь, – тоже жуя и роняя изо рта горячие крошки, возразил собеседник. – Паренек головастый, энергичный и, похоже, уже успел по новой снюхаться с шефом. А вдвоем эти козлы до чего угодно могут додуматься – в том числе и до правды. Валить его необходимо – таково, в общих чертах, авторитетное мнение руководства.

– Да не вопрос, – лениво заявил Молчанов. Он изменил позу, плавно и почти незаметно переместившись из сидячего в полулежачее положение, вытянув вдоль костра ноги в городских брюках со стрелками и начищенных до блеска башмаках и бездумно, не заботясь о судьбе дорогого пиджака, опершись на глубоко ушедший в сырой мох правый локоть.

Вдалеке, на шоссе, прошумела идущая куда-то на восток машина – судя по звуку, большегрузная фура. На чуть более светлом по сравнению с угольно-черными контурами столетних елей фоне ночного неба промелькнула стремительная тень, послышался протяжный, какой-то потусторонний крик ночной птицы, и почему-то вдруг вспомнилось старое поверье, гласящее, что так кричат не птицы, а неприкаянно летающие над уснувшей землей некрещеные души.

– А знаешь, – нарушил тишину подполковник Молчанов, – когда все это кончится, я, наверное, вернусь туда, в заповедник. Там такая воля – ты себе не представляешь! В конце концов, кому-то ведь придется заново налаживать дело. Это ведь не виноградная лоза – сегодня ты ее обрезал чуть ли не под корень, а по весне она опять на крышу карабкается… Нет, тут нужен грамотный, знающий человек с навыками и сноровкой – словом, такой, как я.

– Да кто ж тебе мешает? – сонным голосом откликнулся владелец золотистого «лексуса».

«Раскатал губу», – подумал он при этом.

«Так вы меня и отпустили», – в свою очередь, подумал хорошо изучивший правила игры подполковник Молчанов.

Наблюдавшая описанную сцену полная, но уже заметно катящаяся на убыль луна, вполне вероятно, тоже имела свое личное мнение по обсуждаемому вопросу, но оно так и осталось неизвестным широкой общественности.

Костер угасал. Становилось прохладно, в черном бархате погожей летней ночи раздражающе запищали невесть откуда взявшиеся в поистине неимоверных количествах комары. Участники позднего пикника, как по команде, торопливо закурили, а подполковник Молчанов вдобавок подбросил в костер несколько припасенных заранее еловых лап. Огонь припал к земле, как раненый зверь, на лесной прогалине разом потемнело, в ночное небо ровным, густым столбом повалил едкий белый дым. Потом в основании дымового столба замигали рыжие вспышки пламени – поначалу мутные, размытые, они быстро набирали силу, и вскоре огонь с торжествующим треском взметнулся ввысь, вознося к темному небу снопы танцующих на лету оранжевых искр.

Комаров это файр-шоу, увы, впечатлило не так, чтобы очень: они были голодны и продолжали жрать, невзирая на вызванные пресловутым человеческим фактором катаклизмы.

– Добьем? – одним ударом прихлопнув у себя на лбу пяток голодных упырей и снова встряхнув флягу, спросил Молчанов.

– Я за рулем, – в свой черед нанеся несущественный урон местной популяции кровососов, открыл ему Америку владелец «лексуса».

– А ты выброси его на хрен и езжай так, – посоветовал изобретательный, как все по-настоящему хорошие, профессиональные киллеры, Молчанов. – А если остановят, так и скажи: вы чего, я ж не за рулем! Где вы тут видите руль? Не видите? Тогда свободны!

– Идея, – сказал подполковник с пропуском и, качнувшись назад, переместился с корточек непосредственно на пятую точку. – Ух ты, упал!.. Ладно, наливай, раз такой умный. Если что, сошлюсь на тебя.

Оба оставались трезвыми, как стеклышко, оба знали, что собеседник только притворяется пьяным, и никто ни на кого не обижался: они находились на службе, и им было не привыкать.

– Ты вот что, – нюхая штампованную металлическую стопку с простой русской водкой так, словно это был хрустальный бокал с тонким французским вином урожая тысяча девятьсот затертого года, нарушил воцарившееся молчание хозяин «лексуса». – Ты кончай рассекать на этой фашистской торпеде. Теперь, после покушения на Тульчина, искать ее станут всерьез, по-настоящему – спалишься на раз, никакие липовые корочки не помогут.

– Ясно даже и ежу, – тяжело ворочая одеревеневшим языком, откликнулся Молчанов. – Но свою службу этот баварский тарантас нам еще сослужит. Вот странно, – приподнявшись на локте, добавил он, – тачка баварская, а ездит на бензине. Интересно, почему не на пиве?

– Потому что пиво дороже, – развеял его недоумение собеседник. – Невероятно, но факт. Из земли его качать не надо, хмель – куст неприхотливый, растет, как сорняк, фактически повсюду. Воды пока что, слава богу, тоже хватает… А оно все равно дороже!

– Парадокс, – молвил подполковник Молчанов.

– Не говори!.. И куда катится этот мир?

– Прямиком в …опу, – сказал Молчанов и, запустив в опавшее пламя обгорелый прутик, выкатил на жухлую траву очередную картофелину.

Глава 15

Неловко двинув плечом, генерал Тульчин болезненно поморщился и, помогая себе левой рукой, осторожно пристроил висящую на перевязи правую поверх лежащих на письменном столе бумаг. Часы на стене показывали без четверти два – увы, не дня. Уже пошедшая на убыль луна кособоким, но зато надраенным до блеска медным тазом взгромоздилась на крышу соседнего корпуса, тщетно пытаясь соперничать с фонарями, освещавшими внутренний двор небезызвестного здания на Лубянке. В приоткрытое окно, за которым приглушенно шумела ночная Москва, тянуло легким сквознячком с запахами пыли, выхлопных газов и разогретого за день асфальта. Голова была тяжелой, веки налились свинцом, так и норовя закрыться, и даже стоящий на углу стола Железный Феликс из раскрашенного под бронзу гипса выглядел каким-то сонным, словно тоже перетрудился и остро нуждался в отдыхе.

– Ну, раз все в сборе, начнем, – дождавшись, пока вошедший последним подполковник Уваров устроится на своем излюбленном местечке на дальнем конце стола для совещаний, сказал Андрей Константинович.

– Федосеева нет, – напомнил Уваров, ерзая на стуле в попытках поудобнее разместить свое воистину богатырское тело на этом плохо приспособленном к его внушительным габаритам офисном насесте.

– Во-первых, я зрячий, – в свою очередь, напомнил генерал. – Во-вторых, я вызвал только тех, кого счел необходимым вызвать. А в-третьих, почему тебе, Виктор Ильич, не хватает именно Федосеева? Тут многих нет, а тебе подавай именно его!

Это была правда: в кабинете, помимо хозяина, присутствовали только Уваров и майор Барабанов. Подполковник смущенно кашлянул в кулак, расправил пальцем рыжеватые усы, почесал лоб и снова поерзал на стуле. Стул скрипнул. С учетом того, что его каркас был сварен из нержавеющих стальных труб, этот негромкий звук прозвучал по-настоящему угрожающе.

– Виноват, – сказал Уваров. – Просто мне казалось, что в последнее время он принимал в этом деле самое активное участие.

– Верно казалось, – согласился Тульчин. – И продолжает принимать – прямо сейчас, в эту самую минуту. Там, где ему поручено. Еще вопросы?

– Виноват, – повторил подполковник Уваров. – Вопросов нет.

– Тогда я все-таки начну. Можно считать установленным, что наш противник окопался где-то здесь, на Лубянке. Или, как минимум, имеет прямую и очень тесную связь с кем-то из нашего центрального аппарата. Это лицо или группа лиц до недавних пор контролировала организованный усилиями Хвоста и Бурого коридор контрабандных поставок. Проводимое нами расследование с самого начала также находилось под их пристальным наблюдением, что прямо указывает на присутствие среди нас, не побоюсь этого слова, предателя. Когда расследование начало давать конкретные результаты с перспективой выявления и ликвидации всей сети, вплоть до организаторов и покровителей, противник принял срочные контрмеры. Как все это выглядело, напоминать, полагаю, не стоит, все это происходило на наших глазах. Я бы сказал – при непосредственном участии, но это была бы неправда: наше участие на данном этапе сводилось, вот именно, к роли пассивных и, увы, беспомощных наблюдателей. В результате чего все находившиеся в разработке фигуранты дела вышли из игры вперед ногами.

Подполковник Уваров горестно покивал, молчаливо соглашаясь. Барабанов откровенно, хотя и терпеливо, скучал: парень он был энергичный, с деятельной натурой и потому не любил многословных констатаций общеизвестных фактов.

– Этот массовый отстрел, – продолжал Андрей Константинович, – преследовал как минимум две цели: во-первых, максимально затруднить расследование, а во-вторых, направить нас по ложному следу. И я вынужден констатировать, что противнику это удалось. Сведения, которые нам удалось собрать – вернее сказать, которые нам попросту подсунули, – о действующем на стыке трех границ киллере, чем полнее они становились, тем убедительнее свидетельствовали против генерала Потапчука. Каковой генерал на днях по нашей инициативе был отстранен от исполнения служебных обязанностей и взят под домашний арест – как выяснилось, совершенно напрасно, поскольку не имеет и никогда не имел никакого отношения к этому делу.

Барабанов сделал вид, что у него зачесался нос, и, прикрывшись рукой, украдкой зевнул. Зато Уваров, напротив, встрепенулся, сел ровнее (стул опять жалобно скрипнул) и с явным недоумением воззрился на генерала: для него только что прозвучавшее сообщение было новостью – вряд ли приятной, поскольку она означала, что все опять надо начинать с нуля.

– Косвенные свидетельства его невиновности начали поступать давно, – глядя на него, сказал генерал. – Регулярно совершаемые его агентом ошибки и даже то, с какой легкостью нам удалось установить, что это именно его агент, намекали на недурно организованную подставу. Со временем этих якобы случайных подсказок накопилось так много, что я даже засомневался: а может, Потапчук сам их нам подбрасывает, доводя подозрения в свой адрес до абсурда? Дескать, сами подумайте: разве мог я, генерал ФСБ, находясь в здравом уме, так напахать? А потом произошло покушение на мою драгоценную жизнь. Если, конечно, данный нелепый инцидент можно назвать покушением. То этот хваленый снайпер на бегу комару глаз выбивает, а то вдруг позорно мажет, стреляя с трех метров в пожилого и не сказать, чтоб очень проворного, человека. Странно, правда? А ничего странного-то и нет. То есть нет, если отбросить версию о виновности Потапчука и признать, что его намеренно подставляют. Тогда неудавшееся покушение на меня выглядит уже не покушением, а обыкновенной попыткой меня подстегнуть, поторопить: ну, чего ты тянешь, какие тебе еще нужны доказательства? Давай, оформляй дело и сажай старого козла за решетку, пока он тебя в землю не укатал!

– М-да, – подал голос подполковник Уваров, – дела… Да нет, в самом деле, не срастается. Хотя, если позволите заметить, это еще бабушка надвое сказала. Ну, промахнулся – с кем не бывает? Да и вы не лыком шиты, не надо так-то прибедняться.

Он был дядька умный, обстоятельный, но уже немолодой, ввиду чего не любил резких,