/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Слепой

Слепой. Операция «Атлантический циклон»

Андрей Воронин

В одном из сибирских городов заезжий китаец начал печь хлеб. Вроде бы, изделие как изделие, мало чем отличающийся от отечественного продукт, но вот поди же ты — пользуется среди горожан ну бешенным просто спросом. Попытки представителей местных правоохранительных органов и прессы доискаться до причин происходящего до добра не доводят… этих самых представителей. Что ж, пожалуй, в расследовании этого дела не обойтись без Глеба Сиверова, известного в более чем узких кругах как секретный агент ФСБ по кличке «Слепой»…

Андрей Воронин

Слепой. Операция «Атлантический циклон»

Глава 1

На открытой площадке рядом с приземистым зданием стояли люди: четверо в чистых белых халатах, один — в строгом сером костюме. Все пятеро, несмотря на пресловутую восточную сдержанность, находились в возбужденном состоянии. Они весело переговаривались, выразительно жестикулировали, иногда восторженно потрясали головами.

Какое-то время спустя они начали похлопывать друг друга по плечам, радостно похохатывать, довольно потирать руки. Будь это в любом из российских городов или, допустим, в Ханты-Мансийске, кого-нибудь уже бы отправили в магазин и закурили в ожидании гонца. Но дело было в Китае, и ликующие были гражданами Китая, и хотя закурили они почти все, однако о закупке порции горячительного речь даже не зашла.

Сторонний наблюдатель очень сильно удивился бы, увидев, что именно вызвало такую бурю эмоций. Люди, причем отнюдь не мальчики, а вполне зрелые мужчины, стояли около вольера с кроликами. Обычными лопоухими кроликами. Или не совсем обычными? Ведь что-то же заставило этих людей, добавим — видных ученых, среди которых находился один из ведущих китайских биохимиков, уподобиться школярам, узнавшим об отмене уроков? Но даже самое внимательное рассмотрение не позволяло обнаружить в грызунах каких-то выдающихся особенностей. Кролики выглядели здоровыми, упитанными, как любые нормальные особи их вида. Шныряли они по вольеру довольно целеустремленно, разыскивая чего бы пожрать. Какие-то внешние признаки того, что на этих кроликах проводились эксперименты планетарного значения или вообще хоть какие-то эксперименты, отсутствовали начисто. И тем не менее, ученые мужи ликовали.

Биохимик успокоился первым. Он отошел в сторонку и достал мобильный телефон. Разговор длился недолго, заняв меньше минуты. После этого биохимик вернулся к коллегам и что-то коротко им сказал. Все четверо дружно зашагали к приземистому зданию.

Через несколько минут на дороге появился кортеж. Первой и последней шли машины с охранниками, а посередине катил бронированный лимузин. Завидев автомобили, биохимик непроизвольно вытянулся в струнку. Лицо его приняло строгое выражение с некоторым оттенком подобострастия.

Легковушки остановились, дверца лимузина распахнулась. Из салона вышел мужчина среднего роста. Возраст его было трудно определить, на глаз ему можно было дать от сорока до шестидесяти лет. Мужчина демократично протянул биохимику руку, тот пожал ее бережно и осторожно, словно боялся поранить неловким движением.

— Приветствую вас, товарищ Фан Мо, — почтительно сказал биохимик.

Товарищ Фан Мо кивнул в ответ и спросил с деланным равнодушием:

— Вы добились нужного результата?

— Да, — ответил биохимик, указывая на вольер.

Товарищ Фан Мо осторожно, словно к клетке с тиграми-людоедами, подошел к проволочной сетке. Было странно видеть, как человек, занимающий один из главных постов в партии, внимательно наблюдает за кроликами, словно у него нет более важных дел. Тут, словно желая слегка развлечь высокопоставленного гостя, двое лопоухих затеяли потасовку. Такое бывает у самцов кроликов, когда начинается брачный период и они борются за право обладания самкой. Но тогда кролики дерутся весьма бурно, с ожесточением, которого, казалось бы, трудно ожидать от таких милых пушистых зверьков. Сейчас же кролики дрались вяло, словно совершали какой-то обязательный и при этом опостылевший им до чертиков ритуал. Биохимик тут же принялся комментировать происходящее, и товарищ Фан Мо внимательно его слушал, будто ученый сообщал ему какую-то важнейшую тайну. А может, действительно сообщал?

Товарищ Фан Мо благожелательно улыбнулся и указал биохимику на свой лимузин. Тот сделал робкий шаг, подсеменил к машине и, остановившись, стряхнул с лацкана пиджака невидимую пылинку. Дверца будто сама собой распахнулась, ученый юркнул в салон и поспешно осмотрелся. Ничего особо выдающегося он не заметил. Интерьер был оформлен со вкусом, однако без особых изысков. Товарищ Мо как бы подчеркивал, что пользуется бронированным лимузином исключительно для обеспечения безопасности своей жизни, имеющей государственное значение. Впрочем, то, как барственно раскинулся Фан Мо на заднем сиденье, как он комфортно там устроился, противоречило этому утверждению. Но только немного, можно сказать — слегка.

Автомобиль плавно тронулся с места.

В подавляющем большинстве наши сограждане никогда не сидели в лимузинах класса «люкс». Но зато многие успели прокатиться в пригородных швейцарских поездах, а до этого терзали свои ягодицы в отечественных электричках. Так вот, разница в комфорте, деликатности хода между этими средствами передвижения примерно такая же, как между лимузином и обычным авто, только на несколько ином уровне.

Кортеж остановился не у партийной резиденции, а у двухэтажного особняка, спрятавшегося за пышной растительностью. Ученого поразила высота ограды, превышавшая три человеческих роста. Створки ворот разъехались, едва первая машина повернула на узкую заасфальтированную дорожку. Лимузин затормозил так, что задняя дверца оказалась точно перед ступеньками.

Внутри особняка царила приятная прохлада. После жаркой улицы любой сюда вошедший чувствовал себя другим человеком.

Товарищ Фан Мо с биохимиком поднялись на второй этаж и зашли в кабинет. Он был обставлен по-спартански, если учитывать уровень принимающей стороны. Партийный функционер уселся в кресло, предложив гостю удобный стул, и сразу взял быка за рога.

— Вижу, ваши опыты привели к успеху. Теперь меня интересует другой вопрос. Как долог путь к требуемому результату?

— Последний, улучшенный вариант препарата приводит к требуемому результату за год. Но я вижу пути повышения его эффективности. Думаю, мы снизим сроки до нескольких месяцев.

— Вот этого не надо. Год — даже мало. Хотя люди и кролики несколько отличаются друг от друга, — товарищ Мо позволил себе некоторое подобие улыбки.

— А вы собираетесь испытывать его на людях? — спросил биохимик.

— Кто знает, кто знает, — партийный функционер задумчиво глянул на потолок, словно надеялся найти там подсказку. — Вы — проверенный товарищ, с вами можно говорить откровенно. Я уверен, что все сказанное здесь останется между нами.

«Конечно, ты уверен. Если я начну трепать языком, мне его быстро укоротят. Причем вместе с головой», — подумал биохимик, одновременно изображая на лице понимание.

— Я забуду все, что вы мне скажете, — сказал он.

— Нет, уважаемый, забывать не надо. Я изложу вам свои пожелания, а вы, если такое возможно, осуществите их на практике. Насколько я знаю, препарат весьма дорог.

— Да, это так. Но используется он в микроколичествах. Обработка одного кролика стоила нам всего лишь около трехсот долларов.

— Триста на сто миллионов, итого тридцать миллиардов. Я бы сказал, что ваше изобретение — это чрезвычайно выгодное вложение капитала, оно сулит тысячу, нет, десятки тысяч процентов прибыли! Хотя мы упускаем из вида существенную деталь. На человека уйдет на порядок больше препарата. То есть сумму надо увеличить в десять раз. Или я ошибаюсь?

— Трудно сказать. В мире никогда не делали ничего похожего.

— Очень хорошо. А вы идите и делайте. Человеческий материал мы вам предоставим.

Группа из десятка молодых людей занималась физическими упражнениями. Руководил этими занятиями мужчина с седой бородой клинышком. Он то и дело подходил к тому или иному из учеников, исправляя их ошибки. Простота движений компенсировалась необходимостью выполнять их с абсолютной точностью, и ученики повторяли каждое упражнение десятки, а то и сотни раз. Седобородый при этом назидательно приговаривал:

— Лекарства, конечно, лечат. Но любое лекарство сродни наркотику. С каждым годом требуется увеличение принимаемой дозы, и, в конце концов, лекарство идет не на пользу, а во вред: оно попросту вас убивает. Упражнения помогут вам на долгие годы сохранить бодрость и замедлят темпы подъема потребления лекарств.

— Учитель, но вы ведь говорили, что ваши снадобья безвредны, — воскликнул один из учеников.

— Да, по сравнению с таблетками, которыми пичкают в аптеках. Но всякое лекарство только стимулирует борьбу организма с болезнью. Силы оно вам не даст. Силы вы должны набираться, разумно занимаясь упражнениями.

— Учитель, что значит разумно?

— В соседней деревне есть лошади. Они могут тащить тяжелый воз. Но я видел работающих слонов. Они поднимали тяжести, которые непосильны любой лошади. И я знал людей, воображающих себя слонами. Они взваливали на себя запредельную нагрузку, думая, будто так сделают себя сильнее. Но человек — не слон, и люди, бравшие на себя слишком много, преждевременно умирали или тяжело заболевали. Непосильная работа вредит так же, как дурные привычки, а иногда гораздо больше. Везде нужна умеренность. Ешь, сколько можешь съесть, пей, сколько можешь выпить, неси, сколько можешь унести. В этом один из принципов гармонии человеческой жизни.

— И всего-то, — фыркнул один из учеников.

— Во-первых, это лишь один из принципов, а во-вторых, чрезмерная усложненность никогда до добра не доводит. Чем проще вещь, тем она надежнее, долговечнее и удобнее. Хотя при этом очень важна точность. Вы сами заметили, что мои упражнения достаточно просты, однако на пользу они пойдут только при точном их выполнении.

Учителя звали Вэйшен Тянь. Он принадлежал к старинному роду лекарей. Из поколения в поколение Тяни передавали секреты врачевания, делавшие их известными целителями. В Китае народная медицина имела древние традиции, здесь хватало знаменитых врачевателей. Тяни не относились к числу самых прославленных лекарей, однако совершенно точно были среди лучших.

Вэйшен был поздним ребенком. В родословной Тяней, которую ныне живущие представители фамилии знали до двадцатого колена, всегда первыми или, в худшем случае вторыми, рождались мальчики. Вэйшен стал исключением. До его появления на свет у отца уже было две девочки. По существовавшим тогда в Китае законам больше двух детей в семье нельзя было иметь. Отец Вэйшена совершил антигосударственный поступок. Но врачевателя Тяня хорошо знали, повсюду уважали, а некоторые влиятельные сограждане пользовались его профессиональными услугами. Поэтому появление третьего ребенка в семье Тяней обошлось без последствий. Да и отец решился на зачатие только под влиянием видения, говорившего, что третьим ребенком в семье окажется сын. Так оно и вышло.

Отцу к тому времени перевалило за пятьдесят, он уже стал подлинным мастером своего дела. Однако тут на врачевателей пошли гонения. Укрепившаяся коммунистическая власть формально придралась к некоторым ритуалам народных целителей. На самом деле она старательно избавлялась от любых, даже не представлявших для них угрозы людей, пользовавшихся известностью у народа. Как говорится, зачищала площадку от конкурентов. Лишь артисты и спортсмены, находившиеся под жестким контролем властей, имели право на толику популярности. При этом господа от компартии продолжали лечиться у отца Вэйшена, только делали это скрытно, стараясь не попадаться на глаза народным массам. Они же устроили старшего Тяня на какую-то липовую работу, поскольку в Китае, как и в большинстве остальных стран соцлагеря, не должно было существовать безработных.

Свое искусство отец по традиции передавал сыну. Когда старший Тянь в возрасте ста лет без одного года отправился на небеса, Вэйшен достойно подхватил эстафету поколений. К тому времени народные целители снова перешли на легальное положение, кое-кто из них даже зарабатывал стране валюту. Многие богатенькие иностранцы ехали в Поднебесную, соблазнившись рассказами о китайской медицине. Предлагали подзаработать на врачевании иностранцев и Таню, но он предложение отклонил. Почтенный лекарь категорически отказывался покидать родные места, где жили многие поколения его предков, а толстосумов сложно было заманить в такую глушь. Разве что Тянь начал бы воскрешать мертвых, но такие чудеса были Вэйшену не под силу.

Ритмичное течение занятий прервал шум автомобильных двигателей. Целитель и ученики увидели кортеж из трех легковушек. Из передней и задней машин выскочили шустрые молодцы, цепким взглядом просканировавшие собравшихся людей. Тут же Вэйшен увидел своего давнего знакомца и клиента, местного партийного руководителя. Рядом с ним шествовал мужчина с властными манерами очень большого начальника. Таковым он и оказался. Партийный руководитель подошел к целителю:

— Уважаемый Тянь, разрешите представить вам товарища Фан Мо.

«То-то мне его лицо показалось знакомым», — подумал Вэйшен.

Память у него было отменная, однако целитель редко смотрел телевизор, а Фан Мо еще реже выступал с речами и всегда старался держаться в тени, не высовываться.

— У меня к вам серьезный разговор, — сказал товарищ Мо вроде бы тихо, без нажима и требовательных интонаций, однако Вэйшену сразу стало ясно: говорить придется не обязательно здесь, но прямо сейчас. Ученики подождут. Как подождет и партийный руководитель, тут же сделавший шаг назад и скромно потупивший взор.

Фан Мо неторопливо пошел в сторону от людей. Целитель двинулся за ним, уже догадываясь, о чем намерено говорить с ним то ли шестое, то ли восьмое лицо государства. Но уж никак не ниже десятого. И мысленно посмеялся над опасливостью партийного бонзы. Вот чего он дергается?

Вэйшен умел уже по внешнему виду пациента предварительно диагностировать его болезни. Он обнаружил у Фан Мо несколько заболеваний, типичных для человека его возраста. Все довольно легкой степени, не представляющей угрозы для жизни. Для более точного диагноза требовались дополнительные обследования, но благодаря огромному опыту и наследственному дару Вэйшен был уверен, что жизни Фан Мо в данный момент ничего не угрожает.

Наверняка товарища Мо пользовали еще более квалифицированные, чем Тянь, целители. Они-то уж, конечно, разложили все по полочкам. Видно, пациент им попался болезненно мнительный, вот и отправился к черту на рога, желая получить консультацию целителя со стороны.

Вэйшен много раз встречал таких больных. Особенно это касалось онкологических заболеваний. По каким-то «левым» симптомам человек вдалбливал себе в голову, что у него рак, и разубедить его оказывалось крайне сложно. В самых запущенных случаях у больного действительно развивалась онкология — недаром говорится, что все болезни от нервов.

Однако Фан Мо сумел удивить врачевателя.

— Говорят, вы лечите наркоманов, — сказал он.

— Пытаюсь, — скромно ответил Тянь. — Скорее, это не лечение, а замена подобного подобным. Иногда врачевание дает эффект, но чаще я оказываюсь бессилен. О нас, Тянях, ходит много легенд, однако в действительности мы такие же люди, как все.

— Конечно, а то бы китайцы давно жили по тысяче лет, — усмехнулся Фан Мо. — Но мы уклонились от темы разговора. Я хочу побольше узнать о вашем зелье.

— Которым я пытаюсь лечить наркоманов? — спросил Вэйшен, хотя отлично понял вопрос.

Врачеватель хотел потянуть время, желая определить свою дальнейшую линию поведения.

— Да. И я бы не рекомендовал вам увиливать от честного ответа. Дело государственной важности. А за раскрытие своей тайны вы будете достойно вознаграждены. Конечно, если нас заинтересует ваш секрет. В противном случае я обещаю хранить молчание.

Такие слова, произнесенные одним из первых лиц огромного государства, дорогого стоили. Сам товарищ Мо давал слово какому-то целителю. И не публично, желая произвести должный эффект на народные массы, а в разговоре один на один. И Тянь решился. Для начала он задал вопрос:

— Судя по вашим словам, вы знаете в общих чертах суть моего метода?

— Именно в общих чертах. Что-то вроде того, что клин клином вышибают. У вас есть какое-то волшебное зелье, позволяющее части наркоманов избавляться от зависимости.

— Примерно так. И в то же время несколько иначе. Мое зелье, как вы изволили выразиться, вызывает стойкое привыкание и тягу к нему такую же сильную, как и к любому из наркотиков. Но при этом оно абсолютно безвредно. Это установлено на нескольких сотнях пациентов.

— То есть им трудно обходиться без вашего зелья.

— Обходиться-то как раз легко. В отличие от наркотиков моя травка не вызывает ломки, лишенный ее человек живет нормальной полноценной жизнью. Но он неустанно мечтает получить ее, как настоящий художник — кисти и краски.

— Вы сказали «травка». Или, все-таки, зелье?

— Травка, травка, — усмехнулся в реденькую бороду Вэйшен. — Слух насчет снадобья мы распустили, желая сбить с толку конкурентов. Мол, есть несколько разных трав, и только смешивание их в строго определенной пропорции способно привести к нужному результату. На самом деле я использую только одну траву, чрезвычайно редко произрастающую в естественных условиях. Возможно, когда-то ее было много, но она очень капризна в вегетации. Я сумел подобрать для нее нужные условия, и теперь выращиваю эту травку вместе с другими.

— Вы так откровенны.

— А какой смысл держаться за свою тайну, когда ей заинтересовалась самая могучая сила государства? Если я попытаюсь хранить секрет, сделаю только хуже себе и своей семье, а вы его все равно узнаете.

— Вы умны. Но я держу слово. Если ваша травка поможет нам в задуманном нами грандиозном предприятии, вы получите все, что пожелаете.

— Мои запросы достаточно скромны и касаются только моего дела.

— Я так и думал, поэтому пообещал исполнить любое ваше желание. Раз мы пришли к согласию, давайте поговорим о конкретных деталях. У вас много семян вашей травы?

— Хватит, чтобы засеять ими большое поле. Ведь мне ее и надо много, потому что для изготовления моего зелья используются только ее семена. Стебель и лист дают ничтожно малый эффект.

— Очень хорошо. Вы — истинный целитель. А поскольку я отлично знаю характер настоящих профессионалов, давайте договоримся так. Вы оставляете себе достаточный запас семян для тех наркоманов, которых вы уже пытаетесь излечить вашим методом. Новых пациентов вы пока не берете. Благодаря этому у нас окажется достаточно посадочного материала. Или я ошибаюсь?

— Думаю, вы правы.

– Вот и отлично. Тогда скоро от меня приедут люди, которые будут непосредственно всем этим заниматься. А вы к тому времени обдумайте ваши пожелания.

Глава 2

— Нет, Витим, хорош разводить гнилые базары. Ты мне прямо говори, отдашь четверть торговых рядов или нет?

— А с какого бодуна я должен отдавать тебе торговые ряды? — ехидно спросил мужчина, которого назвали Витимом.

Был он высок ростом, крепко сложен и, судя по выражению лица, гораздо больше любил забирать чужое, чем отдавать свое. Поэтому предложение его собеседника, рыжеволосого молодого человека, которого Бог тоже не обидел силой и мощью, было изначально обречено на провал.

— А с такого, что подо мной ходит молодая и сильная команда. Мои пацаны хотят жрать, и у них постепенно растут аппетиты. Вот такая беда, Витим, понимаешь.

— Понимаю. Только я здесь при чем? Это твои проблемы.

— Ошибаешься, братишка. Когда-то моя команда была слабой и малочисленной. Теперь же она сильнее твоей. Если дело закончится разборками, мы порвем твою кодлу, как Тузик грелку. И тогда это уже будут твои проблемы, и гораздо более серьезные, чем потеря нескольких торговых рядов.

— А вот мне всегда было интересно, на фига Тузику рвать грелку? Что она ему такого плохого сделала? Как думаешь?

— Ты, Витим, это… хорош фуфло гнать, отвечай конкретно по теме базара.

— И еще я думаю, что грелка могла оказаться горячей, Тузик рисковал сильно об нее обжечься.

— Я въехал, — после короткого молчания сказал рыжий, — ты отказываешься делиться. Хорошо, в таком случае у меня есть одно деловое предложение. — Рыжий сделал паузу, но Витим промолчал, и тогда рыжий продолжил. — Город отвык от стрельбы, если мы начнем мочить друг дружку, встрянут менты. Они станут землю рыть, и не факт, что победитель заберет свою долю. Скорее всего, мы дружно окажемся на нарах. Я предлагаю устроить разборку, как в старые добрые времена.

— А ты их помнишь? — подал реплику Витим.

— Это не важно. Главное — обойтись без стрельбы. Забьем стрелку в укромном месте и на кулаках разберемся, кто сильнее.

Рыжий ожидал, что конкурент решительно отвергнет его план, однако Витим неожиданно согласился. Оставшееся время противники обговаривали детали.

В назначенный день обе команды собрались в безлюдном переулке. Соперники тщательно обыскали друг друга, после чего расселись по машинам и отправились за город. Там, на большой лесной поляне, со всех сторон укрытой высокими деревьями, они стали друг напротив друга. У рыжего оказалось несколько больше людей, чем у Витима. Однако последнего нисколько не смутило это обстоятельство. Он решительно бросил своих бойцов в атаку.

Поначалу драка шла на равных. Меньшую численность Витим с подручными компенсировали большим опытом и ожесточенностью. Они гораздо дольше людей рыжего вращались в криминальном мире, многое успели повидать, а желание новоявленного уркагана прибрать к рукам часть их бизнеса придавало им ярости. В первые же минуты из строя выбыло шесть человек рыжего и трое сторонников Витима. Если бы, как на войне, это были безвозвратные потери, более опытные бойцы заметно повысили бы свои шансы на победу. Однако вскоре четверо из шести поднялись на ноги и вновь ввязались в драку. Один из таких возвращенцев подлетел сбоку к лучшему бойцу Витима и с размаху заехал ему кулаком в голову. Боец, успевший уложить двоих противников и собиравшийся сделать то же самое с третьим, пошатнулся. Его быстренько уработали в четыре кулака.

Этот успех был последним для команды рыжего. Из лесу на поляну выскочила еще одна группа. Она целиком состояла из азиатов. Судя по росту, мало уступавшему среднему росту европейцев, новые бойцы были китайцами. Было бы некоторым преувеличением сказать, что все они являлись великими мастерами восточных единоборств, но толк в поединках без оружия свежее подкрепление знало. И немедленно продемонстрировало это на практике. Первым же ударом был сметен левый фланг команды рыжего. Два типа, уложившие лучшего бойца команды Витима, даже не успели порадоваться своему успеху. Около них нарисовалось три китайца. Ближайший к ним соперник схлопотал удар в живот, а когда он согнулся от боли, азиат безжалостно заехал ему коленом в лицо. Раздался громкий хруст. Парень без сознания рухнул на землю. Это совершенно точно была безвозвратная потеря бойца. Его дружок продержался чуть дольше. Но что он мог против троих нападавших? Его вывели из строя с такой же расчетливой жестокостью — чтобы больше не поднялся.

Рыжий, оказавшийся хорошим бойцом, одним из первых бросился на нового врага. Он понимал, что надо остановить первый натиск азиатов, не позволить им с налета разгромить команду — лишь тогда у нее появятся шансы на удачный исход боя. Рыжему удалось достаточно быстро вырубить первого китайца, с которым он сцепился. Но при этом и сам рыжий пострадал. От пропущенного лоу-кика он сильно захромал и поэтому ему было гораздо труднее драться со вторым противником. А тот, как назло, оказался прекрасно обученным бойцом и ловко использовал слабые стороны соперника. Китаец главным образом работал ногами, держа рыжего на дистанции, и неустанно атаковал с разных сторон. Пострадавшая нога замедляла движения рыжего, и, в конце концов, он не успел среагировать на перемещение азиата. Пропустив мощный удар, рыжий оказался в легком нокдауне. Он поплыл и не успел блокировать прыжок китайца, на метр с гаком оторвавшегося от земли и после мощного выхлеста ударившего ногой точно по лицу соперника. Рыжий был где-то на треть тяжелее китайца, но его швырнуло назад, словно пушинку.

Фиаско главаря заставило дрогнуть бившихся рядом с ним подельников. Вскоре паника, будто волнами, захлестнула всю команду. Братва уже не помышляла о победе и даже о достойном поражении. Теперь пацаны думали только о бегстве. Но и бежать было не так-то просто. Когда соперник поворачивается к тебе спиной, намереваясь дать деру, очень удобно зацепить его чуть выше стопы. Можно даже слегка, без фанатизма. Это называется «заплести ноги». Действует безотказно. Человек валится, как подкошенный.

Существует и куча других, менее изящных, но столь же эффективных способов. Например, сильно толкнуть в спину или заехать по затылку. Так что попытка бегства большей части братков была успешно пресечена.

Едва отдышавшись, Витим отыскал лежащего рыжего и подошел к нему. Рядом с Витимом упруго шагал крепко сбитый китаец. Рыжего привели в чувство.

— Ну что, дружок, получил свое? — ласково спросил Витим.

— Братва узнает о твоей подлянке. Тебе придется за нее ответить! — прохрипел рыжий, у которого хватило силы духа угрожать победителю.

— Какая же это подлянка? — удивился Витим. — Мы договорились биться команда на команду. То, что ты не знал обо всех моих людях — твои проблемы. Мог хотя бы расспросить старших товарищей. Кое-кто из них в курсе, с кем я работаю. А ты еще молодой, зеленый, наши расклады для тебя — темный лес. Вот и расплачивайся за свою бестолковость. Что с ним делать будем, Хунхой? — спросил Витим у китайца.

— Убивать надо. Он злой, очень сильно мстительный. Если ты оставишь ему жизнь, он станет охотиться за тобой.

— Слыхал, что говорит мой кореш. Я ему верю, он людей насквозь видит. Эй, вы, быстро сюда! — подозвал Витим двоих бойцов разгромленной команды.

Те покорно подошли. Витим указал им на рыжего:

— Вам работенка подвалила. Справитесь с ней — отпущу, а если нет, то замочу на месте.

— Какая работенка? — в ужасе спросил один из бойцов, уже догадываясь о замысле Витима.

— Шлепните своего главаря. Тут неподалеку есть укромное местечко. Мы вам дадим лопату. Кончите его и закопаете.

Один из братков замотал головой, но тут в руках у Хунхоя блеснул нож:

— Я тебя буду долго резать, очень долго. Мне нравится, когда человек визжит от боли и умоляет оставить ему жизнь. Чем громче он визжит, тем больше мне нравится.

— Такие дела, — сочувственно кивнул Витим братку. — Если он пообещал, то сделает в точности, как говорит. А я ничего не могу для тебя сделать. Мне же нельзя забрать свое слово обратно. Спасти себя можешь лишь ты сам.

— Хорошо, — шмыгнув носом, сказал браток. — Давайте лопату.

Цех удивлял гигантскими размерами и царящим в нем идеальным порядком. Товарищ Фан Мо в накинутом на плечи белом халате наблюдал за рабочими, совершавшими точно выверенные движения, подобно роботам. Впрочем, товарищ Мо знал, что в развитых странах подобную работу давно выполняют роботы. Словно прочитав мысли партократа, стоявший рядом с ним худощавый человек сказал:

— В Японии разработали новое поколение промышленных роботов, в полтора раза более производительных, чем роботы предыдущего поколения. Я уже заслал в Осаку своих людей. Для начала поставлю одну линию, если себестоимость товара уменьшится, на весь цех останется два или три человека.

— Себестоимость можно даже чуточку увеличить, когда возрастает производительность. Допустим, ты выпускаешь сто батарей себестоимостью двести юаней, а продаешь их за пятьсот. Твоя прибыль — тридцать тысяч юаней. Ты поставишь роботов и начнешь выпускать двести батарей себестоимостью двести пятьдесят юаней. Твоя прибыль увеличится до пятидесяти тысяч юаней, — решил блеснуть логическим мышлением товарищ Мо, однако тут же был поставлен на место.

— Только зачем мне выпускать двести батарей, если продать возможно только сто? А с увеличением себестоимости у меня и пятидесяти не купят.

Собеседник мог позволить себе некоторую вольность мышления, ведь он был одним из богатейших людей Китая. Хотя если бы кто-то сказал ему об этом лет пятнадцать тому назад, он бы без раздумий ответил:

— Трудно придумать более глупую шутку.

Жил тогда будущий олигарх Поднебесной весьма скромно, перебиваясь с риса на чай. Зато он хорошо знал английский язык, и билась в нем предпринимательская жилка. Кроме того, будущий олигарх умел сходиться с людьми.

Американский бизнесмен взял переводчика для понта, поскольку сам был выходцем из Китая и хорошо знал родной язык. Бизнесмен решил открыть производство на исторической родине. Будущий олигарх удивил его отличным знанием предмета и умением налаживать добрые отношения с любым человеком. Бизнесмен сделал его помощником управляющего своего будущего китайского предприятия. Затем, как это водится с бизнесменами, случилась какая-то темная история, из которой наш герой вынырнул с крупной суммой денег и землей под строительство завода. Дальше все было по-честному. Олигарх нашел квалифицированных специалистов, нанял по дешевке рабочих, и стал штамповать электронику. Дела пошли более чем успешно. Через несколько лет олигарх открыл второй завод, потом третий, четвертый. Что характерно и, по большому счету, удивительно для русского человека, в собственности олигарха не было ни капли нефти, ни кубосантиметра газа, вообще никакого сырья. И тем не менее, он стал долларовым миллиардером.

Из цеха олигарх повел гостя в свой кабинет. Обставлен он был в лучших китайских традициях — имеются в виду традиции китайских императоров. При виде безумной роскоши товарищ Мо поморщился. Он предпочитал куда более скромное убранство.

Однако это не означало, что Фан во всем был аскетом. И рюмку эксклюзивного виски он выпил с удовольствием: товарищ Мо за прошедшие годы успел полюбить этот напиток. Закусили черной икоркой, причем олигарх по этому поводу ехидно заметил:

— Белужья, из России. А наш псефур спокойненько плавает, и никто его даже пальцем не трогает.

Его слова здорово отдавали пустым бахвальством. Громадный псефур, рыба из семейства осетровых, достигающая семи метров в длину, обитала в равнинном течении Янцзы. Она была столь редка, что даже при большом желании наладить ее промысел было так же нереально, как построить город на дне океана. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что за добычу псефура браконьеру грозил реальный тюремный срок. И немаленький.

— Да, — забросил удочку Фан, — природные богатства России неисчерпаемы.

— Но мы и без них сумели превратить нашу страну в одну из богатейших в мире. Вы, господин Мо, знаете это лучше меня.

Олигарх тонко почувствовал настроение Фана. Тому уже обрыдло постоянное обращение «товарищ». Ну какой он, высокопоставленный правительственный деятель, товарищ зачуханному крестьянину или простому рабочему, даже если у тех есть партийный билет? Господин — это звучало благородно и правильно.

Фан опрокинул вторую рюмку виски и благожелательно глянул на олигарха. Этот человек знает, как доставить удовольствие гостю. Даже если роскошь его кабинета немножко мозолит глаза. Но ведь еще великий Дэн Сяопин сказал:

— Неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей.

У таких, как олигарх, это получается лучше всех. И они имеют право на мелкие шалости.

Поскольку олигарх проигнорировал заброшенную Фаном наживку, функционер сделал второй заход:

— Да, хватает, поскольку наши люди привыкли довольствоваться малым. Но если уровень их жизни резко повысится, не миновать катастрофы.

— Я не совсем понимаю, — осторожно заметил олигарх.

— Возрастет потребление, в основе которого лежат природные ресурсы. Их стоимость многократно увеличится.

— Да, теперь мне ясно. Если потребление в каком-нибудь Бутане увеличится даже на порядок, мировая экономика этого не заметит, поскольку там живет мало людей. Если же наше потребление удвоится, то на всей планете придется добывать где-то в полтора раза больше полезных ископаемых. Цены на них взлетят до небес.

— А кому это выгодно? — спросил товарищ Мо и сам же дал уклончивый ответ: — Только не нам. Пока не нам. Однако сама история подсказывает выход из сложившейся ситуации.

— Сибирь, — тихо произнес олигарх.

— Вот именно. Большая часть руководства тоже считает, что она будет нашей. Когда-нибудь. Лет через сто или двести. У меня и моих соратников другое мнение. Сибирь станет китайской еще при моей жизни. Конечно, для этого потребуются средства. Даром ее никто отдавать нам не станет. Но я уверен, что Сибирь обойдется нам в сотни, тысячи раз дешевле, чем она стоит на самом деле.

Олигарх посмотрел на товарища Мо. Перед тем, как поднять глаза, он хотел отказаться от финансирования сомнительного проекта. Или отделаться чисто символической суммой в пару миллионов долларов. Увидев лицо Фана, он тут же изменил свое мнение и спросил:

— Сколько вам надо денег?

— Для начала миллионов шестьдесят. Если все пойдет, как задумано, подключится государство, и затраченные суммы вернуться к тебе с очень большими процентами, — пообещал Фан.

Олигарх был уже третьим крупным бизнесменом, обработанным товарищем Мо. На этом он решил остановиться. Обещанных денег с лихвой хватало на первые два этапа грандиозной операции, получившей несколько обманчивое, сбивавшее с толку название «Атлантический циклон». К третьему должно было подключиться государство. Без его участия вливание любых капиталов теряло всякий смысл.

Фан Мо вернулся домой и устало плюхнулся на диван. Мысли его почему-то ушли в те далекие годы, когда товарищ Мо был еще мальчиком Фаном. Его родители были партийными работниками среднего звена. Причем отец участвовал в войне с Чан Кайши, имел боевые награды. Перед ним открывалось блестящее будущее. Как много лет спустя говорил сам Фан, отец вежливо пропускал других вверх по карьерной лестнице. На самом деле все было несколько иначе. Старший Мо относился к той категории людей, которые органически не в состоянии льстить, угождать начальству и выпячивать собственные заслуги. Большая редкость, а уж для китайцев тем более. Он добросовестно выполнял свою работу, считая это столь же естественным, как дышать или пить. А у окружающих сложилось мнение, что отец Фана звезд с неба не хватает, трудится из последних сил на своем уровне, а если его повысить, он не сумеет осилить масштабные планы, завалит всю работу.

О матери говорить вообще нечего, много ли вы видели женщин среди ответственных китайских служащих?

Семья жила бедно. То есть богато на фоне большинства китайцев, однако на самом деле бедно.

Фана отец хотел сделать своим приемником, только более грамотным, широко образованным. Старший Мо давно понял, как важны в любой работе знания.

Фан учился хорошо, радуя отца отличными отметками. Но в самом главном он умудрился здорово огорчить родителя. В последние школьные каникулы Фан больше месяца отдыхал в маленьком городке на берегу Желтого моря. Там принимались каналы японского телевидения. Занятие это являлось запретным, а потому особенно сладким. Фан подружился с одним местным подростком, и тот в тайне от родителей включил приятелю несколько японских каналов. Сказать, что мальчик был потрясен — значит ничего не сказать. На беду отца Фан вырос умным юношей. Распространяемые властями заявления, будто японцы дурят головы китайцам, показывая фальшивые картинки зажиточной жизни, мальчик после долгого анализа отмел бесповоротно и навсегда. Красивый город с нарядными домами, яркой рекламой и множеством автомобилей невозможно было создать только ради оболванивания жителей соседнего государства. Это бы безумно дорого стоило. Значит, японцы на самом деле так жили. И американцы тоже.

Фану тут же захотелось в Америку, поскольку туда при очень большом желании можно было уехать. Но кому в США нужен китаец — партийный функционер. К тому же партийный билет надежно перекроет ему выезд из страны. Фан решил учиться на математика. Он где-то услышал, что на хороших математиков в Америке всегда есть спрос. В целом отец одобрил выбор сына.

— Партийному работнику высшее образование всегда пригодится, — сказал он.

Его не устроила конкретно математика. Отец считал, что это абстрактная наука, гораздо менее полезная, чем физика, химия или биология. Но в Америке по сведениям Фана возник переизбыток физиков, а к биологии и химии у него не лежала душа. Конечно, он мог освоить их в объеме, вполне достаточном для партийного работника, но вряд ли этот уровень устроил бы американскую науку.

При этом Мо удивительным образом оставался патриотом и сторонником коммунистической партии. Он считал, что идеи Маркса-Ленина-Мао гораздо благороднее и в целом перспективнее, чем доктрина свободного предпринимательства. Будущее человечества, полагал он, за общественной собственностью и равенством людей в полном смысле этого слова. Но это в будущем, а Мо хотелось нормально жить здесь и сейчас. В Китае его молодости это было невозможно. Фан усиленно готовился к большому прыжку в Америку, старательно учился и осторожно подыскивал возможности для намеченного отъезда.

Однако с каждым годом его решимость убывала. Причиной тому стали кардинальные перемены, начавшиеся в стране. Еще несколько лет тому назад все казалось застывшим, даже намертво закостенелым, не способным к изменениям без грандиозной ломки. В той системе наличие или отсутствие миллионов человек ничего не меняло: Фан мог уезжать из Китая со спокойной душой. За время обучения Мо в университете все стало иначе. Великой стране требовались великие управленцы. Каждый толковый руководитель был на вес золота. Конечно, Фан не мог причислить себя к великим или хотя бы толковым управленцам: у него еще не было опыта работы. Но молодой человек чувствовал в себе силы и желание упорно работать на благо страны.

Вот тогда и помогли отцовские связи. Фан начал с более высокой ступени, чем остальные функционеры, но дальше пробивался исключительно благодаря личным дарованиям и, чего уж греха таить, умению грамотно прогнуться перед начальством.

Забавная вещь. Если человек наклоняется, сильно прогибается в обычной жизни, то он может подставить спину товарищу, чтобы тот поднялся выше. В политике, грамотно прогибаясь, ты подставляешь спину самому себе, благодаря чему получаешь шанс вскарабкаться на еще одну ступеньку служебной лестницы.

Однако в первую очередь Фан Мо сделал карьеру благодаря своим талантам. И, кроме того, ему повезло. Он примкнул к радикальному крылу партии, стремящемуся любыми способами как можно быстрее обеспечить Китаю мировое господство, на новом витке мировой истории вернуться в те времена, когда армии Поднебесной громили парфян, чье государство почти на равных соперничало с великой Римской империей. Вскоре неожиданно умер лидер крыла. Два его заместителя были равны по силам, никто из них не хотел уступать освободившееся место другому. Как часто бывает, они согласились выдвинуть на первую роль временную фигуру. Ею оказался товарищ Мо. Каждый из заместителей надеялся со временем обрести большее, чем у конкурента влияние, и тогда, как мнилось обоим, не составит труда вернуть Фана на его прежнее скромное место. Заместители просчитались. Фан оказался настоящим лидером, быстро завоевавшим огромный авторитет среди подчиненных. Через год уже нельзя было даже заикнуться о том, чтобы сделать кого-то другого руководителем крыла.

Товарищ Мо лично поставил перед подчиненными главную задачу. Конкретную. И сулящую в случае ее решения весьма заманчивые перспективы для страны. Вскоре одна светлая голова догадалась, как можно использовать разработки биохимика. Но эта превосходная мысль мало чего стоила без гениальной идеи, озарившей лично товарища Мо.

Доклад о работе Вэйшен Тяня попался ему на глаза случайно. Фан отложил в сторону сообщение о методе врачевателя и забыл о нем. Озарение пришло где-то через месяц, когда товарищ Мо занимался переговорами с японской делегацией. Отчего именно в тот момент его осенила выдающаяся мысль — остается загадкой человеческой психики.

Теперь Фан ломал голову над чисто технической деталью. Надо было сообразить, как именно использовать травку целителя с максимальной эффективностью. Товарищ Мо перебрал кучу вариантов. Тут были и чай, и конфеты, и рис, и даже молоко. Самое очевидное и правильное решение пришло, как водится, когда Фан начал сомневаться в действительной гениальности своей идеи.

— Хлеб! — наконец сообразил он. — Продукт, который едят все, от мала до велика.

Именно хлеб станет тем ключом, который откроет китайцам дверь к новым землям и лежащим в них неисчерпаемым богатствам.

 Глава 3

Ярко светило солнце. Такая погода всегда радует, особенно если выпадает на выходные. Многие горожане уехали из города: на свои дачи, к берегу реки или в лес на шашлыки. Оставшиеся устремлялись в парки, шли с детьми к аттракционам, ломали малышам хлеб, чтобы они покормили с рук лебедей, совершенно зажравшихся и едва поднимающихся с воды от усиленного человеческого внимания, и при этом не способных проплыть мимо очередной руки, протягивающей им кусочек лакомства.

В квартирах оставались только отчаянные домоседы и люди, вынужденные потратить замечательный денек на уборку или ремонт своего жилища.

Поэтому митинг, посвященный грядущим выборам, собрал очень мало народа. Здесь были только самые ярые сторонники баллотирующихся граждан, едва ли превышавшие количеством членов их команд. Видимость хотя бы относительного многолюдия создавали праздношатающиеся граждане, то и дело подходившие к митингующим с бутылкой пива в руках. Удовлетворив свое любопытство, они медленно отправлялись дальше, хотя некоторые задерживались и даже отпускали громкие реплики, одобряя или критикуя выступающего. Такие граждане чаще всего держали в руках не пиво, а напитки покрепче, поэтому лишь наивный идеалист мог принять их реплики за проявление гражданской позиции и политической активности.

Ближе к концу митинга на трибуну вышел человек в старомодных пластмассовых очках с мятой бумажкой в руке.

— Очень жаль, что нас здесь так мало собралось, — удрученно бросил он. — Я собираюсь говорить о чрезвычайно важных вещах, можно сказать, критических для нашего государства. Перед собой я вижу людей грамотных, эрудированных. Вряд ли я открою вам Америку, если скажу, что по мировым запасам полезных ископаемых Россия занимает первое место в мире. Причем с большим отрывом. Но вот тут такая интересная вещь. По оценкам некоторых ученых, российское сырье, включая неразведанные запасы, стоит от трех до четырех американских ВВП. Это, грубо говоря, около пятидесяти триллионов долларов. Цифра совершенно невообразимая. Давайте немного пофантазируем. Если прямо сейчас продать на корню наши полезные ископаемые и положить деньги в банки, весь российский народ может, ничего не делая, жить припеваючи на одни проценты. Я, разумеется, не призываю к таким действиям, я просто хочу, чтобы вы нагляднее представили себе размеры нашего природного богатства. И большая его часть находится здесь, в Сибири. Эта громадная территория хранит сокровища, перед которыми меркнут драгоценности из всех сказок вместе взятых.

— Нам бы еще суметь их рационально использовать, — раздался голос из толпы.

— А то оставляем за собой сплошные руины. Видел я несколько использованных месторождений. На месте, где рос дремучий лес, возникла безжизненная пустыня. Куда не глянешь, везде отвалы земли, огромные ямы, возле которых высятся горы мусора, громоздится ржавеющее железо и лишь изредка заметишь чахлые кустики травы, — добавил еще один человек.

— Ничего, со временем мы научимся по-человечески обращаться с природой, — заверил его оратор. — Разумеется, если нам не помешают.

— Кто, олигархи?

— Олигархов легко приструнить разумными законами. Существует куда более грозная опасность. Я говорю о китайцах. Они давно облизываются на лакомый кусочек, называющийся Сибирью.

— Ничего себе кусочек! Да это громадный кусище.

— А какая вам будет разница, кусочек это или кусище, если он целиком уйдет нашим южным соседям?

— Кто же им отдаст, косоглазым?

— Ответа на этот вопрос у меня пока нет. Но я расскажу вам одну показательную историю. Вы знаете, как раньше китайцы у нас лес вывозили? Нанимали черных лесорубов, водил с лесовозами, а сами только руководили. И на всех облюбованных ими участках изводили лес дочиста. Все пригодное забирали, а подрост безжалостно давили колесами тяжеловозов или вырубали, чтобы не мешал. На добрую сотню лет тысячи гектаров выводились из хозяйственного пользования. Это было настоящим варварством, примером того, что готовы посторонние люди сотворить с нашей землей. Но сейчас происходят еще более страшные вещи. Я о них случайно узнал от человека, валившего лес в нанятой китайцами бригаде. Сначала он обратил внимание на то, что китайцы стали бережно относиться к лесу. Они запрещали давить подрост или каким-то другим образом губить его. А потом один китаец подвыпил и, разоткровенничавшись, на вопрос о том, почему так резко изменилось отношение к лесу, сказал на ломаном русском языке:

— Зачем уничтожать свое? За своим надо ухаживать, чтобы осталось детям, внукам и правнукам.

И замолчал. Понял, что брякнул лишнее. Но и по этой фразе ясно, что он имел в виду. Китайцы намерены тихой сапой захватить Дальний Восток, а если у них все срастется, то и Сибирь. Нашим детям придется либо уезжать в европейскую часть России, либо прислуживать новым господам. Как этому противостоять? На первый взгляд, легко. Достаточно пускать к нам только рабочую силу, причем в ограниченном количестве и на время, а не китайский капитал. Нельзя запретить им здесь рожать, но можно брать за это плату. Причем очень большую плату, как иностранцам. Тогда китайцы десять раз подумают, прежде чем отважатся завести в России семью.

— Тогда они будут рожать на дому, без медицинской помощи.

— Это мы прекратим. Разумеется, если к власти придет наша партия. Ведь сейчас в делах с китайцами творится полный беспредел. Они на корню скупают наших чиновников. Естественно, у нас нет скрытых камер в кабинетах бюрократов, но даже косвенные данные позволяют сделать вывод о тотальной скупке наших активов южными соседями. И тут у меня закрадываются нехорошие подозрения. Естественно, любой бизнесмен ищет место, где он может получить максимальную прибыль. И хорошо заработать у нас китайским предпринимателям гораздо проще, чем у себя дома. Однако я склонен считать… да что там говорить, практически уверен, что под экспансией отдельных деловых людей скрывается тайная государственная политика. Вы знаете, сколько у Китая золотовалютных резервов? Больше триллиона долларов! Что стоит часть этих денег пустить на завоевание Дальнего Востока и Сибири? Они в состоянии рискнуть даже сотней миллиардов, имея шанс в будущем получить гораздо больше. А наши продажные чиновники им в этом поспособствуют. В их тупые головы не приходит мысль о том, что эти деньги ткут саван для русской Сибири. Что им можно сказать? То, что было уже сказано много лет тому назад, только слегка переиначив. Бойтесь китайцев, дары приносящих, поскольку эти дары на самом деле хуже яда, хуже выпущенной в упор пули. Они убьют не одного человека, а великую нацию.

Мужчина начинал вяло, без огонька, видя, как мало народа пришло на митинг. Но под конец разошелся, и собравшиеся проводили его долгими аплодисментами. Он скрылся в микроавтобусе, где сзади вместо убранных сидений стоял стол. Мужчина налил себе водки и взял бутерброд. Когда он выпил, молоденькая девушка из активисток-добровольцев спросила его:

— Если вы придете к власти, то запретите въезд к нам китайцев.

— Отчего же! — благодушно ответил мужчина. — России нужна дешевая рабочая сила. Я бы даже сказал грязнорабочая. Пока у нас довольно природной ренты, можно брать китайцев дворниками, подсобниками, ассенизаторами. Только при условии, что русский человек возьмется за ум и начнет качественно заниматься квалифицированным трудом. Иначе они нас сожрут. Может быть, даже буквально!

— …но в конце этого трудного пути нас ждут сияющие вершины желанного успеха, — закончил свою речь товарищ Фан Мо.

Тут же вспыхнули аплодисменты, как положено бурные и продолжительные, хотя и не перешедшие в овации. Впрочем, на это товарищ Фан Мо не претендовал. Больше того, был бы испуган и взволнован таким развитием событий. Овации полагались лишь самому высокому руководству. Начни их срывать другой человек, им тут же занялись бы соответствующие службы. Кто он такой, отчего пользуется таким успехом? Не метит ли на высший государственный пост страны? А что он предлагает в своих речах? Нет ли здесь покушений на основополагающие устои общества?

Но все прошло как обычно. Фан произнес речь, ее оценили… Впрочем, нет! Никто не оценивал речь, собравшие косвенно отдали дань уважения товарищу Мо в соответствии с местом, занимаемым им в партийной иерархии. И разошлись. Только один из партийцев, старичок лет семидесяти с гаком робко остановился рядом с Фаном:

— Я когда-то хорошо знал вашего отца. Он был одним из лучших среди нас. Мне очень приятно, что его сын так высоко поднялся.

— Я вас помню, вы были на похоронах отца, — сказал Фан.

— Да, я приходил отдать дань уважения моему старому товарищу. Но извините, я вас задерживаю, отвлекаю от важнейших государственных дел.

— Ничего, даже среди государственных дел можно выкроить минутку для разговора.

Старик намек понял. Минутка вышла, настала пора закругляться. Товарищ Мо быстрым шагом направился к автомобилю.

— В Землеведческий, — коротко приказал он.

В Землеведческом институте Фана уже ждали. Сам директор бойко отрапортовал высокому партийному гостю:

— Анализ привезенной вами почвы готов. Желаете взглянуть на ее состав?

Смотреть на состав товарищ Мо не стал, а вот на директора посмотрел, да так, что тот на время потерял дар речи. Пришлось Фану, заполняя возникшую паузу, объяснить:

— Был у нас директор одного большого завода, выкупленного потом частником. Этот директор любил вникать в каждую мелочь. Проверял, как работают столовые, где лежат на складе запчасти, состояние заводских туалетов. Лично бегал на любое ЧП, даже если прорывало трубу в душе. Вам нравится такой стиль руководства?

Ученый, чувствуя подвох, пробормотал что-то невразумительное.

— Лично мне кажется, что проверять столовые и туалеты может человек с куда более скромной зарплатой. А руководитель, получающий десятки тысяч юаней, должен сосредоточиться на своей непосредственной работе, а не разбрасываться по мелочам. Для чего мне знать состав почвы? Разве это пригодится мне в будущем? Вы мне не состав давайте, а конкретные рекомендации. Где в Китае есть земли с аналогичным составом почвы, подо что они сейчас заняты? — надменно сказал товарищ Мо.

— Такая справка тоже готова. Вот она.

— Ее я посмотрю, — Фан взял аккуратную папочку и, попрощавшись, вышел из кабинета.

Растение целителя оказалось крайне привередливым. Мало того, что оно быстро хирело в окружении сорняков, так еще и требовало особой почвы. Такие почвы в Китае ценились на вес золота. Лишь в одном месте аналогичная земля возделывалась несколькими индивидуальными крестьянскими хозяйствами. Фану пришлось проявить чудеса дипломатии и настойчивости, чтобы заполучить эту землю, сохранив при этом в тайне свои замыслы.

Дальше дело пошло проще. Товарищ Мо выдал рекомендации, и один из его соратников отправился в деревню. То есть не один, разумеется, а с группой поддержки. Входило в нее несколько партийцев и один специалист-ботаник. Он уже имел дело с травкой целителя, только не подозревал о ее уникальных свойствах, а лишь описал и систематизировал как редкое растение. За группой поддержки следовала техника.

Начали с доверительного разговора. Соратник товарища Мо сообщил местным крестьянам, что их ждут крутые перемены. С нынешнего дня они будут заниматься монокультурой, то есть холить и лелеять одно-единственное растение. При этом их заработки отнюдь не уменьшатся, а даже возрастут, если они станут добросовестно работать.

Нельзя сказать, чтобы крестьяне сильно обрадовались. Любой человек опасается перемен, и в первую очередь это относится к сельским труженикам, по сути своей людям консервативным. К тому же, имея в распоряжении плодородную землю, местные крестьяне достаточно хорошо зарабатывали и очень сомневались, что новая работа сумеет принести такие же доходы. Они немного повозмущались и тем ограничились. Знали свою власть. Она вроде бы лояльная и местами либеральная, однако лишь до тех пор, пока человек действует в русле получаемых указаний. Стоит ему проявить опасную самодеятельность, как появляются танки, возвращающие его на заданный курс.

Крестьяне решили обойтись без танков. Они даже помогли уничтожить на корню собственный урожай. И дружно явились на лекцию. Ботаник, продемонстрировав растение, долго объяснял, как надо правильно за ним ухаживать. Откровенно говоря, он не был специалистом в этом вопросе. Ботаник — не агроном, у него другие цели и задачи. Поэтому главным образом повторялись рекомендации целителя, имевшего многолетний опыт выращивания травки. Ботаник, как мог, ответил на возникшие у крестьян вопросы, и там, где они ставили его в тупик, переходил на латынь. Земледельцам это мало помогло, зато они прониклись к ботанику уважением и абсолютно искренне посчитали выдающимся специалистом.

Дальше началась конкретная работа. Селянам выдали семенной фонд. Соратник Мо волевым решением уравнял все наделы. Раньше крестьяне владели разным количеством земли, теперь они стартовали в одинаковых условиях. При этом им было твердо заявлено:

— Поскольку у нас семян мало, первый год они все пойдут в семенной фонд. Нам вы ничего не дадите, но мы вам заплатим — каждому по тому, сколько ему удалось собрать. Обещаю, что в среднем вы получите столько же, сколько зарабатывали тяжелым трудом в прежние годы. А уже в следующем году при должном старании вы сумеете засеять все поля. Тот, кто получит больше семян, возьмет часть земель отстающих.

Теплый климат, хорошая почва и усердие тружеников, подстегиваемых обещанием больших заработков, сделали свое дело. Семян получили даже больше, чем рассчитывал товарищ Мо.

Крестьяне тоже были довольны. С ними расплатились, как обещали, а ведь работа была плевой. Сколько им выдали тех семян? Максимум на двадцать соток. А что такое для крестьянина ухаживать за двадцатью сотками? Скорее, не работа, а развлечение. Но уже следующий год обещал стать напряженным. Благодаря хорошему уходу и отсутствию растений-конкурентов травка расщедрилась на семена. Теперь ими можно было засадить все поля и — о чем крестьяне не подозревали — приступить к осуществлению коварного замысла товарища Мо с соратниками.

В школьные годы Витим, которого тогда звали Геной, любил мордобитие как процесс, не ища в этом для себя какой-то выгоды. Уже потом, утратив юношеский задор, он использовал силу для получения личных благ, а в детстве махал кулаками исключительно ради острых ощущений. При этом выгоды приходили сами собой. Сверстники побаивались отчаянного Гену, порой откупались деньгами или помощью в выполнении домашних заданий, хотя Гене такая помощь выходила боком. Если на контрольных не удавалось списать, Гена неизменно получал двойку, поэтому его успеваемость всегда оставляла желать много лучшего. В отличие от авторитета у одноклассников, переросшего пределы школы после одного прогремевшего на весь район случая. Парни нескольких дворов, в одном из которых жил Витим, традиционно враждовали с обитателями домов, стоявших около продуктового рынка. Этих обитателей презрительно прозвали колхозниками. Их били при каждом удобном случае. Но и колхозники удобных случаев не упускали, поэтому война шла с переменным успехом.

Время от времени враждующие стороны по взаимной договоренности сходились в заброшенном парке, чтобы в честном бою выявить победителя. В одной из таких битв принял участие Витим, тогда еще ученик восьмого класса. Разумеется, всерьез его никто не принимал, молод еще. А у колхозников был известный боец с характерной кличкой Мамонт, наводивший ужас на противников. Был Мамонт громаден и могуч, он в одиночку шутя разбрасывал до шести противников.

Витиму повезло, школяр очутился рядом с Мамонтом в момент, когда тот был поглощен разборками с тремя или четырьмя пацанами. Нарисовавшегося сбоку Витима он не заметил или просто проигнорировал: чего мол отвлекаться на какого-то щенка. А щенок без малейших колебаний подскочил сбоку и ударил.

Дальше произошло невероятное. Огромный Мамонт, гроза окрестностей, пошатнулся и без сознания рухнул на землю. Колхозники, потеряв главную ударную силу, дрогнули и бросились врассыпную. А Витим с того дня превратился в одного из самых уважаемых людей своего двора. И школы. Но тогда он не воспользовался благоприятной возможностью — и правильно сделал. Если бы Гена собрал кодлу сорвиголов и принялся терроризировать окружающих, его бы элементарно вычислили и осадили. Слишком молод он был, слишком зелен. К своему счастью, Витим предпочитал хорошую драку, причем в качестве рядового участника, а не вожака.

Изменения в его сознании произошли через несколько лет, когда всем стало ясно, что сила — лучший инструмент для зарабатывания больших денег. Но Гена не успел тогда развернуться, его забрали в армию.

Часть, где он служил, была образцово-показательной в смысле дедовщины. Старослужащие изощрялись как могли, издеваясь над новобранцами, те в большинстве своем терпеливо ждали своего часа, чтобы отыграться на призывниках следующего года.

И тут Витим проявил неожиданную мудрость. При его характере следовало ожидать, что он немедленно сцепится с дедушками. Но Гена точно оценил ситуацию. В драке с несколькими дедами его шансы равнялись нулю. И он терпел, делая заметки в памяти. Некоторые из них ему пригодились. Через несколько лет Витим отыскал нескольких самых рьяных дедов. Те сполна расплатились за то, что когда-то, радостно гогоча, издевались над салагой.

Армия дала Витиму главное. Обученный солдат оказался превосходным материалом для лепки уголовника. Тем более, по стечению обстоятельств, Витим попал в подходящие руки. Причем глава бандитской команды оказался родственником Гены. Это помогло молодому преступнику через несколько лет стать левой рукой главаря, его вторым помощником. Но гораздо больше взлету поспособствовали личные качества Витима, его отчаянная готовность к риску, сочетающаяся с рассудительностью, умением трезво оценивать ситуацию. Генин ум оказался горазд на всякие подлянки, он умел разводить лохов и при удобном случае кидать конкурентов. Как-то с его подачи бандиты устроили для жителей одного дома ложную тревогу. Якобы в подвале разлилась ртуть. Пока люди встревоженно кучковались во дворе, уголовники, для убедительности переодетые в химзащиту, шарили по квартирам зажиточных граждан дома. Затем они молча исчезни, и народ еще около часа проторчал на улице в полном неведении.

А что по Гениной идее утворили с оборзевшим молодняком из тех, кого опытные воры прозвали отморозками — вообще умора.

Стоял в центре города на территории банды Витима скромный домик без всякой вывески. Там — уголовники проведали это через своего информатора в МВД — находилась штаб-квартира секретного подразделения ОБОПа, созданного для борьбы с окончательно распоясавшимся криминальным элементом.

Отморозки, начавшие разборки с командой Витима, представляли собой внушительную силу. Бывшие спортсмены, голодные и отчаянные, они решили любой ценой завоевать себе место под солнцем. Скорее всего команда Витима с ними бы разобралась, но какой ценой! Положили бы кучу народа, яростной стрельбой привлекли бы внимание правоохранителей. После таких разборок команда оказалась бы легкой добычей конкурентов, давно облизывавшихся на лакомую территорию в центре города.

Идею Витима сначала подняли на смех. Неужели есть среди братвы идиоты, способные без разведки, нахрапом захватывать неизвестные объекты? Затем призадумались. Отморозки — сплошь бывшие единоборцы. Чего только не доводилось выдержать их головушкам. И колотили по ним что есть силы, и ударяли с размаха о жесткий борцовский ковер. Как после этого обойтись без помутнения мозгов?

Решили попробовать. Аккуратно слили отморозкам дезу и стали ждать результатов.

А и недолго ждали. Отморозки поверили, будто скромное здание является резиденцией богатенькой фирмы, завалили туда большой толпой.

Сначала ОБОПовцы сильно удивились. Надо же, какая жизнь пошла, уголовники сами идут к ним в руки! Через пару минут, отбросив удивление, опытные бойцы занялись своей непосредственной работой. Отморозков повязали и, жестко допросив, взяли остальных членов банды. Именно после этого случая Витим стал правой рукой своего родственника.

Через какое-то время белая полоса жизни сменилась черной. Менты задержали главаря команды, раскрутили его на восемь лет колонии строгого режима. Но до колонии главарь не дожил, умер в тюрьме якобы от сердечной недостаточности. Поговаривали, будто его устранил один из конкурентов.

Давно прошли те времена, когда Витим мечтал лишь о хорошей драке. Вкусив сладость власти, он теперь хотел эту власть увеличить. На его пути стоял опасный конкурент, второй человек команды, правая рука умершего главаря. Разборка произошла внезапно, вспыхнув из-за пустяковой ссоры. Противники оказались достойными друг друга. Соперник Витима был мастером спорта по боксу, но уступал ему в весе и силе. А уж о Витимовом громадном опыте уличных драк и говорить не приходится. Ценой громадных усилий Витим одолел конкурента и свернул ему шею. Братва вскоре признала, что именно соперник Витима явился зачинщиком драки. Витим оказался во главе команды.

 Глава 4

Сю Нинь казался эталоном настоящего чиновника. Его отличали трудолюбие, выдающиеся организаторские способности, замечательная память и неподкупность. Вот только последнее качество, как выяснилось, имело верхний предел. Множество раз Сю Ниню пытались всучить деньги, и неизменно взяткодатель с позором изгонялся из кабинета чиновника. А в отдельных случаях, когда речь шла о серьезных вещах, оказывался в руках суровых китайских полицейских.

Но однажды в кабинет Сю Ниня явился богатейший местный бизнесмен. Требовался ему совершеннейший пустяк — подпись чиновника в разрешительном документе. Причем, дав автограф, Сю Нинь не совершал ничего криминального, он лишь избавлял предпринимателя от длительных проволочек и риска, что задуманный им проект в силу масштабности окажется в сфере интересов столичных деятелей — со всеми вытекающими последствиями. Зная репутацию Сю Ниня, бизнесмен поостерегся выкладывать деньги напрямую. В типично китайских цветистых выражениях он дал понять, что щедро отблагодарит чиновника, и размер его благодарности приблизительно равен одному миллиону долларов.

Все же Сю Нинь долго колебался. Он договорился с бизнесменом о новой встрече на следующий день и целый вечер напряженно размышлял. Если бы деньги ему давали за откровенный криминал, чиновник отказал бы без колебаний. Но здесь не было ничего явно противозаконного. Да, Сю Нинь немного превышал свои полномочия, но такое происходит сплошь и рядом. Проект уже прошел тщательную экспертизу, все отзывы были положительными. Не хватало последней бумаги из высшей инстанции, но это являлось чистой формальностью. В инстанции сидели обычные чиновники, смыслящие в деталях проекта, как хунвейбин в гегелевской диалектике. Они всегда полагались на мнение экспертов.

Однако в бюрократических кабинетах материя имеет свойство резко замедлять движение. Бумаги могли вернуться из высшей инстанции через несколько месяцев. А бизнесмен в ожидании каждый день терял большие деньги. В худшем же случае он мог потерять проект.

Сю Нинь решился и подмахнул документ. Но бизнесмен подложил ему громадную свинью. На каком-то этапе проект снова забуксовал, для его завершения требовалось осушить пруд, что являлось нарушением с точки зрения экологии. Пруд был невелик, значит, и нарушение было малым — так рассудил очередной чиновник и подмахнул документ за приличное вознаграждение. Зря он это сделал, поскольку уже находился в поле зрения местных правоохранителей. Они подозревали его в получении взяток и установили в его кабинете скрытую камеру. Бизнесмен был не такой дурак, деньги чиновнику он передал в другом месте. Но их переговоры зафиксировали, за чиновником установили слежку, и взяли нарушителей закона с поличным.

Местное правосудие либерализмом не страдало, за бизнесмена взялись круто, одновременно суля смягчение приговора, если он выдаст остальных продажных чиновников, с которыми имел дело. Бизнесмен смог припомнить только Сю Ниня. Такого важного бюрократа нельзя было трогать лишь на основании подозрений. За Сю установили слежку, долго изучали его образ жизни.

Чиновник держался скромно, не давая заподозрить себя в том, что он живет на нетрудовые доходы. Его сгубил единственный прокол. Следователи получили основания для задержания Сю Ниня. Но они не могли взять чиновника уровня Сю Ниня без одобрения партии.

В большинстве случаев такое одобрение являлось формальным, ведь руководство Китая славилось непримиримым отношением к взяточникам-бюрократам. Чего стоили одни только показательные расстрелы. Но в данном случае вышло иначе. Конкретным функционером, которому следовало благословить арест Сю Ниня, оказался товарищ Мо. В те дни он как раз получил известие о замечательном урожае травки. К удивлению высокого полицейского чина Фан Мо отложил свое решение и затребовал характеристики чиновника. Ознакомившись с ними, товарищ Мо буквально расцвел. Новая встреча с полицейским приняла неожиданный для того оборот.

— Так ли уж надо сажать человека? — спросил Фан Мо и сам же ответил на свой вопрос: — Дело сомнительное. В чем его вина? Лишь в том, что он не стал дожидаться формального разрешения, а на свой страх и риск дал зеленую улицу очень нужному для всей страны делу. К сожалению, у нас еще много бюрократизма, ценные начинания пробиваются со скрипом, а то и бесследно тонут в болоте чиновничьих бумаг. Люди на местах боятся проявить инициативу, они ждут решений сверху и теряют драгоценное время. Дни растягиваются в месяцы, месяцы — в годы, годы — в десятилетия. Сю Нинь оказался выше канцелярского страха, он без колебаний дал жизнь ценной инициативе. Это говорит о его решительности и хорошем знании своей работы.

— Он получил взятку, — осмелился напомнить полицейский.

— Взятка? Но она дается за противозаконные действия. А что Сю Нинь совершил противозаконного? Да, он не стал дожидаться формального одобрения проекта, но только для пользы общего дела. Так что речь идет не о взятке, а о благодарности.

— В миллион долларов! При всем уважении к вам, товарищ Фан Мо, я придерживаюсь другого мнения.

— Я рад за тебя. Но пока ты забудь о своем мнении. Да, Сю Нинь совершил тяжелый проступок и должен быть наказан. Но в его деле есть смягчающие обстоятельства, поэтому увольнения с занимаемой должности будет для него вполне достаточно.

Полицейский склонил голову в знак согласия. Он был слишком малой сошкой, чтобы сопротивляться такой политической глыбе, как товарищ Мо. А поднимать шум, кому-то жаловаться — себе дороже. Выиграешь мало, потерять же можешь все. Отправят поближе к Тибету рядовым чином, и там доказывай свою правоту.

Добившись своего, Фан встретился с разжалованным чиновником. У товарища Мо хватало дел. Время на занятие собственным проектом отсутствовало в принципе. Вот почему он так уцепился за Сю Ниня. Способный чиновник мог заняться конкретной работой по проекту. Понятное дело, товарищ Мо не раскрыл ему всех карт, хотя история с бизнесменом наглядно свидетельствовала, что при определенных условиях Сю Нинь может пойти на сделку с собственной совестью. Но и полученной информации с избытком хватило, чтобы отставной чиновник слегка ошалел. Все же Сю Нинь быстро взял себя в руки и спросил:

— На меня возлагается вся работа или только организаторская часть?

— Вся, которую надлежит проделать здесь, в Китае. Кроме того, тебе, возможно, придется несколько раз съездить в Россию. Мало ли как сложатся обстоятельства. Поэтому будь к этому готов.

— Нет проблем. Особенно с учетом того, что здесь у меня дел будет не так уж много.

— Верно, но ты должен выполнить их безукоризненно. Начинай прямо сейчас, то есть завтра. Базу кандидатов тебе передадут. Рассматривай претендентов тщательно, но без лишней затяжки времени. Когда выберешь несколько человек, мы с тобой примем окончательное решение. Силовое прикрытие я обеспечу. В нужное время к тебе подойдут люди. Ты займешься их переброской в Россию.

— Я думал, что бойцов мы наберем на месте. В России хватает наших соотечественников, в том числе из криминального мира.

— Их надежность вызывает у меня большие сомнения. Пусть у нас возникнут лишние хлопоты с перемещением бойцов через границу, зато это будут проверенные люди.

Насчет проверенных людей товарищ Мо погорячился. Выдал желаемое за действительное.

Есть известное выражение одного американского президента насчет латиноамериканского диктатора Самосы:

— Он, конечно, сукин сын, но это наш сукин сын!

Вот и товарищ Мо тамошним сукиным детям предпочел сукина сына местного разлива. И не абы какого, а члена знаменитой Триады, одного из сильнейших и древнейших криминальных сообществ.

По мнению историков, Триада отпочковалась от тайного сообщества «Белый лотос», возникшего еще в шестом веке нашей эры. На протяжении многих столетий подобные организации пользовались огромным влиянием. У китайцев даже есть поговорка: «Власти опираются на закон, а народ — на тайные общества».

Как и некоторые другие преступные организации, Триада поначалу преследовала благие цели. Только к началу двадцатого века она стала откровенно криминальным сообществом. Толчком к бурному развитию Триады стал запрет британских властей на изготовление, продажу и употребление опиума и закрытие опиумокурилен. Уже тогда преступники начали прикрываться легальными конторами, официально регистрируя многочисленные коммерческие и общественные организации. Ничто не ново под луной, и наши доморощенные мафиози, легализуя свою деятельность, лишь повторяли далеких предшественников.

С появлением партии Гоминьдан Триада стала его боевым крылом. Ее бойцам поручались грязные делишки, в которых боялись замараться гоминдановские функционеры. Так, Триада устроила в Шанхае резню членов профсоюза портовых рабочих, возглавляемых коммунистами.

Говоря об этой организации, стоит вспомнить мадам Вон. Бывшая танцовщица, она стала женой одного из главарей Триады. Когда мужа убили, мадам Вон пристрелила двоих его помощников, претендовавших на лидерство. Она обложила данью местные пароходства, а вырученные от рэкета деньги вкладывала в публичные дома, казино и рестораны от Гонконга до Манилы.

К двухтысячному году количество членов Триады превышало сто тысяч человек. Правда, в преддверие Олимпиады и шестнадцатых летних азиатских игр, китайские власти провели ряд масштабных операций, арестовав нескольких преступных главарей и множество рядовых боевиков, но эта акция не поколебала основ существования криминальной организации.

Пэн Цзюй был одним из главарей Триады. Далеко не самым значительным, однако имевшим под своим началом сильную команду головорезов. Понятно, что он не бедствовал, но человеческая жадность — она, как Вселенная, не имеет границ. И решил Цзюй взять шефство над местным часовым заводом, хозяин которого богател не по дням, а по часам. Тем более, как сообщила разведка, у владельца завода не было влиятельных покровителей в коридорах власти.

Пэн упустил из виду одну вещь. Коммунистов хлебом не корми — дай сесть кому-нибудь на шею! Они великолепно отладили систему государственного рэкета, и вмешательство конкурентов считали покушением на основы как материальные, так и идеологические. Пока Цзюй приторговывал наркотой, крышевал игорные дома, переправлял на Тайбэй девочек, его редко беспокоили всерьез. Надо было только честно делиться доходами. Но стоило Пэну протянуть свои загребущие лапки к выгодному бизнесу, его тут же взяли в оборот. Цзюй угодил в тюрягу с перспективой выйти из нее в весьма отдаленном будущем.

На его счастье он попал в поле зрения товарища Мо, дотошно распланировавшего все этапы намеченной операции «Атлантический циклон». Фану требовались люди из мира криминала, поскольку операцию нельзя было осуществить, не исполнив грязной работы. Товарищ Мо пустил в ход часть своих возможностей, и Пэн оказался на свободе. В благодарность за это он дал слово выполнить щекотливые поручения Фана. Знал бы Цзюй, с чем ему придется столкнуться, он бы сто раз подумал и, скорее всего, предпочел бы остаться в тюрьме.

В одном из китайских ресторанов Сан-Франциско случилась такая история. Пара коренных американцев, то есть тех, чьи предки относительно давно, но совсем недавно по историческим меркам, явились из Европы, зашла поужинать в китайский ресторанчик. Делая заказ, мужчина поинтересовался:

— Это вино хорошее?

— Это вино китайское, — на ломаном английском гордо ответил официант.

— Я понимаю, что оно китайское. Меня интересует, хорошее ли оно?

— Это вино китайское, — стерев с лица дежурную улыбку, повторил официант.

— Да вижу я, что оно китайское, в карточке написано. Меня волнует его качество. Понимаешь, ка-че-ство, — раздельно произнес мужчина. — Вот например, дом из бетона — он плохой, он ненатуральный, в нем плохая экология. А дом из дерева хороший, полезный для здоровья. Ты понимаешь разницу?

— Да.

— Понял, чем отличается плохое от хорошего?

— Конечно.

— Тогда скажи мне, наконец, это вино плохое или хорошее?

— Это вино китайское, — повторил официант и с едва уловимым презрением глянул на клиента.

— Тьфу ты черт! — возмутился мужчина, но тут его подруга догадалась: — С его точки зрения любое китайское вино имеет лучшее качество.

На лице официанта снова появилась улыбка, теперь уже не дежурная, а искренняя. Женщина косвенно подтвердила то, что с его точки зрения являлось истиной в последней инстанции.

Вино же оказалось паршивеньким. Как и значительная часть китайских товаров.

Сю Нинь работал на китайском компьютере. Но вот компьютер-то как раз был на уровне лучших мировых аналогов. Жители Поднебесной умели делать хорошие вещи, если этого требовали обстоятельства. Бывший чиновник досконально изучил всю базу данных. Он выбрал три наиболее подходящих с его точки зрения кандидатуры. Еще пятерых человек Сю Нинь оставил в качестве запасных игроков и для сравнения, если того захочется товарищу Мо. Товарищу Мо захотелось. Ознакомившись с характеристиками трех человек, он спросил:

— Ты бы кого отправил в Россию?

— Шан Гунсуня вместе с помощником.

— Верно. Но я хочу тебя спросить. Неужели среди всех людей эти трое самые подходящие?

— У меня есть с собой досье на еще пятерых кандидатов. Как мне кажется, они чуть похуже.

— Дай взглянуть.

Через десять минут Фан одобрительно сказал:

— Я в тебе не ошибся. Ты умеешь выделять главное и отметать второстепенное. Теперь то, о чем я не сказал тебе в первом разговоре. Шан Гунсунь должен согласиться использовать в работе одну травку. Без этого его поездка в Россию теряет всякий смысл. Оговорюсь сразу, травка совершенно безвредная, ею даже с переменным успехом лечат наркоманов.

— Я могу узнать о ней больше?

— Зачем? Этой информации для Гунсуня вполне достаточно. Или ты пристрастился к опиуму? — соизволил пошутить товарищ Мо.

— Нет. И вы абсолютно правы. Если данные по Гунсуню верны, он примет наши условия.

Шан Гунсунь успел пожить в годы правления Мао Цзэдуна. В те времена он хлебнул многого — и голода, и страха, и унижения. Новая государственная политика дала ему, как и многим способным трудолюбивым людям, заработать на жизнь, узнать не просто достаток, а богатство. При этом Шан Гунсунь постоянно испытывал два чувства, бывшие словно двумя сторонами медали: страх, что в один прекрасный момент вернутся старые порядки, и благодарность новым китайским лидерам за полученные возможности. В его голове не укладывалось, что именно тяжелый труд позволил ему добиться завидного благосостояния, он искренне считал, что все сделало коммунистическое правительство, а он лишь следовал указанной им дорогой. Скажи кто-нибудь Шан Гунсуню, что в более свободной стране он бы добился большего, китаец этому человеку мог бы и голову свернуть.

С таким образом мыслей он являлся почти идеальным кандидатом на поездку в Россию. Но безукоризненно идеальных людей, как известно, не бывает. Когда Шан Гунсунь заходил в кабинет бывшего важного чиновника (кабинет Сю Ниню устроил товарищ Мо), он испытывал жуткое волнение и был готов к любому повороту событий. Сю Нинь вежливо указал ему на стул и торжественно заявил:

— Для вас, товарищ Шан, у партии есть крайне ответственное задание. Вы должны отправиться в Россию и наладить там свое дело. А мы вам поможем. Конечно, вы имеете право отказаться. Тогда мы подыщем другого человека, хотя на это уйдет очень важное для нас время.

Гунсунь испуганно втянул голову в плечи. До него даже не сразу дошло, что именно ему предлагают. Скажи Нинь — отправься не в Россию, а на Марс, реакция была бы такая же. Ключевыми были слова насчет партии и права на отказ. По многолетнему опыту Шан хорошо знал, что любое партийное задание равнозначно военному приказу. Отказавшись от него, он наверняка терял свой бизнес и, весьма вероятно, свободу. Поэтому Гунсунь поспешно выпалил:

— Я согласен.

— Вот и замечательно! — благосклонно кивнул ему Сю Нинь. — Вы, наверное, хотите узнать, в чем заключается ваше задание.

— Наверное хочу, — Шан еще не успел оправиться от шока.

— Так наверное или хотите?

— Хочу, конечно хочу!

— Вы отправитесь в Россию, чтобы заниматься там тем же, чем занимаетесь на Родине — будете выпекать хлеб. Мы поможем вам деньгами и будем опекать, содействовать в решении организационных вопросов. От вас потребуется только одно, вы будете добавлять в хлеб семена одного растения, которыми мы вас снабдим. Гарантирую, что они совершенно безвредны и даже используются для лечения некоторых заболеваний.

— Но в любом государстве существует жесткий контроль над выпуском хлеба. Как с этим быть? — профессионализм взял верх над робостью, и Гунсунь осмелился задать вопрос.

— Мне ли вам объяснять, что наша страна экспортирует добавки к хлебу в большинство стран мира. Во Франции их доля близка к девяноста процентам, причем французы физически не успевают проконтролировать все партии товара, однако наш экспорт только растет. Что уж говорить про такую страну, как Россия. Она бесконечна далека от стандартов цивилизованного мира. Вы укажете семена как ингредиент хлебных добавок. Даже если их возьмут на анализ, они успешно его пройдут.

Жена и сын Гунсуня здорово огорчились, узнав о скором переезде. Особенно горевал единственный ребенок Шана. Ему недавно миновало двадцать лет, и он уже присматривал себе жену. Деньги отца позволяли не торопиться с выбором, поэтому юноша успел познать радость общения с без малого десятком юных прелестниц. Его родители, воспитанные в строгости, несколько раз пытались приструнить сына, но юноша вполне резонно отвечал:

— Я выбираю жену на всю жизнь и не хочу совершить ошибку в этом вопросе. Когда я найду девушку, подходящую мне во всех отношениях, мы немедленно сыграем свадьбу.

Пришлось молодому человеку вместо очередного любовного романа собираться в дальнюю дорогу.

Во многом благодаря Сю Ниню Гунсунь удачно продал свой бизнес. Затем последовала очередь дома. Шан не хотел от него избавляться, однако чиновник заверил:

– Вернувшись обратно, вы получите гораздо лучший дом. Ваши заслуги будут оценены по достоинству.

В родном городе Витима, как и во многих городах Дальнего Востока, тихой сапой вырос китайский квартал. То есть его нельзя было еще назвать китайским кварталом в полном смысле этого слова, однако выходцы из Поднебесной кучно заселили один из районов, где вечерами они встречались так же часто, как и местные жители. Обнаружив это, Витим соизволил обратить на китайцев внимание.

— А че, они такие же люди, как и наши, тоже должны платить бабки.

Люди Витима произвели рекогносцировку на местности. Они нашли около десятка забегаловок различного уровня с хозяевами-китайцами, несколько производств и еще всякого-разного по мелочам. Начать хотели с одного из двух китайских ресторанов, однако по дороге Витим заметил магазинчик, тоже обозначенный как иностранная собственность.

— Зайдем, — решил он, ударяя по тормозам.

В магазине все были китайцами, как продавцы, так и покупатели.

— Хозяин твой где, чудо косоглазое? — спросил Витим у кассирши.

Та сделала вид, будто впервые услышала русскую речь, а до этого даже не подозревала о ее существовании.

— Вот чучело безъязыкое! — покачал головой Витим и сделал вид, будто задумался. — Ладно, я ей щас руку сломаю, хозяин точно на ее вопли прискачет.

— Хозяин там, — указала кассирша дальней от Витима рукой на дверь, одновременно крепко прижав к телу ближнюю.

— Сразу заговорила. А ведь прикидывалась немой, лахудра! Ты больше со мной так не шути, иначе точно что-нибудь выдерну, — бросил Витим на ходу и вальяжно зашагал к двери.

С хозяином магазина вышел облом, его уже крышевала другая команда.

По традиции, сложившейся еще в Америке, китайцы заселяли беднейший городской район, при удачном раскладе становившийся зажиточным, а при менее удачном — продолжавший прозябать. Понятно, что ни одна городская команда не позарилась на места обитания голи перекатной, и район долгое время считался ничейным. Теперь срабатывал закон «кто первый взял, того и бабки».

Воевать за жалкий магазинчик было смешно, да и городская братва не поняла бы. Чувствуя легкое раздражение, Витим отправился в ресторан. Тот тоже оказался занят, но хозяин злачного заведения совершил ошибку. Скорчив жуткую мину, он сообщил, что ресторан крышует Ай. Видимо, хотел испугать незваных гостей. Вместо испуга Витим удивился:

— Ай, говоришь. А может, Эй. Или Уй. Ты мне опиши, как этот человек выглядит.

Из описания выяснилось, что ресторан выплачивает дань своему же, китайцу. Витим рассвирепел:

— Скоро в городе негде будет отлить — попадешь в китайца. Короче, мне до фонаря ваши расклады, тащи бабки. С сегодняшнего дня я — твоя крыша. А если твой Ай попадется мне на глаза, он превратится в Ой-ой-ой, понятно?

Долго ждать Ая Витиму не пришлось. Китаец сам заявился к нему. Без вооруженного и готового к бою сопровождения. Один. Слегка удивившись такой безбашенности, Витим решил выслушать гостя. Он был тертым калачом и хотел присмотреться, прежде чем делать выводы. Китаец мог явиться без охраны по трем причинам. Либо он безнадежно глуп, либо чувствует за собой достаточную силу, либо собирается предложить выгодное дело. Дурака бы Витим всегда успел проучить на всю оставшуюся жизнь. Только как бы самому не остаться в дураках из-за скоропалительных действий. Вместо пули или перышка в бок Витим предложил гостю выпить. Китаец отказался. Он заговорил…

На стыке границ Лаоса, Мьянмы и Таиланда существует так называемый Золотой треугольник. Это один из главных мировых центров выращивания опийного мака. Плантации зелья находятся в труднопроходимых джунглях. Там даже границы государств трудно определить, не то, что разобраться с посадками мака.

Преступный бизнес начинался, как водится, под красивыми лозунгами. Одна из легендарных фигур Золотого треугольника, полукитаец Чжан Шифу, более известный как Хун Ca, наладил криминальный бизнес под лозунгом финансовой помощи революционному движению шанов. Дело пошло. Когда соединяются благородные лозунги и чьи-то корыстные интересы, редко бывает иначе. А здесь еще место удачное попалось. Огромная территория, занятая непроходимыми джунглями, позволяла заниматься выращиванием дурмана без особых помех. Несколько раз правительственные войска совершали карательные рейды, завершавшиеся уничтожением пары-тройки плантаций. Причем для такого рода операций требовались постоянные напоминания американцев, без которых правительство охватывал склероз, легко объяснимый теми суммами, которые зарабатывали наркоторговцы. Наверняка значительная их часть оседала в карманах чиновников всех трех стран. О влиятельности самых могущественных лиц Золотого треугольника можно судить хотя бы по такому факту. Еще до Хун Ca один из его предшественников, некто Дю Юшен стал председателем правления Бюро… по борьбе с опиумом!

В годы расцвета в наркобизнесе Золотого треугольника участвовало до пятидесяти тысяч человек. Местные наркобароны сумели наладить полный цикл. Одни люди выращивали опиумный мак, другие поставляли сырье на героиновые заводы, третьи делали сам героин, четвертые переправляли наркотик в США, Европу и некоторые страны Юго-Восточной Азии. Многочисленные охранники следили за безопасностью процесса.

Поскольку Золотой треугольник эксплуатировало несколько заинтересованных сторон, между ними то и дело вспыхивали конфликты. Одиночным ликвидациям представителей конкурирующих организаций не было числа. Но порой вспыхивали самые настоящие сражения, самое известное из которых получило название опиумной войны 67-го года. Советская пресса стыдливо назвала ее событиями на реке Меконг, поскольку за одну из сторон выступили партизаны с примкнувшими к ним коммунистами. Тут поневоле хочется заметить, что вообще коммунисты здорово умели примыкать, а затем возглавлять, после чего доводить до ручки.

Поскольку роль партизан с коммунистами в этой войне была не самая благовидная, советские СМИ предпочли вообще умолчать о причине конфликта. А суть его была такова. Кроме Хун Ca наркотиками активно занимались гоминдановцы, в 1949 году вытесненные с территории Китая. Они сумели перекрыть Хун Ca дорогу к героиновым заводам. После затянувшихся переговоров Хун Ca сумел договориться о переработке груза на заводах Лаоса. По утверждениям очевидца, огромная вереница из вьючных животных и автомобилей растянулась на десяток километров. Тут и объявился генерал Ратикон, представлявший лаосского короля. Его поддерживала американская авиация, хотя проку от нее было чуть. Почти вся дорога проходила в джунглях. К тому же здесь был не Вьетнам, и янки приходилось вести себя гуманнее, без коврового бомбометания. Поэтому Ратикон колебался, но тут с третьей стороны подошли бойцы Гоминдана. Завязалась ожесточенная схватка. Продлилась она несколько дней. В результате генералу удалось захватить значительную часть груза. Гоминдановцам вроде бы не досталось ничего, но они и не особенно стремились. У них своей дури хватало. Гоминдановцы добились главного, Хун Ca потерял до трети опиума, а остальное не сумел переработать. С того момента его влияние в Золотом треугольнике несколько ослабло. Но все же он сумел продержаться еще тридцать лет, и только в 1996 году скрылся, сдав своих помощников.

Уход Хун Ca мало повлиял на преступный бизнес Золотого треугольника. Куда большее значение имело резкое усиление роли Афганистана, на долю которого по оценкам экспертов сегодня приходится до девяноста процентов мирового производства героина. Лидеры Золотого треугольника начали искать новые рынки сбыта. Тут им помог Китай. Некоторые послабления в общественной жизни, а главное — сумасшедший ритм, в который окунулось население Поднебесной после десятилетий имитации бурной деятельности, заставляли часть рабочих искать забвения от тягот повседневной жизни в наркотическом дурмане. Северный наркотрафик из Треугольника заметно ожил, начал расширяться с каждым годом…

Китаец, добровольно пришедший к Витиму, сказал коротко и доходчиво:

— Зачем нам ссорится из-за мелочей? Лучше вместе заняться серьезной работой.

В общем и целом Витим был с ним абсолютно согласен. Но в данном конкретном случае он не видел никакой серьезной работы, которую мог делать вместе с китайцами. О чем и сообщил гостю, на что тот без колебаний ответил:

— Я могу поставлять сюда героин. Много героина. Но все мои люди — китайцы, они слишком заметны. Вашей полиции не составит особого труда их вычислить. Лист надежнее всего прятать среди деревьев, русскому человеку проще затеряться в толпе соотечественников.

— Короче, тебе нужны распространители, — сказал Витим, не привычный к цветистым речам азиатов.

— Да, мне нужны распространители. Если тебе нужны деньги, мы сумеем договориться.

— Деньги всем нужны. Вопрос в том, какой ценой. На фига мне даже миллиард баксов, если я лет на двадцать угожу за решетку? Но твое предложение мне нравится. Только мне нужно время, чтобы подобрать толковых людей, вербануть пару-тройку ментов. Ну, ты меня понимаешь.

Витим умолчал еще об одном крайне важном нюансе. Наркотики – это большие деньги, благодаря которым он получит козырь в конкуренции с другими командами. Предложи китаец свою идею главарю другой банды, со временем она бы могла напитаться наркотической силой и потеснить или даже вовсе разгромить команду Витима. Просто Витиму повезло. Он решил прошерстить китайцев именно в тот момент, когда вождь косоглазых урок всерьез взялся за устранение героинового дефицита в восточной части России. Поэтому вместо врага бандит неожиданно получил надежного союзника.

 Глава 5

Сю Нинь сработал чисто. Семейству Гунсуня не пришлось мыкаться по городу, ища новое жилье. Они сразу въехали в новый дом. Более того, все комнаты были обставлены добротной мебелью, именно такой, какую хотели Шан с женой. Ведь незадолго до отъезда Гунсуня Сю Нинь продемонстрировал ему несколько десятков фотографий с разными вариантами интерьера. Но только показал, хитрец, ничего не пообещав конкретно. И полностью готовый для жизни дом стал приятным сюрпризом. Шану с домочадцами осталось только распаковать вещи и осмотреться. Его удивили размеры участка, на котором стоял дом. Земли хватило бы, чтобы обеспечить семью основными продуктами. Разумеется, Гунсунь не собирался заниматься сельским хозяйством. Он размышлял о том, как привести в порядок огромную территорию, которую совсем недавно покинули строители. Конечно, здесь и в помине не было хаоса, царящего вокруг свежеслепленных панелек, но все же картина была достаточно безрадостной.

Но это было исправимо. Гораздо хуже оказалось другое. Семью увезли из привычного места, вырвали из устоявшегося круга знакомых. Гунсуни очутились одни среди людей не только другой национальности, но и другой расы. Между семейством Шана и остальными жителями города пролегала бездонная пропасть. Так им думалось. Но оказалось, что не все так плохо. Распорядительный Сю Нинь выбрал не только хороший дом, но и удачное место. Буквально в нескольких минутах ходьбы шли многоэтажки, густо заселенные выходцами из Поднебесной. Близость соотечественников обрадовала Гунсуней. Вот только оказалась, что социальная пропасть может быть поглубже расовой. В подавляющем большинстве жители многоэтажек были наемными тружениками, работали продавцами на рынке или убирали улицы. Только большое желание позволило жене Шана сойтись с семейством торговца, владевшего несколькими мелкими точками на рынке. Конечно, и торговец был далеко не ровня Гунсуню. Впервые оказавшись в доме Шана, он едва скрывал восхищение и зависть. Сам торговец жил в обычной квартире, о собственном городском доме он мог только мечтать.

Торговец приехал в Россию десять лет тому назад и успел впитать некоторые местный традиции. А вот свежеиспеченный мигрант Гунсунь сильно удивился, когда тот выставил на стол бутылку водки. Шан вообще не слишком жаловал спиртное, особенно такое крепкое, в дни праздников он наливал себе вино. Когда во время застолья об этом зашел разговор, торговец хитро улыбнулся:

— В здешнем климате от вина только горло болит. Мы тоже не сразу перешли на водку.

Он сообщил много ценной информации. Шану ведь тоже предстояло общение с местными чиновниками, и опыт бывалого человека оказался как нельзя кстати. Теперь Гунсунь знал фамилии нескольких человек, готовых за мзду решить любые находящиеся в их компетенции вопросы. Такие сведения дорогого стоили. Ведь Шан сюда приехал не чаи-водки с бывалыми переселенцами распивать. Ему поручили важнейшее государственное задание. Еще до знакомства с торговцем Шан много ездил по городу. Его сопровождал помощник Ю Янлин. Как думалось Шану, во многом из-за Янлина его и отправили в Россию. Ю хорошо знал русский язык, умел не только говорить на нем, но и читать. Янлин поселился в маленьком домике, стоявшем на участке Гунсуня. Сю Нинь и это предусмотрел. В домик провели Интернет. Янлин нашел все участки, предлагаемые для строительства, внес их в карту города и распечатал. После этого Шану стало гораздо легче ориентироваться в незнакомых кварталах.

Разумеется, поиски он начал с ближних к его дому участков. Но иностранное гражданство могло серьезно осложнить поставленную задачу, и Гунсунь добросовестно объездил весь город, забираясь в самые отдаленные уголки. Распечатка пестрела его многочисленными пометками. Чтобы не загромождать ее, Шан в отдельном блокноте делал записи. Он не просто выставлял участкам оценки, но и давал емкие описания, отмечал их достоинства и недостатки. Конечно, слишком многое оставалось скрытым от него. Он не знал истории выставляемых на аукцион земель, своих возможных соседей. А ведь последнее многое значило. Гунсунь собирался выпекать хлеб: хороший, вкусный хлеб, какой он делал в Китае. И окажись рядом какое-нибудь предприятие, выбрасывающее в атмосферу всякую дрянь, это могло сказаться на качестве его продукции. Поэтому Гунсунь в первую очередь обращал внимание на маленькие участки, где нельзя было возвести завод или даже цех.

Закончив объезд, Шан принялся штудировать свои записи. Вскоре ему предстояла битва за будущий бизнес. Так думал Гунсунь. На самом деле разворотливый Сю Нинь уже выиграл битву. Даром, что ли, столько китайцев отправилось в поисках сытой жизни к северному соседу. Они давно успели разобраться, от кого в городе зависит принятие тех или иных решений. И сколько это стоит. Помощнику Сю Ниня, человеку разворотливому и хорошо владеющему русским языком, оставалось только выудить из моря информации то, что представляло интерес.

Нужные сведения были доведены до Шана. И вот здесь-то возникло маленькое недоразумение.

Когда слышишь о расстрелах китайских чиновников, берущих взятки, следует рассматривать обе стороны этой медали. Да, коммунисты каленым железом выжигают коррупцию. Но потому ли, что они являются самыми непримиримыми ее противниками в мире? Вовсе нет! Просто российская коррупция покажется детской шалостью по сравнению с коррупцией Поднебесной, если дать последней распуститься махровым цветом. Во-первых, традиции, многовековой уклад, когда чиновники на местах были для народа вершителями судеб, которых следовало уважать, ублажать и одаривать при малейшей возможности. Во-вторых, страной правят коммунисты. Рынок для них всего лишь инструмент, оказавшийся гораздо более эффективным, чем казарменный социализм. А известно, какая у коммунистов мораль. Никакая! Лидеры страны поставили цель и добиваются ее любыми способами. Если у рабочих Запада есть хоть какие-то рычаги влияния, позволяющие отстаивать свои права, то у китайцев этого нет в принципе. Они не могут выбрать то правительство, которое защищало бы их интересы. Они не могут даже на всю страну заявить о своих требованиях.

Лишь на бумаге трудящиеся являются хозяевами страны, чьи интересы представляют коммунисты. На деле же государством управляет партийная верхушка, у которой есть цель. Вроде бы она заключается в том, чтобы сделать китайскую экономику первой в мире. Что стоит за этой задачей, не означает ли она абсолютной гегемонии Поднебесной на земном шаре, точно знают лишь наследники Дэн Сяопина. Эта цель имеет мало общего с нуждами рядового китайца. Чтобы завалить весь мир дешевыми товарами, при этом заметно уступая западным странам в производительности труда, надо очень много недоплачивать производителям. Но конкретные владельцы заводов и фабрик хотят денег, много денег. И они на местах договариваются с партийными функционерами, перенося все бремя на простых рабочих, которым за труд платят гораздо меньше, чем они того заслуживают.

Конечно, в жизни все закручено гораздо сложнее, но основой является проверенное веками, фактически одобренное древними традициями взяточничество. Большинство китайских предпринимателей делятся с партийными функционерами своими доходами. Шан Гунсунь не являлся в этом смысле исключением. У себя на Родине он частенько одаривал подарками разных чинуш. Но этот процесс по хорошей китайской традиции требовал обмена любезностями, цветистых выражений, чтобы не дай Бог у чиновника не закралась в голову мысль, что ему преподносят деньги или какую-то ценную вещь за конкретную услугу! Нет, его одаривают просто потому, что он человек хороший. И даритель тоже очень хороший человек, а как отказать хорошему человеку в пустяковой услуге?

Шан с трудом представлял себя в роли глухонемого, молча сующего бюрократу деньги! Конечно, можно было использовать Ю Янлина в качестве переводчика, но в Китае такие вопросы всегда решались тет-а-тет, без посредника. Гунсунь подозревал, что и в России тоже. Он мог отправить одного Янлина, который успел проявить себя толковым и расторопным помощником. Однако не зря Шан частенько говаривал, что из Ю не получится бизнесмена. Парень — настоящая божья коровка, он скорее грохнется в обморок, чем положит на стол чиновника деньги.

Пришлось Сю Ниню тормознуть своего исполнителя, уже собравшегося домой. Он передал конверт, а затем уже явились Шан с Янлином. Гунсунь, выучивший наизусть сделанные им записи, четко изложил свои пожелания. Чиновник отклонил два первых варианта — то ли действительно они исключались, то ли хотел указать заезжему бизнесмену его место — и согласился на третий. Гунсунь откланялся. Чиновник проводил его грустным взглядом. Ему очень хотелось навязать китайцу строительную фирму, получив за это еще один откат, но первый визитер из Поднебесной, словно обо всем зная наперед, сказал, будто отрезал:

— Строительством займутся наши люди.

Насчет людей визитер присочинил. Почти все жившие в городе китайцы занимались торговлей или черновой работой. Среди них было очень мало квалифицированных специалистов. Что уж говорить конкретно о строителях! Надо было искать среди русских. Эту простую, но ответственную работу взял на себя Янлин. Он забрался в Интернет, отыскал список местных строительных фирм и дотошно изучил все отзывы на них. Потом Ю отправился в офисы, посмотрел на работающих там людей, оценил порядок и деловитость сотрудников. Янлин исходил из элементарного принципа. Если офисные сотрудники четко знают свои обязанности, то и от строителей можно ждать хорошей работы. Те же фирмы, у которых в конторах царят леность и неразбериха, лучше обойти стороной.

Шан полностью доверял своему помощнику. Это не взятки давать, в такого рода делах Ю отлично проявил себя в Китае. Наверняка и здесь он справится достойно.

По большому счету ничего сверхъестественного от строителей не требовалось. Маленький хлебный заводик — не космическое производство, все давно опробовано, известно и возводилось тысячи раз. Так что строительные работы шли без сюрпризов и планы выподнялись в заявленные сроки. Лишь одно удивляло Гунсуня. Почему, стоило пройти дождям, стройка превратилась в едва проходимое болото? Как вообще местным строителям удается такое?

Шан регулярно ездил на стройку, контролировал ее ход. По большому счету, пока ему было нечем больше заниматься. И явившись туда после ночного дождя, китаец неприятно удивился. Он вышел из машины в легких туфельках и, сделав десяток шагов, остановился. Чтобы пройти дальше, требовались сапоги, желательно до колен. И хорошо тренированные ноги, чтобы после каждого шага вытаскивать их из липкой, засасывающей грязи. Хорошо еще, что стройка была невелика, обойдя ее по влажной травке, Гунсунь рассмотрел малейшие подробности работы. А уже днем Шан купил себе сапоги.

С другой неприятностью он столкнулся лишь дважды, хотя, по слухам, на некоторых других стройках это происходило ежедневно. Гунсунь не прикарманил ни единого доллара из полученных от Сю Ниня денег, все их он старался с максимальной пользой вложить в дело. Шан платил строителям за работу в выходные, но он забыл о праздничных днях. Гунсунь узнал о их существовании, когда в очередной раз явился на стройку. Строительная площадка была пуста. Китаец глазам своим не поверил. Он заглянул внутрь возводимого здания и вместо людей заметил парочку пустых бутылок. Рядом валялись обрывки газеты. Знакомый китайский торговец, постигший местные реалии, объяснил:

— В России сегодня праздник, вчера твои строители его отмечали.

— Скромно они его отметили, — подумав, сказал Гунсунь. — Я нашел всего две пустые бутылки.

Торговец иронично усмехнулся:

— Тару строители унесли с собой.

— Думаешь, они такие хитрые? Нарочно оставили только две пустые бутылки, чтобы я решил, будто они пьют не как русские?

— Нет. Думаю, что сначала они собирали бутылки, чтобы позже их сдать на специальном приемном пункте и получить за них деньги, но под конец упились до беспамятства и про две последние забыли.

У Шана не было оснований считать слова знакомого выдумкой или наговором. Человек много лет прожил в этой стране, знал, о чем говорит. При этом вряд ли стоило закатывать скандал наемным труженикам. Гунсуня вполне удовлетворяла работа строителей. Здание возводилось в оговоренные сроки и, насколько мог судить Шан, достаточно качественно. Да и оставалось всего пара месяцев работы. Кроме того, знакомый успокаивал Гунсуня:

— Тебе еще очень повезло. Знаешь, как говорят на других стройках, да и не только на стройках. Самый лучший праздник в году — пятница, потому что она бывает каждую неделю. А то Нового года или Восьмого марта пока дождешься, можно умереть от жажды. Вот так.

Тут Гунсуня охватила странная идея-фикс. Он боялся, что строители, перепившись, устроят чудовищный погром, разнесут его здание вдребезги. Хотя сделать это без взрывчатки было очень трудно. Но Шан подхватил паранойю в легкой форме. Скорее всего, ее вызвало вторичное изменение сознания. Первое случилось, когда Гунсуню позволили тяжким трудом обеспечивать собственное богатство. После многих лет обязаловки и гарантированной нищеты возможность самому зарабатывать деньги воспринималась не только как благо, но и как большая личная ответственность. Сколько нервных клеток потратил Шан, прежде чем сумел наладить дело и стал обеспеченным человеком.

И вот новое потрясение. Теперь Гунсунь снова работал на государство, только в новом качестве и неся неизмеримо большую ответственность. Тяжкий моральный груз придавил Шана, он боялся совершить ошибку и всячески перестраховывался уже с первых шагов в России. Он теперь ежедневно являлся на стройку в послеобеденное время, рассматривал людей, ища признаки опьянения. Рабочие уже стали полушутливо задаваться вопросом:

— Наш заказчик, случаем, не голубой?

Кроме этого Гунсунь купил календарь и отметил в нем ближайший праздник. До него оставалось около месяца. В предпраздничный день Шан явился на стройку в начале обеда. Он думал, что его вид заставит строителей изменить планы. Наивный человек! Испугал ежа оголенной частью тела! С какого перепуга работягам бояться заказчика? Закруглившись, они накрыли стол. Гунсунь попытался возмутиться. Воспользовавшись скудным словарным запасом, который он успел приобрести, Шан дал понять строителям, что пожалуется их начальству. Те в ответ с пятого на десятое втолковали настырному узкоглазому элементарную истину. Лучше заказчику жить в мире и дружбе с непосредственными исполнителями, иначе они ему такого накосячат — вовек не расхлебаешь. Их доводы показались Шану более чем убедительными, и он безрадостно зашился в машину, из салона наблюдая за стенами, внутри которых шло торжественное мероприятия. Гунсунь обладал терпением рептилии. Он просидел в ожидании несколько часов. Когда строители частично разошлись, а частично расползлись, Шан рванул к своей драгоценной недвижимости. Как и следовало ожидать, ничего с ней не случилось. Только мусор и разбросанные бычки говорили об имевшем тут место сабантуе.

И в целом строительство завершилось вполне успешно. Неприятность пришла оттуда, откуда ее не ждали. В конце работ, как снег на голову, свалился некий инспектор. Искал он одно, а нашел другое. Как выяснилось, Гунсунь затеял стройку, не имея одного важного разрешительного документа. Хотя смотря для кого выяснилось. Шан об этом прекрасно знал. Был он и в курсе того, что около половины иностранцев многие годы занимаются в России бизнесом без этого документа. Его легко заменяли взятки.

Но инспектор оказался упертым, хотя в каком-то смысле благородным. Деньги он с негодованием отверг, зато дал китайцу отсрочку.

— Два месяца, — сказал он, зная медлительность отечественной бюрократической машины. — Ровно два месяца я даю на оформление документов, потом отношу заявление в соответствующую инстанцию.

Гунсуня охватила паника. Он покрывался холодным потом от мысли о соответствующей инстанции. Он живо представлял себе людей в полицейской форме, которые заковывают его в наручники и сажают в тюрьму. У Шана оставался единственный выход. Он позвонил Сю Ниню и коротко сказал:

— Я соскучился по дому.

Это была условная фраза. Если их подслушивали, то вряд ли могли заподозрить что-то криминальное. Ведь для человека, недавно покинувшего родные края, так естественно соскучиться по дому.

Сю Нинь для вида посочувствовал Шану и прекратил разговор. Вскоре бывший чиновник знал все о проблеме Гунсуня. Сю Нинь слегка поломал голову над тем, как решить ее собственными силами. Делал он это больше для очистки совести. Никаких законных способов остановить принципиального инспектора не существовало. Бывший чиновник договорился о встрече с Фаном Мо. Сю Нинь ловко изобразил виноватость и сказал извиняющимся тоном:

— Я целый день ломал голову над тем, как самому решить это проблему. Мог бы думать еще, но время уходит, и мне пришлось обратиться за помощью к вам.

— Ты правильно сделал, — кивнул товарищ Мо, разливая по крошечным рюмкам виски. — Как договориться с человеком, видящим проблему только с одной стороны, подменяющим формальностями настоящую работу? Никак. Тут надо действовать иначе.

Интересно, что имел в виду под настоящей работой товарищ Мо? Будущую деятельность Гунсуня? В таком случае Фан тоже видел проблему лишь с одной стороны, руководствовался интересами Китая. Ему было плевать на сотни тысяч, миллионы россиян, обреченных на скорое вымирание по его коварному плану. Все это мог изменить один-единственный честный инспектор. Но уж больно могучая сила ему противостояла.

Отпустив Сю Ниня, Фан глянул на календарь. Время у него еще есть, но оно бежит стремительно, и нельзя откладывать на потом дела, имеющие судьбоносное значение. Эта неделя у товарища Мо была расписана буквально по минутам, однако еще существовал сон. От него можно урвать кусочек. Да и дело требовало всего ничего, как обычно, дать ценные указания.

Фан не собирался лично контактировать с Пэн Цзюем. Слишком много чести для уголовника. Да и рискованно это. В любом государстве между лицами, приближенными к трону, идет необъявленная война — тихая, но оттого не менее жестокая. У товарища Мо имелась служба собственной безопасности, но кто даст гарантию, что она способна обезвредить любой коварный замысел. Тем более, имелись прецеденты. Один из предшественников Фана прокололся на амурных делишках. Ладно бы, он развлекался с одной любовницей, это бы ему простили, но он за три месяца сменил четверых. Снимки, запечатлевшие его оргии, оказались у высших руководителей партии. Понятно, что делал их отнюдь не фотограф-любитель, а настоящий профессионал, работавший у кого-то из конкурентов. Любителю женщин строго указали на необходимость исправиться, и с того момента его продвижение к вершинам власти надолго застопорилось.

Фотографии товарища Мо в обществе головореза из Триады могли повлечь за собой более печальный результат. Могли, конечно, и не повлечь, но Фан не собирался это проверять. Вызвав доверенное лицо, он дал ему конкретные инструкции и заставил повторить. Товарищ Мо не сомневался в способностях своего порученца, просто уж очень ответственным делом они занимались. Тут, прежде чем резать, надо сто раз отмерить.

Ясное дело, Пэн Цзюя задание товарища Мо мало обрадовало. Но делать нечего, если угодил в западню, трепыхаться глупо и опасно для жизни. Стоит ему отказаться, и долгий тюремный срок гарантирован. Это в лучшем случае. Если товарищ Мо сильно обидится, бандит закончит свои дни на виселице. Мысленно прокляв Фана и его родню до седьмого колена, Пэн Цзюй обещал в точности исполнить наказ партийного функционера. Он прикинул, кого отправить в загадочную Россию. Задание выглядело достаточно простым, однако следовало подстраховаться. Заваленное дело так же верно гарантировало бандиту арест, как и отказ от него…

Хань, Чоу и Ли усердно тренировались в тире. Все трое были на хорошем счету у Пэн Цзюя, хотя при этом выглядели совершенно по разному. Худой и высокий Хань мало напоминал профессионального головореза. Скорее он походил на ходячую рекламу диетического питания. При этом в группировке было мало равных Ханю во владении приемами единоборства, его безупречной работе ногами могли позавидовать даже профессиональные спортсмены.

Маленький крепко сбитый Чоу ассоциировался с колобком на реактивной тяге, поскольку был очень подвижен и резок в движениях. Его габариты вводили противника в заблуждение, поскольку дрался он лишь немногим хуже Ханя.

Ли, как и Хань, меньше всего походил на преступника. Был он среднего роста, довольно упитан, а его лицо наводило на мысли о добром самаритянине, всегда готовом помочь угодившему в беду человеку. А ведь этот мужчина с очень добрым лицом собственноручно убил нескольких человек. Мало кто в группировке мог потягаться с Ли в умении владеть холодным оружием.

Ли и Чоу были закадычными друзьями, они вместе тренировались, вместе гуляли, вместе радовались и грустили. Будь у них такая возможность, они бы и на дело ходили вместе. Но тут все зависело от решений Пэн Цзюя.

Хань по сути своей был одиночкой. Он мог с одними членами команды отправиться к девочкам, а с другими сыграть в баскетбол, но он ни с кем не сходился всерьез, предпочитая жить своей жизнью.

Давно миновали те времена, когда решающим аргументом являлось знание приемов единоборств. Теперь успех преступника гораздо больше зависел от владения оружием. Поэтому трое бандитов усердно оттачивали мастерство стрельбы из пистолета. У Ли это получалось лучше остальных. Кто бы сомневался! При внешней несхожести стрельба и метание ножей требуют некоторых общих качеств, таких как глазомер, твердая рука.

Хань стрелял чуть удачливее Чоу. Тот пошутил, что Хань добивается перевеса из-за длины рук. Ли глянул на свои руки и демонстративно поднес левую к правой Ханя. Все трое прыснули со смеху. И тут нарисовался посыльный от Пэн Цзюя.

— Смеетесь, — осуждающе сказал он. — Тогда вы заслужили наказание.

— Ты собираешься нас наказать? — усмехнулся Хань, пренебрежительно глянул на посыльного.

— Зачем, если вы уже наказаны?

— Впервые слышу! Ты ничего не путаешь? — нахмурился Чоу.

— Цзюй распорядился, чтобы вы немедленно отправлялись в Россию.

— Это шутка такая? — не поверил своим ушам Хань.

— Это приказ! — последовал лаконичный ответ.

Троица приуныла. Действительно, хорошего мало.

Здесь, в родном городе, их жизнь была налажена, а угрозы, с которыми приходилось сталкиваться, были знакомы и преодолимы. А что ждет их в суровой России? Как там жить? И, главное, чем заниматься, с кем бороться? Ведь неизвестность страшит даже больше смертельной опасности. Хуже только неизбежная смерть. Только поэтому никто из троих не решился отказаться. Законы Триады суровы, человек, ослушавшийся босса, обрекал себя на верную гибель. Все трое отложили пистолеты.

– Есть смысл напоследок хорошо повеселиться, – сказал Чоу, и хотя он обращался к Ли, Хань тоже охотно поддержал эту незамысловатую идею.

 Глава 6

«Травка зеленеет, солнышко блестит…» — эти слова идеально подходили для фенологического описания маленького островка в Желтом море. Только вместо ласточки, стремительно летящей в сени, здесь обитала другая живность. Птиц, впрочем, тоже хватало, но в первую очередь обращали на себя внимание другие существа, не являющиеся коренными обитателями острова, завезенные или, как говорят ученые, интродуцированные в здешние края. Два таких интродуц стояли на лесной опушке, злобно поглядывая друг на друга. Между ними лежал большой плод, явившийся яблоком раздора.

Сначала конфликтующие обменялись угрозами, сопровождавшимися крепкими выражениями. Оба стремились запугать противника и обойтись без рукоприкладства. Не вышло. Тогда мужчины сошлись и принялись обмениваться ударами, поначалу без фанатизма, но постепенно входя во вкус. Появилась первая кровь.

Бойцы оказались примерно равными по силе, поэтому схватка перешла в партер. Мужчина покрупнее благодаря избытку веса оседлал противника и примерился, как бы получше нанести удар. Но его соперник оказался не лыком шит. Он дернулся всем телом и, пытаясь вырваться, повернулся на бок. Он получил даже больше, чем хотел. Отчаянный рывок подбросил более крупного мужчину вверх, а когда он, влекомый силой тяжести, стал падать, то приземлился на таз противника точно своими репродуктивными органами.

От боли мужчина потерял всякий интерес к продолжению боя. Боец помельче тут же воспользовался благоприятной ситуацией и от души шарахнул неприятеля ногой по голове. Тот упал без сознания. Победитель глянул на поверженного врага. В его глазах читалось жгучее желание добить противника, лишить его жизни. Но что-то мешало победителю поступить именно таким образом. Он взял плод, небрежно вытер его о рубаху, надкусил и стал медленно, смакуя, жевать…

Для полевых испытаний препарата биохимика выбрали небольшой островок в Желтом море. Товарищу Мо потребовалось использовать свое немалое влияние, чтобы заполучить его во временное пользование. Островок располагался довольно низко над уровнем моря, в сильные шторма значительная его часть оказывалась под водой, поэтому до сих пор он оставался необитаемым. Однако в Поднебесной каждая пядь земли ценилась на вес золота, а островок был изумительно красив, поэтому уже разрабатывался план дамбы, способной частично погасить удары волн и сделать островок пригодным для жизни. Тут собирались устроить маленький курорт для людей с достатком выше среднего.

Фан убедил кого следует, что с курортом успеется. Потерпят граждане несколько месяцев, в крайнем случае полгода. В ближайшее время на этом клочке земли будет решаться важнейшая задача. Разве можно сравнить комфорт сотни-другой отдыхающих с заманчивыми перспективами, способными открыться перед миллионами китайцев?

Хотя, если честно, о миллионах китайцев товарищ Мо не думал. Его мысли занимало совсем другое. Неисчерпаемые дешевые ресурсы, гарантирующие Поднебесной безусловное мировое лидерство — вот что прежде всего волновало Фана. Ну и о собственной роли в намечающемся грандиозном порыве он не забывал. Товарища Мо мало интересовали материальные блага, личный комфорт, миллионы юаней и даже миллиарды долларов на личном счету. Зато тщеславен он был до неприличия.

Заполучив остров, Фан задействовал еще один свой властный ресурс. Из тюрем ему доставили восьмерых уголовников: пятерых мужчин и троих женщин. Их поместили на остров, рядом с которым находились яхта и четыре катера. С яхты за островом наблюдали ученые, хотя большую часть времени они проводили на катерах вместе с охранниками. Смотрели, делали фотографии, снимали на видео. Охранники с четырех сторон следили за островом, но вовсе не для предотвращений попыток бегства. Ведь на остров свезли не умалишенных, а преступников, которым сообщили, что до материка отсюда больше тридцати морских миль и, бывает, акулы пошаливают. Поэтому мысли о бегстве вряд ли приходили кому-то в голову.

Зато буйные уголовнички принялись, не откладывая дел в долгий ящик, устраивать разборки. Охрана не возражала, более того, разборки являлись частью научного эксперимента. Лишь доводить дело до смертоубийства преступникам категорически запретили. Но что уголовникам запреты, особенно когда после долгого полового воздержания рядом с ними оказались женщины. Они едва себя контролировали, затевая драку за дракой за право утолить свой сексуальный голод. В первый же день нарисовался покойничек. На остров подвезли еще двоих мужчин и одну женщину и резко ужесточили наказание за убийство: теперь оно каралось исключительно смертной казнью. Тут Фан переступил границы дозволенного, но, как показала жизнь, оказался прав. Разборки продолжились, но теперь конкуренты избегали членовредительства. Вскоре образовалось четыре пары, и двое отверженных ушли в лес зализывать раны. Последние около суток жили поодиночке, но затем кому-то из них пришла в голову замечательная мысль. Отверженные объединились и сообща набросились на сильнейшего из островитян, которому досталась лучшая женщина. Такое не запрещалось установленными правилами. Они победили, не догадываясь, что запускают цепную реакцию. Ведь убивать организаторы этого наукообразного шоу категорически запретили, и оставшийся не у дел бандит вскоре отбил женщину у другого уголовника. Тот оказался достаточно умен и вместо того, чтобы самому устроить разборки с конкурентом послабее, затеял переговоры с победителем. Переговоры завершились успехом, и двое уголовников направились к третьему, которого убедили примкнуть к своей коалиции. После чего произошла новая, уже окончательная мужская разборка. Трое сильнейших уголовников присвоили себе всех четверых женщин, хорошенько отмутузив своих противников.

Надо сказать, что другие причины конфликтов на острове отсутствовали. Бандитам устраивали однообразный, но богатый шведский стол, поэтому ни у кого не возникало соблазна урвать лучший кусок. На островке хватало удобных мест для отдыха, хороших пляжей с мелким песочком. На время ситуация полностью устаканилась. Только однажды пришлось вмешаться охранникам, когда побежденные мужчины вздумали вооружиться тяжелыми дубинами. Ведь использование в разборках любого оружия запрещалось категорически.

Около трех месяцев жизнь на острове текла монотонно и однообразно, а затем начали происходить странные вещи. Мужчины стали игнорировать женщин. Иногда, словно по инерции, они их гладили, целовали, но до чего-то более серьезного дело доходило все реже и реже. Возникла удивительная ситуация. Побежденные, узнав о невероятных изменениях, попытались взять реванш. Им снова накостыляли по шеям, но дальше произошло невероятное. Победители ушли, оставив им своих женщин. Точнее, женщины остались сами, и никто даже пальцем не шевельнул, чтобы забрать их с собой. Побежденные, в результате оказавшиеся победителями, недолго блаженствовали. Кого-то хватило на неделю, кого-то на три, но результат получился у всех одинаковый. Вскоре мужчины охладевали к женщинам и раздраженно отталкивали их, когда дамы пытались заняться с ними сексом. Но и тут, как и во всяком правиле, случилось исключение. Один из уголовников продолжал заниматься любовью, хотя и с заметно меньшей активностью. Еще молодой человек, он вполне удовлетворялся двумя актами в день, хотя когда оказался на острове, был готов с утра до вечера кувыркаться с женщиной.

И тут началось такое! Что-то умопомрачительное, не предусмотренное никакими научными планами.

Ведь островитянки тоже являлись преступницами, наглыми, решительными и лишенными нравственных тормозов. Когда их завоевывали мужчины, они ловко изображали жертв обстоятельств, вынужденных подчиниться грубой силе. Лишившись регулярного секса, дамочки быстро проявили свою истинную сущность. Лишь одна, то ли фригидная по натуре, то ли здраво оценившая собственные силы, добровольно отказалась от соперничества. Трое других начали остервенело делить единственного дееспособного мужика. Вторую дамочку отшили за полминуты. Чересчур субтильная для серьезной потасовки, она вышла из игры после нескольких хороших затрещин.

А потом завязалась остервенелая потасовка, яростная битва за мужика. Обычные женщины на такое не способны, но уголовницы, крученные жизнью, прошедшие через бессмысленную жестокость тюремного бытия, были далеки от обычной человеческой морали и имели богатый опыт разборок в камерах. Одна из них левой рукой вцепилась сопернице в волосы, а правой несколько раз изо всех сил ударила по лицу. Хлынула кровь, но вторая, игнорируя боль, зацепила ногу противницы и свалила ее на траву. Около минуты женщины барахтались, стремясь подмять соперницу под себя. Наконец даме с разбитым лицом это удалось. Она уселась сверху, делая вид будто собирается нанести удар, и вдруг спрыгнула на траву, резким движением перевернула противницу на бок спиной к себе и обхватила двумя руками ее шею. Та попыталась разорвать удушающий захват, сконцентрировав на этом все свои усилия. Дамочка с разбитым лицом тут же протиснула одну ногу под ее туловище, а вторую забросила сверху. Зафиксировав таким образом свою противницу, она спокойно вернулась к удушению. Вторая драчунья еще какое-то время отчаянно сопротивлялась, но из-за нехватки воздуха быстро лишилась сил.

События происходили на лесной поляне, охранники не могли ничего видеть, а шум прибоя мешал им расслышать злобные восклицания разъяренных женщин. Новой жертвы удалось избежать чудом. Одна из слабейших женщин выбежала на берег и позвала охранников. Те успели в последний момент. Они оттащили победительницу, когда ее соперница уже потеряла сознание из-за недостатка кислорода. Счет шел буквально на секунды, бедняжку едва сумели откачать.

По иронии судьбы, победительница недолго торжествовала. Вскоре она почувствовала отвращение к сексу. Ее заменила поверженная соперница, которой удалось продержаться немного дольше. В каком-то смысле ей повезло. Угасание основного инстинкта у нее и у мужчины произошло одновременно. Хоть в чем-то парочка достигла гармонии.

Казалось, на острове должен был воцариться покой. Еды полно, делить нечего, условия по сравнению с тюремными просто райские. Живи и радуйся. Только чего взять с уголовников. Не могли они радоваться, когда другим жилось хорошо. Поводы для ссор нашлись быстро. Кто-то нашел в море симпатичный камешек, похожий на драгоценный. Его следовало забрать. На острове созрели вкусные плоды. Их было мало, они висели высоко на деревьях и падали редко. Каждая такая находка вызывала конфликты, хотя при большом желании можно было забраться на дерево и наесться от пуза. Только зачем, когда еды хватало, и фрукты являлись только поводом для конфликта.

Впрочем, такая ерунда биохимика мало волновала. Он добился главного, получил подтверждающие теорию результаты эксперимента. О них биохимик доложил товарищу Мо. Тот ограничился единственным замечанием:

— Тебе хватило три месяца. Слишком быстро. Предпочтительнее растянуть процесс на год.

— Можно ослабить действующее начало. Я уже провел такие опыты на кроликах, сроки достижения нужного эффекта увеличились в четыре раза. У меня есть все основания предполагать, что с человеком произойдет то же самое.

— То есть нет причин для новых опытов на людях?

— Да, я так считаю.

— И все же. Время у нас еще есть, можно параллельно отправить на остров новую партию, если мне удастся договориться, — подумав, сказал Фан.

— Параллельно с чем? — хотел спросить биохимик, но вовремя одумался.

Наконец у Гунсуня был свой маленький хлебный заводик. Или большая пекарня — как кому нравится. Открытие предприятия прошло скромно, без торжественных речей и бравурной музыки. Шан испытал, как работает новое современное оборудование, остался вполне доволен, после чего объявил Янлину и нескольким наемным рабочим о том, что с завтрашнего дня они приступают к делу. Сегодня же надо все тщательно осмотреть, проверить наличие муки и прочих ингредиентов, напомнить транспортникам, с которыми заранее заключили договора о начале работы. Все хлебные добавки Гунсунь закупил в Китае, там же запасся большей частью муки. Местная вроде была неплоха, однако Шан предпочитал работать с проверенным сырьем, а русскую муку собирался добавлять понемногу. Со временем, если вкус хлеба не изменится, можно будет перейти на местное сырье, экономя деньги.

Подготовка завершилась, однако Гунсунь не торопился уезжать домой. Как настоящий трудяга, он соскучился по своему делу, запаху свежеиспеченного хлеба, знакомым звукам работающей пекарни. И еще он испытывал вполне объяснимое волнение. Как у него пойдут дела, будет ли его хлеб пользоваться таким же спросом, как на Родине? На все эти вопросы он получит ответы, но не сейчас, а когда успеет проработать хотя бы пару месяцев. Хотелось же — немедленно!

Первый месяц показал, что Шан не зря волновался. Его товар расходился так себе. Крупные магазины игнорировали новичка, к тому же иностранца. У них и без Гунсуня хватало поставщиков. Несколько специализированных хлебных магазинов охотно брали товар китайца, поскольку тот поставлял его несколько дешевле, чем у конкурентов. Они бы закупали еще большие партии, но Шан помещал свой хлеб в специальную, выделяющуюся на общем фоне упаковку. Таково было требование товарища Мо, да и сам Гунсунь по большому счету видел в этом резон.

А вот продавцы осторожничали. Слишком уж новый хлеб бросался в глаза, и они опасались, что народ поостережется разбирать его, проигнорировав более низкую цену. Да и насколько она была ниже? На какой-то рубль. Смешно сказать! При этом отпускная цена Гунсуня была меньше на два рубля, но еще один владельцы магазинов, не сговариваясь, тут же накрутили.

Выручала китайская диаспора. Благодаря маленькой рекламной кампании выходцы из Поднебесной узнали о новом хлебе, который стал печь их соотечественник, и дружно начали его покупать. Хлеб им понравился, лишь единицы, попробовав, вернулись к привычным русским буханкам. Начали расти продажи и среди остального населения. Но очень медленно. Заводик Гунсуня работал всего на треть рассчетной мощности.

Шан ожидал такого поворота событий. Любой товар медленно пробивает себе дорогу на рынке. В этой связи он считал половинчатым решение Сю Ниня отпускать хлеб на два рубля дешевле местного аналогичного качества. Надо было либо реально демпинговать, надеясь переманить потребителя и задушить конкурентов, либо назначать одинаковую цену.

Два рубля — вроде мелочь, но она становится разорительной, когда счет идет на десятки и сотни тысяч единиц продукции. В этом Шан лишний раз убедился, когда подбивал итоги за первый месяц работы. Они оказались неутешительными. Гунсунь едва вышел в плюс. Да и то благодаря лишь последней декаде, когда продажи заметно выросли. Этот момент радовал, однако Шан хорошо знал, как капризна судьба. Весьма вероятно, что рост на этом остановится. И как тогда быть? Жить еще можно, ему будет по карману содержать дом, кормить семью. Но повиснут камнем на шее деньги, полученные от Сю Ниня. Как их возвращать? Правда, Сю Нинь все время намекал, что Гунсунь вернет ему долг другим способом. Но каким? Шан не видел иных вариантов, кроме как рано или поздно отдать деньги.

Тут как раз и Сю Нинь объявился. Решил своими глазами увидеть, как идут дела. Гунсунь свозил его в магазины, показал свой товар. Вечером дома у Шана они уединились в кабинете, и Гунсунь начал отчитываться о проделанной работе. Он сделал упор на последней декаде, называя две первые тренировочными, ушедшими на притирку к местным условиям. Цифры общей прибыли Шан назвал вскользь, а о третьей декаде говорил долго и подробно. Сю Нинь, попивая чай, внимательно его слушал, обходясь без вопросов. Наконец Гунсунь остановился, перечислив все свои достижения, некоторые по два раза. Нависла тревожная тишина. Сю Нин сделал глоток, отодвинул чашку в сторону и внимательно посмотрел на хлебопека:

— Медленно разворачиваетесь, товарищ Шан. Я, честно говоря, ожидал большего. Вы же продаете хлеб дешевле конкурентов. Почему на него такой низкий спрос?

— Слишком мала разница. Для большинства местного населения рубль туда — рубль сюда погоды не делает. Надо было либо еще сбросить отпускную цену, либо сделать ее одинаковой с конкурентами. Тогда бы и доходы выросли.

— Мне очень жаль, товарищ Шан, но я вынужден диктовать вам цену. Не могу сейчас назвать вам причину, надеюсь, позже вы о ней узнаете. Наращивайте спрос другими способами.

— Я очень стараюсь, пеку хлеб даже лучше, чем у себя дома. Хотите сравнить? Я специально попросил жену купить две буханки конкурентов. Попробуйте их хлеб и мой.

— Нет, спасибо, я сыт и верю вам на слово, — поспешно отказался Сю Нинь.

— Жаль. Я хотел показать вам, что делаю все для успеха и обязательно верну ваши деньги.

— Об этом слишком рано говорить. И деньги в нашем деле далеко не самое важное.

В доме у Гунсуня бывший чиновник сохранял выражение легкого недовольства, которое исчезло, едва гость распростился с хозяином. Наконец Сю Нинь мог позволить себе торжествующую улыбку. Главная часть работы им успешно проделана, Гунсунь построил хлебный завод и сделал первый шаг к осуществлению замысла Фана. Сю Нинь не знал, в чем именно заключен замысел товарища Мо. Ясно лишь, что одним хлебом он не ограничивается. Какой в этом смысл? Подсадить на травку население России? Зачем? Во-первых, травка безвредна. Во-вторых, ответственные товарищи быстро разберутся, откуда ветер дует. Хлеб Гунсуня подвергнут тщательному анализу, обнаружат вызывающую зависимость субстанцию. Здесь следует ожидать легкую драчку. Ведь если верить товарищу Мо, в огромной стране обязательно найдется сотня-другая наркоманов, которые благодаря хлебу избавятся от своей зависимости. Но сторонники лечебных свойств хлеба свою битву обязательно проиграют, после чего деятельности Гунсуня придет конец. Выходит, за это время товарищ Мо собирается провернуть еще какую-то, главную операцию. Куда более рискованную, чем затея с травкой. И опять Сю Ниню выпадет роль главного исполнителя. Как бы от нее отвертеться? Похоже, никак. Только если срочно бежать из страны!

Гусаров выбрал странный путь для честного человека — стал чиновником. Молод был когда-то, глуп и попался на сладкие речи либеральных реформаторов, утверждавших, что без толковых и неподкупных чиновников стране очень трудно будет достичь уровня жизни развитых стран. Реформаторы как-то напрочь забыли о психологии постсоветского человека, после десятилетий скудной жизни хотевшего все и сейчас.

Люди, получившие возможность быстро обогатиться, теперь игнорировали любые нравственные законы. В самом деле, зачем долго и упорно трудиться ради процветания страны, если можно получить желаемое безо всяких усилий, только благодаря вороватости или близости к государственной кормушке?

Для этого требовались лишь наглость и отсутствие всяких принципов. Вдруг оказалось, что социализм воспитывал настоящих моральных уродов, которые, добившись анархии, издевательски названной свободой, подменили юридические законы законом силы, грабили, убивали, мошенничали, а если случайно попадались, то избегали наказания за свои преступления, подкупая судей.

Чиновничий аппарат стал губкой, впитывающей людей беспринципных и жадных до чужих денег. В такой атмосфере бедный Гусаров чах, как чахнет растение, помещенное в чуждые ему условия.

Справедливости ради надо сказать, что звезд с неба он не хватал, был человеком среднего ума и слабо эрудированным. Но Гусаров мог бы подняться гораздо выше по служебной лестнице, если бы прибился к общей стае. Два его сверстника, на фоне которых Гусаров показался бы Эйнштейном, давно сидели в отдельных кабинетах.

Как большинство правдолюбцев, жил чиновник неустроенно, холостяковал. Он так и не смог построить собственное жилье, только после смерти отца разъехался с матерью и поселился в скромной однокомнатной квартире. Отношения с женщинами у Гусарова были сложными. Многие дамы приходили в ужас от несоответствия занимаемой Гусаровым должности той бедности, в которой он жил. Ведь для женщин потенциальный муж — прежде всего надежная материальная опора, стена, на которую можно опереться. А какая из Гусарова стена? Так, хлипкая перегородка!

В последние годы неустроенность и безуспешные поиски правды начали сказываться, Гусаров стал попивать. Но от своих принципов он не отступался, и Гунсунь почувствовал это на собственной шкуре. Ровно через месяц чиновник поинтересовался у него, как идут дела. Ну что мог ответить ему Шан? Соврал, будто продвигаются, хотя до сих пор и пальцем не пошевелил, ожидая действий от Сю Ниня. А тот молчал, не давал о себе знать. Казалось, он упустил из вида проблему булочника.

Гунсунь стал нервничать, прикидывать варианты развития событий. Он потратил лишь малую часть собственных денег, основное финансирование взял на себя Сю Нинь. В случае прикрытия заводика Шан мог вернуться обратно и возобновить свой бизнес. Только не превратят ли его в козла отпущения? По догадкам Гунсуня, Сю Нинь работал не самостоятельно, а выполнял чьи-то распоряжения. А кому поверит неизвестный хозяин — хлебопеку или бывшему чиновнику, если тот открестится от своего обещания нейтрализовать Гусарова? Тут даже трех попыток не надо, чтобы догадаться. Особенно учитывая занимаемую Гусаровым должность. Будь он большим начальником, зубастой щукой, тогда другое дело. А тут пескарик, вполне по зубам самому Гунсуню. И кто поверит, что этот пескарик доставляет куда больше хлопот, чем самые важные местные бюрократы? Рядовой клерк обязан быть сговорчивым, а иначе как он будет добывать средства для нормальной жизни? В эту логику свято верил и сам Шан, пока не столкнулся с Гусаровым.

Булочник успел изрядно помотать себе нервы, прежде чем узнал замечательную и совершенно неожиданную новость… В выходные Гусаров решил отправиться на дачу, тоже, между прочим, родительскую, скромненькую, но тщательно ухоженную благодаря стараниям матери. Она не знала, чем занять себя на пенсии и с апреля по октябрь старательно обихаживала загородный домишко и его шесть соток.

В этом году похолодало раньше обычного, мать вернулась домой уже простуженной, в тяжелой городской атмосфере разболелась всерьез и только начала идти на поправку, когда в область пришел антициклон. Распогодилось, пригрело солнышко. Все располагало к чудесному отдыху: свободная дача, теплые дни. Одно удручало чиновника. Только месяц назад Гусаров разошелся со своей подругой, а обзавестись новой пока не успел. Впрочем, была у него подруга, надежная и безотказная. Водкой называется. Когда Гусаров садился в пригородный автобус, при резких движениях из его сумки доносилось позвякивание. Разумеется, позвякивало не только в сумке чиновника. При желании можно было составить целый оркестр русских народных инструментов, он же сводный ансамбль пол-литровой стеклотары.

Гусаров зашел в автобус на конечной остановке, поэтому ему досталось сидячее место. Из города автобус выехал битком. Люди, обрадовавшись погожим дням, старались вырваться на природу. Ведь впереди их ждали месяцы слякотной и холодной погоды.

От остановки до дачного поселка было двадцать минут ходьбы. Гусаров открыл дом, положил сумку и вышел на участок. Временами он наезжал сюда, помогал матери, выполняя тяжелую мужскую работу, как он сам шутил, временно оказывался в шкуре раба. В этой шутке была доля шутки. Мать сама решала, что и где посадить, какую перепланировку сделать в домике. Урожай — в первую очередь это касалось яблок — вывозился с помощью младшего брата матери, у которого была машина. Понятно, что чиновник не питал к загородному дому особых чувств и собирался, когда мать уже не сможет здесь работать, избавиться от дачи.

Ласковое солнце и воздух, пьянящий сам по себе, заставили Гусарова немного изменить свои планы на выходные. Организовать себе застолье он всегда успеет. Для этого есть целый вечер, да и кусочек ночи можно прихватить. А сейчас можно и в лес наведаться. До него же рукой подать, около сотни метров.

Тут чиновник слишком преувеличивал. То, что высилось и шумело под ветром за оградой дачного товарищества, настоящим лесом было несколько десятков лет тому назад. Теперь это было только его подобие, испохабленное и загаженное людьми. Пластиковые бутылки, бумага, прочий мусор, сломанные верхушки молодых деревьев превращали бывший лес в настоящую зеленую зону, то есть зону в ее уголовном понимании, для зеленых друзей человека. Настоящий лес начинался в минутах двадцати ходьбы от дачного поселка, там, куда редко добирались подвыпившие компании и резвящаяся молодежь.

Слегка перекусив, Гусаров добрел до настоящего леса, погулял там часок и вернулся обратно. Когда начало темнеть, он достал из холодильника бутылку водки, неторопливо настрогал пару салатиков и сел за стол. Пощелкав кнопками старенького телевизора, чиновник выбрал какую-то развлекательную программу.

— Будем здоровы! — пожелал он сам себе, опрокидывая рюмку.

Торопливо закусив, Гусаров снова наполнил емкость…

Обнаружили его только в понедельник, ближе к вечеру, хватившись на работе. Гусарову предстояло важное дело, срыв которого грозил неприятностями всему отделу. Чиновнику долго звонили на мобильник, потом отправились к нему домой, после чего встревожились не на шутку. Кое-как отыскали телефон матери Гусарова. Она сказала, что еще в субботу ее сын отправился на дачу.

— Неужели запил? — предположил один из сослуживцев Гусарова.

Мать позвонила соседке по даче, тоже пенсионерке, и та на свою беду согласилась заглянуть в соседский домик, картина, открывшаяся перед ней, едва не свела женщину в могилу. Она увидела Гусарова, лежащего в луже крови. Хотя прошло уже без малого двое суток, кровь не успела полностью высохнуть или впитаться в пол. Вызванные эксперты, изучив обстоятельства смерти, пришли к однозначному выводу. Выпив бутылку водки, чиновник решил пожарить себе мяса. Надоело ему закусывать салатами. Он достал кусок свинины, лежавший в морозильнике. О последнем убедительно свидетельствовало то, что Гусаров даже не попытался резать замерзшее мясо ножом, а сразу взялся за топор.

Это решение оказалось фатальным. После бутылки водки чиновник потерял всякую координацию движений. Нанося один из ударов, он промахнулся не только мимо свинины, но и мимо стола. По роковой случайности остро заточенный топор угодил Гусарову в ногу и перерубил бедренную артерию. Даже трезвому человеку было бы трудно остановить хлынувшую кровь. Что уж говорить о пьяном. Похоже, чиновник даже не понял, что обречен, или сильно растерялся. Эксперты не обнаружили никаких признаков того, что Гусаров пытался остановить кровотечение, перетянуть ногу жгутом выше раны. Как итог смерть была признана несчастным случаем, произошедшим в состоянии алкогольного опьянения.

 Глава 7

На двери висела табличка «Ресторан заказан». В этой надписи имелась явная двусмысленность, если вспомнить значение слова «заказать» в уголовном жаргоне, усиленная тем, что ресторан для своего времяпрепровождения избрала команда Витима.

Кто-то из братвы, заходя внутрь, уловил второй смысл надписи, сказал об этом корешу, и оба они весело заржали. Кореш при этом сделал такое движение, словно засаживал кому-то перышко в бок.

Братва заваливалась в ресторан, словно к себе домой. Пацаны хозяйски рассаживались, придирчиво разглядывали стоящие на столе бутылки и закуски. Они угомонились только тогда, когда появился Витим, сопровождаемый Хунхоем. Главари, не затягивая мероприятия, тут же заняли места во главе стола. Витим поднялся, держа в руках хрустальную рюмку.

Такого рода собираловки бандитские главари частенько использовали для промывания мозгов подопечному контингенту. Они ловко подводили теоретическую базу под уголовщину. Идея большинства речей была незамысловатой. Мир устроен неправедно, часть граждан, ловко используя лазейки в законах, сколачивают гигантские состояния, а все остальные, которые лохи, горбатятся на них. Мораль: быть лохами глупо и даже преступно. Зачем горбатиться на дядю, если можно самому заработать большие деньги? Для этого надо лишь проявить решимость и готовность поддерживать друг друга в трудную минуту.

При этом упускалось главное. Те самые граждане, сколотившие громадные состояния, хорошо защищены. Их охраняют надежные стены, профессиональные охранники. Связываться с ними себе дороже. Проще дербанить тех же лохов. Их ведь много. Если с каждого взять по тысяче, то в итоге завладеешь миллионами.

Но рядовые урки, внимавшие авторитетам, игнорировали очевидные несообразности. Нашли оправдание их бандитским поступкам — и хорошо. Главное внимание было приковано к материальным вещам: богатому столу, разбитным девочкам. На этом и строился расчет паханов. Для вида облагородить преступную деятельность, оробингудить ее, одновременно демонстрируя: смотри, братва, у нас тут на столе икорка с вискарем, за столом классные девчонки. И так будет всегда, если вы станете безоговорочно нас слушать, выполнять наши команды и пополнять бандитскую казну.

Прошедший достойную школу, Витим тоже иногда мог толкнуть демагогическую речугу. Но сейчас главарь обошелся несколькими фразами без идеологической накачки. Зачем? Его братва давно варится в преступном котле, а у китайцев свои заморочки. Учить их уголовной жизни — только даром тратить время.

Пьянка быстро набрала ход. Часть пацанов уже начала меряться силами, и Витим бдительно следил за происходящим. Пусть братва резвится, только меру знает. А то в азарте можно перейти от выяснений крутизны к банальному мордобою или, того хуже, межнациональным разборкам. Витим точно знал, что некоторые его пацаны с предубеждением относятся к китайцам.

К счастью, большинство собравшихся увлеклось прибывшими девочками. Завязалось некое подобие танцев, хотя человеку со стороны это бы больше напомнило выходки молодняка бабуинов, после долгого сидения взаперти выпущенного на прогулку.

Витим успевал везде и всюду. Он выхватил взглядом самую симпатичную из девчонок и указал на нее своему помощнику Сому, выполнявшему роль ординарца. Тот быстренько изолировал дамочку от братков, но к Витиму подсаживать не стал. Знал, что раз главарь сам не проявляет инициативу, то еще рано.

Некоторые пацаны, выбрав подружек, слиняли, остальным же этого не позволила пресловутая жаба. Душила она братву, стоило метнуть взгляд на стол, ломящийся от выпивки с закуской. Неужели ради телок бросать такое счастье? Нет, бабы подождут!

Паре-тройке братков счастья оказалось слишком много. В рекордно короткие сроки они успели загрузиться горючим сверх меры и отключились прямо в зале. Один даже умудрился принять классическую позу, ткнувшись лицом в тарелку. Только не с салатом, а с заливным.

Над уснувшими тут же принялись незамысловато подшучивать. Пацану, развалившемуся на мягком стуле, расстегнули ширинку и сунули в нее огурец.

— Великоват будет, — присмотревшись к делу своих рук, сказал инициатор шутки.

Поискав, он выудил четырехсантиметровый корнишончик, зажал его молнией ширинки, после чего громогласно объявил:

— Только посмотрите, как Бухой возбудился! С чего это он вдруг?

Братва, наблюдавшая за манипуляциями кореша, давилась со смеху. После отпущенной им фразы пацаны заржали так, что звякнула люстра на потолке. Бухой, оправдывая данную ему кличку, только повернулся во сне, отчего корнишон смешно затрясся в ширинке. Это вызвало новый взрыв хохота. Тут Бухой приоткрыл глаза, обвел дружков мутным взглядом, матернулся и захрапел снова. Его оставили в покое.

Настала очередь братка, спящего в заливном. Сначала, не мудрствуя лукаво, его шевелюру украсили маслинами. Затем туда же отправили горошек, выковырянный из оливье. Но разве способна братва обойтись без шуточек ниже пояса?! Спереди на брюки спящему плеснули «Колы».

— Эх, ща бы желтенького разлить на пол для достоверности, — раздался крик чьей-то души.

Бросились искать. На столах желтенькое отсутствовало, зато на кухне отыскался ядовито-оранжевый напиток типа «Буратино». Им полили пол около спящего.

— Ну точно, когда проснется, решит, что обмочился!

— Если будет соображать, — раздалось уточнение.

Тем временем Витим склонился к Хунхою:

— Говорят, у вас появился богатенький Буратино.

— Кто? — не понял Хунхой Ай.

— Новый китаец с бабками.

— А, Гунсунь, — догадался Хунхой.

— Ты че сказал? — в свою очередь не понял Витим.

— Хлебопек, его зовут Шан Гунсунь.

— Мне по барабану, как его зовут. Главное, что у него водится бабло. Мне кажется, он хочет им с нами поделиться.

— Рано еще, — возразил Хунхой.

— Это еще с какого перепугу?

Витим подвыпил и выдавал фразы, трудные для понимания собеседника. Ай снова взялся уточнять смысл сказанного. Витим исправился:

— Почему рано?

— Он недавно работает, только начал получать прибыль. Глупо его прямо сейчас крышевать, — вот это русское выражение Хунхой освоил быстро. — Надо ему дать раскрутиться, выждать несколько месяцев. Тогда он сможет платить нам больше.

— Ты думаешь о выгоде или покрываешь своих? — выпалил захмелевший Витим, высказывая подозрение, о котором предпочел бы умолчать в трезвом виде.

Зачем ему обижать китайцев, которые предложили доходный бизнес и могут помочь в трудную минуту? Но Витим вовремя прикусил язык, и главное подозрение осталось невысказанным.

— Зачем мне их покрывать? У русских и китайцев одинаковые деньги, какая между ними разница?

— Верно базаришь. В самую точку. Значит, советуешь подождать.

— Конечно. Сейчас у Гунсуня мало денег. Наверное, он еще и за кредит рассчитываться должен. Если сегодня его обобрать, он не сможет расшириться, и мы все время будем получать мало. А его хлеб хорошо покупают, я специально узнавал. Даже сам попробовал. Очень вкусно. Надо ждать. Когда у Гунсуня будет две или три пекарни, мы к нему придем. И возьмем много денег.

— Ловко сообразил. К тому же у нас сейчас бабла навалом, дурь уходит со свистом. Можем позволить себе подождать и потом взять кусок пожирнее.

Глеб Сиверов вернулся с традиционной утренней пробежки. Отдышавшись, он заварил чай и затянулся первой за день сигаретой. От некоторых из знакомых много раз слышал, что курение давно не приносит им былого удовольствия, став просто вредной привычкой, от которой нет сил отказаться. Исчез кайф от первой сигареты, пропало приятное легкое головокружение, и вкус табака кажется мерзким, отвратным.

У Сиверова пока таких ощущений не было. Первая сигарета, запиваемая чаем, вопреки утверждениям докторов, приятно дополняла утреннюю разминку. Глеб менял два рода удовольствия. Сначала он испытывал мышечную радость, давно уже ставшую потребностью, а потом баловал себя легким наркотиком. Вредным, как ни крути, но пока этого вреда Глеб не ощущал, получая только легкий кайф.

А вот то, что ему предстояло после чая, трудно было назвать занятием, приятным во всех отношениях. Только чувство ответственности заставляло Сиверова брать паспорт и идти в школу, где традиционно размещались избирательные участки. Глеб не был политически активным человеком, в партиях не состоял и не размахивал на митингах флагами. Он лишь старался не слишком выделяться из окружения, ну и заодно пользовался случаем выразить свое отношение к происходящим в стране событиям.

Когда их местного депутата журналисты засняли на Лазурном берегу в обществе роскошной брюнетки, Глеб пренебрежительно сплюнул, но все же пару раз заглянул в газеты, надеясь увидеть там опровержение. Мол, сделали журналюги фотомонтаж, желая опорочить честного человека. Но опровержения не последовало, и на следующих выборах Сиверов отдал свой голос за другого претендента. Впрочем, другие избиратели то ли вообще игнорировали политику, то ли посчитали такое поведение их избранника абсолютно нормальным и снова двинули его в депутаты.

В школе царила спокойная атмосфера. Ни звуков бравурных маршей, ни специфических запахов из буфета. Человеку словно давали возможность еще раз обдумать свой выбор и только после этого двинуть стопы к избирательным урнам.

Сиверов предъявил паспорт, поставил в бюллетене галочку против нужной фамилии и, не сворачивая, опустил листок в урну. Наблюдатели, сидевшие на стульях, в большинстве своем даже не повернулись в его сторону. Двое из них о чем-то увлеченно разговаривали. Понятное дело. Хотя решается судьба страны, для отдельно взятого человека его личные проблемы важнее.

Глеб отправился домой. По дороге его перехватил седой мужчина с большим шрамом на тыльной стороне ладони.

— Здорово, сосед! Неужели успел проголосовать?

— Приветствую, Николай! А чего тянуть? Сделал дело — гуляй смело.

— Жаль. Я думал переманить тебя в нашу веру.

— Да ты уже переманивал, страшно вспомнить, сколько раз.

— Попытка — не пытка, а человеку свойственно рано или поздно приходить к истине.

Николай был забавным человеком. Еще в прошлом тысячелетии он пришел к бесспорному с его точки зрения выводу. Суть его была такова. Все природные ресурсы страны должны принадлежать народу, разрабатываться государственными структурами, а всем остальным пусть занимается частник. Строит заводы, создает фермы, выпускает любую продукцию. Его резонно спросили:

— А где частник возьмет деньги на тот же завод. Это очень дорогая игрушка.

— Получит беспроцентный кредит в банке.

— Конечно. Другим концом, но по тому же месту. Какой дурак, ухватив большие деньги, тут же отдаст их на какое-то строительство? Особенно учитывая то, что продажные чиновники никуда не денутся. Частник договорится с одним из них, а денежки они распилят пополам.

— А для чего тогда нам гласность? И кому нужны бесчисленные сериалы? Вместо одного из них по центральному каналу можно пустить специальную программу, где бизнесмены подробно расскажут о своих проектах, под которые хотят взять деньги. А конкретные чиновники опять же на глазах всей страны возьмут на себя ответственность за выдачу денег. Кто отважится на воровство при такой публичности?

Поскольку организовать подобие собственной организации Николаю не хватило духу, он время от времени примыкал то к одной, то к другой партии, на конкретный момент больше всего соответствовавшей его интересам.

— За кого ты голосовал, сосед, если не секрет?

— За Холстова.

— У! Он же ренегат, сторонник полумер, вечно колеблющийся и готовый сотрудничать с правящей партией. Очень сомнительная личность.

— Лучше его нет. Или ты нашел? За кого хоть сам будешь голосовать?

— За Холстова.

— Погоди. Ты же сам только что сказал, будто он вечно колеблющийся сторонник полумер и как там еще… вот, ренегат.

— Согласен. Но лучше его, как ты правильно заметил, нет. А у меня есть принцип, я никогда не голосую против всех. Если человеку дана возможность выбирать, надо использовать ее целиком, а не на зачеркивание всех кандидатов. Слышал выражение: «Поступай так, как бы ты хотел, чтобы поступили с тобой»? Сейчас я отдаю голос за человека, и надеюсь, что когда придет мое время, человек отдаст голос за меня.

— Придет ли оно, твое время?

— Обязательно придет. К этому подталкивает логика развития общества. Доступ к сырью — не только легкая кормушка, но и рассадник проходимцев. Когда природные богатства окажутся в руках народа, шелуха отсеется, и останутся только настоящие бизнесмены — умные, грамотные, инициативные люди. Под их руководством общество совершит скачок к качественно более высокому уровню жизни.

— А задуманная тобой передача навсегда избавит мир от коррупции, — улыбнулся Глеб.

— Зря смеешься. Говорят, что коррупция, как и проституция, неистребимы. Но это сказки. Достаточно создать необходимые условия, атмосферу гласности и дать время.

— Кстати, насчет времени. Ты так увлекся, что можешь опоздать.

Николай машинально глянул на часы.

— Да, я понимаю, у тебя есть занятия поинтереснее, чем слушать меня. Хорошо, я пойду. Но если мы встретимся на этом же месте лет через десять, ты, как честный человек, сам признаешься, что я был прав.

В маленьком зале собралось восемь человек. Их безукоризненные костюмы, а, главное, властные манеры выдавали в них людей, привыкших руководить, отдавать приказы и жестко наказывать провинившихся.

И на самом деле это была верхушка радикального крыла китайской компартии. Люди собрались разного возраста и происхождения. Старейшим был председатель шанхайского горкома, самым молодым — глава большого сельскохозяйственного района. В сравнении этих двух людей виделась мудрость партии, ее умение просчитывать свои действия на несколько шагов вперед. Опасно было назначать руководителем бурно развивающегося, рвущегося к чистому капитализму Шанхая человека молодого, творческого, с не до конца устоявшимся мировоззрением. Он, чего доброго, мог увлечься, соблазниться мишурой общества безудержного потребления и уклониться от строгой, идеально выверенной партийной линии. Человека преклонных лет, члена партии с какого-то мохнатого, как вымерший мамонт, года трудно было сбить с истинного пути громадами небоскребов, чудесами техники и разными соблазнами красивой жизни. Да что там трудно? Невозможно. Очень правильно говорят — старую обезьяну нельзя обучить новым фокусам.

Напротив, в отсталом сельскохозяйственном регионе ветерану партийного строительства делать нечего. Он еще, чего доброго, впадая в маразм, вспомнит годы молодости и развернет свою компанию по уничтожению воробьев. Или сусликов. Или какой другой вредящей сельскому хозяйству живности. В такой район требовался человек молодой, энергичный, знакомый с передовыми методами ведения сельского хозяйства.

Кроме этих двух людей, представляющих уходящее и приходящее поколения коммунистической партии, еще один человек обращал на себя внимание. Он был среднего роста, среднего телосложения, и легко бы затерялся в любой толпе. Но его взгляд, уверенность, сквозившая в каждом движении сразу выделяла его на фоне собравшихся, хотя и они привыкли возвышаться над толпой. Об этом человеке ходили легенды. Якобы это он подсказал реформатору Дэну знаменитый лозунг насчет кошки. Якобы он же сразу после смерти Мао в узком кругу партийцев, еще до горбачевской перестройки, сказал:

— Мы обречены. Если так будет продолжаться дальше, то либо народ сметет нас, либо нам придется уничтожить большую часть народа. Надо коренным образом менять жизнь страны, разбираться с экономикой. Ведь китайские люди очень трудолюбивы. Почему же они не хотят работать? Надо сделать так, чтобы захотели. Но не приставив к каждому человеку по надсмотрщику, а создав необходимые условия.

Тогда его за крамольные речи собирались исключить из партии, спустя четверть века он стал одним из вождей коммунистов. Он был главным кандидатом в лидеры радикального крыла, однако ушел в тень, уступив место товарищу Мо. И Фан, зная о его дальновидности, частенько подумывал:

— А не кроется ли здесь какая-то хитрость? Возможно, его, Фан Мо, избрали лидером, чтобы в случае провала всю вину переложить на его плечи. А если дело выгорит, то победа, как водится, станет плодом их общих усилий.

Товарищ Мо тоже присутствовал на собрании. Он был зол. По его мнению, в этой встрече не было никакой нужды. Ведь действовали они без ведома большинства партийных вождей, по большому счету подпольно. Если их замысел раскроется раньше времени, полетят головы, и одной из первых голова Фана. Это собрание тоже происходило в режиме секретности. Не случайно здесь отсутствовало несколько их соратников. Кто был занят, кто побоялся афишировать свою отлучку. И они были правы.

Пока слишком мало сделано, рано подводить итоги, рискуя обратить на себя внимание. Любая фракция выглядит подозрительно, а особенно, если собираются люди, имеющие репутацию радикалов. Их даже могут заподозрить в заговоре, желании захватить власть.

Конечно, товарищ Мо и его соратники легко опровергнут такого рода обвинения, но для этого потребуется раскрыть свои истинные замыслы. А за них тоже по головке не погладят. Вот если планы радикалов осуществятся, они станут народными героями. Но сейчас им устроят образцово-показательную порку с лишением всех постов и отправкой в самую зачуханную глубинку партийными работниками низшего звена.

Шанхайский ветеран на правах старейшины сказал:

— У нас мало времени, товарищи. Давайте сразу заслушаем доклад.

Трибуна отсутствовала, поэтому Фан поднялся и стал напротив единомышленников:

— Пока мы далеки от нашей главной цели, но работа движется успешно. Мы отправили в Россию хлебопека по имени Гунсунь. Его подстраховывают надежные товарищи. С их помощью Гунсунь арендовал участок земли и построил на нем небольшой хлебозавод. Уже почти два месяца идет торговля нашим хлебом. События развиваются предсказуемо. По нашей рекомендации Гунсунь продает свой товар дешевле конкурентов. Тем самым он привлекает к нему внимание покупателей. Первые три недели продажи были невелики, затем последовал всплеск. Он связан исключительно с качеством продукции. Как вы знаете, мы тщательно отбирали кандидата на поездку в Россию. Профессиональные дегустаторы оценили несколько сотен разных хлебных изделий. Гунсунь оказался среди лучших. На окончательном выборе сказалось то, что помощник Гунсуня отлично владеет русским языком. Это позволило быстрее наладить контакты с местными людьми, представляющими для нас интерес.

Параллельно мы курировали опыты с веществом, полученным биохимиком. Эксперименты на кроликах показали его высокую эффективность. Тогда мы перешли к опытам на людях. Для этих целей мы поселили на острове нескольких уголовников, мужчин и женщин. Поскольку сами мы в науке разбираемся слабо, биохимику было приказано еще до эксперимента описать модель поведения людей, если вещество проявит свою эффективность. Описанная биохимиком модель в основном совпала с тем, как вели себя на острове уголовники. Сейчас я с уверенностью говорю, что мы получили мощнейшее оружие.

Теперь пару слов о финансировании проекта. Как вам хорошо известно, государственные средства на данный момент для нас закрыты. Приходится использовать помощь частного капитала. Благодаря товарищу Цзуну, — повернулся Фан в сторону легендарного партийца, — мы привлекли средства богатейшего производителя электроники. Кроме того еще с двумя бизнесменами договорился я сам. Поэтому денег сейчас у нас предостаточно. В любой момент я готов представить отчет в том, как они расходуются.

— Это лишнее, — молвил товарищ Цзун.

— Спасибо за доверие. Я закончил. У кого есть вопросы?

— Мне непонятно. Ты сказал, что хлеб раскупается благодаря низкой цене и высокому качеству. Но мы делали упор на траву целителя… как его…

— Тяня, — подсказал Фан. — Пока рано, для привыкания к семенам требуется время, особенно учитывая ее малые дозы, содержащиеся в продукте. Но этот этап обязательно наступит, и очень хорошо, что спрос возник исключительно благодаря самому хлебу.

— Не слишком ли быстро действует препарат биохимика? — спросил товарищ Цзун.

— Я тоже этого опасался, и биохимик обещал увеличить время от начала его приема до наступления эффекта. Но слишком затягивать тоже опасно. Спрос на хлеб вызовет подозрения. Хотя русские ужасно медлительны, а денег на подкуп ответственных лиц у нас хватает, лучше уложиться в течение года или даже восьми — девяти месяцев.

— Согласен. Еще вопросы есть?

Вопросов больше не было. Было предвкушение огромной удачи!

 Глава 8

Леонид Красильников потягивал чай с низкокалорийным тортиком. Его жена сидела рядом, иронически поглядывая на супруга:

— Леня, не делай вид, будто веришь дурацкой рекламе. Просто тебе трудно хотя бы час обойтись без сладкого. Посмотри, какое брюхо себе наел. Тебе надо меньше жрать и больше двигаться.

— Когда мне двигаться? Сижу, как проклятый, в кабинете.

— А также лежишь, как проклятый, на диване, щелкая пультом телевизора.

— Ты у меня договоришься, — проворчал Леонид.

Несмотря на частые пикировки, Красильниковы были гармоничной семейной парой. Муж занимался городским хозяйством, а супруга Елена — бизнесом. Злые языки утверждали, будто ее успехи целиком связаны с протекционизмом мужа, но чего только не говорят о красивых, энергичных женщинах, к тому же блондинках. Впрочем, месяц тому назад Красильникова перекрасила свои волосы в радикальный черный цвет. Мужу надоело, что на его жену обращают слишком много внимания, и Елена тут же изменила цвет волос. Потому что очень уважала и любила мужа, а вовсе не из страха перед ним, как говорили те же злые языки. С какого-такого перепугу благополучной бизнесвумен бояться какого-то местного функционера? Она уже обеспечила себя до конца жизни, и Леонид давно находится на ее иждивении. Недавно Елена купила ему новенький «Лексус», предмет зависти сослуживцев Красильникова. Разумеется, далеко не у каждого из них есть такие завидные жены. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что процент родственников, успешно занимающихся бизнесом, у служащих госаппарата на порядок выше, чем у обычных людей. Официальные лица только удивленно разводят руками, когда у них спрашивают про этот феномен.

Пробежав глазами телевизионную программу и не обнаружив в ней ничего достойного внимания, Леонид закрыл газету:

— Пойду напущу себе ванну.

— Ну иди. Потом будешь в ней два часа плескаться. Вот ведь любитель понежиться в теплой воде.

— Я в ней потею, а с потом уходит лишний вес.

— Ну да, отличная альтернатива физическим нагрузкам для лентяев.

Муж скрылся в ванной, Елена отправилась в свою комнату. Она уселась за стол красного дерева и открыла папку. Сама по себе поддержка только удержала бы ее на плаву, во многом успехи женщины объяснялись ее упорством и трудолюбием. Привлекательность, конечно, тоже нельзя было сбрасывать со счетов, но гораздо больше значила готовность вникать в каждый нюанс, в иные дни до пятнадцати часов заниматься делом.

С другой стороны, чем еще ей было заниматься? В прошлом, работая обычным клерком, Елена успевала приготовить еду, убрать квартиру, постирать, то есть делала то, чем занято большинство женщин. Теперь все эти обязанности выполняла домработница. А Елена привыкла к труду и не могла заполнять свои дни шопингом, хождением по салонам красоты и листанием модных журналов. Поэтому бизнес для нее быстро и естественно превратился из способа зарабатывать деньги в образ жизни.

Женщина успела посидеть за бумагами лишь несколько минут. Зазвонил мобильник. Елена взяла телефон:

— Слушаю. Что случилось? Нужно мое присутствие? Хорошо, я подскочу.

Женщина вышла из комнаты. Она услышала шум льющейся воды. Муж добавлял горяченькой.

— Я скоро буду, — на всякий случай крикнула, проходя мимо ванной, Елена, хотя вряд ли Леонид расслышал ее слова.

Минут через десять после того, как женщина вышла из дома, за окном показалась странная тень. Это был человек, одетый во все черное. Казалось, он парит в окутавшей город темноте. На самом деле мужчина спустился с крыши по веревке и завис напротив окна квартиры Красильниковых. Слегка раскачавшись, он умудрился бесшумно стать на подоконник и по нему сделал шаг к открытой форточке. Мужчина просунул в нее руку, держа в ней хитрое устройство с петлей на конце. Этим устройством он дотянулся до шпингалета, зафиксировал петлю и открыл его. До верхнего шпингалета мужчина дотянулся рукой. После этого он толчком распахнул внутреннюю раму и занялся наружной. Через три минуты после того, как мужчина стал на подоконник, он уже был в комнате. Он хорошо знал планировку квартиры и двинулся прямо к ванной. По дороге мужчина пошарил над дверной коробкой и выудил какой-то предмет. Его мужчина положил в карман. Он проскользнул мимо зеркала, в котором на секунду отразилось его лицо. Мужчина оказался азиатом. Выражение его физиономии поражало абсолютным отсутствием эмоций. На его лице не было видно признаков волнения, страха, злобы или ненависти. Казалось, это был азиатский вариант терминатора: в него вложили конкретную программу, и бездушный механизм отправился ее выполнять. В его программных файлах отсутствовали такие понятия, как доброта, сопереживание, жалость к своему ближнему. Существовала лишь цель, остальное было антуражем, декорациями, в которых предстояло действовать запрограммированному агрегату. И было время, необходимое для выполнения задания.

— Лена, слышишь меня? Мне бы спину потереть, — раздалось из ванной, и через некоторое время: — Ты что, заснула? Я успею замерзнуть, дожидаясь тебя.

И финальной частью после минутного молчания:

— Ладно, я сам, раз тебе лень на минутку подойти к мужу.

Мужчина затаился, и только услышав плеск воды, метнулся в ванную. Леонид лежал на спине, намыливая мочалку. Он увлекся своим занятием и отреагировал слишком поздно. Мужчина сильно дернул его за ногу. Голова Леонида ушла под воду, он захлебнулся и рванулся наверх глотнуть воздуха. Мужчина уже его поджидал. Резко толкнув в голову, он приложил Красильникова затылком о стену ванны. Потеряв сознание, Леонид ушел под воду, чтобы больше оттуда не вынырнуть. Убедившись в том, что жертва мертва, убийца исчез, выбравшись тем же путем, каким проник в дом. При этом, пользуясь своим устройством, он закрыл все шпингалеты на окнах.

Вернувшись домой, Елена удивилась:

— Ты все еще в ванной? Неужели ждешь, когда я тебе спинку потру? Или уснул? Леня, почему ты молчишь? Отвечай, не пугай меня.

Женщина распахнула дверь и застыла, с трудом веря своим глазам. Она увидела лицо мужа, безжизненным взглядом смотревшее из-под воды куда-то вверх. Когда прошло оцепенение, Елена закричала от ужаса. И крик ее был так силен, что его услышали даже прохожие на улице…

Закончив работу, судмедэксперт констатировал:

— Дело ясное, несчастный случай. Человек поскользнулся, ударился головой о ванну, потерял сознание и захлебнулся.

— С запасом ударился, — мрачно добавил следователь, тоже кое-что смысливший в таких делах.

— Что ты сказал?

— Будто ты сам не знаешь. Посмотри на рану. Угол, под которыми она нанесена, практически исключает падение из стоячего положения. А лежа в воде очень трудно удариться с такой силой. Надо очень постараться. Или помочь человеку.

— Намекаешь на убийство. Но я тщательно обследовал квартиру, никаких посторонних следов. Остается подозревать свежеиспеченную вдову. Надо выяснить, где она была в момент смерти. Время убийства нам известно с точностью плюс-минус десять минут. Отсюда и пляши.

— А по-моему, пляски следует начинать с другого места. Я случайно в курсе дел этой семейки. Это только на первый взгляд богатая и привлекательная женушка избавилась от надоевшего мужа. В действительности дело обстоит иначе. Красильников подпирал бизнес супруги. Как сейчас модно говорить, использовал властный ресурс. Кроме того, Елена — женщина хладнокровная и рассудительная. Она бы не стала убивать сама, нашла бы исполнителей.

— Как будто ты не знаешь, как это бывает. Зашла потереть мужу спинку, они повздорили, и женушка тюкнула своего благоверного затылком о ванну.

— Не сходится. Елена вернулась домой самое большее за пять минут до момента убийства. Не успели бы они за такое короткое время до смерти разругаться.

— Почему ты так категоричен в сроках? Может, она вообще никуда не уходила.

— Уходила. Вспомни, что я о ней говорил. Хладнокровная и рассудительная женщина. Если она сказала, что встречалась с людьми, то так оно и было на самом деле. Нам остается только уточнить время встречи.

— Вот и уточняй. А то мы имеем три «нет». Жена не убивала, других людей в доме не было, покойник сам не мог удариться с такой силой. Одно из этих «нет» должно превратиться в «да». И чем скорее, тем лучше.

Гунсунь вполне мог быть доволен собой. Внутренне он был уверен в своем мастерстве, но при этом червячок сомнения грыз его последнее время. Теперь Шан успокоился. Продажи хлеба, резко выросшие в последней декаде первого месяца, остались на достигнутом уровне весь второй месяц. Больше того, товаром Гунсуня заинтересовался один из крупных городских супермаркетов. Шана так и подмывало уровнять цену с товаром конкурентов, но он вспоминал непреклонное выражение лица Сю Ниня, когда речь зашла о денежном вопросе, и желание исчезло само собой. Кто платит, тот и заказывает музыку, а Сю Нинь или кто там стоит за его спиной, вбухали в хлебный бизнес кругленькую сумму.

Жизнь хлебопека налаживалась во всех отношениях. Жена Шана уже привыкла к новому месту, обзавелась подружками. Но подруги появились не только у супруги Гунсуня, сын тоже не терял времени даром. Первое время, когда выбиралось место для пекарни и шло строительство, он присматривался, изучал местную публику. А потом стал надолго уходить из дома, то и дело просил у отца деньги. Шан, озабоченный судьбой единственного ребенка, однажды затеял откровенный разговор. Как большинство родителей, он хотел, чтобы его сын получил высшее образование, выбрав престижную профессию. Сделать это в чужой стране было крайне сложно, и Гунсунь терзался виной за то, что в определенном смысле осложнил будущее сына. Тот с присущей молодости легкомысленностью заявил:

— Отец, ты знаешь много людей с высшим образованием, которые бы зарабатывали больше тебя? Зачем мне даром напрягать мозги, если я могу продолжить твое дело?

Гунсунь уже об этом думал. В Китае он видел для своего ребенка только один путь — в университет, но российский вояж заставил его предусмотреть запасной вариант. Пусть сын станет одним из его помощников, опытный Шан быстро разберется, годится ли он в хлебопеки. А там как распорядится судьба. Если они быстро вернутся домой, то пусть сын садится за книжки, а если застрянут в России надолго, то остается надеяться, что из ребенка получится достойный продолжатель дела отца.

Но слова словами, а на деле сын в пекарню не рвался. У него нашлось куда более увлекательное занятие. Какая работа, когда в дело вступает основной инстинкт. Любви все возрасты покорны, но только в молодости от нее конкретно сносит крышу.

Сын познакомился с девушкой из семьи китайских переселенцев. Сам Шан мало задумывался об имущественном неравенстве, поскольку поднялся из самых низов, в молодости, бывало, неделями ходил полуголодным. Жена его тоже была вовсе не дочкой Рокфеллера, однако на жизненном пути успела слегка нахвататься спеси. Каким-то образом раздобыв подробную информации об избраннице сына, она принялась выносить мозг супругу:

— Куда твои глаза смотрят? Кроме своего хлеба ничего видеть не хочешь! А наш единственный сыночек сам пропадет и меня в могилу загонит. Ты этого хочешь?

Гунсунь не желал смерти жены, поэтому встревоженно спросил:

— Что такого натворил наш сын?

— И он еще спрашивает? Наш единственный ребенок хочет свести меня с ума! Скоро он приведет в наш дом свою жену.

— И хорошо. Мальчик уже взрослый, ему пора обзавестись семьей.

— У этого взрослого мальчика мозги, как у младенца. Ты хоть представляешь, кто наша будущая родственница?

— Скажу больше, я ее видел.

На минутку раздражение жены сменилось удивлением:

— Когда успел?

— Нашел время. Я ведь не только хлеб пеку, но и по возможности слежу за жизнью в нашей семье.

— Значит, ты ее только видел? И все?

— А что еще? Очень милая, симпатичная девушка. У нашего сына хороший вкус. Я рад за него.

— Ах, ты рад за него? Тогда я обрадую тебя еще больше. Отец этой девушки дворник, а мать — продавщица на рынке. Ты хочешь, чтобы твой сын подметал улицы?

— Почему мой сын должен подметать улицы? Он выберет ту профессию, которая будет ему по душе.

— Хорошо, — кивнула женщина, переводя дух. — Но ты собираешься впустить в наш дом голодранку. Что скажут приличные люди?

— Какие приличные люди? Ты много их здесь видела? Тут большинство китайцев занимаются работой, которую не хотят делать русские. Где наш сын мог найти другую девушку?

— Значит, ты одобряешь его выбор? — спросила жена тоном, предвещающим бурю.

Гунсунь не любил семейных дрязг, поэтому сказал:

— Что ты разошлась? Забыла про нравы современной молодежи? Почему ты решила, что наш сын обязательно женится? Погуляет и найдет себе другую. Вспомни, как было в Китае. А я, чтобы избавить ребенка от вредных мыслей, займу его работой.

Насчет работы Шан сказал, в первую очередь желая успокоить супругу. Он не подозревал, что его слова придется подкреплять делом. Однако уже через неделю, когда заканчивалась рабочая смена, Гунсунь получил список заказов на следующий день и вздохнул со смешанным чувством радости и озабоченности.

— В чем дело, хозяин? — спросил находившийся рядом Янлин.

— Не знаю, как успеть. Заказы снова увеличились. Уже неделю мы работаем по десять часов, завтра придется двенадцать. И завтра же я приведу сына, будет нам помогать и заодно учиться моему делу.

— Одним сыном проблему не решить.

— Знаю. Придется искать местных рабочих.

— Вы их обязательно найдете. Население города осталось прежним, хлеба люди едят столько же, сколько раньше. Если продажа нашего товара увеличивается, то у кого-то уменьшается, — рассудительно заметил Янлин.

Частично он был прав. Гунсуню удалось заполучить нескольких опытных русских хлебопеков. Однако спрос на его продукцию увеличивался с фантастической скоростью, помощь новых работников помогала удовлетворить его лишь частично. Даже переход завода на двусменную работу не смог полностью справиться с дефицитом.

Сыну Гунсуня стало не до любовных страстей. Отец посчитал, что на семью хозяина должна выпадать максимальная нагрузка. Это было справедливо. Кто больше получает, тот должен и работать больше. Но этим он навсегда отвратил сына от своего дела. Тот решил, что должен выбрать занятие поспокойнее. Как-то сложно заниматься личной жизнью, когда вкалываешь по двенадцать часов семь дней в неделю.

Гонконг, ставший китайским Сянганом, пользовался некоторым послаблением властей. Этим, в свою очередь, пользовались представители криминала, желавшие взять короткий перерыв в своей бурной деятельности. В Гонконге хватало заведений, которые русский бандит старой закалки назвал бы «малинами»: там можно было в одном месте удовлетворить любые человеческие слабости. А что еще надо разбойнику, задумавшему сделать привал на большой дороге?

Команда Пэн Цзюя находилась в небольшом здании, состоявшем из десятка помещений. Они наезжали сюда не в первый раз, поэтому все было обговорено заранее. Посторонние, за исключением людей, обслуживающих триадцев, отсутствовали, весь дом был в полном распоряжении бандитов.

Развлекались они довольно скромно, будто стараясь удержаться в каких-то невидимых рамках. Двое человек занимали себя игрой, являвшейся упрощенным вариантом го. Тут большее значение имело везение, а умение отходило на второй план. Играя, они затягивались косячками. Рядом сидели трое любителей гашиша. Всех пятерых скорее можно было принять за азиатских потомков хиппи, а не жестоких убийц. Сходство усиливала спокойная музыка, лившаяся из четырех колонок по углам комнаты. Вперемешку звучали восточные мотивы и западные мелодии, среди которых преобладали композиции Майка Олдфилда.

В соседней комнате наиболее европеизированная часть команды так же неторопливо, без суеты, потягивала виски. Единственная литровая бутылка, красовавшаяся на столе, наводила на мысль о тяжелых недугах, которым страдали эти крепкие молодые люди.

Будь на их месте русская братва, одной бутылкой не обошлось бы. И двумя тоже. Наши соотечественники умеют расслабляться. Недаром же они вместо «отдохнуть» говорят «оттянуться» или «оттопыриться». Поскольку отдыхом их времяпрепровождение назвать язык не поворачивается.

Сравнительно недалеко от Сянгана в братском для русских бандитов средней руки Таиланде рассказывали такие истории, что в них даже верилось с трудом. Хотя они происходили на самом деле.

Одной компании братков после недельного оттопыривания захотелось цунами. А то как же так! Некоторым счастливчикам повезло, они пережили роскошное приключение, угодив под удар гигантской волны, а конкретные пацаны лишены такого удовольствия. Несколько часов братки шаманили на берегу, с надеждой обшаривая взглядами горизонт. Но даже крохотный шторм не пожелал разразиться. И братки, люди исключительно человеколюбивые, решили осчастливить окружающих. Если у них обломилось, так пускай другие отдыхающие хлебнут адреналинчика.

Когда начало темнеть, братки вернулись к отелю и стали носиться, вопя дурными голосами:

— Цунами! Берегись, сюда идет приливная волна!

В отеле хватало русских постояльцев, и все они держали в памяти историю о жутком природном катаклизме, случившемся несколько лет тому назад в здешних местах. Стоит ли удивляться, что вскоре началась паника. Она быстро захлестнула и иностранцев, не знавших русского, но отлично понимавших язык судорожных телодвижений. Люди хватали деньги, самые ценные вещи и мчались прочь. Кто в машинах, а кто на своих двоих. Почти до утра отели бурлили. Только на следующий день администрация сумела восстановить порядок. А братки, продолжая культурный отдых за бутылкой, вспоминали со смехом:

— Клёвый мы устроили шухер. Жаль, не дотумкали в номерах пошмонать, пока людишки на ушах стояли.

Другая, столь же веселая компания решила ублажить себя девочками. Но всем хорошо известно, что в Таиланде есть риск ошибиться. Особенно если ты оттягиваешься беспробудно и до полной отключки мозгов. И вот, увидев первую более-менее смазливую рожицу, братки кое-как на пальцах объяснили, что им нужно по такому же, готовому отдаться за деньги, экземпляру каждому. Нет, они по-русски упоминали телок и даже говорили что-то насчет размера груди, но экземпляр понял их по-своему и доставил требуемое количество себе подобных.

Братки, несмотря на частичную замену жидкостей организма крепким спиртовым раствором, подвох заметили быстро. Они огорчились. Сильно огорчились. Вплоть до грубого рукоприкладства. Но этого им показалось мало. Кроме того, женщин они могли найти в любую минуту и, уже наученные горьким опытом, не перепутали бы. А вот любви транссексуалов они не видели никогда. Посмотреть же было интересно. Братки даже согласились заплатить. То есть они начали действовать грубой силой, но самый трезвый из них, точнее — наименее пьяный, сообразил элементарную вещь. Трансов, скорее всего, опекает местная полиция. Если женомужичье пожалуется на беспредел, у братков возникнут проблемы с местными стражами порядка. Оно им надо? Тем более, деньги у пацанов водились. Поэтому вместо грубого принуждения русский гость тем же языков жестов пояснил, что им самим требуются нормальные женщины, а трансы пускай займутся сексом друг с другом. За это им заплатят.

Поняв, что от них требуется, транссексуал переговорил с коллегами. Те согласились, хотя и без особого желания, скорее, боясь ужасных русских. Можно с уверенностью сказать, что после этого случая они стороной обходили любого человека, показавшегося им россиянином…

Цзюй мог не бояться совершить ошибку русских братков. Женщина, с которой он по праву вожака занимал отдельный кабинет, была ему хорошо знакома. С ней он развлекался в один из своих предыдущих вояжей. Триадцу понравилось, и он заказал ее снова. С восточной основательностью Пэн устроился на низком диване, обложенном подушками, а женщина танцевала под тихую музыку. Она была одета в легкую рубашку и шаровары, позволявшие ей свободно двигаться. В танец органично вплетались движения из древних единоборств, гибкое тело женщины то застывало в эротических позах, то начинало извиваться, словно ее кости вдруг становились резиновыми. Цзюй медленно потягивал из тончайшей фарфоровой чашки рисовую водку. Этот напиток, почему-то считающийся японским, много веков тому назад изобрели в Китае. Японцы лишь переняли его и придумали ритуал его потребления. Что-то похожее произошло и с чаем, который в диком виде никогда не рос на японских островах.

А вот до стриптиза не додумались ни китайцы, ни японцы. По логике европейца, женщине следовало бы раздеться, с последними тактами оказавшись полностью обнаженной. Однако финал танца застал ее в той же одежде, в которой она его начала. Лишь когда Цзюй поманил ее пальцем, женщина изящным движением сбросила рубашку. Пэн протянул руку, ухватил ее за маленькую упругую грудь. Женщина шагнула к нему, чуть нагнувшись, опустила шаровары до колен, после чего ногами ловко сняла их и улеглась с краю дивана. Цзюй погладил ее живот и лениво улегся на спину. Танцовщица сама знала, как ей действовать дальше. Она подвинулась к клиенту, и тут зазвонил телефон.

Пэн Цзюй установил специальный фильтр. Сейчас с ним могли связаться только несколько человек, все — очень важные особы. Поэтому Цзюй без колебаний взял телефон, взглянув попутно на номер. Его лицо искривилось, тут же Пэн сделал знак рукой, по которому женщина поднялась и выскочила из комнаты, даже не став одеваться, только прихватив свою одежду.

Глава 9

Олег Быстров работал в местной газете. Он специализировался на мелких разоблачительных статьях. Разоблачительных — следуя веяниям времени, а мелких, поскольку укусить серьезно у Олега и редактора газеты была кишка тонка. Для этого нужны деньги, солидная поддержка и личная храбрость. Ничем из этого джентльменского набора Быстров похвастаться не мог.

Время неумолимо близилось к полудню. Олег, уже минут сорок валявшийся в постели, наконец соизволил подняться. Голова, как говаривал тот же редактор, напоминала колокол Ивана Великого в первые дни своего существования. То есть он погудел немного и вскоре раскололся. Быстров переживал первую стадию. Башка гудела яростным набатом. И было полное ощущение, что вот-вот она расколется.

Вчера он выполнял задание газеты. А некоторые газетные задания имеют свойство незаметно перетекать в грандиозные пьянки. И голова безжалостно напоминала ему об этом, словно говоря:

— Вчера гудел ты, сегодня моя очередь.

Но Быстров не собирался подчиняться ее желаниям, так ведь можно с ума сойти от боли. Он заглотил таблетку «Пенталгина» и заварил себе кофе. Двойной удар по мозгу почти избавил Быстрова от страданий. Он даже сумел изобразить традиционное холостяцкое блюдо — яичницу, и затолкать ее в себя. Остатками кофе Олег запил сигарету. Никотин вызвал легкий приступ тошноты, но Быстров докурил почти до фильтра. Надо утолить никотиновый голод дома, в безопасной обстановке, и потом обходиться несколькими затяжками. Олег знал свой организм. Сегодня весь день сигареты будут вызывать тошноту, и будет неудобно, если ему станет плохо в редакции. Или на улице. Быстров задумался:

«А что мне, собственно, делать в редакции? Только себя мучить».

Но журналист кривил душой. Дело у него имелось, и очень серьезное. Связано оно было со вчерашним загулом, точнее, с тем, что ему предшествовало. Олег подрядился написать статью, скорее, даже заметку и обещал — кровь из носу — сегодня ее сдать. А редактор косо смотрел на людей, не умеющих держать слово.

Быстров заварил еще кофе и уселся за компьютер. Он торопился. В четыре ему надо явиться в редакцию с готовым материалом. К счастью, профессионализм одержал верх над похмельем, и уже в начале четвертого Олег вышел из дому. Еще двадцать минут заняла поездка по маршруту «дом — работа».

Редактор, имеющий обыкновение черкать любой материал, на этот раз обошелся без правок.

«Бодун — источник вдохновения», — подумалось Быстрову.

Он направился в секретариат, средоточие женской части сотрудников редакции. Как водится, в женском коллективе всегда находились темы для серьезного разговора. На этот раз обсуждалось то, что всему голова. Поскольку дамы вращались среди журналистов, людей, острых на язык и привыкших ко всему относиться критически, то и сами они впитали привычку разбавлять свои речи едкими замечаниями.

— Пусть тот хидрозадый урод, который норовит втюхать нам отечественный товар под патриотическим лозунгом «покупайте российское», сам им и пользуется. А я, хоть неделю меня уговаривайте, выбираю исключительно оптимальное сочетание цены и качества. Попробуйте этот китайский хлебушек. Я бы его целый день ела, да жалко фигуры. Разве его можно поменять на отечественные отруби?

— Зря ты, Лариса, так уж сильно хулишь — наш хлеб очень даже приличным бывает, — возразила одна из четверых находившихся в комнате женщин.

Две других ей тут же возразили:

— Лариса права. Мы поначалу взяли этот хлеб, поскольку он был на рубль дешевле.

— Точно, с нашими зарплатами каждую копейку экономишь.

— А теперь распробовали и будем его брать, даже если он подорожает в два раза.

— А он точно подорожает. Есть такая примета нового времени. Если какой-то товар исчезает, то его цена скоро увеличится.

— Его уже месяц трудно купить. Мы специально в обед бегаем в магазин, к вечеру его разметают. А ты, Анечка, попробуй, если не веришь. О, Олег! — оживились дамы, наконец-то соизволив заметить Быстрова. — Возьми и ты, дай оценку незаинтересованного человека.

Быстров успел проголодаться, после яичницы у него маковой росинки во рту не было. Он взял, попробовал. Хлеб, как хлеб. Да, вкусный, потому что свежий. Но ничего особо выдающегося Быстров не заметил, о чем и сообщил женщинам. Те хотели подвергнуть его осмеянию, но тут вмешалась Анечка, заметив:

— Хлеб хороший, но бывает лучше.

— Например, за сорок рублей, — сказала Лариса. — Некоторые могут позволить себе покупать дорогой хлеб, имея высокооплачиваемых мужей. А у нас таких мужей нет.

Она забыла добавить, что у обоих ее подружек мужей вообще не было.

Дискуссия грозила перерасти в банальную склоку, но Анечка, обладавшая, возможно благодаря высокооплачиваемому мужу, уравновешенным характером, уклонилась от перехода на личности. Она предложила Быстрову кофе, и тот, выпив четвертую за день кружку, ощутил вдруг прилив бодрости и даже некий трудовой подъем.

«А не прошвырнуться ли мне по магазинам, отыскать этот хлеб?» — подумал он.

Казалось бы, обычная мысль, но за ней крылась интуитивная догадка человека, привыкшего к тому, что большинство журналистских расследований начинается с мелочей.

Быстров наведался в десяток магазинов. Китайского хлеба уже нигде не было. Зато в одном из-за его отсутствия возник форменный скандал. Люди возмущались, что к их приходу с работы разбирают дешевый хлеб, и им приходится брать дорогой, хотя в магазине лежал хлеб по той же цене, что и китайский.

Быстров сначала подумал о том, отчего возник дефицит. Он уже привык жить по законам рынка, когда производитель старается заполнить прилавки товаром, имеющим спрос. Тем более, хлеб печется на месте, далеко везти его не надо. Вскоре он догадался:

— У китайцев хилые мощности, вот и причина дефицита.

А вскоре пришла другая мысль:

«Я ведь пробовал этот хлеб. Ничего особенного. А люди за него готовы удавиться. Поневоле вспоминаются байки насчет «Кока-колы». Будто американцы добавляли в газировку какое-то вещество, вызывающее привыкание. А с хлебушком, кажется, это происходит на самом деле. Косоглазые — еще те хитрецы, могут в конкурентной борьбе использовать любые приемы. Если заглянуть на пару лет в будущее, то вырисовывается жуткая картина. Весь хлебный рынок держат в руках китайцы. М-да, веселенькая перспективка. Надо только выяснить, как она согласуется с нашим законодательством. Помнится мне, в семнадцатом году большевики вместе с почтой, телеграфом и винными складами брали под контроль хлебозаводы, поскольку хлеб — продукт стратегического значения. Ладно, разберусь, а сейчас давай-ка, дуй домой, брат, и садись за комп».

Быстров ощутил творческий зуд, хорошо знакомый любому художнику, большому и маленькому. По дороге домой он уже мысленно набросал план будущей статьи. Не имея пока фактов, он решил написать сказку. Мол, в некотором царстве, некотором государстве жил-был хитрый хлебопек, знавший волшебное зелье, которым любого человека к своему хлебу привораживал. Но в этом самом царстве-государстве были суровые законы, и хлебопек мог лишиться головы за свои фокусы. Поэтому направился он в соседнее государство, где, как известно, суровость законов компенсируется необязательностью их исполнения. И начал там, будто крысолов на дудочку, заманивать доверчивого потребителя.

Быстров писал вдохновенно, к ужину статья-сказка была готова. Олег перечитал ее и довольно хмыкнул:

— Ай да я, ай да сукин сын! Осталось только уломать редактора. Но он должен согласиться, ведь я не упомянул в статье ни единой фамилии.

Семен Гущин был нахален и удачлив. Он выгодно женился, своевременно развелся и женился во второй раз еще более выгодно. Первая женитьба дала толчок карьере Гущина, вторая помогла сделать несколько больших шагов вверх по карьерной лестнице. При этом Семен легко забывал о своих моральных обязательствах, едва они становились помехой в жизни. Когда его второго тестя разбил паралич, Гущин для видимости наведывал больного, выражал сочувствие теще, но как только о тесте начали забывать, Семен отбросил все приличия. Жену он стал третировать, завел себе любовницу и не особенно скрывал это от супруги, поскольку та целиком и полностью зависела от мужа. Когда жена осмелилась намекнуть Семену на то, что знает о его неблаговидных делишках, он расхохотался ей в лицо:

— Думаешь, твой папаша ангел? Ага, щас, только крылья сдал в прачечную. Просто он трус и брал взятки лишь тогда, когда был абсолютно уверен в безопасности. Совковый менталитет, боязнь давным-давно исчезнувшего парткома. А я — человек нового времени, и подлянку чую, как матерый волк охотников. Меня голыми руками не возьмешь.

А никто и не собирался брать Семена, ни голыми руками, ни какими другими. Он же сам, напротив, брал охотно и много, чувствуя при этом какое-то унылое неудовлетворение. С его разрешения люди зарабатывали хорошие деньги, а он, поставив разрешительную визу и получив за это мзду, оставался в стороне от процесса их обогащения. Как-то это было неправильно, непродуманно. Чиновник при всем его могуществе был лишь приложением к казенной печати.

И тут судьба смилостивилась над Гущиным. Она дала ему шанс. Заметил его чиновник случайно. Он с высот своего Олимпа редко снисходил до посещения магазинов. Но однажды так вышло, что Гущин заскочил в супермаркет за бутылкой хорошего коньяка и оказался свидетелем перебранки между продавцом и несколькими покупателями, требовавшими китайского хлеба.

Эта история благополучно забылась бы, однако на следующий день секретарша Гущина отлучилась в неурочное время, а Семену, как назло, она срочно потребовалась. Гущин принялся отчитывать женщину, та сквозь слезы пробормотала в оправдание:

— Я только на пять минут выскочила за хлебом.

— Твои пять минут затянулись на полчаса.

— Там была очередь.

— Хлеб китайский? — вспомнив, спросил Гущин.

— Да. Вы о нем тоже знаете?

— Наслышан, — буркнул Семен.

Его разобрало любопытство. Что же это за такой китайский хлеб, который пользуется столь горячей народной любовью? Почему его так назвали? Неужели в самом деле привозят из Китая? Сомнительно. Хотя граница в ста километрах, транспортировка обойдется чересчур дорого: одна буханка занимает место нескольких коробок с мобильниками. Учитывая разницу в цене, навар с мобильников будет в сто раз больше. Так почему этот хлеб называют китайским?

Поскольку узнать точный ответ было проще пареной репы, Семен вызвал помощника. Всего одна сказанная Гущиным фраза, а уже через двадцать минут был готов ответ. Как все просто объяснялось! Хлеб назвали китайским, потому что делал его приехавший в город китаец. Тут Семен встрепенулся. А все ли у этого китайца в порядке с бумагами? Наверняка опытный бюрократ, каковым считал себя Гущин, найдет, к чему придраться. Как шакал издали чует запах падали, так и Семен чувствовал, что здесь ему будет чем поживиться. Возможно даже осуществится его давняя мечта и он станет, хотя и незаконно, законным владельцем выгодного бизнеса. Конечно, бизнес был не ахти. Гущин мечтал о нефтяной или газовой добыче, на худой конец рыболовецкой компании. А тут какая-то хлебопекарня. Но, как говорится, на безптичьи и рак соловей. Беспроигрышное дело, приносящее стабильный доход, тоже стоило усилий для его частичной прихватизации.

Гущин осторожно, чтобы не привлечь лишнего внимания, изучил все документы. Ну конечно, Ивакин подсуетился, кто же еще. Мелко плавает Алексей Григорьевич, боится решительных действий. Хотя как иначе с его-то смешной должностью.

В старой России всегда так было, бюрократы брали по чину. Кто борзыми щенками, а кто породистыми скакунами. Нынче эпоха отморозков. И касается это не только бандитов. Среди чиновников тоже встречаются индивидуумы, норовящие проглотить слишком большой кусок. К таким и свои относятся с недоверием, их время от времени подставляют, сдавая карательным органам. Получается двойная польза: бюрократы избавляют свое стадо от паршивых овец, а власть демонстрирует народу решительную борьбу с взяточничеством и коррупцией.

С хлебопеком по имени Шан Гунсунь Гущину все было ясно. Приплыл голубчик, настало время делиться прибылями. Семен не стал мудрить, накатал официальную бумагу, вызвав хлебопека в свой кабинет. Шан явился вместе с Янлином. Гущин хотел выставить нежелательного свидетеля за дверь, но тут выяснилась прискорбная вещь. Гунсунь понимал русскую речь через пень-колоду, а говорил хуже трехлетнего ребенка. Об этом Гущин почему-то не подумал. Обмозговав ситуацию, чиновник спросил у Гунсуня, указывая на Ю:

— Вы ему доверяете?

Янлин перевел.

— Как самому себе, — Шан лишь слегка покривил душой, поскольку Ю, если не считать членов семьи, был самым близким ему человеком.

— Тогда подождите в коридоре, я изложу наши претензии.

Шан уселся на стул. Внешне он хранил спокойствие, однако душу охватила тревога. Что нужно от него этому бюрократу, судя по большому личному кабинету, занимавшему важную должность? Хочет денег? Он их получит. А если он сумел обнаружить нарушения, допущенные при оформлении бумаг, и собирается прикрыть хлебозавод? С одной стороны, это хорошо. Гунсуня успела утомить чужая страна, и он рвался домой. Сю Нинь его бы не отпустил ни за какие коврижки, но он окажется бессилен, если этот важный чиновник прикажет закрыть завод. С другой стороны, Шан успел вкусить сладость большого успеха, почувствовать наркотическую магию бизнеса не просто успешного, а набирающего обороты с каждым днем, даже каждым часом. Конечно, булочник понимал, что тут дело нечисто. Гунсунь сравнивал вкус своего хлеба с большинством местных сортов. Иногда сравнение оказывалось не в пользу китайского товара. Значит, причина ажиотажа в травке, навязанной ему Сю Нинем, семена которой он в последнее время подмешивает к тесту. Но даже осознавая некую ущербность своего процветания, Гунсунь наслаждался им. И ему хотелось еще какое-то время мчаться на высоченном гребне волны под названием «успех». Именно поэтому он нервничал, замкнувшись в себе, и не замечал даже потрясающих ножек секретарши, несколько раз прошедшей мимо встревоженного китайца.

Наконец вышел Янлин.

— Серьезное дело? — спросил у него Шан.

— Очень серьезное.

— Ладно, едем, дома поговорим.

Рассказ помощника вызвал у Гунсуня растерянность. Он рассматривал только два варианта, а оказался третий. Шан отпустил Ю и принялся размышлять. Русский бюрократ хочет войти в дело, стать его компаньоном. И долю затребовал неслабую, тридцать процентов. Почти треть бизнеса за простое молчание. И еще, кто знает, возможно, претензии к Гунсуню легко улаживаются. Шан не был силен в российских законах, но такие подозрения у него возникли. Будь Гунсунь полновластным хозяином дела, он бы поторговался, уменьшил долю чиновника вдвое. Но все решали люди, стоящие за Сю Нинем. Шан связался со своим куратором. Ответ того был категоричен:

– Предложи ему двести тысяч долларов. Если откажется, ничего не делай.

Была среда. Поэтому Дмитрий Шевцов и его товарищи проявили умеренность, взяли только две бутылки крепленого вина на четверых. Расположились в глухом углу сквера, куда редко забирались полицейские. Наверное, уставали идти.

Обошлись без закуски. А что тут закусывать: в пересчете на водку меньше ста граммов на человека. С закусью вообще не почувствуешь хмеля, а так хоть чуточку в голову ударит.

Угол сквера облюбовали не только выпивохи. Несколько раз компания шугала субъектов, вознамерившихся справить здесь малую нужду. В промежутках разливали по пластиковым стаканчикам напиток мрачного темно-бордового цвета, выпивали, курили и вели неспешные разговоры.

По семейному положению компания делилась поровну, двое были женатыми, а двое холостяками. Женатики то завидовали холостякам, то подтрунивали над ними. Любая свобода, как медаль, имеет две стороны. Возможность знакомиться с разными женщинами, заводить ни к чему не обязывающие романы компенсировалась неустроенным бытом, необходимостью готовки, стирки, уборки квартиры. Впрочем, один из холостяков хорошо устроился. Жил он вместе с родителями и подруг заводил, имеющих собственное жилье. Но человеку свойственно везде находить недостатки.

— А если я надумаю жениться? Где нам жить? Подселяться к отцу с матерью в двухкомнатную квартиру? Ипотеку с нашими зарплатами мне не потянуть, — сетовал мужчина, живший вместе с родителями.

— Ничего, Витек, — утешил его Шевцов. — Ты у нас парень видный, найдешь себе бабу с квартирой.

— Дачей и машиной, — добавил второй холостяк.

Последний из компании разлил остатки вина.

Мужчины оприходовали напиток, закурили и неспешно двинулись к выходу из сквера.

Шевцов успел проголодаться и, едва войдя в дом, спросил:

— Ужин готов?

Жена оценила состояние мужа и, поняв, что он только слегка выпил, решила не заострять на этом внимание.

— Готов, только, наверное, остыл.

— Нормально, я его горячим чаем запью, — нашелся Дмитрий.

Раздевшись и умыв руки, он сел за стол. Из открытой женой сковородки донесся аппетитный запах тушеного мяса.

— Ох, сейчас поедим, — Шевцов потянулся за хлебом и разочарованно спросил:

— Че за фигня?

— Где? — не поняла жена.

— Хлеб какой-то странный.

— Нормальный хлеб, я раньше всегда такой покупала. Или ты успел забыть?

— Все я помню, рано делать из меня склеротика. Просто мне хочется китайского хлеба.

— Хочется — перехочется.

— Тебе трудно было его купить?

— Да, трудно, представь себе. Сегодня к моему приходу весь китайский хлеб разобрали.

— Вот козлы! — бросил в сердцах Дмитрий. — Развелось пенсионеров. Когда нормальные люди работают, они раскупают все лучшее.

— Между прочим, твои родители тоже пенсионеры, — напомнила жена.

— Только далеко живут. Иначе я бы их озадачил. Маман каждый день ходит по магазинам, пусть бы и для единственного сыночка расстаралась.

— Зачем тебе?

— Неужели трудно понять? Я хочу нормального хлеба!

— Ошибаешься, дорогой! Это я купила нормальный хлеб, а ты хочешь ненормального.

— Я сейчас замерзну, — неожиданно сказал Дмитрий.

— Почему? — удивилась жена.

— Пургу гонишь, вот почему. Когда это китайский хлеб успел стать ненормальным?

— С самого начала. Возьми почитай, — супруга принесла мужу газету и указала на статью.

— Фигня какая-то! Сказочник, блин! Хаме Крестьянин Андерсен. Коварный хлебопек решил подсадить на страшное зелье свою страну, но ему погрозили пальчиком, тогда он перебрался к соседям и хочет превратить их в зомби. Не хватает только доброго молодца, который прискачет на богатырском коне и мечом-кладенцом отчикает супостату голову, — сказал Шевцов, прочитав статью Быстрова. — Мог и поинтереснее историю выдумать.

— Напрасно ты усмехаешься. В статье изложены страшные факты.

— Какие факты, где ты их здесь увидела? Сплошные домыслы, написанные журналюгой с жуткого бодуна.

Дмитрий и не подозревал, насколько был близок к истине.

— Не суди по себе! Подумай, в какое время мы живем. Каждый думает только о себе и норовит любыми способами заработать побольше денег. Ему плевать, если его продукция гробит здоровье людей, они же для него чужие. Хорошо, если попадаются такие журналисты, они предупреждают нас об опасности.

— Золотые слова, им бы еще правильное применение.

— В смысле? — не поняла жена.

— Да в том смысле, что наши бизнесмены готовы ради прибыли на любые, даже самые мерзкие поступки. Когда увидели, что китаец способен их всех разорить, решили окунуть его в дерьмо по самую маковку. И журналюга, готовый за бабки сочинить любую мерзость, тут же нашелся. У нас теперь мода такая: искать у других недостатки, вместо того чтобы нормально работать. Ведь никто не стал улучшать вкус своего хлеба, искать резервы для уменьшения себестоимости. Нет, не русское это дело! Зачем грузить себя лишней работой, если можно сгнобить конкурента. У нас же везде так. Вспомни президента, решившего прокатиться на отечественном автомобиле. Ему же долго и упорно выбирали лучший экземпляр, а он все равно сломался.

— А разве он сломался?

— Вроде, журналисты так писали. Но дело в другом. Хреново люди работают. Как в том анекдоте. Срубил дерево, хотел сделать из него лодку.

Лодки не вышло, тогда он начал строгать кровать. Кровати тоже не получилось, он решил сделать табуретку. И с этим облом. В конце концов из большого дерева получилась зубочистка. Хорошая история, я ее часто вспоминаю, пользуясь какой-нибудь отечественной вещью.

— Значит, люди виноваты, а ты у нас белый и пушистый? — не выдержала жена.

— А что я?

— А то. Или все, что ты в своем цеху делаешь, сразу идет в Кремль для личного пользования первых лиц государства? Что-то я о таком не слыхала!

— Ты чего на меня взъелась? — возмутился Шевцов.

— Да ничего я не взъелась. Просто меня всегда забавляет одна вещь. Наш человек обожает критиковать отечественные товары. Жарко, эмоционально, с пеной у рта. И занимает при этом такую позицию, будто сам он мастер — золотые руки, а все остальные пьяницы, бездельники и растяпы. А если посмотреть на этого человека, когда он работает, то хочется смеяться. Или плакать.

— Ладно, хватит болтать. Лучше убери подальше свою газетенку.

— Значит, я тебя не убедила?

– В том, что китайский хлеб вреден для здоровья? Конечно, нет! Я тебе еще раз говорю, это заказная статейка, проплаченная местными хлебопеками. Только дураки в нее поверят, а нормальные люди будут покупать китайский хлеб, пока наша косорукая братия не соизволит взяться за работу. Почему я должен оплачивать их халтуру? Они делают свой хлеб, пусть сами его и жрут. А я буду с большим удовольствием есть китайский!

 Глава 10

Закончилась рабочая неделя. Гущин вернулся домой и тоном, не терпящим возражений, сказал жене:

— Я на выходные еду к Василичу, быстро собери вещички.

— Но мы же хотели… — открыла было рот супруга и тут же замолчала, наткнувшись на яростный взгляд Семена.

Давно миновали те времена, когда она проводила выходные дни вместе с мужем. После того, как ее отца разбил паралич, Гущин изображал образцового супруга меньше года. Потом он решительно указал жене на ее место в доме — на кухне и в своей комнате. Доходило до абсурда. Когда к Семену приходили друзья, жена накрывала на стол, молча уходила и чутко прислушивалась, не понадобятся ли компании ее услуги. Словно домашняя прислуга, крепостная девка. Женщину такая ситуация доводила до слез, но приходилось терпеть. Она всегда находилась в доме при мужчине, сначала помогала матери обслуживать отца, затем занималась бытом Семена. Больше ничего в жизни она не умела, не получила нормального образования. Разведись с ней Гущин, женщина бы не знала, на что ей жить. А воспитание не позволяло ей выносить из избы сор, который нагромоздил мужчина. Иначе туго пришлось бы Гущину. Жена знала лишь о малой части его делишек, но и этого бы за глаза хватило, чтобы Семен вдоволь нахлебался тюремной баланды. Зная об этом, Гущин щедро откупался от жены, каждый месяц выдавая ей по сто тысяч рублей. Тем самым он еще глубже рыл себе яму, регулярно предоставляя обиженной супруге доказательства того, что он вор и взяточник. Но жена не видела в банкнотах каких-то доказательств, она воспринимала их исключительно, как деньги.

Женщина собрала вещи и рядом поставила три бутылки виски. Даже спиртное она покупала сама, руководствуясь вкусами Гущина.

Тот посмотрел и задумчиво сказал:

— Одну бутылку убери. Или ладно, оставь. Запас кармана не дерет.

— От него только голова может болеть, — осмелилась заметить супруга.

— Больно умная стала. Я тебе позвоню, когда соберусь возвращаться, дам ценные указания.

Указания эти обычно сводились к одному, на столе должен быть свежевыжатый сок. Гущин избегал перед работой употреблять даже пиво. Он тщательно культивировал свой образ безупречного руководителя, свежевыбритого, в идеально отглаженной рубашке, галстуке в тон костюму и благоухающего парфюмом, а не перегаром после вчерашнего. Накануне праздников Семен позволял себе бокал вина или шампанского в рабочем коллективе и слыл за трезвенника. Только жена и знакомые Гущина наблюдали, какие он выкидывал номера после ударной дозы виски.

Семен уселся за руль собственной машины. Казенную вместе с шофером он только в исключительных случаях использовал для личных надобностей. А уж чтобы водила увидел, как шеф глушит вискарь — об этом нельзя было даже помыслить. К тому же ехать было всего час: двадцать минут по городу и еще сорок до нужного места.

Там Гущина встретили как дорогого гостя. Усадили, накормили. Семен достал бутылку виски. Выпили по одной.

— Достаточно, остальное после бани, — решительно сказал хозяин дома.

Гущин согласился. Какая радость лезть в парилку, основательно приняв на грудь? В баню надо ходить до того и наутро после того, чтобы выгнать накопившийся хмель. Стол оставили как есть, только накрыли порезанный хлеб салфеткой. Гущин испытывал нетерпение. Все же сказывалась деревенская молодость, привычка ходить в баню, на совесть и на века срубленную еще дедом. Где та баня, где та деревня? Поглощена, исчезла в ненасытной утробе разросшегося города!

— Как дела, Семен?

— Лучше всех! — привычно ответил Гущин, хотя на душе кошки скребли.

На этой неделе он сделал решающий шаг к обладанию собственным бизнесом. Приходил китаец, сулил двести тысяч баксов отступных. Семен ему решительно отказал, подумал: «Если он готов заплатить такие бабки, то сколько я с него поимею? Миллион?»

Восторженное ожидание жирного куска ушло в неизвестность после визита еще двоих китайцев. Просочились они к Гущину чудом, а понять их было совершенно невозможно. После ухода китайцев Семен так и не понял, что им от него было надо. Однако им тут же овладела непонятная тревога. Мысли почему-то вернулись к Гунсуню:

— А не погорячился ли я? Взял бы двести тысяч. Хорошие деньги, мне таких еще никто не предлагал.

Тут же Гущин принялся себя убеждать:

— Да хоть лимон. Бабки придут и уйдут, а доходный бизнес, с которого постоянно капает копейка, останется надолго.

Окончательное решение должно было успокоить, но Гущин, напротив, продолжал нервничать. Его интуиция, которой чиновник всегда доверял, подсказывала, что он совершил большую ошибку. Семен не раз и не два анализировал ситуацию. Да, есть опасность, что подлог с документами вскроется, но для этого они должны уйти в другую инстанцию, чего Гущин не допустит. Власти для этого у него хватит. Разве что какой-нибудь сучонок отправит наверх бумагу, просигнализирует о нарушениях. Тогда начнется гонка, кто кого опередит. Семен знал, как полностью легализовать бизнес китайца, но для этого требовалось время. Месяца два — три. Если верить интуиции, именно они станут решающими. Но кто способен отправить телегу на китайца? Скорее всего, человек, которого обделил Ивакин. Надо бы прояснить этот момент у Лёшика. Только как? Не спросишь же его прямо:

— Кому ты пожалел отстегнуть бабок, взяв откат у китайца?

Тут нужен другой подход. И тогда Гущин вздохнет свободнее, будет без опаски стричь купоны на бизнесе Гунсуня.

Ох, не то подсказывала Семену его замечательная интуиция. Те два уроженца Поднебесной, нанесшие Гущину визит после того, как чиновник отказался взять у Гунсуня деньги, проследили за Семеном от самого его дома и спокойно ждали, скрывшись за деревьями. При этом они прекрасно видели все, что происходило на участке между основательным бревенчатым домом и баней.

Вот на улицу вышел Гущин в сопровождении хозяина. Оба они скрылись в бане. Китайцы выждали минут двадцать. Один из них метнулся во двор, а второй отправился к машине. Первый китаец обошел баню. На совесть сделанная, она имела единственный выход. Было еще окошко, но такое крохотное, что через него мог пролезть только ребенок.

Удовлетворившись осмотром, китаец взял толстый кол и старательно подпер им дверь. Через минуту подоспел его напарник. Он принес канистру с бензином. Китайцы щедро полили горючим баню, один из них щелкнул зажигалкой.

Люди в парилке были слишком увлечены банными процедурами и засуетились, только когда ощутили разницу между паром и начавшим его вытеснять едким дымом. Вскоре изнутри ударили в дверь. Затем еще и еще, с каждым разом сильнее. Но дверь сделали на совесть, без топора было не обойтись. А его в бане не оказалось. Раздался звон разбитого стекла. В окошко с трудом протиснулась голова. Затем ее заменила рука. Пальцы вцепились в бревно, пытаясь расширить отверстие. С таким же успехом человек мог бы ломиться в закрытый люк танка.

Гущин и его приятель лишь усугубили свои муки. Они бы могли задохнуться в ядовитом дыму, теперь их ждали куда более серьезные испытания. Вскоре до китайцев донеслись отчаянные вопли. Огонь, которому было безразлично, что пожирать, мертвое дерево или живые тела, добрался до людей. Крики вырывались из горящего сооружения и разносились по лесу. Но слышали их только китайцы, хладнокровно и деловито доводившие до конца порученное им дело.

Быстров осмотрелся, изучая гостиничный номер «люкс», местными острословами прозванный «как бы люкс», поскольку на самом деле высшую категорию ему можно было дать, только руководствуясь провинциальными мерками. И все же большая комната, закуток с холодильником и обеденным столом, просторная ванная создавали иллюзию домашнего уюта.

— Устраивайся, — гостеприимно предложил Олегу Валерий Непьющий, журналист главной областной газеты.

Быстров устроился. Валерий, вопреки своей трезвеннической фамилии, достал из сумки бутылку коньяка.

Журналисты познакомились год тому назад во время предыдущей командировки Непьющего в город. Тогда Быстров оказал коллеге ценную услугу. Валерий поблагодарил, сделал свое дело и укатил домой. Казалось, он воспринял услугу как должное, типа работы местного щелкопера на побегушках у мэтра пера. Быстров тогда еще немного обиделся. Он поделился с Непьющим ценным материалом, а тот даже не проставился.

Но, как оказалось, Валерий помнил добро, просто в тот раз журналист очень торопился. И когда случилась очередная оказия, Непьющий тут же связался с Быстровым. Валерий снова приехал по заданию редакции, где он считался лучшим репортером, пишущим на криминальные темы. А кого еще можно было послать на событие, всколыхнувшее всю область? Не каждый день тут убивали чиновника такого ранга. А если взять последнее десятилетие, то и не каждый год!

Быстрова, как лучшего городского журналиста криминального толка, тоже отрядили на освещение местного преступления века. Потратив день на раскопки материала, вечером акулы пера отправились в гостиницу. Олег постеснялся звать гостя в свою холостяцкую квартиру.

— Я тут кое-что нарыл, и если бы дело происходило у нас, сказал бы однозначно: чиновника грохнул обманутый муж или кинутый им мелкий бизнесмен, — сказал Непьющий, опрокинув в себя коньяк.

— Почему?

— Почерк убийц выдает в них дилетантов. Сейчас опытные киллеры работают деликатно и без лишних жертв. А тут просто садизм какой-то, поджарили человека живьем да еще за компанию с невинной жертвой. Кроме того это риск. Надо было дождаться конца пожара и убедиться в том, что Гущин мертв, а ведь огонь могли увидеть.

— Кому там видеть, места-то глухие.

— По любому снайперская винтовка или пистолет надежнее.

— А если у киллера не было пистолета?

— Вот-вот, и я о том же. У профессионала оружие всегда найдется. А дилетант хватается за то, что оказывается под рукой. В данном случае я бы поставил на любовника.

— Так и напишешь в своей газете?

— Не знаю. Все зависит от того, какая версия больше угодна нашим спонсорам. Думаешь, откуда деньги на это, — Непьющий обвел рукой комнату. — Мы сами зарабатываем? Ага, конечно! Я бы тогда прикатил сюда на казенном велосипеде и вечером умотал обратно. Газету спонсируют наши бизнесмены, причем не по своей воле, а следуя указаниям областного начальства. Если там скажут, что убийство совершено врагами нынешней власти, я стану рыть материал на оппозицию.

— Какой дурак поверит сейчас в оппозиционеров-убийц? Это же не тридцать седьмой год.

— Это я к примеру сказал. В окружении губернатора хватает умных людей, оппозиции они припишут другие прегрешения, а здесь могут указать на коммерческий след. Так скорее всего и будет. Придется мне представить Гущина невинной жертвой. Он же из правящей партии, обвинять его в блуднях с чужими женами мне вряд ли позволят. И, тем более, намекать на взятки. Голову даю на отсечение, мне посоветуют взять за основу другую версию. О бизнесмене, которому покойник отказал на законных основаниях, запретив ему сомнительный бизнес. За что и был убит с нечеловеческой жестокостью.

— Мне в этом смысле легче, надо мной нет цензора.

— Неужели? А на какие шиши вы живете?

— Капает с рекламы, покрывающей все издержки. А стоимость проданных газет идет на зарплату. В этом месяце она будет на достойном уровне, Гущин дал нам заработать.

— Ты погоди хвалить Гущина раньше времени. Он вам еще подложит свинью. Попомни мое слово, с него начнется контроль над вашим пока еще свободным изданием.

Непьющий как в воду глядел. Когда Быстров отнес готовую статью, редактор виновато отвел голову в сторону.

— Звонили от мэра, просили объективно оценить преступление, а не заострять внимание на сомнительных подробностях, до которых охочи обыватели, — сказал он, разглядывая обои на стене.

— Под сомнительными подробностями имеются в виду амурные приключения Гущина? — спросил Олег, успевший разузнать обо всех сторонах жизни бывшего чиновника.

— Ты сам все понял, зачем задавать лишние вопросы.

— Хорошо, я задам нелишний вопрос, — сказал Быстров, вспомнив Непьющего. — Эти мэрские твари лишают нас дополнительного заработка. Хорошо бы компенсировать потери. Кроме того они хотят выполнения своих условий. А за все хорошее надо платить. Скажите им, пусть найдут газете щедрого спонсора, а еще лучше нескольких.

— Ну, знаешь ли! — только и сумел вымолвить обалдевший от такого нахальства редактор.

— Да, знаю, причем совершенно точно знаю, что главная областная газета за свою лояльность имеет кучу преференций. Пусть наше издание масштабом пожиже, но я ведь не требую номера «люкс» в командировках. Мне будет достаточно ежемесячной прибавки тысяч в двадцать. Если вы опасаетесь выдвигать такие требования, возьмите меня с собой. Обещаю говорить аргументировано и без лишних эмоций, если надо, с оттенком подхалимажа.

— Я подумаю, — уныло сказал редактор, отпуская Быстрова.

Тот отправился домой, чувствуя желание отыграться за поражение. Его статью о Гущине отправят в мусорную корзину — тут двух мнений быть не могло. Зато у Олега есть другой убойный материал, случайно добытый в процессе работы над статьей об убийстве. Он мог продолжить цикл заметок о китайцах, причем теперь вместо сказки раскрутить парочку занятных фактов. Пока ничего особенного, только косвенные данные о том, что хлебопек имел два разговора с Гущиным, а до этого получил разрешительные документы от Ивакина, о котором ходили слухи, как о взяточнике. И есть еще несколько свидетельств того, что Гунсунь истратил на обустройство в городе кучу денег. Откуда они у простого хлебопека? Возможно, кто-то стоит за его спиной и это как-то связано с ажиотажным спросом на хлеб?

Но связно изложить свои подозрения на бумаге журналисту не удалось. Около дома его встретил аккуратно одетый улыбчивый китаец.

— Господин Быстров, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Да, это я, — подтвердил Олег.

— У меня к вам есть серьезный разговор.

— Хорошо, но сейчас я устал, хочу отдохнуть. Давайте отложим его на завтра.

— Это срочно. Рядом есть ресторан, можно там посидеть и все обсудить. Любой ваш заказ за мой счет.

Предложение было весьма соблазнительным. Давненько Быстров не сиживал в ресторане, имея возможность до отвала наесться деликатесами. А если честно — никогда. И он принял заманчивое предложение.

Разговор начался уже по дороге. Китаец хотел обойтись без лишних ушей, чего в ресторане было довольно затруднительно избежать. Он деликатно намекнул журналисту, что его статья нанесла ущерб хлебному бизнесу, продажи заметно упали. Нет, китаец не имел никаких претензий, у каждого своя работа, и человек делает то, что считает нужным. Но он хотел бы избежать новых публикаций на эту тему и готов заплатить хорошие деньги. И вскользь, как бы невзначай и в завуалированной форме упомянул о Гущине.

Тут уж понимай как хочешь: либо китаец намекал на то, какая судьба ждет журналиста в случае отказа, либо смерть чиновника была делом рук его сообщников. В любом случае, отказавшись, Быстров шел на огромный риск. И он согласился.

Китаец оказался человеком слова. Он и деньги немедленно выдал, и в ресторан сводил. Гад, короче. А гад потому, что Олег, имея возможность заказывать самое дорогое спиртное, вынужден был сдерживаться. Не хватало еще спьяну потерять кругленькую сумму отступных, врученных уроженцем Поднебесной. И Быстров постарался отыграться на закусках.

Генерал Иванихин был областным начальником одной из силовых российских служб. Генерал Лошкарев был его заместителем. Оба они находились в одном звании — генерал-майор, только Иванихин был старше и получил его раньше. Кроме возраста существовали другие отличия. Иванихин был отчаянным футбольным болельщиком и наивно верил, будто на своем домашнем чемпионате мира российские футболисты как минимум повторят успех далекого 1966 года, станут призерами. Лошкарев в качестве болельщика спортом вообще не увлекался, он до сих пор в меру сил занимался боевым самбо.

Иванихин, пообщавшись с американским коллегой, перешел с сигарет на вроде бы менее вредные сигары. Лошкарев вообще не курил. Как-то по молодости слегка побаловался, но хватило ума остановиться. Он любил на досуге почитать модных писателей. Иванихин давно не читал ничего кроме специальной литературы.

Эти два генерала уселись в кабинете Иванихина, когда здание почти опустело. Таким был стиль работы начальника, днем он решал текущие вопросы, а вечером обсуждал задачи на будущее. И сейчас по многолетней привычке самый неприятный вопрос Иванихин оставил на закуску:

— В Златоглавой опять мудрят, делают вид, будто умнее всех, а мы на местах только ушами хлопаем и зарплату получаем.

— В чем выражается их мудрость сейчас? — ехидно поинтересовался Лошкарев.

— В остром приступе чайнофобии. Их в Москве озаботило, почему в одном из наших городов разгорелся ажиотаж вокруг китайского хлеба. Словно нет у них других причин для головной боли.

— Москвичей понять можно. Хлеб — наиважнейший продукт. Его все едят, лишив народ хлеба, можно спровоцировать протестные выступления, — осторожно возразил Лошкарев начальнику.

— Открыл Америку. Я это понимаю не хуже твоего. Но ты мне ответь на такой вопрос, — сказал Иванихин и задал сразу два вопроса. — Зачем китайцам устраивать нам провокации? И какой смысл, если они действительно строят нам козни, организовывать хлебную монополию в городе со всего-то стотысячным населением?

— Логику китайцев способен предсказать даже не всякий китаец, что уж говорить о русском человеке. А маленький городок может использоваться в качестве полигона с дальнейшим перенесением его опыта на крупные объекты.

— Категорически возражаю. Возможно, китайцам так же сложно понять нашу логику, как нам — ихнюю, но существуют ясные вещи, понятные каждому. Любое государство контролирует свой хлебный рынок и никогда не допустит, чтобы доля иностранцев превысила критическую отметку. Почти уверен, что в городе случился обычный передел рынка в пользу нашего южного соседа. Не велика беда, что такое сто тысяч по сравнению со ста пятьюдесятью миллионами! Но это мое личное мнение, а нам поставлена конкретная задача — разобраться с китайскими хлебопеками.

— Разобраться можно по-разному, — многозначительно заметил Лошкарев.

— В смысле узнать их цели, — уточнил Иванихин.

— Задачка не для средних умов.

— Была бы для средних, я бы сейчас говорил с другим человеком.

— Тут сложно придумать что-то толковое, даже будучи семи пядей во лбу. У китайцев замкнутая система, в которую допускаются только свои люди, соотечественники. А нам нужен не просто соотечественник, но к тому же умеющий печь хлеб. Кстати, у меня по этому поводу возникла одна идея.

— Делись.

— Мы легко установим, является ли китайская хлебная экспансия враждебным актом или результатом конкурентной борьбы.

— Интересно, каким образом?

— Как мне кажется, если мы имеем дело с заранее подготовленной операцией, то китайцами предприняты все меры конспирации, в том числе давно подсчитано количество работников на каждом этапе. Ведь любой русский, нанятый на работу, может оказаться сотрудником спецслужб.

— Но они в любом случае предпочтут взять соотечественника.

— Предпочти то предпочтут, да кто ж им даст! Это в том случае, если действительно одержана победа в конкурентной борьбе. Китайцу в связи с резким и быстрым расширением производства потребуется много новых рабочих. Собственной диаспоры ему не хватит, придется нанимать русских.

— Интересный у тебя расклад получается. Мы легко внедрим своего человека, но только в том случае, если случилась обычная бизнес-разборка. То есть когда нам это нужно только для отчетности. Если же установившаяся в городе хлебная монополия — оперативная разработка южного соседа, об агенте в китайской среде придется забыть. Ладно, даю тебе неделю, чтобы раскопать точную информацию и представить мне план.

— Будет сделано, товарищ генерал!

На день раньше срока Лошкарев докладывал Иванихину:

— Шан Гунсунь — так зовут китайского хлебопека — на данный момент контролирует треть городского хлебного рынка. Недавно он значительно расширил штат сотрудников. Его пекарня работает в три смены на полную мощность. Среди мастеров-хлебопеков есть два русских человека. Мы пока изучаем возможность сотрудничества с ними. Но есть план Б, который позволит внедрить к Гунсуню стопроцентно нашего человека.

Выслушав вторую часть доклада Лошкарева, Иванихин удовлетворенно произнес:

– Идея красивая, можете приступать…

Все произошло неожиданно и закончилось в пять минут. Бригаду китайских грузчиков окружила толпа русских мужиков, молча набросившаяся на них и принявшаяся жестоко избивать. Руководил нападавшими крепкий мужчина, чьи действия говорили о навыках единоборца. Одним-двумя, максимум тремя ударами он валил на землю свою жертву и бросался к следующей. Поверженных китайцев слегка потоптали ногами, после чего нападавшие исчезли, словно их и не было.

Гунсунь, которому сообщили о происшествии, сокрушенно покачал головой:

— Уже третье избиение за неделю. Ю, тебе удалось установить, в чем причина?

— Да, вскоре после избиения ко мне подошел один человек. Он сказал, что в нескольких пекарнях из-за сокращения производства уволили часть рабочих. Они возмущены, особенно грузчики.

— Но почему они избивают моих людей?

— Вы набрали рабочих из китайцев, а профессиональные грузчики остались без дела. Они хотят восстановить справедливость так, как ее понимают. Из-за вас они лишились работы, значит, вы должны им ее дать.

— Странная логика. Полиция могла бы легко разобраться с драчунами, однако не хочет этим заниматься. Стражи порядка только делают вид, будто решают нашу проблему.

— Они на стороне своих.

— И что ты посоветуешь мне делать? Нанять частных охранников?

— Если только это поможет.

— Я тоже сомневаюсь. Местные грузчики очень серьезно настроены и, как мне кажется, готовы идти до конца.

«Я бы тоже пошел до конца, если бы меня вышвырнули на улицу с нищенским пособием», — подумал Янлин.

— Они способны подстерегать наших людей поодиночке, а к каждому рабочему охранника не приставишь, — продолжил Шан.

— Люди запуганы, два человека уже уволились, — дополнил Ю.

— Значит, места вакантны и желающих будет трудно найти. Тогда придется брать грузчиков из местных, — торопливо сказал Гунсунь.

Как всякого бизнесмена, его гораздо больше волновала собственная прибыль, чем устроенность соотечественников, многих из которых он в глаза не видел.

Среди взятых на работу грузчиков оказался Игорь Гуняшев, тот самый крепкий мужчина, руководивший нападениями на китайцев.

 Глава 11

— Ну что, Хунхой, время настало, — внезапно сказал Витим своему подельнику.

— Какое время? — не понял тот.

— Дойки твоего соотечественника. Как его там, Мунсуня или Мурсуня. Вечно путаюсь в ваших именах.

— Гунсуня, — уточнил Ай, догадавшись, о ком идет речь.

— Помнишь, ты говорил, что ему нужен срок, чтобы стать на ноги. Теперь он не просто стал, а завалил кучу конкурентов. Половину города кормит своим хлебом.

— Да, теперь пора, — согласился Хунхой.

— Видишь, я честно играю. Мог бы сам заняться таким жирным куском, но делюсь с тобой. Когда поедем к Гунсуню? Сегодня, завтра?

— Когда хочешь.

Тон, которым ответил Ай, насторожил Витима:

— Что значит — когда хочешь?

— Ты сам езжай, я тебе его отдаю.

— Не понял! Как это отдаешь? С какого перепуга?

— Гунсунь — мой соотечественник.

— Интересное кино! С других китайцев ты спокойно тряс бабки, а теперь вспомнил про соотечественников.

— К тому же он мой дальний родственник, — соврал Ай, который располагал некоторой информацией, заставлявшей его осторожничать в отношении булочника.

Лучше бы он сказал правду. Ложь Хунхоя оказалась роковой ошибкой, приведшей к фатальным для бандитов последствиям.

— А он хоть знает, что ты — его родственник? — ухмыльнулся Витим.

— Главное, что я знаю.

— Ладно, твои проблемы. Все бабки, которые я возьму у хлебопека, мои.

Ай наклонил голову в знак согласия.

Витиму понадобилось некоторое время и демонстрация силы, чтобы пробиться к Гунсуню, зато теперь Шан отнесся к нему со всей серьезностью. За прошедшее время булочник слегка поднаторел в русском языке, и встреча проходила тет-а-тет, без свидетелей. Витим сразу взял быка за рога. Аргументы он использовал стандартные для рэкетиров. Завод Гунсуня находится на его земле, территории, контролируемой людьми Витима. Они здесь следят за порядком. За это надо платить, иначе возможны крупные неприятности. В городе хватает гнусных людишек, способных озорства ради поджечь дом Гунсуня или надругаться над его женой. Только Витим может спасти хлебопека от такого рода неприятностей.

Ни жену, ни дом Шана пока никто не трогал, но, глянув в лицо Витима, Гунсунь совершенно точно понял — если он категорически откажется, все эти беды ожидают его в самом ближайшем будущем. Но существовала еще одна проблема — Сю Нинь. Как отреагирует чиновник, если Гунсунь без его ведома станет выплачивать бандитам дань? В принципе Шан сейчас очень хорошо зарабатывал и мог бы пустить в ход собственные деньги, но какое-то чувство подсказывало ему, что не все так просто. Бандиты на то и бандиты, что могут в любой момент создать новую проблему, которую удастся решить только с помощью Сю Ниня. И как тогда Гунсунь объяснит ему причину разборок с вымогателями и то, откуда они взялись?

— Мне нужно время подумать, — сказал Шан, когда Витим озвучил сумму отступных.

— Дня хватит?

— Неделю.

— Неделю? Да ты совсем ох… — прозвучало слово, которое Гунсунь узнал одним из первых в России.

— Мне нужна неделя, — упрямо повторил булочник.

После короткой дискуссии высокие договаривающиеся стороны пришли к компромиссу. Шан получит неделю, но в случае согласия отсчет дани пойдет со дня переговоров. Если же хлебопек откажется платить, то… тут Витим сделал жест, будто откручивал шею цыпленку и зло рассмеялся.

После его ухода Гунсунь связался с Сю Нинем. И снова в Россию помчался гонец для выяснения обстоятельств. Не боясь прослушки, Шан подробно рассказал ему о вымогателе. Гонец, проинструктированный Сю Нинем на все или почти все случаи жизни, отнесся к беде Гунсуня равнодушно. Он, конечно, не знал о грандиозном замысле товарища Мо, но понимал, что в сравнении с решаемой задачей жалкие рэкетиры с требуемыми ими деньгами выглядят просто смешно.

— Надо платить, — коротко сказал посыльный.

— Но они хотят четверть моих прибылей! — картинно возмутился Гунсунь.

Пусть Сю Нинь знает, какие большие деньги придется отдавать Шану. Если он честный компаньон, то скостит на эту сумму долг Гунсуня.

— Ничего страшного, ведь бизнес идет так хорошо, как вы не могли даже себе представить, — пустил ответную стрелу гонец.

Шан сконфуженно замолчал. Ведь без семян, регулярно поставляемых Сю Нинем, Гунсунь не стал бы крупнейшим в городе хлеботорговцем. Скорее всего, он бы до сих пор выживал исключительно благодаря китайской диаспоре. Впрочем, если бы не семена, его бы вообще здесь не было.

Кроме проблемы вымогателей посланец Сю Ниня обсудил с Шаном еще один вопрос, только добавив этим хлеботорговцу головной боли. Зато теперь тот мог спокойнее говорить с рэкетиром. Чувствуя за спиной мощную поддержку, Гунсунь сразу заявил:

— Вы хотите получать большие деньги, но хотя бы часть из них надо отработать. Возможно, у меня возникнут проблемы, которые у вас в стране решаются только вашими методами. Я не говорю, что проблемы возникнут обязательно, но если так случится, вы должны будете их решить. Заодно я выясню, на самом ли деле вы тот, за кого себя выдаете.

От такой наглости Витим на минуту потерял дар речи. Чтобы какой-то барыга диктовал ему свои условия! Да он сейчас по стенке его размажет.

И размазал бы, но его смутила уверенность Гунсуня, твердость в отстаивании собственного решения. Витим даже попытался зайти с другой стороны, поднять цену, но Шан решительно и одновременно аргументировано заявил:

— Если мы продолжим ругаться, то ни до чего не договоримся. В этом случае я пострадаю, но и вы не получите денег. Мир всегда лучше войны.

Витим зыркнул волком, однако сбавил тон. Чертов китаец был прав. Акции устрашения могут пропасть даром, стоит ли затевать бучу в стремлении заполучить еще немного бабок, рискуя потерять все? Да, Витим падал в собственных глазах, уступая требованиям барыги, но китаец был прав. Он выдвинул вполне разумные требования, которые следовало принять, поскольку и деньги Гунсунь соглашался платить немалые. Для приличия поспорив, бандит дал свое согласие.

Разборки с Витимом пришлись на время очередных семейных неурядиц. Опять Гунсунь с женой беспокоились из-за сына. Тот продолжал встречаться с дочкой дворника, упорно не желая замечать изменений в имущественном положении своего родителя. А Шану теперь было зазорно даже подумать о таких родственничках. Кто он, и кто они? И жена подбрасывала уголька в топку возмущения, бурча всякий раз, когда единственный ребенок отправлялся на встречу со своей сомнительной избранницей.

Гунсунь уже воспарил в мечтах, ему виделся роскошный дворец, возведенный на родине благодаря заработанным в России деньгам. Еще ему виделись самые уважаемые граждане родного города, выходившие из своих лимузинов и поднимавшиеся по роскошной лестнице навстречу семейству Гунсуней, среди которых подле сына будет занозой в ягодице торчать эта голодранка. А гости будут спрашивать — обязательно спросят:

— Кто эта девушка?

И Шану придется отвечать, пунцовея лицом:

— Дочка рыночной продавщицы и дворника.

Тогда и зародился план — отправить сына домой к родителям жены. Они жили в большом городе, где имелось целых четыре института. Пусть сын выучится в одном из них. Тем более, что особых талантов хлебопека у любимого чада Гунсунь при всем старании не обнаружил. Зато у сына проявились организаторские способности. Это не могло не радовать. Его ребенок мог двинуться по партийной линии, сделать хорошую карьеру. У них бы возник замечательный семейный дуэт, отец-бизнесмен и сын — партийный функционер. Такое сочетание обещало новые возможности.

Впрочем Гунсунь не собирался взлетать слишком высоко, положение одного из самых влиятельных людей в родном городе его бы вполне устроило. Главное — уберечь сына, спасти его от унизительного брака. Ради этого Шан был даже готов несколько лет прожить вдали от единственного ребенка. И жена с ним целиком согласилась, при этом вдруг смутившись, когда булочник упомянул о единственном ребенке.

Но планы Гунсуня так и остались планами. Неожиданно и тайно явился Сю Нинь собственной персоной. Уже по этому стало ясно, что готовится серьезнейшее мероприятие. Еще больше насторожил Шана решительный отказ чиновника от застолья в честь дорогого гостя. В ответ на приглашение Гунсуня тот сказал:

— Я только перекушу, утолю голод. Я хочу уже сегодня покинуть ваш дом, а нам предстоит важный разговор.

До этого Сю Нинь много раз удивлял Шана. И предложением сродни приказу отправиться в Россию, и созданием в чужой стране самых благоприятных условий, и быстрым решением труднейших вопросов. Но сказать, что сейчас чиновник удивил Гунсуня, значило ничего не сказать. Хлебопек был потрясен. И было от чего. Для начала Сю Нинь уточнил:

— Ты контролируешь больше четверти хлебной торговли города, а единственный государственный завод — около трети. Верно?

— Да, — подтвердил Шан.

— Выходит, без малого половина в руках у частников. Ты выкупишь их долю.

— Но как? — непроизвольно воскликнул Гунсунь. — У меня для этого слишком мало денег. И они могут отказаться.

— Деньги ты получишь. Огромные деньги. Их хватит и на этот город, и на всю область. В случае отказа сообщишь мне, мы примем меры. Но лучше это исключить, ты должен найти аргументы, которые заставят людей согласиться.

— Я уже знаю, как мне уговорить наших хлеботорговцев, но в других городах обязательно возникнут сложности.

— Я знаю, поэтому и сказал о помощи. Теперь еще один важный момент. Все пекарни, которые окажутся под твоим контролем, официально должны принадлежать старым владельцам или подставным лицам. В каждом конкретном случае будешь решать, как тебе удобнее. И все они продолжат выпекать свой хлеб, — тут бывший чиновник сделал паузу, забавляясь изумлением, появившимся на лице Гунсуня. — Разумеется, с обязательным использованием наших добавок… Я все сказал, теперь должен уходить.

Крупнейшего местного частного хлебопромышленника Шан хорошо знал, и воспоминания о первом знакомстве с ним до сих пор вызывали у него улыбку. Самоуверенный русский соизволил пожалеть Гунсуня, заявив ему:

— Знаю я, какой в Китае хлеб. Не хлеб, а одно название. Поэтому я тебе немного помогу, хотя лучше послушайся доброго совета. Бери ноги в руки и беги домой без оглядки. Здесь ты пустишь на ветер все свои деньги.

С того дня прошло много времени, за которое с хлебопромышленника слетела его спесь. До появления Гунсуня он держал в руках пятую часть городского рынка, с тех пор его доля уменьшилась на треть. Что характерно — после того, как дела Шана резко пошли в гору, конкурент начал сторониться его и при случайных встречах воротил нос. Бедного, разоренного китайца он был готов пожалеть, преуспевающий сын Поднебесной вызывал у него резкий приступ ксенофобии.

Однако на встречу торговец согласился охотно. Возможно, надеялся узнать о планах или даже каких-то секретах удачливого соперника. Гунсунь сразу же пустил в ход тяжелое оружие — факты. Торговец, конечно, сам знал о своем ухудшающемся положении, однако к месту напомнить об этом не мешало. После этого китаец угрожающе пообещал:

— Через год ваш бизнес сократится еще раза в три. На вашем месте я бы его продал.

— Кому?

Судя по заданному вопросу, торговец уже обдумывал этот вариант.

— Мне.

Торговец злорадно усмехнулся:

— Не хватает мощностей, а строить новые долго и дорого. Решил выкрутиться за мой счет. Это обойдется тебе в полтора миллиона.

Цена была явно завышенной.

— Миллион двести.

— Я сказал — полтора!

— Через год ваш бизнес уменьшится втрое, — напомнил Гунсунь. — Тогда его вообще никто не купит.

— Сегодня он стоит полтора миллиона, — упрямо заявил торговец.

— Но вы не знаете моих условий.

— Каких таких условий?

— Завод остается в вашем распоряжении. Мои люди станут отвечать только за поставку муки и добавок.

— Хитро придумал! Я отдам ему завод и еще буду там работать в качестве управляющего. На общественных началах или зарплату мне положишь?

— Как любому директору завода.

— Ты хитрый, Шан Гунсунь!

Китаец в самом деле рассчитал точно.

Хлеботорговцу была одинаково важна как прибыль, так и сама работа. Он не мог на обещанные миллион с лишним купить автомастерскую или магазин одежды. Ему всегда нравилась печь хлеб, без этого он не представлял своей жизни. Сделка позволяла бизнесмену работать спокойно, не опасаясь разорения. Хотя уже на чужой карман.

— Когда оформим продажу?

— Хоть сейчас.

Бизнесмен удивленно посмотрел на Шана.

— Мне достаточно вашей расписки.

— Если я откажусь выполнять условия, с распиской могут возникнуть… нет, ничего не возникнет! Все же ты очень хитрый, Шан Гунсунь. Я понимаю твой замысел. Ты собираешься рано или поздно забрать в свои руки все городскую торговлю хлебом. Но хочешь сделать это втихаря, через подставных лиц. Умно, ничего не скажешь. А если я взбрыкну, ты постараешься сделать так, чтобы о тайной продаже стало известно всему городу. Тебя народ худо-бедно поймет. Любой человек стремится расширить бизнес, особенно, когда его дела идут хорошо. А меня проклянут как предателя Родины, человека, совершившего тайную сделку с китайцем и тем самым подтолкнувшим его к хлебной монополии. Возможно, со мной перестанут здороваться даже близкие люди. Но я дам тебе расписку. Это лучше, чем года через два объявить себя банкротом. А мне хочется еще много лет заниматься любимым делом.

Почти все остальные хлебопеки-частники приняли условия китайца. В городе у Гунсуня не осталось конкурентов кроме государственного хлебозавода.

— Давай, ребята, пошевеливайся! — восклицал Игорь Гуняшев, подкрепляя аудиообращение видеорядом.

Попросту говоря, подавал пример собственным ударным трудом. Грузчики дружно подхватывали его порыв. Конечно, бригадир им попался странный, в большинстве нюансов погрузки хлеба разбирался, как житель пустыни в плавании баттерфляем. Утверждал, будто до этого работал на автозаводе. Может, и так, хотя самые опытные грузчики выражали в этом сомнение. Зато Гуняшев был здоров как бык, в расцвете сил и быстро учился. А, главное, Игорь отличался безукоризненной честностью. В новой России уже стало традицией — если ты хотя бы маленький начальник, то непременно должен схимичить, положить часть чужих денег в свой карман. Гуняшев делил заработок открыто и по заслугам, порой обделяя себя. Народ ценил такое отношение, и каждый дорожил своим местом. Только вначале кое-кто являлся на работу с бодуна, затем это прекратилось. По выходным еще позволяли себе накатить пузырь, но в будни ни-ни. И работали китайцам на зависть. В трудолюбии азиатов было трудно переплюнуть, но русский человек брал силушкой и смекалкой.

Бригада закончила погрузку, и в наступившем перерыве Гуняшев высмотрел одного из русских хлебопеков. Он тут же подошел к нему. Грузчики уже заметили повышенный интерес Игоря к людям, занимающимся выпечкой хлеба, и беззлобно подкалывали своего бригадира:

— Надоела черновая работа? Мечтаешь надеть белый халатик и шастать между подчиненными, раздавая им ценные указания? Мы тебя уже не устраиваем.

Игорь отшучивался, но всякий раз, заметив одного из двух русских хлебопеков, затевал с ним разговор. Внешне его интерес был безобидный. Он спрашивал, почему китайский хлеб пользуется у горожан бешеным спросом, что в нем такого особенного? Причем вопросы эти он задавал между делом, главным образом говоря о пристрастиях хлебопеков. Каким-то образом Гуняшев разведал, что один из мастеров увлекается дачей, выращивает на ней особые сорта клубники и даже скрещивает их между собой. Мичуринец-любитель, блин! Хобби второго хлебопека было самым обычном, свободное время он отдавал рыбалке.

Выслушивая их рассказы и изредка вставляя свои замечания, Гуняшев ловко выбирал момент для вопроса насчет хлеба. Но всякий раз его ждало разочарование. Русские мастера не находили в нем ничего замечательного. Хотя при этом честно и с удивлением признавались, что пристрастились к нему и едят с большим удовольствием. При этом только после нескольких замечаний Игоря они предположили, что причина такой популярности хлеба может быть связана с добавками.

На этом все обрывалось. Добавки хранились в специальной комнате, запертой на ключ, с ними имели дело только китайцы. Гуняшева так и подмывало спросить:

— Неужели дело настолько безнадежно? Разве трудно украсть маленькую щепотку?

Но он не торопился с такого рода предложением. Сначала надо было по-настоящему сдружиться с хлебопеками, посидеть с ними за бутылкой. А если прямо сейчас пристать к ним, как репей, они могут стукнуть хозяину на не в меру любопытного грузчика.

Возвращаясь домой, Гуняшев регулярно писал отчеты. С каждым разом они давались ему все труднее, поскольку ничего нового, свидетельствующего о продвижении к цели, он добавить не мог. Откровенно говоря, он с самого начала был не в восторге от нового задания. Ведомство, где он служил, занималось более серьезной работой. А тут какой-то хлеб! Что в нем такого? Да пусть китайцы хоть весь Дальний Восток с Сибирью в придачу завалят своим хлебом, как завалили все страну низкосортным ширпотребом. Неужели это отразится на безопасности государства? Пока есть нефть с газом, и хлеб их скупим, и как-то пристроим людей, оказавшихся без работы. В те же далекие времена, когда закончатся энергоносители, Гуняшев не заглядывал, ограничиваясь успокоительной мыслью:

— Обязательно выкрутимся. Русский человек из любого положения умудряется выкарабкаться.

О том, что именно умудряется выкарабкаться, а не выйти с достоинством, Игорь как-то не задумывался. Но его насторожила другая мысль, пришедшая ему в голову:

— А что, если хлеб — только начало, и китайцы собираются прибрать к рукам все местное производство? Отработают на хлебе основные методы захвата, изучат типичные ошибки, чтобы потом их избежать, и покажут тут нам ихнюю, китайскую кузькину мать! Скупят заводы, фабрики, пароходы, а потом и к сырью клещом присосутся.

Тогда его работа имеет значение, которое трудно переоценить. В случае успеха он станет народным героем. Не сразу, конечно, а после смерти. Им, бойцам невидимого фронта, при жизни светиться категорически противопоказано. Зато ордена, чины и прочие регалии вручат сразу же после разоблачения коварных замыслов беспокойного южного соседа.

Гуняшев имел некоторые основания так думать. Его послужной список выглядел безукоризненным. За долгие годы лишь одно проваленное задание. Подполковник, рекомендовавший Игоря Лошкареву, проглядел один существенный момент. Гуняшеву поразительно везло. Дела, которые ему поручались, не требовали от непосредственного исполнителя большого ума. В них нужны были напор, железная хватка, личное мужество. Эти качества присутствовали у Гуняшева с избытком. Когда же для решения задачи понадобилось изворотливость ума, Игорь с треском провалился. Начальник Гуняшева этот недостаток подчиненного проигнорировал, а Лошкарев о нем просто не знал. Игоря стали готовить к внедрению, план которого дважды пересматривался. Наконец остановились на грузчиках. Гуняшева за пару дней обучили азам этой профессии, но что такое пара дней, когда люди занимались этим годами? Пришлось Игорю завоевывать авторитет другими способами. И его щедрость объяснялась просто – крепкий профессионал, он был готов пожертвовать всем ради выполнения порученного ему задания. Вот только его аналитические способности оставляли желать лучшего. Игорь не понимал, отчего начальство так сильно интересуется какими-то добавками. Ведь с его точки зрения гораздо важнее было изучить саму стратегию захвата рынка. Игорь не знал, что квалифицированные химики буквально на молекулы разобрали хлеб Гунсуня, но выделили лишь ничтожное количество подозрительного вещества. Определить его свойства и влияние на человеческий организм в том виде, в котором оно находилось в хлебе, не представлялось возможным. Поэтому так важно было заполучить сами добавки, причем так, чтобы китайцы об этом не знали. По этой причине вариант с имитацией ограбления отпадал, и все надежды возлагались на Гуняшева. А тот не спешил их оправдывать.

 Глава 12

Жизнь на острове упорядочилась, причем именно таким образом, который вполне устраивал биохимика. Поскольку все островитяне были уголовниками, то поначалу возникали конфликты, связанные с окончательным установлением иерархии, причем как мужской, так и женской. Происходи дело в обычном, то есть с нормальными сексуальными потребностями, обществе, сильнейший мужчина стал бы единственным лидером, подчинявшим как сильный, так и слабый пол. Здесь же мужики плевать хотели на внутренние женские разборки, изредка вспоминая, что когда-то секс имел какое-то значение в их жизни. Но только вспоминали, на женщин они смотрели с полным равнодушием. Слабый пол платил им той же монетой.

Еды на острове хватало всем, лидеры только для порядка заставляли остальных ждать, когда они выберут лучшие куски. Чем-то это напоминало стадо обезьян, где вожак первым подходит к пище.

Почти месяц охранники маялись от безделья. Им не давали ни малейшего повода вмешаться. Бесполые существа, возникшие в результате эксперимента, вели себя так, словно они провели долгие годы своей жизни в аристократической школе, а не за решеткой.

Больше того, у островитян возникло некое подобие дружбы. Они вместе искали созревшие плоды, охотно делясь ими друг с другом, вместе плавали, даже устраивали неуклюжие танцы под собственные напевы.

Но безмятежному существованию островитян вскоре пришел конец. Эксперимент вступил в завершающую стадию. На остров привезли свеженького урку, год просидевшего в одиночной камере. Тот всю дорогу жался в угол просторной клетки, ожидая самого худшего, но, увидев женщин, свободно разгуливающих по острову, сразу ожил и принялся с вожделением их осматривать.

Наконец-то охранники смогли размяться. Они высадились на остров, когда начался обед, и под дулами пистолетов загнали мужчин в лодку. Их отвезли на корабль и заперли в ту самую клетку, где до этого сидел вновь прибывший уголовник. Мужчины восприняли заточение безропотно, только один из них обреченно вздохнул:

— Ну все, лафа кончилась, теперь нас снова отправят в тюрягу.

Биохимик отметил для себя, что побочном действием препарата является значительное снижение агрессивности в характере человека.

— Нет, — решил обнадежить ученый пленников. — Скоро мы вернем вас обратно на остров. Теперь вас опасно сажать в тюрьму, с вами там быстро покончат.

Биохимик слишком много на себя взял, товарищ Мо уже давно решил участь подопытных. Чего с ними миндальничать? Бандиты должны отсидеть свое. А если их в тюрьме убьют, тем лучше. Несколькими отъявленными негодяями в мире станет меньше.

Охранники подтолкнули вновь прибывшего к лодке. Тот сначала не поверил в такой расклад. Неужели остров с женщинами, которых он вожделенно рассматривал, отдают в полное его распоряжение? Гораздо больше уголовнику верилось в какой-то коварный подвох. Сейчас ему привяжут к шее тяжеленный камень — и в воду. Относительно воды бандит оказался прав. Охранники решили слегка развлечься. К этому еще примешивалась зависть: они тоже долгое время оставались без женщин, а уголовной морде сейчас подвалит сексуальное счастье. Правда, бабы на острове — рецидивистки, но одна из них очень даже ничего!

Метрах в сорока от берега охранники вышвырнули бандита из лодки. Тот рванул к берегу, изо всех сил молотя по воде руками и то и дело оглядываясь. Он боялся того, что охранники направят на него лодку, а угодить под работающий винт — верная гибель. Но вот, наконец, он выбрался из воды, плюхнулся на песок и, улыбнувшись, помахал рукой охранникам. При этом уголовник мысленно поливал их самыми последними словами, но свои истинные чувства он оставил при себе. Зачем рубить сук, на котором сидишь, оскорблять людей, имеющих все возможности жестоко отомстить за обиду. Лучше заняться делом.

Уголовник бодро вскочил на ноги. Женщины, сбившись в кучу, настороженно наблюдали за ним. Поначалу новичок хотел соблюсти видимость приличия: он подошел к аборигенкам, заговорил с ними. На короткое время завязалась вполне дружелюбная беседа. Затем измученный спермотоксикозом уголовник перешел от слов к делу. Дело это не вызвало у женщин ничего иного, кроме раздражения. Уголовник отбросил хорошие манеры и грубо облапил облюбованную им дамочку. Он не знал, с кем имеет дело. За годы отсидки уголовницы принимали участие во многих драках и умели постоять за себя. Мужчина запрокинул голову и ухватился за нос, из которого после внезапного удара хлынула кровь. Придя в себя, бандит решил поучить вздорную бабу уму-разуму, и снова угодил под раздачу. Живя на острове, женщины успели сдружиться и теперь встретили угрозу, стоя плечом к плечу. Мужчина без труда мог избить одну уголовницу, так же просто он бы отделал четырех обычных женщин, но четыре уголовницы оказались ему не по зубам.

— Быстрее оттащите этих фурий, иначе вам придется оплачивать доставку нового подопытного из собственного кармана! — что есть силы завопил биохимик охранникам.

Угроза подействовала, и вскоре женщин доставили на корабль.

— Вы можете сопротивляться, но если убьете его, я повешу одну из вас. И она будет болтаться на дереве в назидание остальным! А если станете вести себя хорошо, я дам вам шанс с ним поквитаться, — пообещал биохимик. Для верности он разделил женщин на две пары. Одна уплыла на остров, другая осталась на корабле. Мужчина правильно расценил действия биохимика. Игнорируя боль от полученных травм, он снова набросился на женщин. Теперь ему удалось преодолеть их сопротивление. Угрожая расправой, бандит по очереди изнасиловал свои жертвы.

Биохимик внимательно наблюдал за происходящим. И не только биохимик. Запертые в клетке уголовники тоже видели большую часть происходящего на острове и скрежетали зубами в бессильной злобе. А вновь прибывший блаженствовал. Еда приплывала к нему сама, женщины находились под боком — что еще надо? Ах, да, хоть искорку огня в поведении своих партнерш. Но чего нет, того нет! Женщины оставались холодны как лед при всех стараниях уголовника. Поэтому он так обрадовался, когда на смену явилась вторая пара. Радость его оказалась недолгой. По темпераменту и желанию заниматься любовью новые женщины оказались точной копией предыдущих.

— А я, дурак, радовался, попав на остров! — наверное успел подумать бандит, когда через месяц охранники доставили с корабля всех обитателей острова и уплыли, на прощание заехав рукояткой пистолета по голове бандиту, отчаянно пытавшемуся забраться к ним в лодку.

Через минуту старожилы острова вытащили его на берег.

— Вот она — грубая месть отбросов общества, — сказал биохимик, разглядывая скопище тел на берегу.

Расправа затянулась. После осточертевшего сидения в клетке уголовники решили оттянуться по полной, не только отомстить, но и дать выход самым жестоким своим инстинктам. Причем женщины участвовали в издевательствах наравне с мужчинами. Одна из них обломком ракушки в буквальном смысле выковыряла насильнику глаз. Хотела и второй, но другая женщина ее остановила.

— Пусть смотрит! — она заранее присмотрела на берегу два камня, один побольше, другой поменьше.

На больший камень уголовница пристроила яички мужчины, а вторым размахнулась. Дикий вопль донесся до корабля.

— Подонки, что с них взять, — скривил губы биохимик. — Причем безмозглые подонки! Он ведь может загнуться от болевого шока.

Но бандит оказался крепким мужиком. Умер он только через два часа после еще нескольких жестоких пыток. Биохимик забрал с острова вторую пару женщин. Первую он уже свозил на обследование. Анализы, способные обнаружить беременность на самых ранних стадиях, показали отрицательный результат для всех четырех женщин. Биохимик отправил товарищу Мо победную реляцию. Теперь он мог с чистой совестью вернуться к научной работе.

Янлин обладал многими полезными для делового человека качествами. В том числе бдительностью, позволяющей вовремя заметить угрозу. Как-то Ю обратил внимание на бригадира грузчиков, разговаривавшего с одним из русских хлебопеков. Казалось бы, ничего особенного, встретились на китайском подворье два соотечественника и в свободную минуту чешут языки. Однако Янлин сделал зарубку в памяти. И когда снова увидел хлебопека с Гуняшевым, стал уже внимательнее за ними наблюдать. Ю сумел засечь несколько встреч, прежде чем ему улыбнулась Фортуна.

Русские неудачно выбрали место, и Янлин сумел незаметно к ним подкрасться. Поначалу разговор заставил китайца пожалеть о своей прыти. Стоило ли тратить усилия, чтобы узнать особенности выращивания и скрещивания клубники? Ю уже начал высматривать пути отхода, как вдруг грузчик ловко перевел разговор на хлеб и стал допытываться, как заполучить хотя бы горсточку добавки. Тут Янлин навострил уши и прослушал разговор до конца. После работы Ю сразу же отправился к Гунсуню…

Когда Янлину исполнилось три года, его родители переехали в Советский Союз, и Ю много лет прожил в чужой стране. Тут он пошел в школу, только не специальную, а обычную: в том городе, где обосновались родители Янлина, отсутствовали школы для обучения детей иностранцев.

В классе Ю прозвали китайчонком — а как иначе? — и порой били за радикально азиатскую внешность. Но в целом дети привыкли к Янлину и приняли его в свой коллектив. В страну тогда хлынула свобода, а за ней и вседозволенность. Дети постарше грубили учителям, прогуливали уроки, иногда являлись на них навеселе.

Родители уберегли Ю от пагубного влияния демократии по-русски. Янлин хорошо учился, добросовестно выполнял все порученные ему задания.

— Если бы все дети были такими, мы бы горя не знали, — вздыхали учителя.

Но ребенок есть ребенок. Едва подворачивалась такая возможность, Ю с удовольствием принимал участие в играх одноклассников, далеко не все из которых были безобидными. Тогда у россиян на устах были люди новой, прежде не виданной в стране формации — рэкетиры. Некоторые из сверстников Ю стремились им подражать. Янлин с дружками однажды тоже поучаствовал в школьном вымогательстве и попался. Ему тогда здорово влетело от родителей. Отец постарался, чтобы этот урок Ю запомнил на всю оставшуюся жизнь. Ю запомнил, хотя ему откровенной глупостью показались слова отца:

— Чужие деньги не приносят человеку счастье. Хорошо лишь то, что заработано своим трудом.

Жизнь убедительно доказывала обратное. Бандиты, награбившие миллионы у соотечественников, были вполне счастливыми людьми и даже на скамье подсудимых радостно улыбались. Мол, скоро мы выйдем и еще дадим копоти!

Когда Ю исполнилось шестнадцать, вся семья наконец-то вернулась на родину. И тут выяснилась печальная вещь. Янлин был уверен в том, что, как родными, владеет двумя языками. Но из-за долгой жизни в России он говорил на китайском с явственным акцентом. Причем его акцент вызывал у людей улыбку. Кто-то даже порекомендовал Ю попробовать себя в разговорном жанре. Вместо этого Янлин принялся упорно избавляться от акцента. Этому целеустремленному честолюбивому юноше была противна сама мысль о карьере эстрадника. И, в конце концов, Ю избавился от акцента, но тот успел сыграть с ним злую шутку. Молодой человек решил поступить в престижный вуз. Ох уж этот максимализм. Сделай Ю выбор попроще, и жизнь его направилась бы совсем по другому руслу. А в престижном вузе его акцент сыграл роль красной тряпки. Преподаватели, разумеется, были быками. И они преградили Ю дорогу к высшему образованию. Янлин не оставил свою идею и решил годик где-нибудь перекантоваться. Волей судьбы он угодил к Гунсуню. И нечаянно-негаданно остался у булочника.

Шану сразу понравился молодой толковый сотрудник, в свои невеликие годы умеющий четко распланировать любую работу. Очень скоро Гунсунь поручил Янлину более ответственное дело. Это в свою очередь понравилось Ю, и он решил повременить с вузом.

Эти двое счастливо нашли друг друга. Гунсуню с его талантом хлебопека не хватало деловых качеств. А Янлин при его потрясающей работоспособности помимо основных обязанностей успевал подсматривать профессиональные секреты хозяина. У Гунсуня и до появления Ю дела шли хорошо, теперь им было придано новое ускорение.

Конечно, в свете последних событий Шану стоило призадуматься, а было ли появление Янлина благом или проклятием? Ведь благодаря Ю бизнес его расширился до такой степени, что попал на заметку Фану. А знание Янлином русского языка стало определяющим фактором, вынудившим семейство Гунсуней покинуть родные места…

Янлин сообщил хозяину о подозрительном интересе бригадира грузчиков к добавкам. Гунсунь изменился в лице. Страх разоблачения всегда давил на хлебопека тяжелым грузом, но теперь, когда ожидания стали реальностью, он стал многократно сильнее. Как-то сразу забылось о громадных прибылях, нескольких заводах, находившихся теперь под контролем Шана. И превращение в одного из самых богатых людей города тоже забылось. Осталось лишь ощущение загнанного охотничьими собаками зайца.

Витим принимал гостя. В глубине души он презирал этого человека, но сейчас был вынужден изображать радушного хозяина. Гостя звали Утюг. То есть звали его как-то иначе, но временами возникали сомнения, помнит ли он сам данное ему при рождении имя. Утюг был представителем старой формации уголовников, именно поэтому так нуждался в нем Витим. По традиции именно преступники старой закалки «держали» тюрьмы. Бандиты новой волны, к которой принадлежал Витим, даже поняв огромную важность этой вещи, лишь в редких случаях пытались брать под свой негласный контроль места заключения. Философия их была простой: не для того они хапают кучу денег, чтобы проводить лучшие годы жизни за решеткой. Старые же воры, наоборот, садились часто и надолго.

Когда Утюг насытился, отведав выставленных на стол яств, Витим перешел к сути волнующей его проблемы:

— Был у меня пацанчик, наркоту толкал по дискотекам и спалился, придурок. Пока его здесь судили, мы нашли способ заставить его прикусить язык. Но сейчас его переводят в колонию, там нам его не достать. Менты его расколят, как два пальца об асфальт, и у меня возникнут проблемы.

— Не пойму, ты что — мочкануть его хочешь? — спросил Утюг. — Более надежного способа заставить человека замолчать я не знаю.

— Я тоже.

— А чего ж ты его здесь не шлепнул?

— Не мог. Добрые люди заткнули ему пасть, но мочить отказались. Понимаешь, мне было бы проще завалить посредника, который через меня скидывал наркоту пацану, тогда бы менты получили оборванную ниточку, но посредник — мой давний кореш и толковый мужик. Ну случился у него единственный прокол, с кем не бывает.

— Ладно, проехали. Разберемся мы с твоим пацанчиком, и возьму я с тебя за мокруху по-божески. Помнится, ты мне однажды тоже конкретно подсобил.

Витим мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Презирая старых воров, он без нужды не шел с ними на конфликты и даже иногда помогал, держа в уме, что возможны ситуации, когда понадобится их поддержка. Его тактика оказалась верной, согласие Утюга избавляло Витима от необходимости резать по живому, устранять нужного команде человека. Он разлил по стаканам водку. Старый вор одним махом опрокинул спиртное, закусил бутербродом с икрой и засобирался. Их неприязнь была взаимной, но Утюг, как и Витим, мыслил категориями делового человека. Витим занимал важное место в преступном мире города, дружба с ним сулила конкретную выгоду, поэтому личные эмоции следовало держать при себе.

Прошла неделя, и Витиму принесли радостное известие. Спалившийся розничный наркоторговец умер в результате несчастного случая. Упал с верхней шконки на цементный пол и сломал позвоночник. Такое происходит сплошь и рядом. Наверное, часть уголовников мучает совесть, стыдно им за бесчестно прожитые годы. Вот они и ворочаются во сне, срываются и падают. По уму следовало бы изменить конструкцию шконок, но люди, имеющие дело с осужденными, понимают, что это бесполезно. Если уголовники перестанут падать, то станут захлебываться водой, давиться пищей, поскользнувшись, проламывать головы о те же шконки. Да мало ли какой несчастный случай уготован человеку, если авторитетный вор указывает на него пальцем и говорит своим шестеркам:

— Фас!

Витим облегченно вздохнул, однако нет в мире абсолютного счастья. Бандит подумал о деньгах, потерянных им из-за ареста наркоторговца. Тут же мысль плавно перетекла к данникам. Настало время напомнить кое-кому из крышуемых об их святой обязанности регулярно отстегивать бабки братве…

Устюгов в данный момент меньше всего думал о какой-то дани, полагающейся вымогателям. Для него это был пройденный этап. Пусть теперь эта головная боль мучает Гунсуня. Устюгов превосходно чувствовал себя в новом качестве. Управляющий завода, которого трудно наказать — завидное положение, которое многим показалось бы сказкой. Устюгов часто думал о том, кто же такой на самом деле Гунсунь. Наивный азиат, опрометчиво подставивший спину врагу либо лукавый хитрец, досконально изучивший психологию своих жертв? Это же надо до такого додуматься — доверить управление заводом человеку, у которого забрал бизнес! Затаи Устюгов обиду, он бы нашел способ жестоко отомстить узкоглазому. Уж он-то, как свои пять пальцев, знал и собственное предприятие, и весь технологический процесс. Устюгову ничего не стоило устроить грандиозную подлянку, после чего, распахнув удивленно глаза, заявить:

— Извините, допустил маленькую оплошность. Ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает.

И ни один суд не установил бы прямой вины Устюгова. Гунсунь, разумеется, немедленно его бы уволил, но китаец сам вручил хлебопеку кругленькую сумму отступных, которых хватит и бывшему владельцу завода, и его детям с внуками. Поэтому вредить можно было совершенно безнаказанно.

Однако Устюгов никогда бы на это не пошел. Он любил свою работу, неважно, в каком качестве, хозяина или управляющего. Вся его жизнь была связана с хлебом, и другой Устюгов даже не мог себе представить. Днями валяться на диване, смотреть телевизор, рыбачить, охотиться, месяцами отдыхать на берегу моря? Нет, отдыхать приятно, кто же будет спорить. И сам Устюгов собирался в этом году пару-тройку недель позагорать на Бали. Но все хорошо в меру. И отдых — это то, что помогает человеку восстановиться после работы. А после чего надо будет восстанавливаться Устюгову, если его уволят? Лежания на диване?

Поэтому бывшего владельца вполне устраивало его нынешнее положение, а появление Витима Устюгова только обрадовало. Все же некоторое недовольство Гунсунем оставалась, и было приятно осознавать, что китайцу грозят серьезные осложнения.

— Где бабки? — без долгих предисловий спросил Витим.

— Какие бабки? — удивленно посмотрел на него Устюгов.

Бывший хлебопек мог позволить себе некоторые вольности, до продажи завода он был серьезным бизнесменом, человеком, в отношении которого Витим остерегался использовать крайние меры: мог обматерить, но не ударить.

— Ты че под дурачка косишь? Забыл, с кем говоришь? Так я напомню, — пообещал Витим.

— Это ты не знаешь, с кем говоришь, — ответил Устюгов.

Бандит слегка насторожился. Хлебозавод — не два ларька на краю захудалого рынка. Бизнесмен вполне мог найти себе крутого покровителя. Они же постоянно ошиваются на разных фуршетах и презентациях, что стоило познакомиться там с большим чиновником или полицейским начальником. Или сами менты явились и предложили заменить синюю крышу на красную, то есть уйти от бандитов к правоохранителям. За те же деньги!

— И с кем же я говорю? — осторожно спросил Витим.

— С управляющим завода.

— Не понял!

— Теперь я управляю своим бывшим заводом, а хозяин у него другой, — Устюгов сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

Витим тупо смотрел на него, и только через некоторое время в его глазах появилось осмысленное выражение.

— Другой хозяин, говоришь? А почему я об этом ничего не знаю?

— Так никто не знает. Я продал завод тайно. Таково было главное условие сделки.

— Ни фига себе! Какие дела творятся в городе. И кто новый владелец завода?

— Гунсунь.

Удивление Витима усилилось.

— Это тот самый китаеза, заваливший город своим хлебом?

— Он самый, — подтвердил Устюгов.

– Тем лучше, будем брать бабки в одном месте, – сделал поспешный вывод бандит.

Гунсуню было страшно. И напугал его вовсе не рассказ Янлина. Чего-то похожего хлебопек ожидал. Шан видел, с какой решительностью и жестокостью ему расчищают путь. Точнее — не ему самому, а хлебу, который он выпекает. Гунсунь был достаточно умен, но и человек среднего ума давно бы сообразил, что гибель людей, которые, следуя букве закона или руководствуясь собственным корыстолюбием, пытались помешать бизнесу Шана, вовсе не случайна. Где-то рядом с Гунсунем находятся профессиональные убийцы, всегда готовые выполнить приказ. Чей? Сю Ниня или тех, кто стоит за чиновником? Впрочем, какое это имело значение для Гунсуня? В любом случае Шан оказался в эпицентре кровавых событий, и если местные полицейские выйдут на след убийц, Гунсуню тоже мало не покажется. Да что там говорить! Сю Нинь держится в тени, поэтому Шан — единственный кандидат на роль организатора преступлений. Скорее всего, так было задумано с самого начала, и киллерам приказано в случае чего все валить на Гунсуня. Зная дисциплинированность соотечественников, Шан не сомневался в том, что именно так и будет.

Но существовал и другой вариант, причем, как, наконец, сообразил Гунсунь, практически неизбежный. Если афера с хлебом и добавками раскроется, его ликвидируют. Хуже того, даже завершись она успешно, булочника тоже убьют, поскольку в любом случае Шан оказался опасным свидетелем.

Большинство европейцев, заметив нависшую смертельную угрозу, собрали бы денежки и скрылись. У Гунсуня такой мысли даже не возникло. Он засомневался в другом — стоит ли говорить Сю Ниню о подозрительном грузчике? Не вызовет ли это ликвидацию хлебного бизнеса, а заодно и причастных к нему людей?

Шан плохо знал — вернее, совсем не знал — товарища Мо, от имени которого действовал Сю Нинь. Фигура грузчика была слишком ничтожной, чтобы из-за нее сворачивать масштабную операцию «Атлантический циклон»…

С остервенением, достойным лучшего применения, Гуняшев делал отжимания. Кто-то, вроде героя Челентано, рубит дрова, желая усмирить бунтующую плоть, а Игорь заменял интенсивными физическими упражнениями такое же интенсивное употребления алкоголя. С горя он не напивался, а загонял себя до усталости.

Начальство, окончательно потеряв терпение, устроило Гуняшеву разнос. Вроде как он бездельничает и забывает о своих прямых обязанностях. Им бы так побездельничать. Потаскали бы эти старые пердуны хлебушек, на следующий день ноги бы едва переставляли. Хотя дело, конечно, не в хлебушке. Они до сих пор считают элементарной поставленную ему задачу. Уроды! Думают, все китайцы — дурни косоглазые. Если бы! Это русского человека можно подпоить и залезть ему в душу. Или взять, пьяного, на слабо. Мол, слабо тебе забраться в комнату с добавками и вынести оттуда горсточку. И все, главное — не дать ему протрезветь, и тогда дело сделано.

С китайцем этот фокус не пройдет, у него извилины иначе работают. Но у Гуняшева есть план. Да, ему в чем-то повезло, однако везет ведь только тогда, когда сам прикладываешь к этому везению отчаянные усилия. Игорю удалось завоевать доверие одного из русских хлебопеков Гунсуня, и тот рассказал ему интересную вещь. Есть шанс завладеть той самой добавкой, только он представится лишь через две недели. Жаль, у начальства терпение иссякло, и большой вопрос, захотят ли они ждать столько времени?

Долго ждать, однако, не пришлось. Когда Гуняшев вышел на работу, к нему подошел китаец и на ломанном русском сказал:

— Я нечаянно подслушал, что ты интересуешься нашими добавками.

При этих словах Гуняшев похолодел и стал лихорадочно прикидывать пути отхода с завода в случае возникновения заварушки.

— Наверное, хочешь продать наши добавки конкурентам, — продолжил китаец. — Я тебе помогу, только это будет дорого стоить.

Игорю потребовалось время, чтобы унять волнение, после чего он задал легко предсказуемый вопрос:

— Сколько?

— Здесь опасно говорить, заметят. Давай встретимся сегодня в «Кабарге».

«Кабаргой» назывался маленький ресторан, находившийся в противоположной от мест обитания китайцев стороне города.

— Когда?

— В девять часов.

— Согласен.

Из слов китайца Гуняшев заключил, что тот хочет запросить кругленькую сумму. Поэтому и не назвал ее сразу, думал, что Игорь начнет торговаться, и это привлечет внимание.

— Хорошо, поторгуемся в кабаке, — решил Гуняшев и на всякий случай запросил руководство.

Только начальство могло решить, во что оценивается секрет хлебопека. Увидев ответ, Игорь повеселел. Хотя их контора не испытывала недостатка в средствах, Гуняшев ожидал увидеть сумму поскромнее. Теперь денег хватит и на угощение, и на вознаграждение.

Китаец говорить о деле не спешил, наслаждался халявным застольем. Игорь терпеливо ждал. Китайцы — тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Если представился шанс выпить и закусить, грешно им не воспользоваться. Лишь одно волновало Гуняшева. Что, если узкоглазый навешал ему лапши на уши, а на самом деле понятия не имеет о том, как украсть добавки? Впрочем, только самоубийца мог отважиться на такой поступок, зная репутацию Игоря как человека решительного и быстрого на расправу.

— Завтра мы встретимся здесь же. Ты принесешь мне двадцать тысяч долларов, а я тебе мешочек с добавками, — насытившись, сказал китаец и посмотрел на Гуняшева, ожидая реакции Игоря.

— Двадцать тысяч! — Гуняшев закачал головой, пытаясь изобразить некоторое сомнение.

На самом деле он мог заплатить и пятьдесят.

— Я сильно рискую, — заявил китаец.

— А где гарантии, что в мешочке будут настоящие добавки?

— Гарантий нет, но если вы раскроете обман, то легко накажете беззащитного китайца.

— Успеешь сбежать.

— Куда? Тут хорошая работа, много денег, жена, трое детей. Кто мне в Китае позволит иметь много денег и много детей?

— Шизанулись вы на детях! Если вам позволить свободно размножаться, лет через пять население земного шара удвоится, — буркнул Гуняшев. — Короче так. Мы сначала выясним, есть ли у тебя на самом деле жена с тремя детьми, а после этого ты получишь свои двадцать тысяч в обмен на добавки.

— Очень хорошо, — расплылся в улыбке китаец.

Гуняшев собрался уходить, но китаец принялся умолять его еще задержаться:

— Тут еще много еды и спиртного, жалко оставлять.

— Один сожрешь! — едва не вырвалось у Игоря, но он подавил свои эмоции ради дела.

Китаец неожиданно быстро окосел. Когда обговаривал условия сделки, был трезв, как стеклышко, а потом расслабился, поплыл.

«Еще, чего доброго, отрубится по дороге или угодит в каталажку и пропустит смену. А Гунсунь суров, за такие фокусы уволит в два счета. И прощай мои надежды на успешное завершение дела», — подумал Гуняшев, рассчитываясь с официантом.

Игорь дотащил едва держащегося на ногах китайца к выходу. Хлебнув свежего воздуха, тот чуточку протрезвел и двинулся к заросшему пустырю, начинавшемуся буквально сразу за рестораном.

— Эй, куда тебя понесло! — воскликнул Игорь.

— Там мой жена, сидит в машина! — сообщил китаец.

— Далеко?

— Нет, почти рядом.

— Ладно, идем, — сказал Гуняшев, сильно приукрасив действительность, поскольку шел он один, а китаец висел на нем, лишь указывая направление.

«Так бывает после некоторых сортов самогона. Голова ясная, а ноги ходить отказываются. Надо же, у дорогого спиртного похожее действие», — эта мысль Игоря была последней.

Занятый возней с китайцем, он не услышал, как сзади подкрались два человека. Один из них изо всех сил ударил его коротким и массивным железным прутом по голове. Гуняшев без сознания рухнул на землю. Китаец, до этого мгновения беспомощно висевший на Игоре, бодренько вскочил и с размаха пнул распростертого человека ногой. Двое других присоединились к нему. Били вроде бы зло и остервенело, как пьяные дворовые хулиганы, но однажды китаец расчетливо ударил Гуняшеву точно в висок. После этого избиение на время прекратилось. Через минуту китаец взял руку Игоря, попытался найти пульс, не нашел и указательным пальцем махнул сверху вниз. Нападавшие быстро вывернули карманы Гуняшева, забрали бумажник, телефон и скрылись.

Местные правоохранители списали убийство на хулиганов, ограбивших и до смерти избивших человека. Они установили, что перед смертью Игорь сидел в ресторане вместе с китайцем. Однако найти этого ценного свидетеля не удалось. Для официантов все китайцы были на одно лицо, и этот не стал исключением.

 Глава 13

Уютно устроившись в кресле — откинувшись на спинку, вольготно вытянув ноги и смежив веки — Глеб наслаждался арией Брунгильды. Вагнер, с его фортиссимо и пианиссимо — знаменитыми переходами от очень громкой, бравурной музыки к тихой, интимной — был одним из любимейших его композиторов. И особенно он любил и часто слушал цикл «Кольцо нибелунга» — тетралогию, связанную единым сюжетом.

В музыку вплелась вдруг чужеродная нота — Глеб не сразу сообразил, что это звонок телефона. Он недовольно поморщился, остановил вращение диска, мимоходом подумав о том, что никогда и ничто на свете не сможет заменить старый добрый винил, и снял трубку.

— Здравствуй, Глеб Петрович, — прозвучал в трубке тихий спокойный голос.

— Здравствуйте, Федор Филиппович! — столь же спокойно ответил Глеб.

— Если тебя не затруднит давай встретимся завтра в десять.

— Договорились, — кивнул Глеб и положив трубку, задумчиво побарабанил по ней пальцами.

Ну, положим, не в десять, а в десять плюс два, то есть в двенадцать. И Глеб-то он, конечно, Глеб и даже верно — Петрович, а фамилия — Сиверов, но знают об этом лишь он сам, жена Ирина, да еще вот этот телефонный собеседник, а вот соседи кличут его Комаровым Федором Григорьевичем. А телефонному собеседнику, сиречь генералу ФСБ Федору Филипповичу Потапчуку, зачем-то срочно понадобился его можно сказать личный тайный агент, откликающийся также на кличку «Слепой»…

— Страйк! — издевательски сказал Витим, когда шар Есаула, прокатившись, сбил две кегли.

— У самого лучше получается? — огрызнулся Есаул.

Витим промолчал и сделал глоток виски. К боулингу он пристрастился сравнительно недавно, решив примерить на себя увлечения респектабельных горожан. Начал Витим с гольфа, несколько раз посетив единственное в городе поле для этой игры. Но гольф Витиму не понравился. Слишком много ходьбы и слишком много начальства. Так и засветиться недолго. Мало ли кто заинтересуется, каким образом среди местной элиты затесался захудалый бизнесмен?

Легальное предпринимательство оказалось Ахиллесовой пятой бандита. Все серьезные уголовники обзаводились собственным бизнесом. Даже те, у кого напрочь отсутствовала деловая жилка, стояли во главе разнообразных ЗАО, ООО, а также ОПГ, то есть отраслевой предпринимательской группы, которую шутники из полиции расшифровывали более привычно — организованная преступная группировка. Если не хватало своего ума, нанимали квалифицированных менеджеров. Витим даже вариант с менеджером отклонил. Сказал:

— Он же, сука, воровать начнет, задолбаешься проверять!

Поэтому прикрытием ему служила маленькая компьютерная фирма, кое-как сводившая концы с концами благодаря востребованности своей деятельности.

Хлебнув иноземного самогона, Витим поднялся и взял шар. Бросить ему помешал телефонный звонок.

— Доставили? — спросил бандит в трубку и, выключив телефон, махнул рукой Есаулу. — Поехали.

Доставили Витиму еще одного хлебопека, только, как говорят уголовники, мастью пожиже. Поэтому и обошлись с ним без церемоний, схватили и привезли главарю. Хлебопек сильно нервничал и потел в не самом жарком помещении. Витим ухватил его за отворот пиджака:

— Где бабки?

— Так это… я уже все, — жалобно проблеял хлебопек.

— Что все?

— Завязал с бизнесом.

— А заводишко твой исправно работает. Или соврали мне добрые люди, решили тебя подставить?

— Не соврали, работает. Только я больше не его владелец, а управляющий.

— Одна схема, — прошептал Витим и резко бросил: — Твой бизнес купил Гунсунь, верно я говорю.

— Вернее некуда, припер меня проклятый азиат к стенке. Обещал разорить со временем, если откажусь. Вот я и согласился.

— Хорош скулить, я тебе верю. Ты же не станешь меня обманывать?

Хлебопек закивал головой, словно китайский болванчик. Для него обман Витима мог иметь летальные последствия.

Бандит словно забыл о существовании пленника. Он задумался, начал вышагивать по комнате, изредка невнятно бормоча, наконец остановился, и по его лицу было видно, что он нашел решение.

— Ты еще здесь? — бросил Витим взгляд на хлебопека. — Беги домой, к жене и детишкам, а то они тебя уже заждались.

— Хорошо, уже бегу, — мужчина пулей выскочил прочь.

— Шустрый! — ухмыльнулся бандит и достал мобильник. — Хунхой, ты сильно занят? Тогда давай ко мне, надо обсудить серьезное дельце.

Китаец явился в сопровождении двух человек. Витим досадливо поморщился:

— Убери их. Можешь быть уверен, здесь тебе ничего не угрожает. А говорить нам лучше без свидетелей.

Хунхой что-то сказал по-китайски, его бойцы тут же вышли.

— У меня удивительная новость. Твой Гунсунь скупает городские заводы, — сказал Витим, внимательно следя за выражением лица китайца.

— Не может быть! — воскликнул Ай.

— Почему не может?

— Откуда у него столько денег? Он же сюда недавно приехал.

— Вот и я подумал о том же. Хлеб — не бриллианты, его невозможно продать за огромную сумму. Денежки копятся постепенно, но верно. Теперь слушай мое предположение. Гунсуню одолжили бабки. Хрен знает кто, возможно, даже ваше правительство. Ему же очень нравится, когда их граждане осваивают Сибирь. Особенно так успешно, как это делает Гунсунь. Но я позвал тебя вовсе не для того, чтобы сообщить эту новость. У меня есть идея.

Минут десять Витим излагал Хунхою свой план, и с каждой минутой лицо китайца все больше мрачнело.

— Этого нельзя делать! — воскликнул он, когда Витим закончил.

— Почему? — спросил бандит, не скрывая сильного раздражения.

— Опасно.

— Поясни.

— Нас могут уничтожить!

— Кто? Ты подумай, прежде чем говорить! Я на своей земле и сам уничтожу, кого захочу. Вспомни себя. Без моей поддержки ты бы всю оставшуюся жизнь тряс бабки у гастарбайтеров. А если бы попытался высунуться, тебя бы братва в асфальт закатала. У нас здесь свои законы, свои порядки! Это в Китае вас миллиард, а здесь жалкая кучка. У меня сила, и если вдруг начнутся разборки, я залетных на куски порву. В случае чего братва поможет. Никто не любит, когда на его земле пытаются командовать чужие.

Доводы Витима слабо подействовали на Хунхоя. После короткого спора китаец сказал:

— Делай, как знаешь. Помогать тебе я не буду, но и мешать — тоже.

— Спасибо и на этом, — язвительно ответил Витим.

Через несколько дней большой внедорожник остановился у ворот завода Гунсуня. Из салона выбрался Витим и, сопровождаемый дюжими парнями, двинулся к охраннику:

— Хозяин на месте?

— А кто вы такие?

— Я задал вопрос. Будешь отвечать или соскучился по нашей бесплатной медицине?

Прикинув соотношение сил, охранник благоразумно сказал:

— На месте. С утра руководит.

— Побудьте здесь, я пойду один, — приказал Витим братве.

Гунсуня он застал в цеху и небрежно поманил пальцем:

— Идем со мной, дорогой, разговор есть.

— В чем дело? Я совсем недавно заплатил тебе деньги! — возмутился Шан.

— За себя заплатил, а за того парня?

— Какого парня? — не понял Гунсунь, плохо разбиравшийся в тонкостях русской речи.

— Например, Устюгова.

Шан промолчал, только лицо его на секунду исказила гримаса досады. Булочник понял, какую грубейшую ошибку он допустил. Не подумал, что некоторые из продавших ему бизнес людей тоже платили бандиту. Из-за досадной оплошности тщательно хранимая тайна стала известна бандиту. Как отреагирует на это известие Сю Нинь? То есть в общем его реакция более чем предсказуема, надо ждать как минимум одного нового покойника. Но кого сразит жестокий удар, хлебопека или бандита.

По слабости душевной Шан решил промолчать о своей ошибке. Откуда Сю Нинь узнает, какую сумму и за кого именно платит Гунсунь? Ведь расчеты касаются только их двоих: Шана и Витима.

Но тут бандит огорошил Гунсуня:

— Бабки оставь себе. Я хочу войти к тебе в долю.

Эта мысль осенила Витима, когда он вспомнил свою попытку стать членом гольф-клуба. Большинство дородных мужиков, пинавших клюшками мячик, уже сейчас зарабатывали меньше, чем Гунсунь. А что будет через пару лет, когда азиат захватит весь городской хлебный рынок. Витим пока еще не решил легализоваться ли ему или оставаться в тени. Тень была сродни вымогательству, только вместо заранее оговоренной суммы выплачивались проценты от дохода. Легализация с правом совместного управления бизнесом выглядела гораздо солиднее, хотя имела некоторые минусы. Бандит склонялся к ней все больше.

— Какую долю? — удивился Гунсунь.

— Объясняю популярно. Мы с тобой будем вместе владеть хлебными заводами. Ты будешь печь хлеб, я — тебя охранять. Реализацией займемся вместе.

— У меня есть охранники, — слабо возразил китаец.

— Уволим. Или ты думаешь, что они помогут тебе, когда начнется конкретная заварушка? Даже не надейся!

Гунсунь успел немножко изучить Витима. Если этот бандит что-то вбил себе в голову, переубедить его очень сложно. А когда идея сулила большие деньги, то невозможно.

— Придется обо всем сообщить Сю Ниню, — с горечью подумал хлебопек и посмотрел на Витима. — Я должен обдумать твое предложение.

Пэн Цзюй сильно нервничал. Много раз он ездил на сходки главарей Триады, но никогда еще так сильно не волновался. Еще бы, ведь впервые шла речь о его жизни и смерти.

Началось все с появления человека от Фана.

— Ты и твои люди поедете в Россию, — безапелляционно заявил он.

— Какую Россию! — попытался возмутиться Пэн.

— Или отправишься на виселицу, — хладнокровно предложил альтернативу гость.

На виселицу Пэн отправляться не хотел, но и отъезд в Россию гарантировал ему верную смерть. На Цзюе были завязаны многие дела Триады, его отъезд сулил организации крупные финансовые потери.

— Меня убьют свои же, — мрачно сообщил он посланцу.

Тот весело рассмеялся:

— До чего же вы, преступники, боитесь за свою жизнь! Привыкли купаться в роскоши, покупать за деньги все, что душа пожелает, и страшитесь это потерять. Но ты успокойся, ты еще нужен товарищу Мо, поэтому никто тебя не тронет. Мы уже сообщили кому надо о твоем отъезде, ваши люди его одобрят.

«Интересно, кому они сообщили? Неужели коммунисты знают всех наших боссов?» — подумал Пэн.

Собрание выдалось представительным, на нем присутствовали люди, имевшие общие дела с Цзюем, и большая часть главных вожаков Триады. Даже из Тайбэя прилетел человек. Он пользовался услугами Цзюя, когда дело касалось живого товара. Та часть Китая, где обосновался Пэн, славилась красивыми девушками. Многие из них добровольно соглашались ублажать богатеньких островитян, остальных, кто идеально подходил для занятия проституцией, похищали и по налаженному коридору переправляли на Тайбэй. Кроме деловых Цзюя с островитянином связывали и дружеские отношения, но было трудно предсказать, как он себя поведет, узнав, что ему понадобится какое-то время посидеть на голодном пайке. Или заняться поисками нового партнера.

Но куда большее значение имело мнение трех других человек. Первый обосновался в провинции Юньнань, находившейся ближе всего к Золотому треугольнику. Благодаря такому расположению он получал огромные деньги, хотя сама провинция была отсталой, прежде всего ориентированной на сельское хозяйство. Большинство населения Юньнаня жило в бедности, юньнаньцы никогда не попадали на рекламные плакаты, демонстрирующие впечатляющие достижения Поднебесной за последние четверть века. Благодаря наркотрафику и прибылям от него, человек из Юньнаня имел большое влияние среди боссов Триады. Но оно было несколько меньшим, чем у еще одного лидера преступной организации, главаря Юго-Восточной ветви Триады. Он контролировал провинцию Гуандун, в его руках находился и Сянган, все еще остававшийся богатейшей частью Китая. Кроме того, в Гуандуне располагались бурно развивающиеся промышленные кластеры, большие города, в том числе богатейший Гуанчжоу. А где процветает крупный легальный бизнес, там и преступникам находится, чем поживиться.

Триада по сути своей являлась преступной организацией, не терпящей конкурентов. Поэтому, распространив свое влияние на какую-то территорию, боссы Триады старались контролировать весь криминальный бизнес за исключением мелочевки. Кражей гусей с подворья или хищением велосипедов они, разумеется, брезговали.

Босс Гуандуна держал в своих руках наркоторговлю, игорный бизнес, проституцию, занимался рэкетом, хотя делал это с большой осторожностью. Китайские власти сами были еще теми вымогателями и с конкурентами не церемонились.

Третий главарь обитал на северо-западе. Хотя контролируемая им территория была на порядок больше той же провинции Гуандун, он негласно считался властелином второго сорта. На значительной части его земель раскинулась пустыня, да и с бурным промышленным развитием местные города сильно задержались.

Пэн с громадным облегчением заметил, что отсутствует босс северо-востока, пожалуй, самый влиятельный из главарей Триады, известный своим крайне настороженным отношением к властям. Он бы наверняка потребовал для Цзюя смертной казни.

Однако человек из Юньнаня достойно заменил его.

— С каких это пор наши люди танцуют под дудку коммунистов? — гневно спросил он. — Мне плевать на проблемы правителей страны, у меня есть свое дело, и я не собираюсь молча наблюдать, как ему наносится ущерб. Никаких сделок с коммунистами, а того, кто готов пойти на это, следует примерно наказать, чтобы другие навсегда запомнили наш урок.

Цзюй похолодел от страха. Ну вот, лучше бы он отказал товарищу Мо. Из тюрьмы выходят, из могилы — никогда!

И тут послышался голос босса Гуандуна:

– Наказать его просто, тем более есть причина. Я дал задание своим ребятам, они во всем разобрались. Два года тому назад наш уважаемый Пэн возомнил себя очень большим человеком и решил взять под свой контроль одно крупное предприятие. Не знаю, чем он в тот момент думал, но могу рассказать, как все закончилось. О шалостях Цзюя узнали власти, и он оказался у них на крючке. Теперь для него пришло время платить за ошибки прошлого. А заодно придется платить и нам с вами.

— Вот я и говорю, за такие вещи нет прощения, — воскликнул человек из Юньнаня.

Босс Гуандуна холодно посмотрел на него:

— Я не знаю, какую игру затеяли коммунисты, но, судя по их активности, ставки очень высоки. Хочу кое-что напомнить присутствующим. Мы работаем в этой стране только потому, что люди корыстолюбивы и тщеславны. Одни берут взятки, другим требуются наши услуги для выполнения разных щекотливых дел. Третьи… да что говорить, пока существуют деньги и власть, мы будем заниматься своей работой. Но для этого мы должны сейчас правильно себя повести. Людям, которые правят страной, понадобилась наша помощь. Они — наши враги, и нам стыдно с ними сотрудничать. Но если мы откажемся, нас ждут тяжелые времена, волна арестов, разгром организаций, жизнь в глубоком подполье. Иногда лучше пойти на сделку с врагом и собственной совестью, чем отдавать на растерзание своих людей и свое дело. Кто-то из вас наверняка подумал, что я забочусь о собственной шкуре? Но чего мне бояться? Я хоть завтра улечу из страны, прихватив кругленькую сумму. А вот наши солдаты, рядовые бойцы примут удар на себя. О них я сейчас думаю, их жизни и свободу хочу спасти. Поэтому мой голос за сотрудничество.

Хозяин северо-запада до поры до времени молчал. Он с самого начала собирался поддержать сильнейшего. Поскольку сильнейшим был босс Гуандуна, хозяин северо-запада воскликнул:

— И я тоже в первую очередь намерен позаботиться о своих людях.

Но оставались еще главари рангом поменьше. Именно к ним обратился человек из Юньнаня, рассчитывая, что их многочисленность перевесит влиятельность двух боссов Триады:

— Сказано верно, только допущена маленькая неточность. Мне тоже удалось кое-что выяснить. Мы имеем дело не со всей партией, а только с ее радикальным крылом. Поэтому страхи отдельных господ сильно преувеличены.

Босс Гуандуна немедленно ответил ему:

— А твоя разведка абсолютно уверена в том, что Фан Мо действует по собственной инициативе? Я, например, больше склоняюсь к другому варианту. Именно потому, что Фан Мо возглавляет радикальное крыло, ему дали такое задание. Вроде как человеку с его репутацией наименее зазорно общаться с нами. Остальные коммунисты хотят сохранить чистые руки. Но даже если Фан Мо действует самостоятельно, у его соратников хватит сил, чтобы нанести нам сокрушающий удар.

Если главари рангом поменьше и колебались, то после слов босса Гуандуна они отбросили все сомнения. Тем более, мало кто из них мог переселиться в другую страну и вести там безбедную жизнь. А некоторые даже мысленно подсчитывали новые барыши. Ведь Пэн расчищает место, которое вскоре будет занято.

Понимал это и Цзюй. Возвращаясь домой, он испытывал противоречивые чувства. Да, ему сохранили жизнь, но что его ждало в этой жизни? Какие сюрпризы ждут его по возвращении на Родину, а, главное, в громадной и загадочной России?

Янлин словно с ума сошел. Он, всегда такой уравновешенный и рассудительный, забыл про свои дела, бросил машину и устремился вслед за случайно замеченной им девушкой. До этого момента слабый пол интересовал Ю только с чисто утилитарной точки зрения. Он удовлетворял с девушками свой основной инстинкт и не более того. Янлин давно уже решил, что все эти истории о горячей любви до гроба — лишь красивые сказочки да сюжеты мыльных опер. Оказалось — и в жизни находится место сказке.

Девушка была восхитительно стройна, грациозна, с милым личиком. На вид ей было лет семнадцать или восемнадцать. Ю бросился следом, набираясь решимости заговорить с красавицей. Набирался он долго, девушка заметила слежку и оглянулась по сторонам, ища, куда бы скрыться. Тут уж Янлину ничего не оставалось делать. Он подошел к красавице:

— Извините, честное слово, я никогда в жизни не преследовал девушек. Но раньше я не представлял, что одна из них может быть так прекрасна.

Незнакомка смерила Ю пристальным взглядом. Обычный китаец, каких сейчас полным-полно в городе, только по-русски изъясняется лучше большинства из них. И одет прилично. Хотя это ни о чем не говорит. Сейчас очень часто бывает наоборот, чем дороже одет человек, тем больше оснований ждать от него какой-то подлости.

Однако интонация Ю была настолько искренней, что девушка невольно прониклась к нему доверием, хоть и чувствовала совершенно естественную настороженность, как всегда бывает при встрече с незнакомцами. Янлин хорошо понимал ее состояние. И при этом Ю ощущал, что если она сейчас уйдет, если он ее потеряет, то на всю жизнь останется несчастным человеком.

Никакого плана обольщения у него не было, да и откуда он мог взяться, если всего десяток минут тому назад Янлин был занят совсем другими мыслями. При этом, как уже говорилось, в жизни Ю женщины играли второстепенную роль. В общении с ними Янлин обходился без красивых фраз, поэтому не было у него заранее подготовленных цитат из любовной лирики, способных тронуть женское сердце. Китаец доверился своим чувствам, выливающимся в пылкие возвышенные слова. Почему-то у него не возникло мысли о том, что у красавицы должно быть множество поклонников. Он думал лишь об одном — уговорить девушку на еще одну встречу, где бы они смогли лучше познакомиться.

Его старания увенчались успехом, красавица согласилась вечером посидеть с Ю в ресторане. Хотя при этом предупредила, что ему не стоит питать никаких иллюзий: скорее всего, после ресторана их пути навсегда разойдутся.

Янлин думал иначе. Он хорош собой и прилично зарабатывает. Что еще нужно девушке, мечтающей о счастливой семейной жизни?

Красавицу звали Лариса. Ее отец, окончив политехнический институт, несколько лет проработал в Китае. Там он встретил очаровательную китаянку, ставшую его женой. Вместе они вернулись в Россию, где через несколько месяцев родилась девочка. Мать хотела дать ей китайское имя, но последнее слово осталось за отцом, назвавшим ребенка Ларисой.

Ничего больше девушка о себе рассказывать не захотела, и даже на полушутливую фразу Янлина о том, что у такой красавицы должны быть толпы поклонников, отмолчалась.

Правда выяснилась позже, когда Ю сделал Ларисе предложение. К этому моменту девушка уже знала о том, что Янлин работает помощником Гунсуня. Это имя девушке ничего не сказало, и тогда Ю лаконично уточнил:

— Мы выпекаем тот самый хлеб, за которым сейчас гоняются все горожане.

О хлебе Лариса знала, и теперь уже она испытала робость и смущение. Не случайно девушка так скупо рассказывала о себе. Отец уезжал в Китай из одной страны, а вернулся совершенно в другую. Возникли проблемы с работой, а зарплата обеспечивала только выживание молодой семье. Мать Ларисы быстро приспособилась к таким условиям, ведь в Китае она жила еще беднее. А вот отец сломался. Больше всего его мучило то, что он, молодой, сильный, умный, не способен прокормить жену с ребенком. Нетрудно догадаться, какой выход из этого положения нашел русский человек. Отец, до того употреблявший спиртное только по праздникам, запил горькую. Нищета, царившая в доме, еще больше усугубилась. Семья уцелела только благодаря матери Ларисы, женщине трудолюбивой и привычной к жизни в спартанских условиях. Но даже когда зарплаты уже позволяли большинству русских людей вздохнуть посвободнее, их семья продолжала перебиваться с хлеба на воду.

Жизнь самой Ларисы складывалась хуже некуда. Красота девушки стала для нее настоящим проклятьем. Два года тому назад ее заприметил лидер местного хулиганья, отвратительный тип с быдлячими манерами и внешностью качка-имбецила. Лариса ему категорически отказала, но с того момента нормальные ребята шарахались от нее, как от прокаженной. А качок оказывался подле нее при каждом удобном случае, и даже отчаянные угрозы девушки пожаловаться на него в полицию вызывали у него ехидную усмешку. Лариса боялась оставаться на улице одна, боялась выезжать за город, поскольку тормоза у качка были чисто условными: девушка запросто могла подвергнуться насилию. И даже когда пару месяцев тому назад прилипчивый кавалер угодил в тюрьму, юноши продолжали опасливо обходить Ларису стороной. Знали, что качок скоро выйдет, а доброхоты, жаждущие вложить ему в уши соответствующую информацию, найдутся.

Янлин девушке понравился. Сама наполовину китаянка, Лариса нашла в молодом человеке много привлекательных качеств. Симпатичен, обходителен, довольно умен. Вдобавок Ю богат, хотя это смущало девушку. Кто скажет, какое впечатление произведет на Янлина нищая жизнь их семьи?

Но Ю уже сам о многом догадался. Он видел дешевую китайскую одежду Ларисы, простенькие украшения и был этому даже рад. Избалованная роскошью девушка, к тому же редкая красавица, согласилась бы на свидание с ним только из-за мимолетного каприза и быстро бы забыла о молодом хлебопеке. Для девушки из бедной семьи Ю был настоящим принцем, пусть не на белом коне, зато в новенькой иномарке. По замечательному совпадению Янлин купил машину всего месяц тому назад, когда Гунсунь выдал ему большую премию за увеличение продаж хлеба.

Традиции обоих народов предполагали знакомство жениха с родителями невесты. Лариса долго выбирала время, стараясь подгадать момент, когда отец будет трезв. Но Ю прежде всего обратил внимание на мать девушки. В свои годы она еще была очаровательной и легко могла уйти к другому мужчине. Удерживала ее даже не любовь, а лишь память о той любви, которая у них была в молодости. Отец, глянув на Янлина, тихонько гоготнул:

— Видно, мать, у тебя гены посильнее моих. Дочурку на китайцев потянуло.

— Тише ты, веди себя прилично, — оборвала его женщина.

— Все, молчу, молчу. Только как-то это не по-христиански — свататься всухую.

— Тебе лишь бы повод найти. Хоть сейчас потерпи и будь человеком. Потом налью, — шепотом сказала ему женщина.

Она быстро взяла инициативу в свои руки, усадила жениха за накрытый стол, стала угощать, одновременно расспрашивая. За показной веселостью женщина скрывала охватившую ее тревогу. Ей очень хотелось, чтобы ее дочь была счастлива, причем не пару лет, как она, а всю жизнь. Материнское чувство подсказывало ей, что Янлин способен долгие годы заботиться о Ларисе. Но то же чувство молчало, ничего не говоря о том, согласится ли преуспевающий юноша породниться с семьей пьяницы? И только поймав взгляд Ю, брошенный на дочь, женщина облегченно вздохнула. Это был взгляд человека, нашедшего свою половинку, единственную и неповторимую. Проводив Ю, мать впервые за долгие годы выставила две рюмки:

— Сегодня я тоже могу позволить себе выпить, у меня самый счастливый день за очень многие годы.

Глава 14

По идее не только Янлин, но и Гунсунь должен был чувствовать себя на седьмом небе от счастья. Все же жизнь в России имела свои плюсы. И главным из них Шан считал свободу от тех ограничений, которые накладывали власти Китая в отношении деторождения. Дошло до того, что они запретили согражданам определять пол будущего ребенка. Объяснялось это просто. Большинство китайцев хотели иметь наследника, мальчика, и если женщина зачинала девочку, часто делались аборты.

По слухам, коммунисты собирались дать народу послабление, в частности разрешить рождение второго ребенка, если первой на свет появится девочка. Или даже выдвинуть новый лозунг «одна семья — два ребенка», поскольку ученые предсказывали нехватку рабочей силы через пару десятилетий.

Но это были только проекты, а Гунсунь не хотел ждать. Ему вот-вот исполнится пятьдесят лет, кто знает, как там будет дальше по мужской части? Сейчас он чувствовал в себе силы для продления рода, стараниями о чем и занимался с большим удовольствием после того, как его дела резко пошли в гору. Старания Шана принесли желанные плоды. То есть пока единственный плод — жена сообщила Гунсуню, что она беременна.

И в тот момент, когда по логике булочнику следовало предаться безудержному ликованию, он вдруг помрачнел лицом, а губы его, будто сами собой, прошептали:

— Как об этом раньше не подумал? Почему только сейчас?

До беременности жены он слепо верил словам Сю Ниня насчет абсолютной безвредности содержащихся в добавке семян. Зарождение новой жизни, перспектива появления на свет второго ребенка пробудила задремавшие было страхи.

— Если семена безвредны, то почему их используют только в России? — заволновался Шан.

После долгих размышлений он нашел два одинаково правдоподобных объяснения. Первое пришло бы в голову многим китайцам. Хлеб — только осторожное начало будущей грандиозной экспансии. На Родине Гунсунь был вхож в дома нескольких начальников. И в одном из них регулярно заводились разговоры о Великом Китае до Урала и Ледовитого океана. Причем мало кто имел в виду активные военные действия. Гости отличались здравомыслием и понимали, чем закончится военная авантюра. В первую очередь народ уповал на демографическую оккупацию, «окитаиваниие» Сибири.

Но ведь была и другая возможность. Кроме человеческих Поднебесная накопила гигантские финансовые ресурсы. Если осторожно направить оба эти потока в нужное русло, плотины, то есть границы Китая с Россией, рухнут. Гунсунь являлся первой ласточкой, предвестником похода на север. Когда он станет монополистом в сибирской хлеботорговле, следом хлынут металлурги, текстильщики, машиностроители. Территориальное образование, превосходящее по площади любую страну мира, фактически окажется частью китайского государства.

Шан старался убедить себя именно в таком повороте событий, поскольку другой вариант сулил ему верную гибель. Этот вариант исключал массовую экспансию промышленного капитала. Затея с хлебом являлась самодостаточной, ничего другого люди, стоящие за Сю Нинем не планировали. Отсюда с неумолимой ясностью следовало, что в семенах таится смертельная опасность.

Гунсунь абсолютно точно понял одно — затея с хлебом направлена на покорение китайцами Сибири. Если отсутствует намерение тайно прибрать к рукам всю местную промышленность, то остается лишь извести под корень местное население. Вот почему его заставляют выкупать хлебозаводы, формально оставляя их у прежних владельцев. Невидимые щупальца должны раскинуться на все громадное пространство. А что дальше? Новые ядовитые добавки или проклятые семена обладают способностью накапливаться в человеческом организме и, достигнув критического уровня, разят наповал?

В любом случае Гунсунь решил навсегда отказаться от собственного продукта. Впрочем, это не совсем верно. Шан отказался от хлеба, массово выпекаемого на его заводах. В своем коттедже он начал строить маленькую пекарню. Она должна была обеспечить всю семью Гунсуня и его ближайших друзей, в первую очередь Янлина. Тот как раз сообщил Шану новость о своей скорой женитьбе.

— Вот и замечательно, а то сколько можно холостяком ходить! — обрадовался Шан. — Места у меня хватает, построим тебе новый дом, попросторнее.

— Мне своего достаточно, — робко возразил Ю.

— Это сейчас достаточно. А когда дети пойдут? Разве хватит трех комнат? В одной ты работаешь, другая спальня, третья — гостиная. Надо еще детскую, а лучше две или три — по числу детишек, — хитро улыбнулся Гунсунь и тут же посерьезнел. — Видишь, я пекарню строю. Хочу дать тебе ценный совет. Когда она будет готова, тогда обеспечит всех нас хлебом. А до того времени покупайте какой угодно хлеб, только от нашего держитесь подальше.

Янлин был умен. Выждав несколько секунд и поняв, что хозяин намерен ограничиться лишь этой информацией, он коротко ответил:

— Хорошо.

Шан одобрительно посмотрел на своего помощника:

— Ты не задаешь лишних вопросов. Молодец. Когда настанет время, я сам тебе все объясню.

Двое мужчин — один уже в летах, второй заметно моложе — встретились в хорошо знакомой им обоим квартире, расположенной на шестом этаже одного из московских домов.

— Ладно, Глеб, времени у меня, как всегда, в обрез, давай перейдем к делу, — сказал тот, что постарше.

— Я, как пионер, всегда готов, — улыбнулся молодой.

— Отлично. В одном сибирском городе заезжий китаец начал печь хлеб. Вскоре возник ажиотаж, большинство горожан буквально гонялись за китайским хлебом. При этом, как утверждают знающие люди, китайский продукт мало отличался от отечественного. Наши коллеги из тех мест заподозрили неладное и внедрили к хлебопеку своего человека. Тот вскоре был найден мертвым, якобы погиб в результате пьяной драки, закончившейся ограблением. Убийцы не найдены до сих пор. Центр заинтересовался этим делом, но пока мы не хотим отправлять штатного сотрудника. Начальство опасается задеть коллег из области. Ты же знаешь о вечной настороженности провинции в отношении московских специалистов. Будто мы корчим из себя великих знатоков, а остальные так, нервно курят в сторонке. Ты, Глеб, человек как бы со стороны, а стоишь целого взвода штатных сотрудников. Наша задача сильно упростится, если ты согласишься заняться этим делом.

— Что конкретно от меня требуется?

— Разобраться, почему возник бешеный спрос на китайский хлеб. Коллеги подозревают, что секрет в добавках, которые содержат некие особые вещества. Подозрения усиливаются тем, что китайцы стерегут добавки, как зеницу ока. Кроме того, есть странная информация, якобы тоже связанная с этим хлебом. Несколько заядлых наркоманов, подсевших на китайский хлеб, завязали с дурью. Но это единичные случаи, нуждающиеся в тщательной проверке.

— Скорее всего совпадение. Иногда у человека хватает силы воли самостоятельно бросить наркоту. Думаю, в городе порядка тысячи наркоманов. Если бы хлеб на самом деле лечил от зависимости, бросивших дурь оказалось бы несколько десятков, — сказал Слепой. — Но я не совсем понимаю, в чем моя задача? Это скорее дело экспертов, которые определят состав добавки.

— Для этого нужно сначала ее достать. В хлебе она так удачно для китайцев распределена, что все анализы завершились провалом.

— Возможно, просто в хлебе нет ничего криминального? — предположил Слепой.

— В твоей мысли есть рациональное зерно, но мы должны быть уверены на сто процентов. Сам посуди, ведь это хлеб, стратегический ресурс, от его качества без преувеличения зависит здоровье нации.

— А тупо явиться к хлебопеку с ордером на обыск мешает дружба народов? — не без иронии спросил Сиверов.

— Ты прав. Для обыска мы должны иметь серьезные основания. Без этого никак. Сам посуди, если мы по собственной инициативе ворвемся на хлебозавод, конфискуем добавки, а в них ничего не окажется, то станем виновниками международного скандала. И ладно бы с каким-нибудь Кот-Д\'Ивуаром! А с самим Китаем, могучим и ужасным! Тут могут головы полететь!

— Ясно. Попробую разобраться с вашими добавками.

— Другого ответа я от тебя и не ожидал, Глеб Петрович. Впрочем, под чьей личиной ты там появишься?

— Игоря Александровича Виноградова. Пора ему размяться — давно уже не показывался на сцене.

– Хорошо. Я сообщу полковнику Бахрушину. Он будет курировать тебя на месте.

С тоской оставлял Пэн свою вотчину. В этой тоске не было грусти по родным местам, он боялся упустить из рук выгодный бизнес. Боссы Триады, разойдясь в главном вопросе, насчет Цзюя оказались единодушными. Пэн сам был виноват в приключившейся с ним беде, собственная жадность вынудила его заключить союз с дьяволом. Пусть теперь расхлебывает заваренную им кашу. Цзюю дали понять, что оставляемая им территория должна находиться под контролем Триады. Вместо команды Пэна туда придут другие люди: ведь надо поддерживать наркотрафик, продолжать торговлю живым товаром и контролировать подпольные игорные дома. А дальше, как карта ляжет. Если новички хорошо себя покажут, им и дальше здесь работать. А Цзюю найдут другое местечко или раскидают его команду по всей стране. Последний вариант был Пэну совсем не по душе. Оставалась надежда, что новички, смутно знакомые с местными условиями, облажаются, а команда Пэна быстро справится с порученным им делом и вернется назад. Цзюй, впрочем, оставил на месте большую часть команды, забрав с собой лишь лучших исполнителей.

Первым без сомнений был Дун, ветеран, начинавший вместе с Цзюем. Тогда им противостояла банда возомнившего невесть чего о себе мерзавца, решившего сопротивляться могущественной Триаде. Мерзавца можно было понять, его криминальный бизнес процветал. Но Триада облюбовала его территорию для перевалки наркотиков, при этом не желая пополнять свои ряды чужаками. Боссы организации посчитали задачу достаточно легкой, поэтому бросили в прорыв Цзюя, молодого и амбициозного вожака небольшой команды. Опыт в такого рода операциях у Пэна отсутствовал начисто. Дело осложнялось отрицательным отношением властей к вспышкам насилия. То есть сама власть использовала насилие регулярно и с удовольствием, но очень не любила, когда этим занимались другие. Китайские полицейские за регулярную мзду закрывали глаза на обычные правонарушения, однако убийства расследовались тщательно и наказывались по всей строгости закона.

Мерзавцем занялся Дун. Вне дома тот постоянно ходил с охраной, и бойцу Цзюя пришлось незаметно прокрасться в его жилище. Разумеется, мало кто поверил в то, что матерый бандит погиб от удара током, но расследование не обнаружило следов пребывания в квартире уголовника других людей или улик, указывающих на насильственные действия. Второй лидер бандитов просто исчез. Его долго и безуспешно искали, и только Дун мог рассказать о том, где его, а точнее его останки, можно найти. Он сумел застать бандита врасплох, когда тот выехал за город вместе с любовницей, молодой женой местного бизнесмена. Она могла бы кое-что поведать об исчезновении преступника, но по понятным причинам предпочла смолчать. Да и знала женщина только одно: ее любовник отлучился по естественной надобности и пропал.

Дун, обладавший терпением холоднокровной твари, оглушил бандита, затащил бесчувственное тело в пикап и отвез к заранее выкопанной могиле, которую потом тщательно замаскировал.

Человек с такими талантами являлся важной частью команды. С тех пор прошли годы, но Дун оставался в безупречной спортивной форме и регулярно побеждал в спаррингах более молодых соперников.

Синь пришел к Цзюю позже, однако тоже успел проявить себя, как отменный исполнитель. Именно Синь под видом официанта подсыпал яд в блюдо из морских гребешков человеку, на которого указали Пэну главари Триады. Цзюй не спрашивал, кто этот человек, в чем его вина перед организацией. Пэн озадачил Синя, и через несколько дней жертва умерла от медленно действующей отравы.

Остальные члены команды были под стать своим лидерам. В Россию они добирались мелкими группами. Действительно мелкими группами, а не как в одном из руководств военного ведомства времен Мао Цзэдуна, гласившего: «Границу пересекать мелкими группами порядка ста тысяч человек». Их расселили по заранее снятым квартирам. Пэн взял себе в напарники Бао. Тот тоже был ветераном команды, начинал вместе с Цзюем. При этом Бао добровольно признал лидерство Пэна и всегда оставался на вторых ролях. А то находились желающие порулить, особенно когда Цзюй только начинал. Одному самому рьяному товарищу пришлось даже свернуть шею. Пэн сделал это в честном поединке, заработав перелом ребра и легкое сотрясение мозга. Возможно, именно после этой схватки Бао решил довольствоваться скромной ролью исполнителя.

Теперь они вместе с Цзюем глядели из окна квартиры на чужой город.

— Интересно, какие тут у коммунистов могут быть серьезные дела? — спросил Бао.

— Об этом мы скоро узнаем, — ответил Цзюй. — Главное, скорее всего, останется тайной, а о прочем сумеем догадаться.

— Этот город кажется мне чужим и неприветливым.

— Скорее непривычным, — указал Пэн на стену леса, видневшегося за несколькими рядами домов. — У нас в Китае совсем другие виды. И намного теплее. Здесь нам придется спасаться от холода.

— Я буду рад, если холод окажется нашей главной проблемой.

— Я тоже, — согласился Пэн.

Он крайне мало знал о русской преступности. Раньше в этом не было нужды, а сейчас перед ним слишком поздно раскрыли карты. Цзюй торопливо занялся поисками информации, однако попадались ему исключительно истории из лихих девяностых, причем относившиеся к Москве или Питеру. Сибирский криминал остался скрыт завесой тайны. Пэн лишь утешил себя мыслью о том, что раз о современности упоминается совсем мало, значит, расцвет российской преступности остался далеко позади. И Сибирь, в отличие от обоих российских столиц, не может похвастаться серьезными криминальными командами. Уже легче, они могут рассчитывать на успешное завершение дела.

Дорога утомила обоих бандитов, и после обеда они легли спать. Вечером послышался дверной звонок — один длинный, три коротких. Бао открыл. В квартиру зашел Хань, один из троицы бойцов, первой отправившейся в Россию. Поздоровавшись, он уселся на стул.

— Я слушаю, — Пэн предпочитал без промедления войти в курс дела.

— Здесь проще работать, — для начала сообщил Хань. — Мы убрали трех человек, одного из-за спешки пришлось ликвидировать открыто, но полиция занимается расследованием спустя рукава, насколько мы знаем, она идет по ложному следу.

— А еще двое?

— Полиция поверила в несчастный случай.

— Почему же тогда нас сюда вызвали.

— Гунсунем плотно занялись местные уголовники. Сначала они вымогали у него деньги, а потом решили войти в долю. Наверное, это мешает планам того, кто отправил сюда и булочника, и нас.

Пэн знал имя человека, руководившего всей операцией, но он даже под пытками не назвал бы товарища Мо, поскольку разглашение тайны означало верную смерть. Если Фан сумел продавить отправку в Россию целой команды, то что ему стоило руками тех же боссов Триады уничтожить слишком болтливого исполнителя.

— Что вы узнали о русских? — спросил он.

— Их возглавляет некто Витим. Под его командой работает от пятнадцати до тридцати человек, точнее узнать мы пока не сумели. И еще. Похоже, Витиму помогает Хунхой Ай.

— Впервые о таком слышу.

— Он вымогает деньги у части работающих здесь китайцев и доставляет в Россию наркотики. Здесь их распространяет Витим.

— Это точно?

— Скорее всего. Поскольку мы здесь чужие, нам трудно добывать точные сведения.

 Глава 15

— Он же не христианин, какое может быть венчание? — объяснила Лариса бабке-соседке, поинтересовавшейся, когда молодые отправляются в церковь.

Бабка, за долгие годы соседства привыкшая к девушке и считавшая ее русским человеком, тут же воскликнула:

— Что же ты, деточка, выбрала себе нехристя? Разве мало вокруг нормальных парней?

— Не хотят они на мне жениться.

— Да что ты такое говоришь! Писаной красавице вроде тебя достаточно пальчиком шевельнуть, и молодые люди сразу упадут к твоим ногам.

— Если девушка хочет, чтобы мужчины падали к ее ногам, ей надо заняться боксом, — улыбнулась Лариса.

— А? — не поняла старушка.

— Шучу я. Извините, баба Зина, мне пока идти. Скоро жених приедет, а я еще не одета.

Янлин явился в точно назначенное время. Ю выглядел счастливо-смущенным. Он испытывал неловкость и от ситуации, и от своего вида. Молодой человек привык одеваться скромно, однако ради такого случая пошил костюм из самого дорогого материала у лучшего в городе мастера. Свидетелем у Янлина вызвался быть сам Гунсунь, к тому времени ставший до того известным среди местных жителей, что его узнала одна из сотрудниц Загса. Она не замедлила сообщить об этом своим коллегам, и те с любопытством разглядывали невзрачного китайца, послушно замершего справа и чуть позади жениха.

Обменявшись кольцами и поцелуями, брачующиеся в сопровождении родных и друзей отправились в зал шампанского, а оттуда поехали к памятнику покорителям Сибири, находившемуся за чертой города.

Раньше молодожены традиционно отправлялись к памятнику Ленину, но стараниями либеральной администрации его снесли. Ничего же другого, претендующего на место паломничества брачующихся, в городе не было.

Около памятника Ю взял Ларису на руки и долго держал, давая время всем желающим сделать фотографии. Погода стояла прохладная, а до начала застолья оставалось больше часа, и Гунсунь совершил удивительный жест, пригласив всех людей на короткую экскурсию по своему заводу. В результате гости попали в ресторан, когда все уже было накрыто.

Мать невесты еще с загса то и дело выносила мозг супругу:

— Ты хоть сегодня держи себя в руках. Я тебе сама дам бутылку, когда мы вернемся домой, лишь бы ты на людях вел себя по-человечески.

— Слово даю! Век мне водки не пить, если я его нарушу! — отвечал мужчина.

За столом он вспомнил о том, что когда-то считался одним из лучших ораторов факультета и произнес душевную речь, некоторых женщин растрогавшую до слез. Следующий тост отважился сказать Гунсунь. Поскольку большинство собравшихся являлись местными жителями, он начал говорить по-русски. Афоризмы китайских мудрецов, переведенные на другой язык, как назло, звучали двусмысленно и вызывали улыбки собравшихся. Жених деликатно указал своему хозяину на допущенную оплошность. Шан решил обойтись без народной мудрости и быстренько пожелал молодым счастья.

А тут и «горько» закричали. Китайцы, приехавшие вместе с Гунсунем и бывшие страшно далекими от русских обычаев, сначала ничего не поняли. Отчего это, когда русские начинают хором повторять одно и то же слово, молодые вдруг начинают целоваться. Но потом, когда им все объяснили, это им так понравилось, что они сами стали выкрикивать тонкими голосами:

— Гокьё, гокьё!

Объявили первый перерыв. Курящие выбежали на улицу, и один из них задумчиво выдохнул вместе с табачным дымом:

— Как-то похоже на обычную пьянку. Совсем забыли мы о народных традициях.

О том, что имелось в виду под традициями, стало ясно после второго перерыва, во время которого подружки начали шептаться с Ларисой. Та сначала возражала, но затем уступила под их напором. Когда перерыв закончился, Янлин обнаружил, что его молодая жена исчезла. Ю всерьез забеспокоился. Видя его огорченное лицо, мать Ларисы не выдержала и шепнула:

— Все нормально. Просто у нас есть розыгрыш, «похищение невесты» называется.

Тут и Янлин вспомнил, что в молодости слышал о такой свадебной забаве. Остальные же китайцы засуетились всерьез. Они забегали по ресторану, начали выспрашивать у служащих, не видели ли те подозрительных людей, уводящих Ларису. Официанты и повара все отрицали, хотя некоторые из них при этом едва сдерживали смех. Ведь они сами показали укромное место, где потом спрятали девушку.

А затем произошло то, что заставило гостей-китайцев поверить в загадочную душу русского человека. И даже не загадочную, а, скорее, малость чокнутую. Явился гонец с требованием выкупа за похищенную невесту. Наученный свежеиспеченной тещей, Янлин протянул ему бутылку водки. Гонец возмутился — слишком мало. Ю достал еще одну. Торг закончился на трех бутылках. Изумленные китайцы не могли понять, для чего похитителям водка, если ею заставлены все столы. Некоторых из них добрые русские просветили:

— Похмелиться утром.

Жители Поднебесной на время успокоились, но снова округлили глаза, подсчитав количество похитителей. Их было трое, не считая одной девушки.

— Три бутылки водки на трех человек?! Тогда на следующий день им снова потребуется опохмеляться!

А свадьба шла своим чередом. Молодые станцевали первый танец. Неумение Янлина компенсировалось изяществом и грацией Ларисы. Когда снова зазвучала музыка, на свободную площадку высыпало большинство собравшихся. Только Гунсунь остался за столом. Он плохо танцевал, особенно под европейскую музыку. В шуточных конкурсах он тоже не принимал участия, боясь унизить свое достоинство перед собственными рабочими. Остальные же резвились вовсю.

В этом смысле русская свадьба — весьма продуманное мероприятие с точки зрения жениха с невестой и их родителей. Ведь в конце происходит дележ свадебного пирога с раздачей подарков. Расходившиеся, порой изрядно выпившие гости охотно демонстрируют широту своей души, частенько присовокупляя к заранее приготовленному подарку изрядную денежную сумму. Недаром одно из самых увлекательных занятий первой брачной ночи — подсчет денег, лежащих в конвертах.

Впрочем, Ю с Ларисой это не касалось. Молодые наслаждались друг другом. Оба почти трезвые, они предавались безудержным ласкам. Только в начале присутствовала скованность, абсолютно естественная для людей, впервые занимающихся друг с другом любовью. Затем все пошло веселее, особенно когда позади осталась потеря девственности.

Неопытность Ларисы благодаря более умелому партнеру оказалась скорее пикантной добавкой, а не помехой в первой брачной ночи. Молодожены угомонились только под утро, а потом Лариса, как и положено образцовой жене, первой встала и отправилась готовить мужу завтрак. Благодаря вчерашнему пиршеству готовка состояла лишь в разогревании блюд. Слышала бы она слова Гунсуня насчет тесноты в их доме. Привыкшая к махоньким комнатушкам и восьмиметровой кухне, Лариса слегка терялась, бегая от плиты к холодильнику. Она привыкла, что в родительском доме все лежало рядом, достаточно было протянуть руку. В кухне Янлина запросто поместилась бы половина их малогабаритной квартиры. Наконец, все разогрев, Лариса заглянула в спальню. Слова «вставай, соня, завтрак проспишь» застыли у нее на губах. Ю проделывал комплекс странных упражнений, плавно двигая руками и ногами.

— Я быстро, счастье мое! — сказал он, заметив жену.

Но прервать занятия Янлину пришлось гораздо быстрее, чем ему хотелось бы. В дверь позвонили. На пороге стоял встревоженный Шан.

— Я не хотел тревожить вас ночью, жалко было портить ваш праздник. Решил прийти сейчас. У нас беда, деточка. Позови Ю, — сказал он и шмыгнул носом.

Началось все с визита к Шану Есаула. Случилось это за неделю до свадьбы Янлина. Ближайший помощник Витима вел себя так же нагло, как и его начальник. Зайдя к Гунсуню, он плюхнулся на стул и чиркнул зажигалкой, хотя знал, что булочник терпеть не может, когда в его присутствии курят. Шан проигнорировал откровенное хамство бандита и протянул ему деньги. Небрежно уронив пачку на стол, Есаул выпустил в сторону китайца струйку дыма:

— Значит, бабло. А насчет нашей доли в твоем бизнесе ты не думал?

— Я уже дал ответ и не в моих правилах каждый день менять решение.

— Напрасно. Здесь как раз тот случай, когда лучше передумать. Ты же плохо знаешь наших людей. У нас тут ребятки бойкие, лихие. Пока мы тебя защищали, они сидели тихо. Но теперь все изменится. Тем более, русский человек не шибко любит вашего брата. Мы терпим только китайцев, подметающих наши улицы и разгребающих наше дерьмо. А китаец — успешный бизнесмен — это типа красной тряпки для быка. Порвут на мелкие кусочки.

— Значит, вы отказываетесь мне покровительствовать? Тогда зачем я плачу? — Гунсунь потянулся к деньгам.

— Нет, ты не понял! Сейчас ты платишь нам за то, чтобы мы тебя не трогали. А защиту от плохих парней мы обеспечим, если войдем к тебе в долю. Как-то так.

— Но есть другой вариант. Я могу увеличить вашу сумму примерно на четверть.

— На четверть? — ухмыльнулся Есаул. — Че так мало? Ты же бабки гребешь лопатой. Без проблем можешь удвоить.

— Удвоить нет! Вы плохо разбираетесь в бизнесе. Если не расширяться, не вкладывать деньги, наступает застой, а потом и разорение.

— Ты мне здесь лекций не читай, а говори конкретно. Насчет доли твое последнее слово?

— Это мое дело, и я намерен заниматься им сам, без помощников.

— Ладно, мы дадим знать ребятишкам о твоем отказе, а затем перетрем тему снова. Мне почему-то кажется, что в следующий раз ты будешь сговорчивее, — Есаул ловко ухватил деньги и сунул в карман.

— Ну как вел себя косоглазый урод, снова отказал? — спросил Витим своего помощника.

— Ага, предложил вместо этого платить на четверть больше. Но я нутром чую… можно его расколоть на бабки покруче.

— Ты свое нутро засунь в одно место. Я хочу иметь долю в его хлебном бизнесе.

— Не понимаю, Витим, на фига тебе этот геморрой? Милое дельце — взял бабки и свалил в кусты. А с долей будут проблемы. Китаеза постоянно расширяется, того и глядишь выберется за пределы города. А там есть братва — не нам чета. Погорим с охраной, как два пальца об асфальт.

— Слушай, Есаул, тебе мозги для чего?

— У всех есть, и мне надо, — попытался отшутиться тот.

— А думать ими не пробовал? Хотя бы ради прикола? Ты врубись, если узкоглазый выйдет на другой уровень, он найдет себе нормальную легальную крышу. Вернее — она его сама найдет. И получим мы вместо бабок хрен с маком. А если заимеем легальную долю, нам будет постоянно капать доход. Поэтому китайца надо дожимать, и чем скорее, тем лучше. Мы ведь знаем только о его городских делах, а если он успел развернуться по области? Нам такой информации не добыть, значит, надо действовать, ломать его к чертовой матери. План у меня есть, ты давай, подработай детали.

Для показательной акции бандиты выбрали самое удачное время. Пока гости на свадьбе веселились и плясали, к воротам хлебозавода подъехал внедорожник. За десять минут до этого какой-то человек сумел перебраться через стену, набросив тяжелый ватник на вьющуюся поверх нее колючую проволоку. Спрыгнув со стены, мужчина натянул шапочку с прорезями для глаз и осторожно двинулся к будке около ворот. Там находилось два охранника. Один из них весело рассказывал другому:

— И ты прикинь, Витек уже разделся, собрался шмыгнуть в койку к этой телке, и вдруг, натурально, как в анекдоте, раскрывается дверь…

Тут, как по заказу, раскрылась дверь. Охранники дружно повернули головы на скрип и так же дружно подняли вверх руки, хотя их об этом еще не попросили. Они так отреагировали на человека с пистолетом в руке. Человек спросил с акцентом:

— Сколько всего охранников на заводе?

— Четверо.

— Где еще двое?

— В цеху. Недавно закончилась вторая смена, они делают обход.

— Обход, говоришь. Значит, в три смены больше не работаете?

— Не работаем, — подтвердили охранники.

— Я смотрю, вы тоже не работаете. Молодцы, хвалю! Особенно того, который здесь байки травит, вместо того, чтобы обходить территорию. Вам за это премию дадут… в смысле уволят. Но зато жить останетесь, если будете в точности исполнять мои указания. Кто тут у вас главный, открывай ворота. Только на правильную кнопку жми, если даванешь тревожную, я тебе мозги вышибу, — мужчина для убедительности вскинул оружие.

Охранник открыл ворота. Через них на территорию завода проскользнуло еще три человека. Один из них заскочил в дежурку:

— Так, двое есть. Где остальные?

— Шастают по цеху.

— Сколько их?

— Еще двое.

— Отлично, — мужчина достал из кармана прочный шпагат. — Вяжи этих, я присмотрю.

Когда охранники были связаны, мужчина выскочил из будки. Вместе с напарниками он направился к цеху.

Добросовестные охранники стали жертвами своего нерадения сослуживца. Осмотрев цех, они спокойно двинулись к выходу и были захвачены врасплох. У охранников забрали оружие, после чего заставили их притащить из внедорожника три двадцатилитровые канистры с бензином. Сами бандиты установили в цеху несколько подозрительных устройств.

— Блин, с каким удовольствием я бы оставил вас здесь поджариться до румяной корочки или натуральных углей — это как бы кому повезло. Но глупо на себя жмуров вешать. Поэтому топайте в машину. Нет, стойте, надо завязать вам глаза, — главарь нападавших бесцеремонно содрал шарф с шеи охранника и тщательно обвязал вокруг головы.

Восемь человек легко поместились во внедорожнике, который вскоре оказался за чертой города. Там бандиты высадили охранников, а сами устремились обратно. Они остановились в двух кварталах от завода. Там вдруг что-то несколько раз громыхнуло, и через минуту над цехом взвились языки пламени.

— Сработало! — обрадовался один из поджигателей.

— Дело сделано, — подтвердил главарь.

На следующий день городские средства массовой информации единодушно назвали пожар главным местным событием месяца, а то и года. Уже ранним утром полиция без колебаний назвала причиной происшествия умышленный поджог. Тут же нашлись сомневающиеся, утверждавшие, будто разбогатевший Гунсунь сунул кому надо бабки, чтобы нашли стрелочника, а на самом деле его фабрика находилась в запущенном состоянии и работала на износ. Поэтому очень странно, как это она не загорелась еще раньше!

Сомневающимся предъявили охранников, отвезенных поджигателями за город. Теперь все журналисты безоговорочно поверили в поджог. И почти все они сошлись на единственной версии: Гунсунь стал жертвой конкурентов. Только писали об этом совершенно по-разному. Диапазон высказываний был от сочувственного до откровенно злорадного и даже язвительного. Самый одиозный газетчик закончил свою заметку фразой «так вам и надо, китаёзы, руки прочь от русского хлеба»!

Когда Хунхой вернулся домой, его встретил искренне и бескорыстно любящий друг — шарпей по кличке Михалыч. К тому времени, когда Ай его купил, пес уже привык к своей дурацкой кличке, и китаец решил оставить все, как есть. И с каждым днем все больше убеждался, что правильно сделал. Михалыч, хотя и был китайцем по своему глубинному происхождению, характером напоминал русского мужичка. Был он ленив, горазд на мелкие пакости, но за своего хозяина стоял горой. Точнее — маленькой горушкой, поскольку едва достигал пятидесяти сантиметров в холке. Хунхой знал, что в древние времена шарпеи были настоящими боевыми собаками, ведь складки на морде, нынче считающиеся высшим пилотажем декоративности, раньше служили защитой от ранений. Источники утверждают, будто когда-то шарпеи весили до восьмидесяти килограммов и без особых затруднений могли загрызть человека.

Новая порода возникла на Западе, где шарпеев низвели до роли выставочных собачек. Однако бойцовые гены полностью вытравить не удалось, и Михалыч это регулярно демонстрировал, задираясь с другими псами и грозно рыча на людей, по его мнению представлявших угрозу для хозяина.

Ай надел собаке ошейник с поводком и отправился ее выгуливать. У дверей квартиры его посетила странная мысль. Раньше вожаки криминальных формирований о свободном выгуле своих псов могли только мечтать. Конкурент в два счета определил бы время и место тусовки противника, а киллер только порадовался бы выпавшей ему легкой работенке. Он же больше года выгуливает Михалыча и абсолютно спокоен за собственную безопасность.

Миновав консьержа, Хунхой вышел на улицу.

Свернув за угол дома, Ай прошел двести шагов и оказался в маленьком парке, облюбованном местными собачниками.

Удивительно, однако на этот раз Михалыч промолчал. Возможно, каким-то загадочным чутьем определил расовое и национальное тождество? И слегка насторожился, только когда человек с раскосыми глазами сказал Хунхою по-китайски:

— Идем с нами. И без резких движений, иначе мы убьем твою собаку.

«Вот я себе и напророчил, вспоминая у бурном прошлом времени», — подумал Ай, сворачивая туда, куда ему указал незнакомец.

Мысли о сопротивлении даже не приходили ему в голову. Хунхой умел постоять за себя, иначе вряд ли бы сумел возглавить криминальную команду. Но Ай, образно говоря, был Михалычем, способным до смерти запугать изнеженную болонку или шугануть кудлатую дворнягу. Мужчина же был питбультерьером, чья сила значительно превосходило силу Хунхоя. Скрытая мощь чувствовалась в каждом его движении, даже скупых жестах.

Кроме того Ай сразу догадался — если он будет подчиняться незнакомцу, ему ничего не угрожает. Хунхой зашагал к машине, держа на поводке Михалыча. Тот после минутной настороженности совершенно успокоился и вел себя так, будто каждая его прогулка завершается автомобильной поездкой.

Хунхоя усадили на переднее сиденье, сзади устроились еще два человека. Они подстраховывали незнакомца, хотя с точки зрения Ая в этом не было никакой необходимости. Тот сам являлся для себя лучшей страховкой.

Машина направилась в квартал, густо населенный выходцами из Поднебесной. Хунхой, догадывавшийся о причине своего пленения, подумал:

«Либо я поторопился с выводами, либо дело обстоит очень серьезно».

Скорее всего, его захват был связан с поджогом цеха. Гунсунь отреагировал на него пленением ближайшего союзника Витима. То есть Шан был хорошо осведомлен о делах своего противника. Хуже того, раз его везут в китайский район, следовательно на Гунсуня работает целая бригада. Ведь пару-тройку человек он мог разместить у себя, а вот большая команда, чтобы не вызвать подозрений, должна поселиться отдельно.

Вскоре опасения Хунхоя подтвердились. Его привезли в небольшую, весьма скромно обставленную квартиру. Там находился китаец с властными манерами человека, привыкшего распоряжаться чужими судьбами.

— Ты — Хунхой, а меня зови господин Пэн, — сказал он.

— Ясно, господин Пэн, — ответил Ай.

У него просто не было другого выбора.

— Твой дружок потерял всякое чувство меры. Он думает, будто ему все дозволено. Надеюсь, ты умнее и считаешь иначе, — сказал Пэн, внимательно глядя в лицо Аю.

— Я с самого начала пытался его отговорить, но он решил сделать по-своему.

Ай повел себя так, как ему подсказало здоровое чувство самосохранения. Незнакомцы, по всему судя, были хорошо информированы о делах Витима. И они представляли собой грозную силу. Они не боялись Витима, они не боялись Хунхоя. Если Ай вздумает запираться, его попросту уничтожат, предварительно добыв нужные сведения жестокими пытками. Впрочем, убивать его пока не собирались. Как догадался Ай, он был нужен в качестве посредника, человека, способного удержать Витима от опрометчивых действий.

Да, незнакомцы сильны, но плохо разбираются в психологии русских людей либо чрезмерно заносчивы. Хунхой прекрасно знал традиции своей родины. В Китае с его многовековой имперской историей начальник — царь и бог для подчиненного. Отчего же незнакомцы полагают, будто в России все иначе? Или они одержимы идеей расового превосходства и уверены, что китаец Ай способен навязать русаку Витиму свою точку зрения?

— Мы готовы забыть о поджоге завода, если Витим остановится. Делаем это не потому, что слабы, а желая избежать лишнего шума. К чему стрельба, убийства, внимание местной полиции? У каждого из нас свои дела, которые лучше делать в тишине и спокойствии. Но если Витим не угомонится, он сильно об этом пожалеет, — угрожающе закончил Пэн.

— Ясно, господин. Я все передам Витиму и кое-что добавлю от себя.

— От себя ты можешь добавить только одно. Пригрозишь уйти от Витима, если он продолжит с нами воевать, — Пэн явно относился к тем боссам, которые только в редких случаях разрешают проявлять инициативу зависящим от них людям. Он был вожаком, лично принимающим все решения.

— Может, оставить в заложниках твою собаку, ведь больше некого? — только когда на губах Пэна заиграло некое подобие улыбки, Хунхой сообразил, что господин шутит.

— Тем более, это наша, китайская порода. Она хорошо относится к соотечественникам, — решил подыграть ему Ай.

И ту же получил жесткий отлуп:

— Вот именно, собака китайской породы. Поэтому она безмерно предана своему хозяину и в его отсутствии способна даже умереть. Или твой пес воспитан иначе?

— Защищая меня, мой пес однажды бросился на ротвейлера, — Ай избегал называть кличку шарпея, опасаясь гневной вспышки Пэна.

Насчет ротвейлера он сказал правду, лишь запамятав уточнить, что ротвейлеру на тот момент едва исполнилось восемь месяцев.

— Видишь, какая замечательная собака! А ты ее хотел нам оставить, – несколько исказил истину Пэн. – Сейчас вас обоих отвезут домой. А с Витимом переговори как можно скорее и убеди его принять верное решение. Кстати, Гунсунь согласен платить ему на треть больше прежнего.

 Глава 16

Бизнес Шана шел в гору, быстро увеличивалось его состояние, привлекая внимание местного криминального мира. А Сю Нинь однажды четко разграничил:

— Нас интересуют только вещи, связанные с хлебом. Остальное касается одного тебя.

И, сделав паузу, добавил:

— Поскольку мне из Китая сложно держать все под контролем, на тебя тоже ложится ответственность.

Эти слова еще больше взбодрили Шана. Он уже имел маленькую охранную структуру, теперь резко ее увеличил. Тут же возникла одна проблема. Местные правоохранители настороженно относились к частным силовым структурам в целом и состоящим из иностранцев в особенности. Кроме того, возможности Гунсуня набирать охранников из соотечественников были крайне ограниченными. Ну не было в городе и даже области достаточного числа китайцев, обученных охранному делу. Он едва наскреб пятерых человек. Причем их профессиональные качества оказались весьма сомнительными. Об этом наглядно свидетельствовала печальная судьба цеха. Начальник охраны — разумеется, китаец — набрал людей, способных только шугать любопытствующих алкашей. Первое же серьезное испытание протеже булочника с треском провалил.

Лично Шана поджог цеха не очень огорчил. Сомнительная хлебная авантюра с каждым днем стоила ему все больше моральных переживаний. Но он боялся за свою жизнь, жизнь жены, сына и еще не родившейся дочери. Гунсуня страшил гнев Сю Ниня, поэтому он энергично взялся за реорганизацию своей охранной структуры. Шан отдал кругленькую сумму только за то, чтобы ему порекомендовали достойного человека. Им оказался Николай, только что уволившийся из полиции по выслуге лет. Гунсунь едва успел. Николай имел репутацию толкового и честного мента, много раз отклонявшего выгодные предложения бизнесменов, поскольку считал своим долгом служить Родине. Едва полицейский отправился на заслуженный отдых, его засыпали соблазнительными предложениями. Вот это и помогло Шану. Пока Николай выбирал, явился Гунсунь, предложивший условия, оставившие далеко позади конкурентов.

Николай сразу взялся отрабатывать свои деньги. Он хорошо понимал психологию Шана, которому хотелось видеть в рядах своей гвардии соотечественников. Николай строго проэкзаменовал всех китайцев-охранников и, делая уступку хозяину, оставил троих. Остальных бойцов он набрал из русских. В течение какого-то месяца охранная структура преобразилась. Теперь Витим имел мало шансов совершить новую вылазку.

Однако у Николая было еще много задумок. Случай разрушил все его планы. Дело было после работы. Николай заходил в супермаркет и едва не столкнулся с каким-то мужчиной. Тот вдруг ухватил охранника за руку:

— Можете посчитать мои слова бредом, но вы очень серьезно больны. Я вижу это по вашему лицу. Только не примите меня за шарлатана, решившего на вас заработать. Эта наша встреча будет единственной. А вы должны обратиться к хорошему врачу и пройти самое тщательное обследование. Вы со мной очень вовремя повстречались. Сейчас еще болезнь можно вылечить, а через пару месяцев будет поздно. Верьте мне, я — специалист высшей квалификации.

Николая трудно было назвать человеком суеверным и мнительным. Однако когда тебе говорят такое, а затем уходят, поневоле задумаешься. Если человек своим пророчеством не преследует личной выгоды, то его словам начинаешь верить.

И Николай отправился в обычную поликлинику. Вот такой он был человек. Много лет прослужил в милиции — полиции, дослужился до больших звездочек на погонах, а лечился, как простой гражданин, только зубы делал у платника, поскольку наши бесплатные пломбы вываливаются уже через месяц вместе с остатками зуба.

Конечно, Николай умолчал о странном гражданине, лишь пожаловался на слабость, головокружение и даже участившиеся запоры. Первым делом его бросили на анализы. Все знают, как сдаются анализы в наших поликлиниках. Идешь туда, не жрамши, выстаиваешь длинную очередь, а потом сломя голову летишь на работу и, естественно, опаздываешь.

Николай не хотел, чтобы о его походах в поликлинику узнал Гунсунь. Еще потом скажет:

— Ты меня обманул, прикинулся здоровым, хотя на самом деле больной человек.

И хотя Николай никого не обманывал, он испытывал неловкость и компенсировал свои отлучки долгими задержками на работе.

Изучив анализы Николая, врач шутливо сказал:

— Вас, батенька, хоть в космос запускай. Но раз есть жалобы, продолжим обследование.

И продолжили. Николай глотал зонд, сходил на УЗИ и прошел пытку ректоскопии, когда человеку вводят через задний проход зонд и пихают его без малого до желудка. Непередаваемые ощущения. Николай подозревал, что ректоскопию доктор ему назначил в отместку за настырность. Все обследования подтверждали первоначальный диагноз эскулапа «хоть в космос запускай». А Николай стоически выдерживал мучительства, даже веселея при этом. Ведь мрачный диагноз странного гражданина современная наука категорически опровергала. И тут, когда обследование вышло на финишную прямую, все изменилось в один момент. Разглядывая компьютерную распечатку очередного анализа, доктор отвел взгляд в сторону:

— Вам надо срочно отправляться в Москву. Здесь мы бессильны вам помочь.

— Он сказал, что мне успеют спасти жизнь, — вырвалось у Николая.

— Кто — он? — вроде бы удивился врач.

— Какой-то странный человек, встреченный мной у супермаркета.

— А-а-а! — протянул доктор. — Знаем-знаем. Настоящий экстрасенс, не то что шарлатаны, дающие рекламные объявления. В таком случае вам тем более надо лететь.

— Хорошо, — Николай, потрясенный известием, даже забыл спросить название своей болезни.

Об этом вспомнила жена и сама отправилась к доктору, пока муж утрясал дела на работе. Вернулась она с большим запечатанным конвертом:

— Врач сказал, что можем открыть, если захотим.

Однако Николай не захотел, и жена привычно согласилась с решением мужа.

Гунсуню бывший милиционер честно рассказал свою историю. Китаец впечатлился и сильно огорчился.

— Мы будем ждать тебя, Николай. Я уверен, ты выздоровеешь и снова займешься своей работой. Тебе удалось навести порядок в моей охране, и если понадобятся деньги на операцию, я помогу.

В Москву Николай вылетел вместе с женой, тоже недавно вышедшей на пенсию. Супружескую пару, причем совершенно неожиданно для них, встречали. Николая отвели в сторонку, предъявив документы:

— Извините, наверное это был не лучший наш план, но другого из-за дефицита времени мы не придумали. Вы абсолютно здоровы.

Мужчины правильно сделали, предъявив корочки, иначе крученый мент мог украсить их физиономии декоративными элементами, не предусмотренными природой. Николай стиснул зубы и процедил сквозь них:

— Отлично, в таком случае мы можем прямо сейчас возвратиться домой.

— Еще раз просим нас извинить. Вам придется задержаться. Ваше место понадобилось для оперативной разработки. Боюсь, вам придется искать другую работу. Мы вам поможем в этом. А сейчас давайте отправимся в один из наших лучших ведомственных санаториев. Там вы отдохнете, наберетесь сил.

— Бедный китаец! Не пойму, чем он провинился. Я с ним успел пообщаться, он хороший человек.

— Думаете, раз вы бывший сотрудник органов, мы сейчас вам все выложим?

— Нет, конечно! Просто жалко человека! Неужели вся его вина в том, что он сумел завоевать городской хлебный рынок?

— Идемте. Машина ждет, а ваша супруга успела замерзнуть.

— Хорошо, идем. Я привык подчиняться приказам.

Гунсунь быстро забыл о потере Николая. Причиной тому стала резко осложнившаяся беременность жены. Поначалу все шло хорошо, даже замечательно, учитывая возраст будущей роженицы. А затем наступило ухудшение.

Однажды вечером Шан услышал странный звук, донесшийся из комнаты супруги. Было похоже, что там уронили что-то тяжелое. Гунсунь встревожился, побежал на шум. Он увидел жену, лежащую без сознания. Испуганный булочник нащупал пульс. Есть, жива! Шан достал мобильник, хотел вызвать «скорую» и тут понял, что не знает номера телефона. Он быстро сориентировался и позвонил одному из своих русских сотрудников:

— Вася, скажи мне телефон «Скорой помощи».

И тут снизу раздался голос жены:

— Не надо, Шан, я уже в порядке.

Гунсунь послушался, хотя затем пожалел о своем решении. Супруга призналась, что обмороки у нее начались неделю тому назад и случаются почти каждый день.

Шан заставил ее сходить к врачу. Женщину осмотрели, после чего доктор вынес свой вердикт:

— В таком возрасте у рожениц подобное бывает достаточно часто. Я рекомендую специальную диету и умеренные физические упражнения. И, разумеется, постоянное наблюдение специалиста. Тогда все пройдет хорошо. Я знаю, о чем говорю. Сейчас относительно много рожениц солидного возраста. Они словно пытаются компенсировать нежелание молодых женщин заводить детей.

Гунсуня мало успокоили слова врача, он не доверял российской медицине и особенно специалистам их города. Шан хотел отправить супругу на Родину. И получил от Сю Ниня категорический отказ. Шан догадывался, чем вызвано такое решение чиновника. Мерзавец перестраховывался. Недавно сын Гунсуня уехал домой. Мальчику надоел русский климат, он не захотел учить чужой язык и разочаровался в отцовской работе. Сын окончательно решил получить высшее образование. С деньгами Гунсуня эта задача существенно облегчалась.

Но если теперь отпустить жену, то Шан останется в России один. Мало ли какая блажь придет ему в голову. Или уже пришла. Наверняка Сю Нинь много раз строил предположения насчет того, догадался ли Гунсунь о том, какая ему уготована незавидная роль. Ведь за догадкой могли последовать решительные действия. Пусть супруга Шана остается в России заложницей.

Вскоре Гунсунь изменил свое мнение о российских докторах. Жене стало лучше, обмороки прекратились. Но роды никто не отменял. И они, как положено, начались внезапно, когда жена, вопреки строгому запрету, одна пошла в магазин. Служанка, видите ли, была занята, гладила белье.

Роды начались, когда женщина рассчитывалась за покупки. К счастью, кассирша не растерялась, вызвала неотложку. Роды длились долго. Врачи уже подумывали о кесаревом сечении, когда на свет появилась девочка. Маленькая, сморщенная, вся посиневшая. Мать тоже изменила цвет кожи от натуги и боли. Но тут к огромному удивлению врачей ее лицо озарила улыбка и она что-то произнесла по-китайски. Пойми доктора ее речь, удивление сменилось бы шоком. Ведь она сказала:

— Какое счастье, теперь у меня двое детей! А если Шан захочет, то будет третий и четвертый!

Гунсунь о такой отдаленной перспективе не задумывался. Он радовался настоящему. Новость о рождении дочери и нормальном самочувствии жены заставила его забыть даже о работе. Ему хотелось поделиться своей радостью, посидеть с друзьями, и тут Гунсунь почувствовал, насколько он одинок. Все соотечественники, находившиеся рядом, были его наемными рабочими. Они целиком зависели от Шана, он платил им хорошие деньги, намного большие, чем можно было заработать, торгуя на местном рынке. Между ними с самого начала пролегла пропасть. Она еще больше усилилась, когда Гунсунь превратился в одного из богатейших людей города. Соотечественники стали называть его «господином», медоточиво улыбались при встрече и, прикажи Шан, падали бы ниц, едва заметив булочника. Разве можно делиться своей радостью с такими людьми? Оставался только Янлин, человек вполне самодостаточный, знания которого здорово помогли Гунсуню грамотно выстроить бизнес. Ю единственный обходился в общении с булочником без лести. У него был единственный недостаток — возраст. Двадцать лет разницы — это многовато. Общие интересы связывали этих двоих людей только по работе. В житейском плане их интересовали разные вещи, волновали разные проблемы.

Но именно Янлин с Ларисой пришли в опустевший дом Гунсуня с поздравлениями. Ю раздобыл где-то нефритовую статуэтку женщины с младенцем. Нефрит, самый почитаемый китайцами камень, в России довольно редок. Наверняка Янлин приложил много усилий, чтобы раздобыть такой подарок. Гунсунь принял его с благодарностью. Служанка успела накрыть праздничный стол. Все трое уселись за него. Некоторое удивление Янлиней вызвала стоящая в центре бутылка водки.

— Я поступаю, как и большинство живущих здесь китайцев, — пояснил Шан. — Они в первую очередь перенимают такую русскую традицию, как питье водки. Испытав сибирские морозы, я понимаю, что в этом есть определенный смысл. Главное не увлекаться.

Ю произнес цветистый, однако слегка отдающий официозом тост. Чтобы разрядить атмосферу, Лариса сказала:

— В России есть еще одна традиция — соображать на троих. И мы ее придерживаемся, нас здесь трое.

— Что значит соображать на троих? Вместе над чем-то думать? — не понял Гунсунь.

— Это значит выпивать. Отец мне когда-то объяснял, почему на троих. Рабочие после смены покупали бутылку водки. И она разливалась по трем граненым стаканам точно до ободка. Рабочие выпивали стакан водки и шли домой, — пояснила Лариса.

— А, — сказал Шан и усмехнулся, скорее из вежливости.

Когда объясняешь шутку, она перестает быть смешной.

Раздался звонок. Шан выслушал и довольно улыбнулся:

— Все хорошо. Жене уже приносили ребенка, и она кормила его грудью. Вот ради таких звонков я удержался от желания выбросить телефон на улицу. Просто удивительно, сколько у меня оказалось друзей! Такое впечатление, что весь город жаждет разделить мою радость. Отметилось большинство местных бизнесменов, в том числе не имеющих никакого отношения к хлебу, и десятка полтора чиновников. И откуда только разузнали мой номер?

— Для людей с деньгами или властью раздобыть такую информацию — раз плюнуть. А вы, уважаемый Шан, сейчас такой человек, с которым хотят дружить все горожане.

— И ты, Ю, туда же! Уважаемый Шан, — передразнил Гунсунь своего помощника. — Чужая лесть уже въелась мне в печенки.

— А как иначе? Я искренне уважаю человека, сумевшего в пятьдесят лет стать отцом. Нам с Ларисой о таком даже страшно подумать!

– Намекаешь на мой возраст? Считаешь меня стариком! Ах ты, негодник! – изобразил возмущение Гунсунь, и все трое рассмеялись.

— Давай, Семеныч, покажи класс, — подзуживал Витим полицейского майора…

Когда Хунхой сообщил ему о требованиях неизвестных, Витим пришел в ярость. Он вопил, что покажет Гунсуню кузькину мать, в смысле вырежет ему отсутствующую матку, изуродует, как Бог черепаху, изнасилует его жену и вообще всеми доступными средствами заставит китайца отдать причитающуюся Витиму долю. Бандит так и сказал — причитающуюся мне долю, как будто она ему когда-то принадлежала. И тут Хунхой спокойно, как будто речь шла о покупке бутылки водки, сообщил Витиму пренеприятнейшее известие. Он, Хунхой, высоко ценит дружбу, связывающую его с русским бандитом. За прошедшие годы они славно поработали, вместе сумели доставить и реализовать целое море наркотиков. Он, Хунхой, глубоко уважает Витима и считает его лучшим партнером, с которым Аю когда-нибудь доводилось сотрудничать. Но если Витим собирается гнуть свою линию в отношении Гунсуня, то здесь Хунхой ему не помощник. Ай категорически отказывается участвовать в этом мероприятии. И своим людям прикажет держаться подальше от булочника. Пусть русские обходятся собственными силами. А еще лучше и гораздо умнее пойти с Гунсунем на мировую, принять его условия. Булочник им достаточно много платит, а ведь теперь он согласился увеличить свою долю еще на треть.

В запарке Витим забыл, что уговаривать напарника бесполезно. Если Хунхой принял решение, то отменит его лишь под угрозой смертной казни. Да и то не факт. Бандит начал сыпать доводами, которые уже приводил Есаулу. Гунсунь круто идет в гору, скоро он выйдет на такой уровень, что средней руки вымогатели даже думать забудут о том, чтобы к нему подступиться. И только легальная доля позволит им еще долгие годы получать денежку от процветающей хлеботорговли. Хунхой молча выслушал его и спросил:

— А что, наркотики мы уже продаем себе в убыток?

— При чем тут наркотики? — сделал удивленный вид бандит, хотя отлично понял китайца.

— Они приносят нам достаточно денег. Мы хорошо жили до появления Гунсуня и после тоже нормально проживем. Еще раз говорю — забудь о хлебопеке.

Но Витим был так же упрям, как и его партнер. И у него имелся надежный способ заставить Гунсуня изменить свое решение.

Было бы наивно думать, что Витим занимался своим преступным ремеслом без покровительства людей в погонах. Один из таких добровольных помощников криминала, майор полиции Владимир Жидков, давно работал в тесной связке с бандитами. Еще когда майор был старшим лейтенантом, он познакомился с начинающим вымогателем Витимом. Витим, не способный угадать причудливые зигзаги судьбы, был крайне огорчен этим знакомством. Ведь его задержали в кабинете бизнесмена, едва бандит сунул в карман конверт с мечеными купюрами. Вскоре он оказался в другом кабинете с четырьмя столами, за которыми работали сотрудники криминального отдела.

Будущего Витим предугадывать не мог, зато разбирался в человеческой психологии. И быстро раскусил натуру старлея Жидкова. Владимира сильно огорчала его унылая жизнь. Он любил красивых женщин, дорогие авто и шумные посиделки в ресторанах, а денег хватало только на случайных подруг и милицейскую столовую. Дорогое авто Жидкову Витим гарантировать не мог, зато посулил красивых женщин и отдых в ресторанах. Требовалась от Жидкова самая малость — развалить дело, а затем сливать бандитам ценную информацию.

Закрыть дело Жидков не смог, но он сделал все, что было в его силах, чтобы затушевать то и это, и Витим отделался условным сроком, после чего мент и бандит зашагали по жизни рядом. Старлей передавал Витиму любые сведения, которые могли представлять ценность. Тут была и оперативная информация, и материалы из налоговой, позволяющие вычислить очередную жертву. Несколько раз Жидков предупреждал своего подопечного о готовящейся засаде. Как-то обнаглевший Витим даже разыграл комедию. Он явился к бизнесмену, зная, что его ждут оперативники. Предприниматель достал конверт, положил на стол и подвинул в сторону бандита.

— Что это? — сделал большие глаза Витим. — Неужели деньги? Вы собираетесь дать мне взятку? Я немедленно звоню в милицию!

Бизнесмен ошарашенно посмотрел на него, а Витим, резко понизив голос, сказал:

— За подлянку, сука, заплатишь мне в пятикратном размере или подыскивай себе место на кладбище.

Впрочем, информация шла как в одну, так и в другую сторону. Витим легко сдавал Жидкову конкурентов, если это было безопасно или, тем более, выгодно. Как-то он навел лейтенанта на целую банду отморозков, недавно появившихся в городе. За короткое время отморозки успели доставить массу хлопот местным бандитом. Были они людьми жесткими, решительными, всегда готовыми пустить в ход оружие. В городе у них имелся свой информатор, указывавший на состоятельных людей. Отморозки успели основательно тряхнуть двух человек, крышуемых Витимом. Суровая разборка казалось неминуемой. Но в отношении отморозков криминальные понятия бездействуют. Витим назначил стрелку, однако и не подумал на нее являться. Вместо бандитов к месту встречи примчался спецназ, направляемый Жидковым. Трое отморозков сдуру ухватились за оружие. Двоих из них положили на месте, одного тяжело ранили. Остальные, видя судьбу корешей, благоразумно подняли вверх руки. За эту операцию Жидкова повысили в звании, он стал капитаном. Он мог уже тогда получить майора, однако начальство было о Жидкове плохого мнения. Ленив, малоинициативен, плохо знает оперативную работу. Короче — балласт, который вынуждены держать на службе из-за постоянного кадрового дефицита.

Новыми погонами Жидков обзавелся тоже благодаря Витиму. От деятельности домушника, успевшего обчистить около трех десятков квартир, Витиму было ни жарко, ни холодно, но в городе ширились слухи, а милицейское начальство требовало прекратить безобразие. Вдобавок к этому времени Жидков таки оказался на грани увольнения. А Витим случайно узнал адрес квартиры, куда собрался наведаться домушник. Жидков снова оказался героем и вместо пинка под зад получил вожделенное майорское звание.

Справедливости ради надо сказать, что Витиму от мента все-таки было больше пользы. Не случайно бандит платил ему регулярно и щедро. Жидков рисковал всего лишь оказаться на улице, а Витим уже давно сидел бы в тюрьме. А о сливе информации, приносящей кругленькие суммы, и говорить нечего. Если Витим был капитаном бандитского корабля, то майор его лоцманом, предостерегающим от подводных камней и указывающим самый удобный путь к цели.

Бандит надеялся, что и в проблеме хлебопека наметится перелом, если озадачить ею Жидкова. Поэтому Витим вывез майора за город, где они развлекались ставшей модной стрельбой из арбалета. На этот раз по обычным мишеням, хотя бандит предпочел бы что-нибудь способное двигаться и биться в смертельное агонии после точного выстрела.

Поощряемый бандитом, Жидков выпустил арбалетный болт. Он угодил в самый край мишени. Витим деликатно промолчал, а майор по своей излюбленной привычке тут же нашел себе оправдание:

— Я че, индеец, пулять из этой штуки? Мне бы нормальный ствол в руки, я бы показал класс.

При этом он как-то запамятовал, что арбалет на вооружении индейцев не состоял. Разве что трофейный, испанский. Но испанцы к моменту завоевания Америки больше налегали на огнестрельное оружие и арбалеты использовали крайне редко.

— Семеныч, у тебя есть шанс показать класс без всякого пистолета.

Жидков насторожился. Такие слова предшествуют очередной просьбе.

— И как я могу его показать? — в голосе майора чувствовалась опаска.

— Есть у меня один упрямый человек. Отказывается добром платить бабки, — Витим решил соврать, хорошо зная завистливый характер майора.

Если он узнает, что бандит собирается захватить часть выгодного бизнеса, то может умышленно сделать только хуже. В живых же деньгах мент заинтересован. За хорошо выполненную работу Витим с ним щедро расплатится.

— Что за человек?

— Один китаец. Ты же знаешь, все эти узкоглазые тупые и потому жутко упрямые. А этот особенный жмот, поскольку круто поднялся на бабки.

— Китаец? На бабки? У нас? — Жидков не отличался умом и сообразительностью.

— Ну да! Он весь город своим хлебом завалил.

— А, — наконец догадался майор. — Знаю-знаю. Его зовут Гунсунь, — произнес он таким тоном, будто сообщал Витиму сенсационную новость. Еще несколько секунд понадобилось Жидкову, чтобы на его лице появилось скорбное выражение. — Ты сам понимаешь, кого хочешь на бабки поставить?

— Понимаю, поэтому и хочу. Только аккуратно, без наездов, типа легально. Для этого ты мне и понадобился.

— Я ему понадобился. Гунсунь теперь один из самых богатых людей города — это как?

— Что «это как»?

— Мне к нему подступиться.

— Элементарно. Зуб даю, хлебопек свои корочки на работу в России купил у местных чиновников. Фактически он печет хлеб нелегально, понимаешь? При желании его, как два пальца об асфальт, можно взять за задницу.

Мент повеселел и снова нахмурился:

— Все зависит от уровня, на котором ему выписали бумаги. Если я сунусь к большому начальнику, то костей не соберу.

— Не волнуйся ты за свои кости! На фига тебе соваться к начальнику. Ты сразу иди к косоглазому. Ему-то откуда знать, где чей уровень. Он наделает в штаны, едва увидит твои погоны. А ты еще пригрозишь ему высылкой из страны или тюрьмой за липовые документы. И скажешь, что есть один человек, способный решить его проблемы. Только моего имени не называй, я сам, когда придет время, с ним потолкую. И запомни, Семеныч. Если запугаешь китаезу, сразу дам тебе двадцать тысяч баксов и каждый месяц будешь получать по косарю.

— Вот с этого бы и начинал, – окончательно повеселел Жидков.

 Глава 17

Тираннозавр щелкнул челюстями совсем рядом с Есаулом. Потом гигантская рептилия махнула хвостом, сметая легковушки. Те разлетелись в разные стороны, и одна из них пронеслась над головой бандита… Хлестал тропический ливень. Дорога превратилась в вязкую жижу. Ее перегородила гигантская туша бронтозавра. Есаул поежился, ощутив на себе тяжелое дыхание пресмыкающегося. Бронтозавр двинулся в лесные заросли, земля содрогалась под его тяжелой поступью. Дождь тем временем утих и выглянуло солнце. Есаул не почувствовал его тепла, но инстинктивно зажмурился от яркого света.

Главная опасность была впереди. От тираннозавра можно спрятаться, забиться в узкую щель, куда громадный хищник не проберется. С велоцерапторами такой фокус не пройдет. Размерами они примерно с человека, но при этом обладают чудовищной силой и отточенным за миллионы лет смертоносным вооружением — острыми, как бритва, зубами и когтями, которым позавидовал бы любой лев. Есаул заметил морду одного из них, выглядывающую из-за дерева. Увидел ее и человек, находившийся рядом с бандитом. Он испуганно вскрикнул и бросился наутек. Велоцераптор пронесся рядом с Есаулом. Развивая скорость породистого арабского скакуна, он легко нагнал бегущего и ухватил его за шею смертоносными челюстями. Есаул досмотрел, как пресмыкающееся убивает человека, и выключил телевизор. В последнее время он подсел на 3D формат и регулярно покупал фильмы, выходящие в этом изображении.

Есаул начал торопливо одеваться. Увлекшись просмотром, он теперь мог опоздать на встречу. Выскочив из дому, бандит торопливо зашагал к своей машине. Он раскрыл дверцу и тут же от мощного толчка залетел в салон. Следом в машину забрался еще один человек, молча приставивший к голове Есаула пистолет. Второй нападавший открыл заднюю дверцу, и теперь уже он держал бандита на мушке. А первый, обшарив карманы, достал ключи и сунул их в замок зажигания. В темноте Есаул не мог разобрать черты лица, он видел только, что его похитители — китайцы. Машина тронулась с места и через несколько минут выехала за город. Вскоре Есаул оказался в какой-то жалкой лачуге, затерянной в гуще тайги. Там к похитителям прибавилось еще два человека. На удивление в лачуге оказалось электричество. В жидком свете лампочки Есаул увидел четырех китайцев. Двое, те, которые его похитили, держались позади, а ближе к бандиту стояли тщедушный мужичок и крепко сбитый мужчина средних лет. Мужчина что-то сказал по-китайски, мужичок перевел:

— Ты — главный помощник Витима?

— Кто такой Витим? — невинно поинтересовался Есаул.

— Обманывать плохо. Люди, которые обманывают, долго корчатся от жуткой боли, а потом говорят правду. Я повторяю вопрос. Ты — главный помощник Витима?

— Я — Папа Римский! — продолжил хорохориться Есаул.

Он плохо знал людей, к которым угодил в руки.

— Ты умрешь, — услышав перевод, сказал мужчина. — Но перед тем, как умрешь, ты нам все расскажешь.

Есаул похолодел от страха, но слегка приободрился, оглядевшись и не увидев пыточных инструментов, прежде всего утюга с паяльником, столь любимых отечественными рэкетирами и много раз испытанных в деле самим Есаулом. Это было слабым утешением — ведь умирать все равно придется, но зато без жутких мучений. Почитай бандит историю пыток, он бы знал, что китайские заплечных дел мастера славились умением причинить жертве нечеловеческую боль, используя безобидные на вид предметы. Чего стоила одна пытка водяными каплями. Совершенно гуманная на первый взгляд процедура. Человека надежно фиксировали, и ему на темечко капля за каплей падала вода. Сначала полет нормальный, но затем жертва начинала постепенно сходить с ума. Конечно, это требовало времени, зато страховало от разрыва сердца, которое случалось даже со здоровыми на вид людьми после чересчур близкого знакомства с раскаленным утюгом.

У похитителей Есаула времени на водные процедуры не было. Мужчина подал знак, двое китайцев надежно прихватили Есаула, а тщедушный достал какие-то палочки и сунул бандиту в нос. Там он их повернул хитрым образом, и Есаула пронзила чудовищная боль. Примерно такие чувства испытывает человек, когда ему древней бормашиной сверлят воспаленный зуб без анестезии. Причем боль усиливалась, будто сверло постепенно добиралось до оголенного нерва. При этом Есаул мог только истошно орать, его тело словно парализовало.

Тщедушный вынул палочки, а мужчина сказал:

— Мы знаем много способов пытать человека. Хочешь испробовать их на себе или ответишь на мой вопрос?

При одной мысли о жутких палочках или других, еще более ужасных инструментах Есаул напрочь забыл о своей браваде. Он покорно сообщил:

— Да, я — правая рука Витима.

— И знаешь обо всех его планах?

— Обо всех своих планах знает только сам Витим, но мне известно очень многое.

— Тогда поговорим о Гунсуне. Витима настойчиво попросили оставить этого человека в покое, обещали хорошо заплатить. Витим успокоился или нет?

Есаула так и подмывало соврать. Раз его мучители задают вопросы, у них нет точной информации. А вдруг они схватили еще кого-то, например Кургана, осведомленного меньше Есаула, но знающего о планах Витима любыми способами войти в долю к Гунсуню? Если Курган раскололся, то этот вопрос проверочный, едва Есаул солжет, его снова начнут пытать.

И тут Есаула охватила ненависть к Витиму. Его же умные люди уговаривали отвязаться от булочника, а он лезет, как бычара на красную тряпку. Почему же теперь Есаул должен мучиться, выгораживая упертого главаря? Пусть тоже получит свое. Кроме того, ценная информация дорого стоит, иногда человеческой жизни. Надо только хорошо поторговаться.

— Я вам скажу. О планах Витима насчет Гунсуня я знаю все. Только больше не пытайте меня и пообещайте оставить жизнь.

Мужчина задумался, потом, чуть опустив веки, сказал:

— Хорошо, живи. Но если ты скажешь одно, а Витим сделает другое, мы станем тебя медленно убивать, и ты будешь орать так, что оглохнешь от собственного крика.

— Да-да, я согласен, зачем мне вас обманывать. После отказа Хунхоя Витим решил действовать через мента. Тот должен засадить Гунсуня в тюрьму.

— Что за мент?

— Майор полиции Жидков.

— Как собирается действовать майор?

— Этого я не знаю, — честно признался Есаул.

— А что ему посоветовал Витим?

— Вот как раз об этом мы хотели с ним поговорить, но ваши пацаны меня схватили.

— Еще что-то можешь добавить?

— Пока нет, но если переговорю с Витимом…

— То разболтаешь ему о нас, — продолжил мужчина. — То есть больше взять с тебя нечего и отпускать очень глупо. Я передумал. Здесь нам тебя негде держать, а переправлять в Китай слишком хлопотно. Есть такой закон, когда твой враг становится слабее, у тебя прибавляется сил.

Один из державших Есаула китайцев оттолкнул его, а второй впечатал кулак чуть ниже затылка. Бандит рухнул, как подкошенный.

— Хороший удар, Дун. Он мертв, — похвалил своего бойца мужчина. — Избавьтесь от трупа, как мы договорились, и возвращайтесь обратно.

Поначалу идея Витима показалась Жидкову очень заманчивой. Являешься к булочнику, заявляешь о липовых документах, угрожаешь прикрыть бизнес — и двадцать штук зеленых вместе с ежемесячной рентой у тебя в кармане. В какой-то момент Жидков даже подумал: «А с какого перепуга мне нужны услуги посредника в лице Витима? Можно самому брать деньги у китайца».

Но майор был трусоват. Вымогательство — всегда риск. Вздумай Гунсунь заявить в полицию, и свои же повяжут. В тюрьму же Жидкову совсем не хотелось, особенно сейчас, когда имелись денежки на нормальную жизнь. Кроме того, было глупо кидать Витима. Он хорошо платил и усердно двигал Жидкова по служебной лестнице. Без его помощи майор мог запросто превратиться в безработного.

Жизненный опыт подсказывал Жидкову, что хорошо бы явиться к Гунсуню не с одними голословными обвинениями, а имея на руках факты. На девяносто девять процентов можно утверждать, что и землю, и разрешение на бизнес китаец получил за взятку. Но оставался один процент, которым не стоило пренебрегать. Майор стал прикидывать, по каким каналам ему раздобыть нужные бумаги или как хотя бы взглянуть на них одним глазком.

И тут, изрядно потоптавшись у дверей, в его голову забрела вторая мысль. Здесь вам не там, как говаривал один известный деятель. Здесь вам Россия, а не страна гнилой буржуазной демократии. И на том уровне, которого достиг Гунсунь, подобные вопросы решаются очень просто. Даже если китаец у себя на Родине был чист, аки крылатый ангел, здесь, в России, ему тысячу раз успели растолковать, как надо правильно вести бизнес. Возможно даже Гунсунь успел пообщаться с опытными юристами, которые ему объяснили, как именно нужно составить документы, чтобы они максимально соответствовали российским законам. А выкрасть одни бумаги и заменить их другими при капиталах булочника плевое дело.

Опять же полицейский мог ошибаться. Может, бумаги лежат нетронутые и, сохраняя горизонтальное положение, одновременно висят дамокловым мечом над бизнесом Гунсуня.

Но действовать требовалось наверняка. Жидков был мелковат для охоты на такую дичь, как булочник. У того мигом найдутся покровители чином не ниже полковника. Поэтому нанести второй удар, если первый уйдет в пустоту, майору не дадут. Следовательно, бить надо наверняка. Но как?

Жидков недолго ломал голову. Зачем насиловать мозги, которые могло и заклинить от непосильной работы, если все уже придумано до него. Классика жанра — еще Глеб Жеглов подбрасывал вору-карманнику кошелек. Причем использовать такие методы начали задолго до героя «Места встречи…», наверняка практически одновременно с возникновением служб, призванных бороться с преступниками.

Майору оставалось придумать конкретный ход, и он блестяще решил стоящую перед ним задачу. Помогла маленькая газетная заметка, где, уже в который раз, упоминалось обо все увеличивающемся спросе на китайский хлеб. А Жидков накануне допрашивал начинающего грабителя, который забрал у старушки пенсию. Ему срочно требовалась очередная доза наркотика. И в мыслях полицейского все срослось. Почему люди так расхватывают китайский хлеб? Ответ ясен, Гунсунь подсыпает туда наркотики. Причем в ничтожных количествах. Лишившись хлеба, человек не испытывает ломки, но ощущает к нему постоянную тягу.

Конечно, свою версию Жидков считал бесконечно далекой от истины. Она была отмазкой. И схема выстраивалась четкой. Мол, как у нас принято, позвонил доброжелатель и сообщил о наркотиках, подсыпаемых в хлеб. Доблестный майор тотчас выехал по сигналу и нашел у Гунсуня дурь.

Отмазку Жидков придумал на всякий случай. Он не собирался давать делу официальный ход. По мнению Жидкова, достаточно было помахать перед лицом булочника пакетиком и сообщить, какие перспективы открываются перед ним, если Гунсунь откажется поделиться своим бизнесом с Витимом.

Для такого случая у майора имелся отличный помощник, надежный человек, многократно участвовавший в подставах и получавший за это свою долю неправедных доходов. Он сумеет незаметно подбросить пакетик с дурью, а потом «случайно» обнаружит его. И дело в шляпе. Любой человек предпочтет отдать часть своего имущества, лишь бы избежать длительного тюремного срока. И вряд ли Гунсунь является исключением.

Жидков успел только разработать план операции. Он даже ничего не сказал своему помощнику. Майору позвонил заместитель начальника городской полиции, и в голосе его звучал холодный тяжелый металл:

— Ты, майор, какие козни выдумываешь против уважаемого человека? Хочешь парализовать городскую торговлю хлебом, устроить голодные бунты? За это снятием погон не отделаешься, под суд пойдешь!

— Да я, товарищ полковник, даже не знаю, о ком вы говорите. Неужели о том наркомане, которого взяли пару дней тому назад? Но как он может парализовать хлебную торговлю?

— Ты, Жидков, дурачком не прикидывайся. Хотя чего тебе прикидываться, ты ведь на самом деле идиот. Может, тогда и правду говоришь. Но я тебя на всякий случай предупреждаю. Если сунешься к Гунсуню, пеняй на себя. Голову оторву.

— Товарищ полковник, а зачем мне к нему соваться? Или у него опять склад подожгли? Так все равно этим ребята из другого отдела занимаются, я-то каким боком?

— Верно, майор, никаким. Похоже, мне слили ложную информацию. Тогда будь здоров, работай дальше.

Положив трубку, Жидков облегченно вздохнул. Хорошо, что они не успели поработать с Гунсунем. Наверняка у булочника его ждал горячий прием. И тут майор грязно выругался. Ну, Витим, едва не подвел под раздачу! Ведь Жидков еще ничего не говорил своему помощнику. Следовательно утечка произошла по вине Витима. Вот урод! И свою затею провалил, и майора лишил возможности заработать кругленькую сумму.

Хотя Слепой много времени провел за Уралом, в этом городе он оказался впервые. Прямо из аэропорта Глеб отправился в гостиницу. Там ему забронировали номер. Самый обычный, без излишеств, как и предпочитал Сиверов. Крошечная прихожая, маленькая комната с кроватью, шкафом, столом и телевизором, совмещенный санузел. Слепой разложил свои пожитки и забрался под душ. Приятно с дороги освежить свое тело, смыть усталость. Операция предстояла только на следующий день, и Глебу захотелось осмотреть город, сложить о нем хотя бы поверхностное впечатление.

Откровенно говоря, из достопримечательностей здесь был лишь театр, построенный в девятнадцатом веке, и музей сибирских первопроходцев, на осмотр которого Глебу хватило двадцати минут. Пока Сиверов не увидел самого главного — девственной природы, окружающей городские постройки. Он только прочитал в проспекте о бескрайней тайге, являющейся легкими планеты Земля. Слепого удивила такая однобокая трактовка. Прежде всего тайга являлась естественным заповедником, который только местами человек успел низвести до состояния окружающей среды. В глухих местах, где люди не появлялись со времен сотворения Земли, протекала дикая жизнь, на которую человек влиял лишь опосредованно, через приносимые туда ветрами и течениями ядовитые остатки своей жизнедеятельности.

Активность Слепого имела и практическое значение. Хотя дома Глеб с момента разговора с Потапчуком жил по местному времени, до конца перестроить свой организм он еще не успел. Усталость должна была помочь ему уснуть хотя бы в районе полуночи, а не тогда, когда местные жители уже выходят на работу.

Замысел удался лишь частично, все же до двух часов Глеб провалялся без сна. Утром он встал, умылся и отправился в южный район города, где уселся на скамейку напротив супермаркета. Ждать пришлось долго. Впрочем, ждал не только Глеб. В какой-то момент Сиверов заметил, как с соседней скамьи поднялся и зашагал к супермаркету хорошо сложенный мужчина. На нем были серые брюки и зеленая куртка. Комбат тут же поднялся.

Мужчина прямо на ступеньках схватил какую-то женщину и привлек к себе. Приставив ей к боку кончик лезвия ножа, он прошептал ей в ухо:

— Только дернись, зарежу, сука!

Граждане равнодушно проходили мимо. Если кто-то и заметил нечто подозрительное, то предпочел ускорить шаг, боясь связываться. Мужчина повел женщину к автомобилю. Когда до того оставалось несколько метров, из-за него выскочил Слепой. Несколько секунд схватка проходила в молчании. Точным ударом Глеб выбил нож из руки нападавшего и затем сбил его с ног. Тот, упав, сунул руку в карман и выхватил оттуда пистолет:

— Тогда умри прямо сейчас, мерзавка!

Слепой успел нанести удар ногой. Громыхнул выстрел, не причинивший никому вреда. Мужчина с удивительной ловкостью вскочил на ноги и бросился наутек. Испуганные шумом выстрела, люди не пытались его задержать, а, напротив, поспешно уступали дорогу. Глеб бросился к женщине:

— Вы не ранены?

Та ошарашенно смотрела на него, не понимая вопроса. Женщина была в шоке. Сейчас она вряд ли назвала бы даже свое имя.

Около них с ревом остановилась полицейская машина. Слепого не удивила такая оперативность, поскольку это тоже было предусмотрено планом. Женщину, Сиверова и нескольких свидетелей отвезли в полицию. По дороге пострадавшая немного пришла в себя и сумела позвонить мужу. Он примчался в отделение буквально через несколько минут после того, как начался опрос свидетелей. Кроме Глеба никто толком ничего объяснить не сумел.

Первые же слова Сиверова привлекли к нему общее внимание:

— Я, Игорь Александрович Виноградов, проездом в вашем городе, случайно заметил подозрительные действия преступника, который приставил женщине нож и тащил ее к машине. Злоумышленник меня не видел, и мне удалось выбить у него из рук нож. Сложнее пришлось, когда он выхватил пистолет. Будь злодей профессионалом, мы бы сейчас с вами не разговаривали. Ему надо было стрелять в меня, поскольку я представлял для него реальную опасность. Но он зациклился на своей жертве, да еще начал кричать что-то вроде «тогда умри сейчас». Поэтому мне хватило времени его обезвредить.

Пострадавшая ничем не смогла помочь следствию. Она сказала, что напавшего на нее мужчину видела впервые в жизни, при этом добавив, что не сумела его толком рассмотреть. К тому же вмешался муж женщины, хорошо одетый китаец, бойко говоривший на русском языке. Он сказал, что супругу нужно немедленно отвести домой и вызвать врача. Держался он при этом уверенно, говорил твердо и решительно, как человек, занимающий высокое положение в обществе и имеющий влиятельных покровителей. Полицейские выполнили его требования.

Из отделения Слепой отправился в гостиницу. Ему вновь предстояло ждать, надеясь, что выстроенная сотрудниками ФСБ модель абсолютно верна. Надо только дать мужу пострадавшей время прийти в себя.

Ожидание продлилось двое суток. На третьи в номер заявился тот самый китаец, назвавшийся Ю Янлином. Разговор он начал с извинений:

— Я был шокирован происшествием и эти дни находился рядом с женой, помогая ей прийти в себя после нападения. Мы даже не знаем, как вас благодарить, ведь вы спасли моей жене жизнь.

— Я всего лишь использовал свои умения и не мог поступить иначе.

— Могли. Ведь мимо жены проходили молодые люди, которые все видели и побоялись за нее заступиться. Только у вас хватило мужества схватить преступника.

— Если бы я его схватил, он бы сидел в тюрьме. Как видите, мои действия трудно назвать безукоризненными.

— Вы сделали главное — спасли человека от верной смерти. Я — ваш должник и очень хочу вас отблагодарить.

— Мне достаточно уже того, что вы нашли меня и выразили свою признательность.

— Я почему-то ждал от вас похожего ответа. Но у меня к вам есть одно деловое предложение. Дело в том, что я работаю помощником одного из крупнейших бизнесменов города. Ему сейчас требуется начальник охраны. Я говорил с ним о вас, и он готов дать вам хорошую работу.

— Мысль интересная, однако есть одна проблема. Начальник охраны должен заниматься защитой, а я всегда предпочитал нападение.

— Но вы командовали людьми.

— Да, приходилось.

— И вы знаете, как подобрать и обучить хороших бойцов.

— Подбирали за меня чаще другие, хотя и я иногда принимал в этом участие.

— Тогда почему вы сомневаетесь? Мне кажется, на эту должность в городе трудно будет найти человека лучше вас. Мы создадим вам все условия для работы, будем хорошо платить.

— Ну что ж, должен сказать, что я немного поиздержался в дороге, и ваше предложение очень заманчиво. Ладно, уговорили. Надо хотя бы попробовать.

— Тогда едем. Собирайте вещи.

— Едем. Только вещи я, пожалуй, оставлю. Сначала надо переговорить с вашим начальником. Вдруг я ему не понравлюсь.

— Хорошо, как скажете, хотя вы точно придетесь Гунсуню по вкусу.

Янлин знал, что говорил. В решениях такого рода булочник целиком доверял своему помощнику. И действовал Ю оперативно. Уже в тот же вечер Глеб перебрался в квартиру, предусмотрительно снятую Янлином. Китаец расстарался. Слепой в некотором удивлении разглядывал две комнаты, уставленные новенькой мебелью. Хозяева сделали евроремонт, надеясь заполучить солидного постояльца. Они бы сильно удивились, узнав, что усердствовали для охранника. Пусть и главного.

Глеб выбрал меньшую из комнат. Здесь ему понравилось. Он не был аскетом, просто умел легко приспособиться к самым тяжелым условиям существования. Но если тебе предлагают комфортную обстановку, то почему бы и нет.

Оставшееся до сна время Слепой провел в размышлениях. Ему предстояло одновременно решать две задачи. Первая — и самая главная — разобраться, не таит ли деятельность Гунсуня угрозы для страны. Вторая неразрывно связана с первой, поскольку неизвестно, сколько времени потребуется Глебу на выполнение задания Потапчука. Надо организовать службу охраны, достойную этого названия. Но сначала необходимо переговорить с Гунсунем, благо, тот достаточно освоил русский язык.

Встречи с Гунсунем Слепой добился благодаря Янлину. Она состоялась через несколько дней после зачисления Слепого на службу, и поэтому Глеб мог легко объяснить свою осведомленность в делах булочника. Мол, тщательно изучил все доступные материалы.

Через несколько минут после начала разговора Глеб сказал:

— Необходима личная охрана вас с Янлинем и ваших жен.

Гунсунь раздраженно засопел:

— До сих пор обходились без этого.

— Согласен, обходились. Но я внимательно изучил все открытые документы. Неизвестные злоумышленники сожгли ваш завод. Скорее всего это был акт устрашения. Бандиты выдвинули вам какие-то требования, вы отказались их выполнять. Даже скажу так — вы отказывались несколько раз, так как поджог завода — дело очень серьезное, своего рода последнее предупреждение. Теперь главное. Анализ информации дает мне основания полагать, что и после поджога вы отказали вымогателям. У них остается два способа добиться своего. Либо они похищают кого-то из очень близких вам людей, либо убивают вас, надеясь договориться с наследником. Возможно, именно поэтому собирались похитить Ларису, хотя тут орудовал дилетант, и это вызывает некоторые сомнения.

— Я должен подумать, — ответил Гунсунь, подавив желание немедленно уволить нового охранника.

И через несколько дней согласился. Убедило его то, что Слепой очень четко просчитал ситуацию. Ведь Шан на самом деле отказался выполнить требования Витима. Раз этот Виноградов за пару дней вычислил причину, то и последствия он мог предсказать абсолютно точно. Гунсунь не был самоубийцей, просто его напрягала ситуация, когда рядом постоянно находятся посторонние люди. Но если они способны обеспечить его безопасность, то глупо думать о неудобствах.

Слепой взялся за работу.

Подчиненные ему охранники собирались, как говорится, с бору по сосенке, они были даже не худшими из лучших, а лучшими из худших. К ним Глеб добавил еще десяток человек. Покоя он им не давал. Начал Сиверов с проверки бойцовых качеств охранников. Молодые люди довольно иронично восприняли появление нового начальника. Самый бойкий из них решился отпустить замечание:

— Ну и чему вы сможете нас научить?

— А вы уже что-то умеете? — спросил Глеб.

— Ну да, — пожал плечами молодой человек. — Умеем.

— Иди сюда, посмотрим, что ты там умеешь, — сказал Глеб.

Умел юноша на уровне дзюдоиста-второразрядника. Слепой основательно вывалял его в пили и перешел к следующему испытуемому. Вскоре из толпы раздался возмущенный голос:

— Зачем нам все это карате-шмарате? Мы же не магазинные охранники, которые должны уметь скрутить воришку. Нам будут противостоять вооруженные злодеи.

— Размечтался! До вооруженных тебе еще дорасти надо. К тому же человек может быть вооружен ножом. Ты должен уметь обезвредить его голыми руками. Иди сюда, возьми палку. Представь, что это нож, и попробуй заколоть меня.

Молодой человек попробовал. Даже изобразил некое подобие ложного замаха, после чего громко ойкнул, выронил палку и схватился за пострадавшую руку.

— Вот так, как я, должен уметь каждый, — наставительно сказал Глеб.

Разумеется, он не собирался превращать достаточно разношерстный коллектив в команду мастеров-рукопашников. Слишком мало у него было времени. Но базовые знания, основные приемы его охранники отрабатывали до автоматизма. А кто не мог или не хотел, безжалостно отчислялся. Но таких оказалось всего три человека. Остальные жаловались на выматывающий ритм, когда приходилось совмещать работу с постоянной муштрой, однако не увольнялись и занимались добросовестно. Слепой сумел втолковать подопечным мысль о том, что его уроки могут спасти охранникам жизнь. Причем не обязательно на службе. Экстремальные ситуации возникают и вне работы.

Через некоторое время Глеб решил проверить, насколько добросовестно усваивают охранники его науку. Выбрав безлунную ночь, Слепой повторил вылазку, совершенную поджигателями завода. Правда, сейчас на стене установили сигнализацию, однако Сиверов договорился с обслуживающей фирмой, и ее отключили якобы на техобслуживание. Об этом сообщили охране.

Конечно, Слепой поставил перед бойцами трудную задачу. Но он действовал по суворовскому принципу «тяжело в ученье, легко в бою».

Бесшумно форсировав стену, Слепой прижался к земле. Его появление осталось незамеченным. Охранник, патрулировавший территорию, появился только через десять минут. Слепой дождался, когда он повернется к нему спиной, бесшумно вскочил и схватил охранника за горло:

— Будь я врагом, ты был бы мертв. Оставайся здесь и жди, пока все не закончится. Если тебя догадаются позвать, молчи. Ты убит, понятно?

Охранник кивнул головой.

— Молодец, — одобрил Глеб, устремляясь к цеху. Там ему пришлось задержаться несколько дольше. Двое бойцов держались вместе и хранили бдительность. А снять их требовалось бесшумно. В ночной тишине даже хлопки пистолета с глушителем были слышны на большом расстоянии, поэтому настоящие преступники поостереглись бы его использовать. Слепой сумел укрыться за большой печью и выскочил из-за нее, словно черт из табакерки. Два молниеносных удара тренировочным ножом с лезвием, утапливающимся от нажатия острия в рукоятку, и оба молодых человека были «мертвы».

— Вы покойники и должны хранить молчание, пока длится проверка. Думаю, надолго это не затянется, — заявил Глеб.

Он был прав, и все закончилось гораздо раньше, чем планировал Слепой. Едва он вышел из цеха, раздался громкий крик:

— Игорь Александрович, это начальник смены. Я нашел обезвреженного охранника и считайте, что вызвал полицию.

— Правильные действия, – одобрил Глеб. – В случае, когда есть такая возможность, глупо геройствовать и лезть на рожон. Ваша задача – предотвращать преступление, неважно, собственными силами или с привлечением правоохранителей.

 Глава 18

Витим был в ярости. Один за другим на него обрушились два тяжелых удара. Сначала исчез Есаул, затем Жидков категорически отказался прессовать косоглазого. Витим попытался уговорить мента, но тот замахал руками так, словно попытался улететь подальше от своего сообщника:

— Даже не проси. За булочника замолвил слово очень большой человек. Кстати, мне очень интересно узнать, откуда он узнал, что мы собираемся его обрабатывать? У меня утечка исключена, это кто-то из твоих прокололся.

— Из моих? Очень похоже. Я разберусь.

Хотя разбираться было нечего. Стоило Жидкову сообщить о звонке большого человека, и картина стала абсолютно ясной. Есаула похитил кто-то из окружения Гунсуня. Его пытали и выведали всю информацию. Но кто именно похищал? Охранников Витим отмел сразу же. Оно им надо? Простые русские ребята, несущие официальную службу. Они еще могли отважиться на похищение, посули им китаеза золотые горы. Но пойти на мокруху — а совершенно ясно, что Есаул мертв — они бы отказались категорически. Следовательно, косоглазый нанял киллеров, скорее всего после того, как Витим потребовал долю в бизнесе. Уму непостижимо, как он так быстро нашел квалифицированных исполнителей. И главный вопрос — где? В городе, насколько знал Витим, таких людей не было. То есть люди были, но в других командах, и вряд ли даже за очень большие деньги они согласились бы убрать Есаула, человека в местных криминальных кругах весьма авторитетного. Разве что китаеза нанял Хунхоя, и тот, хотя работал с Витимом, решил подсобить соотечественнику. А что, очень даже правдоподобный расклад.

Но все же у Витима оставались сомнения, и он решил действовать тем же способом, что и его враг. Надо захватить помощника хлебопека и развязать ему язык.

Увы, к огромному разочарованию Витима, Янлин теперь находился под охраной. И убивать людей ради достижения своей цели бандиту совсем не хотелось. Соображения гуманности тут были ни при чем. Город успел уже забыть о бандитских разборках, и напоминать о них совсем ни к чему, поскольку напоминание такое чревато жесткой реакцией правоохранителей, которым начальство устроит жесточайшую головомойку. А нынешнее благополучие Витима держалось на равновесии, установившемся между преступниками и теми, кто их должен ловить. За прошедшие годы установились границы, в рамках которых уголовники спокойно занимались своим черным делом. Переступать эти границы было себе дороже, поскольку тут уж сколько ни отстегни ментам, они будут обязаны реагировать на случившееся.

Вообще сложилась парадоксальная ситуация. Бандиты отстегивали конкретному полицейскому, чтобы тот не лез в их дела. Но если полицейский забросит свою работу, перестанет раскрывать преступления, то его уволят. А какой дурак станет отстегивать бабки потерявшему работу стражу порядка? И полицейские волей-неволей доставляли хлопоты уголовному миру. Уголовники выходили из этой ситуации по-разному. Одни, как Витим, сами сдавали прикормленным ими ментам разную уголовную шушеру, убивая одним ударом двух зайцев: и своим людям помогали, и расчищали территорию от каких-никаких конкурентов. А одна известная московская группировка объявила свой район «зоной, свободной от преступлений». Мол, мы тут занимаемся своим бизнесом, и не стоит привлекать внимание стражей закона всякими-разными правонарушениями. И это действовало похлеще разрекламированных профилактических мероприятий, проводимых тогда милицией. А как не действовать, если, по словам журналистов, несколько упрямцев будто в воду канули. А может, и на самом деле канули, хотя в окрестностях хватало других мест, где можно было надежно схоронить покойника.

Итак, убоявшись жесткой реакции городских ментов на ликвидацию охранников, Витим пристально изучил окружение Гунсуня. Бандит остановился на знакомом булочника, с которым Шан подружился семьями уже в первые дни своего пребывания в городе. Рассудил он просто. Китаец — не двое русских парней, а исчезновение человека — не убийство, поэтому риск ответной реакции городских правоохранителей минимальный.

Китайца взяли без проблем. Он привык спокойно ходить по улицам в любое время суток и оставил без внимания затормозившую рядом с ним машину. Китайца доставили в заранее облюбованное бандитами местечко и для начала слегка потоптали ногами. Теперь можно было допрашивать.

— О чем ты разговариваешь с Гунсунем? — начал Витим с безобидного вопроса.

— О многом. О жизни в России, наших детях, русской погоде. Но чаще всего о Китае.

— Насрать мне на твой Китай. Меня интересует, кто работает на Гунсуня?

Вопрос китайца слегка удивил. Вряд ли он знал многим больше, чем сообщалось в местных СМИ. Зачем было его хватать, бить? Тут какая-то ошибка.

— На Гунсуня работает много людей. Одни пекут хлеб, другие развозят его по магазинам, третьи занимаются управлением.

— Ты мне не пудри мозги! Я тебя про других людей спрашиваю, которые охраняют твоего дружка.

— Я о них очень мало знаю, только то, что почти все они русские.

— Врешь, урод! Вы кучу времени базарили с Гунсунем, он должен был хоть раз проговориться.

— О чем?

— Это ты мне должен сказать. А если память у тебя хреновая, мы ее сейчас освежим. Давайте, пацаны.

Братва действовала традиционно, по старинке. С китайца содрали одежду, уложили на живот и прижали к спине раскаленный утюг. Бедняга заорал от чудовищной боли. Витим склонился над ним:

— Ну как, начинаешь вспоминать?

— Я ничего не знаю, вы меня напрасно мучаете. У нас с Шаном совсем другие разговоры.

— А ты подумай. Время у нас есть, электричество тоже. Даю тебе маленький шанс избавиться от мучений.

Но все мысли китайца вытеснил животный страх. Он с ужасом смотрел на человека, держащего утюг, и вздрагивал при его малейшем движении. Витиму надоело молчание пленника и он подал знак. Вновь по комнате разнесся запах горелой плоти и отчаянный вопль китайца.

— Ори сколько влезет, здесь никто не придет тебе на помощь. Лучше вспоминай, целее будешь.

И китаец вдруг вспомнил. Возможно, пытки на самом деле обостряют ум и память. Да, Шан однажды проговорился. Потом он сильно пожалел об этом, но тогда ему надо было с кем-то поделиться своими проблемами. И сказано-то было совсем ничего, вскользь, о неких соотечественниках, прикрывающих бизнес Гунсуня силовыми методами.

Пленнику отчаянно не хотелось выдавать своего друга, и он решил придумать другую версию, но для этого требовалось время, а Витим, утомленный очередной паузой, зло бросил своему костолому:

— Давай!

— Я, кажется, вспомнил! — тут же воскликнул китаец.

— Погоди, — остановил Витим человека с утюгом и повернулся к пленнику. — Давай, выкладывай.

— Как-то Шан мне сказал о людях, приехавших из Китая. Этим людям поручалась любая грязная работа, которая могла понадобиться Гунсуню.

— Кто они такие, где живут? — напористо спросил Витим.

— Я не знаю. Шан потом сильно жалел даже о тех нескольких фразах, которые у него вырвались. Просто в тот момент ему очень хотелось выговориться.

— Вот сейчас я тебе верю. Осталось решить единственный вопрос: что мне выгоднее, живой китаец со следами пыток или мертвый китаец, тело которого никто не найдет?

— Я буду молчать, как рыба! — заверил пленник.

— А куда ты денешься? Если проболтаешься Гунсуню, он перестанет с тобой дружить. Это в лучшем случае. А в худшем к тебе явятся те самые люди, о которых ты мне рассказал. И одним китайцем в нашем городе станет меньше. Тебе нравится такой расклад?

— Мне он совсем не нравится, я буду молчать, — повторил пленник.

— Ты знаешь, я почему-то тебе верю. Я бы с удовольствием сделал булочнику пакость, лишив его хорошего друга, но живой ты мне выгоднее. Если те самые люди, приехавшие из Китая, умеют шурупить своими бестолковками, твое исчезновение их насторожит. А это будет очень хреново. Пацаны, развяжите его.

Когда Гунсунь решил отказаться от собственного хлеба, он затеял строительство маленькой пекарни. Нанял рабочих, отвел место в углу своего участка, чтобы строение не особо бросалось в глаза. У него как раз появилось немного свободного времени. Заводы работали под чутким руководством управляющих, а большинство организационных вопросов решал Янлин. Поэтому, едва пекарня заработала, Гунсунь с удовольствием занялся любимым делом. Он пек хлеб, который раздавал близким ему людям. В этот список, разумеется, попало и семейство Янлиней. Ю, помня сумбурный разговор с Шаном, с пониманием отнесся к его затее, а вот Лариса сильно удивилась:

— Зачем нам хлеб твоего хозяина, когда такой же печется на его заводах?

— Как ты не понимаешь, тут приложена рука мастера, а на заводах обычное массовое производство.

— Продукт которого мне очень нравится, — возражала Лариса.

Она уже подсела на содержащуюся в хлебе отраву, и Янлину пришлось действовать насильственными методами. Он категорически запретил жене покупать хлеб. Эта была первая в их семье размолвка, и Ю постарался компенсировать жене утрату любимого хлеба щедрыми подарками и заботой. Любовь к мужу оказалась сильнее. Потерпев около недели, женщина переключилась на изделия Шана.

С ними они пошли к родителям Ларисы на день рождения тещи. Ей исполнялось сорок три года, хотя по виду этого нельзя было сказать. Теща выглядела изумительно. Ее гладкая кожа и стройная фигурка заставили бы позавидовать многих двадцатилетних. Супруга тещи можно было принять за ее отца, если бы не разные национальности. Глядя на него, Янлин тихо шепнул жене:

— Удивительно, как ты при таком отце умудрилась стать красивее матери?

— Папа в молодости был очень даже ничего. Его состарило злоупотребление выпивкой, — ответила Лариса.

Янлины преподнесли имениннице изящную китайскую вазу, а Лариса нарезала принесенный хлеб.

— Зачем, дочка, у нас есть свой! — удивилась мать.

— Этот лучше.

— Но тот, что у нас, выпекают на заводе твоего мужа.

— Во-первых, не моего мужа, а Гунсуня, во-вторых, хлеб, который мы принесли, сделал лично Шаном. Теперь вы будете есть только его.

— Не знаю, дочка, мы уже привыкли к нашему.

— О чем спор? — вмешался отец Ларисы.

— Я хочу, чтобы вы ели хлеб, сделанный собственноручно Гунсунем.

— Наверное, для нас это большая честь, — усмехнулся мужчина. — Только я не вижу особой разницы. Могу вообще обойтись без хлеба, лишь бы на столе стояла она.

Отец тронул рукой бутылку водки. Жена сердито глянула на него, но промолчала. Она завершала последние приготовления. С помощью Ларисы все было сделано за десять минут. Ю бросил взгляд на угощения. Преобладали типично русские закуски, включая салат оливье и селедку под шубой. Не обошлось и без традиционных местных продуктов, красной икры и красной рыбы, которую именинница настойчиво предлагала зятю:

— Ты возьми, попробуй. Это не какая-нибудь горбуша, а чавыча, настоящий деликатес. В наших краях она редко встречается, мне повезло ее купить.

После нескольких стопок водки отец Ларисы ожил. Когда он был в ударе, то мог говорить часами, делая перерывы лишь для плановой заливки горючего. Большую часть его рассказов составляли воспоминания о днях молодости. Свои истории он умудрялся повторять в точности, не привирая и не приукрашивая. Янлину больше всего запомнился рассказ о так называемой «картошке», на которую отправляли студентов. Когда Янлин появился в России, «картошку» уже отменили, как шутили тогда, потому что в пылу политических баталий забыли посадить. Тесть же, по его собственному выражению, наносил пользу сельскому хозяйству все пять лет учебы. На четвертом курсе студентов расселили в одноэтажном здании школы. Раньше тут впитывали знания дети, но деревня пустела, молодежь уезжала в город, и школу закрыли, а оставшихся подростков возили в соседнюю деревню.

Месяц работы пролетел быстро, студенты по традиции устроили отвальную. Был среди них комсорг курса, занимавшийся своей работой не по разнарядке, а по признанию и потому тип довольно вредный. И он имел неосторожность хлебнуть лишку. Уже на автопилоте комсорг добрел до своей кровати, разделся и мгновенно уснул. А веселье продолжалось, и кто-то из студентов предложил сыграть с общественным деятелем злую шутку. Его кровать перенесли в пустую комнату. Легко представить состояние комсорга, когда наутро он продрал глаза. Кругом голые стены, хотя еще вечером в комнате стояли другие кровати и валялось барахло.

— Уехали, сволочи, а меня забыли! — тихо пискнул комсорг, поскольку громче не мог из-за головной боли, и в одних трусах выскочил из комнаты.

Там его уже ждали. Несколько человек, успевших собрать вещи, расселись на стульях точно напротив двери. Появление растерянного однокурсника было встречено дружным смехом.

— У, гады, я вам это припомню! — пообещал комсорг и исчез в комнате.

Тесть рассказал еще несколько историй, но запал его как-то моментально вышел, стоило опустеть бутылке. Он просительно глянул на жену, но та в ответ сурово нахмурилась:

— Даже не мечтай! Мы с дочкой пили вино, Ю тебе помогал чисто символически, считай, ты один бутылку водки уговорил. Хватит с тебя!

— Что такое бутылка водки для здорового мужика! — возмутился тесть.

— В твоем возрасте запредельная доза. Все, сейчас будем пить чай.

— В твоей фразе мне понравилось только одно слово — пить, — грустно сказал тесть.

Но больше не спорил и остаток вечера провел в трезвости. Юнлини отправились домой. Во дворе Ю заметил Гунсуня.

— Что вы здесь делаете так поздно? — удивился молодой человек.

— Любуюсь звездами. Когда проводишь Ларису — возвращайся, вместе полюбуемся.

Желание начальника сродни приказу, да и в тоне Шана было что-то такое, заставившее Янлина уже через две минуты выйти во двор.

— Интересно, есть ли там жизнь? — сказал Гунсунь, указывая на какую-то из звезд.

— Трудно сказать. Скорее всего, нет.

— А здесь точно не будет!

— Где здесь, на земле?

— Нет, в этом городе! Я сегодня увидел маленькую девочку. Она вцепилась матери в куртку и плакала, требуя хлеба. Понимаешь, не мороженого, не конфетку, а нашего хлеба. А знаешь почему?

— Нет.

— Потому что в наш хлеб добавляется наркотик. Вернее, что-то, очень напоминающее по действию наркотики. Меня заверили в том, что это вещество безвредно, им даже удалось излечить нескольких наркоманов. Но в таком случае я не понимаю, для чего его добавлять? Возможно, это какой-то странный эксперимент. Решили в большом масштабе выяснить, действительно ли вещество, добавляемое в хлеб, способно избавлять от наркозависимости и при этом абсолютно безвредно? У нас, в Китае такие опыты побоялись проводить и выбрали Россию. Но разве исключен гораздо худший вариант?

— Какой, господин?

– А ты сам подумай. Не хочу навязывать тебе своего мнения. Вдруг тогда в твою голову придет нормальное объяснение, которое развеет мои страхи. А сейчас идем спать, поздно уже. И ничего не говори жене, ни словечка!

Весь отдел был в разъездах, остались только дежурный и Жидков как начальник. Надо же было именно в этот момент раздаться звонку. Будто специально подгадали. Или на самом деле специально?

— Насяльник, — раздалось в трубке. — Тута плохие дела творяются, совсем молоденький девоська мужик трахаются, деньги за это берут. Я и адрес могу назвать, хоцес, насяльник?

— Диктуйте адрес, я записываю, — сказал дежурный.

Он доложил о звонке Жидкову. Тот долго не раздумывал. Конечно, не по чину майору лететь на какой-то вызов. Но Жидков инстинктивно чувствовал выгоду. Если по указанному адресу окажется притон, то его можно взять под свое покровительство и частично компенсировать ущерб от срыва комбинации Витима.

Майор быстро собрался и поехал. В квартиру он попал на удивление легко, достаточно было нажать кнопку звонка, и дверь открылась. Хозяйка притона, молодящаяся китаянка в халате, расшитом традиционными драконами, сначала продемонстрировала в улыбке все тридцать два зуба, но тут же загрустила, увидев милицейское удостоверение.

— Ты по-русски понимаешь? — сурово спросил у нее майор.

— Да, немножко хорошо моя понимает.

— Тогда слушай внимательно. У меня есть основания думать, что ты здесь содержишь притон. Я сейчас осмотрю квартиру. Если найду что-то подозрительное, то арестую тебя и посажу в тюрьму, поняла?

— Да, все плохо поняла, — чему-то улыбнулась китаянка, запахивая полы халата.

Для поисков хватило одной минуты — Жидкову стоило лишь заглянуть в гостиную. Там на большем диване полулежали три китаянки. Возраст их всех, вместе взятых, вряд ли превышал возраст хозяйки.

— Так, вовлечение малолетних в занятие проституцией. От трех до восьми лет, — грозно заявил Жидков.

И тут женщина снова улыбнулась:

— Смотри, какие вишенки. Все знают, все умеют и совсем молоденькие. Попробуй, не пожалеешь.<