/ Language: Русский / Genre:det_crime / Series: Слепой

Слепой. Приказано выжить

Андрей Воронин

Преступная группа, похищающая дорогостоящие авто, в качестве очередной жертвы выбирают иномарку, принадлежащую… Глебу Сиверову. Такой выбор заканчивается для бандитов весьма плачевно. Однако не это волнует сейчас спеца Слепого. Он занят особым делом — проверяет достоверность информации о наличии в стране теневого правительства. Ведь если «кукловоды» реально существуют и действуют, то их планы не сулят ничего хорошего будущему России.

Андрей Воронин

Слепой. Приказано выжить

Глава 1

Началось все, как обычно, с того, что в шашлычной толстого Мустафы, что на рынке, Клюва разыскал Шамиль. В Ростове было уже по-настоящему тепло, и Шамиль щеголял в белоснежной футболке, на фоне которой его смуглая кожа выглядела еще темнее, делая своего хозяина похожим на уроженца Северной Африки.

Наружность у Шамиля была несерьезная — метр с кепкой, пятьдесят килограммов живого веса, шапка непослушных иссиня-черных волос, истинно кавказский нос, будто украденный нынешним владельцем у кого-то, вдвое превосходящего его габаритами, и густая колючая щетина, покрывающая впалые щеки, и острый, выдающийся вперед, как форштевень эскадренного миноносца, подбородок. Одевался Шамиль там же, где проводил львиную долю своего времени, то есть прямо тут, на рынке, из-за своей суетливой манеры двигаться и беспорядочно жестикулировать во время разговора носил кличку Дерганый и с виду, да и по сути, был шпана шпаной, так что вышедшие за покупками домохозяйки, едва завидев его, мертвой хваткой вцеплялись в свои сумки и кошельки.

При этом Дерганый Шамиль, как и незнакомый ему Андрей Родионович Пермяков, крайне редко открывал рот для того, чтобы поболтать о пустяках. Он всегда имел на примете какое-нибудь дельце, и, беседуя с ним, следовало постоянно оставаться начеку, чтобы не пропустить выгодное предложение или, наоборот, не прохлопать момент, когда этот выжига начнет тебя облапошивать.

В данном конкретном случае причина появления Дерганого за столиком Клюва была вполне стандартная, что неудивительно: Шамиль являлся признанным авторитетом в своей области, а Клюв — в своей. И, коль скоро речь шла не о приобретении по сходной цене новенького, в упаковке и со всеми документами суперсовременного мобильного телефона (разумеется, либо краденого, либо просто неисправного) или выигрышного лотерейного билета (несомненно, поддельного), то догадаться о цели визита было немудрено. Клюв догадался и не ошибся: Дерганый явился с очередным заказом. Кому-то из его земляков опять понадобилась хорошая машина, чтобы пускать пыль в глаза односельчанам и гробить подвеску, гоняясь за баранами по малоезжим горным проселкам, и Клюв был тем человеком, который мог, не задавая лишних вопросов, удовлетворить это скромное желание.

На этот раз землякам понадобилась «БМВ» седьмой серии — новая, не старше двух лет, в состоянии, близком к идеальному, с кожаным салоном и полным электронным фаршем, непременно черного цвета, без особых примет и, разумеется, с бензиновым двигателем: как говорится, если нет денег на бензин, зачем тебе машина? Документы, товарные чеки, а следовательно, и происхождение автомобиля заказчика, как обычно, не интересовали: ему были нужны хорошие недорогие колеса, а выправить для паленой тачки чистенькую родословную там, в горах, испокон веков было проще простого.

Провернуть это дельце можно было и дома, в Ростове, но это было бы то же самое, что выйти на центральную площадь и громко, на весь город, прокричать: «Привет, неприятности! Это я, Клюв! Если понадоблюсь, вы знаете, где меня искать!» По всему выходило, что Клюву и его бригаде предстоит очередная, далеко не первая и, даст Бог, не последняя, командировка в столицу Российской Федерации, город-герой Москву — этот неиссякаемый источник легкой наживы для всякого, кому не лень наклониться и подобрать то, что валяется прямо под ногами.

Конечно, неприятности можно найти и там, тем более что новенькая баварская «семерка» — далеко не то же самое, что «жигули» аналогичной модели, и тот, у кого хватило денег на эту ракету с колесами, вовсе не обязательно безответный лох, которому после угона останется уповать только на ментов да страховую компанию. Но Клюв тоже нашел себя не на помойке; он жил на свете не первый день и до сих пор оставался на свободе исключительно потому, что никогда не действовал наобум.

Вся надежда — опять же, как всегда, — была на закадычного друга детства Пашку Самарина, по прозвищу Паштет, он же Самара, после службы в армии сумевшего зацепиться в Москве и за пять лет дослужившегося аж до старшего сержанта ГИБДД.

Пройдя суровую школу выживания сначала на улицах родного города, а потом в армии, Паштет Самара смотрел на жизнь под правильным углом, свое высокое звание воспринимал как надо, носа перед старыми друзьями не задирал и, когда те нуждались в его посильном содействии, охотно (и, разумеется, не безвозмездно) таковое оказывал.

Схема была наработанная и отличалась простотой, которая, как известно, свойственна всему гениальному. Собрав нехитрые пожитки и назанимав денег у знакомых (давали охотно, потому что долги свои он всегда возвращал с лихвой), Клюв прибыл в столицу, разыскал Самару и при личной встрече объяснил, что именно требуется на этот раз. Самара провел несложные изыскания в полицейской базе данных и уже на следующий день передал Клюву бумажку с домашним адресом и установочными данными владельца подходящего под описание транспортного средства. Паштет, как обычно, не подкачал. Машина была что надо, и владелец ее полностью удовлетворял требованиям, предъявляемым грабителем к потенциальной жертве. Мелкий государственный служащий средних лет, он имел проблемы со зрением, из-за которых его даже в разгар полузабытой афганской бойни не взяли в армию; он был никто — собственник стандартной «двушки» в спальном районе, без криминальной биографии и полезных связей — стопроцентный лох, прирожденный терпило, червивый орешек, который Клюв рассчитывал расколоть одним щелчком.

Не без труда отыскав свободное местечко на дворовой стоянке по указанному Самарой адресу, Клюв припарковал свою «десятку» и приступил к наблюдению. Вызванная по телефону бригада была уже в пути — могучий Хомяк, однажды на спор в одиночку перевернувший вверх колесами старый «уазик», и шустрый, пронырливый Змей, способный умыкнуть барсетку или подрезать лопатник хоть у самого начальника московской полиции. Клюв, Хомяк и Змей снова вышли на тропу войны — три танкиста, три веселых друга, готовых составить экипаж любой приглянувшейся им машины.

Приглядывая за подъездом, в котором обитал клиент, и за его припаркованной в соседнем ряду тачкой, Клюв по ходу дела разрабатывал черновой план предстоящих действий. Завладеть чужой машиной можно по-разному; способов, если разобраться, не так уж много, и каждый имеет свои недостатки.

Взять, например, банальный угон. Угнать какую-нибудь дряхлую «шестерку» или «москвич» раз плюнуть, но кому нужен этот металлолом? А что до современных иномарок, так в них понатыкано столько всевозможной противоугонной электроники и систем обнаружения, что угон превращается в тонкое искусство, требующее немалых инженерных познаний и солидных материальных затрат на инструменты и оборудование, каких не купишь в магазине бытовой электроники или хозяйственном супермаркете. Дернув такую тачку, как та, за которой в данный момент охотился Клюв, угонщик автоматически превращается в гонимого всеми беглеца. Обворованный хозяин мгновенно поднимает тревогу, с орбиты за угнанной машиной следят всевидящие глаза навигационных спутников, на дорогах подстерегают злые гаишники — словом, вся округа в радиусе ста километров моментально превращается в готовый захлопнуться капкан. Краденую машину необходимо немедленно где-то спрятать, и не просто спрятать, а перебить номера на кузове и двигателе, сменить регистрационные знаки, а потом еще долго ждать, пока уляжется пыль. Все это тоже стоит денег, без помощи местных тут не обойдешься, и где гарантия, что ушлая московская братва просто-напросто не кинет провинциальных гастролеров?

Еще тачку можно «отжать» — то есть попросту отнять, вытряхнув хозяина на мостовую, прыгнув за руль и с места дав полный газ. В этом случае возиться с противоугонными устройствами не придется, но все остальное останется в силе, да плюс к тому статья за кражу сразу сменится более тяжкой — за разбой или, как минимум, ограбление, совершенное к тому же по предварительному сговору группой лиц.

На заре своей криминальной карьеры не единожды испробовав оба описанных способа, Клюв давно от них отказался, предпочтя им третий — самый, с его точки зрения, простой и дешевый. Клиента выслеживали — или, выражаясь профессиональным языком, выпасали — и брали в крутой оборот в тот момент, когда он выходил из машины. Стараясь не привлекать постороннего внимания, компаньоны заталкивали хозяина на заднее сиденье машины, вывозили за город и там, на пустыре, в заброшенном карьере или придорожном лесочке, тихо кончали.

От места, где происходило нападение, до упомянутого пустыря или лесочка их обычно сопровождал Самара на патрульной машине, готовый мирно урегулировать возможные разногласия со своими коллегами из ДПС. Разногласий ни разу не возникало, поскольку зажатый между двумя налетчиками хозяин машины с кляпом во рту и пером у горла просто физически не мог поднять тревогу. Пока его родные и близкие начинали о нем беспокоиться, проходило какое-то время; еще больше времени требовалось на то, чтобы внушить эту тревогу ментам и заставить их хотя бы делать вид, что они кого-то ищут. Компаньоны к этому моменту были уже далеко, и поиски неизменно заканчивались ничем: машина вместе с ее владельцем исчезала бесследно и навсегда. Трупы незадачливых автомобилистов иногда находили, но Клюва и его бригаду не нашли ни разу, не говоря уже об угнанных авто.

Обдумывать, таким образом, было нечего. Клюв закурил сигарету и, держа ее в уголке рта, проверил свое снаряжение — баллончик со слезоточивым газом и самодельную заточку, при невнимательном осмотре вполне способную сойти за охотничий нож. Сточенное лезвие было острым, как опасная бритва — Клюв убедился в этом, осторожно проведя по нему подушечкой большого пальца. Лезвие так и впивалось в кожу, норовя проникнуть глубже, через кровь и мясо до самой, мать ее, кости. Не дав ему такой возможности, Клюв убрал нож обратно в карман.

— Погоди, браток, — сказал он ножу, — придет и твой черед.

Табачный дым, лениво извиваясь, льнул к холодному стеклу. Снаружи медленно, будто нехотя, редел серый утренний туман — оседал, один за другим открывая взору этажи обступивших стоянку одинаковых панельных домов, верхушки чахлых дворовых деревьев и разноцветные пластмассовые штуковины, которыми коммунальники утыкали детскую площадку — какие-то лесенки, качели, горки, песочницы с грибками и прочие спортивные снаряды, предназначенные для того, чтобы ребятня получала причитающиеся ей ссадины и ушибы не где попало, а организованно, под присмотром взрослых. Было начало восьмого утра, и сквозь поредевшую молочную пелену над головой уже угадывалось солнце — размытое световое пятно, которое прямо на глазах делалось все ярче, пока на него не стало больно смотреть.

Впрочем, Клюв на него и не смотрел. Солнце, как известно, тоже звезда, а Клюв относился к той категории людей, про которых древняя восточная мудрость гласит: свинья может увидеть звезды, только если ее хорошенько пнуть в рыло.

Клюв не смотрел на солнце, деля свое внимание между железной дверью подъезда и черным «БМВ» седьмой серии, стоящим в соседнем ряду, через четыре машины от его «десятки». Машина казалась матовой от осевших на полированный металл мельчайших капелек росы, которой вскоре предстояло высохнуть: ночная прохлада быстро сменялась дневным теплом. Заметив, что кроны высаженных во дворе деревьев буквально за одну ночь из голых веников превратились в полупрозрачные зеленые облака, Клюв не без удовольствия подумал: «Скоро лето».

Лето Клюв любил. Яркое солнце, зелень, тепло, ледяное пиво, которое так приятно потягивать, сидя в полуденный зной под навесом открытой веранды кафе толстого Мустафы, загорелые девчонки в мини-юбках, поднимающийся над мангалом, умопомрачительно пахнущий жареным на углях мясом дым, плещущая в пологий травянистый берег речная вода — все это и многое другое Клюв с удовольствием предвкушал, сидя в отсыревшем за ночь, пропахшем застоявшимся табачным дымом салоне своей «лады».

Если хочешь рассмешить Бога, поделись с ним своими планами. Клюв никогда не слышал этой поговорки, а между тем в отношении него она была верна на все сто процентов. Лето действительно было не за горами, но это только половина правды; вторая половина заключалась в том, что, придя в Ростов, Клюва оно уже не застанет.

Без пяти восемь дверь подъезда распахнулась, и оттуда вышел клиент — не один, а в сопровождении какой-то бабы, надо думать, законной жены, потому что для любовницы она была старовата. Впрочем, выглядела дамочка вполне аппетитно, и Клюв при случае не преминул бы продемонстрировать ей кое-какие свои таланты. Приглядевшись внимательнее, он лишь утвердился в первом впечатлении: бабу себе клиент выбрал мировую, и тем приятнее было думать, что случай познакомиться с ней поближе, очень может статься, вскоре представится. Такое уже бывало пару-тройку раз: заказ срочный, риск спалиться присутствует постоянно, и кто при таких условиях станет ждать, когда хозяин машины поздно вечером вернется домой один, без жены?

Сам клиент с виду был мужиком достаточно крепким — выше среднего роста, с прямой спиной, широкими плечами и самоуверенной повадкой коренного столичного жителя, которому море по колено только на том основании, что его папа с мамой вовремя сообразили, с какой стороны на бутерброд намазано масло, и успели это масло слизать. Подобных типов Клюв искренне ненавидел и столь же искренне презирал. А что до широких плеч и внушительных бицепсов, которые красноречиво круглились под тканью рукавов легкой спортивной куртки, так, имея деньги, накачать в спортзале мускулатуру может любой дурак. Вот только проку от всего этого мяса, как правило, никакого: сунул ему, болезному, перышко под нос, он и обгадился…

Словом, если бы у Клюва и имелись какие-то сомнения по поводу способа завладения черной «бэхой», то теперь от них не осталось и следа — то есть не осталось бы, если бы они действительно были. Но сомнений не было и раньше, а вид потенциального клиента не только укрепил ростовского гопника в решимости прибегнуть к излюбленному методу отъема чужой собственности, но и заставил с нетерпением ждать момента, когда этот метод можно будет применить.

Усадив бабу в машину, клиент забрался на водительское место, и черный «бумер» укатил, негромко шурша покрышками по чуть влажному от осевшего тумана асфальту. Подождав, но не слишком долго, чтобы не упустить добычу, Клюв завел остывший мотор и последовал за ним. Поколесив по городу, счастливый (до поры, до времени) владелец скоростной немецкой тачки высадил свою пассажирку недалеко от центра, и та, чмокнув его на прощание в щеку, скрылась за дверью, рядом с которой поблескивала серебром табличка с надписью «Проектное бюро».

Клюв пренебрежительно ухмыльнулся и пожал костлявыми плечами: клиент чем дальше, тем больше укреплял его в нелестном мнении о своей персоне. Тоже мне, олигарх! Разъезжает на новенькой «БМВ», да не какой попало, а на «семерке», а дать своей жене достаточно хрустов, чтобы она не таскалась на работу, а сидела бы дома и полировала ногти, не может. Или не хочет, но это вряд ли: были бы у мужика деньги, а уж способ их отнять баба обязательно найдет. Кто его, очкарика, станет спрашивать, хочет он чего-то или не хочет!

Из проектного бюро клиент поехал не на службу, как можно было ожидать, и не домой, а в туристическое агентство. С учетом приближения лета удивляться тут было нечему. Ничему не удивляясь и беспокоясь только о том, чтобы не кончился бензин, и чтобы какой-нибудь московский ухарь не протаранил на перекрестке его ласточку, Клюв покатил по пятам за своей потенциальной жертвой.

За первой турфирмой последовала вторая, за второй третья, и так далее. Клиент колесил по центру битых два часа, как будто вознамерился устроить Клюву полноценную экскурсию по Москве, ни в одном из посещенных мест не задержавшись дольше десяти минут. Наконец, черный «БМВ» остановился напротив очередного, седьмого по счету, туристического агентства, в витрине которого виднелся броский плакат, рекламирующий горящие туры в Египет, Турцию, Черногорию и Арабские Эмираты. Здесь очкарик (очки у него были фасонистые, с дымчатыми стеклами, в тончайшей золотой оправе, и почему-то именно они бесили Клюва сильнее всего остального) застрял на добрых полчаса. Клюва это снова не удивило: он уже убедил себя, что имеет дело со слизняком, не стоящим доброго слова (такая убежденность очень удобна, когда собираешься кого-нибудь ограбить и убить), и скупость, понуждающая этого жлоба литрами жечь дорогой бензин в поисках уцененной путевки, отлично вписывалась в нарисованный воображением Клюва несимпатичный портрет.

Выходя из агентства, клиент спрятал во внутренний карман пиджака пестрый продолговатый конверт — надо понимать, ту самую путевку, в поисках которой исколесил полМосквы. Клюв слегка обеспокоился: конвертов могло быть и, скорее всего, было не один, а два, из чего следовало, что потенциальный терпило вознамерился временно откочевать в теплые края — вероятно, с женой, возможно, с любовницей, но уж точно не один. Впрочем, Клюв быстро успокоился: никто не приобретает туры прямо в день вылета. Какое-то время у них с пацанами наверняка еще было, а значит, безмятежный отдых на берегу теплого моря очкастому лоху не светил. Что ему светило наверняка, так это неглубокая могилка на дне песчаного карьера, а то и просто мусорная куча на окраине загородной свалки.

Из туристической фирмы клиент направился прямо домой. Клюв немного подождал на стоянке, шаря глазами по выходящим во двор окнам. Затея, казавшаяся безнадежной, себя оправдала: через десять минут очкарик появился в лоджии на третьем этаже. Одет он был по-домашнему, в застиранную линялую фуфайку (нижнюю половину его организма скрывало ограждение лоджии, но было нетрудно догадаться, что она упакована во что-то столь же демократичное — растянутые треники, старые шорты, а то и просто сатиновые семейные труселя); в правой руке он держал вместительную фаянсовую кружку, в левой дымилась сигарета. На дворе стоял полдень четверга, из чего следовало, что очкарик находится в отпуске. Это было не так, чтобы очень хорошо: полная свобода передвижений, которой располагает отпускник на скоростной иномарке, сулила некоторые осложнения. Но Клюв не стал особенно на этом заморачиваться, поскольку давно усвоил: просто только кошки родятся, а если хочешь срубить деньжат, иногда приходится попотеть.

Выхлебав то, что было в кружке, и докурив сигарету, клиент покинул лоджию. Смотреть стало не на что, торчать во дворе на солнцепеке было глупо и скучно; кроме того, у Клюва еще имелись дела. Временно предоставив очкарика его судьбе, Клюв перекусил в чебуречной за углом, а потом, благо, время как раз приспело, смотался на вокзал и снял с ростовского поезда своих орлов.

Вернувшись во двор, они обнаружили черный «БМВ» на прежнем месте.

— Нормальная тачка, — дыша перегаром, оценил объект предстоящего гоп-стопа тучный Хомяк.

— Дернем на раз, — вставляя в уголок щербатого рта сигарету, уверенно заявил Змей.

Клюв принюхался, но спиртным от Змея не пахло. Это было хорошо, поскольку вести угнанную машину предстояло именно ему.

— Напьемся — разберемся, — слегка осадил подельников Клюв, сочтя небесполезным проявить приличествующие лидеру организованной преступной группировки рассудительность и осторожность. — Пасем по очереди, первый Хомяк. Смотри, толстый, закемаришь — глаз высосу!

Отдав, таким образом, все необходимые распоряжения, он под обиженное бормотание Хомяка скрестил на груди руки, поудобнее устроился в водительском кресле, откинулся на подголовник и с удовольствием закрыл глаза.

* * *

С третьего этажа припаркованная на дворовой стоянке «Лада» десятой модели была видна как на ладони. Запыленный кузов цвета «электрик» — то бишь, бледно-золотистого с эдакой легкой прозеленью — тускло поблескивал в лучах уже перевалившего через зенит солнца. Номер региона на регистрационном знаке был не московский, и это казалось Глебу Сиверову самым странным из всего, что произошло с ним за эти суматошные полдня.

Допив кофе и выкурив почти до фильтра первую за день сигарету, он вернулся из лоджии в комнату и присел за стол перед компьютером. Вводя в строку поисковика соответствующий случаю запрос, он поймал себя на мысли, что, как и большинство жителей так называемого цивилизованного мира, с годами стал все больше зависеть от интернета. Раньше, чтобы удовлетворить свое любопытство, ему пришлось бы рыться на книжных полках, в папках с газетными вырезками или кому-то звонить. Теперь же, чтобы получить ответ на любой вопрос, не выходящий за рамки обыденных представлений, достаточно просто погрузиться в мировую информационную сеть. То же касается и развлечений. Бумажные книги умирают, литературные журналы закрываются один за другим — зачем покупать где-то и нести домой то, что можно получить бесплатно, всего лишь пару раз щелкнув кнопкой компьютерной мыши? Даже телевизор, некогда грозивший заменить собой все, сколько их есть, способы развлечься, сегодня многими воспринимается в лучшем случае как придаток персонального компьютера — просто большой монитор, на котором удобнее смотреть скачанные из сети фильмы и ролики. Вслед за эпохой ресторанов быстрого питания наступила эра интеллектуального фастфуда — дешевого, легко доступного, вызывающего почти мгновенное привыкание и такого же пагубного для ума, как пепси и гамбургеры для желудка.

Тем не менее, для решения простых, не требующих вдумчивого подхода вопросов интернет незаменим — так же, как фастфуд незаменим, когда нужно быстро, на ходу, утолить голод. Ответ нашелся быстро, и, отыскав в таблице нужную строку, Глеб удовлетворенно кивнул: память не подвела, «Лада» цвета «электрик» действительно прикатила в столицу из Ростова.

Встав из-за стола, Сиверов подошел к окну и выглянул во двор. Предмет его размышлений на стоянке отсутствовал: надо полагать, старая домашняя фуфайка, кружка кофе и сигарета произвели на водителя именно то впечатление, которое старался создать Глеб.

— Одесса-мама, Ростов-папа, — задумчиво пробормотал агент по кличке Слепой, глядя на пустой прямоугольник асфальта, еще пару минут назад занятый машиной загадочного преследователя. — Что за притча?

Это действительно была притча, причем весьма странная. Хвост за собой Глеб заметил еще утром, когда отвозил Ирину на работу. Дав пару ненужных крюков, которые объяснил жене якобы прослушанным по радио сообщением о поджидающих впереди пробках, он убедился, что «десятка» с провинциальными номерными знаками увязалась за ними не случайно. Ее водитель старался действовать аккуратно, и простой обыватель его бы почти наверняка не заметил, а если бы заметил, то решил бы, что это обычное совпадение. Но Глеб Сиверов простым обывателем не являлся и не имел права на такую роскошь, как благодушие. Давным-давно, в счастливом полузабытом отрочестве, когда еще не мог даже предположить, кем станет, когда повзрослеет, он прочел в одной книге мысль, правоту которой до конца осознал только через много лет. Некий коллега агента по кличке Слепой, сотрудник спецслужб из далекого будущего сказал примерно следующее: если вдруг запахнет серой, мы должны не рассуждать о природных аномалиях, а предположить, что где-то поблизости объявился черт, и немедленно наладить массовое производство святой воды.

От золотистой в прозелень «десятки» отчетливо разило серой, и, еще ничего не зная наверняка, Глеб принял решение и начал неуклонно претворять его в жизнь. Уже после первого контрольного крюка, когда стало ясно, что увязавшаяся за ним во дворе «Лада» не намерена отставать и теряться в транспортном потоке, он легкомысленным тоном завел разговор о том, что работа — это, конечно, хорошо, но надобно и честь знать. Труд сделал из обезьяны человека, но он же превратил его в лошадь; кони, как известно, от работы дохнут, а право гражданина на отдых закреплено за ним основным законом страны — Конституцией Российской Федерации.

Слушать подобные рассуждения Ирине было не впервой, и секунд через тридцать или около того она перебила мужа, сказав:

— Если бы только знал, как я от всего этого устала!

Разговор принимал крайне нежелательный оборот, но деваться было некуда: пойти на попятный Глеб не мог. Статус свободного агента не только наделяет человека весьма широкими полномочиями, но и возлагает на него полную ответственность за все, что происходит с ним и его близкими. В воздухе пахло серой, а планы на вечер не подлежали пересмотру. Глеб не без оснований рассчитывал, что в одиночку сумеет управиться и с работой, и с непонятной, но явной угрозой, которую таила в себе «Лада» цвета «электрик». Но вот Ирина в это уравнение никоим образом не вписывалась, и ее следовало вывести за скобки, со всей возможной быстротой удалив из Москвы на как можно большее расстояние. В противном случае данное арифметическое действие могли произвести математики, пославшие следить за ним эту чертову «десятку», и Глеб не сомневался, что на этом они не остановятся. Умножить его самого на ноль и навсегда сбросить со счетов — такова, вероятнее всего, была конечная цель затевающегося мероприятия.

Поэтому вместо ответа он лишь поправил на переносице темные очки, чтобы те полностью скрыли глаза, повернулся к жене лицом и одарил ее лучезарной белозубой улыбкой, такой широкой и открытой, что в ее карикатурности не усомнился бы даже бегемот.

Кожа у Ирины Быстрицкой была намного тоньше, чем у бегемота, и намек она поняла превосходно, как и то, что спорить бесполезно. Но она не была бы женщиной, если бы не предприняла хотя бы слабую попытку, и попытка была предпринята.

— Что у тебя опять стряслось? — спросила Ирина. — Неужели без этого нельзя обойтись?

— Никак нельзя, — проникновенно сказал Глеб, поверх темных очков косясь в зеркало заднего вида, где наблюдалась все та же знакомая до отвращения картина. — Понимаешь, совсем забыл тебе сказать, что назначил свидание одной сногсшибательной брюнетке…

— Ну и ступай на свое свидание, — без видимого энтузиазма включилась в предложенную мужем игру Ирина. — А я дома подожду. Привыкать мне, что ли?

— А из ресторана я ее куда поведу — в гостиницу? Это ж дорого! — возмутился Сиверов.

— Он еще и скряга, — неизвестно кому пожаловалась Ирина. — Тоже мне, герой-любовник! Когда? — спросила она, помолчав.

— Лучше бы прямо сейчас, — честно ответил Глеб. — А еще лучше позавчера. Но, щадя нервную систему твоего любимого шефа, даю вам время на утряску формальностей, скажем, до семнадцати ноль-ноль.

Ирина не возразила. Она могла возразить, а могла и просто не подчиниться, поступив по-своему, как уже делала пару-тройку раз за долгие годы их супружества. Каждый раз такая самостоятельность выходила боком им обоим, и, если воспоминания о тех случаях начинали блекнуть, Ирине было достаточно взглянуть на обнаженный торс мужа, чтобы они снова заиграли яркими, натуралистичными красками. Потому что среди внушительного количества шрамов от пулевых и ножевых ранений, коими мог похвастаться Глеб, имелось несколько меток, полученных при освобождении взятой в заложницы супруги. Любая из этих дырок могла оказаться смертельной, и, помня о них, Ирина проглотила готовые сорваться с языка сердитые слова.

На этом, собственно, и строился расчет. Убедившись, что вопрос решен, Глеб перестал выписывать вензеля по запруженному транспортом центру и кратчайшим путем погнал машину к проектному бюро. Золотистая «десятка» стойко держалась у него в кильватере, хотя, судя по номерным знакам, это должно было стоить водителю-провинциалу нечеловеческих усилий. Впрочем, несмотря на свой оперативный псевдоним, Глеб был не настолько наивен, чтобы слепо доверять регистрационным номерам, паспортам, удостоверениям и прочим биркам, которыми государство щедро обвешивает людей и их имущество, чтобы было легче разобраться, кто есть кто.

В течение пяти минут, потребовавшихся, чтобы преодолеть остаток пути, разговор представлял собой непрерывный монолог Слепого. Он был густо пересыпан названиями и краткими описаниями архитектурных красот старушки-Европы, которые Ирина, как любой уважающий себя зодчий, была просто-таки обязана время от времени созерцать воочию. Внимательный слушатель, впрочем, мог без труда заметить, что это не столько рекламная речь туристического агента, пытающегося всучить клиентке залежалый тур, сколько инструктаж, какой проводят перед засылкой резидента-нелегала в глубокий тыл противника. Ирина была внимательным слушателем, но ей вовсе не нужно было что-то такое замечать: она и так знала, что расширение ее эстетического кругозора заботит мужа в самую последнюю очередь — по крайней мере, в данный момент.

Глеб знал, что она это знает, и она знала, что он знает, что она знает, и в видимости полного согласия, в полном соответствии с поговоркой, гласящей, что худой мир лучше доброй ссоры, они добрались до конечной точки маршрута. Получив на прощанье холодноватый поцелуй в требовательно подставленную щеку, а вместе с ним и относительную свободу, Глеб осмотрелся.

Уже успевшая сделаться ненавистной «десятка» маячила в зеркале заднего вида, будто нарочно, чтобы привлечь к себе максимум внимания, моргая оранжевыми огоньками аварийной сигнализации. Водитель, похоже, и впрямь был из провинции: проехать мимо остановившегося «БМВ» Сиверова он не рискнул, опасаясь, что тот развернется и укатит в обратном направлении, а потому припарковался в неположенном месте, заблокировав выезд со стоянки сразу трем машинам. Глеб не без труда отказался от заманчивой идеи задержаться здесь подольше. Московские автомобилисты — народ нервный, вспыльчивый, и, если кто-то из владельцев заблокированных авто вернется, водителю «десятки» мало не покажется. Слово за слово, и на свет Божий, как по щучьему велению, явится бейсбольная бита, а то и травматический ствол.

Но время было дорого, и Глеб пожертвовал невинным развлечением ради насущных, не терпящих отлагательства дел. Инструктируя Ирину, он работал не только языком, но еще и мозгами — не разрабатывал план действий, а выбирал из имеющихся вариантов тот, что лучше других подходил к ситуации. Выбор был сделан, и, когда за Ириной закрылась дверь бюро, Сиверов сразу же тронул машину с места.

В первой же туристической фирме, которую посетил, он забронировал билет на вечерний рейс до Вены. Затем, сделав главное, устроил своему провожатому небольшой ознакомительный тур по всем, какие только знал, аналогичным заведениям, расположенным поблизости от центра города. Во время одной из остановок, выглянув из окна второго этажа, где расположился офис турфирмы, он впервые разглядел своего преследователя во всей красе. Им оказался долговязый и сутулый субъект лет тридцати с небольшим. С виду он целиком, от подошв поношенных кроссовок до надвинутой на самые брови матерчатой кепки, казался провинциальным гопником девяносто шестой пробы, и это, откровенно говоря, немного сбивало с толку. Выйдя из машины, он озабоченно пинал носком кроссовка переднее колесо, дымя при этом сигаретой и разговаривая с кем-то по мобильному телефону. У Глеба возникло желание позвонить генералу Потапчуку и спросить, не его ли это фокусы, но он быстро передумал. Если бы Федор Филиппович приставил к нему хвост и хотел, чтобы Глеб об этом знал, он предупредил бы заранее. А если не хотел, то и спрашивать бесполезно — все равно не скажет. К тому же соглядатая, приставленного шефом, было бы не так просто засечь. Да и потом, зачем Потапчуку следить за своим лучшим агентом?

Значит, это был кто-то другой. Для Глеба Сиверова слово «другой» автоматически означало «чужой» — неизвестный пока противник, враг, явившийся явно не затем, чтобы презентовать ему два билета в филармонию на вечер симфонической музыки. Выданные в провинции регистрационные номера и нелепый, не по возрасту, «хулиганский» вид преследователя могли представлять собой все что угодно — например, маскировку или попытку (к слову, довольно-таки успешную) вывести Глеба из душевного равновесия.

В свете запланированного на сегодняшний вечер мероприятия происходящее выглядело более чем скверно: это была почти катастрофа.

В седьмом по счету туристическом агентстве Глеб решил, что представление пора заканчивать. Изобилующий зигзагами и петлями круговой маршрут, которым он двигался, был тщательно, насколько это позволяли обстоятельства, продуман, и привел он именно туда, куда следовало: в мелкую, отчаянно бьющуюся за место под солнцем фирму, промышляющую скупкой у более удачливых конкурентов и перепродажей с минимальной выгодой для себя горящих туров на популярные среди россиян со средним достатком морские курорты.

Здесь он не спеша выбрал и оплатил путевку в Черногорию, продиктовав служащей паспортные данные жены, которые среди всего прочего надежно хранились в его памяти. Девушка, оформлявшая путевку, казалось, была готова заплакать от счастья и избегала лишний раз взглянуть на Глеба, боясь спугнуть удачу, а представительная дама, что сидела за столиком с табличкой «Директор», лично приготовила и подала ему кофе, оказавшийся, к его удивлению, вполне удобоваримым. Понять их было несложно: клиента, который без единого слова протеста, даже не торгуясь, покупает тур прямо в день вылета, надлежит носить на руках, сдувая с него пылинки. Глеб нарочно держал красочный конверт с путевкой на виду, пока не очутился на улице, и только там, на глазах у своего сопровождающего, неторопливо убрал его в карман.

Он был доволен: оставленный им ложный след был шириной с колею от карьерного самосвала, и не заметить его мог разве что слепой от рождения. Билет до Вены был забронирован на чужое имя, и обнаружить ЭТОТ след мог только очень грамотный профессионал, и то далеко не сразу и при большом везении. Оба рейса вылетали из одного аэропорта с разницей в полчаса, так что Ирина, кажется, наконец-то была в безопасности.

«Будет, — поправил себя Глеб, — когда самолет оторвется от земли».

Вернувшись домой (естественно, в сопровождении почетного эскорта), он переоделся, зарядил кофеварку и, пока та нагревалась, выкопал из потайного сейфа загранпаспорт с открытой шенгенской мультивизой, фотографией Ирины и анкетными данными какой-то незнакомой и, вероятнее всего, никогда не существовавшей Анастасии Сверчковой. Госпожа Сверчкова была персоной вымышленной, зато в подлинности паспорта не усомнился бы даже самый придирчивый пограничник, поскольку тот был самый что ни есть настоящий, оформленный по всем правилам.

Тут все было в порядке, но вот отсутствие на стоянке знакомого авто с ростовскими номерами теперь казалось едва ли не более подозрительным, чем раньше — его присутствие. Глеб корил себя за то, что, заметив слежку, повез Ирину прямо на работу. Если им занялись какие-то серьезные люди — а с несерьезными он не имел никаких дел уже очень давно, — этот прокол мог дорого ему обойтись.

Он позвонил Ирине, спросил, договорилась ли та об отпуске, и как бы между делом попросил не выходить из бюро и ни при каких обстоятельствах не вступать в контакты с незнакомыми людьми. Говорил он все тем же легкомысленным, игривым тоном, каким болтают о пустяках, но Ирина, как обычно, поняла его с полуслова. В ее голосе отчетливо слышался неприязненный холодок; ощущение было такое, словно Глеб приложил ухо не к телефонной трубке, а к замочной скважине, из которой тянуло острым ледяным сквознячком. Это был ветерок, предвещающий большую грозу, но Глеб не особенно расстроился. Способность сердиться и ссориться свойственна только живым людям, мертвецы не обижаются и никому не предъявляют претензий. Пусть себе дуется, главное, чтобы была жива и здорова.

Успокоившись, хотя и далеко не до конца, он приступил к сборам. Старый дорожный чемодан Ирины отыскался на антресолях, куда был сослан ввиду почтенного возраста и сомнительной, с какой стороны ни глянь, ярко-розовой окраски. Данный аксессуар был приобретен когда-то давно по необходимости на черноморском курорте, где Глеб старательно делал вид, что приехал с женой на отдых, а Ирина не менее старательно притворялась, что верит в сказки. Прямо в день отъезда у ее чемодана оторвалась ручка; искать мастерскую было некогда, а в местном универмаге удалось купить только это розовое с хромированной отделкой чудовище. Таких там была целая полка, как будто администрация торговой точки получила из надежного источника известие о предстоящем массовом нашествии фанаток куклы Барби. В употреблении чемодан побывал всего один раз, и кричащая расцветка была его единственным недостатком по сравнению с другими аналогичными изделиями. Когда Глеб стер с него копившуюся на протяжении доброго десятилетия пыль, он стал, как новенький. В глазах людей, обладающих хотя бы крупицей вкуса, он должен был слегка компрометировать хозяйку. Зато ни у кого, независимо от уровня образованности и эстетических пристрастий, не могло возникнуть и тени сомнения в том, что чемодан этот женский, и что мужчина может нести ЭТО по улице с одной-единственной целью: как можно скорее, пока кто-нибудь не заснял на камеру мобильного телефона, передать законной владелице. Ну, или выбросить на ближайшую помойку.

Попытки угадать, что именно женщина захочет или, напротив, не захочет надеть в той или иной ситуации, всегда были делом безнадежным. Поэтому, упаковывая чемодан, Глеб ограничился минимумом самых необходимых вещей и косметики. Увесистая пачка пестрых, как конфетные обертки, евро должна была с лихвой компенсировать недостающее, а процесс компенсирования обещал хотя бы частично исцелить душевную рану, нанесенную Ирине нынче утром.

Закончив сборы, которые, как он чувствовал, впоследствии не раз будут ему припомнены, Глеб приготовил еще одну чашку кофе и не спеша выпил ее, стоя у окна кухни и глядя из-за занавески во двор. Предчувствие его не обмануло: когда в чашке осталось на пару глотков, в конце длинного, затененного старыми липами и тополями проезда показалась знакомая «десятка». Водитель загнал ее на то же место, с которого уехал чуть больше часа назад. Он вернулся не один: рядом с ним кто-то сидел, а когда машина поворачивала, въезжая на парковку, Глеб разглядел, что и сзади сидит как минимум еще один человек.

Сказавши: «О!», Сиверов позвонил жене и убедился, что с ней все в порядке — настолько, разумеется, насколько это вообще возможно при сложившихся обстоятельствах. Время, между тем, не стояло на месте. Асфальт во дворе расчертили косые тени, которые становились все длиннее; вслед за тенями деревьев медленно, но верно ползла, ширясь и густея, тень соседнего дома. К половине четвертого она накрыла парковку со стоящей на ней «Ладой», из приоткрытых окон которой клубами валил табачный дым. «Чудеса», — пробормотал Глеб, наблюдая это природное явление. Беспечная наглость тех, кто за ним следил, и впрямь граничила с чудом; если это были профессионалы, в чем Глеб сомневался чем дальше, тем сильнее, то их задачей наверняка было не столько наружное наблюдение, сколько оказание давления на психику. Это означало, что выполнение задания находится под угрозой. Умнее всего сейчас было бы отменить запланированную на вечер акцию, но Глеб знал, что такая отмена сведет на нет плоды двухмесячной кропотливой работы, а другого такого случая может просто не быть.

Поэтому он сполоснул и поставил в сушилку чашку, быстро принял душ и оделся для выхода. Его появление во дворе с ярко-розовым чемоданом на колесиках вызвало в «десятке» сдержанный фурор: краем глаза он видел, как пассажир на переднем сидении растолкал задремавшего водителя, а тот, что сзади, даже немного опустил пыльное стекло, чтобы лучше видеть. Глебу вдруг захотелось хихикнуть: в таком дурацком положении он не оказывался уже давненько. Потом он представил, как в щель приоткрытого окна просовывается ствол автомата, и веселье как рукой сняло. Вспомнился приключенческий фильм, главный герой которого лихо побеждал полчища врагов, прикрываясь от пуль бронированным чемоданом. Чемодан, который волок за ручку Глеб Сиверов, бронированным не был — увы, увы. Зато его дикая расцветка вкупе с предыдущей поездкой по туристическим бюро и тем обстоятельством, что чемодан был один, могла навести и, скорее всего, навела экипаж зеленовато-золотистой «Лады» на правильные мысли. Правильными же, с точки зрения Слепого, в данной ситуации были те мысли, которые он старался внушить своим неизвестным оппонентам.

Стрелять в него никто не стал. Покосившись в сторону «десятки» из-под темных очков, Глеб сумел неплохо рассмотреть людей, чье присутствие целый день не давало ему покоя. Их действительно было трое. За рулем, как и прежде, сидел уже знакомый ему неприятный тип с наружностью мелкого провинциального уголовника. Рядом, практически полностью загородив правое переднее окно, громоздилась обтянутая майкой легкомысленной расцветки мясистая туша, увенчанная коротко остриженной, крупной, как спелая тыква, и такой же круглой головой. На заднем сидении нетерпеливо ерзал третий член экипажа — тощий, остролицый и белобрысый гуманоид лет двадцати с хвостиком. Определить длину хвостика на таком расстоянии не представлялось возможным, да это и не имело значения. Все трое старательно и неумело делали вид, что Глеб с его чемоданом их нисколечко не интересует. Вид у этой троицы был до того непрофессиональный, что, загружая розовое чудище в багажник «БМВ», Глеб с трудом удержался от того, чтобы изумленно пожать плечами: чудны дела твои, Господи!

Он еще раз внимательно прислушался к своим ощущениям. Ощущения за последние несколько минут ничуть не изменились, оставшись прежними: чушь собачья, бред сивой кобылы. Бесспорно, любая из действующих в России спецслужб, любое частное охранное или детективное агентство — словом, любая серьезная контора, в поле зрения которой по той или иной причине мог попасть агент по кличке Слепой, — с целью оказания на него психологического давления и срыва намеченной на эту ночь операции могла отыскать в своих рядах необходимое количество грамотных профессионалов, которые при некотором старании могли сойти за троицу провинциальных гопников. Такая комбинация выглядела чересчур громоздкой, но невозможной вовсе не представлялась. То, что для одного является конечной целью, по достижении которой можно рапортовать начальству об успешном выполнении задания, для кого-то другого лишь промежуточное и притом далеко не главное звено в цепочке, что, петляя, извиваясь и поминутно исчезая из вида, протянулась от горизонта до горизонта. И, неожиданно для себя замечая какой-то из этих прихотливых извивов, к которому не имеет никакого отношения и смысла которого не может понять ввиду своей нулевой информированности, промежуточный исполнитель неминуемо впадает в тревогу и недоумение: что за чертовщина, ребята?! А ребята просто выполняют свою работу, куют очередное промежуточное звено в цепи чьего-то хитроумного, детально разработанного плана, и им глубоко плевать на чье-то там недоумение: им-то доподлинно известно, что и зачем они делают.

Так могло быть, но так не было — Глеб ощущал это так же ясно, как метеочувствительные люди ощущают близящуюся перемену погоды. От этого его недоумение только усилилось, вплотную приблизившись к раздражению, и, усевшись за руль, где красавцы из «Лады» гарантированно не могли ни услышать его голос, ни разглядеть выражение лица, Сиверов сердито чертыхнулся вслух.

Глава 2

— А чемоданчик-то бабский, — заметил с заднего сиденья Змей. — Голубой он, что ли?

— Да ты, братка, по ходу, дальтоник, — не оборачиваясь, сказал Хомяк. — Голубое от розового отличить не можешь?

— Да я не про чемодан, чепушило ты мордатое, я про клиента! — внес ясность Змей.

— За чепушило ответишь, — по-прежнему глядя перед собой, предупредил Хомяк.

Не принимающий участия в дискуссии Клюв озабоченно покусал нижнюю губу. Предпринятый клиентом марш-бросок по туристическим фирмам, завершившийся приобретением пестрого конверта, и только что загруженный в багажник розовый дорожный чемодан внушали некоторое беспокойство. Темнота еще не наступила, и, несмотря на врожденную тупую наглость, которая всегда была основой его мировоззрения, Клюв понимал, что ни здесь, во дворе, ни рядом с расположенным в людном центре проектным бюро, ни на оживленной трассе, ведущей в аэропорт, ни, тем более, в самом аэропорту задуманный гоп-стоп с последующей мокрухой провернуть не удастся, будь у них на подхвате хоть пять Паштетов с патрульными тачками, мигалками и полосатыми жезлами. Вожделенная седьмая «бэха», которую он, как проклятый, пас почти сутки, грозила ускользнуть прямо из рук. Если клиент прямо сейчас заберет свою бабу с работы, сядет в самолет и дернет в какие-нибудь Эмираты, придется либо угонять машину с охраняемой гостевой стоянки аэропорта, либо просто о ней забыть и приступить к поискам с нуля.

С формальной логикой, о существовании которой он вряд ли когда-либо слышал, у Клюва всегда было туго, но на отсутствие здравого смысла и практической сметки он не жаловался. Перспектива лишиться верной добычи и застрять в не шибко гостеприимной Москве на неопределенный срок подстегнула мыслительные способности, и Клюв довольно быстро сообразил: парочка обеспеченных москвичей, разъезжающих по городу на дорогущем автомобиле, вряд ли отправится на отдых в теплые страны с одним на двоих, и притом не особо вместительным чемоданом. Чемодан был, как верно подметил Змей, откровенно женский, да и не в этом суть: главное, что он один. Один чемодан, одна машина, два человека — мужик и баба… И, даже если этот столичный фраер настолько огламурился в своих ночных клубах, что считает возможным путешествовать с чемоданом куклы Барби, это еще лучше: тогда из аэропорта на «бэхе» вернется его аппетитная сожительница — вернется поздно, одна… В общем, если на курорт улетит этот клоун в темных очках, все сложится так, что лучше просто не придумаешь.

Из дома клиент опять отправился в проектное бюро, подтвердив тем самым предположения Клюва. Было уже начало шестого пополудни, ущелья городских улиц затопили синеватые вечерние тени, а там, где, следуя за клиентом, приходилось поворачивать на запад, низкое закатное солнце било прямо в глаза, заставляя опускать защитные козырьки. Первый раз эта манипуляция едва не кончилась крупной неприятностью: портмоне с документами и резервная пачка сигарет, о которых Клюв грешным делом напрочь позабыл, выпали, разлетевшись по передней панели, Клюв машинально принялся их ловить и едва не влепился в задний бампер новехонького «рейнджровера», который резко затормозил перед светофором. Пока в салоне «десятки» продолжалась вызванная этим мелким происшествием матерная перебранка, проскочивший перекресток клиент успел скрыться из вида. Это было скверно, но не так, чтобы очень: дорогу Клюв знал, клиент, как всякий добропорядочный лох, вел себя вполне предсказуемо, и, подкинув своему золотисто-зеленому Росинанту газку, Клюв настиг жертву в двух кварталах от перекрестка, на котором от нее отстал.

Еще через два квартала впереди показалась знакомая вывеска проектного бюро. Несмотря на вечерний час пик, Клюву повезло припарковаться на стоянке, а не где попало, как в первый раз, и бригада с удобством, без лишней нервотрепки пронаблюдала за процессом погрузки в машину жены клиента, внешность каковой подверглась оживленному обсуждению и была единогласно одобрена. Баба глядела хмуро, но в глазах ростовских гопников это ее ничуть не портило, поскольку хмурилась она не на них. Кроме того, все трое давно привыкли не обращать внимания на выражение лица тех, кого брали в крутой оборот, потому что в такой ситуации оно, выражение, рано или поздно делается примерно одинаковым у всех, независимо от пола, возраста и телосложения. Приятным это выражение не назовешь, дела оно никоим образом не меняет, а раз так, то и париться по поводу чьих-то сердито нахмуренных бровей не стоит. В конце-то концов, если говорить о данной конкретной телке, пощупать ее при случае пацаны намеревались вовсе не за брови.

Из проектного бюро черная «БМВ» направилась прямиком в аэропорт — опять же, как и предполагалось. Там, в аэропорту, настал момент истины. Напряжение было таким сильным, что его почувствовал даже толстокожий Хомяк: а вдруг все-таки улетят оба? Вдруг второй чемодан лежит в багажнике со вчерашнего дня или целую неделю, и они его просто не заметили?

Потом напряжение немного спало: чемодан таки был один. На него оглядывались — видимо, из-за расцветки, — и Клюв заметил, что жена клиента, пока позволяют обстоятельства, старается держаться от него в сторонке, делая вид, что не имеет к этому ярко-розовому кошмару никакого отношения. Зрелище было забавное, но продолжалось оно недолго — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы дойти от парковки до оснащенных фотоэлементами автоматических раздвижных дверей пассажирского терминала. Стеклянные створки плавно разъехались в стороны и снова сдвинулись, в людской толчее последний раз мелькнул розовый чемодан, и потянулись минуты нескончаемо долгого тревожного ожидания.

Через час, показавшийся Клюву и его бригаде вечностью, клиент вышел из терминала — один, без бабы и чемодана, чем сильно обрадовал заждавшихся компаньонов. Остановившись на площадке перед входом, он первым делом нацепил свои темные очки, хотя солнце уже почти коснулось линии горизонта далеко за летным полем, по ту сторону здания аэропорта.

— Понтуется фраерок, — высказался по этому поводу Змей.

— Ничего, уже недолго осталось, — сказал Хомяк.

Клюв промолчал. Он был согласен с обоими, но не считал нужным тратить слова на констатацию очевидных фактов. Неприязнь к клиенту никуда не делась, но никаких эмоций в отношении него Клюв не испытывал: перед ним был не человек, а просто один из миллионов набухших сосков гигантского вымени под названием Москва. Вымя едва не лопалось от шальных денег; его доили, доят и будут доить все, кому не лень, но оно от этого не оскудеет. Способов дойки существует множество; некоторые соски приходится нещадно отрывать, как вскоре будет оторван вот этот отросток в темных очках, но вымя на это никак не реагирует — их, сосков, у него чересчур много, и потеря одного или нескольких обычно остается незамеченной.

Покончив с процедурой водружения на переносицу абсолютно ненужных солнцезащитных очков, клиент направился к машине. На мгновение блестящие темные линзы обратились в сторону припаркованной неподалеку от «бумера» «десятки», но их владелец опять не обратил на машину преследователей внимания и, равнодушно отвернувшись, спокойно уселся за руль.

— Вот лошара, — пренебрежительно фыркнул Змей. — По ходу, если мы к нему буксирным тросом привяжемся, он нас и тогда не заметит!

Хомяк обернулся к нему всем телом, заставив жалобно скрипнуть пружины продавленного сиденья.

— Если не нравится, подойди к нему и прямо предъяви: слышь, ты, терпило, мы тут на твою тачку глаз положили. Мыслим, короче, тебя на перо поставить, а «бумер» за хорошие бабки уважаемым людям втюхать. Целый день у тебя на хвосте висим, а ты, падло, ни ухом, ни рылом… Хоть бы ментов вызвал, что ли!

— Точно, — запуская двигатель, поддакнул Клюв. — Так ему и скажи. Только сперва завещание составь, потому что при таком раскладе в Ростове тебя живым больше не увидят.

— Дыхание поберегите, — нимало не смутившись, посоветовал Змей. — А то так на меня наезжаете, что потом на клиента здоровья не останется.

Из аэропорта клиент направился не в кабак и не к любовнице, как можно было ожидать от человека, только что хотя бы на время сбросившего с шеи тугой хомут супружеских обязанностей, а к себе домой. Он даже не заехал в магазин; это означало одно из двух: либо у него дома достаточно спиртного, чтобы не бояться умереть от жажды, либо он настолько никчемное создание, что даже не пьет.

— Это чего? — изумленным голосом озвучил мысли Клюва Змей. — Это он сейчас чайку похлебает, по телеку фильмец позырит и баиньки?

— Если успеет, — сквозь зубы уточнил Клюв, загоняя машину в знакомый двор.

Солнце уже зашло, синие майские сумерки густели прямо на глазах. В домах одно за другим загорались окна, в воздухе полупрозрачной сырой кисеей повис невесть откуда взявшийся туман. Он тоже постепенно густел, размывая очертания предметов и рассеивая рубиновый свет тормозных огней остановившейся на дворовой стоянке «БМВ». На затененной кронами старых лип стоянке было уже по-настоящему, почти как ночью, темно. Действуя по наитию, как и надлежит уважающему себя, удачливому гопнику, Клюв резко газанул, увеличив скорость, и так же резко затормозил в паре метров от «бумера», хозяин которого только что выбрался из салона.

Клиент замер, с головы до ног залитый слепящим светом фар, как застигнутый врасплох на ночной дороге заяц, держась одной рукой за верхний край приоткрытой дверцы, а другую, правую, запустив за левый лацкан пиджака, словно у него от испуга прихватило сердце. Его темные очки, которые этот столичный фраер так и не удосужился снять, ярко блестели отраженным светом, как будто ему ввернули в глазницы пару электрических лампочек, а провод вставили… ну, куда удобней, туда и вставили.

Что-либо объяснять или подавать команды не было необходимости: каждый знал свою роль назубок, и каждый видел, что миг, ради которого они приехали в Москву, настал.

Три крепкие руки почти синхронно легли на дверные ручки. Теплая от соседства с телом рукоятка ножа, как живая, скользнула Клюву в ладонь, и пальцы привычно сомкнулись на ней, лаская уютные гладкие выемки в упругой, шелковистой на ощупь резине. В костлявом кулаке Змея тускло блеснул округлый бок маленького жестяного цилиндра: при всех своих многочисленных ценных талантах бойцом Змей был никудышным и предпочитал в случае нужды выводить противника из строя на расстоянии таким несерьезным, бабским оружием, как аэрозольный баллончик с перцовым газом. Только могучий Хомяк не стал вооружаться, поскольку ударом кулака мог свалить с ног бешеного носорога. Как там на самом деле могло бы выйти с носорогом, Клюв не знал, зато своими глазами видел, как Хомяк однажды на спор кулаком выбил кирпич из русской печки — выбил, что характерно, одним ударом и без видимых негативных последствий для здоровья.

Все началось и кончилось буквально в пару секунд. На первых же оборотах маховика идеально отлаженный механизм дал досадный сбой, и бравурный марш гоп-стопа заглох на фальшивой петушиной ноте, когда дверь подъезда вдруг распахнулась настежь, и оттуда, весело гомоня и смеясь, вывалилась компания основательно поддатой молодежи. Клюв насчитал в ней трех крепких, спортивного вида парней призывного возраста и столько же девиц. Масштабное побоище под аккомпанемент истошного бабьего визга в планы компаньонов не входило: шум неминуемо свел бы на нет плоды победы, вероятность которой при такой расстановке сил, к слову, тоже была далека от ста процентов.

А побоища, если что, было не миновать. Клюв убедился в этом, когда один из парней, обернувшись к освещенной фарами «Лады» стоянке, громко сказал: «О, Петрович вернулся!» А другой, приветственно воздев над головой руку с ополовиненной бутылкой пива, крикнул хозяину черной «бэхи»: «Глебу Петровичу добрейшего вечерочка!»

Несостоявшийся клиент отвернул свои блестящие темные бельма от света фар, вынул правую руку из-за лацкана и приветливо помахал ею шумной компании. Отступив от машины на полшага, он мягко захлопнул дверцу и небрежным хозяйским жестом вытянул в сторону автомобиля руку с брелком. «Бумер» коротко пиликнул, подмигнув оранжевыми огнями сигнализации, и Клюв, как наяву, услышал звук, которого на самом деле с такого расстояния не мог услышать ни при каком раскладе — мягкое, маслянистое клацанье запертого центрального замка.

Все это заняло считанные мгновения, и за этот мизерно короткий промежуток времени идеально, казалось бы, сложившаяся картина перевернулась вверх тормашками, встав с ног на голову. Возможность была безвозвратно упущена; впрочем, с учетом обстоятельств следовало честно признаться себе, что ее и не было.

Грязно выругавшись сквозь стиснутые зубы, Клюв переключил передачу и так же резко, как подкатил, задним ходом по крутой дуге отвел «десятку» от «БМВ», а потом, как пробку в бутылочное горлышко, вогнал ее в узкий просвет между двумя припаркованными машинами.

Если не придираться к мелочам, в общем и целом все эти манипуляции с рулем и педалями могли сойти за чуточку чересчур резкий и смелый, но вполне обыкновенный маневр, именуемый парковкой. Более того, именно так, в суровой, истинно мужской, пацанской манере Клюв парковался всегда — по крайности, у себя дома, в Ростове. Клиент этого, конечно, знать не мог, но, видимо, достаточно повстречал на своем веку ухарей на «жигулях», чтобы сделать из увиденного именно тот вывод, к которому его пытались подтолкнуть. И правильный вывод был сделан: мгновенно потеряв к едва не переехавшей его машине всякий интерес, очкастый Глеб Петрович неторопливо направился к подъезду, на ходу вытряхивая из пачки сигарету и даже не подозревая, что только что счастливо избежал лютой смерти.

А впрочем, черта с два: ничего он не избежал, а просто получил небольшую отсрочку исполнения приговора.

Примерно на полпути, посреди густо заставленного припаркованными на ночь авто проезда, приговоренный остановился, чтобы закурить. При этом, обернувшись через плечо, он зачем-то посмотрел на «десятку» поверх сложенных лодочкой ладоней. Но предусмотрительный Клюв был к этому готов: выйдя из машины и подняв капот, он уже без всякой необходимости ковырялся в горячем движке, подсвечивая себе мобильным телефоном — устранял несуществующую неисправность, тихонько шипя сквозь зубы, когда пальцы невзначай касались раскаленного пыльного металла. Вдоволь налюбовавшись его торчащей из моторного отсека тощей кормой, будущий потерпевший повернулся к стоянке спиной, все так же неторопливо преодолел остаток пути и, обменявшись с кучкующимся на тротуаре молодняком какими-то дежурными банальностями о погоде и самочувствии, скрылся за железной дверью подъезда.

— Вот же сука везучая, — послышался из неосвещенного салона «десятки» полный сердитого разочарования голос Змея.

— От судьбы не уйдет, — рассудительно ответил флегматичный, как все крупные и сильные от природы люди, Хомяк. — Все равно наш будет — не сегодня, так завтра.

«Где бы ты ни бегал, что бы ты ни делал, все равно ты будешь мой», — вспомнились Клюву слова услышанной когда-то давно и навек, казалось, забытой песенки. Он с ненужной силой захлопнул капот, грохнув им так, что затянувший какую-то сердитую тираду Змей испуганно умолк на полуслове, и боком втиснулся за руль.

— Ну, и чего теперь? — требовательно поинтересовался Змей, когда он закрыл дверцу. — Может, хату снимем? Заночуем по-человечески, пару пузырей перед сном оприходуем… А?..

Змею вечно не сиделось на месте, бездействие и долгое ожидание он ненавидел всеми фибрами души. Именно про таких людей говорят, что у них шило в заду; глядя на то, как Змей нетерпеливо ерзает по сиденью, в это было несложно поверить, причем в самом прямом, буквальном смысле. Еще Змей просто обожал хорошенько выпить, в чем, увы, вовсе не был оригинален.

— Отставить хату, — сам не зная, на что, собственно, рассчитывает, отрезал Клюв. — Будем ждать.

— Чего ждать-то? — возмутился Змей. — Он будет в своей койке без задних ног дрыхнуть, а мы тут на трезвую голову всю ночь задницы отсиживать?!

— Дуло залепи, — многообещающим тоном посоветовал Клюв.

— В натуре, без тебя тошно, — добавил Хомяк, которому пьянка на съемной квартире тоже представлялась куда более заманчивой перспективой, чем бессонное бдение в прокуренном насквозь, остывшем и отсыревшем тесном салоне стоящего под чужими окнами в чужом городе автомобиля.

— Подождем, пацаны, — чуточку мягче сказал Клюв. Как и Хомяку со Змеем, ему вовсе не улыбалось вторую ночь подряд без толку торчать в чужом дворе, рискуя все-таки привлечь к себе внимание потенциальной жертвы. — Станет ясно, что клиент отбился, тогда и подумаем, где кости бросить.

— Вот это по делу базар, — оживился Змей. — Может, ты и прав, — добавил он рассудительно, делая ответный шаг к примирению. — Первый день на воле, без бабы — да кто ж такой праздник пропустит?! Живой ведь человек!

— Пока, — уточнил Клюв.

Змей подобострастно хихикнул, а Хомяк молча кивнул тяжелой круглой башкой, подтверждая: да, это, в натуре, ненадолго.

Снова мучительно медленно потянулось время ожидания. В окошке у клиента горел мягкий, уютный свет, по задернутым занавескам то и дело проходила его тень. Чтобы скоротать время, Змей достал потрепанную и засаленную колоду, но игра не задалась: играть, светя себе в карты мобильным телефоном, было неудобно, а включать потолочный плафон Клюв запретил, сославшись на необходимость соблюдения светомаскировки. Кроме того, окопавшийся на заднем сидении Змей автоматически получал небывало широкие возможности для жульничества, каковыми просто не мог не воспользоваться — такой уж это был человек. Когда он третий раз подряд набрал двадцать одно очко, даже Хомяку стало ясно, что на свете есть-таки вещи, которые не меняются. Уяснив это, Хомяк пообещал ловкачу повернуть башку носом к пяткам, а Клюв пригрозил лишить доли от предстоящей выручки, чем и закончилась их попытка культурно провести досуг.

Это было около десяти. До полуночи они травили малоправдоподобные байки о своих и чужих сексуальных и иных, сплошь и рядом уголовно наказуемых подвигах, с полуночи до половины первого — бородатые анекдоты, один похабней другого, а в ноль часов тридцать две минуты в квартире очкастого Глеба Петровича погас свет.

* * *

За огромным, во всю стену, окном широко раскинулась панорама вечерней Москвы. С высоты птичьего полета разлинованный цепочками огней, неровно простроченный прямоугольниками освещенных окон город был виден, как на ладони. Если прижаться лбом к холодному стеклу и посмотреть прямо вниз, можно было увидеть там, на дне двадцатиэтажной пропасти, вымощенный тротуарной плиткой дворик с фонтанами, клумбами, скамейками и детской площадкой. Глядя туда, Воевода некоторое время прикидывал, куда именно шмякнется, шагнув из окна. Полученные давным-давно в военном училище познания из области баллистики основательно подзабылись за ненадобностью, но и рассчитать в данном случае надо было не траекторию полета межконтинентальной ракеты или хотя бы снаряда дальнобойного орудия. Задачка была простенькая, и Воевода справился с ней в два счета. Получалось, что упадет он аккурат на дорожку, ведущую от подъезда к центральному фонтану, почти точно между двумя скамейками, а если посильнее оттолкнуться от подоконника, то с большой степенью вероятности дотянет до детской площадки и размажется по перекладинам лестницы для лазанья.

Подумав, он решил, что сильно отталкиваться не стоит: дети, в отличие от оккупировавших скамейки старых грымз, еще не успели провиниться ни перед кем, кроме своих родителей, и никому, кроме них же, не отравили существование.

Впрочем, все это была чепуха, не стоящая выеденного яйца. Оснащенное хитроумной щелевой системой проветривания окно не открывалось, стекла в нем стояли бронированные, прямо как в дорогом лас-вегасском отеле, и, не имея под рукой гранатомета или хотя бы старинного крепостного тарана, выброситься из него нечего было и мечтать.

Воевода пожал покатыми жирными плечами и, потянув за шнур, задернул тяжелые, цвета старой бронзы портьеры. Способов свести счеты с жизнью существует множество, и все они, за малым исключением, находятся в его полном распоряжении — прямо здесь, в этой квартире, в нескольких шагах от места, где он стоит. В кладовой наверняка отыщется подходящей длины кусок прочной веревки; «вечерние» таблетки жены, без которых эта истеричка якобы неспособна уснуть, лежат наготове в аптечке и в надлежащем количестве сработают надежнее любого яда. Плита на кухне стоит конвекционная, так что газ отпадает, зато в ящике стола притаился в ожидании своего часа именной «Макаров» с золотым курком и накладками из слоновой кости на рукоятке, а на стене в гостиной висит, сверкая отполированной до зеркального блеска нержавеющей сталью, именной же «калаш» с выгравированным на врезанной в приклад красного дерева золотой пластине автографом самого главнокомандующего. Спрятанный в недрах платяного шкафа в спальне и намертво привинченный к стене сейф хранит в себе «драгуновку» с отличной оптикой и четыре гладкоствольных ружья, от укороченного помпового ремингтона до коллекционного «зауэра». Для одного выстрела в висок или в сердце этого арсенала более чем достаточно; вопрос, таким образом, заключается не в выборе способа, а в наличии или отсутствии необходимости такой крайней меры, как самоубийство.

Спора нет, пальнуть себе в башку — самый простой и легкий выход из запутанной ситуации. Но какого черта?! Какого черта он, государственный человек с блестящими карьерными перспективами, должен пускать себе пулю в лоб, испугавшись какой-то анонимки?

Возможно, все к тому и идет; возможно, именно этим все и кончится, и однажды его просто расстреляют из засады, как мишень в тире. Но к чему облегчать своим врагам жизнь, делая за них грязную работу?

Хочешь жить — умей вертеться. Народная мудрость права, но она молчит о том, что, чем усерднее ты вертишься, тем больше риск слететь с нарезки, и тем сложнее распутать то, что напутал, пока крутился волчком, прогибая под себя неподатливый мир. Правда, на эту тему есть другая поговорка, гласящая: чем круче джип, тем дальше плыть за трактором. «Джип», за рулем которого сидел Воевода, был по-настоящему крут и завез-таки его в такую трясину, что даже непонятно, в какую сторону плыть, где искать помощи и спасения.

Позвонить Политику? Нет, вреда от такого звонка может получиться больше, чем пользы. Политик давно поглядывает на него косо и намекает, что пора менять стиль работы и жить хотя бы чуточку скромнее. А во время последней встречи прямо посоветовал умерить аппетиты, если не хочет последовать за своим бывшим шефом Сердюковым — с помпой, с громовым, на всю страну треском и с куда более печальными последствиями для себя, поскольку, в отличие от Сердюкова, хорошо осведомлен об истинных причинах недавнего громкого скандала в Минобороны.

Политик открыто пригрозил ему физической расправой — как-то иначе истолковать его слова было просто невозможно. И, если позвонить ему и рассказать об этой треклятой анонимке, словесная угроза превратится в суровую реальность — шлеп, и нет тебя, словно никогда и не было. А замену тебе подберут в два счета — свято место пусто не бывает.

Нет, Политику звонить нельзя. А кроме Политика ему никто не в состоянии помочь. Теневое правительство, о котором все время талдычит этот выхоленный на бюджетные деньги старый жеребец, судя по некоторым признакам, все-таки существует. И, судя по тем же признакам, возможности у него действительно широчайшие, чтобы не сказать безграничные. Если верить Политику, он, Воевода, является полноправным членом этого теневого правительства, о существовании которого никто не догадывается, и которое, что бы ни думали крикуны из Думы и кремлевские чинуши, безраздельно правит страной по своему усмотрению. То есть, при чуточку ином раскладе Воевода был бы просто неуязвим, и на пришедшую накануне непонятно каким путем анонимку ему было бы наплевать с высокого дерева.

Но менять расклад никто не собирается, а расклад таков: только Политик знает тех, кто работает с ним рука об руку (если только они существуют на самом деле, эти неизвестные работники, а не являются плодом его больного воображения). Каждый из них, как и сам Воевода, знаком только с Политиком; каждый трудится на своем участке, курирует свою сферу деятельности, и только Политику известно, сколько их и кто они на самом деле такие. Вполне возможно, с кем-то из них Воевода не раз встречался по работе или на светских мероприятиях; более того, кто-то из его хороших знакомых и даже закадычных приятелей может, как и он, работать в одной упряжке с Политиком — а значит, и с ним, Воеводой. Но узнать это наверняка нет никакой возможности, разве что спросить у Политика, который, разумеется, даже не подумает дать любопытному дураку полный список членов организации, а просто распорядится убрать его с глаз долой.

Потому что такая повышенная секретность служит ему наилучшей гарантией безопасности. Вздумай кто-то из них заговорить — неважно, по собственной инициативе или под давлением обстоятельств, — указать он сможет только на Политика, и все, что он сумеет рассказать, будет представлять собой всего-навсего недоказуемую болтовню. И где гарантия, что тот, кому ты станешь исповедоваться, не является одним из твоих вчерашних сообщников — коллег по теневому правительству?

Разумеется, следователь, который будет вести допрос, — слишком мелкая сошка, чтобы общаться с людьми такого калибра. Но кто-то из его высоких начальников наверняка работает на Политика, курируя работу спецслужб и правоохранительных органов так же, как Воевода курирует работу министерства обороны, и полученная низовым исполнителем информация рано или поздно ляжет ему на стол. Обязательно ляжет, потому что, помимо всего прочего, он просто обязан тщательно сканировать все каналы поступления сведений в поисках именно этой информации, чтобы своевременно ее блокировать, просто-напросто уничтожив источник.

Только так, и никак иначе, потому что это информация не о разбазаривании бюджетных средств и не об очередной коррупционной схеме, а о самом настоящем антиправительственном заговоре с целью изменения существующего политического строя. Государственная измена — вот как это звучит, если прямо называть вещи своими именами. И странно, что, связавшись с Политиком и проработав с ним рука об руку долгих три года, он, Воевода, сообразил это только теперь.

Отойдя от окна, Воевода вернулся к дивану, подле которого стоял низкий столик красного дерева с богато инкрустированной крышкой. На столике виднелась почти ополовиненная бутылка коньяка, компанию которой составляли пузатый бокал и блюдечко с торопливо, вкривь и вкось, нарезанным лимоном. Отделанную ценными породами дерева и перламутром крышку испещрили многочисленные влажные отпечатки — кольцевые, оставленные ножкой бокала, и прямоугольные, от донышка бутылки. Если бы это увидела супруга Воеводы, скандала было бы не миновать. Но супруга в данный момент отсутствовала, да и такое привычное, обыденное явление, как скандал в ее исполнении, сейчас было последним, чего ему стоило опасаться.

Воевода тяжело опустился на диван и щедрой рукой плеснул себе коньяка. Обтянутое натуральной кожей мягкое сидение с готовностью подалось под его внушительным весом. При этом наброшенный на закругленный угол спинки китель с генеральскими погонами соскользнул и упал на пол, негромко брякнув о паркет гербовыми пуговицами и значками. Освещенная только торшером и несколькими бра большая гостиная с задернутыми шторами выглядела огромной и таинственной, как пещера Али-Бабы. Поднося к губам наполненный почти доверху бокал, Воевода криво усмехнулся: пришедшее ему на ум сравнение было, что называется, не в бровь, а в глаз. Слегка пошарив по этой квартирке, бедный арабский пастух разбогател бы так же верно, как после визита в пресловутую пещеру сорока разбойников.

Потому что, ребята, поощрять и насаждать воровство и коррупцию среди подчиненных невозможно, если не берешь взяток и не воруешь сам.

Воевода глотнул коньяка и высосал ломтик лимона. А интересная получается хреновина, подумал он, вынимая из нагрудного кармана висящей на спинке стула форменной рубашки пачку сигарет и шаря свободной рукой по карманам в поисках зажигалки. Бери сам и давай брать другим — этому русского человека испокон веков учит жизнь. Но это же поначалу говорил и Политик. Фактически это была главная инструкция, которую я от него получил в начале совместной работы. Я ей следовал, и вполне успешно. Шума вокруг борьбы с коррупцией все больше день ото дня, а между тем ее уровень в армии только за последний год вырос аж в шесть раз — и это несмотря на скандал с «Оборонсервисом» и смещение Сердюкова.

То есть свою задачу я выполнял и выполняю на «отлично». И вдруг он мне говорит: умерь аппетит, пока не поздно. Если, говорит, уже не поздно. И как это понимать? Это что же, сделал дело — гуляй смело? Отработал свое — и в расход?

А иначе и быть не могло, понял он вдруг. От этого понимания где-то за грудиной снова возник неприятный, сосущий холодок. Иначе и быть не могло, потому что такова была отведенная ему роль — не пешки, конечно, а, скажем, слона, которым жертвуют, чтобы убрать с доски более мощную фигуру противника.

Фигурой этой, конечно же, был вовсе не Сердюков, который тоже с большой степенью вероятности так или иначе выполнял директивы Политика. Он выполнил свою задачу, вольно или невольно, и с треском ушел со сцены. На смену ему пришел Шойгу — популярный деятель, поднявший из руин МЧС. Предполагалось, что с его назначением то же самое произойдет и с министерством обороны, но при нем уровень воровства и коррупции в армии не понизился, а вырос, причем катастрофически. Произошло это во многом стараниями Воеводы, но суть не в этом. Шойгу — человек Путина, это известно всем. Дискредитировать его — значит дискредитировать действующее руководство страны, неопровержимо доказать, что корень проблемы не в отдельно взятых исполнителях, будь то министр или вороватый управдом, а в системе. Рыба гниет с головы, но чистят ее с хвоста — вот, собственно, и все, что Политик на данном этапе пытается внушить широким массам российского электората. Сделать вонь разложения непереносимой, спровоцировать бунт, чтобы затем подавить его железной рукой и захватить власть — такова его конечная цель.

Достигнута она будет не сегодня и не завтра, и по пути к ней с рыбьего хвоста счистят еще немало чешуек. Чешуйка — Сердюков, другая чешуйка — он, Воевода… Почему бы и нет? Нынешний министр обороны без боя не сдастся, а войны без урона не бывает. Воевода — фигура видная, и, когда его имя посмертно втопчут в грязь, а положение дел от этого нисколько не изменится, Политик получит еще один повод во всеуслышание сказать: смотрите, вот яркий пример того, как воплощенная в действующем руководстве страны коррупция лицемерно, напоказ борется сама с собой.

Воевода со звонким металлическим щелчком откинул крышечку дорогой бензиновой зажигалки и крутанул большим пальцем рубчатое колесико, высекая искру. Воспламенившийся фитиль расцвел треугольным лепестком огня; Воевода погрузил в него кончик сигареты, глубоко затянулся, окутавшись облачком табачного дыма, и с ненужной силой захлопнул крышку зажигалки. Поросшая рыжеватым волосом белая мясистая рука протянулась к бутылке и наклонила ее над пустым бокалом. Сделано это было чересчур энергично, часть коньяка выплеснулась мимо, и на крышке драгоценного антикварного столика в придачу к россыпи мокрых отпечатков образовалось небольшое коньячное озерцо. Кожаная обивка дивана неприятно липла к покрытой испариной голой спине, а обтянутый брюками зад так и норовил соскользнуть с нее на пол. Как любая кожаная мебель, диван был сугубо офисный и мало подходил для повседневной эксплуатации в быту: долго сидеть на нем было сущим наказанием. Но меблировкой и декорированием квартиры занималась жена, а спорить с ней было не только крайне утомительно, но и бесполезно: идя напролом к намеченной цели, она могла превратить дом в такое пекло, в котором стало бы неуютно самому дьяволу.

Глотнув коньяку, Воевода сунул сигарету в уголок рта и, щуря от дыма левый глаз, свободной от бокала рукой опять потянулся к стулу, на спинке которого висела его форменная рубашка. Пальцы приподняли клапан накладного кармана, скользнули внутрь и нащупали сложенный вчетверо лист бумаги — ту самую записку, которую он обнаружил вчера на письменном столе в своем рабочем кабинете. Выяснить, как она туда попала, так и не удалось. Был момент, когда, покидая кабинет, Воевода услал сидевшего в приемной референта с каким-то поручением. Референт отсутствовал на месте минут пятнадцать; и приемная, и кабинет в это время были заперты, посторонних в здании никто не видел, но по возвращении из своей недолгой отлучки Воевода обнаружил у себя на столе эту чертову бумажку.

Записка была без затей набрана на компьютере и распечатана на лазерном принтере, что автоматически исключало даже теоретическую возможность установить ее происхождение по почерку или шрифту. Отпечатков пальцев автора на бумаге, вероятнее всего, не осталось. А если бы они там и были, что с того? Показать ЭТО кому бы то ни было, будь то эксперт-криминалист, законная жена или дворник-таджик, Воевода не мог ни при каких обстоятельствах: это было равносильно самоубийству.

Чередуя глотки с затяжками, Воевода еще раз пробежал глазами текст, который и без того помнил наизусть. Это было уже не дуновение приближающейся грозы, а полновесный раскат грома, грянувший с ясного неба прямо над головой. И сейчас, хорошенько все обмозговав, Воевода вдруг подумал: а уж не Политик ли устроил ему это приключение?

Воевода подозревал, что, если и узнает ответ на этот вопрос, то лишь в самый последний миг, когда уже ничего нельзя будет исправить и изменить. Да и вопрос, если разобраться, был праздный. Когда видишь, что с крыши строящегося здания прямо тебе на голову падает кирпич, разбираться, сам он оттуда упал или его кто-то сбросил, недосуг — надо уносить ноги, пока эта хреновина не проломила тебе черепушку. А уж потом, если удастся увернуться, можно подняться наверх и поглядеть, какая это сволочь там развлекается.

Словом, по всему выходило, что приглашение автора записки придется принять. Так ли, этак ли, по собственной воле или по принуждению анонимного шантажиста — все едино, другого выхода нет. Если, конечно, не рассматривать в качестве такового самоубийство или страусиную политику выжидания: спрятать голову в песок, вообще никак не реагировать на угрозу, и будь, что будет. Что, опять же, равносильно пуле в висок.

Наросший на кончике сигареты столбик пепла обломился и упал, беззвучно рассыпавшись по драгоценной крышке стола щепоткой сероватой пыли. Приняв к сведению слегка запоздалое напоминание о такой простой вещи как пепельница, Воевода с усилием выпростался из мягких кожаных объятий дивана, протопал, слегка косолапя, на кухню и отыскал поименованный предмет. Записка все еще была у него в руке; скомкав, Воевода положил ее в пепельницу и чиркнул зажигалкой, а потом приложился к бокалу, который тоже принес с собой. Оставшийся на дне бокала глоток не утолил ни жажды, ни тревоги. Бутылка осталась в гостиной, и, пока записка горела, трепеща тянущимися к потолку острыми коптящими язычками пламени, Воевода прогулялся туда и исправил досадное упущение.

В бутылке тоже осталось немного, и он не стал возиться с бокалом, а выпил прямо из горлышка — раз, потом другой и третий. Записка догорела, оставив в качестве напоминания о себе только кучку черных скукоженных хлопьев на дне пепельницы да отвратительный запах горелой бумаги, живо напомнивший о временах нищей армейской молодости, когда в одном на пять комнат туалете офицерского общежития приходилось жечь газету, чтобы отбить оставленную предыдущим посетителем вонь. Воевода старательно перемешал пепел черенком чайной ложки, высыпал его в раковину и пустил воду. Пенящаяся, слегка отдающая хлоркой струя с шипением и плеском ударила в хромированное жестяное дно, смывая и унося в канализацию черные намокшие свидетельства постигшей Воеводу беды — увы, только их, но не саму беду. С ней Воеводе предстояло разобраться самостоятельно. Допитый залпом коньяк подогрел решимость — подогрел недостаточно, но это-то как раз было дело поправимое.

Раздавив в пепельнице окурок, Воевода сунул пустую бутылку в шкафчик под мойкой, выпрямился, слегка качнувшись, и сказал вслух, адресуясь к неизвестному шантажисту:

— Встретиться хочешь? Ладно, будь по-твоему! Встретимся, дружок. Только как бы тебе об этом не пожалеть!

Облеченная в пристойную, почти строго литературную форму угроза не принесла желаемого облегчения. Чтобы отвести душу, Воевода грязно, в лучших казарменных традициях выругался, а когда и это не помогло, всухую плюнул под ноги и побрел в спальню, чтобы привести себя в порядок и одеться для выхода в свет.

Глава 3

— Все, улегся, — с явным облегчением констатировал Змей, на середине фразы оборвав анекдот о некой балованной Гале. — Ну что — сперва в ночник, потом на вокзал за хатой, или наоборот — сначала хата, потом ночник?

— Пять минут, — понимая, что эта отсрочка уже ничего не изменит, сказал Клюв. — А насчет остального по дороге решим — что раньше подвернется, там и тормознем. Только, если первым попадется магазин, чур, в тачке не бухать!

— Слюной захлебнуться боишься? — поддел его Змей. — Не дрейфь, мы своих в беде не бросаем! Если что, вмажешь прямо за баранкой — впервой тебе, что ли? Самара, мусор тротуарный, в крайнем случае отмажет.

— Ему тоже не впервой, — с ухмылкой вставил Хомяк.

— Ты давай, время засеки, — продолжал Змей. — Пять минут — и ни секундой больше!

Ждать долгих пять минут компаньонам не пришлось. Дверь подъезда открылась одновременно со ртом Клюва, который хотел слегка осадить преждевременно развеселившегося Змея, и на крылечке появился клиент собственной персоной. Выглядел он как дипломат, собравшийся на официальный прием — в легком темном плаще, наброшенном поверх чего-то, подозрительно похожего на знакомый лишь по заграничным фильмам смокинг, при крахмальной манишке и галстуке-бабочке, в лаковых туфлях и неизменных очках — правда, уже не солнцезащитных, а обыкновенных, в тонкой металлической оправе и с дымчатыми стеклами.

— Гляди-ка, как вырядился! — отреагировал на его появление Змей. — Вот тебе и чаек перед телевизором! Нормальный мужик — грымзу свою законную на курорт сплавил, а сам к телкам… Ну что — берем?

Клюв не успел ответить. Во двор, ослепив фарами, въехала какая-то машина, свернула на переполненную стоянку и принялась ерзать взад-вперед, ища свободное место там, где его просто не существовало. Очкастый Глеб Петрович махнул водителю рукой, давая понять, что намерен уехать; не ко времени прикатившая машина перестала ерзать, моргнула в знак благодарности оранжевыми лампами аварийки и попятилась, освободив выезд с парковки.

— Ладно, — наблюдая за происходящим, сквозь зубы процедил Клюв, — пусть пока живет. Пусть погуляет напоследок, а потом, под утро, мы его, тепленького, голыми руками возьмем.

Через две минуты черный «БМВ» неторопливо, как правительственный лимузин или ископаемый отечественный рыдван наподобие «Победы», выкатился из темного жерла внутридворового проезда на освещенную лампами повышенной интенсивности улицу. Манера вождения у Глеба Петровича была неторопливая, ровная — словом, совсем не та, что в большинстве случаев присуща владельцам мощных скоростных иномарок. Без труда поспевая за ним, Клюв вспомнил недавно увиденный по телевизору сюжет, в котором говорилось, что многие страховые компании наотрез отказываются страховать «БМВ», а те, что все-таки страхуют, делают это по сильно завышенным тарифам. Представитель одной из компаний в своем интервью объяснил это статистикой, по которой автомобили именно этой марки с такой удручающей регулярностью попадают в тяжелые ДТП, что их страхование превращается в заведомо убыточный промысел.

Но очкастый Глеб Петрович явно ломал стереотипы не только в том, что касается расцветки дорожного чемодана и выбора туристического оператора. Он вел машину так плавно и аккуратно, с такой скрупулезной точностью выдерживая разрешенную скорость, что Клюв никак не мог понять, что это: уверенная неторопливость человека, который знает себе цену и не сомневается, что его дождутся, как бы сильно он ни опоздал, обусловленная притупившимися рефлексами медлительность старпера, с тупым упорством плетущегося в крайнем левом ряду скоростной магистрали на сводящих с ума сорока километрах в час, или, быть может, трогательная забота о том, чтобы он, Клюв, на своей уже немолодой «ладе» ненароком не отстал от стремительной баварской ракеты?

Последнее предположение можно было рассматривать всерьез разве что как удачную хохму, и Клюв не преминул эту хохму озвучить: клиент, мол, попался правильный, с понятием — из кожи вон лезет, чтобы не потеряться и, чего доброго, не повредить тачку, которую у него собираются отжать.

Змей, явно не забывший об обещанных ему штрафных санкциях, с готовностью заржал, а неожиданно преисполнившийся скептицизма Хомяк высказался в том смысле, что цыплят по осени считают: дескать, поглядим, как он поедет, наглотавшись в своем ночном клубе коктейлей вперемежку с таблетками!

— Как бы и впрямь тачку не грохнул, — озабоченно заключил он.

— Авось, не грохнет, раз до сего дня не грохнул, — возразил Змей. — Чего ты раскаркался, как старая ворона? Гляди, накаркаешь!

По-прежнему никуда не торопясь, Глеб Петрович провел их извилистым путем через добрую половину города и свернул в какую-то темную аллею, в дальнем конце которой брезжил неясный сквозь туман оранжеватый свет. Кроны старых деревьев смыкались в вышине, превращая аллею в заполненный лениво шевелящимся туманом тоннель. Машин здесь не наблюдалось ни в попутном, ни во встречном направлениях, и, прежде чем свернуть в эту наполненную липким сырым мраком трубу, Клюв благоразумно притормозил, давая клиенту небольшую фору. Это было рискованно, но в машине не прозвучало ни слова протеста. Все трое оставались при общем мнении, согласно которому клиент был ярко выраженный лох, но быть лохом вовсе не означает не иметь ни глаз, ни головного мозга. И то, и другое у Глеба Петровича имелось; на дороге он являл собой эталон дисциплинированности, а любой дисциплинированный, опытный водитель автоматически, не задумываясь, примерно поровну делит свое внимание между ветровым стеклом, боковыми окнами и зеркалами заднего вида, ведя непрерывное наблюдение на все триста шестьдесят градусов. Постоянно мелькающую в зеркале машину с провинциальными номерами рано или поздно заметит даже самый рассеянный мечтатель, а заметив, неизбежно задумается: с чего бы это? А от этой мыслишки уже совсем недалеко до беды: даже если не вызовет ментов, просто придавит педаль, и поминай, как звали, — на «ладе» за новенькой «бэхой» нипочем не угонишься, можно даже не пытаться.

Имея все это в виду, предусмотрительный Клюв перед поворотом погасил фары. На миг у всех, кто сидел в машине, возникло чувство полной дезориентации, как будто они очутились в межпланетном вакууме. Все вокруг мгновенно утонуло в непроглядном мраке, светились лишь далекие габаритные огни преследуемого «БМВ» да облако туманного сияния в конце аллеи. Потом в тумане вспыхнули яркие рубиновые пятна стоп-сигналов; через секунду они погасли, а вслед за ними померкли красные точки габаритов и отбрасываемый фарами световой ореол.

— Обмочился, что ли? — удивленно предположил Змей.

Клюв не стал гадать о причинах, заставивших клиента сделать остановку в этом безлюдном, неосвещенном месте. Причин могли быть сотни, а вот следствие из них вытекало одно: Глеб Петрович прибыл на конечную остановку, и дальше черный «бумер» поедет без него. Очкарику и так слишком долго везло, словно какая-то мистическая сила раз за разом отводила от него беду. Но любому везению рано или поздно приходит конец, и в жизни хозяина заказанного земляками Дерганого Шамиля «БМВ» сейчас наступил как раз такой момент.

Не говоря ни слова, Клюв надавил на газ и врубил фары, сразу же переключив их на дальний свет. В тумане, который мешал разглядеть добычу, коротко моргнули оранжевые огоньки. Клюв не усмотрел в этом ничего странного: Москва — такой город, что в нем очень быстро привыкаешь запирать квартиру на все замки, когда выходишь на лестничную площадку к мусоропроводу, и машину, когда собираешься всего-навсего отлить на заднее колесо.

Черный «БМВ» стоял на обочине, съехав правыми колесами с асфальта на утрамбованную до каменной твердости песчано-гравийную смесь. Вплотную к дороге подступали деревья какого-то парка, в свете фар казавшегося густым и непролазным, как дремучий заповедный лес. Но, когда Клюв ударил по тормозам, стало видно, что это ложное впечатление: деревья стояли на приличном расстоянии друг от друга, а земля между ними была ровной, как стол, и на ней не росло ничего, кроме аккуратно подстриженной газонной травы.

— Да что за хрень?! — плачущим голосом воззвал к равнодушным небесам Змей. — Заговоренный он, что ли?!

Причина прозвучавшего в этом вопле отчаяния была понятна всем: клиента как корова языком слизала. Они видели пустую дорогу, стоящий на обочине «бумер», тоже пустой, запертый и, без сомнения, поставленный на сигнализацию; залитый дальним светом фар парк просматривался метров на десять вглубь, и при желании компаньоны могли разглядеть в нем каждую веточку и каждую травинку. Чего они не видели, как ни всматривались в частокол кленовых и липовых стволов, так это человека, которого твердо вознамерились лишить имущества и жизни. Он словно испарился вместе со своим смокингом, галстуком-бабочкой, дымчатыми очками и прочей амуницией.

В это мгновение Клюв впервые усомнился в том, что выбранная добыча окажется им с пацанами по зубам. Объяснить странное исчезновение клиента, оперируя привычными, обыденными понятиями, он не мог, и это его беспокоило. Вряд ли очкарик залег в траве или пустился наутек, заметив за собой слежку, поскольку это был бы самый нелепый и дурацкий способ избавиться от преследователей. Но и случайным этот фокус с исчезновением был едва ли; это было неожиданно, непонятно, а следовательно, опасно.

Со всем этим надо было кончать, и чем скорее, тем лучше. Выйдя из машины, компаньоны заглянули в салон «БМВ», оказавшийся, как и следовало ожидать, пустым, и немного пошарили в парке по обеим сторонам дороги. Тот, кого они единодушно отнесли к разряду стопроцентных лохов, пропал без следа, будто его и не было, и о том, что этот человек не приснился Клюву и его бригаде, а в действительности совсем недавно сидел за рулем своей машины, свидетельствовало только ровное сухое тепло, которым тянуло от ее капота.

Прервав откровенно бесполезные поиски, они собрались около «Лады». Негромко тарахтя работающим на холостых оборотах движком и заливая дорогу ярким светом фар, она стояла в метре от «БМВ», который, словно и впрямь был заговорен, никак не давался компаньонам в руки. С ненавистью покосившись в его сторону, Клюв перевел взгляд на своих людей. Оба смотрели на него с одинаковым выражением ожидания. Он был их лидером; решение было за ним, и Клюв вдруг почувствовал, что лидерство впервые в жизни не доставляет ему ни малейшего удовольствия. Неожиданно возникшее желание предоставить очкастого Глеба Петровича его судьбе и незамедлительно отправиться на поиски другого, не столь везучего клиента было таким сильным, что Клюв едва не ему не поддался. Но это была бы слабость, принародное проявление которой стало бы первым шагом к утрате лидерства, а к этому Клюв не был готов.

Взяв себя в руки, Клюв приступил к распределению обязанностей. Спокойствие и уверенность в себе вернулись к нему с первыми звуками собственного голоса, в котором не было и тени овладевшей им минуту назад растерянности. План дальнейших действий родился сам собой — просто сложился из слов, которые, почти не задумываясь, одно за другим произносил Клюв: ты делаешь это, ты — это, а я — все остальное. Через тридцать секунд они с Хомяком уже сидели в машине, оставив сообразительного Змея приглядывать за добычей.

Аллея привела их к ажурным кованым воротам в высоком каменном заборе. Над забором сквозь туман расплывчатыми облаками густого мрака угадывались кроны деревьев. Начинающаяся от ворот мощеная цветными цементными плитами, ярко освещенная низкими газонными фонариками дорожка, плавно загибаясь вправо, терялась в глубине парка. Там, за деревьями, тоже горели какие-то огни, но узнать, что это за огни, не было никакой возможности: ворота были закрыты, и вышедший из сторожки при появлении «десятки» верзила в камуфляже явно не торопился их распахнуть. Широко расставив ноги в армейских ботинках и запустив большие пальцы рук за широкий офицерский ремень, он смотрел на подъехавшую машину из-под низко надвинутого козырька пятнистого кепи так, что казалось: отпусти сейчас педаль тормоза, и машина под воздействием этого тяжелого взгляда покатится назад, набирая скорость с каждым оборотом колес.

С воротных столбов на «десятку» недобро таращились камеры видеонаблюдения. Слева от ворот поблескивала надраенной медью табличка с названием расположенного тут учреждения. К некоторому удивлению компаньонов, это оказался не военный или правительственный объект повышенной секретности, а всего-навсего клуб — правда, судя по тому, как он охранялся, не для простых смертных. Другая табличка, поскромнее, сообщала, что въезд на территорию осуществляется исключительно по членским карточкам.

Членской карточки ни у Клюва, ни у Хомяка не было, причин вступать в пререкания с охраной и ломиться в запертые ворота также не наблюдалось, и, когда к первому охраннику присоединился второй, Клюв сдал назад, развернул машину и удалился тем же путем, которым приехал.

По дороге у него в голове сложилось что-то вроде цепочки, что связала в единое и, опять-таки, довольно странное целое закрытый элитный клуб с входом по членским картам, которые имеются далеко не у всех, и загадочное исчезновение в окрестностях упомянутого заведения их очкастого клиента, который вырядился в смокинг и лаковые туфли явно не затем, чтобы совершить прогулку по ночному парку. Похоже было на то, что Глеб Петрович тоже не располагал вожделенной картой, но, в отличие от Клюва и Хомяка, так рвался посетить клуб, что рискнул пролезть туда через какую-то дыру в заборе, в обход охраны и камер наблюдения. Это была еще одна странность в длинном ряду связанных с этим человеком непонятных явлений, но Клюв не стал на ней сосредотачиваться: одной больше, одной меньше — какая разница? У этих москвичей все не как у людей, и пойди, разберись, что и зачем они делают…

Примерно на полпути между воротами и тем местом, где остался «БМВ», он остановил машину и, выкопав из кармана мобильный телефон, набрал номер Паштета Самары. Клиент все время ускользал из рук, прямо как намыленный, и, по мнению Клюва, пришло самое время вызвать подкрепление.

Самара вник в ситуацию с полуслова. Особенной радости по поводу срочного ночного вызова он не выказал, а когда услышал название клуба, вблизи которого потерялся клиент, отчего-то совсем заскучал. Но Клюв напомнил ему о двух вещах — об авансе, который надлежало отработать, и об уголовной ответственности, которая в случае чего не обойдет и некоторых нечистых на руку сотрудников столичной ГИБДД, — и Паштет смирился с неизбежным.

— Ждите, буду через полчаса, — недовольно пробурчал он в трубку и первым прервал соединение.

* * *

Старый парк утонул в густом, плотном, как молочный кисель, сыром тумане. Свет вычурных, под старину, уличных фонарей на фигурных бронзовых столбах с трудом пробивался сквозь белесую пелену, почти столь же непроницаемую, как стелющийся по земле дым лесного пожара. Опутанные электрическими гирляндами кроны деревьев призрачно сияли в сырой ночной мгле, как затерянные в межгалактическом вакууме световые туманности. Туман гасил звуки, путал направления, менял местами стороны света; если бы не ощущение твердого сырого асфальта под ногами, в нем ничего не стоило перепутать верх с низом и, окончательно утратив ориентацию в пространстве, улететь вверх тормашками в тартарары, догонять комету Галлея или какое-нибудь другое странствующее космическое тело.

Со всех сторон доносились таинственные шорохи и множественные шлепки срывающихся с мокрых ветвей тяжелых капель. Главной причиной этих звуков, как и самого тумана, была весна — долгожданная и, тем не менее, внезапная, небывало дружная и теплая, даже жаркая. В апреле на Руси всегда найдется чему таять, но нынешняя весна, казалось, твердо вознамерилась побить все климатические рекорды. Что бы ни говорили синоптики, после свирепых снежных штормов, в конце марта заваливших пол-Европы полутораметровыми сугробами, было легче поверить в наступление нового ледникового периода и скорый конец света, чем в приход тепла. Но тепло пришло, обрушившись на заметенный снегами гигантский мегаполис внезапно, как массированный парашютный десант на тылы оккупационной армии. Обычного в средних широтах слякотного межсезонья на этот раз не случилось. Зима была застигнута врасплох, окружена и уничтожена едва ли не в одну ночь, и теперь ее бренные останки в виде почерневших, сочащихся ледяной талой водицей бугристых сугробов тихо разлагались в канавах, овражках, тенистых уголках лесопарков и прочих местах, куда редко заглядывало беспощадное солнце. Прогретая им, пропитанная влагой земля по ночам обильно потела туманом, который с заходом солнца, как по расписанию, выползал неведомо откуда, чтобы заполнить своей шевелящейся, студенистой массой каменные ущелья улиц.

Туман седыми прядями стелился над черной, как сырая нефть, неподвижной поверхностью искусственных водоемов. Над каналом, что соединял два больших пруда, был перекинут горбатый каменный мостик с ажурными перилами тяжелого литого чугуна. Четыре установленных по его углам фонаря маячили в ночи размытыми шарообразными облаками жемчужного света. Поодаль, у противоположного берега пруда, сияло еще одно световое облако; хорошенько приглядевшись, там можно было различить очертания старинного парусного судна, мачты которого, как и деревья вдоль аллей, были оплетены сетью электрических гирлянд. Парусник, разумеется, представлял собой довольно грубый макет, но сейчас, в тумане, эта дешевая имитация выглядела так, словно сошла со страниц старинного романа о морских приключениях. Летом палуба этого, с позволения сказать, корабля служила открытой верандой ресторана; сезон еще не начался, но унизанный сотнями светодиодных лампочек бутафорский такелаж сверкал, как россыпь фантастически крупных бриллиантов — на электричестве тут не экономили, и это, как и прочие здешние излишества, окупалось сторицей.

Откуда-то послышалось медленное, неровное постукиванье подошв по сырым цементным плиткам дорожки. Поначалу оно сливалось с перестуком и шорохом капели, но вскоре шаги приблизились, и стало ясно, что это именно шаги — не слишком твердые и уверенные, как будто бредущий в тумане человек боялся оступиться или плохо себя чувствовал. Туман мешал определить направление, с которого доносились эти звуки; впрочем, коль скоро дело происходило не в сибирской тайге и не в джунглях Амазонки, а в большом столичном городе, обманутые туманом чувства могла с успехом заменить простая логика. Старый парк с богатой усадьбой, некогда принадлежавший канувшему в кровавую Лету революции графскому роду, давно поменял хозяев. Теперь здесь расположился престижный загородный клуб для VIP-персон. Территория тщательно охранялась, посторонние сюда проникнуть не могли, а значит, доносящиеся из тумана неуверенные шаркающие шаги приближались именно со стороны превращенного в фешенебельный кабак графского дома, и принадлежать они могли либо кому-то из местной обслуги, либо одной из упомянутых выше важных персон. Причем наиболее близким к истине представлялось как раз второе предположение. С учетом характера расположившегося на территории бывшего поместья заведения, неверная походка идущего почти наверняка объяснялась избыточным количеством поглощенного за ужином спиртного элитных сортов. Никто из служащих клуба, от управляющего до последнего уборщика, не позволил бы себе допиться до такой кондиции на рабочем месте; к тому же, у персонала, независимо от самочувствия, было слишком много хлопот, чтобы убивать время, слоняясь по ночному парку.

Впрочем, в парке в этот глухой полуночный час не было никого, кто стал бы ломать голову, гадая, кого это несет сквозь туманную мглу по пустынным аллеям. Если под сенью мокрых от конденсированной влаги ветвей кто-то и находился, то он, этот кто-то, ни о чем не гадал, а точно знал, кто, откуда, куда и зачем направляется. Предложение поступило, отказаться от него было выше человеческих сил — по крайней мере, выше сил того человека, что, оступаясь и шаркая подошвами, неуверенно приближался к условленному месту встречи. Неверная походка, свидетельствующая о довольно тяжелой степени опьянения, служила идущему недурной характеристикой. От рождения и до смерти каждый из нас представляет собой всего лишь хрупкий сосуд, вместилище сложного коктейля человеческих качеств. Наследственность, среда и воспитание подавляют одни из них и делают более заметными другие. Наиболее значимыми, определяющими чертами характера того, кто приближался сейчас сквозь туман к горбатому мостику, были трусость и жадность. С годами он стал достаточно умен и опытен, чтобы удачно скрывать это от окружающих. Его считали грамотным, образованным, деловым, хватким и надежным — надежным настолько, чтобы доверять все более сложные и ответственные участки работы. Высокое доверие он оправдывал не хуже и не лучше других, но трусость и жадность никуда не делись — он не умел, а может быть, просто не считал нужным с ними бороться.

Перешедшая допустимые границы жадность сделала его уязвимым, а трусость, когда пробил час, привела в этот тихий, плачущий капелью, затянутый сырым туманом ночной парк. О государственных мужах не принято отзываться в подобных выражениях, но тот, кто, стоя в тени горбатого мостика, вслушивался в приближающиеся шаги, точно знал, что сильные мира сего не так уж заметно отличаются от простых смертных. Какие бы деликатесы ни вводили они в себя через верхний конец туловища, то, что спустя положенное время выходит наружу через нижний, пахнет немногим лучше, чем у школьного учителя или дворника, который накануне закусывал ливерной колбасой паленую водку. И те из нас, кто сделан из материала пожиже, независимо от социального статуса, в острых ситуациях ведут себя примерно одинаково — так же, как этот «ежик в тумане», не нашедший лучшего лекарства от своих горестей, чем алкоголь.

Глеб Сиверов напомнил себе, что цинизм — не лучшая из призм, через которые рекомендуется смотреть на мир. А впрочем, тут же подумал он, — это еще надо разобраться, из чьих уст и с какой целью исходят подобные рекомендации. Конечно, циник для власть имущих существо крайне неудобное. Пламенными речами его не проймешь, на квасной патриотизм не купишь и вкалывать всю жизнь за здорово живешь во имя светлого будущего не заставишь. Оставим в покое деятелей искусства, которые, между прочим, сплошь и рядом тоже хороши. Но, если говорить о специалистах — ученых, инженерах, врачах, военных, — то те из них, кто хоть чего-то стоит, суть отъявленные, прожженные циники. А уж политики по этой части играючи дадут сто очков вперед кому угодно, в этом плане президент ядерной супердержавы и духовный лидер шайки террористов ничем существенным друг от друга не отличаются.

Еще Глеб подумал, что киллеров это тоже касается — о, еще как! Особенно таких, как он — с солидным стажем работы по специальности, позволяющим претендовать на звание заслуженного. Если есть заслуженные учителя, заслуженные артисты и заслуженные деятели торговли, почему не быть заслуженному киллеру? А заслуженный киллер, если не является клиническим идиотом, просто не может не быть циником: такое мировоззрение необходимо ему для сохранения психического здоровья и душевного равновесия. Хотя цинизм, как и все на свете, хорош в меру. Если с ним переборщить, он может проесть в человеке дыру, как избыток соляной кислоты прожигает дыру в стенке желудка, вызывая язву.

Шаги звучали уже совсем близко, к шарканью подошв добавилось невнятное бормотание и неразборчивые, но откровенно воинственные возгласы: уверенный, что его никто не слышит, ходок явно пытался подбодрить себя и настроить на решительный, боевой лад перед предстоящим трудным разговором.

Старался он напрасно: разговаривать с ним тут никто не собирался.

— Туману напустили, — едва ворочая заплетающимся языком, ворчала бредущая сквозь сырую оттепельную мглу VIP-персона. — Ничего, дайте срок, мы вас всех на чистую воду выведем! А то ишь ты — кормпр… копр… компромат, видите ли, у него! Доказа-а-ательства! Шантаржи… шантажировать он меня вздумал! Не знаешь, с кем связался, ушлепок! Я тебе покажу шантаж! Я тебе твои доказательства в такое место засуну, откуда ты их без бригады проктологов не вынешь!

Судя по производимым звукам, он был уже совсем близко. Глеб снял и убрал в карман ненужные при таком освещении очки с дымчатыми стеклами. Металлическая дужка едва слышно звякнула, соприкоснувшись с рукояткой лежащего в кармане пистолета. Досадливо поморщившись, поскольку, находясь на работе, считал любое, даже самое мелкое, проявление забывчивости весьма тревожным симптомом, агент по кличке Слепой аккуратно переложил очки в другой карман. Очки были новые, купленные всего три дня назад за очень приличную сумму, и поцарапать противобликовое покрытие линз об угловатое железо «Стечкина» Глебу не хотелось. Пользоваться огнестрельным оружием он в этот раз не собирался (хотя и предпочел бы, будь его воля, без затей пристрелить зарвавшегося казнокрада и мздоимца), а пистолет прихватил просто на всякий случай. И ему вовсе не улыбалось, когда «всякий случай» наступит — как водится, совершенно неожиданно, — вместе с оружием выхватить из кармана цепляющиеся растопыренными дужками за все, что подвернется, очки.

Он быстро прокрутил в воображении коротенький комедийный ролик из жизни киллера-неумехи. Вот он пытается лихо, по-ковбойски, выхватить из кармана пистолет, очки цепляются за ткань подкладки и, дребезжа, отлетают в сторону; пистолет тоже цепляется, вырывается из руки, падает в канал и, булькнув, уходит на дно. Несостоявшаяся жертва с жалостью и сочувствием наблюдает за манипуляциями незадачливого убийцы, а затем спокойно удаляется, оставив растяпе сто рублей на пиво и посоветовав сменить профессию…

В разжиженной светом фонарей и гирлянд туманной мгле возникло движение, и на мостик, пьяно качнувшись, вступила темная человеческая фигура. Человек этот был высок, на полголовы выше рослого Глеба, но из-за своих внушительных объемов издалека казался приземистым и неуклюжим. Между полами расстегнутого пиджака выпирало туго обтянутое белой рубашкой внушительное брюхо — именно брюхо, а не брюшко, поскольку стадию, когда в отношении нее можно было использовать уменьшительно-ласкательные суффиксы, данная часть наблюдаемого VIP-организма миновала уже очень давно. Кое-как затолканный в левый карман пиджака полосатый галстук свешивался наружу, как язык дохлой дворняги, воротник рубашки был расстегнут, и заплывший жиром двойной подбородок плавно переходил в заросшую густой рыжеватой шерстью грудь. Одутловатая физиономия, и в трезвом виде не вызывавшая особенных симпатий, в данный момент выглядела просто-напросто отталкивающе. Алкоголь парализовал мимические мышцы, уголки рта опустились, щеки обвисли, а глаза сонно и тупо таращились на затянутый пеленой тумана мир из-под отяжелевших, так и норовящих сомкнуться век. Левой рукой человек сжимал горлышко пузатой коньячной бутылки, в правой дымилась, грозя обжечь пальцы, забытая сигарета. Господину заместителю министра обороны было всего сорок шесть, и воистину бычье здоровье до сих пор позволяло ему свысока поплевывать на советы и рекомендации врачей. В этом он был, несомненно, прав — по крайней мере, с точки зрения Глеба Сиверова, который точно знал, что ни рак легких, ни цирроз печени товарищу замминистра не грозят.

Правда, на службе наблюдаемый персонаж не курил и, если и выпивал время от времени, то очень умеренно и исключительно в случаях, предусмотренных протоколом. Нахождение в высокой должности автоматически предусматривает хотя бы показное следование насаждаемой сверху моде на здоровый образ жизни. Разрабатывая этого человека, Глеб тщательно изучил маршруты его утренних пробежек, но от мысли пробежаться трусцой с ним за компанию пришлось отказаться: жир господин генерал-полковник растрясал под чутким наблюдением целых трех телохранителей, связываться с которыми у Слепого не было ни малейшей охоты.

Поправив галстук-бабочку и одернув смокинг, Глеб бесшумно выскользнул из укрытия. Он не осуждал господина замминистра за двуличие, поскольку и сам никогда не пил и не курил, находясь при исполнении. И что с того, что мотивы для такого поведения у них разные — результат-то одинаковый!

Кроме того, причин бросить в его превосходительство камень-другой хватало и без того. Глебу не очень нравился способ, которым это решили сделать. Пьяный в стельку чинуша, который, шатаясь, поднимался сейчас на переброшенный через канал горбатый мостик, не зря распинался по поводу компромата и доказательств. Все это у Глеба имелось, причем в количестве, достаточном для того, чтобы приземлить господина генерала на нарах годков, эдак, на двадцать или двадцать пять — разумеется, с конфискацией. Из этого мог бы получиться громкий показательный процесс; Глеб не одобрял поднятую средствами массовой информации антикоррупционную шумиху, но на ее фоне решение, принятое кем-то на самом верху по делу господина генерал-полковника, выглядело особенно свежим и нетривиальным.

Предмет размышлений Глеба Сиверова уже добрался до середины мостика и остановился, повернувшись лицом к пруду, у дальнего берега которого сиял огнями обреченный от рождения до смерти торчать на приколе парусник. Некоторое время его превосходительство, заметно покачиваясь, всматривался в циферблат наручных часов, потом невнятно выругался матом, выбросил в воду погасший окурок и основательно приложился к бутылке. Пока он этим занимался, Слепой вышел на исходную, задержавшись в тени фонарного столба. В отличие от его превосходительства, он был в состоянии разглядеть стрелки на циферблате, но на часы не смотрел: как всегда в подобных ситуациях, торопливый бег времени ощущался почти физически, как будто каждая секунда, падая в вечность, издавала слышный только ему звук, похожий на звук упавшего в стоячую воду камешка. Камешки быстро-быстро падали в воду один за другим; наконец, настал черед последнего. В километре отсюда щуплый неприметный человечек в рабочем комбинезоне и толстых диэлектрических перчатках открыл жестяную дверь распределительного шкафа и аккуратно поместил между контактами еще теплый трупик мыши с перебитым скобой пружинной мышеловки хребтом. Сверкнула яркая вспышка короткого замыкания, снопом брызнули красноватые искры, и в парке, а заодно и двух прилегающих к нему кварталах, разом погас свет.

— Что за черт? — недовольно произнес человек на мостике. — Этого еще не хватало!

Послышалось чирканье колесика о кремень, брызнула слабая искра, и в тумане робко расцвел оранжевый огонек. Как свечу, держа перед собой бензиновую зажигалку, толстяк повернулся кругом и вздрогнул, очутившись лицом к лицу с Глебом.

Момент был просто идеальный для того, чтобы в лучших традициях гопников всех времен и народов попросить огоньку. Но Глеб вдруг почувствовал, что не хочет ничего говорить — не здесь, не сейчас и не с этим человеком, — и ограничился тем, что сделал быстрое движение правой рукой.

— Э!.. — со смесью испуга и раздражения воскликнул толстяк, вздрогнув от короткого укола в плечо, и вдруг покачнулся.

Зажигалка звякнула, ударившись о неровную брусчатку, но не погасла. VIP-толстяк тяжело привалился поясницей к перилам, хватаясь освободившейся рукой за то место, где под могучим слоем сала скрывалось сердце. Из его перекошенного рта вырвался тяжелый хрип, бутылка выпала из помертвевших пальцев и с характерным треском разбилась вдребезги о мостовую, добавив к ночным запахам струю резкого коньячного амбре.

Умирающий качнулся еще раз, колени его подломились, и он начал сползать наземь по скользким от конденсата чугунным перилам. Глеб быстро шагнул вперед, наклонившись, принял на плечо переломившееся в пояснице тело, подхватил одной рукой под колени, словно собирался, как невесту, взять стопятидесятикилограммового генерала на руки, и с натугой перевалил через перила.

Туман под мостом лениво колыхнулся, снизу послышался тяжелый всплеск, и то, что минуту назад было генерал-полковником и одним из заместителей министра обороны могущественной ядерной державы, погрузилось в черную, как смоль, холодную воду канала.

На то, чтобы задействовать резервный генератор, персоналу клуба понадобилась всего одна минута, но этого хватило: когда в старом парке снова вспыхнули огни, на горбатом мостике уже никого не было. Лишь оброненная его превосходительством бензиновая зажигалка еще какое-то время продолжала гореть на берегу медленно испаряющейся коньячной лужи, но задолго до наступления утра погасла и она.

Глава 4

Змей сидел на молодой, но уже как минимум однажды подстриженной траве газона, привалившись спиной к стволу какого-то дерева и чувствуя, как медленно, но верно отсыревает одежда и подмокает находящийся в непосредственном соприкосновении с землей зад. Вокруг плотной стеной стоял сгустившийся туман; свет горящих у ворот клуба ярких фонарей с лампами повышенной интенсивности сюда почти не достигал, его хватало лишь на то, чтобы различать в тумане стволы двух или трех стоящих поблизости деревьев да утонувший в синевато-серой мгле неясный приземистый силуэт «БМВ».

Неподвижно сидеть на сырой земле, вглядываясь в туман и мрак и дожидаясь неизвестно чего, было и холодно, и смертельно скучно, особенно для такого непоседы, каким уродился Змей. Важность возложенной на него миссии почти ничего не меняла; она придавала этому «великому сидению» видимость необходимого действия, но не могла ни согреть, ни снять усиливающиеся неприятные ощущения в затекших конечностях и отсиженном заду.

Змей злился — в основном на клиента, непредсказуемое поведение которого превратило простое, привычное дело в какую-то тоскливую тягомотину. Другой на его месте уже давным-давно остыл бы, присыпанный землей и ветками на каком-нибудь пустыре или вот в этом парке, а этот тип продолжал непонятно финтить, раз за разом совершенно непостижимым образом уходя от уготованной ему незавидной участи. Как будто, вздумав изловить жирного домашнего кота, они вдруг обнаружили, что охотятся на шустрого стреляного воробья: ты его хвать, а он взмахнул крылышками и упорхнул.

Еще Змей злился на Клюва, который принципиально отказывался иметь дело с огнестрельным оружием, предпочитая действовать тихо, без пальбы и иного шума (а заодно, как не без оснований подозревал Змей, и без статьи за незаконное хранение и ношение). Если бы не это чистоплюйство, клиента можно было шлепнуть еще там, во дворе. И, уж если этого не случилось, оставить здесь, в парке, следовало Хомяка, которому абсолютно все равно, где сидеть, и у которого просто не хватит ума на то, чтобы соскучиться. Но нет, Клюв решил иначе, и ясно, почему: чтобы Змей не донимал его жалобами на скуку и критикой избранной тактики, которая, с какой стороны ни глянь, ну, ни к черту не годится.

На Хомяка Змей тоже злился — без какой-либо конкретной причины, а просто так, за компанию. В эти минуты он злился на весь белый свет, как злился бы на его месте любой деятельный, энергичный человек, находящийся не там, где хотел бы, и занятый не тем, чем, по его мнению, следовало бы заняться. Нарастающее чувство протеста требовало, чтобы его облекли в конкретные формы; самой доступной из этих форм, на взгляд Змея, было нарушение запрета на курение. Змей признавал этот запрет вполне логичным и оправданным, но курить хотелось все сильнее, до рассвета было далеко, и он, хоть убей, не понимал, какая сила может заставить клиента до наступления утра покинуть обнесенный высоким забором шалман для толстосумов, куда он проник с такими усилиями и риском. Ведь проник же наверняка, потому что, если нет, то где его тогда черти носят? А если не проник и до сих пор не вернулся к машине, значит, сцапала охрана — сцапала и, вместо того чтобы просто вышвырнуть за ворота, либо пришила, либо посадила под замок, чтобы утром сдать ментам.

Ну, и какого хрена тогда нужно здесь сидеть? Не на съемной хате, не в машине даже, а здесь — на сырой земле, под деревом, с которого каплет холодная роса, не имея права даже закурить или хотя бы размять ноги!

Засовывать руку в карман не пришлось — она уже была там, лаская и согревая полупустую пачку сигарет. Пальцы другой теребили одноразовую китайскую зажигалку; осталось, таким образом, всего ничего — вынуть их из карманов, вставить, чиркнуть и наслаждаться запретным плодом.

Змей вынул из правого кармана пачку, встряхнул, поймал в темноте зубами упругий фильтр и с чуть слышным шорохом вытянул сигарету из пачки, как бумажный патрон из картонной обоймы. Ноздрей коснулся аромат сухих табачных листьев, который сейчас, после вынужденного двухчасового воздержания, казался таким же будоражащим, как в те далекие дни, когда тринадцатилетний Змей делал самые первые шаги к раку легких.

Левая рука с лежащим на колесике зажигалки большим пальцем уже была тут как тут. Змей поднес зажигалку к сигарете и прикрыл свободной ладонью, собираясь высечь огонь, и в эту секунду откуда-то справа послышался тихий, едва различимый треск сломавшейся под чьей-то осторожной ногой гнилой ветки.

Змей обернулся на звук и вздрогнул от неожиданности, разглядев скользнувший в паре метров от его убежища темный силуэт — вертикальный, явно человеческий, если только это не была сбежавшая из зоопарка крупная обезьяна или какой-нибудь ходячий куст. Сигарета выпала из изумленно открывшегося рта, беззвучно канув в темноту; медленно, словно боясь спугнуть сторожкую дичь, Змей спрятал в карман зажигалку, подобрал под себя ноги и уперся ладонями в сырую землю газона.

Осознав, что едва не вскочил, он мысленно перекрестился: свят-свят-свят! Втроем, имея в авангарде могучего Хомяка, они могли одолеть почти кого угодно, но очутиться один на один с человеком, который, помимо всего прочего, умеет ходить без фонаря в кромешной темноте по ночному лесу, не производя при этом почти никакого шума, Змею как-то не улыбалось.

Темный силуэт скользнул мимо и исчез, возникнув снова рядом с «БМВ». На таком расстоянии он был едва различим и мог сойти за обман зрения, вызванный усталостью вглядывающихся в темноту глаз и подступающей дремотой. Но раздавшееся в следующую секунду короткое пиликанье и вспышка оранжевых огоньков сигнализации убедили Змея в обратном: клиент вернулся, проделав это в свойственной ему манере — тогда, когда его появления никто не ждал, и так же незаметно, как давеча пропал из глаз.

Мобильный телефон уже был у него в руке. Змей нащупал кончиком большого пальца и с силой придавил клавишу быстрого набора. Дожидаться ответа он не стал: прерванный после первого же гудка вызов был условным сигналом. И, если те, кто ждал сигнала, укрывшись в тепле и уюте автомобильного салона, его проворонили, это уже их личная проблема — Змей свою задачу выполнил, сделав это, как всегда, с блеском.

Больше не имея необходимости таиться, он оттолкнулся от земли и выпрямился во весь рост. В отдалении, метрах в ста или около того, беззвучно вспыхнули яркие фары. Змей переждал прихлынувшую к затекшим ногам вместе с кровью волну колких мурашек и шагнул к дороге, на ходу вынимая из кармана свое излюбленное оружие — баллончик с перцовым газом.

Вслед за фарами в темноте зажглись красно-синие огни полицейской мигалки. Тоскливо мяукнула сирена, созвездие разноцветных огней двинулось с места и начало стремительно приближаться.

«Ну, вот и началось», — понял Глеб Сиверов, вместе со знакомым ощущением адреналинового выброса почувствовав не менее знакомое облегчение: неизвестность подошла к концу, вот-вот должна была наступить полная ясность.

Он вставил ключ в замок зажигания и запустил двигатель, но трогать машину с места не стал. Интуиция опытного агента, которую даже такой заядлый скептик, как генерал Потапчук, неоднократно вслух признавал граничащей с ясновидением, подтверждала то, что видели глаза: полицейская машина была всего одна, а значит, это был не захват. Чтобы устроить на Глеба засаду, о нем многое нужно было узнать. А все, что гипотетический противник мог разнюхать об агенте по кличке Слепой, должно было убедить его в том, что попытка арестовать этого человека, не заручившись поддержкой хотя бы взвода спецназа, есть не что иное, как неоправданно трудоемкая разновидность самоубийства. Ну, или, как минимум, пустая трата времени, сил и нервов.

Полицейская машина подлетела на полном ходу, резко вильнула к обочине и стала как вкопанная, преградив путь вперед. Снисходительно улыбнувшись, Глеб на всякий случай переложил «Стечкин» с глушителем из кармана плаща в специальный держатель под приборной доской, откуда его было легко достать, и переключил автоматическую коробку передач на задний ход. Теперь ему достаточно было просто нажать на газ, чтобы в два счета оставить «продавцов полосатых палочек» с носом. Даже если водитель останется за рулем, его напарнику потребуется какое-то время, чтобы вернуться в салон, и этой крошечной форы «БМВ» Глеба будет достаточно, чтобы оторваться от полицейского «форда».

Снисходительная улыбка погасла, сменившись недовольной гримасой, когда из зеркала заднего вида прямо в глаза ударил яркий свет неожиданно включившихся фар еще одной машины. Судя по всему, ее водитель врубил наружное освещение уже на ходу; прием был до боли знакомый, и Глеб не удивился, разглядев в рубиновых отсветах собственных габаритных огней стремительно вынырнувший из темноты и приблизившийся вплотную ростовский номерной знак.

Приказ ликвидировать потерявшего берега и окончательно проворовавшегося заместителя министра, вместо того чтобы сделать его фигурантом показательного судебного процесса, с самого начала показался Глебу странным. Отдавая его, Федор Филиппович был подчеркнуто сух и официален, из чего следовало, что идея принадлежит кому-то другому и ему, генералу Потапчуку, тоже представляется, мягко говоря, не самой удачной. Он много раз отдавал подобные приказы, прибегая к этой крайней, хирургической мере тогда, когда считал огласку нежелательной или не видел способа доказать вину объекта предстоящей ликвидации. Но в данном случае доказательств с лихвой хватило бы на три пожизненных срока, а что до огласки, то на фоне непрекращающегося скандала, связанного с коррупцией в вооруженных силах, высшее руководство страны сочло бы ее несомненным благом. Откровенно говоря, полученный приказ наводил на мысль не столько о справедливой каре, постигшей мздоимца и казнокрада, сколько о чьей-то попытке замести уводящий в заоблачные выси след.

Есть теория, согласно которой исполнителя в подобных щекотливых случаях надлежит ликвидировать сразу же по завершении работы. Теория эта подтверждена многолетней, чтобы не сказать многовековой, практикой. Применить эту практику к Глебу Сиверову уже пытались — не так, чтобы очень часто, но все-таки пытались. В мысли об очередной попытке не усматривалось ничего странного, но вот способ, которым ее решили осуществить, был выбран такой, что страннее некуда.

Отметив про себя, что на протяжении последних суток мысленно повторяет это слово — «странно» — с упорством попугая, убеждающего окружающих в том, что «Гоша хороший», Глеб опустил оконное стекло слева от себя.

Пока полицейский неторопливо, вразвалочку шел к нему от своего сине-белого «форда», Глеб успел хорошенько его разглядеть, уделив основное внимание не лицу и фигуре, которые его, в общем-то, не интересовали, а форме. Форма с виду была в полном порядке — не маскарадный костюм ряженого, а рабочая одежда сотрудника ДПС со всеми полагающимися аксессуарами — нашивками, шевронами, значками и номерной бляхой служащего дорожной полиции. Патрульный был в машине один, что представляло собой очередную странность, которая, впрочем, неплохо укладывалась в общую картину. Полосатый светящийся жезл доблестный страж порядка почему-то держал в левой руке, а правая красноречиво лежала на клапане расстегнутой кобуры.

«Десятка» цвета «электрик» с ростовскими номерами стояла в паре метров позади «БМВ», негромко урча работающим на холостых оборотах мотором и слепя дальним светом фар. Она остановилась почти на том же месте, что и два с половиной часа назад, когда ее бравый экипаж шарил вокруг, что-то ища в темном парке — не иначе как Глеба, который, стоя за деревом, с любопытством и растущим недоумением наблюдал за их манипуляциями. Сейчас их было уже не трое, а всего двое. Поискав глазами, Глеб обнаружил третьего. Он стоял справа, прячась за деревом, совсем как давеча сам Глеб, на границе света и тени, где человеку с обычным зрением было бы не под силу его разглядеть. Оружия Глеб не увидел — человек за деревом то ли почему-то медлил его доставать, то ли просто не имел.

Отметив про себя, что чудеса продолжаются, он поднял глаза и вопросительно воззрился на подошедшего патрульного.

— В чем дело, командир? — поинтересовался он. — Стоянка здесь, вроде бы, не запрещена… Только не говорите, что я, стоя на месте, превысил максимально допустимую скорость!

— Выйдите из машины, — хмуро потребовал патрульный.

— Даже документики не проверите? — изумился Глеб и, делая последнюю попытку уладить конфликт мирным путем, протянул в окно развернутое удостоверение.

Удостоверение было выписано на имя полковника ФСБ Федора Петровича Молчанова, и в тех редких случаях, когда Глеб считал необходимым его предъявить, неизменно производило на взяточников в форме примерно такое же воздействие, как ладан — на шкодливого черта.

Наблюдаемый в данный момент представитель упомянутой породы млекопитающих испугался удостоверения даже сильнее своих сородичей. Он бросил беспомощный и одновременно злобный взгляд в сторону «десятки», и вид у него при этом сделался как у человека, которому до смерти хочется задать стрекача, и который не делает этого только потому, что понимает полную бесполезность такого маневра.

— Из машины, я сказал! — черпая уверенность в повышенном тоне, почти провизжал он и рывком выдернул из кобуры пистолет.

— Вот так и стой, — дружески посоветовал ему Глеб, левой рукой аккуратно поворачивая дверную ручку.

Патрульный подчинился, как завороженный, играя в гляделки с направленным ему в живот «Стечкиным». Перед тем как открыть дверь, Глеб напоследок посмотрел в зеркало заднего вида.

Двое из «Лады» уже стояли на дороге. Водитель держал в руке нож, который отливал кровавым блеском в свете задних фонарей «БМВ», а его здоровенный напарник, явно полагаясь на мощь своих пудовых кулаков, и вовсе не счел необходимым вооружиться. Третий осторожно приближался справа, и Глеб с удивлением разглядел в его правой пятерне небольшой цилиндрический предмет, который не мог оказаться ничем, кроме газового баллончика.

Все еще отказываясь верить своим глазам, Сиверов распахнул дверцу и выпрямился во весь рост. Пистолет он старался держать так, чтобы тот был виден только попятившемуся патрульному.

— Вы чего, мужики? — слегка дрогнувшим от умело разыгранного испуга голосом спросил он. — Что вам нужно?

— Что ж ты такой тупой-то? — с уверенной неторопливостью двигаясь на него и красноречиво поигрывая ножом, сказал водитель в матерчатой кепке. — Тачка нам твоя нужна, чучело! А ну, отошел в сторону и грабли в гору!

— Живее, козел! Не слышал, что тебе сказали? — подгавкнул справа, из парка, белобрысый шкет.

— Ребята, вы это серьезно? — непритворно изумился Слепой.

— Серьезней некуда, — с угрозой подтвердил круглоголовый здоровяк.

— Линяйте, пацаны! — неожиданно выкрикнул патрульный, который лучше всех присутствующих, включая Глеба, понимал, что происходит и чем все это может кончиться. — У него ство…

Реагируя на его резкое движение, Глеб спустил курок. «Стечкин» негромко хлопнул, и крик оборвался на полуслове. Немая сцена длилась какие-то доли секунды, но этого оказалось достаточно. Патрульный еще падал, когда Глеб свободной рукой вывернул из его мертвеющей ладони пистолет, снял с предохранителя и взвел курок. «Макаров» оказался снаряженным полностью — восемь в обойме, один в стволе, — и, когда Слепой, вскинув руку, нажал на спусковой крючок, тишину пустынной аллеи разорвал показавшийся оглушительным хлопок выстрела. Вожак в матерчатой кепке упал почти одновременно с патрульным, выронив нож; Сиверов плавно сместил ствол немного левее и выстрелил снова. Громоздкий Хомяк умер, так и не успев что-либо понять и испугаться, и опрокинулся навзничь на жесткое песчано-гравийное ложе, подняв хорошо заметное в свете фар облако пыли.

Глеб быстро развернул корпус на девяносто градусов и поверх крыши «БМВ» выстрелил в темноту ночного парка. Пуля попала улепетывающему со всех ног Змею в затылок, и он умер на бегу. Двигающееся по инерции на подгибающихся ногах мертвое тело сделало еще два неверных, заплетающихся шага, налетело на ствол дерева и боком рухнуло в траву.

Все кончилось, едва успев начаться. Опустив дымящийся пистолет, Глеб огляделся и прислушался. Вокруг стояла тишина, нигде, в том числе и у ворот клуба, не наблюдалось ни малейшего шевеления. Это, впрочем, еще ничего не означало. Охране клуба было незачем со всех ног мчаться на звуки выстрелов, достаточно было просто позвонить в полицию, до прибытия которой Глебу хотелось еще многое успеть.

Не теряя времени, он приступил к делу. Тщательно удалив с обоих пистолетов отпечатки пальцев, он вложил табельный «Макаров» в еще теплую ладонь хозяина, а «Стечкин», из которого его застрелил, втиснул в сведенную предсмертной судорогой пятерню здоровяка, который изумленно смотрел в затянутое туманом ночное небо целыми тремя глазами — двумя, данными ему от природы, и третьим, благоприобретенным только что, пустым и мертвым, расположенным почти точно между первыми двумя. Подобрав с асфальта, Глеб положил рядом с телом Хомяка единственную стреляную гильзу от «Стечкина». Любимого пистолета было жаль, но созданная несколькими уверенными штрихами ложная картина произошедшего того стоила: она получилась вполне достоверной, и агенту по кличке Слепой с его черным «БМВ» в этой картине места не было.

— Идиоты, — с чувством произнес он, усаживаясь за руль. — Машина им понадобилась!

Круто вывернув колеса, он подал машину вправо, к самому кювету, затем, до отказа выкрутив руль влево, сдал назад, выбравшись из устроенного машинами грабителей капкана. Здесь он развернулся, задев колесами противоположную обочину, и поехал домой, не удостоив прощальным взглядом оставшиеся в темной пустынной аллее «десятку» с работающим двигателем и включенными фарами и полицейский «форд», мигалка которого продолжала беззвучно и бесполезно пронзать синими и красными вспышками густой предутренний туман.

* * *

Они стояли на середине горбатого мостика, переброшенного через узкий канал, что соединял два искусственных водоема. Утренний туман уже рассеялся, в безоблачном, по-весеннему ярко-голубом небе сияло ничем не затененное солнце, в лучах которого ослепительно сверкали фальшивой позолотой рельефные латинские буквы на носу пришвартованного у дальнего берега парусника. Они складывались в название «Fortune»; «Фортуна» стояла не на той стороне, но людей на мостике это не беспокоило: настоящая фортуна была с ними, поскольку оба давно овладели тонким искусством общения с этой капризной особой.

Слева над подернутыми легкой зеленоватой дымкой распускающейся листвы кронами парковых деревьев виднелась крытая синей металлочерепицей крыша графской усадьбы. При дневном освещении старый парк не лишился своего очарования, но налет ночной таинственности исчез без следа. Битое бутылочное стекло уже смели с брусчатки, лишь в выемках между шероховатыми гранитными торцами блестела на солнце мельчайшая стеклянная крошка. Машины следственной и санитарной бригад давно уехали, об их присутствии теперь напоминал лишь обрывок полосатой желто-черной ленты, которой в последние годы российские правоохранители по примеру западных коллег повадились обносить место преступления. Он свисал с ветки прибрежного куста, издалека похожий на чей-то потерянный шарф, и легкий ветерок играл его свободно болтающимся концом, пока тот не запутался в ветках.

От ветра по зеленоватой воде стоячего пруда бежала легкая рябь, на которой покачивался прибитый к берегу растительный мусор. Правее мостика в бурой массе гниющей органики отчетливо белел плавающий фильтром кверху, как рыбацкий поплавок, окурок. Судя по золотому ободку, который был хорошо различим даже на таком расстоянии, сигарета была не из дешевых, и Андрей Родионович неожиданно уверился в том, что эту сигарету незадолго до смерти выкурил и выбросил в канал тот, кого через час после рассвета увезли в ближайший морг в глухом жестяном кузове санитарного микроавтобуса. С учетом продолжительности пребывания окурка в воде доказать или опровергнуть это представлялось делом затруднительным, если вообще выполнимым. Более того, в этом не было никакой необходимости: какая, в самом деле, разница, успел приговоренный выкурить свою последнюю сигарету или не успел? Но размокший бычок притягивал взгляд так же властно и неодолимо, как сильный магнит притягивает железную иголку, и чем дольше Андрей Родионович Пермяков на него смотрел, тем сильнее укреплялся во мнении, что золоченый фильтр до сих пор хранит на себе следы ДНК безвременно почившего замминистра обороны.

Говорить об этом вслух он, естественно, не стал, поскольку считал, что специалистов по части бесполезного сотрясения воздуха на свете с лихвой хватает и без него. Один из них в данный момент находился в непосредственной близости, прямо за правым плечом Андрея Родионовича, который, засунув руки в карманы легкого плаща, стоял у ажурных перил литого чугуна. Специалиста звали Иваном Сергеевичем, фамилия его была Буров; при определенных обстоятельствах он отзывался на известную крайне ограниченному кругу лиц кличку. К слову, кличка его была вовсе не «Бурый», поскольку получил ее Иван Сергеевич не в школе, не в армии и не в местах лишения свободы, а в совсем других местах, куда так называемому электорату вход строжайше воспрещен. Поговорить Иван Сергеевич действительно любил; при желании его ораторский талант можно было рассматривать как недостаток — довольно серьезный, но вместе с тем простительный, поскольку генерал Буров умел работать не только языком, причем умел так, как умеют немногие.

— Вон там, — показывая рукой, говорил Буров, — у самого устья канала, ближе к правому берегу, он и плавал. Мордой вниз, руки крестом…

— Да, я видел фотографии, — заткнул бьющий из генерала фонтан избыточной информации Пермяков.

— Откуда? — изумился, было, Иван Сергеевич, но тут же спохватился: — А, ну, да. Конечно.

Андрей Родионович вспомнил цветные, излишне красочные и натуралистичные фотографии, которые сегодня утром, в самом начале рабочего дня, легли ему на стол — вернее сказать, на монитор его персонального компьютера, который в последнее время стал настолько удобным и незаменимым инструментом любого руководителя, что трудно было не думать о том, насколько эта штуковина опасна. На фотографиях все было именно так, как рассказывал Буров: серые пряди редеющего тумана над свинцовой водой, а в воде — плавающее лицом вниз грузное тело в промокшем насквозь вечернем костюме, с руками и ногами, раскинутыми в стороны так, словно человек пытался изобразить знаменитый рисунок Леонардо или не менее известную людям среднего возраста эмблему — знак качества СССР. Еще фотограф зачем-то снял разбитую бутылку «хенесси экс-о» и отдельно, крупным планом — лежащую рядом с лужицей дорогого элитного пойла бензиновую зажигалку в подернутом радужной поволокой окалины металлическом корпусе. Судя по этой окраске, зажигалка горела, лежа на земле, пока в ней не кончился бензин. Можно было предположить, что смерть застигла покойного замминистра в то мгновение, когда он пытался прикурить очередную сигарету. Но размокшая в кисель пачка лежала в кармане пиджака, незажженной сигареты ни на мосту, ни в воде вблизи него не обнаружили, и это, с точки зрения Андрея Родионовича, был прокол — микроскопический и притом, судя по всему, единственный, но все-таки прокол.

— Вскрытие? — не поворачивая головы, поинтересовался он.

— Произведено, — сказал Буров. — Ввиду особой важности дела, непосредственно в лаборатории института криминалистики ФСБ. Результат не вызывает сомнений и не поддается двойному истолкованию. Он умер от обширного инфаркта и в канал упал уже мертвым — в легких не обнаружено ни капли воды. Следов борьбы или насилия тоже не обнаружено, зато уровень алкоголя в крови буквально зашкаливает — честно говоря, мне, лично, непонятно, как он вообще сюда добрел. Короче говоря, никто не сомневается, что налицо несчастный случай — досадный, прискорбный, но никоим образом не выходящий за рамки обыденных представлений. На сердце он никогда не жаловался, но, как говорится, до поры кувшин воду носит. Работа нервная, напряженная, а тут еще и выпил лишнего — далеко ли до беды? Перепил, вышел освежиться, тут его и прихватило…

— Освежиться? — мгновенно вычленил слабое звено в цепи его рассуждений Андрей Родионович и, чтобы было понятнее, демонстративно посмотрел в сторону синеющей над верхушками деревьев крыши.

До здания клуба было метров сто — пустяк для неторопливой прогулки при солнечном свете, но многовато для лишенного романтической жилки человека, бредущего на непослушных ногах сквозь холодный ночной туман. Буров понимающе кивнул.

— Конечно, есть и другая версия, — сказал он. — Она косвенно подтверждается показаниями свидетелей…

— Ммм?.. — вопросительно, с оттенком неудовольствия протянул Пермяков, которому не понравилось слово «свидетели».

— В клубе его видели многие, — пояснил генерал. — Он был здесь завсегдатаем — делил вечернее время между баром и бильярдом, а когда уставал, садился за карточный стол. В бильярдном зале его вчера не видели вообще, а партнеры по картам в один голос утверждают, что он непривычно много пил, был рассеян и заметно чем-то озабочен, даже удручен. Все время поглядывал на часы, а потом на середине партии просто бросил карты на стол, поднялся и, даже не извинившись перед партнерами, вышел из зала в обнимку с бутылкой коньяка. Все это позволяет предположить, что в парке у него была назначена какая-то встреча. Причем, судя по поведению, встреча не из приятных.

— Вот, — с горьким удовлетворением произнес Пермяков. — А ты говоришь: несчастный случай…

— Встреча вряд ли состоялась, — возразил Буров. — По крайней мере, охрана посторонних не видела, и камеры слежения ничего подозрительного не зафиксировали. Не обнаружено ровным счетом ничего, что свидетельствовало бы о присутствии здесь, на месте происшествия, кого-то еще. Поэтому поведение нашего… гм… потерпевшего можно толковать как угодно. Оно могло объясняться сотней вполне обыкновенных причин бытового характера: ссора с женой, неприятности на службе… Медики, например, утверждают, что беспричинная тревога и подавленное настроение весьма характерны для предынфарктного состояния, когда пациенту еще кажется, что он здоров, а организм уже намекает, что это не совсем так.

— Значит, несчастный случай? — подозрительно ровным тоном переспросил Андрей Родионович. — Что ж, если смотреть сквозь пальцы, с этим можно согласиться. Ну, а что наше многомудрое следствие говорит по поводу зажигалки?

— Зажигалки?..

В голосе генерала Бурова прозвучало искреннее недоумение, и Андрей Родионович, даже не глядя, как наяву, увидел его удивленно приподнятые брови. Была у него такая манера — подчеркивать эмоции, которые желал продемонстрировать окружающим, немного преувеличенной, почти гротескной мимикой. Да, спора нет, он был прирожденный оратор, а значит, еще и недурной драматический актер — как, впрочем, и полагается не только пламенному трибуну, но и уважающему себя и уважаемому другими шпиону.

— Зажигалки, Иван Сергеевич, зажигалки, — нетерпеливо повторил Пермяков. — Мы с тобой знакомы не первый год, не один пуд соли на двоих съели. Так неужели же ты думал, что я могу поверить на слово — неважно, тебе или кому-то другому?! Неужели ты вообразил, что я поленюсь изучить улики, собранные на месте преступления? Я говорю о зажигалке Шиханцова — той самой, с которой он не расставался уже лет пять. Она лежала вот здесь, прямо на этом месте, и, судя по некоторым признакам, горела до тех пор, пока в ней не кончился бензин. Закурить собирался? Возможно! Но возможно и другое. Ты ни словечком не обмолвился об отключении электроэнергии, которое произошло буквально через десять минут после того, как Шиханцов покинул здание. И представляется вполне вероятным, что зажег он ее именно в тот момент, когда погасли фонари. Зажег, чтобы в потемках не сверзиться с моста, и выронил горящую — выронил, надо полагать, потому, что умер. Электричества не было минуту или около того, и в этот коротенький промежуток времени наш приятель, очень кстати оказавшийся там, где его никто не мог увидеть, благополучно откинул копыта. Не слишком ли много совпадений для простого несчастного случая?

— Это что — выговор? Фитиль в задний проход, чтоб служба медом не казалась? — Буров подошел к Андрею Родионовичу и стал рядом, облокотившись о перила. Он был невысокого роста, худощавый, русоволосый, с располагающим, обманчиво простодушным лицом деревенского балагура и безобидного сплетника. — Не узнаю тебя, Андрей Родионович! Стареешь, что ли? Раньше, бывало, шашку наголо и марш-марш — или грудь в крестах, или голова в кустах. А теперь придираешься к каким-то мелочам, как какой-нибудь замшелый крючкотвор: зажигалка, совпадение… Да ты поставь себя на место тех, кто ведет расследование! Следов борьбы нет, свидетелей нет, мотивов нет, угроз в его адрес не поступало… А что есть, так это ночь, туман, состояние тяжелого алкогольного опьянения и вызванный оным обширный инфаркт, подтвержденный светилами отечественной патологоанатомии. И кто при таком раскладе станет глубоко копать? И что он, по-твоему, выкопает? А я тебе скажу, что. Дохлую обугленную мышь, вот что!

— Ну-ну, поспокойнее, Иван, — с легкой полуулыбкой посоветовал Пермяков. — Не кипятись, ты уже не мальчик. И побереги свои метафоры для митинга ветеранской организации.

— Метафоры… — Буров щелчком выбил из пачки сигарету и принялся ощупывать карманы в поисках зажигалки. — Метафоры, — повторил он сквозь сжимающие патентованный угольный фильтр, чересчур ровные и белые для того, чтобы быть настоящими, зубы. — Никаких метафор, Андрей Родионович. Просто ты не слишком внимательно изучил материалы дела. Или твои халдеи не обо всем тебе доложили. Дохлая мышь — это не метафора, а просто мелкий грызун, которого угораздило забраться в распределительный шкаф и замкнуть собой контакты. Такая, понимаешь ли, разновидность самодельного электрического стула…

Теперь настал черед Андрея Родионовича удивленно задирать брови.

— Мышь? Какого дьявола ей понадобилось в трансформаторной будке? И как она в шкаф залезла?

— Самая обыкновенная мышь, — прикуривая, кивнул Буров. — А что тебя удивляет? Помню, в молодости, когда с женой по съемным квартирам скитались, был у меня похожий случай. Она меня просит: духовку, мол, зажги. Ну, я открываю дверцу, а из отверстия, куда спичку подносить надо, чтоб в духовке газ загорелся, мышиная голова торчит — застряла, и ни вперед, ни назад.

— И?.. — заинтересованно скосив глаза в его сторону, спросил Пермяков.

— Ну, пока я думал, как с ней быть — сам понимаешь, и жалко бестолочь хвостатую, и духовку загаживать неохота, — она с перепугу дернулась посильнее, и поминай как звали… У меня тогда, помнится, те же вопросы возникли, что и у тебя: какого лешего она там потеряла и как туда забралась? И спросить не у кого — вчерашняя в уголек превратилась, та, моя, сбежала… Так что напрасно ты, Андрей Родионович, к мелочам цепляешься. Подавляющее большинство трагедий происходит в результате нелепейших случайностей и дурацких совпадений. Помнишь, как у американцев шатл на взлете рванул из-за того, что от обшивки кусочек отвалился? Тогда много болтали о диверсии, но это не подтвердилось. Там была обыкновенная халатность, недосмотр технического персонала. А тут даже в халатности обвинить некого: к каждой московской мыши по конвоиру не приставишь. В общем, дело еще не закрыто, иначе это был бы абсолютный рекорд скорости, хоть ты в книгу Гиннеса его заноси. Но закроют его в ближайшие дни, а возможно, что и часы. Все шито-крыто, Андрей Родионович — как говорится, комар носа не подточит.

— Н-да?

— Не «н-да», а так точно. И именно это меня сейчас больше всего беспокоит.

Откуда-то послышалось скрипучее карканье вороны. Ее хриплые крики следовали один за другим с монотонной размеренностью метронома, как будто серая королева московских помоек вообразила себя кукушкой и вздумала накуковать кому-то небывало долгий век. Налетевший ветерок снова наморщил водную гладь; плавающий торчком окурок с золотым ободком вокруг фильтра качнулся пару раз, а потом тонкая папиросная бумага расклеилась, разбухший табак неотличимо смешался с остальным мусором, а освобожденный от груза фильтр горизонтально лег на воду. Мелкая волна накрыла его бурым ивовым листом, смотреть стало не на что, и Пермяков с облегчением отвел взгляд.

— Объяснись, — потребовал он.

— Охотно, — попыхивая дымком, сказал Буров. — Следствие может думать все, что ему заблагорассудится. Но мы-то с тобой знаем, что это никакой не несчастный случай, а результат чьей-то виртуозной, я бы даже сказал филигранной, работы. Согласен, иначе нам нельзя, и я погорячился, когда напомнил тебе о лихой молодости: шашки наголо и так далее. Рисковать мы теперь не имеем права, но все хорошо в меру, в том числе и осторожность, и профессионализм.

— Меру надо знать во всем, даже в чувстве меры, — иронически усмехаясь, ввернул старую английскую поговорку Андрей Родионович. — К чему это ты, не пойму.

— К тому, что мы оба хорошо знали Шиханцова, — сказал Иван Сергеевич. — Плакать о нем я не собираюсь, он был дерьмо, слизняк. Но именно потому, что он был тем, кем был, обстоятельства его смерти меня настораживают. Не вызывает сомнений, что сюда, к пруду, он забрел не просто так. Ему назначили встречу, и он не посмел проигнорировать приглашение, хотя, судя по поведению в клубе, приходить сюда не хотел — попросту говоря, боялся. Не хотел, боялся, но все-таки пришел, изрядно приняв на грудь для храбрости. Знал, что ничего хорошего его тут не ждет, но явился один, без охраны, хотя обычно даже в сортир без вооруженного до зубов эскорта не ходил.

— Намекаешь на шантаж? — хмурясь, спросил Пермяков.

— Я не намекаю, я прямо говорю: его заманили сюда шантажом. Причем шантаж был такого свойства, такой силы, что он послушно, на задних лапках, пришел туда, куда ему велели. Ночью, один, без охраны… И ведь он был не проворовавшийся завмаг, не мелкий подкаблучник, которого уличили в супружеской измене, а… Сам знаешь, кто. Чтобы так плотно его прижать, кто-то должен был очень основательно поработать и многое о нем разузнать. Ты представляешь, до чего этот работяга мог докопаться, исследуя его биографию и связи?

Андрей Родионович покашлял в кулак и демонстративно помахал ладонью перед лицом, разгоняя дым, который на самом деле вряд ли так уж сильно его беспокоил.

— Да уж, — медленно проговорил он. — А я-то, было, решил, что ты от большого ума парадоксами развлекаешься: слишком хорошо — уже нехорошо, и так далее. А дело-то и впрямь скверное. Жаль, что нельзя было просто, без затей, вышибить ему мозги.

— Что пнем по сове, что совой об пень — сове все равно, — сказал на это генерал Буров. — Если бы его пристрелили, непременно возник бы вопрос: за что? И не сегодня, так завтра какой-нибудь ретивый умник мог докопаться до правильного ответа.

— Ну да, — саркастически кривя рот, согласился Пермяков. — Поэтому Шиханцова решили убрать тихо, без кровавых луж на асфальте, мозгов на штукатурке и общественного резонанса. Поручили это дело надежному человеку, настоящему профессионалу, и тот, придумывая, как подобраться к клиенту, проделал ту же самую работу, что и твой гипотетический ретивый умник. Превосходно! Вот уж, действительно, горе от ума. Ну, и что ты в связи со всем этим предлагаешь?

— Предлагать быть проще, не изобретать велосипед и не чесать правое ухо левой рукой из-под через правое колено, полагаю, уже поздно, — в тон ему ответил Буров. Он знал, что играет с огнем, но это был тот случай, когда выбирать меньшее из зол не приходилось: слова не имели значения, важен был результат — вот именно, или пан, или пропал. — Возможно, все это не более чем наши домыслы. В конце концов, исполнитель мог использовать в качестве приманки бабу… или сам он баба, этого добра у нас в органах с давних пор хватает, и работают они, да будет тебе известно, сплошь и рядом куда эффективнее мужиков. Но гадание на кофейной гуще для нас с тобой нынче — роскошь непозволительная. Посему считаю необходимым принять превентивные меры, а именно: выяснить, кто конкретно организовал для нашего Гены Шиханцова этот несчастный случай.

— И?.. — повторил Андрей Родионович.

— Дальнейшее будет зависеть от того, что мы узнаем, — сказал Буров. — Говоря без экивоков, от личности того, на кого выйдем. Посмотрим, насколько этот человек пригоден для дальнейшего использования, и либо привлечем к работе, либо…

Он красноречиво щелкнул ногтем по тлеющему кончику сигареты, сбив пепел за перила, в канал. Белесый столбик, кувыркаясь и разваливаясь в падении на части, достиг поверхности воды, коснулся ее, мгновенно потемнел и ушел в непрозрачную глубину. Ворона коротко каркнула в последний раз и замолчала, будто поперхнувшись. Послышалось хлопанье крыльев, и Андрей Родионович краем глаза заметил темный птичий силуэт, который, поднявшись из гущи колышущихся ветвей, с обманчивой неторопливостью удалился в направлении недалекой отсюда Кольцевой.

— Черт, — сказал Андрей Родионович с досадой, — до чего же все это не вовремя! Не хочется отвлекаться на пустяки, но, видимо, ты прав: отвлечься придется, пока пустяк не перерос в неразрешимую проблему. Займись этим, Иван Сергеевич. Лично займись, чтоб никаких сомнений, чтобы наверняка…

— Уже занимаюсь, — сообщил Буров. — Думаю, результат мы получим не позднее вечера, в крайнем случае — завтрашнего утра. Ты хочешь сам принять решение?

— Нет уж, уволь, — отказался от этого предложения Пермяков. — У меня своих дел предостаточно. Это твоя епархия, тебе и карты в руки. Не могу же я, согласись, в одиночку решать все за всех! Грош цена тому руководителю, который пытается работать за подчиненных. Дело у нас общее, и я уверен, что ты выберешь оптимальный вариант, который пойдет на пользу именно делу, а не… гм… кому-то еще.

Иван Сергеевич сдержанно фыркнул.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал он. — Ты сам организовал все таким образом, что личные интересы каждого из нас полностью совпадают с тем, что мы считаем интересами общества. Должен признаться, это очень удобно.

— Уж сколько лет твердили миру, что лесть гнусна, вредна…

— Да все не впрок, — подхватил Буров.

— В общем, да, — подумав секунду, согласился с классиком Пермяков.

Они немного посмеялись — два уже немолодых, отлично одетых, холеных, облеченных немалой властью господина на горбатом каменном мостике, построенном за полтора века до их появления на свет. Человека, который не сумел удержать баланс между общественным благом и личными амбициями, в результате чего поменял высокое положение заместителя министра обороны на незавидный статус плавающего в грязном канале куска мертвечины, их разговор уже не касался. О нем просто забыли, как забывают о пришедшем в окончательную негодность и выброшенном на помойку предмете. Он выполнил возложенную на него задачу; анализ его личных качеств и поведения показал, что для дальнейшего использования он непригоден, и его списали в расход, подобрав достойную замену. Говорить о нем теперь стало так же бессмысленно, как обсуждать прошлогоднюю погоду; он стал частью прошлого, а помыслы стоявших на мостике людей были устремлены в будущее, которое они твердо намеревались сделать светлым — по крайней мере, для себя.

Солнце поднималось все выше, ощутимо пригревая сквозь одежду, кроны деревьев становились зеленее, прямо на глазах теряя прозрачность, и казалось — вернее, так оно и было, — что эти два процесса тесно связаны между собой. Установить связь между набирающим силу солнечным светом и распускающимся березовым листком сумеет любой школьник, если только он не умственно отсталый. В социуме, как и в природе, все взаимосвязано; здесь тоже не бывает следствий без причин, но проследить связи между ними порою очень нелегко. Двое на мостике это умели. Более того, они могли не только отыскивать ниточки, с помощью которых управляются происходящие в мире процессы, и прослеживать их от начала до конца. Они еще умели собственноручно протягивать эти ниточки и своевременно за них дергать, направляя неповоротливую громадину государственной машины в нужную сторону.

Не покладая рук, они трудились на благо общества, которое в понимании этих людей было неотделимо от их личного блага.

— А симпатичное здесь местечко, — с благодушным видом поглядывая по сторонам, сменил тему разговора Андрей Родионович Пермяков. — Тихое, зеленое, уютное…

— Да. И укромное к тому же, — не раздумывая, добавил Иван Сергеевич Буров.

Он хорошо изучил своего старшего партнера и давно усвоил, что тот никогда и ничего не говорит просто так, ради удовольствия послушать собственный голос. Восторг Андрея Родионовича по поводу окружающего их вполне себе обыкновенного ландшафта, несомненно, имел скрытый, сугубо практический, утилитарный смысл, и Иван Сергеевич, кажется, догадывался, какой именно.

— Узнай, кто хозяин, — сказал Пермяков, и в его голосе теперь явственно угадывалась холодная сталь не подлежащего обсуждению приказа. — Нужно выработать предложение, от которого он не сможет отказаться. А я потолкую с Казначеем. Хватит уже нам общаться с призраками, пора встретиться, так сказать, во плоти.

— А не рано? — забеспокоился Буров.

— Главное, чтобы не стало поздно, — ответил Андрей Родионович и, бросив прощальный взгляд на нелепое сооружение с мачтами и бушпритом, торчащее у дальнего берега пруда, неторопливо зашагал к выходу из парка.

Глава 5

Они неторопливо шли по набережной — пожилой, строго и со вкусом одетый господин с обильно посеребренной сединой шевелюрой и когда-то очень красивым, а ныне постаревшим, но не утратившим значительности лицом, и высокий темноволосый мужчина лет сорока с чем-то, в демократичных джинсах и спортивной курточке и дорогих очках с дымчатыми стеклами. Ничем не затененное солнце пригревало, как в мае, заставляя ослепительно сверкать золотых орлов на кремлевских башнях и заметные издалека купола храма Христа Спасителя, вид которых с некоторых пор вызывал двусмысленные ассоциации со скандалом, учиненным соплячками из «Пусси Райт» и усугубленным людоедской позицией некоторых церковных деятелей в отношении небезызвестного события.

Река, на противоположном берегу которой высились краснокирпичные стены и башни Кремля, тоже сверкала под солнцем потоком жидкого золота. По набережной, создавая ровный шумовой фон и отравляя атмосферу, сновали автомобили, по гранитному парапету, насмешливо косясь на упрямо и безнадежно торчащих на берегу с удочками чудаков, неторопливо и вальяжно прогуливалась крупная серая ворона.

— Значит, дело генерала Шиханцова закрыто, — полуутвердительно произнес пожилой господин и переложил из правой руки в левую потрепанный матерчатый портфель, как будто тот был для него слишком тяжел.

— Окончательно и бесповоротно, — подтвердил его рослый спутник, привычным движением поправив очки. — И именно так, как вы просили: чисто, без признаков насильственной смерти. Хотя, если бы мне предоставили выбор…

— Но тебе его не предоставили, — немного резче, чем хотел, перебил пожилой. — Если бы… Если бы у бабушки росла борода, она была бы дедушкой!

— Насколько я помню, речь в этой поговорке шла вовсе не о бороде, — заметил владелец темных очков. — В чем дело, Федор Филиппович? Приказ командования выполнен, а вы опять чем-то недовольны, иначе вас не повело бы сыпать перлами казарменного остроумия…

Генерал Потапчук сердито, совсем по-стариковски пожевал губами. Владевшие им тревога и раздражение требовали выхода, и Глеб Сиверов был, пожалуй, единственным человеком, в присутствии которого Федор Филиппович мог хотя бы изредка и отчасти позволить себе такую роскошь, как откровенность.

— Приказ командования… — проворчал он. — Он мне сразу не понравился, этот приказ. И теперь не нравится, причем чем дальше, тем больше.

— Даже теперь? — удивился Слепой.

— Именно теперь, когда дело, как говорят ирландцы, сделано и не может быть переделано. Меня не оставляет ощущение, что кто-то опять загреб жар нашими, твоими и моими, руками.

— Эка невидаль! — пренебрежительно воскликнул Глеб. — Можно подумать, вы раньше не знали, что наша служба заключается преимущественно в том, чтобы таскать для других каштаны из огня. Стыдно быть таким наивным, товарищ генерал! В вашем-то возрасте, при вашем уровне информированности… Не припомню ни одной войны, которую затеяли бы солдаты. Потому что, если инициатива в развязывании военных действий исходит не с самого что ни есть верха, эти действия называются иначе: восстание, бунт, мятеж… В самом крайнем случае, если принимают особо крупные масштабы — гражданская война.

— Не заговаривай мне зубы, — прервал его философствования генерал. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Поскольку сам имею в виду примерно то же самое и испытываю те же ощущения, что и вы, — сдавшись, согласился Слепой. — Дельце, которое мы с вами провернули, скверно попахивает. Отстрел коррупционеров, согласитесь, довольно спорный метод борьбы с коррупцией. И даже в тех случаях, когда по человеку пуля плачет, для достижения желаемого эффекта казнить его следует публично, чтоб другим неповадно было. А так, из-за угла, тайком… По-моему, ему просто заткнули рот, чтоб не сболтнул лишнего, когда потянут на цугундер.

— Несомненно, — рассеянно согласился генерал. — Но я говорю о другом. О том, что наша с тобой работа, чем дальше, тем больше смахивает на Сизифов труд. И даже не Сизифов, а просто мартышкин. Вспомни хотя бы прошлогоднюю историю с танковым полигоном. Началось с мелочи, со странного, почти анекдотического казуса — с нападения ископаемого немецкого «тигра» на захолустный райцентр. Ты блестяще распутал это дело, фактически, инициировав расследование крупных финансовых махинаций в «Оборонсервисе» и отставку Сердюкова.

— Да, — горделиво напыжившись, подтвердил Сиверов, — я такой!

— И к чему это привело? — не принял предложенный подчиненным шутливый тон генерал. — Только по официальной статистике количество коррупционных преступлений в армии за последний год выросло в шесть раз. И это — несмотря на назначение министром обороны Шойгу.

— Ну, я бы сказал не «несмотря», а «благодаря», — возразил Глеб. — Если преступление попало в статистику, значит, его раскрыли. Или, как минимум, зарегистрировали. То есть не скрыли, как это делалось раньше, а признали его существование.

— Все равно, — отмахнулся Федор Филиппович, — чем больше усилий прилагается к тому, чтобы навести порядок, тем скорее все разваливается. И я в последнее время начал все чаще задумываться над тем, почему это происходит. Ведь все работают, и все, вроде бы, устроено правильно: воришка боится полицейского, полицейский — своего начальника, тот — прокурора… Прокурору тоже не улыбается быть пойманным за руку на взятке или ином нарушении закона, и даже генерал ФСБ не гарантирован от служебного расследования. Да, система во многом порочна, чем и объясняется ее малая эффективность. Проще и удобнее быть как все, давать на лапу и принимать откаты, чем плыть против течения. Ты отлично меня знаешь, знаешь, что я все последние годы только тем и занят, что выпалываю с поля сорную траву. А ее все больше и больше, и она все злее и злее, и на смену сволочи, которую ты шлепнул по моему приказу, почему-то всегда приходит либо слизняк, пустое место, либо совсем уже фантастический негодяй. И не было случая, чтобы освобожденное нашими с тобой стараниями место занял по-настоящему дельный, а главное, честный человек.

— Шойгу, — напомнил Глеб.

Федор Филиппович скептически пожал плечами.

— Коррупция и воровство в армии растут не по дням, а по часам, — сказал он. — Что бы ты ни говорил, а дело тут не только в том, что эти факты перестали замалчивать. Их реально становится больше. Это напоминает распространение эпидемии. Даже если принять честность и высокие деловые качества нового министра обороны за не подлежащую сомнению и проверке аксиому, при таких темпах он долго не продержится. Он будет полностью дискредитирован и заклеймен как крестный отец коррупционной мафии в погонах. А ты не хуже меня знаешь, чей это выдвиженец, и по чьему рейтингу его падение ударит больнее всего.

— С каких это пор вас начали заботить чьи-то рейтинги? — удивился Глеб. — Политики приходят и уходят, а Россия остается…

— И с каждой сменой власти ее все сильнее лихорадит, — добавил генерал. — Если больного воспалением легких упорно и целенаправленно лечить, скажем, от поноса, результат вполне предсказуем: летальный исход. Это-то меня и беспокоит, если хочешь знать.

— С таким прогнозом не поспоришь, — усмехнулся Слепой. — И что же, вы всерьез полагаете, что кто-то лечит Россию не от того, чем она больна? Лечит, как вы выразились, упорно и целенаправленно?

Генерал сердито дернул щекой.

— Я считаю… — начал он, но тут же поправился: — Мне кажется, что прямо у меня под носом некто ведет планомерную подрывную деятельность в масштабах целой страны.

Глаза у Глеба слипались после бессонной ночи, а челюсти, напротив, буквально раздирала едва сдерживаемая зевота. Он совсем уже, было, собрался прекратить бессмысленное сопротивление и все-таки зевнуть в кулак, но последнее заявление генерала заставило его мгновенно забыть об этом намерении.

— Никогда не любил слово «кажется», — подумав, осторожно сообщил он. — Но в данном контексте оно прозвучало, как бальзам на душу. Вы, товарищ генерал, попробуйте перекреститься — глядишь, все и пройдет.

Мимо, басовито рокоча упрятанным ниже ватерлинии движком и стеля по мутной изжелта-зеленой воде сизый дымок дизельного выхлопа, прошел вверх по течению прогулочный катер. С верхней палубы несколько раз сверкнула яркая даже при солнечном свете белая вспышка не отключенного каким-то растяпой-туристом фотографического блица. Следуя укоренившейся привычке избегать случайных попаданий в кадр, Глеб повернулся к катеру затылком — лучше поздно, чем никогда.

— Тебе бы только зубоскалить, — вздохнул Федор Филиппович. — Как тому популярному комику, который все время рассуждает со сцены о широкой, но лишенной направляющего вектора русской натуре и живом, но неупорядоченном, неотформатированном, как он выражается, сознании. Вам бы дуэтом выступать, то-то ладно бы выходило! Что ни возьми, куда ни глянь, всему виной русская расхлябанность и дурошлепство. Реформа образования у всех на глазах превращается в дорогостоящий глупый фарс — что вы хотите, это ж Россия! Известные деятели искусства и культуры на глазах у всей страны затевают кухонные свары, а телевидение сладострастно транслирует этот позор во всех омерзительных подробностях — чем не забава для народа? Коммунальное хозяйство разваливается тем интенсивнее, чем больше усилий и бюджетных средств тратится на его восстановление, эстрадные артисты побеждают на губернаторских выборах, в Государственной Думе правит бал злобный клоун, который так и норовит придать матерной брани статус второго государственного языка, об армии я уже не говорю, поскольку и так сказал предостаточно… И все это объясняется исключительно особенностями национального менталитета да тяжким наследием коммунистического прошлого… Так?

— А как, если не так? — спросил Глеб, просто чтобы не молчать.

Излишне эмоциональная речь обычно сдержанного до холодности генерала Потапчука произвела на него крайне неприятное, гнетущее впечатление. Она здорово смахивала на сердитую и абсолютно беспредметную воркотню разочаровавшемся во всем и, в первую очередь, в себе немощного старца, на трескучую апокалипсическую трепотню, которой любят без меры потчевать обывателя некоторые телеканалы — трепотню, которую не готовый к спору на узкоспециальные темы человек не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть. С экрана телевизора грозят гигантским астероидом, который вот-вот упадет на Землю, стерев с ее лица все живое. Здравомыслящий скептик с железными нервами лишь насмешливо фыркает и переключается на другой канал, легковерный глупец бросается рыть убежище и запасаться крупой, солью и спичками. И никто не может с уверенностью сказать, кто из них прав, не располагая всей полнотой информации. А всей полнотой информации располагает один лишь Господь Бог, который делится своими знаниями крайне неохотно и далеко не со всеми. И, когда это все-таки происходит, начинается все та же привычная тягомотина: одни верят, другие нет. Да и чем, в самом-то деле, диктор кабельного телевизионного канала хуже увешанной дешевыми бусами тетки, утверждающей, что она ясновидящая в третьем поколении?

— Я уже сказал, как, — ответил на вопрос Слепого нисколько не обескураженный его скептическим тоном генерал. — И не понимаю, почему мысль о заговоре с целью совершения государственного переворота представляется тебе, офицеру спецслужб, более фантастической и неправдоподобной, чем доморощенная теория о раскинувшейся на полтора континента стране непуганых идиотов. И заметь: страна все та же, что и раньше, люди, в общем и целом, те же, но при этом все, что подпадает под определение «великий», осталось в прошлом. А в настоящем — одна срамота и погоня за прибылью.

— А также подмена истинных ценностей фальшивыми западными идеалами, — подсказал Глеб. Взятый шутливый, ернический тон казался ему самому фальшивым и неуместным. Но изменить тон означало бы признать правоту Федора Филипповича, а делать это ему до смерти не хотелось. Он знал, что, когда понадобится закрыть своей грудью амбразуру, эта почетная, но пыльная работенка автоматически, ввиду отсутствия других кандидатур, достанется ему. Он ждал этого дня с отрешенным спокойствием фаталиста, но вовсе не спешил приблизить миг, когда прозвучит команда: «Добровольцам выйти из строя!» — Все прямо-таки слово в слово по пресловутому плану Даллеса, — добавил он. — Так сказать, в полном соответствии.

— План Даллеса, кстати, блестяще осуществился, — подозрительно ровным тоном заметил Федор Филиппович. — И я уверен: если бы кто-то рассказал тебе о нем до развала Союза и даже после него, до того, как этот план рассекретили, ты реагировал бы точно так же, по-обывательски: ха-ха, да неужели? Ох, что вы такое говорите!

— А какой реакции, помимо обывательской, вы ждали на сообщение, начинающееся словами «мне кажется»? — не остался в долгу слегка задетый за живое Глеб.

— Ну да, ну да, — с понимающей, отеческой, очень не понравившейся Сиверову улыбкой покивал головой генерал Потапчук. — Ты ведь сразу так и сказал: креститься надо. Демонстрируй эти фокусы кому-нибудь другому, Глеб Петрович, а меня на мякине не проведешь. Ты ведь потому так яростно и брыкаешься, что мы с тобой — не простые обыватели, и крестным знамением от наших с тобой наваждений не отмахнешься.

Слепой тяжело вздохнул и поднял открытые ладони на уровень плеч в знак полной и безоговорочной капитуляции.

— То есть, как я и предполагал, это была преамбула, — сказал он с грустью, которая была притворной от силы наполовину. — И, если уж разговор зашел о том, что нам с вами, не простым обывателям, иногда мерещится, скажу, как на духу: мне, лично, кажется, что вы прямо сейчас мучительно придумываете задание, с которого я наверняка, со стопроцентной гарантией, не вернусь. Или уже придумали.

— А ты перекрестись, — вернул добрый совет Федор Филиппович. — Не многовато ли ты о себе возомнил? Много чести, голубчик! Вот не думал, — добавил он после короткой паузы, — что ты рассчитываешь жить вечно!

— Не приведи Бог, — искренне ответил Глеб. — Но годков до ста дотянул бы с удовольствием.

— А я с удовольствием посмотрел бы, как в российской пятизвездочной тюрьме помирает от старости последний в стране вор и взяточник, — в тон ему подхватил Федор Филиппович. — Стоит ли мечтать о несбыточном? Все равно мы имеем то, что имеем, и ни пылинки сверх того.

— Что имею я, мне известно, — сказал Глеб. — А что, по-вашему, имеем мы? Масштабный антиправительственный заговор в верхах?

— Полагаю, именно это, — с удрученным видом кивнул генерал.

— Как я понимаю, речь идет не о правящем тандеме, — с надеждой в голосе предположил Глеб. — Во-первых, до этого уровня вашему покорному слуге просто не допрыгнуть, а во-вторых, заговор против себя самих — нонсенс, бессмыслица. Они и так пользуются всей полнотой власти, им и так хорошо, так зачем еще что-то переворачивать? Конечно, полнота власти бывает разная, но и тот, и другой не единожды имели очень удобные случаи объявить в стране военное положение и продлить свои полномочия на неопределенный срок. Тявканье оппозиционно настроенной интеллигенции и даже реакция международного сообщества не в счет — у нас такой ядерный потенциал, что дальше осторожного возмущения дело вряд ли когда-нибудь продвинется. И при этом ни тот, ни другой этими случаями ни разу не воспользовались. Хотя и случай случаю рознь, и тандем в последнее время что-то поскрипывает — того и гляди, развалится…

— Вот именно, — согласился Потапчук. — Но в одном ты прав: это, скорее всего, не они. Народ у нас живет относительно богато — по крайней мере, в больших городах, которые только и стоит принимать в расчет. Чтобы подвигнуть это сытое и пьяное быдло на настоящий бунт, надо дать ему хорошенько, до самого донышка протрезветь, а потом поставить на грань голодной смерти, полностью развалив промышленность, экономику и финансы в масштабах всей страны.

— Создав видимость полного развала, — рискнул поправить генерала Слепой. — Кому же охота править помойкой, пусть себе и гигантской, на полтора континента?

— Соображаешь, — похвалил Федор Филиппович. — Так вот, ни один действующий руководитель на такое не отважится — его просто сместят и навсегда отлучат от власти задолго до того, как возмущение электората достигнет критической отметки. Тот, кто по-настоящему заинтересован в перевороте, будет до самого последнего момента оставаться в тени — пакостить, где только сможет, подавать власть имущим дельные советы, на поверку оказывающиеся губительными, топить толковых руководителей и всячески продвигать бесталанное ворье…

— Чтобы потом, когда народ повалит на улицы с топорами и ломами, ввести в города танковые части и спецназ, — подсказал Глеб. — Чтобы въехать на Красную площадь на танке с налипшими на гусеницы человеческими кишками и после массовой показательной казни на Лобном Месте объявить себя самодержцем всея Руси. И установить диктатуру, по сравнению с которой то, что творится в некоторых братских республиках, покажется невинным детским лепетом… А схема-то вполне рабочая! — воскликнул он с воодушевлением. — Послушайте, Федор Филиппович, если выяснится, что вы ошиблись, может, сами попробуем провернуть это дельце?

— Боюсь, все портфели в будущем правительстве уже распределены, и нам с тобой на этом поприще ничего не светит, — невесело отшутился генерал Потапчук. — И потом, двоим с такой работой не справиться. Тут нужна организация — немногочисленная, но очень влиятельная группа с таким уровнем конспирации, что… В общем, я, лично, как-то даже и не представляю, каким образом можно сохранить существование такой организации в тайне на протяжении хоть сколько-нибудь продолжительного периода времени. Кто-то всегда ненароком пробалтывается или допускает ошибку и колется на допросе. А тут — ни гу-гу, ни туманного слушка, ни малейшего намека…

— Так, может, их и нет? Может, вам и впрямь только кажется?

— По части интуиции мне с тобой, конечно, не тягаться, — ворчливо признал генерал, — но и я себя не на помойке нашел. Не обольщайся, Глеб Петрович: они существуют. Доказательств у меня пока нет, но я убежден: они где-то рядом и действуют все наглее и увереннее по мере приближения к цели.

Вниз по течению двигался прогулочный катер. Глеб заметил, что это то самое судно, которое недавно проследовало в противоположном направлении, и предусмотрительно повернулся к реке спиной. Не успевший вовремя последовать его примеру генерал досадливо поморщился, уловив сверкнувшую прямо в глаза молнию фотовспышки.

— Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера, — не оборачиваясь, сказал Слепой.

— У тебя что, глаза на затылке? — буркнул Федор Филиппович. — Да, снимает. И, между прочим, это косвенно подтверждает мою правоту.

«Неугомонный старый черт», — с досадой подумал Глеб Сиверов, сообразив, к чему клонит его превосходительство.

— Да это просто туристы, — сказал он, сам не особенно в это веря.

— Вероятность примерно пятьдесят на пятьдесят, — ответил генерал. — Видишь ли, я предпринял некоторые шаги, которые, надеюсь, помогут нам расставить все точки над «i» в этом запутанном, щекотливом вопросе. Обрисовав одному надежному и заведомо не болтливому человеку суть проблемы — разумеется, чисто теоретической, умозрительной, — я попросил его провести кое-какие изыскания в архивах. Заговорщики, эти предполагаемые серые кардиналы, должны контролировать деятельность всех ключевых министерств и ведомств, причем не прямо и непосредственно, а из-за кулис, очень тонко и осторожно. Для этого необходимо постоянно оставаться на месте, занимая второстепенные, но, опять же, ключевые посты. Все время вертеться рядом с большим начальством, быть настолько незаменимым, чтобы никакая новая метла не вымела тебя вместе с остальным старым мусором… Или, наоборот, постоянно кочевать из министерства в министерство — свалил одного министра, усадил на его место нужного человека и перебрался в соседнее здание…

— У-у-у, — разочарованно протянул Глеб, и уходящий вниз по течению прогулочный теплоход ответил ему протяжным гудком.

— Все верно, — с понимающей усмешкой согласился генерал, — заговорщиков таким манером не вычислишь, а вычислив, не прищучишь. Но, если я на правильном пути, мои изыскания непременно привлекут к себе внимание как раз тех людей, которых мы ищем.

— Снова огонь на себя? — без видимого энтузиазма уточнил Глеб.

— Предложи другой способ, — сказал генерал, — и я с удовольствием к нему прибегну. Нет, Глеб Петрович, иного пути у нас нет, придется опять трясти стариной.

— Смотрите, чтобы вам вашу старину не отстрелили, — грубовато посоветовал Слепой.

— А ты у меня на что? — парировал генерал. — Твоя задача — быть начеку и в полной боевой готовности. Когда у меня начнутся неприятности, ты должен оперативно установить их источник и действовать по обстановке. Подчеркиваю: действовать независимо от того, где и в каком… гм… качестве буду находиться к этому моменту я. О резервном канале связи ты помнишь?

— Это о каком же? — невинно округлил глаза Глеб.

— Помнишь, конечно, иначе грош тебе цена, — уверенно кивнул Потапчук. — А если забыл, пеняй на себя. Не я — жизнь тебя накажет.

— Может быть, дадите какую-то конкретную работу? — отбросив шутливый тон, спросил Глеб.

— Отставить, — отрезал Федор Филиппович. — Твое текущее задание — оставаться живым и свободным. Ты — мой секретный резерв…

— Туз в рукаве, — подсказал Слепой.

— Если тебе так больше нравится, пусть будет туз, — покладисто согласился генерал Потапчук и проводил долгим, обманчиво рассеянным взглядом неторопливо уплывающий вниз по реке прогулочный теплоход.

* * *

Лошадиные копыта выбивали медленный, мягкий ритм по слегка влажноватой земле аллеи. Над головой смыкались полупрозрачные, подернутые нежной дымкой едва проклюнувшейся листвы кроны, обещавшие вскоре превратиться в сплошной тенистый полог, белизна березовых стволов казалась особенно чистой и яркой на фоне свежей, еще не успевшей потемнеть и пожухнуть зелени. Андрей Родионович Пермяков очень любил конные прогулки. Ему в них нравилось все, что других пугало и отталкивало — и высота посадки, и плавное покачивание лошадиного крупа, и ощущение сдержанной, подчиненной человеку мощи благородного животного, и даже проявления, порой далеко не безобидные, крутого лошадиного нрава.

Его сегодняшний спутник, невзирая на еще далеко не преклонный возраст, спортивную фигуру и отнюдь не столичное, а, прямо скажем, самое что ни есть деревенское происхождение, его восторгов явно не разделял. В седле он держался плохо, лошади откровенно побаивался, и та, чувствуя его неуверенность, вела себя просто отвратительно. В чисто педагогических, воспитательных целях Андрей Родионович на некоторое время предоставил скакуну и наезднику полную свободу в плане выяснения отношений, а потом, сжалившись, поймал строптивую животину за уздечку и повел в поводу.

— Покорнейше благодарю, — не без сарказма произнес спутник.

Как и все, с кем по своей воле общался Андрей Родионович Пермяков, он был далеко не глуп и понял, разумеется, кому обязан четвертью часа унизительных мучений и мучительных унижений в жестком и неудобном спортивном седле.

Едущий на полкорпуса впереди Пермяков мог скрыть улыбку, но не стал этого делать, для чего пришлось специально обернуться к собеседнику. Наградой за это маленькое усилие стало мимолетное, но ясно читаемое выражение бессильной злости, промелькнувшее на смуглой цыгановатой физиономии второго всадника. Это выражение о многом рассказало такому опытному психологу и физиономисту, как Андрей Родионович Пермяков. Он и раньше догадывался, что Мент немножко себе на уме, а в этот краткий миг окончательно уверился: да, этот человек ненадежен, и ему пора подыскивать замену.

Фамилия Мента была Васильев, а звали его Николаем Фомичом. Он был чернявый, как цыган или грек, и сухопарый, как заядлый спортсмен-легкоатлет, к чему не прилагал ни малейших усилий — просто дымил, как паровоз, и от природы не был предрасположен к полноте. Врожденная крестьянская хитреца и обманчивая простота манер помогли ему дослужиться до генерал-майора и занять какой-то второстепенный пост в главном управлении МВД. Благодаря этим же качествам ему удавалось неизменно оставаться в фаворе у любого начальства, хотя в последнее время продвигали его не так быстро, как раньше: фавор фавором, но будь ты хоть трижды душой компании, одного умения балагурить и провозглашать хвалебные тосты маловато, чтобы возглавлять по-настоящему ответственный участок работы.

Его деловые качества были главной причиной, по которой Андрей Родионович начал подумывать о том, чтобы вывести Мента из игры. Начинался новый этап, куда более важный и ответственный, чем все предыдущие, и на этом этапе умения без мыла пролезть в любую щель, каковое умение, по сути, стало краеугольным камнем карьеры генерала Васильева, было уже маловато. Но, пока он оставался в строю и продолжал приносить кое-какую, временами весьма ощутимую, пользу, с ним приходилось считаться. Приняв это во внимание, Андрей Родионович решил, что воспитательный момент пора закруглять, и натянул поводья. Его рослый вороной жеребец послушно остановился, и гнедая кобыла, за считанные минуты сумевшая довести до белого каления непробиваемо спокойного и добродушного (по крайней мере, с виду) Мента, так же послушно остановилась рядом.

— Отдохнем, — предложил Пермяков, — а то наездник из тебя, как из бутылки молоток. Есть такой бородатый анекдот про старого джигита. Не слыхал? Идет, стало быть, аксакал по горной тропке и вдруг видит: на лужайке пасется конь — не заморенная кляча, а настоящий скакун. Захотелось аксакалу тряхнуть стариной, вскочил он коню на спину, проскакал галопом метра два и на землю — шмяк! Встает, потирает поясницу и, вздыхая, говорит: «Э, старый стал, совсем г… стал…» Огляделся по сторонам, видит — вокруг никого нет. И добавляет: «А, чего там! И молодой г… был».

Васильев помедлил с реакцией, занятый куда более важным делом: вперив в кобылий затылок опасливый взгляд, он мертвой хваткой вцепился обеими руками в луку, перенес вес тела на левую ногу, высвободил правую из стремени, неуклюже перетащил ее через лошадиный круп и торопливо соскочил на землю. Ощутив под ногами твердую почву, генерал, наконец, расслабился и позволил себе хохотнуть.

— Хороший анекдот, — сказал он. — Правда, действительно старый, зато с глубоким философским смыслом.

— Н-да? — с сомнением обронил Андрей Родионович. Он молодцевато соскочил с седла и забросил на луку поводья. — Признаться, не замечал. И в чем же, по-твоему, здесь заключен глубокий, да еще и философский, смысл?

— В том, что каждый должен заниматься своим делом — тем, которому обучен, — сказал Мент. — Джигит — скакать верхом, слесарь — возиться с железками. И, если человек не справляется со своей работой, он действительно, как вы выразились, г… на палочке. А когда профессиональный наездник не может починить токарный станок, а слесарь-наладчик — объездить жеребца, это еще ни о чем не говорит.

— Да ладно тебе, — миролюбиво сказал Андрей Родионович. — Смотрите, какой обидчивый! Подумал бы лучше о своем здоровье!

— Именно о нем я и думаю, — заверил Васильев, демонстративно потирая копчик. — Эта скотина меня чуть не укокошила, а вы — здоровье…

— Есть такое слово: иппотерапия, — напомнил Андрей Родионович. — Дословно: лечение лошадью.

— Змеиным ядом тоже лечатся, — сказал Николай Фомич. — Дело не в лекарстве, а в способе применения и дозировке.

Шутливый тон, которым это было сказано, плохо маскировал его раздражение, и Андрей Родионович опять подумал: да, это уже отработанный материал. Генералом Мент стал всего три месяца назад, но, похоже, уже успел основательно свыкнуться со своим новым высоким статусом — как говорят в молодежной среде, «поймать звезду».

— Ну, извини, — положил конец беспредметной дискуссии Пермяков. — В конце концов, это ты хотел встретиться, причем срочно. В моем расписании это время отведено именно для конной прогулки. А ломать расписание я не привык, если только это не вызвано острой необходимостью — например, срочным вызовом к Самому.

Мент промолчал, воздержавшись от препирательств. Андрей Родионович видел, что молчание дорого ему далось, и это стало еще одним жирным минусом напротив фамилии генерала МВД Васильева в толстом гроссбухе, который существовал только в голове Политика. Господин генерал еще не забыл, кто тут главный, но лидерство Андрея Родионовича в их коллективе было в некотором роде неофициальным, и на этом основании Мент, похоже, возомнил, что при случае сможет подвинуть, а то и вовсе сковырнуть всемогущего Политика, использовав против него накопленный компромат. В том, что компромат накоплен, Пермяков не сомневался, в противном случае Мент не был бы Ментом, и только существованием этих материалов, заведомо далеко не полных, можно было объяснить не так давно начавшиеся странности в поведении Николая Фомича.

Странности эти, по большому счету, странностями не являлись. Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом, и грош цена генералу, который никогда не задумывался о том, чтобы примерить фуражку главнокомандующего. Вожак любой стаи, будь то десяток отощавших от зимней бескормицы волков или глава демократического правового государства, вынужден держать ухо востро, пребывая в отличной форме и полной боевой готовности, чтобы подросший, набравшийся сил и наглости молодняк ненароком не разорвал его в клочья. Генерал Васильев был человек амбициозный, иначе не стал бы тем, кем стал, и теперь, судя по некоторым признакам, решил, что созрел для нового шага вперед и вверх. Он уверовал в свои силы и явно примеривался к глотке вожака, и это была ошибка — вполне понятная, но, увы, непростительная, потому что в ЭТОЙ игре права взять назад неудачный ход нет ни у кого.

— С учетом твоих талантов по части верховой езды, — с мягкой дружеской подначкой продолжал Пермяков, — увидеть меня ты рвался, полагаю, вовсе не затем, чтобы прокатиться в седле. Что-то случилось?

— Вам виднее, — пожав плечами, уклончиво ответил Васильев. — Насколько я понял, вы интересовались сводками происшествий за позапрошлую ночь — не по всей Москве и даже не по какому-либо из районов и административных округов, а по вполне конкретному адресу.

— Клуб «Фортуна», — кивнув, подтвердил Пермяков. — Ну, и?..

— Не понимаю, как вам это удается, — проворчал Васильев. — У вас что, хрустальный шар на тумбочке? Или волшебное зеркальце?

— В наше высокотехнологичное время все колдовские атрибуты с успехом заменяют телефон и компьютер, надо только уметь ими пользоваться, — решив, что толика скромности пойдет на пользу делу, заявил Андрей Родионович. — И ты — не единственный, от кого я могу получить оперативную информацию. Так что же стряслось в этой «Фортуне»?

— Во-первых, в названный вами промежуток времени в прилегающем к зданию клуба парке скоропостижно скончался от сердечного приступа замминистра обороны Шиханцов, — сообщил Мент. — Насколько я понял, заключение экспертов ни у кого не вызвало сомнений, и это происшествие даже не попало в сводки. Думаю, вам и без меня это известно, но я счел необходимым упомянуть о нем в связи с другим происшествием, которое было зарегистрировано в непосредственной близости от клуба той же ночью.

— Ага, — оживился Пермяков, — значит, что-то все-таки было?

— Перестрелка в духе девяностых, — кивнул Васильев. — На первый взгляд — чистый вестерн. Машина ДПС остановила на ведущей к «Фортуне» дороге «десятку» с ростовскими номерами. Инспектор, почему-то находившийся в машине один, и притом не в свое дежурство, подвергся вооруженному нападению, вынужденно открыл огонь на поражение и был тяжело ранен в перестрелке, успев уложить троих нападавших. Когда его обнаружили, он был еще жив, хотя и потерял много крови. Придя в сознание в больнице, он произнес три слова: полковник ФСБ Молчанов.

— И?

— И умер через два часа, то ли не успев, то ли, что представляется мне куда более вероятным, не захотев ничего больше рассказать и объяснить. В местном управлении сейчас всеми силами пытаются замять дело, которое явно отдает гнильцой, но слова патрульного слышал находившийся в больнице следователь прокуратуры. Эти слова навели его на кое-какие правильные мысли…

— Сделать карьеру, сплясав на чужих костях, — вставил Пермяков. — Мысль, бесспорно, здравая, тем более что мертвому уже все равно.

— Совершенно верно, — согласился Васильев и зачем-то покосился на мирно щиплющих молодую траву лошадей, как будто опасался, что те подслушают и передадут кому-нибудь его слова. — Прежде, чем непосредственный начальник убитого задействовал связи в прокуратуре, и не в меру инициативному следаку дали по рукам, он успел нарыть пару-тройку любопытных фактов. О том, что убитый находился за рулем патрульной машины не в свое дежурство, я уже упоминал. Преступники, которых он будто бы геройски перестрелял, приехали из Ростова. Установить, что погибший сержант ДПС родом оттуда же, не составило труда — это записано в его личном деле. Следователь незамедлительно выехал туда и в два счета выяснил, что с одним из ростовских гастролеров наш инспектор был дружен еще со школьной скамьи — в буквальном смысле слова сидел за одной партой.

— Какие-нибудь старые счеты? — скучающим тоном предположил Андрей Родионович.

Ему уже все было ясно, но ставить об этом в известность Мента он не собирался. Виртуозный исполнитель, которому давеча пел дифирамбы Филер, кажется, все-таки допустил прокол, сэкономив на контрольном выстреле. Его можно было понять — он торопился поскорее устранить возникшую досадную помеху и покинуть место преступления, — но не простить: поневоле вступив в чужую игру, неизвестный стрелок, как и все ее участники, окончательно и бесповоротно утратил право на ошибку.

— Не думаю, — демонстрируя проницательность, которая в данном случае выглядела, мягко говоря, неуместной, возразил Николай Фомич. — Представляется куда более вероятным, что там, у клуба, кто-то расстрелял членов промышлявшей грабежами и разбоем преступной группировки, в которую входил старший сержант ДПС Самарин. Ребята просто ошиблись в выборе жертвы, за что и поплатились. Такова моя версия, в пользу которой говорит многое…

— …И которая ровным счетом ничего нам не дает, — перебил Андрей Родионович, — поскольку практически недоказуема. Не спорю, это происшествие могло бы стать неплохим информационным поводом. Но для этого нужно, как минимум, доказать причастность убитого к деятельности ОПГ, а в идеале разыскать этого полковника Молчанова и снять с него, а потом еще и обнародовать, свидетельские показания. Ты что, всерьез намерен пободаться с ФСБ? Ничего не выйдет, тебе не с чем к ним прийти, нечего предъявить, кроме слов умирающего, которые просто будут объявлены предсмертным бредом.

— У меня в мыслях не было наезжать на контору, а тем более — создавать по собственной инициативе какие-то информационные поводы, — заверил Мент. — В таких делах инициатива действительно наказуема, и даже ваше бесценное покровительство тут может оказаться бесполезным — пуле не объяснишь, с кем ты сотрудничаешь и кто тебя поддерживает. Я просто изложил информацию, которая вас интересовала, и поделился некоторыми своими соображениями. Как говорится в другом старом анекдоте, умище не спрячешь. Возникают вопросы, Андрей Родионович. И мне почему-то кажется, что на некоторые из них вы могли бы ответить — разумеется, если бы сочли это возможным.

— Ну, попытайся, — скептически предложил Пермяков. — Спроси, почему бы и нет? Мы работаем в одной упряжке и просто обязаны друг другу доверять — по крайней мере, в определенных обстоятельствах и до определенного предела. Ты что, усматриваешь между смертью генерала Шиханцова и той перестрелкой на дороге какую-то связь?

— Может, и не усмотрел бы, если бы не ваш интерес к совершенно конкретной точке пространства и времени, — напрямик сообщил Васильев. — Праздное любопытство вам не свойственно, а разбираться, что там произошло между тремя ростовскими гастролерами, продажным гаишником и каким-то полковником ФСБ, — это, прямо скажем, не ваш уровень. Не по чину это вам, Андрей Родионович, из чего следует, что упомянутая перестрелка могла заинтересовать вас только в связи со смертью Шиханцова. Следовательно, связь таки есть, и вам известно о ней многое, если не все. Скажите прямо: Шиханцов и есть Воевода? Вернее, был…

— Ничего подобного, — непринужденно солгал Пермяков. Ему было трудно совладать с изумлением, вызванным беспрецедентной выходкой Мента, который отважился учинить ему самый настоящий допрос — спасибо, что не третьей степени. Васильев, что называется, утратил перспективу — сбился, считая клетки и линии на шахматной доске, и вообразил, чудак, что уже прошагал игровое поле от края до края и выбился из пешек в ферзи. — Пальцем в небо ты попал, Николай Фомич, вот что я тебе скажу. Связь, о которой ты толкуешь, существует исключительно в твоем воображении. Ты прав, говоря о моем высоком уровне информированности. Так вот, прими добрый совет человека, информированного гораздо лучше, чем ты: забудь и о Шиханцове, и об этом эфэсбэшнике… как бишь его — Молчалине?

— Молчалин — персонаж комедии Грибоедова «Горе от ума», — блеснул познаниями из области школьной программы по литературе генерал. — А фамилия этого типа Молчанов.

— Горе от ума — это сказано как раз про тебя применительно к данной ситуации. Может, той ночью мой хороший знакомый в «Фортуне» портмоне с сотней тысяч евро потерял, а ты выдумал невесть что, какое-то заказное убийство приплел…

— Про заказное убийство я, кстати, и словечком не обмолвился, — напомнил Васильев.

Андрей Родионович все-таки не удержался и изумленно поднял брови: ну и ну! Приемчик был настолько дешевый, что в последнее время к нему перестали прибегать даже создатели детективных телесериалов, не говоря уже о настоящих следователях. После такого фортеля оставалось только пожалеть, что сразу не привлек к работе в организации кого-то другого, чуточку более умного, но жалеть о сделанном Андрей Родионович не привык: промахи надо исправлять, а горевать о них — пустая трата времени.

— Ты уж не на пушку ли меня берешь, Николай Фомич? — сдержанно озвучил он свое негодование. — После всех теорий, которые ты тут развел на пустом месте, только безмозглый болван не догадался бы, к чему ты клонишь. И, кстати, изволь объяснить, зачем тебе понадобилось имя Воеводы? Боюсь, он будет неприятно удивлен, узнав, что ты под него копаешь. Долг платежом красен — слыхал?

— Да ни под кого я не копаю! — для убедительности ударив себя кулаком в грудь, горячо запротестовал сообразивший, что наговорил лишнего, Мент. — Просто служба такая, что привычка строить версии и добывать информацию буквально въедается в плоть и кровь. Вот, бывает, и действуешь машинально, на чистом рефлексе…

— А привычка обдумывать свои слова и поступки и воздерживаться от рефлекторных действий у тебя за годы службы не выработалась? — задумавшись всего на долю секунды, спросил Пермяков. — Или решил, что тебе, генералу, она уже ни к чему, и изжил ее к лешему?

Задумался он неспроста. Как бы между делом указать соратнику на пагубный, с какой стороны ни глянь, недостаток и прозрачно намекнуть, что он может вызвать очень неприятные последствия, — это был отработанный ритуал, сродни зачтению приговора в судебном заседании. Вынесение приговора было делом ответственным и требовало хотя бы мизерной паузы, в течение которой строгий судья теоретически мог передумать и избрать более мягкую меру наказания.

— Хочешь сказать, что я зарвался, берега потерял? — с видом оскорбленной невинности воскликнул Васильев. В его голосе по-прежнему звучали шутливые нотки, намекавшие, что разговор этот ведется не всерьез, понарошку, но внезапный переход на «ты» многое сказал Пермякову. Мент понял, что действительно зарвался, и пытался отработать назад. Он не раз выходил сухим из воды и в куда более острых, как ему казалось, ситуациях, и был уверен, что глупая и наглая выходка и в этот раз сойдет ему с рук. Он твердо на это рассчитывал, потому что ничего не знал и не мог знать о ритуале, который совершался над ним прямо в эту минуту. — Да Бог с т… с вами, Андрей Родионович! Да кто угодно, только не я! Вы же меня знаете!

— Знаю, потому и говорю, как со старым другом, которому могу доверять, и который, надеюсь, правильно меня поймет, — сказал Пермяков, легонько постукивая стеком по голенищу высокого, английской работы, сапога для верховой езды. — Смотри, Николай Фомич! Любопытство кошку сгубило. Есть вещи, знать которые не положено даже генералам полиции. Граблям ведь безразлично, кто на них наступает, генерал или золотарь. А эти грабли могут очень больно ушибить!

Мент уважительно покивал, не подозревая, что только что выслушал вторую, заключительную часть приговора. Ритуал был завершен, осталось утрясти лишь мелкие технические моменты, к которым Политик уже не испытывал интереса — это была епархия Филера, который до сих пор, как и прежде, блестяще справлялся со своей работой.

Они уже не стояли, а шли, ведя лошадей в поводу, по направлению к конюшне. Ощущая под ногами твердую землю, Мент чувствовал себя немного увереннее. Эта уверенность, как электрический ток по проводу, передавалась по кожаной уздечке лошади, и та вела себя смирно, больше не пытаясь чудить с целью показать, кто тут главнее. Созерцая эту почти идиллическую картину, Андрей Родионович мимолетно пожалел о том, что на человека нельзя надеть упряжь, как на лошадь. Он умел мастерски манипулировать людьми без поводьев и шенкелей, дергая за невидимые глазу ниточки, но это была тонкая и порой крайне утомительная работа, которую временами хотелось хоть немного упростить.

Сдав жеребца с рук на руки конюху, зарплата которого втрое превышала оклад преподавателя столичного вуза, и распрощавшись с Васильевым, Андрей Родионович позвонил Бурову.

— Необходимо встретиться, Филер, — сказал он. Эта линия была надежно защищена от всех видов прослушивания, и он мог говорить напрямую, без обиняков. — Обсудить кое-какие вопросы, обменяться информацией… Кроме того, тут образовалось одно небольшое дельце для твоих… гм… виртуозов.

— Мент? — с большой долей уверенности предположил Иван Сергеевич.

— А, ты уже в курсе!

— Служба такая, — шутливо напомнил Филер.

— Про «такую службу» я сегодня уже слышал, — морщась, сообщил Политик. — Потому и звоню тебе. Похоже, кое-кто решил, что его служба не только опасна и трудна, но еще и дает ему безграничные полномочия. На этом основании он все активнее сует свой любопытный нос во все щели. Мне это не нравится, я ему об этом прямо сказал, но это вовсе не означает, что он угомонится.

— Угомонится и забудет все, что уже успел разнюхать, — с полным пониманием подхватил Буров.

— Вот именно. Представляешь, он мне говорит: а Шиханцов, часом, не Воевода?

— Эка хватил! — восхитился Филер. — Да, вот это и называется «головокружение от успехов». — Он помолчал секунду и уже другим, нарочито вкрадчивым голосом спросил: — А Шиханцов — не Воевода?

— Нет, — сказал Андрей Родионович и, в свой черед немного помедлив, уточнил: — Уже нет.

Глава 6

Генерал ФСБ Потапчук медленно шел по знакомой улице, машинально отмечая про себя все новые и новые приметы начинающегося лета: густеющую листву стремительно теряющих легкомысленную весеннюю прозрачность древесных крон, делающуюся все ярче и сочнее зелень газонов и то, как ощутимо пригревали спину сквозь пиджак и рубашку набирающие силу солнечные лучи. Ставший ненужным плащ висел на сгибе руки, страшно мешая генералу, и его так и подмывало повесить на спинку первой попавшейся скамейки или просто затолкать в мусорную урну на радость какому-нибудь бомжу.

Федор Филиппович чувствовал себя ненужным, как этот плащ, и впервые в жизни завидовал бомжам, для которых такое положение вещей было привычной нормой. Навстречу, попыхивая табачным дымком, шел какой-то бородатый гражданин артистической наружности, и генерал с огромным трудом преодолел желание стрельнуть у него сигаретку. Почти детская обида на своего непосредственного начальника и это малодушное желание с горя пойти на поводу у так и не умершей до конца вредной привычки лишь усугубляли владевшее Федором Филипповичем дурное настроение, неопровержимо свидетельствуя, что дела его и впрямь, по-настоящему, плохи. Клевету можно опровергнуть, а клеветника найти и притянуть к ответу, а вот справиться со старостью еще никому не удавалось: равно или поздно, не мытьем, так катаньем, она свое возьмет. Генерал ждал неприятностей, которые сам сознательно на себя накликал, но, когда неприятности начались, вдруг оказалось, что он к ним не готов. То есть в чисто техническом смысле у него все было в ажуре и на мази: все необходимые распоряжения отданы, люди расставлены по местам и должным образом проинструктированы — словом, окопы отрыты, позиции оборудованы, артиллерийские погреба ломятся от боеприпасов, люди накормлены, получили наркомовские сто граммов и хоть сейчас готовы в бой. А вот он сам, военачальник этой воображаемой армии, отчего-то вдруг раскис, расклеился и, вместо того чтобы нанести противнику сокрушительный ответный удар, разобиделся на него, супостата: да что же это он, в самом деле, творит?

И что это, скажите на милость, если не самая настоящая старость?

«И что это, скажите на милость, то-ва-рищ генерал?!» — гневно прорычал непосредственный начальник Федора Филипповича, генерал-полковник Лагутин, вырывая у него из рук не прочитанный и на две трети донос.

«Насколько я вижу, анонимка, — невозмутимо ответствовал Федор Филиппович, первым делом заглянувший в конец документа и обнаруживший, что подпись автора отсутствует напрочь. — Я, конечно, могу ошибаться, но на официальный отчет следственной группы эта филькина грамота, по-моему, не похожа».

Обида обидой, старость старостью, но владеть собой он пока не разучился, и его ровный, подчеркнуто корректный тон немного остудил начальственное негодование.

«Это не филькина грамота, как вы изволили выразиться, товарищ генерал, а сигнал, — тоном ниже уточнил его превосходительство. — Мы с вами не в дворянском собрании и оба прекрасно понимаем, что игнорировать документы подобного содержания, — он тряхнул в воздухе тощей пачкой распечатанных на принтере листков, — не имеем права, независимо от наличия или отсутствия подписей, печатей и прочих банковских реквизитов».

Федору Филипповичу, несмотря на серьезность ситуации, очень понравилось проскочившее в гневной речи генерала Лагутина словечко «прочих», но от комментариев он благоразумно воздержался. Вообще, Петр Васильевич Лагутин был неплохой мужик и грамотный, компетентный руководитель. Его немного портили проклюнувшиеся в последнее время барские замашки, но служил он сравнительно честно, был умен и не имел дурной привычки ради собственного удовольствия унижать подчиненных. Словом, главенство его над собой генерал Потапчук терпел без особого труда — могло быть и хуже, — и тем обиднее было ему теперь выслушивать из уст Петра Васильевича то, что они, уста, произносили.

«Тем более, — произносили далее генеральские уста, — когда документ этот не подобран на полу около унитаза в солдатском сортире, а спущен по команде прямо из дирекции. Да и составлен, насколько я могу судить, с большим знанием предмета. Что, Потапчук, скажешь, не так? Как тебе нравятся вот эти финансовые выкладки? По-твоему, их с потолка взяли?!»

Пользуясь тем, что пресловутый документ снова очутился в поле его зрения — говоря без экивоков, прямо под носом, — Федор Филиппович взглянул на финансовые выкладки. Бухгалтерию свою он в голове, разумеется, не держал, но на первый взгляд все — по крайней мере, даты и суммы выплат — соответствовало действительности. Итоговая сумма была аккуратно подбита внизу длинной колонки цифр и получилась, мягко говоря, внушительной.

Против суммы Федор Филиппович возражений не имел: за долгие годы службы одному лишь Слепому он передал из рук в руки средних размеров состояние, — но вот интерпретация данной арифметики его решительно не устраивала: автор анонимки имел наглость утверждать, что все эти огромные деньжищи генерал Потапчук просто-напросто присвоил.

Помимо финансовых, там была еще целая куча других обвинений. Кто-то неплохо потрудился, изучая послужной список генерала ФСБ Потапчука; ложь в анонимном доносе была умело переплетена с правдой в тугую косичку. Расплести ее было можно, но это, совсем как в случае с чересчур старательно заплетенной, да еще и намокшей под дождем девчоночьей косичкой, требовало немалых усилий и времени, да и то при условии благого расположения того, кто станет этим заниматься, к Федору Филипповичу. В противном случае косичка эта обещала легко и непринужденно превратиться в затянутую на его шее удавку.

Рассчитывать на благое расположение приходилось едва ли. Федор Филиппович вспомнил то, что успел прочесть, и был вынужден признать: да, автор анонимки потрудился на славу. Он как будто подслушал его последний разговор с Глебом Сиверовым, умело преподнеся каждый эпизод таким образом, что вся беспорочная служба генерала ФСБ Потапчука приобрела вид хорошо продуманной диверсионной деятельности.

Шальная мыслишка: а уж не Глеб ли состряпал этот, с позволения сказать, документ? — мелькнула и пропала, оставив по себе легкий неприятный осадок. Поскольку заданный ему вопрос касался исключительно финансов, именно о финансах Федор Филиппович и заговорил.

«А вы изучите реальные расходы любого оперативного отдела, — посоветовал он. — Боюсь, что на общем фоне я буду выглядеть более чем скромно. Во всяком случае, до лидерства, которое мне, кажется, пытаются незаслуженно присвоить, мне и моим ребятам далеко. Что до манекенщиц и яхт, тут уж, извините, не пойман — не вор. А бред по поводу особняков на лазурных берегах и счетов в оффшорных банках не так уж сложно проверить. Кто писал, тот пускай и проверяет — хоть раз делом займется».

«Кто писал, не знаю, — сказал генерал Лагутин, — но проверки не миновать. И она будет произведена настолько тщательно, насколько это в силах нашего ведомства. Таков приказ командования, с которым я, между прочим, целиком и полностью согласен. Нам, государевым слугам, позволено многое, но не все. По мне, так деньги эти — чепуха, плюнуть и растереть. Но вот остальное… По уму, генерал, тебя бы в Бутырку закатать, чтоб другим неповадно было. Но, с учетом возраста и былых заслуг, принято решение для начала просто отстранить тебя от несения службы. Гуляй пока, но гуляй осторожно. Помни: мы за тобой наблюдаем. Я за тобой наблюдаю, это понятно?!»

«Уж куда понятнее», — сказал Федор Филиппович и отправился гулять — осторожно, как и рекомендовало командование в лице генерал-полковника Лагутина.

Если оставить в стороне старость и вызванные ее неумолимым приближением отрицательные эмоции, больше всего его беспокоила информированность анонимного автора доноса. Сколько ни обзывай этот документ филькиной грамотой, приходилось признать: получи генерал Потапчук подобную информацию о ком-то из своих подчиненных, он повел бы себя так же, как Петр Васильевич, если не жестче.

Теоретически все изложенные в анонимке реальные факты его трудовой биографии можно было отыскать в пыльных архивах Лубянки. Но для этого требовались такие людские ресурсы, такие широкие возможности и такой уровень допуска к засекреченной документации, какими он, генерал ФСБ Потапчук, лично, не располагал. Если хорошенько подумать, то даже Глеб, который знал о нем очень многое и еще больше мог при желании узнать, до кое-каких упомянутых в анонимке фактов не сумел бы докопаться, даже разбившись в лепешку.

Из этого следовало, что Федор Филиппович со своими бутафорскими (опять же, архивными) изысканиями загарпунил-таки по-настоящему крупную рыбу — одного или нескольких из тех кукловодов, которых придумал однажды долгой бессонной ночью, глядя в перекрещенный косой тенью оконной рамы потолок своей спальни. Этот мифический Левиафан пока что таился в темных глубинах, но оставляемый его спинным плавником на поверхности бурун был таких впечатляющих размеров, что Федору Филипповичу становилось страшновато: полно, а справлюсь ли?..

Очень вовремя кое-что вспомнив, он присел на садовую скамейку. Поставил справа от себя неразлучный портфель, положил сверху опостылевший плащ, вынул из кармана пиджака мобильный телефон и надолго задумался, глядя в слепой дремлющий дисплей: а надо ли? Может, послать все к черту и предоставить событиям идти своим чередом? Посадят едва ли — скорее уж убьют, потому что даже широко информированный автор анонимки вряд ли сумел разнюхать, как далеко он продвинулся в своих архивных раскопках. А умереть уже не страшно. Это могло случиться с ним много лет тому назад; как любой настоящий офицер, он жил в долг, точно зная, что однажды наступит день, когда придется платить по счетам — не деньгами, а собственной кровью.

Так, может быть, этот день уже наступил? Может быть, не стоит вступать в новый бой ради очередной маленькой победы, которая, как и все предыдущие, в одночасье обернется большим поражением? Если это произойдет, будет уже не важно, кто именно выворачивает мир наизнанку и ставит все с ног на голову — гипотетические анонимные кукловоды или сама жизнь. Так стоит ли втягивать в это дело и утаскивать за собой еще и Глеба, которого хотя бы теоретически можно сберечь? Сдаться без боя значит посмертно покрыть себя позором, стяжав несмываемое клеймо вора и предателя, но мертвому безразлично, что написано на его надгробии, а живые, даст Бог, со временем сумеют во всем разобраться и всем воздадут по заслугам — пускай посмертно, но все-таки воздадут.

Федор Филиппович вспомнил анонимный донос и понял, что спасти и сберечь не удастся никого. Что бы он ни думал, чего бы ни хотел, а бой уже начался и был в разгаре. Противник располагал фантастически громадными возможностями, а Глеб не был человеком-невидимкой. Его строго засекреченное существование все-таки оставляло след, который при желании можно обнаружить. Да что там какие-то следы! Если завтра, через час или прямо сию минуту к пожилому генералу ФСБ Потапчуку подсядет один из тех умельцев, которыми в его родной конторе хоть пруд пруди, и вкатит ему дозу скополамина, он с большой охотой выложит все, что знает, начиная с первых детских воспоминаний и кончая мельчайшими подробностями трудовой биографии агента по кличке Слепой. После этого он, скорее всего, умрет — изношенному сердцу такая нагрузка явно не под силу, — и останется сидеть, свесив голову на грудь, на садовой скамейке под ласковым солнышком последней весны, которую ему довелось увидеть.

Самоубийство ничего не изменит, а лишь добавит противнику работы. А самое обидное, что, отказавшись от участия в драке, которую сам же и затеял, он действительно станет предателем. Никчемный болтун, который сперва грозился тряхнуть стариной и рвался вызвать огонь на себя, а потом, когда стало ясно, что стрелять по нему будут не из новогодних хлопушек, струсил и соскочил с подножки уходящего на фронт эшелона: разбирайтесь сами, как хотите, а я устал, потому что старенький…

Это рассуждение взбодрило Федора Филипповича, как чашка крепкого черного кофе, которого он из-за запрета врачей не пробовал уже много лет. Возможно, что он просто отдохнул, сидя на скамеечке, собрался с мыслями и разложил все по полочкам, но значения это уже не имело. На самом деле, с той минуты, когда он обратился к старому знакомому с дружеской просьбой порыться в архивах и кое-что выяснить, значения не имело уже ничто. Эта просьба запустила механизм, остановить который можно было, только разрушив. И по-настоящему выбирать Федор Филиппович теперь мог только один из двух вариантов: или вплотную заняться разрушением, или позволить рыжим от ржавчины и черным от запекшейся человеческой крови чугунным шестерням разжевать и перемолоть в прах себя самого и все, что ему дорого.

Нарочито медленно, чтобы не сбиться и не перепутать цифры, генерал по памяти набрал на клавиатуре мобильника номер, которым до сегодняшнего дня не пользовался ни разу, поднес трубку к уху и, дождавшись ответа, вежливо произнес:

— Добрый день. Могу я поговорить с Леонидом Осиповичем?

— Здесь евреи не живут, — с сильно утрированным еврейским акцентом ответила трубка.

По этому ответу кто угодно догадался бы, что разговаривает с большим знатоком бородатых анекдотов и записным хохмачом. Федор Филиппович не имел нужды строить догадки, поскольку знал собеседника, как облупленного, хотя и заочно, по материалам, собранным оперативниками своего отдела.

— Извините, — сказал он. — Наверное, я ошибся номером.

— Да уж наверное, — уже без акцента фыркнул собеседник и первым прервал соединение.

Генерал Потапчук неторопливо набрал другой номер, по ходу дела представляя, как его недавний собеседник, недоверчиво косясь на замолчавший мобильник, кладет руку на удобно выгнутую спинку компьютерной мыши и активизирует нужную программу. Требовался от него сущий пустяк, ради которого его три года назад разработали и завербовали, и именно это сейчас беспокоило генерала: о пустяке легко забыть. Человека три года никто не трогал, и он вполне мог решить, что события трехлетней давности просто привиделись ему в дурном сне, вообразить, что о нем давно забыли, и, в свою очередь, выбросить полученное задание из головы.

Впрочем, это едва ли: перетрусил он тогда изрядно, и умело высосанная из пальца оперативниками генерала Потапчука серьезность ситуации дошла до него в полной мере и произвела нужное впечатление. Такое не забывается, и, чтобы игнорировать подобные вещи, надо быть или набитым дурнем без царя в голове, или очень могущественным человеком — вот именно, царем. Завербованный три года назад фрилансер (в представлении Федора Филипповича это слово было синонимом слова «тунеядец») не являлся ни тем, ни другим, а значит, на него можно было положиться — с оглядкой, но можно.

Абонент ответил после четвертого гудка.

— Леонид Осипович? Здравствуйте. Потапчук беспокоит, Федор Филиппович. Ах, узнали? Польщен, не скрою, польщен. У меня к вам вот какое дело. Нельзя ли в ближайшие несколько дней как-то попасть к вам на прием? Нет-нет, не беспокоит, ни в коей мере не беспокоит. Просто образовался незапланированный отпуск, вот я и решил, так сказать, пройти профилактику… Да-да, вот именно. Что вы хотите — возраст! И не хотел бы думать, да поневоле задумаешься…

Получив заверения в том, что может явиться на прием в любое удобное для него время, Федор Филиппович тепло распрощался с Леонидом Осиповичем и с чувством глубокого удовлетворения убрал телефон на место, в карман пиджака. Праздновать, по сути, было нечего, но засидевшемуся в кабинете генералу было приятно сознавать, что он только что вполне профессионально натянул нос матерым оперативникам из группы наружного наблюдения. Первый из набранных им номеров отличался от второго всего одной цифрой — разумеется, не случайно, а второй принадлежал владельцу и по совместительству главному врачу частной стоматологической клиники Леониду Осиповичу Эпштейну, пациентом которого генерал Потапчук являлся на протяжении последних пяти лет. Отправка важного сообщения, таким образом, прошла незамеченной: пребывающий в расстроенных чувствах пожилой человек ошибся номером, только и всего.

С учетом того, кому было адресовано сообщение, одержанная победа выглядела уже не такой маленькой, как могло показаться на первый взгляд. Вовремя доставленная депеша не раз решала исход войны, только что выдвинутый на исходную позицию резерв не уступал наполеоновской старой гвардии, и, вставая со скамейки, Федор Филиппович почти верил в то, что его Ватерлоо наступит еще нескоро.

Поднявшись и не без труда преодолев искушение все-таки оставить на скамейке надоевший плащ, он благожелательно кивнул топтуну из группы наружного наблюдения, который сидел на соседней скамейке и старательно делал вид, что считает ворон, подхватил портфель и неторопливо зашагал в направлении дома. Он продолжал напряженно думать, но мысли его теперь были заняты не отвлеченными моральными категориями и поэтическими сравнениями, а конкретными вопросами тактического планирования: на войне как на войне.

* * *

«На войне как на войне», — сказал Лысый. А Колючий добавил с издевкой: «Ты что, майор, торговаться вздумал? Поздно пить боржоми, когда почки отвалились!»

Почки у него, конечно, не отвалились, но до сих пор побаливали, напоминая, что шутки в исполнении Лысого и Колючего вовсе таковыми не являются.

Имен и званий этой парочки майор Григорьев не знал — они ему не представлялись, поскольку с первых же секунд общения стало понятно, что оно будет носить сугубо неофициальный характер. Началось это общение с разряда электрошокера и не особенно церемонной погрузки в железный кузов грузового микроавтобуса, где продолжилось в форме аккуратной, не оставляющей следов, но весьма болезненной обработки руками, ногами и подручными средствами в виде обыкновенной резиновой дубинки.

Затем состоялся разговор, в ходе которого майор Григорьев первым делом уяснил для себя, что его собеседники приходятся ему коллегами, но друзьями их, увы, не назовешь. Именно на этой стадии общения он их, наконец, разглядел и за незнанием имен и воинских званий наделил кличками: Лысый и Колючий. Лысый легко сошел бы за своего в толпе скинхедов, поскольку не имел на голове волосяного покрова — то ли страдал патологическим облысением, то ли зачем-то брил череп до зеркального блеска, а Колючий щеголял модной небритостью, и его подбородком, казалось, можно было очищать от ржавчины долго находившиеся на открытом воздухе металлические изделия и конструкции.

Твой Потапчук — конченый человек, сказали майору Григорьеву эти двое. Его либо посадят, либо шлепнут — не сегодня, так завтра. Бумаги на него уже рассматриваются наверху, и это, братец, такие бумаги, после рассмотрения которых головы в вашем отделе полетят как пушинки с одуванчика во время сильного урагана. Тебе, единственному из всех, крупно повезло: кое-кто считает, что ты еще можешь принести пользу, а это шанс, от которого разумный человек вряд ли откажется. Ты ведь разумный человек, майор? Или мы в тебе ошиблись? Тогда скажи об этом прямо и умри, как герой, с гордо поднятой головой.

Предложение стать героем поступило от Колючего. А Лысый немедленно возразил коллеге, заметив, что мало кому удавалось умереть с гордо поднятой головой, поглядев перед смертью, как компания специально отловленных по подвалам и помойкам бомжей забавляется с его женой и пятилетним сынишкой.

«Ну-ну, — осадил демонстрирующего ярко выраженные садистские наклонности Лысого Колючий, — зачем же сразу так — сынишка, бомжи… Не надо запугивать человека! Ведь с первого взгляда видно, что он нормальный парень и далеко не дурак. Должен понимать, что корчить из себя героя-молодогвардейца ему не в жилу. Да и какой смысл? Своя рубашка ближе к телу, а Потапчук ему не друг и не родственник… Ведь верно?»

Это и впрямь было верно — вернее некуда. У своего шефа майор Григорьев был далеко не на лучшем счету и жил в постоянном страхе перевода с понижением в какую-нибудь Тмутаракань, а то и позорного увольнения. Человеком он был разумным, недаром же Колючему это сразу бросилось в глаза, и понимал, что шеф во многом прав: служить в ФСБ майор Григорьев, наверное, мог бы, но не под его, генерала Потапчука, началом. Лесть на этого старого рубаку не действовала, преданных взглядов он просто не замечал — от подчиненных ему была нужна реальная отдача, конкретный результат, а к оперативной работе Виктор Григорьев оказался просто-напросто не приспособлен. Он не любил ее, плохо понимал, а сплошь и рядом еще и боялся, в наиболее острые моменты инстинктивно норовя отойти в сторонку и спрятаться за чужими спинами. Положение сложилось тяжелое: служить у Потапчука понемногу становилось невмоготу, а переход на более спокойную бумажную работу сулил существенное понижение зарплаты, к чему майор, естественно, не стремился.

Сопротивление, таким образом, представлялось бессмысленным с любой точки зрения. Майор не видел, ради чего, собственно, должен пожертвовать собой и своей семьей, и понимал, что эта кровавая жертва будет напрасной: с ним или без него, Потапчуку все равно крышка.

Подумав всего минуту, он начал говорить. Безо всякого скополамина он рассказал все, что мог, назвав все факты, имена, адреса и пароли, которые знал. Заниматься откровенным сочинительством новые друзья ему не рекомендовали, но прозрачно намекнули, что отвечающая требованиям момента эмоциональная окраска делу никоим образом не повредит. В результате суть записанных на видео показаний майора Григорьева свелась к следующему: доказать, что генерал Потапчук является матерым оборотнем в погонах, майор, конечно, не может, но и назвать своего шефа честным, преданным делу служакой, каким тот старается выглядеть в глазах руководства, у него не поворачивается язык.

После этого его отпустили, предусмотрительно высадив около какого-то пруда, чтобы он мог почистить испачканную, запятнанную рвотой одежду. Отпустили его, разумеется, не просто так, а с заданием: продолжать собирать всю, какую только сумеет добыть, информацию о генерале Потапчуке и возглавляемом им отделе.

Такие дела быстро не делаются, но уже через три дня майору позвонили и назначили новое свидание. Потапчука с утра вызвали к начальнику управления; к обеду он так и не вернулся, и по отделу пополз слушок, что шефа временно отстранили от несения службы. Вырваться на оперативный простор, таким образом, не составило особого труда, и в назначенное время майор Григорьев прибыл к условленному месту встречи.

Здесь его усадили в знакомый микроавтобус, но бить на сей раз не стали, а, наоборот, похвалили, сообщив, что данные им показания позволили окончательно оформить обвинения в адрес Потапчука, придав им законченный, убедительный вид. Еще майору сообщили, что о своем шефе он может с чистой совестью забыть, как о привидевшемся под утро дурном сне, и начинать готовиться к повышению — загодя вертеть новые дырочки в погонах и наслаждаться приятными предвкушениями.

Только, добавил Колючий, перед этим придется выполнить одну непыльную, а главное, хорошо оплачиваемую работенку. И, чтобы было понятнее, с треском пробежался большим пальцем по срезу толстенькой, перекрещенной банковской бандеролью пачки стодолларовых купюр.

А Лысый, предвосхитив готовый сорваться с губ майора вопрос, небрежно уточнил: «Шлепнуть одного говнюка. Плевое дело: один раз нажал и из бедного майора превратился в богатого подполковника. Гляди, какое табло — с закрытыми глазами не промахнешься!»

И показал фотографию, при виде которой внутри у майора Григорьева что-то оборвалось и стремительно провалилось вниз до самых пяток. Человек на фотографии был ему хорошо знаком, и, зная кто это, майор не мог расценить разговоры о непыльной работенке и плевом дельце иначе как безответственную болтовню, направленную на то, чтобы ввести его в заблуждение.

Примерно так он и сказал, и услышал в ответ: «На войне как на войне». И еще: «Поздно пить боржоми, когда почки отвалились». Сказав так, Лысый включил ноутбук и продемонстрировал ему видео, на котором Григорьев без труда узнал своих домочадцев — жену Ларису и пятилетнего Витьку, Виктора Викторовича, которого иногда в шутку называл «победителем в квадрате». Жена и сын сидели на обшарпанном диване в какой-то пустой и порядком замусоренной квартире — похоже, что в выселенном, предназначенном на слом доме. Выглядели оба порядком напуганными, и было отчего: по обе стороны дивана неподвижно замерли два здоровенных мордоворота в пятнистом сером камуфляже и опущенных на лица черных трикотажных масках.

«А они у тебя сладенькие», — заметил Лысый. А Колючий, бросив майору на колени увесистую денежную пачку, сказал: «Это аванс. Остальное получишь, когда сделаешь дело. Надеюсь, тебе понятно, что, говоря «остальное», я имею в виду не только бабки». — «Бабки, бабу и щенка», — внес окончательную ясность Лысый и захлопнул крышку ноутбука.

«Сколько у меня времени на подготовку?» — спросил майор Григорьев, помертвевшей рукой убирая деньги во внутренний карман пиджака. «А нисколько, — ответил Колючий. — Подготовка тебе ни к чему, да и квалификация у тебя, прямо скажем, не та, чтобы самостоятельно планировать и готовить что-то в подобном роде. Все давно готово, твое дело — просто запомнить инструкции и четко их выполнить. Работаешь сегодня вечером, а там, как говорится, сделал дело — гуляй смело».

На этом, собственно, разговор и завершился. Майор Григорьев вернулся на службу и честно досидел до конца рабочего дня за своим столом. Рабочий день в таких учреждениях, как то, в котором имел честь служить Григорьев, — понятие растяжимое в самом прямом и буквальном смысле этого слова. Но шеф у себя так и не объявился, словно в кабинете у начальника управления его расстреляли и прямо там же, под паркетом, похоронили, ввиду чего сегодня народ из отдела начал расходиться строго по расписанию, в восемнадцать ноль-ноль.

Григорьев покинул комнату оперативников предпоследним, оставив там только корпящего над каким-то отчетом старлея Кузнецова, совсем недавно переведенного к ним из провинции и потому так старательно горевшего на службе, что даже придирчивый генерал Потапчук был вынужден время от времени остужать его трудовой энтузиазм. Уходя, майор Григорьев с трудом преодолел желание посоветовать новичку плюнуть на свой дурацкий отчет и не тратить попусту драгоценные минуты быстротечной молодости — прогибаться-то не перед кем, шеф уже не вернется, а новому начальнику твой отчет будет нужен, как собаке пятая нога.

Желание было странное, поскольку альтруизм никогда не входил в число достоинств — или недостатков, это уж с какой стороны на него глядеть, — майора Григорьева. Но природу этой странности майор уяснил быстро, поскольку являлся сотрудником ФСБ — уж неважно, плохим или хорошим, — и, помимо всего прочего, был обучен анализировать не только чужие, но и свои эмоции и побуждения. Побуждение же у него в данный момент было простое и естественное: поделиться с младшим по званию своими печалями. Просто взять и сказать: да брось ты заниматься чепухой, мне бы твои проблемы! Подумаешь, отчет! Вот у меня, чтоб ты знал… Ну, и так далее.

Да, подумал майор, аккуратно притворяя за собой дверь, — оперативник из меня еще тот. Ну, и хрен с ним — в смысле, со мной.

Самокритика была сильно запоздалой, а вывод — единственно возможным. Трусость сродни кислоте: стоит однажды ей поддаться, и она начинает разъедать человека изнутри, пока не выест до конца, оставив лишь пустую оболочку. Майор Григорьев находился уже приблизительно на полпути к этому порожнему состоянию и без особенных усилий мог бы переступить через привязанность к жене и сыну — переступил бы обязательно, если бы это имело хоть какой-то практический смысл.

Но смысла в этой последней, окончательной подлости не было никакого. Майор осознал это, стоя в залитом предвечерним светом коридоре управления. Налево по коридору находилась ведущая вниз, в вестибюль, лестница, а направо — тупиковая рекреация, в которой располагалась приемная начальника управления генерала Лагутина. Пойти налево означало принять навязанные Лысым и Колючим правила игры и действовать по их чертовым инструкциям — с этого момента и до конца жизни, который, как подсказывал здравый смысл, уже не за горами. Повернуть направо, увы, значило своими руками приблизить этот конец — честно, как на духу, все выложить, спасти человека с показанной Лысым фотографии и похоронить Ларису, Витьку и, разумеется, себя. Потому что его новые друзья существуют не сами по себе, и руки у того, кто за ними стоит, явно достаточно длинные, чтобы достать человека хоть в следственном изоляторе, хоть на обратной стороне Луны.

То-то, что длинные, подумал майор. Никого ты не спасешь, приятель. Даже не говоря о том, что тебе, лично, это на хрен не нужно, из твоей спасательной операции все равно ни черта не выйдет. Предупрежден — значит вооружен? Да черта с два! Уж если решили грохнуть, грохнут непременно, не руками майора Григорьева, так чьими-нибудь еще. А раз так, зачем торопить события, лишать себя и свою семью отсрочки, которая может стать спасительной?

Здравый смысл твердил одно, трусость — другое. Майор Григорьев прекрасно знал, кто возьмет верх в этом споре, но все-таки простоял в коридоре, как витязь на распутье, долгих тридцать секунд, давая здравому смыслу последний шанс взять реванш за многочисленные позорные поражения. Все закончилось тем же, чем и всегда, и, тихонько вздохнув, майор повернул налево, к лестнице и дальше — вниз, навстречу своей судьбе.

Глава 7

Они встретились там же, где и прошлый раз — в старом парке, в глубине которого стояло в меру обезображенное реконструкцией здание графской усадьбы. Вывеска у ворот осталась прежней; у дальнего берега пруда, как и раньше, торчал на вечном приколе бутафорский парусник с хвастливой надписью на носу. Заведение продолжало работать в привычном режиме, персонал, от уборщицы до управляющего, здесь трудился все тот же, что и неделю назад. Правда, в штатном расписании появилась новая единица — инспектор по кадрам. Этот серенький, неприметный человечек никому не мозолил глаза; он был неприметен настолько, что добрая половина сотрудников ночного клуба «Фортуна» до сих пор даже не подозревала об его существовании. Запершись в своем маленьком кабинете между кладовой для бакалеи и уборными для персонала, он с утра до вечера штудировал личные дела официанток, барменов и охранников, периодически делая в толстом ежедневнике какие-то понятные ему одному пометки, — вершил судьбы, отделял злаки от плевел, решал, кого казнить, кого помиловать — словом, занимался обычной рутинной работой наделенного немалыми полномочиями кадровика.

Появление в «Фортуне» этого «серого кардинала» было вызвано таким немаловажным обстоятельством, как смена владельца клуба. Чтобы установить имя нового хозяина, не в меру любопытному сотруднику налоговой полиции пришлось бы размотать длинную цепочку подставных лиц и организаций, и это был бы мартышкин труд, поскольку, пройдя до конца нелегкий, мудрено петляющий путь, любопытствующий следопыт, как в глухую стену, уперся бы в Андрея Родионовича Пермякова. Да, сказал бы тогда Андрей Родионович (естественно, лишь в том случае, если бы по странной прихоти снизошел до разговора с налоговым инспектором или следователем прокуратуры), — да, сказал бы он, данным объектом недвижимости действительно владею я. Владею на вполне законных основаниях и в силу причин, которые вас никоим образом не касаются, не желаю афишировать это обстоятельство. У вас есть ко мне еще какие-то вопросы? Если нет, прошу извинить: у меня дела.

После чего собеседнику осталось бы только написать предсмертную записку и покончить с собой, не дожидаясь, пока с ним покончат другие. Но описанная ситуация была невозможна в принципе, по определению: выйти на настоящего хозяина «Фортуны» мог бы только очень опытный и талантливый сыщик, а у таких людей, как правило, хватает ума вовремя остановиться и не задавать дурацких вопросов деятелям наподобие Андрея Родионовича Пермякова.

Пройдя по вымощенной гранитной брусчаткой дорожке, они остановились у крыльца. Крыльцо, не единожды отремонтированное, сохранило первоначальную форму: низкие широкие ступени, числом пятнадцать, спускались вниз пологим полукругом. Защитой от дождя и солнца служил опирающийся на четыре колонны портик, построенный, как и вся усадьба, в строгом классическом стиле. Не поворачивая головы, Иван Сергеевич Буров коротко кивнул, и один из сопровождавших их телохранителей, забежав вперед, отпер высокие дубовые двери. С усилием потянув на себя массивную, старинной работы бронзовую ручку, он открыл правую створку и замер рядом, как изваяние. Выражение лица у него отсутствовало совершенно, словно кто-то шутки ради отвинтил ему голову и пристроил на ее место подходящий по форме и размеру булыжник. Через секунду после того, как перестал двигаться, он сделался неотличимо похожим на манекен в строгом деловом костюме, и нужно было хорошенько приглядеться, чтобы заметить, что он время от времени моргает глазами.

Зрелище было привычное, обыденное, но в эту минуту Иван Сергеевич Буров вдруг понял, что оно еще и очень приятное. Само по себе оно ничего не означало: на свете полным-полно холуев, готовых лебезить перед кем угодно. Но у двери в позе манекена стоял не барачный шнырь или ресторанный халдей, а майор федеральной службы охраны, и это в корне меняло дело.

— Прошу, — сделав приглашающий жест в сторону крыльца, сказал Иван Сергеевич. — Пора, наконец, хорошенько осмотреть приобретение, ты не находишь?

— Пора, — согласился Андрей Родионович Пермяков и вдруг усмехнулся. — Диву даешься, до чего живучими оказываются некоторые впечатления!

— Ты это о чем?

— Да так, о своем, — неторопливо поднимаясь по ступенькам, ответил Пермяков. — Ты вот сказал сейчас: осмотреть приобретение. И сразу вспомнилось, как мы с Маринкой свой первый дом в Крыму покупали. Молодые были, глупые, денег не считали — потому, наверное, что и считать-то было нечего. Он нам сразу приглянулся буквально с первого взгляда — все, решено, берем, заверните в бумажку! А потом, когда прежние хозяева барахлишко свое вывезли, правда жизни изо всех углов так и полезла: фундамента, считай, нет, полы гнилые под ногами прогибаются, крыша течет, печка не работает, водопровод уж год, как обрезан, окна не открываются, а если поднатужился и открыл, так черта лысого закроешь… И долгов десять тысяч — зеленью, естественно. В общем, полный комплект.

— Молодо-зелено, — с понимающим видом кивнул Буров. — И?..

— Да как-то выкрутились. Было бы желание, а выход всегда найдется. Отремонтировали, пожили пару сезонов, потом хибару снесли, а на ее месте нормальный дом построили… А потом продали. Теперь там, по слухам, какая-то певичка живет — Апина, что ли…

— Ксюша — юбочка из плюша?

— Вот-вот. Эх, где ты, молодость!

— Да ну ее к псам, — сказал Иван Сергеевич. — Как вспомнишь, так вздрогнешь. Углы эти съемные, зарплата символическая — что заработал, то и проел, да еще и не хватило… Начальник, как водится, долдон, ночью ребенок спать не дает, днем жена пилит… А что молод, здоров и собой хорош, так это кажется нормой, на которую не обращаешь внимания. И только потом, когда от всего этого и следа не осталось, спохватываешься: где ты, молодость?

— Если бы молодость знала, если бы старость могла… — раздумчиво продекламировал Андрей Родионович и, остановившись в центре просторного вестибюля, огляделся по сторонам. — Что ж, недурно, недурно. С трубами и крышей здесь, полагаю, проблем нет. Убрать гламурную мишуру, сделать интерьер немного строже, и все будет в полном и окончательном порядке. Да, и еще ужесточить правила членства в клубе.

— И изменить название, — добавил Буров.

— Ммм? Что, и предложение имеется?

— Кремль, — сказал Иван Сергеевич.

Пермяков ненадолго задумался.

— А что, — сказал он после паузы, — это мысль. Хорошая, как и все идеи, которые ты генерируешь в своем котелке. Ай да ты! Есть такой фантастический роман — «Голова профессора Доуэля». Там человеческая голова отдельно от тела, на стеклянном столике жила. Помнишь?

— Беляев, — без задержки, как примерный ученик у доски, отрапортовал Буров. — Как не помнить, когда за его книжками вся страна охотилась!

— Да, было дело, — согласился Пермяков. — Вот я и подумал: надо бы попросить Умника, чтобы его яйцеголовые хорошенько поработали в этом направлении. Чтобы, когда придет срок, твоя соображаловка не в земле гнила, как прошлогодняя картофелина, а продолжала плодотворно работать.

— Если по соседству с твоей, я не возражаю, — рассмеялся Буров. — Сколько лет мы с тобой рука об руку — двадцать пять, двадцать семь?

— Тридцать два, — поправил Андрей Родионович. — Старость не за горами, а из тебя, как прежде, идеи бьют фонтаном. И каждая, какую ни возьми, истинный перл. Это же надо было придумать: «Кремль»!

— А что? — пожал плечами Буров. — Теневому правительству нужен теневой Кремль. По-моему, это очевидно.

— Особенно для того, кто придумал само теневое правительство, — добавил Пермяков. — Кстати, ты не в претензии за то, что я оседлал твою идею?

— Мог бы не спрашивать, — сказал Иван Сергеевич. — Ответ на такой вопрос может быть только один, и тебе потом придется гадать, правда это или ложь. Ты прекрасно знаешь, что я предпочитаю оставаться на вторых ролях и руководить из-за кулис, по принципу: моя идея — ваше исполнение. И, соответственно, ваш же ответ в случае, если идея окажется не совсем удачной.

— Спасибо, успокоил, — иронически поблагодарил Пермяков.

— Чтобы ты окончательно успокоился, задам встречный вопрос, — приподняв уголки рта в подобии улыбки, сказал Буров. — Тебе не приходило в голову, что оттуда, из-за кулис, я могу управлять не только своим горячо любимым шефом, но и тобой?

— Ты знаешь, приходило, — с такой же, как у собеседника, иезуитской улыбочкой ответил Андрей Родионович. — Более того, я неоднократно получал этому прямые подтверждения. Но меня это не особенно беспокоит. Так уж устроен мир, что любого короля делает свита. Или возьми простейший пример: собака. Человек приобретает щенка, выхаживает его, кормит, воспитывает и дрессирует. Пес преданно смотрит хозяину в глаза, виляет хвостом, выполняет команды и, бывает, приносит тапочки — изрядно пожеванные и обслюнявленные, но приносит. И редкий хозяин в какой-то момент своей жизни не задается вопросом: а кто, собственно, кому служит — собака ему или он собаке? Выполнять команды среднестатистическому городскому псу приходится нечасто, тапочки он приносит раз, от силы два раза в день, а все остальное время валяется на хозяйской кровати и ждет, когда его накормят до отвала и поведут гулять в парк. А человек горбатится пять дней в неделю, чтобы прокормить этого дармоеда, а перед уходом на работу и по возвращении с нее вынужден вести его на прогулку — независимо от своего желания, в любую погоду…

— Всегда восхищался твоим умением мгновенно отыгрывать очки, — сказал Иван Сергеевич. — С кем меня еще не сравнивали, так это с собакой.

— Так уж и не сравнивали, — посмеиваясь, усомнился Пермяков, — при твоей-то работе! Это же у наших горцев любимое ругательство: умри, неверная собака!

— Ну, эти не в счет, — с улыбкой, на этот раз вполне искренней и дружелюбной, ответил Буров. — Эти у меня, как правило, сами подыхали раньше, чем успевали помянуть неверного пса. Ну вот взгляни. По-моему, помещение вполне подходящее.

Они стояли на пороге небольшого банкетного зала. Помещение было прямоугольное, сильно вытянутое в длину, с двумя рядами колонн вдоль продольных стен. Стены были глухие, с вмонтированными в промежутки между колоннами фальшивыми окнами. Буров щелкнул выключателем, и за матовыми стеклами вспыхнул мягкий ровный свет. Протянувшийся почти от самой двери до дальней стены зала стол был пустым и голым, напоминая о том, что до вечернего наплыва посетителей еще далеко. Время для встречи было выбрано с умом: персонал заведения отсыпался после трудовой ночи, а утренняя обслуга уже ушла, предварительно вылизав до блеска посуду, полы и вообще все, что нуждалось в вылизывании.

— Недурно, — одобрительно повторил Пермяков. — Дверь придется перенести, чтобы был отдельный вход, а в остальном все просто превосходно. Здесь мы и будем встречаться, когда придет время. Разговаривать-то тут можно, товарищ Филер?

— Обижаешь, начальник, — сказал Иван Сергеевич. — Все десять раз проверено и перепроверено. Можешь говорить совершенно спокойно — никто, кроме меня, тебя не услышит. А мне, если честно, просто невтерпеж узнать, что это за информация, которой ты хотел со мной поделиться. Если ты получил ее от Мента, могу побиться об заклад, что она мне давно известна.

— Поспорим? — предложил Политик.

— На три щелбана, — с готовностью принял вызов Филер и протянул для пожатия руку.

* * *

Василий Иванович Саблин отзывался на не блистающую оригинальностью кличку «Чапай», сколько себя помнил, а помнил он себя давненько — без малого шестьдесят годков. Иногда его называли Чапаевым или даже товарищем Чапаевым, что не раз приводило к забавным казусам, особенно с молоденькими подчиненными, которые, наслушавшись разговоров старших коллег, случалось, так к нему и обращались: «Товарищ Чапаев, разрешите вопрос?»

В пору своего расцвета Чапай служил особистом в войсковой части, номер которой никому не интересен, незадолго до ухода на заслуженный отдых был переведен в столичный военный округ и, демобилизовавшись в чине подполковника, осел в свой московской квартире. Ни жены, ни детей Чапай не имел, пенсию получал вполне себе приличную, за большими деньгами не гнался и жил тихо и скромно, временами, когда приходила такая охота, подрабатывая ночным сторожем то на какой-нибудь стройке, то на расположенной недалеко от дома платной автомобильной стоянке.

Когда позволяла погода, Чапай проводил львиную долю своего свободного времени во дворе, где в компании других пенсионеров и прочей праздношатающейся публики мужского пола развлекался настольными играми — шашками, шахматами, а чаще всего демократичным домино. Забивая козла, Василий Иванович попутно мотал на ус разговоры партнеров по игре — не затем, чтобы кому-то их пересказать, а просто по старой армейской привычке. Ему нравилось знать, чем дышат окружающие, и за годы, проведенные на пенсии, он досконально изучил подноготную всех, от мала до велика, жильцов своего пятиэтажного дома.

Лет пять назад у него появился еще один побочный заработок. О заработке этом не подозревали ни его партнеры по домино и шашкам, ни даже участковый Сидоркин, который частенько консультировался с всезнающим Чапаем по различным вопросам — кто, с кем, сколько приняли, в котором часу разошлись, и не было ли после этого во дворе какого-нибудь подозрительного шума.

Тогда, почти ровно пять лет назад, по дороге из магазина с Василием Ивановичем заговорил какой-то представительный гражданин приблизительно одного с ним возраста — вежливо обратился по имени-отчеству, назвался сам и спросил, не хочет ли Чапай немного поработать по основной специальности. Стелил он мягко, но Чапай не зря оттрубил в особом отделе полных двадцать лет, и предъявить документики вежливому гражданину все же пришлось. Сделал он это с готовностью, охотно согласившись, что порядок должен соблюдаться во всем. Показанное им Василию Ивановичу удостоверение было выдано на имя генерала ФСБ Потапчука. Звали генерала Федором Филипповичем; именно так он и представился, и такая генеральская откровенность в сочетании с его информированностью о профессии и месте службы собеседника, а также тем обстоятельством, что удостоверение у него было самое настоящее и даже не просроченное, сразу расположила к нему недоверчивого Чапая.

Так Чапай вернулся в органы — с пакетом, где лежали две бутылки кефира и нарезной батон, в одной руке, и тросточкой, которой обзавелся на случай внезапного обострения артрита, в другой. Ни формы, ни служебных документов, ни, тем паче, оружия вежливый Федор Филиппович ему не выдал. Каких-то особенных полномочий Василий Иванович тоже не получил, да он во всем этом и не нуждался. На пенсии оказалось до чертиков скучно, и было приятно сознавать, что о нем не забыли, вспомнили и сочли возможным доверить какое-никакое дело — причем, судя по тому, что вербовать его явился не зеленый лейтенантишка, а целый генерал, дело весьма ответственное, невзирая на кажущуюся его простоту.

Впрочем, по поводу простоты отставной особист нисколечко не заблуждался. Автомат Калашникова образца тысяча девятьсот сорок седьмого года тоже устроен сравнительно просто, а с того самого года и по сегодняшний день был и остается самым продаваемым и распространенным в мире оружием. Что уж говорить о работе компетентных органов! В этой работе никакой простоты, кроме кажущейся, не бывает — это Василий Иванович усвоил, как таблицу умножения.

Работа его заключалась в следующем. Время от времени ему на мобильный поступал звонок. Звонили всякий раз с нового номера, и главной обязанностью Василия Ивановича было этот звоночек не пропустить. Голос в трубке тоже менялся от раза к разу — иногда он был женский, иногда мужской. Со временем Чапай преисполнился уверенности, что звонит ему один и тот же человек, голос которого изменяется с помощью одного из новомодных электронных устройств, в которых отставший от движущегося семимильными шагами прогресса Василий Иванович абсолютно не разбирался, да и о самом их существовании знал только из детективных сериалов.

Звонивший просил пригласить к телефону какого-нибудь Ивана Ивановича или Самуила Яковлевича, а затем, обнаружив, что ошибся номером, извинялся и клал трубку. Иногда извинений не было; время от времени у Василия Ивановича спрашивали, когда же явится вызванный три дня назад водопроводчик, или просили прислать на дом такси. Все эти якобы ошибочные звонки всегда означали одно и то же, а именно, что надо одеваться, брать в руку тросточку и отправляться на бульвар.

Там, на бульваре, где распивающая пиво и слабоалкогольные энергетические напитки молодежь мирно соседствовала с вездесущими доминошниками и шахматистами пенсионного возраста, его уже дожидался Федор Филиппович. Не здороваясь и вообще не подавая вида, что знаком с ним, Чапай присаживался на его скамейку, доставал из полиэтиленового пакета большой почтовый конверт со специально припасенными хлебными крошками и принимался кормить голубей, которых, откровенно говоря, горячо и искренне недолюбливал. Рядом с Федором Филипповичем на скамейке всегда лежал точно такой же желтый конверт; разбросав крошки, Чапай клал свой конверт подле генеральского, любовался голубями еще минуту или две, а затем прятал в полиэтиленовый пакет конверт Федора Филипповича, вставал, и, не прощаясь, уходил. Рядом с генералом на садовой скамье оставался лежать пустой конверт из-под хлебных крошек, о дальнейшей судьбе которого Василий Иванович мог только гадать.

Придя домой, он вынимал из большого желтого конверта другой, поменьше, и откладывал его в сторонку. Достав из секретера презентованную генералом шариковую ручку, включал вмонтированный в ее нерабочий конец ультрафиолетовый светодиод и направлял фиолетовый лучик на пустой конверт. В ультрафиолетовом свете на лицевой стороне конверта становилась видна надпись: адрес, по которому надлежало доставить меньший конверт, и имя человека, которому будут «по ошибке» звонить в следующий раз.

В ожидании этого следующего раза Чапай убирал пустой конверт в ящик кухонного стола, чтобы, когда придет время, накрошить туда хлеба, а второй, ради которого и производились все эти конспиративные манипуляции, клал во внутренний карман спортивной курточки, застегивал карман на пуговку и отправлялся по указанному адресу.

Что было в этих конвертах, он не знал, но догадывался. Увесистый, довольно толстый, податливо сгибающийся пополам предмет прямоугольных очертаний, судя по его размерам и тактильным ощущениям, не мог быть ничем, кроме пачки денег. Толщина пачки намекала на внушительность суммы, если только купюры были не пятирублевые. Впрочем, вряд ли это вообще были рубли: не надо забывать, кто передавал Василию Ивановичу эти конверты, а генералы спецслужб на рублевую мелочевку не размениваются.

Еще в конверте временами прощупывался лист плотной бумаги, здорово смахивающий на фотографию. Конверты тоже были плотные, и разглядывать их на просвет не имело смысла: только зрение зря испортишь.

Даже человек, никогда на пушечный выстрел не подходивший к органам, сообразил бы, что это за конверты, а также кому и с какой целью они передаются. Отставной сотрудник особого отдела, почетный ветеран давно прекратившего свое существование Комитета государственной безопасности СССР Саблин сообразил все это с первого раза, но никакого шока от своей догадки не испытал: он был не ушедший на покой терапевт или какой-то другой законопослушный шпак и знал — правда, только теоретически, но зато наверняка, — что заказные убийства были, есть и еще долго будут одним из обыкновенных, будничных методов работы спецслужб всего мира.

В выборе способа передачи конверта адресату генерал предоставил Василию Ивановичу относительную свободу. Условие было одно: передача должна происходить незаметно для окружающих. Остальное, как правило, зависело от места встречи и сопутствующих оной обстоятельств. Однажды, к примеру, Чапай подошел к адресату со спины в переполненном вагоне метро, как в щель почтового ящика, опустил конверт в расстегнутую спортивную сумку, что висела у него на плече, и полез сквозь толпу к выходу.

Эти приключения происходили с периодичностью от трех недель до нескольких месяцев. Случалось, что Василия Ивановича не беспокоили по году и даже больше, но рано или поздно его старенький «Сименс» снова принимал ошибочный вызов, и Чапай отправлялся в очередное путешествие. Не кривя душой, назвать эту работу опасной было затруднительно; единственное, что по-настоящему в ней напрягало, это постоянное сознание того, с кем и зачем встречаешься. Впрочем, это маленькое неудобство с лихвой искупалось солидной прибавкой к пенсии, которую Василию Ивановичу аккуратно переводили на его банковский счет ежемесячно, независимо от того, работал он в этом месяце курьером или безвылазно, не считая коротких отлучек в ближайший гастроном, забивал во дворе с мужиками многострадального козла.

Места передачи конвертов постоянно менялись, а вот адресат всегда был один и тот же — высокий, спортивного сложения мужчина в неизменных темных очках, уже переваливший сорокалетний рубеж. Чтобы в очередной раз повидаться с ним, Саблин отсылал на оставленный генералом телефонный номер текстовое сообщение с адресом и временем встречи, и отправлялся в дорогу — бывало, что на соседнюю улицу, а случалось, что и в соседний город. Адресат всегда приходил с небольшим опозданием — видимо, проверял, не привел ли Василий Иванович за собой хвост, — а уходил последним, явно предварительно убедившись, что связной не пытается следовать за ним по пятам или каким-то иным способом выведать, куда он направляется. Самолюбия Чапая такая недоверчивость никоим образом не задевала. Она представлялась ему естественной, оправданной, но, увы, напрасной: опасаться брюнету в темных очках следовало не его, а своих коллег. Всякий раз, возвращаясь домой после очередного рандеву с этим типом, Саблин гадал, сколько еще таких встреч ему предстоит — одна, две, десяток? А может, это был последний раз? Киллеры долго не живут; даже самые ловкие и везучие из них рано или поздно получают гонорар не звонкой монетой, а тусклым свинцом, и этот — не исключение. Он и так протянул нереально долго; квалификация у него, несомненно, высочайшая, но однажды придет и его черед накрыться дерновым одеялом.

Каждый раз, когда пауза между двумя встречами затягивалась, Саблин начинал подозревать, что его адресат, наконец, получил свою пулю. Подозрения эти крепли день ото дня, и все острее вставал вопрос: ну, и что дальше? Покажет ему генерал нового адресата, или это конец, и придется отвыкать от ежемесячной прибавки к пенсии? Успокаивало лишь то, что деньги продолжали исправно поступать на счет, и, подумав, Василий Иванович пришел к выводу, что это нормально. Денег спецслужбы отродясь не считали и могут десятилетиями платить человеку, которого когда-то завербовали, и к услугам которого не прибегали ни разу и вряд ли когда-нибудь прибегнут. Платить просто так, на всякий случай — авось, еще пригодится. Или потому, что нечаянно забыли об его существовании, а тот, кто назначил ему жалованье, давно ушел на пенсию или помер.

В день, о котором пойдет речь, Василий Иванович утешал себя примерно такими мыслями. Со времени последнего свидания с киллером в темных очках прошло уже полных четырнадцать месяцев; продолжительность паузы приближалась к зарегистрированному рекорду, который составлял полтора года, и Чапай мало-помалу начал беспокоиться. Не то чтобы он скучал по душегубу в темных стеклах или сильно боялся лишиться ежемесячных выплат — на жизнь ему хватало и без них, а банковский счет с собой в могилу не заберешь. Что его по-настоящему беспокоило, так это перспектива снова остаться не у дел, без сознания собственной значимости и важности доверенной ему работы.

Утешался он, сидя в туалете, со свежей газетой на коленях и с очками на носу. В это самое время из кармана его спущенных до щиколоток тренировочных штанов послышалось гнусавое кваканье, отдаленно напоминающее музыку. Этот звук издавал мобильник, который Саблин по уже укоренившейся привычке постоянно держал при себе. Чертыхнувшись, Василий Иванович сунул газету под держатель для туалетной бумаги, выкопал телефон из складок ткани и посмотрел на дисплей. Входящий номер был ему незнаком, и Чапай понял, что его молитвы услышаны: он снова понадобился товарищу генералу.

— Веру Анатольевну позовите, — забыв поздороваться, приказным тоном произнес в трубке грубый мужской голос.

— Ошиблись номером, — помедлив, ответил Василий Иванович.

Заминка с ответом объяснялась просто. Не имеющий прямого отношения к чтению прессы процесс, ради которого Чапай уединился в небезызвестном помещении, был в разгаре, и добежать до кухни, где в верхнем ящике тумбы лежал конверт со сделанной видимыми только в ультрафиолетовом свете чернилами надписью, Саблин не мог. Со дня, когда он первый и последний раз прочел эту надпись, прошло больше года, и теперь Чапай, хоть убей, не мог вспомнить, какое там было имя.

— Виноват, — сказал обладатель грубого голоса и дал отбой. Судя по тону, виноватым он считал кого угодно, но только не себя.

Быстренько закончив свои дела и приведя в порядок гардероб, Чапай покинул туалет, вымыл в ванной руки — естественно, с мылом, — и проследовал на кухню. Желтый почтовый конверт на дне ящика скрывался под слоем мятых целлофановых пакетов, надорванных упаковок с приправами, разрозненных чайных пакетиков и разнокалиберных, в разное время выпавших из разных упаковок, макаронин. Сдув с конверта крошки растертого в прах лаврового листа и невесомую красновато-коричневую пыль, от которой даже на расстоянии разило молотым перцем, Василий Иванович отнес его в гостиную и достал из секретера заветную генеральскую ручку.

Тут его постигла новая неудача: ультрафиолетовый фонарик не включался. Запасные батарейки входили в комплект, но запасными они перестали быть уже очень давно — там, в корпусе ручки, стояли именно они, и им со всей очевидностью пришел конец. Установить, был ли только что завершившийся разговор обменом кодовыми фразами, или кто-то и впрямь ошибся номером, таким образом, не представлялось возможным. Саблин решил, что это не беда: до шахматно-доминошного бульвара, где он обычно встречался с генералом, было рукой подать — по крайности, ближе, чем до магазина, где продавались батарейки. А там одно из двух: Федор Филиппович либо придет, либо нет. Если не придет, нипочем не узнает, какой прокол только что допустил его внештатный сотрудник. И если придет, не узнает тоже: подполковник в отставке Саблин не такой дурак, чтобы стучать на самого себя.

Он вернулся вместе с конвертом на кухню и торопливо искрошил в него завалявшуюся в хлебнице с позавчерашнего дня горбушку своего любимого нарезного батона. Хлеба в доме не осталось совсем; строго-настрого наказав себе не забыть на обратном пути заскочить в магазин, и не только в гастроном, но и за батарейками, Чапай почти бегом отправился переодеваться.

Глава 8

Выслушав рассказ Пермякова о перестрелке, случившейся в ночь смерти Воеводы чуть ли не у самых ворот клуба, Иван Сергеевич Буров задумчиво хмыкнул и потеребил кончик носа.

— Ну, — с шутливым вызовом произнес Пермяков, — и кто из нас, по-твоему, заработал три щелбана?

— По-моему, налицо ничья, — ответил Иван Сергеевич. — О перестрелке я знаю из сводки происшествий, но имя полковника Молчанова в сводке, естественно, не упоминалось, и его предполагаемое участие в этой мясорубке для меня, признаться, стало новостью.

— Ну, и какая же это ничья? — красноречиво, напоказ разминая пальцы, насмешливо спросил Андрей Родионович.

— А такая, что мы с тобой, как теперь выясняется, с разных сторон вышли на одного и того же человека. Так что выбор за тобой: либо щелкаем друг дружку в лоб по очереди, либо констатируем, что неплохо поработали, и ввиду конструктивности полученного результата предаем щелбаны забвению. Несолидно это — в нашем-то возрасте, при наших регалиях!

— Что несолидно, факт, — согласился Пермяков. — Только я что-то не вижу никакого конструктивного результата.

— Сейчас я тебе его обрисую, — пообещал Буров. — Давай-ка присядем, в ногах правды нет.

Андрей Родионович по привычке двинулся, было, к дальнему концу стола, но уже на втором шаге одумался, выдвинул первый подвернувшийся под руку стул и уселся. Иван Сергеевич сдержал улыбку: похоже, Политик по рассеянности перепутал банкетный зал со своим кабинетом и принял ресторанный стол за стол для совещаний. Стол и впрямь был похожий, особенно вот так, без скатерти и посуды, но второго, стоящего перпендикулярно ему письменного хозяйского стола, за который вознамерился усесться Пермяков, тут не было и в помине.

«Ничего, скоро появится», — подумал Филер, садясь напротив Политика.

— Я выяснил, кто занимался ликвидацией Шиханцова, — сказал он, предварительно скосив глаза в сторону плотно закрытой двери. — Есть в ФСБ такой генерал по фамилии Потапчук, а по отзывам — человек-кремень, чуть ли не эталонный образец чекиста.

— Похоже, не наш формат, — поморщился Политик. — Если только эта его кристальная честность и неподкупность на самом деле не притворство чистой воды.

— То-то и оно, что не притворство. Я тщательно изучил как его послужной список, так и материальное положение и могу с уверенностью утверждать: он — один из тех блаженных чудаков, на которых испокон веков худо-бедно держится Россия.

— Что же это он, — неприязненно кривя рот, поинтересовался Андрей Родионович, — такой честный, а занимается организацией заказных мокрух?

Буров поковырялся в пачке, вынул оттуда сигарету и аккуратно вставил в угол рта. Пермяков снова поморщился, но Иван Сергеевич сделал вид, что не заметил этого, и спокойно закурил: если кое-кому хочется, чтобы все прыгали перед ним на задних лапках, пусть довольствуется обществом своих холуев.

— Это элементарно, — сказал он, выпустив в сторонку длинную струю дыма. — Человек просто убедился в невозможности добиться желаемого результата законными методами и искренне считает, что один такой деятель, как Гена Шиханцов, приносит России больше вреда, чем целая банда чеченских боевиков. А с боевиками, которые не хотят сдаваться, никто не церемонится, и заказной мокрухой их ликвидацию не называют. Поэтому, когда ему аккуратно подсунули нашего дорогого покойника, он его с превеликим удовольствием шлепнул.

— Что ж, это тоже неплохо, — заметил Андрей Родионович. — По всему выходит, что этот твой Потапчук не блещет интеллектом. Сделать из него сознательного союзника явно не получится, да не очень-то и хотелось, но для использования втемную он, по-моему, подходит как никто.

— Тут ты ошибаешься, — возразил Буров, — причем очень крупно. Этот человек для нас по-настоящему опасен, и дальнейшие игры с ним до добра не доведут.

— Вот как?

— Именно так. Но позволь, я буду говорить по порядку, иначе во всем этом ничего не стоит запутаться. Видишь ли, Потапчук, как ни крути, начальник крупного оперативного подразделения, а не просто палач в генеральских погонах, и ликвидации — вовсе не основной метод его работы, а крайняя мера, применяемая лишь в тех случаях, когда закон действительно бессилен, и лишь к тем, кто этого по-настоящему заслуживает. То есть происходит это не каждый день и даже не каждые полгода, и содержать целый штат платных стрелков ему незачем. Моим людям удалось перевербовать одного из сотрудников возглавляемого Потапчуком отдела. Отвечая на вопрос, каким образом организовывались акции по физическому устранению, он рассказал то, что я уже не раз слышал от разных людей, но всегда считал просто одной из легенд, которые циркулируют внутри любого учреждения. Инженеры пересказывают друг другу байку о двигателе, случайно собранном с минимальными допусками и при испытании выдавшем мощность впятеро выше проектной, перегонщики подержанных автомобилей — о новеньком белом «мерседесе», проданном какой-то немкой в отместку мужу всего за двести дойчмарок. Пациенты хирургических отделений всех, сколько их есть на постсоветском пространстве, больниц передают из уст в уста небылицы о забытых в брюшной полости скальпелях и грязных тампонах, а наши доблестные чекисты стращают друг друга агентом по кличке Слепой.

Пошарив взглядом по сторонам, он встал, взял со стоящего в уголке служебного столика одну из составленных в миниатюрное подобие Пизанской башни пепельниц, стряхнул в нее наросший на кончике сигареты пепел и вместе с пепельницей вернулся за стол.

— Знаешь, — сказал ему Пермяков, — если, собираясь говорить по порядку, ты подразумевал подобный стиль изложения, мы с тобой рискуем застрять здесь до утра.

— Почему бы и нет? — усмехнулся Буров. — Возьмем по триста, посидим, вспомним молодость… Это же, в конце концов, ресторан! Причем не какой попало, а твой, личный, и работает он именно до утра. Кстати, это мысль. Покупку-то полагается обмыть! Ну, хозяин, не жмись, открывай закрома! Не ты ли давеча пел дифирамбы моей способности генерировать удачные идеи?

— Обмыть можно, — согласился Андрей Родионович. — Но — чисто символически и при условии, что ты оставишь в покое изящную словесность и будешь говорить коротко и по существу. Легендами и мифами я перестал интересоваться в возрасте двенадцати лет — просто понял, что это не мое. Древние греки были, наверное, одни из первых, кто сообразил, что сочинением небылиц можно заработать на хлеб с маслом, и поставил это дело на поток. Честь им за это и хвала, но я-то здесь при чем?

— Да, древние греки — это класс, — посмеиваясь, сказал Буров. — Один Платон чего стоит! Я как-то решил почитать для общего развития — не поверишь, хохотал, как помешанный, жена чуть психиатрическую не вызвала…

Потушив в пепельнице сигарету, он вынул из внутреннего кармана пиджака миниатюрную рацию, включил и отдал короткое распоряжение. Поймав устремленный на рацию пристальный взгляд Пермякова, Иван Сергеевич усмехнулся, выключил устройство и вернул во внутренний карман. Он ничего не сказал, и Андрей Родионович воздержался от вопросов. Они по-прежнему карабкались в гору в одной связке, и подставлять друга юношеских лет Филеру было незачем. А если захочет подставить, сделает это тихо и незаметно, без демонстрации раций, диктофонов и прочих технических устройств. Такие подставы — неотъемлемая часть его профессии, он на них собаку съел, и не стоит обольщаться, думая, что, не являясь таким же, как он, профессионалом, его можно на чем-то подобном поймать.

— Значит, легенды тебя не интересуют, — отодвинув пепельницу подальше в сторону, констатировал Буров. — А жаль. Легенда весьма занятная. Чтобы ее проверить, мне пришлось задействовать кучу специалистов и заставить их работать на пределе возможностей.

— А стоила ли овчинка выделки? — пренебрежительно поинтересовался Андрей Родионович. — Кто он такой, этот агент, чтобы из-за него рыть носом землю?

— Если бы ты согласился выслушать легенду, ты бы не стал об этом спрашивать. Легенда же, друг Андрюша, такова, что я бы не удивился, если бы прямо сейчас вот в эту дверь вошел ее герой и просверлил в нас с тобой по аккуратной дырочке для вентиляции мозгового вещества. А поскольку ничего, кроме этой легенды, перевербованный подчиненный Потапчука по данному вопросу рассказать не смог, я счел небесполезным ее досконально проверить. И…

Дверь открылась, и в зал вошел высокий человек в темном деловом костюме. Совпадение получилось таким удачным, что Андрей Родионович почти испугался, но это, разумеется, был не легендарный агент со странной кличкой, а просто телохранитель — еще один майор ФСО, похожий на своего напарника, как родной брат. Вместо пистолета с глушителем или иного орудия истребления в руках у него находился серебристый поднос с хрустальным графином, коему сопутствовало все, что предусмотрено протоколом в подобных случаях.

Когда охранник вышел, оставив на столе поднос, и дверь за ним закрылась, Филер вернулся к прерванному его появлением рассказу.

— Говоря коротко и по существу, легенда подтвердилась, — сказал он, вынимая из графина хрустальную пробку и разливая по бокалам коньяк. — Подтвердилась, увы, только косвенно, и даже для этого моим людям пришлось буквально свернуть горы. Понадобилось произвести тщательнейший анализ финансовых расходов возглавляемого Потапчуком отдела, поднять строжайше засекреченные архивные данные и сопоставить время некоторых денежных выплат, нерегулярных, но всегда примерно одинаковых, с датами кое-каких резонансных убийств, несчастных случаев и внезапных смертей. Картина, скажу я тебе, получилась впечатляющая, особенно если принять за истину, что писалась она на протяжении многих лет одной и той же рукой. Это рука большого мастера, Андрей Родионович. Что это за мастер, мы так до конца и не выяснили, но сегодня ты мне его назвал.

— То есть?.. — наконец-то проявил живой интерес к повествованию Политик.

— Молчанов, — сказал Филер. — Эта фамилия изредка мелькала в разных второстепенных бумажках. В списках сотрудников отдела его не было и нет, в бухгалтерских ведомостях он тоже никогда не фигурировал. Если верить одному найденному нами старому рапорту, капитан Федор Молчанов погиб еще в конце девяностых — слетел с катушек, как это часто случается с людьми его профессии, начал отстреливать своих и был ликвидирован по личному приказу Потапчука. Согласно другой бумажке, через полтора года покойнику было присвоено очередное звание майора… ну, и так далее. Умирал он за эти годы несколько раз, не так давно рука об руку с Потапчуком вполне себе официально трудился в составе особой группы, специализировавшейся на отыскании похищенных культурных и исторических ценностей, потом опять погиб — на сей раз, если судить по бумагам, окончательно и как раз таки в чине полковника. И вот мы возвращаемся к тому, с чего начали: четыре трупа в полукилометре от места, где мордой вниз плавает в грязном канале пятый. И прозвучавшее из уст умирающего имя полковника ФСБ Молчанова.

— Ясно, — сказал Пермяков, который прямо на глазах снова утратил интерес к повествованию. Он покачал свой бокал на расставленных пальцах, понюхал, оценивая букет, и сделал микроскопический глоток. — Если говорить коротко и по существу, как ты, помнится, собирался, получится примерно следующее. Генерал ФСБ Потапчук время от времени отдавал приказы о физическом устранении некоторых лиц. Приказы эти в течение довольно продолжительного периода выполнял один и тот же человек — некто Молчанов по кличке Слепой. Последними его жертвами стали наш Воевода и те четверо на дороге. Таковы факты, и я не понимаю, зачем разводить вокруг них какую-то лирику, тем более что прямого отношения к делу они явно не имеют. Я просил выяснить, кто организовал ликвидацию Шиханцова, разведать, по возможности, как много он знает о Воеводе, и на основании полученной информации принять решение: или — или. Как говорится, кто не с нами, тот против нас… А ты развлекаешь меня байками из жизни какого-то наемного убийцы!

— Как будто у тебя других дел нет, — вполголоса подсказал Буров, сосредоточенно глядя в бокал, который держал наготове у подбородка.

— Извини за прямоту, но так оно и есть, — подтвердил Пермяков.

— Тогда и ты меня извини. — Иван Сергеевич отставил нетронутый бокал и вытряхнул из пачки новую сигарету. — Если уж у нас пошел такой прямой разговор, вот что я тебе скажу: ни хрена ты, друг любезный, не понял. Да, конечно, ты — это ты, а какой-то низовой исполнитель, наемный стрелок для тебя никто — ноль без палочки, пустое место, о котором и говорить не стоит.

— Совершенно верно, — согласился Андрей Родионович.

— Да нет, брат, неверно. Этот ноль без палочки работает в профессии, которая не прощает ошибок, больше двадцати лет. И за эти годы таких, как мы с тобой, он перещелкал столько, что волосы дыбом становятся, как об этом подумаешь. И не просто перещелкал, а сначала вычислил, тщательно разработал, разыскал… Легенды тебе не нравятся! А легенды, между прочим, сплошь и рядом повествуют о реально происходивших событиях. Знаешь ли ты, к примеру, что один из эпизодов рассматриваемой нами в данный момент легенды касается задержания некоего симпатичного бородатого араба с грустными глазами, по имени Усама? Слепой разыскал его, повязал и сдал американцам — один, без чьей-либо помощи и поддержки с воздуха.

— Ну вот это уже сказки! — отмахнулся Пермяков.

— А вот как раз таки и нет, — возразил Буров. — Я лично, своими собственными глазами видел секретный отчет, согласно которому бен Ладен был взят где-то в Европе одним из наших агентов и по действовавшей на тот момент договоренности сдан с рук на руки представителям США. Что было потом, просидел он все это время в каком-нибудь Гуантанамо, сбежал, был нарочно отпущен на волю, а потом снова найден и убит, теперь не выяснишь, да нам это и ни к чему. Но его поимка более чем за год до официального сообщения о смерти, осуществленная российским агентом — достоверный факт. Теперь ты понимаешь? Вижу, что не до конца. Я тебя не байками развлекаю, Андрей ты мой Родионович, а пытаюсь объяснить, с кем нам нынче приходится иметь дело. Это не тупой исполнитель, а талантливый универсал с огромным опытом и широчайшими возможностями. И еще я пытаюсь тебе втолковать, что ты, лично, уже в течение некоторого времени находишься под прямой, реальной угрозой физического уничтожения.

— Я?

— Если тебя это хоть немного утешит, то не ты один, а вся теплая компания, которую ты собрал. В том числе, разумеется, и твой покорный слуга. Я уже говорил тебе, что Потапчук опасен, и теперь объясню, почему. Он давно работает в органах, всей душой болеет за свое дело и при этом неглуп, что бы ты о нем ни думал. Большинству людей наплевать на все, кроме собственной выгоды, что делает их гарантированно безопасными для нас. А этот старый чудак совмещает донкихотские замашки с профессиональными навыками разведчика и уровнем информированности генерала ФСБ уже так долго, что просто не мог не задаться вопросом: а что это, собственно, такое происходит? Почему это чеканная формулировка Черномырдина — хотели как лучше, а получилось как всегда, — десятилетиями не утрачивает актуальности? Словом, он нас вычислил — не нас конкретно, разумеется, а только теоретическую возможность существования группы лиц, проводящей, скажем так, определенную работу.

— Придумал сказку, — вставил Пермяков.

— Скорее, гипотезу, которая, как всякая гипотеза, нуждается в проверке.

— Не представляю, как такую гипотезу можно проверить.

— Вообрази себе, я тоже не представлял. А этот упрямый старый хрыч, которому ты давеча отказал в наличии интеллекта, представил. Представил, сразу же взялся за дело и к настоящему времени даже успел получить кое-какие косвенные подтверждения своей версии. Ему удалось нащупать правильную ниточку, аккуратно за нее потянуть и прийти к тем же выводам, которые в свое время сделали мы с тобой: чтобы малыми силами, не создавая собственной политической партии и боевых отрядов, подготовить почву для… э…

— Понятно, — пришел ему на выручку Пермяков.

— Для этого необходимо постоянно находиться при власти. Не У власти, а ПРИ ней — рядышком, в тени крупных политических фигур, на вторых ролях. Достигнуть определенного уровня и далее двигаться исключительно по горизонтали, не поднимаясь на самый верх, но и не опускаясь, постепенно становясь незаменимым и незаметно прибирая к рукам тех, кто, как им кажется, руководит всем и вся по своему усмотрению. Они принимают то или иное решение в соответствии с требованиями текущего момента, но им и в голову не приходит, что момент возник не сам собой, а был кем-то умело создан. Да что тебе объяснять! В общем, Потапчук все это сообразил и принялся искать как раз таких организаторов текущего момента — вечных и бессменных советников, помощников, заместителей, управляющих делами и референтов. И некоторых, представь себе, нашел. Правда, по известным тебе причинам я не в курсе, наши это люди или нет… Списочек посмотришь?

Пермяков молча протянул руку. Теперь его холеное лицо выражало хмурую озабоченность, меж насупленных бровей залегла глубокая вертикальная складка, а уголки поджатых губ сердито опустились. Буров вынул из внутреннего кармана, развернул и передал ему список, состоявший всего из шести фамилий, напротив каждой из которых значилась занимаемая в настоящее время должность.

— А, черт! — с досадой процедил Политик, бегло ознакомившись с этим документом.

— Неужели есть попадания? — изумился Филер.

Возвращая список, Андрей Родионович молча показал ему рогатку из среднего и указательного пальцев, похожую на латинское «V». В данном контексте этот жест означал не победу, а просто количество рассекреченных не в меру дошлым и пронырливым генералом Потапчуком членов теневого кабинета министров. Потягивая коньяк, Иван Сергеевич на всякий случай заглянул в список одним глазком и убедился, что это напрасный труд: никаких пометок и ногтевых отчерков там, естественно, не появилось.

Этот взгляд был проявлением простого человеческого любопытства. При желании Филер без особого труда мог бы узнать имена всех до единого анонимных соратников Политика, но не делал этого сознательно. Действующая в их маленьком коллективе единомышленников форма конспирации была предложена им — единственным среди них дипломированным специалистом в данной области, — и он пока что не видел причин нарушать правила, которые сам же и установил. Потому что шила в мешке не утаишь, дурной пример заразителен, а подавать его в данном случае означает своими руками рыть себе могилу.

— Вот дьявол, — залпом осушив бокал, сквозь зубы произнес Андрей Родионович.

— Что, проняло? — усмехнулся Буров. — Что я тебе говорил! А ты — легенды, байки… Понял теперь?

— Понял, — кивнул Пермяков. — Я, Иван, понял все, кроме одного: если это настолько серьезно, почему эти двое до сих пор коптят небо?

— Это ненадолго, — заверил Филер, не подозревая, что слово в слово цитирует покойного ростовского гопника. — Во-первых, ненадолго, а во-вторых, исключительно в рамках действующего плана. Ты ведь, насколько я понял, решил списать Мента? Вот пусть они этим и займутся. Потапчук отдаст приказ, Слепой его выполнит, а потом мы их обоих аккуратно приберем с глаз долой.

— А Потапчук отдаст приказ?

— Да куда ж он денется! — Рассмеявшись, Буров вооружился графином и ловко налил по второй. — Впервой нам, что ли? Только для этого тебе придется назвать мне имя.

— Васильев, — без тени колебания произнес Андрей Родионович.

— Так я и думал, — с задумчивой улыбкой признался Филер. — Ты прав, он давно напрашивается на неприятности. Будь он сам по себе, пускай бы сажали на здоровье. Но, раз он, оказывается, наш, валить его надо всенепременно.

— И чем скорее, тем лучше, — уточнил Политик.

* * *

— Вообще-то, серьезные дела так не делаются, — с оттенком неудовольствия объявил человек, которого перевербованный при его непосредственном участии майор Григорьев про себя называл Лысым.

Спорить с этим было трудно. Операцию планировали в большой спешке, на фоне катастрофической нехватки жизненно важной информации, так что, строго говоря, это была никакая не операция, а обычная импровизация, какую можно увидеть в театре, когда забывший текст актер начинает нести отсебятину, автоматически вынуждая к этому же своих партнеров. Талантливый артист может таким манером сорвать овацию, а бездарь — шквал свиста и оскорбительных выкриков. Лет сто или чуточку больше тому назад наградой за неудачную импровизацию мог стать град гнилых помидоров и тухлых яиц; Лысого и его вечно небритого напарника в случае провала, увы, ожидало кое-что похуже обстрела просроченными продуктами.

Притягиваемая доводчиком железная дверь подъезда еще продолжала медленно закрываться, а вышедший из нее невзрачный мужичонка в серой спортивной курточке и дерматиновой кепке уже сбежал с низкого крылечка, проскочил короткую дорожку меж двух поставленных друг против друга скамеек, свернул направо и, бойко постукивая по асфальту алюминиевой тросточкой, едва заметно прихрамывая на левую ногу, заторопился по тротуару к выходу из двора. В левой руке у него был непрозрачный пластиковый пакет с логотипом супермаркета — по виду пустой, но не совсем, а почти, как будто внутри лежало что-то легкое и плоское, размером с лист писчей бумаги или, скажем, большой почтовый конверт. Проходя мимо машины, в которой сидели напарники, он даже не посмотрел в ее сторону, из чего следовало, что он либо профессионал высокого класса, либо лопух, каких поискать, либо вообще не тот человек, которого они дожидаются.

— Он? — озвучил терзавшие обоих сомнения Колючий.

— А я знаю? — сердито огрызнулся Лысый и, вооружившись телефоном, набрал номер связного, который по счастливой случайности был известен этому слизняку Григорьеву.

Знал Григорьев немного: номер телефона и способ, которым связного вызывали для получения очередного задания. Это действительно была счастливая случайность: будучи о своем подчиненном весьма невысокого мнения, генерал Потапчук, чтобы от майора была хоть какая-то польза, вменил ему в обязанность поддерживать связь с курьером. «Позвони связному», — коротко и неприязненно приказывал он и называл имя человека, которого следовало позвать к телефону в этот раз. Имя, а случалось, что название какой-нибудь организации, Григорьев на всякий случай записывал на бумажку, которую потом сжигал — опять же, на всякий случай, чтобы не навлечь на себя гнев вспыльчивого и придирчивого шефа.

После этого он отправлялся в аппаратную, подключался к любому действующему, не занятому в данный момент номеру выбранного наугад оператора мобильной связи, присоединял к микрофону устройство для искажения голоса и звонил курьеру: алло, позовите, пожалуйста, Мишу! Нет такого? Виноват, ошибся номером…

На этом участие майора Григорьева в процессе установления контакта между генералом Потапчуком и мифическим агентом по кличке Слепой заканчивалось, и как оно все у них происходило дальше, он не имел ни малейшего представления. Имени и адреса связного он, разумеется, тоже не знал, и искать курьера пришлось, как засевшего где-то в прифронтовой полосе вражеского радиста, по пеленгу. Не имея представления об уровне специальной подготовки связного, в целях безопасности его автоматически пришлось считать грамотным профессионалом — авансом, до выяснения истинного положения дел. Это исключало возможность проб, ошибок и повторных звонков, и, установив по пеленгу домашний адрес связного, они торопились как могли.

Ехать, по счастью, пришлось недалеко, и дорога заняла всего-то восемь минут с какими-то секундами. Профессионал, особенно напуганный профессионал, за это время мог уйти очень далеко. В этом случае напарникам осталось бы только развести руками: они сделали все что могли, и даже чуточку больше, и не их вина, что им не дали времени на подготовку операции.

Их опасения не были беспочвенными. Вымышленное имя, которое Григорьев называл, связавшись с курьером по телефону, во избежание вполне возможной путаницы наверняка оговаривалось заранее. Действующий пароль, вероятнее всего, был известен только Потапчуку, расспрашивать которого на эту тему явно не имело смысла. Требуя позвать к телефону несуществующую Веру Анатольевну, Лысый просто тыкал пальцем в небо, сильно при этом рискуя. Связной ответил: «Ошиблись номером», — но это ровным счетом ни о чем не говорило. Ничего другого он и не мог сказать, если только у него под рукой по странному совпадению не было какой-нибудь Веры Анатольевны, готовой в любое время дня и ночи охотно поболтать по телефону с незнакомым мужчиной.

Никакой Веры Анатольевны у связного под рукой не случилось. С момента завершения разговора прошло уже одиннадцать минут. Ожидаемая реакция могла последовать пять минут назад, когда напарники еще были в пути, через час, поздно вечером или вообще никогда. Зная домашний адрес связного, выяснить все остальное и перейти к плану «Б» несложно; хуже, если неверно названный пароль его спугнул, и он успел унести ноги.

Пробегая мимо примостившегося в жидкой тени худосочной липы самодельного столика, наблюдаемый субъект кивнул забивающим козла мужикам и в ответ на их призывные возгласы и жесты досадливо отмахнулся пакетом: некогда, спешу. Сделав еще два или три шага, он вдруг испуганно подпрыгнул и схватился за правый карман курточки.

— Хо-хо, парниша, — с глубоким удовлетворением произнес Лысый и нажатием клавиши отбоя прервал звонок.

— Неужели прокатило? — недоверчиво ахнул Колючий.

Мужичонка собрал в одну руку тросточку и пакет, вынул из кармана телефон, некоторое время, щурясь, вглядывался в дисплей, а потом пожал плечами, сунул мобильник обратно в карман, переложил трость из левой руки в правую и заторопился своей дорогой.

— Прокатило, — тоном человека, который отказывается верить своим глазам, ответил на свой же вопрос Колючий. — Ей-ей, прокатило! Все-таки шеф у нас везучий, как черт. Работать он, конечно, тоже умеет, но даже там, где явно недорабатывает, кривая его вывозит.

— Гений, — согласился Лысый, запуская двигатель. — Но и нас с тобой, согласись, не пальцем делали.

У обоих разом отлегло от сердца. Что бы ни было сейчас на уме у связного, куда бы он ни торопился, это уже не играло существенной роли. С того мгновения, когда напарники сели ему на хвост, шансов ускользнуть у него не осталось. На вид ему было около шестидесяти; напарники не знали, что этот тип представлял собой в молодые годы, но теперь он заведомо вышел в тираж и ничего не мог противопоставить двум опытным, прошедшим отличную выучку, находящимся на пике физической формы офицерам ФСО.

Пока Лысый осторожно вел машину к выезду из двора, Колючий позвонил в отдел и подробно описал наружность связного. Как бы далеко ни шагнули современные технологии, установить по слабенькому, да еще и кратковременному, сигналу работающего мобильного телефона точный адрес его владельца пока, увы, невозможно. Пеленгатор помог узнать номер дома, подъезд и расположение в нем квартиры. Под подозрение попадал целый пятиэтажный стояк, до отказа набитый народом; большого значения паспортные данные связного почти наверняка не имели, но соблюдение установленного порядка не являлось пустой формальностью: а вдруг у старого хрыча в запасе имеется-таки пара-тройка сюрпризов?

В отделе Колючему, не стесняясь в выражениях, объяснили, что он, такой и сякой небритый лодырь, мог бы просто расспросить соседей, вместо того чтобы отрывать занятых людей от работы и разводить на ровном месте такие и сякие шпионские страсти. Колючий в схожих выражениях сообщил коллегам, что примерно представляет, от какой именно работы их отрывает, и в свой черед посоветовал поскорее надевать штаны и браться за дело.

На дальнейшем обмене любезностями никто не настаивал, а уже сказанное никто и не подумал воспринять всерьез. На том конце телефонной линии знали, что Колючий не первый год замужем и, будь у него такая возможность, не поленился бы разок-другой забить с дворовыми мужиками козла и по ходу дела ненавязчиво, не привлекая ничьего внимания и никого не заставив насторожиться, выведал бы у них все что нужно, и еще немало сверх того. Колючий тоже был в курсе, что ребята в отделе вовсе не предаются однополой любви и не мастерят костюмы для очередного гей-парада, а вкалывают как проклятые. Потому что у такого шефа, как Иван Сергеевич Буров, не забалуешь, и бесталанному лодырю пролезть под его начало сложнее, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. Обмен непечатными репликами и оскорбительными, клеветническими намеками был просто одним из способов выпускания пара, причем едва ли не самым безобидным из тех, что были у них в ходу.

Связной торопливо хромал вперед, ни разу не обернувшись на следующую за ним по пятам машину. Не обернулся он даже перед тем как свернуть за угол. Глаз на затылке у него не было, никаких зеркальных поверхностей по пути следования также не наблюдалось, и по-прежнему было непонятно, кто он — профессионал или обыкновенный лох.

«Сейчас узнаем», — подумал Колючий, когда его напарник начал аккуратно вписывать машину в поворот. Он был почти уверен, что, обогнув угол дома, они увидят связного стоящим на тротуаре и с улыбкой глядящим прямо на них, а то и вовсе не увидят — поминай, как звали.

Но когда машина, преодолев поворот, притормозила у выезда на оживленную улицу, все его опасения как рукой сняло. Связной никуда не исчез, нигде не стоял, ни на кого не глядел и никому не улыбался, а спокойно, хотя и торопливо, шкандыбал по тротуару в сторону Садового кольца.

— Лох, — с полной уверенностью поставил окончательный диагноз Лысый и, вывернув на проезжую часть, с черепашьей скоростью повел машину чуть ли не по пятам за связным.

Ехать таким манером по левой полосе означало бы провоцировать других водителей на необдуманные слова и некрасивые, грубые поступки, а ползти, прижимаясь к бордюру, мешали то и дело попадающиеся на пути припаркованные автомобили. Поэтому, когда связной миновал остановку общественного транспорта, не выказав при этом намерения сменить способ передвижения, Лысый остановил свою ласточку прямо под запрещающим знаком и предложил напарнику немного прогуляться пешком.

Колючий не возражал. Выйдя из машины, он неторопливо закурил, потянулся, разминая затекшие конечности, непринужденно проверил, не выпирает ли из-под одежды пистолет, и, убедившись, что нет, не выпирает, ленивой походкой праздношатающегося гостя столицы последовал за объектом наблюдения. Вскоре его светлая полотняная ветровка и на полголовы возвышающийся над толпой стриженый затылок скрылись из вида. Лысый до конца опустил стекло слева от себя, тоже закурил, откинулся на спинку сиденья, включил шансон и приготовился к более или менее продолжительному ожиданию.

Шофер проезжавшей мимо машины ДПС радостно нажал на тормоз, увидев нахально запаркованную в неположенном месте машину с водителем за рулем. Чуточку более наблюдательный напарник толкнул его локтем и одними глазами указал на номерной знак нарушителя. Патрульная машина сорвалась с места и затерялась в потоке уличного движения со скоростью, близкой к скорости звука. Лысый снисходительно усмехнулся и выбросил окурок в окно: ладно, живите, на первый раз, так и быть, прощаю.

Звонок Колючего раздался спустя каких-то несчастных десять минут. Лысый чуть было не удивился, но быстро сообразил, что именно этого и следовало ожидать. Связной заметно торопился, а Москва — не тот город, где имеет смысл торопиться в пешем строю, если только конечная точка вашего маршрута не расположена на расстоянии пары кварталов от начальной.

Конечно, связной мог передумать и взять такси или просто нырнуть в метро. Это сильно осложнило бы дело, но Колючий мгновенно успокоил напарника, просто сказав, куда подъехать, и без дальнейших объяснений прервав связь.

Припарковавшись — естественно, опять в неположенном месте, поскольку положенных тут, на бульваре, попросту не существовало, — Лысый вышел из машины и сразу увидел коллегу, который, привалившись плечом к фигуристому, под старинную бронзу, фонарному столбу, с задумчивым видом наблюдал за коловращением бульварной жизни. Оккупировавшие половину скамеек пенсионеры сладострастно резались в настольные игры, используя в качестве столов обыкновенные куски фанеры или ДВП, втиснутые между горизонтальными планками скамеечных спинок. Часть скамеек занимали мамаши с колясками, но таких было мало. Катающейся на роликах и наливающейся пивом молодежи тоже насчитывалось немного, поскольку вечер еще не наступил. Связной неприкаянно бродил от скамейки к скамейке, заглядывая в лица игроков, а потом, отыскав свободную, уселся и достал из магазинного пакета большой желтый почтовый конверт. Конверт выглядел слегка потертым, а его владелец — основательно растерянным.

— Ну, лох и лох, — подтвердил поставленный ранее диагноз Лысый.

— Не то слово, — усмехнулся Колючий. — Мне ребята из отдела уже отзвонились. Ты знаешь, кем он был до пенсии? Особистом! Сидел в занюханном гарнизоне, солдатские письма перлюстрировал, тумбочки шмонал и кляузные рапорты на офицеров строчил. Зато теперь — не хрен собачий, а подполковник госбезопасности в отставке.

— Хо-хо, — радостно произнес Лысый. — Наш человек!

Колючий не преувеличивал: лох — это и впрямь было не то слово. Потому что лох, когда-то имевший косвенное отношение к органам и на этом основании мнящий себя крутым профессионалом — это лох в квадрате.

— Странно, — подумав, с сомнением сказал Лысый.

— Что тебе странно?

— Странно, что Потапчук завербовал это хромое чучело. От него же толку, как от козла молока!

— А от него ничего особенного и не требуется, — возразил Колючий. — Насколько нам дали понять, этот Слепой — агент-одиночка с очень высоким уровнем подготовки и способностями выше средних. В помощниках он не нуждается, а это, — он кивнул в сторону связного, — просто почтовый голубок. Ума на то, чтобы кого-то выследить и сдать с потрохами, у него не хватит, а работает зато с энтузиазмом — как же, начальство не забыло, оказало ветерану органов доверие! Ну, и плюс, конечно, бабки. Платят этому клоуну прилично, я б за такие деньги и сам раз в полгода кому-нибудь письмишко отнес.

Предмет обсуждения сидел в одиночестве на скамейке и разбрасывал перед собой крошки белого хлеба, которые доставал из желтого конверта — не самого, на взгляд напарников, подходящего вместилища для птичьего корма. У его ног копошилась сплошная сизо-серая масса — голуби, издалека неотличимо похожие на жирных тлей, увлеченно топтали друг друга, стремясь отвоевать у собратьев лишнюю пайку.

Все было ясно. Там, где обычные люди видели будничную и где-то даже умилительную картину — одинокий пенсионер, находящий утешение в кормлении птичек, — напарники наблюдали древний, классический, простой, как булыжник, вошедший во все учебники для начинающих и растиражированный киношниками фокус с обменом одинаковыми чемоданами — или, применительно к данному случаю, конвертами. Два незнакомых друг другу старика случайно сели на одну скамейку; у каждого из них по желтому конверту — с чем пришли, с тем и ушли…

— Ладно, пора и честь знать, — сказал Колючий. — Айда работать. Только я свою эфэсбэшную ксиву в столе забыл. Твоя-то хоть при тебе?

— Всегда при мне, — гордо ответил Лысый. — Я ж не то, что некоторые разгильдяи! Работать так работать, а то как бы он ненароком от переживаний ласты не склеил. Звать-то его как, болезного?

— Саблин, — сообщил Колючий уже на ходу, — Василий Иванович. Погоняло «Чапай».

— Ну, а то, — хмыкнул Лысый. — Хотя такое погоняло еще заслужить надо. Подумаешь, Василий Иванович! Мало их что ли, Василиев Ивановичей? Все, что ли, теперь Чапаевы? Или только особистам можно?..

Приблизившись к скамейке (голуби неохотно расступились, но тут же вновь сомкнули ряды, и их так и подмывало разогнать пинками, чтобы не лезли под ноги и не гадили на обувь), Лысый перестал ворчать, расправил плечи, придал лицу официальное выражение и, заблаговременно доставая из нагрудного кармана фальшивое удостоверение сотрудника ФСБ, казенным голосом произнес:

— Саблин, если не ошибаюсь, Василий Иванович? Мы коллеги генерала Потапчука. Нам нужно с вами поговорить.

Связной несколько раз перевел растерянный взгляд с удостоверения на его лицо и обратно, после чего, с видимым усилием разлепив губы, пролепетал:

— А Федор Фи…

— Теперь с вами будем работать мы, — твердо перебил его Лысый.

— А Фе…

— Советую о нем забыть, — внес свою лепту в несложный процесс обработки лоха Колючий.

— Да неужто?..

— Да, — траурным голосом подтвердил страшную догадку пустившийся во все тяжкие Колючий. — Ему можно позавидовать. При исполнении, на боевом посту, без проводов на пенсию, без кефира и телевизора… Жил солдатом и ушел как солдат. Вечная ему память.

— А наша задача сейчас заключается в том, — перевел разговор в более конструктивное русло Лысый, — чтобы сохранить, восстановить и развить созданную Федором Филипповичем агентурную сеть. Он был человек старой закалки, настоящий чекист, и очень многое брал на себя, чтобы не подставлять под удар подчиненных. И многое из того, что он создал, нам теперь приходится восстанавливать буквально по крупицам, из ничего. Вот на вас, к примеру, мы вышли только благодаря счастливой случайности…

— Надеюсь, — увел разговор в сторону от скользкой темы Колючий, — вам, подполковнику государственной безопасности, не нужно объяснять, что данное предложение о сотрудничестве — это не просьба?

— Понимаю, — окрепшим голосом сказал ветеран госбезопасности Саблин и встал, убрав за спину конверт с остатками хлебных крошек. — Это приказ. Я готов. Какая будет задача?

Лысый покосился на часы и бросил красноречивый взгляд в сторону напарника. Колючий в ответ опустил веки и едва заметно улыбнулся: дело было сделано, и процесс вербовки занял чуть больше минуты.

— Для начала, — делая приглашающий жест в сторону скамейки и усаживаясь сам, заговорил Лысый, — вы должны рассказать все о своей работе с генералом Потапчуком. Весь процесс, во всех мельчайших подробностях, понимаете?

— В нашем деле мелочей не бывает, — с видом знатока кивнул успокоившийся Чапай и начал говорить.

Сделав вид, что ищет по карманам сигареты, Колючий включил диктофон, а потом закурил, тоже присел на скамейку и стал с подчеркнутым вниманием слушать подробный, точный, но сбивчивый и чересчур многословный рассказ бывшего особиста о том, какие славные дела он вершил рука об руку с заживо похороненным его благодарными слушателями генералом ФСБ Потапчуком.

Глава 9

Наполненный тревогой, тоской и прочими исключительно неприятными переживаниями день казался длинным, как вечность, а когда подошел к концу, вдруг сжался до коротенькой секунды: мигнул, а его уже нет. Ожидание, каким бы тягостным оно ни было, хотелось продлить, но майор Григорьев понимал: дудки, ничего не выйдет.

Действуя строго по инструкции, он заблаговременно прибыл по указанному новыми друзьями адресу, поднялся в лифте на верхний, двенадцатый этаж старой панельной высотки, а потом, преодолев огражденный металлической решеткой короткий лестничный марш, очутился перед низкой железной дверью технического этажа. Получалось, что этот этаж — тринадцатый, несчастливый, но данное обстоятельство не вызвало в душе майора сколько-нибудь заметного отклика: Виктор Павлович Григорьев и без магии чисел знал, что в его жизни началась черная полоса, из которой он уже не чаял выбраться.

Сильные, мужественные люди упорно движутся вперед, преодолевая пешком бесплодные пустыни и переплывая океаны на утлых парусных суденышках. Многие из них погибают, не оставив после себя ничего, даже имен на надгробных плитах, но те, в ком достаточно сил и упорства, проходят свой путь до конца и однажды, обессиленные, но счастливые, выходят на зеленые берега открытых ими континентов или к населенным дружелюбными туземцами оазисам.

Это рассуждение, в общем и целом абсолютно справедливое и в переводе на простой язык означавшее, что любую черную полосу при желании можно преодолеть, майора Григорьева никоим образом не утешало. Во-первых, мореходов были тысячи, а первооткрывателями, чьи имена бережно хранит история, стали единицы. Во-вторых, даже те, кому не посчастливилось добраться до манящих неведомых земель, отправлялись в путь по собственной воле, хорошо зная, чего хотят. А Виктор Григорьев ни в какие неведомые дали сроду не рвался, в это море его загнали насильно, лишив возможности повернуть назад и вернуться на знакомый, милый сердцу берег, что все еще виднелся на горизонте. Он не хотел идти туда, куда его безжалостно гнали, но другого пути у него, похоже, не осталось.

Продолжая действовать по инструкции, он подергал висящий в проушине железной двери массивный амбарный замок. Как и обещал Лысый, замок оказался не заперт. Григорьев аккуратно, чтобы не производить лишнего шума, снял его и положил в кучу какой-то ветоши справа от двери.

Тщательно, с точностью до запятой следовать инструкции было легко, пока дело не дошло до ее главного, ключевого пункта. Каждый сделанный шаг приближал майора к этому пункту, но он продолжал послушно шагать: пока ничего страшного и непоправимого не происходило, подчиняться чужой воле было легче, чем принять собственное решение, которое обещало стать очень непростым и вовсе не обещало оказаться верным.

Прикрыв за собой дверь, майор осторожно двинулся вперед сквозь пыльный сероватый сумрак. Потолок здесь был низкий, и рослому майору приходилось пригибаться, чтобы не оцарапать макушку о шершавый бетон. Огибая глухую стену лифтовой шахты, он на ходу достал из кармана синего рабочего комбинезона хлопчатобумажные перчатки с прорезиненными ладонями. Перчатки были изжелта-белые, а покрывающая внутреннюю сторону ладоней и пальцев резина — ярко-красная, так что со стороны могло показаться, что руки у майора в крови. Это был своеобразный привет из недалекого будущего. В юности майор Григорьев любил фантастику и вдоволь начитался, наслушался и насмотрелся облеченных в форму художественных фильмов, рассказов, повестей и целых романов рассуждений о том, что никаких предначертаний не существует, и любое, даже самое мрачное будущее можно изменить, если заранее знать, какая напасть подстерегает тебя за углом.

И вот теперь эти перчатки, которые какой-то идиот выкрасил так, словно надевший их пролетарий уже успел пару раз засунуть пальцы в работающий на полных оборотах фрезерный станок. Намек более чем прозрачный, а толку-то? Самое смешное, что логика фантастических новелл к данному случаю неприменима: на самом деле изменить ничего нельзя, и, какой бы вариант ни выбрал майор Григорьев, руки у него все равно будут в крови.

Разница лишь в том, чья это будет кровь — его собственная, жены и сына или чужая.

Правда, позволить кого-то убить и убить самому — разные вещи. Первое намного проще: сам ты ничего такого не совершал, а значит, вроде бы и ни при чем. Непротивление злу насилием — вот как это называется. Удобная позиция, недаром ее умный человек придумал — видать, был опыт… Но ведь и его не пощадят! И валяться в ногах бесполезно — не те это люди, совсем не те. Да он и сам не такой; бывало, и у него валялись в ногах, вымаливая пусть не жизнь, но свободу или хотя бы посильное содействие в смягчении грядущего приговора. И что? Случалось, что он шел-таки на уступки, но вовсе не по доброте душевной, а за приличные деньги. Но таких денег, которых хватило бы, чтобы выкупить не то что три, а хотя бы одну жизнь, он отродясь в глаза не видел. Да и не нужны этим упырям его деньги, о чем тут говорить! У них есть четкий план, и генерал Потапчук, не говоря уже о майоре Григорьеве, в этом плане играет далеко не ключевую роль. Притом они не авторы плана, а всего лишь исполнители, и за качество исполнения с них, без сомнения, спросят со всей возможной строгостью. Ну, и какой тут может быть торг?

Сволочи, с ненавистью подумал майор Григорьев, огибая шахту лифта. Ну почему именно я? За что? Что я вам сделал, гады, чем перед вами провинился? Чтоб вы сдохли, твари! Ничего, я еще всех вас переживу!

За шахтой, как и предупреждал Колючий, обнаружился штабель досок — не штабель, собственно, а обыкновенная куча, хотя и сравнительно аккуратно сложенная. Доски были разнокалиберные, в большинстве своем необрезные, сучковатые и занозистые. Их покрывал густой слой пыли, под которым прощупывались шершавые брызги и бугристые наплывы засохшего цементного раствора и штукатурки. Некоторые доски были сбиты между собой, из других торчали кривые клыки ржавых гвоздей. Судя по всему, доски когда-то использовались строителями для изготовления козел, лесов и прочих подмостей и лежали здесь со времени окончания последнего ремонта, а может быть, и завершения строительства — то есть, если прикинуть на глазок, где-то с конца семидесятых.

Присев на корточки, майор почти по плечо запустил руку в треугольную щель между нижними досками и стеной шахты. Шарящие в пыли и паутине пальцы нащупали толстую жесткую ткань, забрали ее в щепоть, ухватились покрепче и осторожно потянули. Сменив захват на более удобный, майор с негромким шорохом вытащил из тайника длинный брезентовый сверток, в трех местах перехваченный обыкновенной бечевкой.

Оттянув кверху левый рукав комбинезона, майор посмотрел на часы. Времени в запасе осталось предостаточно. Присаживаясь на доски, Григорьев для начала осторожно прощупал их задом — не разъедутся ли, — и только убедившись, что опора достаточно надежна, опустился на нее всем весом. Опасался он, разумеется, не нелепого, но абсолютно безопасного падения с рассыпавшегося штабеля высотой в полметра, а грохота, который мог привлечь внимание жильцов снизу. Совсем обнаглели эти бомжи, скажут жильцы квартиры на двенадцатом этаже, — опять замок взломали. Того и гляди, пожар устроят, скажут они и, вооружившись чем придется, отправятся наверх — гнать взашей распоясавшихся люмпенов без определенного места жительства, которые, как бродячие кошки, гадят, где заблагорассудится, служа постоянным источником антисанитарии и зловония. Или, что вероятнее, позвонят в ближайшее отделение полиции. Потому что, в отличие от бродячих кошек, бродячие люди могут быть по-настоящему опасны.

Одну за другой развязывая бечевки, майор вдруг кое-что понял. Ему вовсе незачем было присаживаться и проверять, что в свертке. Тем более, незачем было садиться именно сюда, на эту пыльную кучу, рискуя наделать шума или напороться пятой точкой на ржавый гвоздь. Вся штука была в том, что подсознательно он хотел, чтобы штабель развалился, чтобы жильцы снизу вызвали ментов; в конечном счете он хотел, чтобы запланированное на этот вечер мероприятие сорвалось — не по его злому умыслу, не по его вине, а в результате нелепой случайности.

Желание было глупое, идея дурацкая, неконструктивная, но чего хотеть от подсознания? Оно всегда пляшет под дудку инстинкта самосохранения, который подсказывает: если с угрозой не совладать, надо или бежать, или прятаться. Или, если бежать и прятаться некуда, униженно лизать сильному пятки. Вроде бы, все логично, но как быть, если лизания пяток сильному мало, и, невзирая на ваше усердие, он все равно твердо намерен вас уничтожить? Ну что скажешь, инстинкт? Нечего сказать, потому-то вы с подсознанием и чудите, выискивая какие-то дурацкие лазейки…

Экое я все-таки дерьмо, подумал майор Григорьев, снова натягивая перчатки. Перчатки пришлось снять, чтобы развязать узелки на бечевке, а теперь их следовало надеть, дабы не оставлять там, где не надо, отпечатки своих пальцев. Что он не так хорош, как хотелось бы, майор начал подозревать задолго до того, как стал майором, — классе, эдак, в десятом средней общеобразовательной школы, когда в присутствии девушки, за которой ухаживал, без малейшего сопротивления отдал каким-то гопникам все карманные деньги. Тогда он еще тешил себя иллюзией, что это мелкие, незаметные со стороны, а главное, временные недостатки, которые пройдут сами собой, а если не пройдут, их можно будет изжить путем работы над собой.

Это была ошибка, как и решение стать тем, кем он стал. Если работать над собой не получается, пусть надо мной поработают другие, — так, примерно, он рассуждал в ту пору. С кем-то другим это, возможно, и сработало бы, но не с ним. Механической, насильственной обработке поддаются только твердые материалы, а натура у Виктора Григорьева от природы была гибкая — пожалуй, даже чересчур гибкая. Не прилагая к тому ни малейших усилий, он выглядел таким, каким его хотели видеть; как вода, он принимал форму сосуда, в который его помещали, и уходил из-под давления, как все та же вода, которая, согласно школьному курсу физики, не поддается сжатию. Со временем он даже начал гордиться этим своим качеством, но сейчас, когда давление продолжало расти, а спасительной лазейки, через которую он мог бы просочиться, чтобы снова растечься бесформенной лужей, не было, обманывать себя уже не получалось. Жидкое дерьмо тоже процентов на восемьдесят состоит из воды. Но рано или поздно, так или иначе, вода уходит — просачивается в землю, испаряется, утекает через микроскопические отверстия фильтров очистных сооружений, — а то, что остается, судя по всему, и составляет основу его, майора ФСБ Григорьева, естества.

Брезентовый сверток не содержал в себе ничего особенного и неожиданного. Там лежала винтовка — самая обыкновенная, проверенная временем, уже успевшая порядком устареть и начавшая уступать место более современным образцам длинноствольная СВД с мощным телескопическим прицелом. Глушитель, из-за которого тонкий ствол казался еще длиннее, уже был установлен. Григорьев снял его и, придирчиво осмотрев, вернул на прежнее место. Затем проверил ударно-спусковой механизм, прицел и вообще все, что поддавалось проверке, вплоть до каждого патрона в магазине.

С виду винтовка была исправна и готова к бою — досылай патрон, целься и стреляй. Каверн в канале ствола майор не разглядел, а обнаружить прочие скрытые дефекты при беглом визуальном осмотре не представлялось возможным. Да их там наверняка и не было — просто не могло быть, потому что Лысому и Колючему нужен был конкретный результат, а не дурацкий розыгрыш и не подстава с участием абсолютно им не интересного майора ФСБ Григорьева. Поэтому винтовка заведомо была сто раз проверена и перепроверена, опробована и снова проверена, и только потом, когда сила и точность боя были признаны близкими к идеалу, принесена сюда и засунута в щель между штабелем старых досок и стенкой лифтовой шахты.

Снова завернув ее в брезент, майор нехотя поднялся и отряхнул испачканный пылью зад комбинезона. Ненужные больше бечевки остались валяться на покрытом слоем керамзитовой крошки, мелкого мусора, пыли и голубиного помета полу. Держа под мышкой сверток со свободно свисающими концами незакрепленной ткани, привычно пригнув голову, майор направился к выходу на крышу. Время дарованной ему отсрочки неумолимо истекало; он по-прежнему покорно следовал инструкции, а инструкция требовала его присутствия там, наверху.

Поднявшись по ступенькам короткой лестницы, он толкнул обитую оцинкованной жестью дверь и очутился под открытым небом, на покрытой бугристым от многочисленных ремонтов, испещренном полосами и пятнами размякшего на солнце битума рубероидом плоской крыше. Солнце уже садилось, ущелья улиц и колодцы дворов затопили сиреневые сумерки, но отсюда, с высоты, отливающий красной медью солнечный диск все еще был виден целиком, во всей свой блистающей, ослепительной в прямом смысле этого слова красе.

Пригибаясь, как под обстрелом, чтобы не маячить над парапетом, майор двинулся через лес проволочных растяжек, оголовков вентиляционных шахт, спутниковых тарелок и телевизионных антенн к огневой позиции, которая, как и обещал Лысый, была помечена заметным издалека пятном зеленой краски на светло-сером бетоне парапета.

«Примерно десять градусов вправо от метки, — говорил Колючий, — там, где деревья пониже, будет железная крыша. На крыше слуховое окно, рядом с ним голубятня — такая, знаешь, квадратная будка из досок и проволочной сетки, если ты вдруг не в курсе. Каждый день в девятнадцать часов плюс-минус пять минут он выбирается на крышу покормить голубей. Чудит мужик! Солидный человек, немолодой уже, при чинах и регалиях, а до сих пор, как пацан, с голубями возится…» — «Может себе позволить», — заметил Лысый. «И то верно, — вздохнув, согласился Колючий и деловито закончил: — В общем, там его и вали. Сразу, как возьмешь на мушку. И — ходу».

Железная, покрытая свежей алюминиевой краской четырехскатная крыша виднелась над зелеными макушками деревьев раскинувшегося напротив, через шоссе, лесопарка. До нее было метров сто — сто двадцать. На крыше, слева от слухового окна, действительно виднелось нелепое сооружение прямоугольных очертаний — надо полагать, та самая голубятня, потому что ничем иным эта взгроможденная на верхотуру куча хлама быть просто не могла. Сняв с винтовки прицел и поглядев в него, как в подзорную трубу, Григорьев убедился, что ошибки нет: это действительно была голубятня, внутри которой сидели на насестах, плескались в мелких жестяных корытцах и клевали с пола какой-то корм с полсотни голубей. От слухового окна к голубятне вело что-то вроде помоста из потемневших от старости досок. Глядя на это сооружение, тридцатипятилетний майор усомнился в своей способности спокойно, как по бульвару, прогуляться по этой проложенной на десятиметровой высоте козьей тропке. А между тем, по ней ежедневно прогуливался куда более пожилой и солидный человек внушительной комплекции, каковую комплекцию, к слову, еще надо было пропихнуть через узкое слуховое окно — сначала туда, а потом обратно. Вот уж, действительно, охота пуще неволи!

Впрочем, Лысый был прав: этот человек мог позволить себе многое из того, чего не могли другие. Например, отгрохать трехэтажный особняк в лесопарке недалеко от центра и жить себе в нем припеваючи, не опасаясь, что в один далеко не прекрасный день компания судебных приставов выставит его со всеми пожитками на улицу. На таком фоне маленькая прихоть наподобие голубятни просто терялась, как теряется в огромной Москве только что сошедший с душанбинского поезда молодой таджик без документов и знания русского языка.

Посмотрев на часы, майор вернул прицел на рамку казенника и дослал в ствол винтовки патрон. Было без двенадцати семь — или, выражаясь языком Колючего, восемнадцать сорок восемь. Решительный миг приближался, и на майора Григорьева неожиданно снизошло полное, безмятежное, абсолютное спокойствие. Это было чувство, которое можно испытать только в самые первые секунды после пробуждения от мирного, приятного, не прерванного звонком будильника или мобильного телефона сна — солнечным субботним утром, в чистой мягкой постели, до того, как разнежившийся мозг окончательно проснется и вспомнит, что сейчас придется вставать, чистить зубы, бриться, завтракать и везти пятилетнего Витьку через пол-Москвы в давно обещанный зоопарк.

Именно так майор вдруг почувствовал себя в эту минуту: словно не стоял на одном колене, прильнув щекой к винтовочному прикладу и готовясь всадить пулю в человека, после смерти которого спецслужбы трижды перевернут вверх дном всю Москву, а только что проснулся в своей постели и с громадным облегчением понял, что все кошмарные события последних дней ему просто приснились.

Наверное, все дело опять было в подсознании. Оно, подсознание, часто подсказывает мудрые, единственно правильные решения. Пока майор терзался сомнениями, его подсознание все взвесило, оценило и выдало окончательный, не подлежащий обжалованию и пересмотру вердикт: выстрелить проще, чем не стрелять.

Майор не принимал в расчет одного: он был трус, и голосом его подсознания всегда говорила трусость. Впрочем, если бы он это понимал, от этого бы вряд ли что-нибудь изменилось.

Слуховое окошко открылось, блеснув в глаза красным огнем отраженного заката. Григорьев плотнее прижал к плечу скелетный приклад СВД и старательно зажмурил левый глаз, приникнув правым к одетому в мягкое резиновое колечко окуляру прицела.

Окно распахнулось настежь, и оттуда на деревянный настил бочком, со змеиной грацией циркового акробата выскользнул молодой, совершенно незнакомый майору Григорьеву парень в застиранной желтой футболке и потрепанных джинсах откровенно рабочего вида. Сидя на корточках, он пошарил рукой в оконном проеме, вытащил оттуда красное пластмассовое ведро — надо понимать, с кормом, — выпрямился и легко, как по бульвару, зашагал к голубятне по узкому дощатому настилу.

В это мгновение Григорьев его чуть не застрелил. Потом, когда напрягшийся на спусковом крючке палец немного расслабился, и его удалось вынуть из-под предохранительной скобы, майора охватила паника: что происходит?! Что это — случайность? Провал? Как же теперь быть, и что, интересно знать, он скажет своим новым деловым партнерам — Колючему и Лысому?

Он вторично едва не выстрелил в идущего к голубятне с ведром в руке и ни о чем не подозревающего молодого человека, когда прямо у него над головой, как гром с ясного неба, прозвучал знакомый голос Колючего:

— Расслабься, майор. Отбой боевой тревоги. Оружие в пирамиды, личному составу разойтись, оправиться и перекурить.

Григорьев ватными руками опустил винтовку и повернулся к Колючему лицом. Колючий стоял в полуметре слева от него, облокотившись о парапет, и выуживал из пачки сигарету.

— Хреновый из тебя вояка, — сообщил он, задумчиво разглядывая открывающиеся с сорокаметровой высоты дали. — А если бы это был не я, а менты? Короче, как сказал бы мой напарник Леха, из-за таких, как ты, Чапаев погиб.

Немного успокоившийся майор поискал глазами, но упомянутого напарника, сиречь Лысого, в пределах видимости не наблюдалось. Это успокоило его еще больше: Лысый ему совсем не нравился, а вот в Колючем временами угадывалась хоть какая-то человечность. Сам являясь офицером спецслужб, Григорьев знал, что это ровным счетом ничего не значит, но на фоне своего коллеги Колючий все равно вызывал у него невольную симпатию, как «добрый» полицейский внушает бедняге задержанному доверие, не основанное ни на чем, кроме контраста со «злым».

— Что случилось? — задал он вопрос, задать который Лысому наверняка бы поостерегся.

И там, где Лысый нагрубил бы или просто промолчал, Колючий спокойно, как равноправному партнеру, ответил:

— Форс-мажор. Срочное совещание у директора вашей конторы, так что сегодня клиент точно не появится. Придется тебе подождать — до утра, а если понадобится, то и до вечера. Продукты и воду я тебе принес, — он ногой подвинул в сторону майора увесистую на вид спортивную сумку, — а насчет удобств и остального комфорта не взыщи: придется потерпеть. На войне как на войне!

— Да что стряслось-то? — повторил вопрос обрадованный неожиданно свалившейся на него отсрочкой Григорьев.

— Точно не знаю, — пожал плечами Колючий. — Ходят какие-то бредовые слухи, будто кто-то ухитрился подбросить в ФСБ, прямо в главный вестибюль, целую сумку тротила — говорят, килограммов двадцать, не меньше. Я бы не поверил, но бегают все так, словно каждому в задний проход вставили по шашке из той самой сумки и запал подожгли. Тут уж, сам понимаешь, не до голубей.

— Да, уж это точно, — вздохнув, согласился майор Григорьев, взял из протянутой Колючим пачки сигарету и тоже задымил, как и он, облокотившись о парапет и наблюдая, как счастливо избежавший нелепой случайной гибели парень в желтой футболке сыплет из красного ведерка корм белым голубям.

* * *

Недурно задуманный и тщательно разработанный план успешно проскочил первый, слегка сумбурный из-за спешки, самый трудоемкий и сложный этап, а потом вдруг дал сбой. Готовый лопнуть нарыв опал и чуть ли не рассосался по щучьему велению, бикфордов шнур пшикнул и погас в миллиметре от запала. Причиной всему стало дикое, невообразимое происшествие; поверить в этот бред было бы просто невозможно, если бы обнаруженная в главном вестибюле здания ФСБ здоровенная дорожная сумка с тротиловыми шашками не существовала наяву, служа зримым, осязаемым и весьма увесистым свидетельством того, что чудеса в этом мире все-таки случаются.

Очень быстро выяснилось, что на всю эту без малого тридцатикилограммовую груду тринитротолуола не приходится ни одного детонатора. Без взрывателей тротиловые шашки не опаснее хозяйственного мыла, на которое почти неотличимо похожи; тем не менее, ЧП было налицо, и ЧП весьма серьезное. Поэтому всем, кто имел отношение к столичным силовым структурам, пришлось забыть о своих планах на вечер, ночь, а заодно, по всей видимости, и на ближайшие дни, если не недели или даже месяцы.

Понятно, что радости по поводу всей этой кутерьмы никто не испытывал. Андрей Родионович Пермяков, узнав новости, впал в состояние холодного саркастического бешенства, Иван Сергеевич Буров пребывал в тревоге и раздражении, поскольку помнил, как дорого время, а не подозревающий, что приговорен и только что получил отсрочку, генерал МВД Васильев тихо злорадствовал: как ни крути, а сумку с тротилом подбросили не на Петровку, а как раз наоборот, на Лубянку. Ввиду отсутствия детонаторов это был не столько теракт, сколько унижение, и верный, достойный сын столичной полиции просто не мог не злорадствовать, видя, как утирается прилюдно натыканный мордой в грязь исконный могущественный конкурент.

Но всем этим и многим другим отрицательным или, как в случае с Ментом, предосудительным эмоциям предшествовало простое человеческое недоумение, которое испытал Глеб Сиверов, прочтя поступившее на мобильный телефон короткое текстовое сообщение.

Сообщение гласило: «Поклонная Гора. Завтра, 12.00». Глебу не надо было шарить по записным книжкам, чтобы установить, что прислал его постоянный связной — завербованный когда-то лично Федором Филипповичем отставной особист Саблин по прозвищу Чапай.

В последнее время этим каналом связи они пользовались все реже, поскольку набравшийся опыта, ума, знаний и, как ни кинь, начавший понемногу стареть Глеб Сиверов начал все дальше отходить от первоначально отведенной ему роли низового исполнителя. Федор Филиппович прибегал к услугам бывшего органавта лишь в самых простых, второстепенных, не требующих дополнительного расследования случаях, когда от Слепого требовалось одно: навести оружие в цель и спустить курок.

Обычно, получая весточки от Чапая, Глеб реагировал на них совершенно спокойно, как на перемену погоды: ага, нынче пасмурно, значит, надо взять зонт. Но сегодняшнее сообщение ввергло его в недоумение, близкое к шоку. Несмотря на свою лаконичность и простоту, оно было до оторопи странным, заставляя Глеба гадать, кто из них троих сошел с ума: генерал, связной или он сам.

Странностей было как минимум три. Первой странностью являлось слово «завтра». До сих пор сообщения от Чапая неизменно приходили в день встречи, за два — три часа до нее. Глебу это всегда казалось довольно неудобным, но он не роптал: у Федора Филипповича наверняка были какие-то свои резоны, чтобы установить именно такой, а не какой-то другой порядок.

Вопросы возникали и по поводу места завтрашней встречи. Монумент на Поклонной Горе не самое открытое и безлюдное место в городе, но и соперничать с ним в этом могут очень немногие точки на карте российской столицы. Шансов оторваться от слежки, уйти от преследования или просто затеряться в толпе там практически нет, а это означало, что в момент передачи конверта с фотографией очередного клиента и гонораром Глеб и связной будут маячить у всех на виду, как две модели на подиуме.

Казалось бы, ничего особенного, но за все годы работы с Чапаем ни одно его послание ни разу не вызвало у Глеба ни единого вопроса. Ни одно, ни разу, никогда. И вдруг такое: что ни слово, то вопросительный знак.

Но и это еще не все. Последняя — точнее, первая, потому что самая главная, — странность заключалась в том, что это сообщение вообще пришло.

Привычка ежедневно проверять свою электронную почту в наше время присуща миллионам, если не миллиардам людей. Глеб Сиверов обзавелся ею в те далекие, полузабытые за давностью лет времена, когда приобрел свой самый первый слабосильный, трогательно громоздкий «пентиум» и подключился к мировой информационной сети, которая в те дни тоже была еще очень далека от своего нынешнего размаха. Именно тогда у них с Федором Филипповичем возникла идея (на тот момент действительно казавшаяся свежей) использовать интернет в качестве запасного канала экстренной связи. В действенность электронных паролей, браузеров и защитных систем оба не верили уже тогда. Но существуют пароли, которые невозможно взломать, если только кто-то из посвященных не распустит язык, и коды, не поддающиеся расшифровке без известного лишь предельно узкому кругу лиц ключа. Они сродни японскому алфавиту, где один иероглиф может обозначать целую фразу; тебе говорят: «Камень», и ты понимаешь, что должен пойти в известное тебе место и выполнить заранее оговоренное действие; тебе говорят: «Беги», и ты послушно ложишься на диван и включаешь телевизор.

Время не стоит на месте, технологии меняются быстрее людского сознания, но и люди стараются не отставать: кто-то вдруг бросает все и уходит жить в лесную землянку, кто-то спивается, садится в тюрьму, умирает или просто говорит: да подите вы все к черту, я вас больше не боюсь! Иные сходят с ума; замечено, что особенно часто это происходит именно с теми, кто, игнорируя реальный мир, по-настоящему живет лишь в виртуальном пространстве. Поэтому время от времени — довольно редко, не чаще одного раза в три — пять лет, Федор Филиппович при личной встрече объявлял: «Меняем резервный канал», — и объяснял, как это будет выглядеть на сей раз.

Последняя такая смена произошла чуть больше трех лет назад. За эти три года резервный канал связи не использовался ни разу, технологии за это время опять успели перешагнуть пару-тройку когда-то казавшихся недосягаемыми горизонтов, и, когда Глеб, войдя в интернет, увидел во всплывающем окне объявление, рекламирующее услуги элитного собачьего парикмахера, его неприятно поразила убогая архаичность графического оформления этого, с позволения сказать, шедевра.

Ни телефонного номера, ни адреса, хотя бы электронного, в объявлении, разумеется не было. В эту самую секунду данное объявление наверняка красовалось на миллионах работающих мониторов по всему миру, но лишь один из всех, кто его видел, понимал, что это не просто цифровой мусор, которым захламлена информационная сеть.

Для агента по кличке Слепой это был сигнал тревоги. Федор Филиппович давал понять, что неприятности, которые он предвидел, начались, и они достаточно серьезны, чтобы задействовать Глеба в качестве свободного агента с правом самостоятельных действий — секретного резерва, как выразился его превосходительство, или, по словам самого Слепого, туза в рукаве.

Этот сигнал означал, что все прежние явки, пароли и каналы связи надлежит считать недействительными и не подлежащими дальнейшему использованию. Он означал, что с момента его получения Глеб может считать себя абсолютно свободным и действовать по своему усмотрению: залечь на дно и не высовываться, потихонечку проживая накопленные за годы работы наемным стрелком капиталы, сбежать за границу или на свой страх и риск попытаться выяснить, что случилось, и исправить положение.

Строго говоря, это была почти катастрофа. Каких-то особенных эмоций Глеб по этому поводу не испытал. Таких сигналов Слепой не получал еще ни разу, но катастроф на своем веку навидался предостаточно и успел понять, что суета, беготня, вопли и мелодраматические жесты от катаклизмов еще никого и никогда не спасали. Он лишь мимолетно порадовался тому, что благосклонная и предусмотрительная фортуна так вовремя ниспослала ему компанию ростовских гопников. Выражаясь их языком, пацаны конкретно попутали рамсы; как часто бывает в аналогичных ситуациях, им это дорого обошлось, зато Глеб заблаговременно уладил вопрос, в его нынешнем положении обещавший стать трудноразрешимым. Он ценой минимальных усилий обезопасил Ирину и развязал себе руки; обвести вокруг пальца шайку хулиганов-переростков оказалось несложно, но каково было бы проделать то же самое с бригадой опытных оперативников?

Служба в органах чем-то сродни армейской, а армейская тем и хороша, что на случай любой неожиданности всегда имеется наготове соответствующая инструкция, параграф устава, пункт приказа или строчка в боевом расписании. Солдаты всегда недовольны — кому же понравится, когда его с утра до вечера дрессируют, как цирковую собачку? Зато, когда в расположении части вдруг начинают рваться снаряды, всплескивать руками и думать, что теперь делать, некогда и незачем: все хватают, что за ними числится, бегут, куда следует, и делают, что положено по уставу, даже не особенно задумываясь, настоящий это бой или просто очередная тренировка.

Глеб выключил компьютер, быстро, но без суеты побросал все, что могло ему пригодиться, в дорожную сумку, оделся соответственно обстоятельствам и вышел из квартиры, старательно, на все обороты, заперев за собой оба замка. По пути в гараж он остановил машину у киоска союзпечати и приобрел вещицу, которой давненько не пользовался ввиду победного шествия по российским просторам несокрушимой когорты операторов мобильной связи, а именно телефонную карточку. Старикашка Ростелеком явно проигрывал в конкурентной войне, но пока не сдавался, и, поискав всего-то с четверть часа, Глеб обнаружил исправный, работающий уличный таксофон. Вставив карточку в прорезь, он по памяти набрал известный очень и очень немногим городской номер, по которому при некотором везении можно было дозвониться Федору Филипповичу в его служебный кабинет, минуя приемную.

Номер долго не отвечал. Потом трубку сняли, и незнакомый мужской голос, шелестящий тембр которого делал его очень похожим на голос действующего главы государства, без какой-либо интонации произнес:

— Слушаю.

Глеб выдвинул вперед нижнюю челюсть, напряг голосовые связки и хриплым прокуренным басом почти прокричал в микрофон:

— Але! Але, Федя? Федор, слышишь, это я!

— Вам кого? — прошелестел безликий голос.

— Федор, ты? Да нет, вроде, не ты… Але, любезный, Федора мне позови!

— Какого Федора? — с оттенком нетерпения уточнил голос.

— А у вас, что ли, по этому номеру их целый табун? — хамовато изумился Глеб. — Потапчука, какого же еще! Ты давай, служивый, ваньку-то не валяй, а то кореш мой закадычный об твой тощий зад всю портупею измочалит! Так и будешь потом по стойке смирно до самого дембеля служить…

Глеб Сиверов всей душой ненавидел хамство и прибегал к нему крайне редко. Но уважающий себя воин обязан владеть всеми видами оружия, в том числе и словесного. В данной ситуации применение именно этого типа личного вооружения себя вполне оправдало: выстрел попал в цель, и человек, который в эту минуту хозяйничал в кабинете Федора Филипповича, забыв о необходимости как можно дольше продержать абонента на линии, резко потребовал:

— Представьтесь, пожалуйста.

— Да щас, — сделал контрольный выстрел Слепой и повесил трубку.

Тут все было более или менее ясно: неприятности действительно начались и имели такой масштаб, что его превосходительство, как минимум, отстранили от несения службы. Думать о максимуме не хотелось, но его приходилось иметь в виду. Узнать, что именно стряслось с генералом, можно было сотней различных способов; не мудрствуя лукаво, Глеб выбрал из них самый простой, а главное, быстрый.

Выбирал он, уже сидя за рулем своей машины. Пока он этим занимался, только что покинутую им ракушку уличного таксофона занял какой-то немолодой, внушительной комплекции гражданин откровенно провинциальной наружности. Заметив в зеркале, как он вставляет в прорезь телефонного аппарата карточку и снимает трубку, Глеб передумал заводить мотор: ему стало интересно, что будет дальше.

Предчувствие его не обмануло, и долго ждать не пришлось. Провинциальный пузан еще тыкал пальцем в кнопки, после каждой цифры сверяясь с извлеченной из заднего кармана просторных брюк мятой шпаргалкой, когда появившийся неведомо откуда черный «мерседес», вылетев с проезжей части прямо на тротуар, резко затормозил у самого таксофона. Выскочившие из него молодцы в гражданском без преамбул принялись споро и деловито паковать провинциала, который был настолько ошеломлен, что даже не пытался сопротивляться. Его было немного жаль, но на войне не без урона. Полученная Глебом фора была мизерной, но она все-таки была: очень своевременно подвернувшийся толстяк на какое-то время вывел из игры не только молодцев на «мерседесе», но и несколько куда более опасных противников, которые в течение ближайших часов станут его допрашивать и тщательно проверять его показания.

Не дожидаясь окончания спектакля, Глеб запустил двигатель и плавно тронул машину. Он немного попетлял по центру, а когда убедился, что хвоста за ним по-прежнему нет, остановился у первой подвернувшейся станции метро.

Подвернулось ему, и неслучайно, именно то, что нужно. Изгнанные с московских улиц и площадей ларечники в данной точке пространства не разбрелись кто куда, а окопались в наскоро слепленном из гофрированных сэндвич-панелей и стеклопакетов павильоне, который гордо именовался торговым центром «Пассаж». Ваявший вывеску этого заведения оформитель то ли был большим (и вдобавок неумным) оригиналом, то ли бредил на удивление живучими идеями национал-социализма: двойное «с» в слове «пассаж» было мало того, что латинским, так еще и представляло собой две зигзагообразные молнии, как на эсэсовских петлицах и касках.

Несмотря на этот сомнительный изыск, торговали здесь не сувенирами с нацистской символикой и не абажурами из человеческой кожи, а примерно тем же, чем и в других подобных местах — говоря коротко и без лишних подробностей, барахлом преимущественно китайского производства. Глеб без проблем приобрел в одном киоске подержанный (и хорошо, если не краденый) мобильный телефон, а в другом — карточку мобильного оператора. Вернувшись в машину, он совместил свои покупки друг с другом, убедился, что батарея телефона заряжена, по крайней мере, на четверть, и набрал номер его превосходительства.

К некоторому облегчению Глеба, генерал ответил на вызов почти мгновенно, буквально после второго гудка.

— Алло, Филиппыч! — грубым базарным голосом сказал Глеб. — Ты сейчас где?

— А с кем, собственно, имею честь? — слегка брюзгливо и настороженно осведомился «Филиппыч».

— Не узнал, что ли? — удивился Глеб. — Да я это, я, Петрович! Ты печку хотел переложить, помнишь? Камин устроить и все такое… Или передумал?

Печка в загородном доме генерала Потапчука пребывала в полной исправности, и про камин Сиверов ввернул специально на тот случай, если противник об этом осведомлен или не поленится это проверить.

— Вот кретин, — с чувством произнес его превосходительство. Вслед за этим искренним и абсолютно правдивым выражением владевших им чувств товарищ генерал переключился на беспардонное вранье. — Это я не о вас, Глеб Петрович, это я о себе. Вообразите, совершенно забыл. Как отрезало!

— Бывает, — снисходительно посочувствовал Глеб. У него немного отлегло от сердца. — Так ты где — в городе или у нас, на воле?

— На воле, но в городе, — выдал исчерпывающую информацию сообразительный, как большинство старых чекистов, генерал. — Признаться, не ждал вашего звонка. Что-то случилось?

«Это тебе виднее», — подумал Глеб.

— Да нет, — сказал он вслух. — Просто выдалась паратройка свободных деньков, вот я про тебя-то и вспомнил. Надо бы, думаю, пособить хорошему человеку. Ты бы подъехал, что ли, объяснил толком, чего твоя генеральская душа требует. Этот, как его… эскиз бы, что ли, нарисовал. Ну, и аванс не помешал бы — вдруг кирпича прикупить понадобится, или еще чего…

— Это уж как водится, — сдержанно съязвил Федор Филиппович. — Я сейчас свободен, так что вполне могу подъехать. Когда вам удобнее?

— Сейчас-то я и сам в городе, — сообщил Глеб не столько генералу, сколько оператору в аппаратной прослушивания, — но с вечерней электричкой вернусь. Так что к вечеру и подъезжай. Заночуешь, благо свободен, бутылочку, ежели что, раздавим… Или у тебя завтра дела?

— Приеду, — пообещал Федор Филиппович, и на душе у Глеба стало еще чуточку легче. — Вы там поаккуратнее, Глеб Петрович. Москва — город шальной. И раньше был шальной, а уж теперь и подавно.

— Так я ж не в загул, — сказал Глеб. — Я — на рынок и обратно. Ну, давай тогда, до встречи, что ли. А то у меня батарейка садится.

Все было нормально — не то чтобы хорошо, но и далеко не так скверно, как можно было ожидать. Остальное должно было проясниться в ходе предстоящей встречи на лоне подмосковной природы. Еще немного погуляв по «Пассажу» и мимоходом опустив сослуживший ему добрую службу телефон в карман пиджака какого-то приезжего зеваки, Глеб вернулся в машину и, еще раз убедившись в отсутствии хвоста, направился прямиком в гараж.

Здесь он сменил так и не доставшийся Клюву и его команде «БМВ» на мотоцикл той же марки и уже совсем, было, собрался пнуть стартер, когда лежащий в кармане мотоциклетной куртки мобильник разразился серией сигналов: три коротких, два длинных и снова три коротких. В переводе с азбуки Морзе это означало CMC — или, если угодно, SMS, поскольку морзянка интернациональна, насколько это возможно. Чертыхнувшись, Глеб вынул телефон из кармана и ознакомился с текстом известного сообщения.

Когда вызванная этим сообщением оторопь прошла, Слепой вернулся в гараж, прикрыл за собой дверь, присел на верстак, закурил и задумался. Подумать было о чем; если отбросить не выдерживающую критики версию о внезапном помешательстве, по всему выходило, что дело швах. Секретный резерв, не успев покинуть укрытие, обнаружил себя окруженным и взятым в плотное кольцо вражеских штыков; припрятанный туз выпал из рукава и лежал у всех на виду, дожидаясь, когда его поднимут и отхлещут им по щекам незадачливого шулера.

Поразмыслив, Глеб пришел к выводу, что ключевым в этом провокационном послании является слово «завтра». Менять давно сложившийся и устоявшийся порядок вещей было рискованно, но неизвестный противник все же пошел на риск, вопреки заведенному графику отодвинув время встречи на целые сутки. Вряд ли это была ошибка: тот, кто сумел вычислить Слепого, на такие промахи заведомо неспособен, как неспособен и на бессмысленный риск. Значит, отсрочка была необходима; значит, до полудня завтрашнего дня противник планирует нанести еще один, по всей видимости, решительный, удар, после которого контроль над ситуацией целиком перейдет в его руки.

Этому нужно было помешать, но как? Как отразить удар, даже не представляя, кто и с какой стороны собирается его нанести? Что может остановить, скажем, диверсионную группу, вплотную подобравшуюся к никем не охраняемому стратегическому объекту?

Землетрясение может, подумал Глеб. Землетрясение или какой-то иной катаклизм схожего масштаба — неважно, природный или техногенный, главное, чтобы сильный — такой, чтобы земля под ногами горела и трескалась, и было бы уже не до диверсий.

Ввинтив окурок в донышко заменяющей пепельницу консервной банки, Глеб легко соскочил с верстака. Рабочий день едва перевалил за середину, и это было очень хорошо: Слепой уже придумал, как вызвать этот жизненно необходимый катаклизм, но на его организацию требовалось некоторое время.

Говорят, что миром правят деньги. Это правда, но не вся; временами деньги оказываются бессильны, или их элементарно не хватает. В таких случаях на первый план выходят полезные связи и знакомства; зная это, Глеб уделял установлению таковых едва ли не больше внимания, чем своему банковскому счету.

А еще говорят: кто владеет информацией, владеет миром. Смысл у этой поговорки широкий, и толковать ее, в зависимости от обстоятельств, можно по-разному. Например, так: если знаком с нужным человеком и знаешь о нем что-то, чего не знают другие, некоторые сложные вопросы можно решить и без денег.

Человек, которому он о себе напомнил, вовсе этому не обрадовался. Глеб и не рассчитывал на теплый прием, тем паче что на испытываемые старым, но не сказать чтобы хорошим знакомым чувства ему было наплевать с высокого дерева. «Ты знаешь, какой срок мне за это могут припаять?» — хмуро спросил старый знакомый, уяснив, чего от него хотят. «Могут припаять, а могут и не припаять, — сказал ему на это Глеб. — Это целиком зависит от тебя. Подумай лучше, сколько тебе вкатят, если на Лубянке узнают о твоих делах с Басаевым. А узнают или нет, зависит уже от меня. Я доходчиво излагаю?»

Судя по результату, изложил он все вполне доходчиво, а собеседник оказался достаточно умен и ловок, чтобы выбрать меньшее из двух зол и провернуть дело, не попавшись с поличным. Глеб был уже в сотне километров от Москвы, держа путь на северо-восток, когда примерно в половине шестого вечера старое здание на Лубянской площади мгновенно превратилось в разворошенный муравейник. Об этом его известил звонок по мобильному телефону. На бешеной скорости ведя мотоцикл, Глеб тронул кнопку беспроводной гарнитуры, и голос старого знакомого неприязненно процедил: «Почти два пуда мыла под парадной лестницей. Правда, мыться никто не захотел. Ты доволен?» — «Вполне, — с улыбкой ответил Слепой. — Молодец! Ведь можешь, когда захочешь!»

Удалось ли хотя бы на время связать противнику руки и упредить удар, Глеб не знал, но значения это уже не имело: большего он не мог сделать при всем своем желании.

Глава 10

Отстраненным от службы генералам служебные автомобили с водителями не положены, а обзавестись личным шофером Федор Филиппович не удосужился, поскольку не считал себя настолько крупной шишкой, чтобы содержать прислугу. Да и поездка намечалась такого свойства, что лишняя пара глаз и ушей создала бы массу дополнительных неудобств, которых генералу Потапчуку нынче и без того хватало с лихвой. К тому же Федор Филиппович, как и небезызвестный генсек, очень любил водить машину, хотя садиться за руль ему, как и дорогому Леониду Ильичу, из-за большой занятости доводилось нечасто.

Совмещая, таким образом, приятное с полезным, Федор Филиппович самостоятельно вел свое личное авто по направлению к своему же загородному дому. Следом, даже не пытаясь прятаться, двигался белый «фольксваген» группы наружного наблюдения. Машина была новенькая, мощная, и оторваться от нее нечего было и мечтать. Федор Филиппович и не мечтал: хвост длиной с Московскую Кольцевую автодорогу был неотъемлемым атрибутом его нынешнего статуса и пока что, слава Богу, не особенно ему докучал. Да и вообще, в этот раз наехали на него как-то удивительно мягко: под арест, даже домашний, не посадили, из города выпустили без звука… В чем тут соль, генерал не знал, но подозревал, что это не к добру.

Был конец рабочего дня, и вышеупомянутая транспортная магистраль здорово смахивала на один из наиболее оживленных кругов Дантова ада. Впрочем, Данте такое наверняка и не снилось; найдя, что МКАД и ад отлично рифмуются (видимо, неспроста), генерал с грехом пополам преодолел смрадное пекло двухуровневой развязки и, наконец, вырвался на оперативный простор. Машина, казалось, тоже была рада представившейся возможности в охотку пробежаться по прямому, без перекрестков и светофоров, скоростному шоссе; она, как застоявшийся конь, так и рвалась вперед, и генерал с удовольствием дал волю и ей, и себе.

В очередной раз посмотрев в зеркало заднего вида, чтобы проверить, не отцепился ли ненароком хвост, Федор Филиппович увидел, как позади белого «фольксвагена» блеснула яркая даже при дневном свете фара. Генерал поморщился: как большинство владельцев и водителей авто, он недолюбливал мотоциклистов, считая их опасной разновидностью самоубийц — опасной потому, что, пачками погибая сами, они то и дело норовят прихватить с собой кого-нибудь еще. Носятся они как угорелые, на правила дорожного движения им наплевать, и, пользуясь свободой маневра, которую дают два колеса, они петляют в транспортном потоке с непринужденностью дельфинов, затеявших игру в догонялки вокруг тихоходного морского конвоя. Бешеная скорость лишает других водителей даже того мизерного шанса избежать столкновения, который дают включенные в дневное время фары, и заметить двухколесного камикадзе сплошь и рядом удается только тогда, когда он уже кубарем катится по дороге, оставляя на асфальте запчасти от мотоцикла, ошметки экипировки и кровавые кляксы с комками мозгового вещества.

Подтверждая нелестное мнение генерала Потапчука о владельцах скоростных мотоциклов, байкер круто подрезал машину наружного наблюдения, заставив водителя опасно вильнуть вправо и панически надавить на кнопку клаксона. Это был именно байкер, а не мотоциклист, поскольку ехал он не на отечественном «Иже», «Ковровце» или «Урале», а на быстром, как пуля, одетом в сверкающие черным лаком обтекатели «БМВ» с объемом двигателя, которому могли позавидовать некоторые автомобили.

Федор Филиппович разглядел это, когда мотоцикл, как мимо придорожного столба, проезжал мимо его движущейся с приличной скоростью «тойоты». Поравнявшись с ней, приникшая к рулю безликая фигура в мотоциклетной кожанке и черном шлеме с непрозрачным пластиковым забралом повернула голову и посмотрела на Федора Филипповича. Генералу показалось, что байкер едва заметно кивнул; в следующее мгновение рука в кожаной перчатке повернула рукоятку газа, мотоцикл ускорился, буквально выстрелив собой вперед, и моментально скрылся из вида.

— Кретин, — вслух, ничем при этом не рискуя, потому что те, кто мог его в данный момент прослушивать, наверняка придерживались того же мнения, напутствовал байкера Федор Филиппович и, посмотрев на спидометр, снизил скорость до законопослушных и мало кем выдерживаемых девяноста километров в час.

Как всякий русский человек, он любил быструю езду, но в данной конкретной ситуации торопиться явно не следовало: нужно было дать байкеру время добраться до места и подготовить почву для предстоящих переговоров. Федор Филиппович считал поведение мотоциклиста, мягко говоря, рискованным, но у того наверняка имелись веские причины поступать именно так, а не иначе. Кроме того, дважды на протяжении нескольких часов обозвать человека кретином — этого вполне достаточно, чтобы довести до его сведения свое мнение и немного стравить пар.

Солнце все заметнее клонилось к горизонту, то и дело заглядывая в левое боковое зеркало налитым закатной кровью выпученным глазом. Впереди и немного правее машины бежала косая, горбатая, вытянутая и искаженная до неузнаваемости тень. Подмосковные поля и перелески окрасились в теплые бронзовые тона; спидометр показывал все те же железобетонные девяносто, и Федор Филиппович тихо злорадствовал, представляя, как бесятся те, кто поневоле составлял ему компанию в этом неторопливом путешествии.

Около семи у него зазвонил телефон. Он был помещен в специальный держатель на приборной панели, так что генерал, не беря его в руки, мог видеть, кто звонит.

Звонил генерал Суровцев, с которым Федор Филиппович поддерживал приятельские отношения на протяжении последней четверти века. «Интересно, что он скажет? — подумал Федор Филиппович. — Говорят, друзья познаются в беде. Вот сейчас мы тебя, Олег ты мой Юрьевич, и познаем».

Коробка передач в его машине была автоматическая, включить громкую связь тоже ничего не стоило, но генералу не хотелось упускать подвернувшийся случай еще немного потянуть время, а заодно и позлить своих сопровождающих. Поэтому он включил указатель правого поворота, съехал на пыльную обочину, остановил машину и вышел, с удовольствием разминая затекшие ноги.

— Привет, Федор, — сказал ему генерал Суровцев. — Я слышал, ты нынче вроде как под следствием?

— Вроде того, — сдержанно подтвердил Потапчук.

— Не дрейфь, перемелется — мука будет, — утешил его Олег Юрьевич. — Вечно у нас так: какая-то сволочь напраслину возведет, и все былые заслуги побоку. Я тебе специально звоню, чтобы порадовать. У нас тут такое творится, что я бы, лично, с превеликим удовольствием поменялся с тобой местами. Представляешь, какой-то ловкач исхитрился протащить в здание чуть ли не полцентнера тротила и оставил этот подарочек прямо в главном вестибюле.

— Хорошенькое веселье, — сказал Федор Филиппович. — Прямо обхохочешься.

— Да то-то, что обхохочешься. Чистый анекдот! Детонаторов-то нет, а без них этим тротилом хоть печку топи. В том ведь и соль, что это никакая не диверсия, просто кто-то нашей конторе в физиономию харкнул. Да как смачно харкнул-то!

Держа телефон у щеки, Федор Филиппович обернулся и посмотрел на машину сопровождения. Белый «фольксваген» стоял на обочине метрах в двадцати от него, и оранжевые огни его аварийной сигнализации размеренно моргали, попадая в такт таким же огням генеральской «тойоты».

«Вот кретин», — подумал Федор Филиппович, но на этот раз воздержался от озвучивания своего мнения: Суровцев мог понять его неправильно, а те, кто сидел на прослушке, наоборот, правильно.

— Я смотрю, Олег Юрьевич, тебе и впрямь не терпится составить мне компанию в арестантской роте, — сказал он. — Ты понимаешь, что нас с тобой слушают?

— Да на здоровье, — фыркнул генерал Суровцев, — нам не привыкать. Всех не пересажают. А пересажают, так самим же хуже: кто тогда работать-то станет? Чьими тогда руками все это дерьмо выгребать? Ладно, будь здоров, не кашляй. Я на совещание к Большому Шефу.

— Давай-давай. Там тебе как раз все и объяснят — и насчет кадрового вопроса, и насчет дерьма…

— Это уж как водится, — согласился Суровцев. — Везучий ты все-таки, Федор! А это, часом, не твоя работа? Я бы на твоем месте непременно что-нибудь этакое в отместку сочинил… Сочинил и учинил, чтоб служба медом не казалась.

— Иди ты к черту, — сказал ему Федор Филиппович. — На совещание опоздаешь.

— Так-то ты о руководстве отзываешься, — сказал Олег Юрьевич, невесело хохотнул и дал отбой.

Генерал вернулся за руль и тронулся в путь. Он почти не сомневался, что знает автора всполошившей Лубянку рискованной шутки, но никак не мог понять, зачем ему это понадобилось. Впрочем, гадать не стоило: вскоре все его недоумения должны были разъясниться.

К воротам своего деревенского дома он подъехал уже в сумерках. У ворот, щурясь и прикрываясь ладонью от света фар, отирался какой-то незнакомый Федору Филипповичу и похоже, что не местный мужик в расстегнутой до самого низа клетчатой рубахе навыпуск, замызганных рабочих штанах и растоптанных коричневых туфлях на босу ногу. Генерал вышел из машины и, следуя священному мужскому ритуалу, пожал протянутую незнакомцем руку.

— Здорово, Филиппыч! — приветствовал его незнакомец. Он не вполне твердо держался на ногах и распространял резкие ароматы недавно принятой внутрь водки и сырого лука. Тут все было понятно: генерал не напрасно тянул время, а Глеб, как обычно, сумел правильно и с пользой использовать полученную фору.

— Здорово, Петрович, — сказал мужику Федор Филиппович. — Погоди, я машину во двор загоню, и потолкуем.

Петрович — возможно, что и впрямь Петрович, а возможно, и нет, — помог ему открыть ворота, услужливо придержал норовящую захлопнуться левую створку, а когда машина въехала во двор, самостоятельно их закрыл. Федор Филиппович, таким образом, не заметил, где остановился белый «фольксваген», но был уверен, что где-то поблизости — спасибо, что не прямо во дворе.

В компании «Петровича», в лице которого, если только он не был настоящим печником, пропал большой артист, генерал прошел в дом, где его спутник внимательно обследовал печку. Процесс обследования сопровождался пространными узкоспециальными комментариями, из коих следовало, что печка ни к черту не годится и остро нуждается в реконструкции. «Разобрать на хрен до самого фундамента и на хрен заново сложить», — так из уст «Петровича» прозвучал окончательный вердикт. Генерал сказал, что подумает, после чего абориген удалился, унося с собой небольшую сумму денег и бутылку водки, которая пылилась в кладовке с прошлого Нового Года. Бутылку он порывался распить с хозяином, но, когда Федор Филиппович отказался от угощения, настаивать не стал, а, напротив, заметно воспрянул духом.

Проводив его до калитки, генерал вернулся в дом, включил свет и плотно задернул занавески. Когда, покончив с последней, он обернулся лицом к комнате, Слепой уже сидел за столом, положив ногу на ногу и катая в пальцах незажженную сигарету. Федор Филиппович снял с комода и поставил перед ним пепельницу, а потом выключил мобильный телефон и вынул из него батарею.

— Да, теперь можно, — ответил Глеб на его вопросительный взгляд. — Я проверил дом, жучков нет, все чисто. Что происходит, товарищ генерал?

— То, чего следовало ожидать, — ответил Федор Филиппович. — Скажи лучше, как ты провернул этот фокус с тротилом.

— Это не фокус, — отмахнулся Глеб. — Просто попросил одну сволочь вернуть старый должок, вот и все.

— А зачем?

— Вот и я думаю: зачем? Посмотрите-ка на это.

Глеб протянул Федору Филипповичу свой телефон с выведенным на дисплей сообщением от Чапая. Федор Филиппович прочел его дважды и озадаченно хмыкнул.

— Надо же, как оперативно они работают! Значит, завтра, в двенадцать, на Поклонной Горе…

— Завтра, — подчеркнул Слепой. — Значит, на сегодня у них что-то запланировано. Тут явно поработал кто-то из наших, вот я и подумал: может быть, человек на время отложит свои грандиозные планы, если его чем-нибудь занять?

— И, не зная, кого именно следует занять, занял всех, — подсказал генерал.

— Кроме непосредственных исполнителей, — уточнил Сиверов. — Если они надумали вас убрать, все мои старания — мартышкин труд, и ничего больше.

— Сомневаюсь, — возразил генерал. — Убрать меня они могли уже сто раз — да вот, хотя бы и по пути сюда. Я все думаю: с чего это со мной так мягко обошлись? Даже под замок не посадили — это после таких-то обвинений! Взятки, вымогательство, организация заказных убийств, воровство бюджетных средств — сам понимаешь, в особо крупных размерах… И — хоть бы что. Отстранили от службы — гуляй, где заблагорассудится! Как будто я не генерал ФСБ, а престарелый инвалид-колясочник. Ну, допустим, побег стал бы косвенным доказательством моей вины. Но они-то знают, что я никуда не побегу! А побегу, так черта с два меня поймаешь. Зачем это им — чтобы я убежал и продолжил под них копать? Выходит, им необходимо, чтобы я, во-первых, оставался на свободе, а во-вторых, был под рукой — когда понадобился, тогда и взяли. И что-то мне подсказывает, — он красноречиво посмотрел на лежащий между ними на скатерти телефон Глеба, — что взять меня планировалось не позднее завтрашнего утра, причем взять уже по-настоящему, без дураков. Подозреваю, что твоя выходка с тротилом возымела-таки желаемый эффект, и мероприятие, после которого мне было бы уже не отвертеться, ты благополучно сорвал. Правда, сдается мне, занял ты не преступника и не заказчика преступления, а, наоборот, жертву.

Глеб не стал ничего спрашивать. На основании уже услышанного простенькая логическая цепочка выстраивалась сама собой; в ней не хватало только имени конкретного человека, но даже его Слепой мог играючи угадать самое большее с трех попыток.

Все приходившие ему на ум имена принадлежали очень серьезным, влиятельным, но не публичным людям — таким, про которых говорят, что они широко известны в узких кругах. Никаких особенных, ярко выраженных эмоций по поводу того, что путем простенького шантажа спас важную персону крупного, государственного калибра, Глеб не испытывал: иметь дело с большими людьми ему было не привыкать, хотя обычно он их не спасал, а как раз наоборот, пускал в расход. Да и спасение, если таковое и имело место в действительности, было сугубо временное — не отмена приговора, а только отсрочка его исполнения.

— Ты обратно в Москву? — вторя его мыслям, спросил генерал.

— А есть другие предложения?

— Только то, которое давеча поступило от тебя же: печку посмотреть, эскиз набросать, бутылочку усидеть…

— Рад бы, да не могу, — отказался Глеб от приглашения, которого, по сути, не было. — У меня в полдень рандеву на Поклонной Горе, не забыли?

— Пойдешь?

— Думаю, стоит сходить. — Надумав, наконец, закурить сигарету, которую на протяжении всего разговора так и этак вертел и катал в пальцах, Глеб поднес ее ко рту и только теперь обнаружил, что по ходу его манипуляций добрая половина табака перекочевала на скатерть. Смяв полупустую сигарету в кулаке, он положил ее в пепельницу, а потом смел в ладонь и отправил туда же просыпанный табак. — Думаю, ничего страшного там со мной не случится. Самое страшное уже произошло: они меня вычислили. И, если бы хотели шлепнуть, выбрали бы местечко поукромнее и время суток потемнее. Как у Блока: ночь, улица, фонарь, аптека… Полагаю, тут одно из двух: меня хотят или перевербовать, или, что куда вероятнее, использовать для какой-то очередной подставы с мокрухой, а потом уже пришить, чтоб не путался под ногами. Как, извините за прямоту, и вас, товарищ генерал.

— Похоже на то, — согласился Федор Филиппович. Слова Глеба были не из тех, с которыми приятно соглашаться, но факты — упрямая вещь. — Мне бы, конечно, с тобой поехать…

— Так за чем же дело стало?

— А наружка?

— Мышка-наружка, лягушка-квакушка и петушок — в кармашке портешок… — непонятно пошутил Слепой. Федор Филиппович воздержался от ответной реплики: подобная манера шутить проявлялась у Глеба нечасто и всегда служила признаком глубокой задумчивости. — Что ж, как говорили древние римляне, где ты ничего не можешь, там ничего не должен хотеть. Если наружка не отпускает, остается одно: поужинать, посмотреть по телевизору вечерние новости и ложиться баиньки — утро вечера мудренее. Тем более что время уже вполне подходящее. Только телефон не забудьте включить, а то ребята на улице волнуются. Того и гляди, сюда постучат — проверить, все ли с вами в порядке.

Федор Филиппович почел за благо внять доброму совету, который, по обыкновению, был дан не для красного словца. Немедленно выяснилось, что, собираясь в дорогу, он забыл дома свои очки для чтения. Пока генерал, подслеповато щурясь и держа телефон на вытянутых руках, вставлял в него батарею и пристраивал на место заднюю крышку корпуса, Слепой незаметно, не издав ни единого звука, удалился из комнаты. Впечатление было такое, будто минуту назад за столом сидел не живой человек, а голограмма, которая исчезла, когда выключили проектор. Федор Филиппович не удивился: фокус был в духе Слепого, и проделали его вовсе не затем, чтобы произвести впечатление.

…Приставленные к генералу Потапчуку оперативники из группы наружного наблюдения действительно начали волноваться, когда динамик устройства, принимавшего сигнал с мобильного телефона объекта, вдруг замолчал на долгие десять минут. Поверх невысокого забора было видно, что в доме горит свет, но это ничего не значило: занавески на окнах были плотно задернуты, не позволяя рассмотреть, что делается внутри, а вверенный их попечению объект, несмотря на почтенный возраст, наверняка имел в запасе пару-тройку трюков, способных удивить кого угодно.

Оперативников в машине было двое. Они сыграли в «камень, ножницы, бумага», решая, кому отправляться на разведку, и проигравший, тихонько ропща на злодейку-судьбу, растворился в синих вечерних сумерках, которым оставалось всего полшага до настоящей темноты. Когда он вернулся, ожесточенно расчесывая ладони, шею, лодыжки и лицо, эти полшага уже были благополучно пройдены. Не переставая чесаться, как одолеваемая сонмищами блох дворняга, разведчик сообщил, что порвал штанину, перелезая в темноте через забор, с головы до ног обстрекался крапивой, которая там, в районе бани и нужника, вымахала чуть ли не в человеческий рост, и едва не был съеден заживо комарами. Излив душу, он перешел к конкретной информации, ради получения которой претерпел все перечисленные лишения и невзгоды: вход, он же выход, в доме всего один, окна по всему периметру плотно закрыты и имеют такой вид, словно их не открывали уже лет пять — не открывали, надо полагать, из опасения, что рамы развалятся, а если не развалятся, то их потом черта лысого закроешь. Тоже мне, генеральская дача! А еще говорят, что он на лапу брал и бюджетные ассигнования присваивал — прямо целиком, ни с кем не делясь… Пропил он эти деньжищи, что ли? Так это ж, в натуре, никакого здоровья не хватит! Дверь на чердак закрыта; замка на ней, правда, нет, но и лестницы вблизи тоже не видать. Объект наблюдения — человек солидный, в возрасте и чинах, машина его стоит во дворе прямо за воротами — ну, куда он денется? А если кому-то охота просидеть всю ночь в крапиве, кормя комаров, на тот случай, если немолодой генерал вздумает уходить огородами и в потемках, по кочкам и буеракам пешкодралить до шоссе в расчете поймать попутку — что ж, он, разведчик, не имеет ничего против. Только, принимая окончательное решение, следует учесть, что этим кем-то будет кто угодно, но только не он.

Дослушав до конца эту пламенную речь, напарник молча включил громкоговоритель подслушивающего устройства. Из динамика послышалась бойкая скороговорка телевизионного диктора вперемежку с ворчливыми репликами — объект смотрел перед сном новости и, как это часто бывает с пожилыми одинокими людьми, разговаривал с телевизором, вслух комментируя увиденное.

Разведчик длинно и с чувством выматерился: труды и лишения были напрасными, и их было легко избежать, подождав всего пару минут. У старика, наверное, просто села батарейка в телефоне, а потом он это обнаружил, воткнул в розетку вилку зарядного устройства, и связь благополучно восстановилась. Ну, и стоило из-за этого рвать о какие-то ржавые гвозди новенькие джинсы от Версаче?

Это был еще один, второстепенный, но впечатляющий аргумент против ночного бдения в крапиве. Вопрос решился сам собой, беспокойство улеглось. Всесторонне обсудив проблему, напарники сошлись на том, что научно-технический прогресс — палка о двух концах, и, чем больше разных функций и примочек производители внедряют в те же мобильные телефоны, тем неудобнее и ненадежнее они становятся. Взять тот же айфон — это ж не средство связи, а целый, мать его, компьютер! При этом полноценно, как на нормальном компьютере, на нем не поработаешь, денег он стоит немеряно, ни в один карман его не положишь, беречь эту хреновину приходится, как зеницу ока, а приложения, которыми она нафарширована, жрут заряд батареи, как голодная солдатня макароны с тушенкой: тебе надо срочно позвонить, а телефон-то сдох!

Ходивший в разведку оперативник говорил с большим знанием дела, поскольку недавно, поддавшись веяниям моды, сам обзавелся последней моделью обсуждаемого устройства. Он уже вдоволь наигрался с анимационным котом, пискливо повторяющим каждое услышанное слово, и прочими штучками-дрючками, предназначенными исключительно для того, чтобы превратить человека в придаток собственного телефона, и понял, почему наводнившие рынок устройства с сенсорными экранами так плохо помещаются в кармане: да потому, что в кармане им делать нечего, они должны постоянно находиться в руках.

Осененный свежей идеей, он сказал напарнику: старик, да это же агрессия, интеллектуальный геноцид! Смартфоны, наладонные компьютеры и прочие электронные штуковины придумали инопланетяне, чтобы сначала превратить людей в стадо дебилов, а потом поработить. Или сожрать, добавил напарник и принялся расхваливать свой «Nokia», батарея которого сохраняет заряд в течение месяца, а водонепроницаемый корпус выдерживает давление в полторы тонны — хочешь, машиной на него наезжай, а хочешь, говори по нему со дна морского. Вот это, сказал он, сделано людьми и для людей, и разведчик слегка сдавленным от лютой зависти голосом согласился: да, это вещь.

Телефонная тема заняла их минут на двадцать пять и иссякла. Они обсудили ряд других тем, в том числе и историю с тротилом, о которой узнали из подслушанного телефонного разговора двух генералов. Вывод был единодушным: бред, конечно, но как же все-таки хорошо, что их в нужный момент угораздило очутиться на максимальном удалении от эпицентра этого бреда! Вскоре разговор окончательно увял: они работали в паре уже третий год и давным-давно не по одному разу рассказали друг другу все, что могли и хотели рассказать — анекдоты, байки, истории из жизни и даже содержание наиболее понравившихся фильмов и книг. Блеснуть было нечем, вокруг ровным счетом ничего не происходило, и каждый погрузился в свои мысли раньше, чем в доме генерала Потапчука выключился сначала телевизор, а потом и свет.

Они немного поспорили, кому идти в дозор на этот раз. Разведчик от этой сомнительной чести отказывался на том основании, что он там уже бывал — спасибо, хватило по самое не балуйся! Напарник же настаивал, что идти должен именно он, и именно потому, что уже ходил, а стало быть, изучил местность, протоптал дорожку и готов к любым сюрпризам, подстерегающим новичка за забором генеральского участка. Кладя конец дебатам, разведчик показал ему дулю, и едва не попранная справедливость все-таки восторжествовала.

Второй дозор кончился тем же, что и первый, то есть ничем. Дом, как и вся деревня, был погружен во мрак и тишину, все отверстия, через которые опальный генерал мог его покинуть, оставались наглухо закрытыми, а генеральская «тойота», как и раньше, стояла во дворе перед крыльцом, уже начав покрываться капельками ночной росы.

Они еще раз сыграли в «камень, ножницы, бумага», и разведчик опять проиграл. С удовлетворением констатировав, что удача любит смелых, его напарник до упора откинул назад спинку сиденья, скрестил на груди руки, закрыл глаза и практически сразу захрапел. Разведчик тихонько послушал музыку, а когда музыкальная передача сменилась ночным выпуском новостей, выключил радио и стал слушать, как в приречных зарослях свистят, щелкают и булькают сексуально озабоченные соловьи. Над головой, следуя заведенному не нами, а значит, извечному и неизменному порядку, неторопливо поворачивался звездный купол, в траве под заборами деловито шуршали вышедшие на ночную охоту ежики. Над рекой поднялся туман; поначалу слабый, почти незаметный, он постепенно густел, вскоре целиком затопив приречную луговину и беззвучно выплеснувшись на деревенские огороды.

В третьем часу ночи, когда на восточном горизонте уже появилась тоненькая бледно-серая полоска, но тьма еще не начала редеть, где-то неподалеку завелся мотор. Ровное бормотание холостых оборотов сразу перешло в нарастающий злобный рев, который начал быстро удаляться и вскоре окончательно стих. Мотор был точно не автомобильный. Оставшийся на бессонной (и, на его взгляд, решительно бесполезной) вахте оперативник сказал бы, что это мотоцикл, причем не отечественный и довольно мощный. Но звук доносился со стороны реки, и он решил, что слышал моторную лодку, на которой браконьеры — как нынче повелось, весьма недурно оснащенные, — отправились проверять поставленные накануне сети.

Рыбнадзора на вас нет, подумал оперативник и, устроившись поудобнее, стал терпеливо ждать конца своего дежурства.

* * *

В половине шестого утра, когда стало ясно, что совещание на глазах превращается в пустую говорильню, поступил приказ разойтись по домам — отдыхать и приходить в норму, чтобы к тринадцати ноль-ноль явиться на очередное совещание — желательно, с конструктивными деловыми предложениями.

Когда генерал Лагутин, наконец, выбрался из здания, на улице было уже совсем светло. Город понемногу просыпался, наполняясь транспортом, от ночной свежести не осталось и следа. В воздухе еще ощущалась приятная прохлада, но сизое от выхлопных газов небо было безоблачным, суля еще один нестерпимо жаркий, душный, маетный день.

Преодолевая пешком короткий путь от двери служебного подъезда до уже распахнутой задней дверцы своего автомобиля — опять же, служебного, государственного, — Петр Васильевич с тоской и раздражением подумал, что в последние годы привык судить о том, что делается вокруг, по оперативным сводкам, докладам подчиненных, по видимому из окна кабинета отрезку шумной улицы да по клочку неба, который можно наблюдать, идя к машине по внутреннему дворику управления. Вид из окна кабинета, вид из окна автомобиля, телевизор — тоже своего рода окно, открывающееся в мир, населенный крикливыми идиотами и жизнерадостными дебилами… А где настоящая жизнь? И когда ею жить, если, прямо как у Булгакова, «и ночью, при луне мне нет покоя»?

Генерал понимал, что его раздражение продиктовано, в основном, усталостью и полным отсутствием смысла в том, чем он вынужденно занимался всю ночь. Какие фигуранты старых дел, какие картотеки?! Какое, пропади оно пропадом, исламское террористическое подполье, когда козе ясно, что сумку с тротилом в вестибюле оставил кто-то из своих! Протащил мимо охраны, которая сто лет знает его, как облупленного, и на этом основании видит, но не замечает — смотрит сквозь него замыленным глазом, как сквозь оконное стекло, и не осознает того, что видит. А скорее всего, взрывчатку раздобыли прямо в здании — вынесли из кладовой вещдоков или с какого-нибудь старого, всеми забытого подвального склада, принесли в вестибюль и поставили — нарочно или нечаянно, поди знай! Зачем принесли, почему поставили — вопрос второй; что ни говори, а люди тут порой встречаются весьма и весьма специфические, и найти в этом здании можно все, что угодно — хоть танк, не говоря уже о ящике тротиловых шашек.

Да, может статься, «зачем?» — это никакой и не вопрос. В том смысле, что ответа на него не существует, как не существовало и мотива этого дикого, ни с чем не сообразного злодейства. Просто волок человек из кабинета в ту же кладовую вещдоков изъятый где-то и пока не оприходованный надлежащим образом тротил, встретил в вестибюле знакомого и остановился поболтать. Сумку, естественно, на пол поставил, да еще и задвинул под лестницу, чтобы не торчала на проходе и не попалась на глаза начальству. Задвинул и забыл — позвал его кто-нибудь, или образовалось какое-то срочное, не терпящее отлагательства дело… Дико? Не спорю. А не дико предполагать, что эту без малого двухпудовую матерчатую торбу в здание главного управления ФСБ через все посты охраны с детекторами и камерами наблюдения протащил исламский боевик в бороде и камуфляже? Однако же именно эту идиотскую версию генерал Лагутин и его люди проверяли на протяжении всего вчерашнего вечера и всей минувшей ночи.

Конечно, были и другие версии, и каждая из них, в том числе и та, в которой фигурировала кладовая вещественных доказательств, была подвергнута точно такой же тщательной проверке. Проверка эта продолжалась до сих пор, и генерал не сомневался, что вскоре она даст положительный результат — обязана дать, потому что подобные вещи непозволительны и сходить с рук никому не должны. Тут задета честь мундира, да не просто задета, а обгажена сверху донизу; это понятно всем, и все будут рыть носами землю, пока не выкопают из нее этого умника. Но генералу Лагутину не становилось легче от этой мысли, потому что он с самого начала понимал, что направление, в котором приказали рыть лично ему, — это дорога в никуда.

Петру Васильевичу пришлось сделать над собой усилие, чтобы прогнать ставшую привычной в последнее время мысль, что все они вместе и каждый по отдельности старательно, не щадя времени, сил и нервов, делают что-то не то — не постоянно, разумеется, иначе все давно бы развалилось и полетело вверх тормашками в тартарары, но частенько. Даже, можно сказать, регулярно.

Сегодняшняя ночь служила тому наиболее ярким примером. Это был пик бессмыслицы, настоящий театр абсурда. Но хватало и других, пусть не так сильно бьющих в глаза, но весьма показательных примеров. Взять хотя бы заведомо несправедливое решение, принятое в отношении Потапчука на основании анонимной кляузы. Спора нет, все было сделано правильно, в соответствии с буквой закона, причем в самой мягкой из всех возможных в сложившейся ситуации форм. Буква буквой, но из самых общих соображений явствует, что та анонимка — обыкновенный, хотя и очень умело подготовленный, клеветнический навет. Случалось, руководство закрывало глаза и на куда более серьезные, а главное, реальные проступки, а тут — вон оно как…

Или, если уж говорить о Потапчуке, вспомни дело генерала Шиханцова. Материала на него Федор Филиппович собрал вагон и маленькую тележку, доказательная база получилась железная — бери, сажай и разматывай срок на всю катушку. На фоне скандала в Минобороны и устроенной новым министром перетряски кадров шансов отвертеться и избежать реальной отсидки у Шиханцова не было никаких. Получился бы показательный, а главное, настоящий, ни в единой букве уголовного дела не фальсифицированный процесс. А что мы имеем вместо этого? Труп в канале и парадный некролог в центральной прессе. В буквальном смысле концы в воду, вот что мы имеем в результате своей упорной и планомерной работы…

Солнце уже поднялось над крышами домов, разлиновав улицы длинными косыми тенями. На чистом асфальте подсыхали широкие мокрые полосы, оставленные поливальными машинами, свежо зеленеющие газоны искрились и сверкали мириадами отражающих солнце мелких водяных капель. Водитель генеральской машины получил по рации предупреждение о возникшем впереди заторе, в ближайшее время обещавшем перерасти в полноценную пробку, и, спросив разрешения у пассажира, свернул в узкую боковую улицу. На участке, с двух сторон огороженном высокими глухими заборами каких-то никому, кроме своих сотрудников, не интересных учреждений, которых так много в центре Москвы, их на большой скорости обогнал черный «БМВ» с тонированными стеклами — обогнал, круто подрезал и, прижав к бровке тротуара, вынудил остановиться.

— Что творит, товарищ генерал! — гневно возопил едва сумевший избежать столкновения водитель. — Нет, вы это видели?! Ну, я тебе сейчас…

Он дернул ручку и толкнул плечом дверь с явным и недвусмысленным намерением преподать водителю «БМВ» краткий, но запоминающийся урок культуры поведения на столичных автомобильных дорогах. Передняя дверь «БМВ» тоже открылась — не левая, как можно было ожидать, а почему-то правая, — и из нее к немалому удивлению Петра Васильевича выбрался предмет его недавних размышлений — генерал Потапчук собственной персоной.

Выглядел он помятым и усталым, словно не расслаблялся дома на диване, пользуясь своим положением отстраненного от дел обиженика, а, подобно Петру Васильевичу, всю ночь вкалывал, как проклятый, извлекая на свет Божий дела давно минувших дней и выясняя, не приобретал ли кто-нибудь из их фигурантов в ближайшем обозримом прошлом солидную партию тротила.

Можно было, конечно, заподозрить, что положением своим Федор Филиппович как раз таки воспользовался и где-то даже злоупотребил, а-ля незабвенный Киса Воробьянинов проведя эту ночь в кабаке в компании какой-нибудь ночной бабочки. Возможно даже, что бабочка была не одна, поскольку в его возрасте количество уже не играет роли: что одна, что десяток, удивить их все равно нечем. Правда, десяток обойдется дороже, а уж сколько они съедят и выпьют на дармовщину, и вовсе подумать страшно, но Потапчуку это, разумеется, как с гуся вода: если верить анонимке, состояние у него должно быть почти как у Березовского.

— Сиди, — сказал генерал Лагутин своему рвущемуся в бой за правое дело шоферу. — Сам разберусь. Это ко мне.

— Вы им там объясните, как ездить надо, — посоветовал водитель. — Если что, я на подхвате.

Петру Васильевичу захотелось поморщиться, но он сдержался. Водитель у него был хороший, а в профессиональном смысле прямо-таки превосходный, но слишком любил поговорить — любил так, что было непонятно, как его с таким языком до сих пор держат в ведомственном гараже главного управления. Впрочем, и это было объяснимо: Петр Васильевич ни разу не слышал, чтобы его шофер, рассказывая о чем-нибудь, упоминал какие-либо фамилии, да и вообще по делу он выступал крайне редко — в основном, когда его о чем-нибудь спрашивали.

Они встретились примерно на полпути между багажником черного «БМВ» и радиатором представительской «ауди» Лагутина. Дружеское рукопожатие заменил обмен хмурыми настороженными взглядами. Белки глаз у Потапчука были розовые, как у лабораторной крысы, а под глазами набрякли темные мешки. Ночь он точно провел без сна, а вот где именно и за каким занятием, можно было выяснить как минимум двумя способами: спросить его самого или немедля затребовать рапорт группы наружного наблюдения. Петр Васильевич решил, что сделает и то, и другое. В подобных ситуациях верить на слово нельзя никому, да и узнать по ходу дела, почему это Потапчук здесь, а группы наружного наблюдения не видать, тоже не помешает.

— В чем дело, товарищ генерал? — холодно осведомился Лагутин. — Меньше всего ожидал встретить вас — здесь и сейчас, да еще и при таких оригинальных обстоятельствах.

Его водитель стоял около машины, по грудь, как щитом, прикрытый дверцей, и, шаря глазами по сторонам, держал правую руку за лацканом пиджака. Водитель Потапчука из машины не вышел и даже не опустил стекло, что, увы, ничего не означало: выстрелить, если что, могли откуда угодно.

— Оригинальные обстоятельства — это сильно, — саркастически заметил временно не связанный субординацией Потапчук. — Люблю хорошего русского языка! Я к вам по делу, товарищ генерал. По имеющейся у меня информации вас хотят убить.

— Ты же, небось, и хочешь, — немного подумав, сказал генерал Лагутин.

Он был старше Федора Филипповича по должности и званию, но моложе его на десять лет, о чем, отдать ему должное, никогда не забывал. До панибратства и откровенного хамства он не опускался, и переход на «ты» в его устах означал предложение если не мира, то перемирия.

— В каждой шутке есть доля шутки, — сказал генерал Потапчук. — Именно я. Так, по крайней мере, это будет выглядеть постфактум. Анонимка была первым, подготовительным этапом. Все просто, как блин, и эффективно, как удар булыжником по черепу. И мотив налицо: ты объявил мне шах, а я, не видя иного выхода, снес тебя с доски.

Генерал Лагутин с силой потер ладонями уже нуждающиеся в бритье, шершавые от проступившей за сутки щетины щеки. Переключить сознание с одной темы на другую оказалось нелегко, уж очень резким был переход. Человек устал, торопится домой, чтобы урвать хоть пару часов сна, и мысли его по-прежнему заняты серьезной, более того, сильно задевающей за живое проблемой. И вдруг его останавливают посреди улицы и, даже толком не поздоровавшись, хлопают пыльным мешком по голове: а ты в курсе, что тебя хотят убить?

— А потом? — спросил он, чтобы не молчать.

— А потом оказал сопротивление при задержании и был убит. Или из страха перед приговором повесился в камере СИЗО. Что с меня, оборотня в погонах, возьмешь?

Петру Васильевичу, наконец, удалось собраться с мыслями.

— Погоди, Федор Филиппович, — взмолился он. — Тебе не кажется, что все это чересчур сложно и громоздко? Если кому-то понадобилась моя голова, заполучить ее не так уж трудно. Если нужна твоя — вот она, голубушка, отпиливай, уноси с собой и ставь на комод. Мы, хоть и генералы, но такие же простые смертные, как и все прочие люди. Шлепнуть генерала ФСБ сложнее, чем бомжа, но ненамного — как говорится, было бы желание. А ты мне за тридцать секунд сочинил целый детективный роман. И фабула, главное, интересная. Если я все правильно понял, кто-то хочет убрать тебя. И для достижения этой недосягаемой иными путями цели использует меня, генерал-полковника ФСБ и твоего непосредственного начальника, в качестве промежуточной мишени — убирает одного генерала, чтобы подставить другого. Ты сам-то понял, что нагородил?

Потапчук тяжело вздохнул.

— Это их фирменный стиль, — сказал он. — Ничего не делать напрямую, запутывать все так, чтобы в этом клубке потом сам черт не разобрался. Кроме того, они не могут знать наверняка, как много я выяснил и с кем успел поделиться информацией. Поэтому меня нужно не просто физически уничтожить, а полностью дискредитировать, чтобы все, что связано со мной, воспринималось однозначно: кто это сказал — Потапчук? Ну, с этой сволочи еще и не то станется! Вон, Гитлер, помнится, тоже любил поговорить…

Генерал Лагутин, не особенно скрываясь, зевнул в ладонь.

— Устал, — сообщил он. — Котелок совсем не варит. Никак не пойму, что происходит: то ли ты, Федор Филиппович, пытаешься заговорить мне зубы, то ли приболел. Видок у тебя, прямо скажем, неважнецкий, а уж разговоры… Паранойя — друг чекиста. Не напомнишь, чья это любимая поговорка? Правильно, твоя. Давай-ка, товарищ генерал, мы с тобой вернемся к этому разговору чуточку позже. Нам обоим надо выспаться и собраться с мыслями, а то у нас тут такие дела, что скоро половина управления, как ты, заговорит: тревога, нас атакуют пришельцы!

— Знаю я про ваши дела, — сообщил генерал Потапчук. — Причем знаю поболее вас всех, вместе взятых.

— Ишь ты, — полунасмешливо обронил Лагутин. — Час от часу не легче! Вот уж, действительно, в каждой шутке есть доля шутки. Суровцев-то, оказывается, был прав, когда предположил, что этот чертов тротил в вестибюле — твоих рук дело! Ну, что ты так смотришь? Ты же сам, лично его предупредил: нас слушают. Конечно, слушают, а как же иначе! Не хочу тебя обидеть, Федор Филиппович, но с тобой явно что-то не в порядке. Или в той анонимке все до последнего слова правда, и ты теперь нарочно под дурачка косишь, чтобы признали невменяемым? Молодец, тонко работаешь! Издалека, понемногу, не переигрывая — слово за слово, а там и до приступов буйства недалеко… Как бухгалтер Берлага: верните мне моих слонов!

— Слонов так слонов, — сказал Потапчук. — Хамить пожилому человеку нехорошо, но перевоспитывать вас, товарищ генерал-полковник, поздно, да и не моя это, слава Богу, забота. — Порывшись во внутреннем кармане пиджака, он достал оттуда и протянул Лагутину сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот тебе твои слоны, Петр Васильевич. Просто чтобы ты не держал меня за старого дурака, у которого крыша поехала. И чтобы, перестав заниматься ерундой, нашел время спокойно меня выслушать и принял хотя бы самые элементарные меры предосторожности. Ну, и для пользы дела, конечно.

— Что это? — не делая попытки взять протянутую бумагу, настороженно спросил Лагутин.

— Имя и краткий перечень особых заслуг одного нашего хозяйственного деятеля, — сказал Федор Филиппович. — В ходе обеих чеченских кампаний и в промежутке между ними он такого наворотил, что, когда ему об этом напомнили, организовал всем московским силовикам веселую ночку, даже ни разу не пикнув. Вот что значит знать нужных людей и уметь найти к ним правильный подход. Бери, бери, а то, пока вы его будете самостоятельно вычислять, он пешком до Тимбукту добежит. Да он и так, наверное, уже на полпути.

— Использовал, а теперь сдаешь со всеми потрохами?

— Это обычная практика, ты не находишь? И потом, он не мой сотрудник, не мой агент, а просто проворовавшийся интендант, изменник, продававший боевикам оружие, из которого стреляли в наших ребят. Ему никто ничего не обещал, это во-первых. А во-вторых, сколь веревочке ни виться… Не век же ему жировать!

— Ладно… — Петр Васильевич, наконец, принял у Потапчука бумагу, развернул, недоверчиво глядя на собеседника исподлобья, опустил взгляд и быстро пробежал глазами текст. Лицо у него дрогнуло и изменилось, мгновенно превратившись в каменную маску с трудом сдерживаемой ярости. — Это правда?

— Часть этих сведений подтверждена документально, — сказал Потапчук, — и документы эти будут предъявлены по первому требованию. Да они и не понадобятся. Поймай его, возьми покрепче за хобот, и он все выложит раньше, чем ты успеешь хотя бы разок ударить его мордой об стол.

Лагутина убедили не столько конспективно изложенные на бумаге факты, сколько спокойная уверенность, звучавшая в словах Федора Филипповича, и брезгливое выражение его осунувшегося после бессонной ночи лица. Сунув листок в карман, он вооружился мобильным телефоном и не терпящим пререканий тоном отдал приказ о задержании.

— Распорядись заодно проверить прилегающую к твоему дому территорию и крыши соседних строений, — негромко посоветовал стоявший у него за спиной с праздным, отсутствующим видом Потапчук.

Петр Васильевич обернулся через плечо и вперил в него тяжелый, недоверчивый взгляд исподлобья.

— Ну, что тебе, трудно, что ли? — почти умоляюще произнес Федор Филиппович. — Ведь вся эта свистопляска с тротилом была затеяна одним хорошим человеком исключительно затем, чтобы задержать тебя на службе и выиграть хоть немного времени. Выиграть как раз для того, чтобы ты успел отдать этот пустяковый приказ — пошарить по крышам и чердакам и дать собачкам внимательно обнюхать кустики вдоль забора. Зачем же пускать столько трудов насмарку? Это ведь в твоих же интересах!

— Отдам, — помедлив, пообещал генерал Лагутин. — После того, как ты подробно объяснишь, что, по твоему мнению, происходит.

— Ага, — с грустным торжеством констатировал Потапчук, — вот ты уже и заинтересовался моим мнением. Раз так, раз меня перестали, как булгаковского поэта Бездомного, рядить в сумасшедшие, грех не поторговаться. Отдай приказ, Петр Васильевич. Сначала приказ, а потом рассказ. Уступка-то пустяковая, а мне, старику, сразу станет спокойнее, что не зря старался. Ты хотя бы представляешь, что такое в моем возрасте ночью проехать полтораста верст на заднем сиденье мотоцикла?

— Мотоцикла?! — не поверил своим ушам Лагутин.

— Шоссейного байка, — уточнил Потапчук.

— Да, это меняет дело, — сказал Лагутин и снова потянулся за телефоном.

Федор Филиппович едва заметно отрицательно покачал головой.

— Ну да, действительно, — сказал генерал Лагутин. — Черт, совсем вы мне голову заморочили со своим тротилом, террористы доморощенные!

Он быстрым шагом вернулся к своей машине, вооружился микрофоном рации и, перейдя на резервную частоту, отдал необходимые распоряжения. Потом не без некоторого труда заставил водителя вернуться за руль, закрыть за собой дверцу и поднять стекло — он уже и так чересчур много увидел и услышал, а продолжение, судя по преамбуле, обещало стать еще интереснее.

Федор Филиппович, по всей видимости, придерживался точно такого же мнения.

— Давай-ка немного пройдемся пешком, — предложил он, когда Лагутин вернулся. — А то торчим здесь, посреди дороги, как воротные столбы. Весь проезд перегородили — того и гляди, кто-нибудь гаишников вызовет, а то и в драку полезет!

Предположение, при всей его вздорности, было небезосновательное. Их машины стояли вкривь и вкось, частично перекрыв узкую, основательно загроможденную припаркованными автомобилями улицу, и, чтобы разъехаться на заблокированном ими участке, другим водителям приходилось останавливаться и пропускать друг друга. Столичное утро понемногу набирало обороты, движение даже здесь, в тихой боковой улочке, становилось все более интенсивным, и созданное смелым маневром водителя «БМВ» маленькое неудобство грозило вот-вот перерасти в серьезную проблему. Проблем у генералов хватало и без разборок с нервными московскими автомобилистами; Петр Васильевич кивнул в знак согласия, и они рука об руку двинулись вдоль тротуара туда, где за недалеким уже перекрестком призывно зеленел небольшой уютный скверик.

Убедившись, что дело на мази, Глеб Сиверов выключил аварийную сигнализацию, проехал немного вперед и запарковал машину, загнав ее двумя колесами на тротуар. «Ауди» генерала Лагутина повторила его маневр, остановившись поодаль, там, где нашлось свободное местечко. Глеб выключил зажигание, проверил, на месте ли сигареты, вышел из машины и не спеша направился к ней, чтобы путем мирных переговоров уладить разногласия с шофером генерал-полковника, а заодно порекомендовать ему держать ушки на макушке: ситуация, несмотря на достигнутый консенсус, оставалась достаточно острой.

Глава 11

В том, что касается семьи и брака, Андрей Родионович Пермяков являл собой редкий, едва ли не уникальный случай: он был убежденный холостяк со штампом в паспорте. Штампу этому было уже без малого тридцать лет; на соответствующей страничке он, штамп, был один-одинешенек, из чего следовало, что владелец паспорта — примерный семьянин.

Женился Андрей Родионович в возрасте двадцати трех лет — естественно, по любви, как это частенько случается с молодыми, не набравшимися жизненного опыта и не обремененными достойным упоминания капиталом людьми. Он бережно хранил воспоминания о первых десяти годах супружеской жизни. Все это было, разумеется, до крайности нерационально, глупо и несолидно, но чертовски здорово — потому, наверное, что сами они тогда были молоды и воспринимали друг друга и окружающий мир через хрустальную призму своей молодости. К концу первого десятилетия супружеской жизни жеребячий оптимизм пошел на убыль под давлением обстоятельств, а потом все как-то незаметно и очень резко изменилось, и о последующих семи годах Андрей Родионович старался не вспоминать. Именно эти семь лет превратили его, женатого человека, в убежденного холостяка.

Супруга его была хорошая и очень неглупая женщина, он тоже был не дурак и не числился в записных подлецах; они просто не сошлись характерами, причем до такой степени, что в один прекрасный день, спокойно обсудив проблему, пришли к общему мнению: продолжать жить под одной крышей — просто гробить себя, и ничего больше.

Пермяков в тот момент ожидал повышения, и развод был ему, что называется, не в жилу. Жена — хорошая, умная, рассудительная и так далее — охотно вошла в его положение, тем более что, как и он, никаких конкретных планов дальнейшего устройства личной жизни не имела, и разводиться ей было не к спеху. Он просто съехал, оставив ей все, что было нажито в браке (а нажито к тому времени было уже немало), и пообещав, что она, как и прежде, ни в чем не будет нуждаться.

Карьера его в ту пору развивалась весьма активно, за первой отсрочкой по необходимости последовала вторая, за второй третья, и так далее, пока разговоры о разводе не прекратились окончательно. Однажды, сидя в ресторане, они с женой откровенно, начистоту обсудили этот щекотливый вопрос и обнаружили, что такое положение дел целиком и полностью устраивает обоих. Суммы, выделяемые Андреем Родионовичем на содержание супруги, росли пропорционально росту его доходов — в этом он был честен, тем более что ему это не составляло никакого труда. На жизнь, причем непыльную, ей вполне хватало; она была умная, порядочная женщина с богатым внутренним миром, знала, чем себя занять помимо шоппинга, и достаточно сильно любила жизнь, чтобы не пытаться заграбастать все, чем располагал муж. По сути, в своей возрастной категории они являли собой пример счастливой супружеской пары, который, живи они вместе, был бы просто идеальным. Это была и дружба, и деловое партнерство, и военный союз, прочный настолько, что, когда того требовал протокол, они выходили в свет вдвоем, рука об руку, как настоящие муж и жена. Они просто исключили из своих отношений постель, совместный прием пищи и весь остальной быт — то, что, по сути, и принято называть семейным очагом. Руководство Пермякова об этом, разумеется, прекрасно знало, но, коль скоро все оставалось в рамках приличий, спокойно закрывало глаза на не имеющие значения мелкие нюансы. Женщины у него, конечно же, случались, как и у нее мужчины, но никто из них не провел в его доме больше двенадцати часов за один раз. Если организм чего-то требует, ему это надо дать, чтобы чувствовал себя нормально и сохранял работоспособность. Но жить с бабой под одной крышей — ни за что, никогда! Это был закон, это было табу, нарушать которое Андрей Родионович не собирался, потому что не хотел.

Сон его этой ночью был беспокойным, до самого утра его мучили какие-то путаные кошмары — не столько страшные, сколько тоскливые. Он то и дело просыпался, смотрел на часы и снова засыпал, а когда, в очередной раз открыв глаза, увидел, что за окном светло, а на часах без четверти шесть, решил: все, хватит, пора вставать.

Сказано — сделано. Прислуги Андрей Родионович не держал, хотя вполне мог себе это позволить. Потому что прислуга — это посторонний человек в доме, а в доме Андрея Родионовича Пермякова посторонний человек мог случайно или намеренно увидеть и услышать много такого, о чем людям с низким социальным статусом, в том числе и обслуживающему персоналу, знать вовсе не обязательно. А учитывая социальный статус самого Пермякова, можно было не сомневаться, что прислуживать ему будет шпион — либо кадровый сотрудник спецслужб, либо некто, завербованный ими уже после поступления на эту работу.

И потом, товарищи, домработница — это же снова баба!

Готовя себе холостяцкий завтрак, Андрей Родионович включил на кухне телевизор. Обычно, находясь в одиночестве у себя дома, он обходился без шумового фона, но после сегодняшней беспокойной ночи ему отчего-то вдруг захотелось послушать человеческий голос. Конечно, это была слабость, но слабость мелкая и вполне простительная, не чета привычке участвовать в парламентских дебатах под воздействием пары понюшек кокаина или просто ковырять в носу. Человек, если разобраться, целиком состоит из слабостей, и даже лучшие человеческие качества, наподобие любви к ближнему, патриотизма, гуманизма и прочих «измов» со знаком плюс, если посмотреть на них под определенным углом, суть не что иное, как слабость, причем слабость, с точки зрения выживания и продолжения рода, пагубная, самоубийственная.

Разбивая в шипящую на конфорке сковороду яйца, Андрей Родионович подумал, что манера пространно размышлять о не стоящих выеденного яйца пустяках, раздувая из каждой бытовой мелочи целую философскую проблему, тоже представляет собой слабость, дурную привычку. Приученный работать с постоянной полной нагрузкой мозг, получив передышку, не спешит ею воспользоваться и продолжает искать ответы на вопросы, которых ему никто не задавал. В такие моменты он напоминает мощную камнедробилку, которую забыли выключить в конце рабочей смены, и которая продолжает грохотать вхолостую, перемалывая занесенный сквозняком в жернова мелкий мусор и неосторожных насекомых. Данным свойством мозга наверняка объяснялся и сегодняшний беспокойный сон Андрея Родионовича, и это странное желание с утра пораньше включить телевизор — «ящик с дебилами», как обозвал его один комик, с которым Пермяков был целиком и полностью согласен.

Еще бы ему не согласиться! Так или иначе, прямо или косвенно, он был одним из тех, кто постепенно, исподволь превращал не только телевидение, но и другие средства массовой информации в средства поголовной дебилизации. Телевизор был и, несмотря на нынешнее широчайшее распространение интернета, до сих пор остается самым главным и действенным из этих средств. Человек приходит с работы или, как Андрей Родионович в эту минуту, встает с постели и идет на кухню готовить себе завтрак, и первым делом привычно вооружается пультом. Одно нажатие резиновой кнопки, и располагающей к раздумьям или общению с домочадцами тишины как не бывало: в дом, как банда налетчиков, врывается компания созданных умными, талантливыми людьми на потребу дуракам призраков. Призраки эти мутируют, изменяясь соответственно требованиям текущего момента. Те, которых режиссеры и сценаристы клепали в прошлом веке, то клали живот на алтарь отечества, то, когда прямая и острая необходимость в массовом самопожертвовании отпала, мучили себя и окружающих высосанными из пальца морально-этическими проблемами. Нынешние стали попроще: одни направо и налево дробят черепа, доказывая, что прав всегда тот, кто сильнее, другие непрерывно зубоскалят, и шутки их год от года делаются все пошлее, глупее и неприличнее. Они постоянно мельтешат перед глазами и дудят в уши, и человек не замечает, как превращается в попугая, тупо повторяющего услышанные по телевизору фразы, в тень, слепо копирующую манеру поведения людей, которых на самом деле никогда не существовало. Тень призрака, отражение отражения, безвольная марионетка без единой собственной мысли в забитой обрывками просмотренных по телевизору программ пустой голове — вот во что, по замыслу, он должен превратиться; идеальный, устраивающий любого политика электорат — вот чем после соответствующей обработки станет многомиллионная армия телезрителей.

Зная все это, Андрей Родионович крайне редко включал телевизор, предпочитая получать информацию из других, более или менее объективных, не отравленных идеологией источников. Но сегодня утром измученный химерами, которые всю ночь рождал его переутомленный мозг, он хотел только одного: хотя бы полчаса ни о чем не думать, и чтобы при этом в доме звучала человеческая речь.

Кнопку на пульте он нажал наугад, угодив на один из кабельных каналов, которые не лезут в политику, специализируясь на развлечениях, и неделями круглосуточно гоняют по кругу одни и те же программы, состоящие из низкопробных художественных фильмов и шоу, созданных по принципу «чем тупее, тем лучше». В данный момент как раз крутили фильм — судя по некоторым признакам, один из экранизированных комиксов, которые так обожают американцы. Это было немного чересчур даже для человека, искренне желавшего на время выключить свой мозг; Андрей Родионович прицелился в телевизор пультом, намереваясь переключиться на другой канал, но тут смысл происходящего на экране проник в его сознание, и ему стало любопытно.

На экране же происходило некое тайное собрание заговорщиков. Возглавлял его опереточный злодей в исполнении известного актера Шона Коннери, прославившегося в роли агента 007 Джеймса Бонда. Что это именно Шон Коннери, а не кто-то другой, стало ясно, когда он снял маску, выполненную в виде головы огромного плюшевого медведя. С десяток точно таких же, неотличимых друг от друга медведей сидели по обе стороны длинного стола для совещаний. Вы знаете меня, я знаю каждого из вас, и этого достаточно, сказал своим подручным главный злодей, и Пермяков подумал: ба, да это что-то до боли знакомое! Как же это они пронюхали?

Присаливая яичницу, он усмехнулся. Понятно, что никто ничего не пронюхивал — скорее уж, наоборот. Объяснений этому странному на первый взгляд совпадению существует как минимум два. Первое: хорошие идеи приходят в умные головы одновременно. И второе: фильм-то не новый, лет ему десятка полтора, если не больше, и, похоже, Филер наткнулся на него гораздо раньше Андрея Родионовича. Наткнулся, внимательно просмотрел и нашел, что принцип, по которому Шон Коннери организовал свою компанию плюшевых медвежат, хорош — хорош настолько, что идею не грех позаимствовать. Ну и что, что плагиат? Тайное присвоение чужой интеллектуальной собственности в наше время является основой процветания как отдельных граждан, так и крупнейших корпораций и даже государств. Шпион — не ругательство, а профессия, овладеть которой дано далеко не каждому, а промышленный шпионаж — не просто разновидность кражи со взломом, а одно из главных направлений работы всех разведок мира.

И к чему изобретать велосипед, когда его уже изобрели задолго до тебя? Просто бери его, залезай в седло и катайся — по крайней мере, на первое время сойдет.

События на экране шли своим чередом. Кто-то тайно проникал в логово заговорщиков, кто-то в кого-то стрелял, включались какие-то фантастические смертоносные установки, опереточный злодей так и норовил наступить на горло прогрессивному человечеству тяжелым кованым сапогом, и его было необходимо во что бы то ни стало остановить. Это уже не представляло для Андрея Родионовича интереса. Получивший пищу для размышлений мозг радостно набросился на работу; дробилка загрохотала, перемалывая в мелкий щебень куски горной породы. Телевизор продолжал бормотать, орать на разные голоса и бабахать, но старался он напрасно: его больше не видели и не слышали. Рассеянно пережевывая яичницу с ветчиной и белыми гренками, Андрей Родионович Пермяков обдумывал детали предстоящей встречи, необходимость которой уже назрела.

Около семи, когда он уже домывал посуду, раздался звонок мобильного телефона. Политик был не из тех, кто, заслышав требовательное электронное верещание, бросает все и сломя голову несется хватать трубку или открывать дверь. Он спокойно ополоснул тарелку, протер ее кухонным полотенцем и поставил в сушилку, закрыл воду, насухо вытер руки и лишь после этого ответил на вызов.

— Спишь? — забыв поздороваться, осведомился Филер.

— Нет, — не вдаваясь в подробности, лаконично ответил Андрей Родионович.

— Молодец, — похвалил генерал Буров. — Кто рано встает, тому Бог подает. У меня есть новости.

— Надеюсь, хорошие?

— Лучшая новость — это отсутствие новостей, — пошутил Иван Сергеевич.

— Это не наш случай, — заметил Пермяков. — Так что у тебя за новости?

— Новости не для телефона, — сказал Филер. — И не для телевизора, — добавил он, расслышав, по всей видимости, у себя в трубке бормотание упомянутого бытового электроприбора.

Андрей Родионович взял с кухонного стола пульт и движением пальца заставил экран погаснуть, а динамик замолчать. На протяжении последнего получаса он не обращал на телевизор внимания, словно того вообще не существовало, но наступившая в квартире тишина неожиданно показалась желанным даром небес.

— Где и когда? — спросил он.

Филер назвал время и место; подтвердив, что сумеет выкроить из своего графика полчаса, Андрей Родионович прервал соединение. Выходя из кухни, он бросил взгляд на замолчавший телевизор и с усмешкой покачал головой: ай да Филер! Вот уж, действительно, «мы рождены, чтоб сказку сделать былью»…

В получасе езды от его дома ворковали и клевали с пола рассыпавшийся из красного пластмассового ведерка корм сытые, ухоженные голуби. Забранная проволочной сеткой дверца голубятни была открыта настежь. Один из голубей, заметив чистое небо там, где раньше был частый проволочный переплет, как по лестнице, взошел по откинутой в сторону руке лежащего ничком на пороге голубятни человека, промаршировал, застревая коготками в ткани рубашки, по спине, немного повертел головой, оценивая обстановку, а потом захлопал крыльями и поднялся в мутноватую от густеющего смога синеву — все выше и выше, пока не превратился в едва различимое белое пятнышко.

* * *

Что-то пошло вразрез с планом. Майор Григорьев понял это, когда, в очередной раз заглянув в винтовочный прицел, увидел идущего вдоль забора уютно разместившегося в глубине парка особняка кинолога в сером полицейском камуфляже с овчаркой на длинном поводке. Человек был вооружен, собака тщательно обнюхивала каждый сантиметр почвы у себя под ногами; они показались в просвете меж кронами деревьев всего на один короткий миг, но этого мига майору хватило, чтобы понять: что-то не так.

Спустя минуту или две снизу послышался скребущий по нервам мяукающий вой сирены. Привстав, Григорьев выглянул из-за парапета и без труда отыскал источник звука — кажущийся сверху маленьким, как детская игрушка или модель в масштабе один к сорока трем, микроавтобус, который только что резко затормозил перед домом.

Боковая дверь с лязгом отъехала в сторону, и оттуда горохом посыпались люди в сером камуфляже и опущенных на лица черных трикотажных масках. Все они были в бронежилетах и вооружены автоматами. Один из них, задрав голову, посмотрел наверх, и Григорьев с тяжело бухающим сердцем торопливо присел, укрывшись за парапетом. Если утренний обход периметра со служебной собакой мог служить частью обычного дневного распорядка, то наблюдаемое в данный момент явление к обыденной рутине отношения наверняка не имело: это было ЧП, очередной, и, как не без оснований подозревал майор Григорьев, последний в его жизни форс-мажор.

А иначе и быть не могло, вдруг понял он, сидя на корточках за парапетом с бесполезной снайперской винтовкой на коленях. Твой Потапчук — конченый человек, сказал тогда Лысый. На тот момент это, скорее всего, было преувеличение, попытка выдать желаемое за действительное. Зато через несколько минут данное спорное утверждение превратится в аксиому. Он, майор ФСБ Григорьев, станет тем человеком, который окончательно поставит на своем шефе крест.

Потапчук отстранен от дел и, возможно, даже арестован. Такое решение мог принять кто угодно, но официально озвучить его должен был непосредственный начальник Потапчука, генерал Лагутин — тот самый чудак, что каждый Божий день с риском для жизни выбирается через слуховое окно на крышу, чтобы покормить голубей. Чтобы добить Потапчука, Лагутина вовсе не обязательно убивать, достаточно просто организовать неудачное покушение. Главное, чтобы исполнитель был взят с поличным, и чтобы исполнитель этот был напрямую связан с Потапчуком — попросту говоря, являлся его подчиненным.

Именно это, понял майор, мы в данный момент и наблюдаем. Вот подчиненный Потапчука, вот винтовка с оптическим прицелом, вон голубятня, а вон спецназ, посланный проверить поступившую из анонимного источника информацию о готовящемся покушении. А где-то там — возможно, на приличном удалении, а может, и где-то рядом — Лариска с Витькой, которых при таком раскладе вовсе незачем отпускать на волю и запугивать: никому не говорите, а то убьем! Убить проще и надежнее; забронировать на их имена и выкупить авиабилеты на край света, хорошенько спрятать трупы, и все шито-крыто: готовя по приказу своего начальника покушение на генерала Лагутина, майор Григорьев отослал подальше семью, а сам оказал вооруженное сопротивление при задержании и был уничтожен.

Да, наверное, так; наверное, именно уничтожен, потому что расстрелянный в упор из автомата киллер, в отличие от киллера, взятого живьем, никому и ничего не может рассказать.

Когда он рискнул снова выглянуть из-за парапета, микроавтобус уже уехал. Вдоль фасада дома редкой цепью стояли автоматчики; остальные, если майор ФСБ Григорьев хоть что-то понимал в подобных вещах, должны были вот-вот объявиться здесь, на крыше.

Ум майора заметался, как загнанная в угол крыса, в поисках спасительного решения. Спасения не было, оставалось одно из двух — принять бой или застрелиться, — и оба варианта сулили один и тот же, крайне нежелательный, исход. Майор шарил глазами в поисках укрытия; укрытий здесь, на крыше, было предостаточно, но все они никуда не годились, потому что он не знал, с какой стороны ждать противника. Выходов на крышу было целых четыре, по числу подъездов; все они наверняка уже были перекрыты, и угадать, каким из них воспользуется группа захвата, не представлялось возможным. Ты будешь ждать их справа, а они появятся слева, у тебя за спиной — увидят тебя, лежащего за оголовком вентиляционной шахты с винтарем наизготовку, и без разговоров влепят очередь в затылок…

В кармане, заставив сильно вздрогнуть, зажужжал поставленный на вибрацию телефон. Чертыхнувшись, майор выкопал проклятую штуковину из складок ткани и после секундного раздумья ответил на вызов: терять все равно было нечего, шансы отбиться от превосходящего его и числом, и умением противника так и так отсутствовали.

— Ну что, майор, замочил штанишки? — насмешливо спросил Лысый.

— Ты… Ты… Чтоб вы сдохли, уроды! — сдавленным от ярости голосом прошипел Григорьев.

— Тихо, майор, не пыли, это не в твоих интересах. Мы тут ни при чем, клиента кто-то предупредил. Все остается в силе — по крайности, пока. Сейчас у тебя будут гости, так ты, блин, шмалять не вздумай — себе же хуже сделаешь. Сиди тихо, делай, что говорят, и все будет путем.

Трубка пискнула и замолчала, и в ту же секунду дверь ближнего к огневой позиции Григорьева выхода на крышу отворилась. Телефон все еще оставался у него в руке, и выстрелить в появившегося на фоне дверного проема рослого спецназовца майор не успел бы при всем своем желании.

Спецназовец тоже его увидел, но повел себя как-то странно: вместо того чтобы открыть огонь или крикнуть то, что положено кричать в подобных случаях, он небрежно задвинул висящий на плече автомат за спину и сдернул с головы трикотажную маску. Григорьева немного отпустило: это был Колючий собственной персоной.

Одной рукой прикрывая за собой дверь, Колючий красноречиво приложил к губам указательный палец: тихо, свои, — и торопливо подошел к майору.

— Что происходит? — спросил Григорьев.

— Происходит полная фигня, — констатировал очевидный факт Колючий. — Наш клиент как-то пронюхал, что его собираются шлепнуть, и принял меры. Хорошо, что приказ вовремя перехватили, а то тебя бы уже паковали…

Приказ, отданный генералом Лагутиным по рации, действительно перехватили и своевременно приняли контрмеры. Это оказалось несложно: палка, вставленная Глебом Сиверовым в колеса тщательно разработанного генералом ФСО Буровым плана, как и любая другая палка, оказалась о двух концах. Практически весь личный состав оперативных подразделений ФСБ до сих пор перетряхивал Москву и Подмосковье, вынимая из постелей и кладя носом в пол всех, кто когда-либо подозревался в причастности к деятельности террористического подполья; людей остро не хватало, и когда руководство ФСО с ненавязчивой подачи все того же генерала Бурова вызвалось оказать коллегам посильную помощь в проверке поступившего сигнала, предложение было с благодарностью принято. Дальнейшее было делом техники, которой Филер и его подчиненные владели в совершенстве.

— Так что все остается в силе, — закончил краткие и в меру туманные объяснения Колючий. — Как только увидишь его, вали и сматывай удочки, остальное — не твоя забота. На-ка вот, прими. — Ладонь в беспалой кожаной перчатке протянула майору пузырек с какими-то таблетками. — Одной вполне достаточно, чтобы снять на хрен любой стресс. Глотай, глотай! Кому нужен снайпер, у которого руки трясутся? Помнишь, был такой фильм — «Вендетта по-корсикански»? Там один мститель пытался завалить врага из пистолета с глушителем и все никак не мог попасть. Человек сидит себе спокойно, выпивает, закусывает, а в стене позади него дырки появляются — одна за другой, одна за другой, и так до тех пор, пока у того чудака патроны не кончились. Нам ведь такое и даром не нужно, правда?

Испытанное майором при виде этого небритого болтуна облегчение было так велико, что он, не раздумывая, откупорил пузырек и сунул под язык крупную белую пилюлю. Он снова был под контролем, без тягостной необходимости принимать самостоятельные решения; он плыл по течению, двигался по пути наименьшего сопротивления, и это было приятно, как все привычное.

То ли таблетка обладала фантастической, воистину ломовой мощью, то ли, что вероятнее, сказался психологический эффект, но, протолкнув ее в глотку, майор мгновенно почувствовал себя собранным и безмятежно спокойным. Плыть по течению было комфортно, и верилось, что Колючий не обманет, сдержит все свои обещания. Он не оставлял майора наедине с непонятными и грозными обстоятельствами — приходил, как только в нем возникала нужда, приносил информацию, питье и пищу, успокаивал, ободрял и, как в данном случае, отводил казавшуюся неминуемой беду. Несмотря на возникавшие одна за другой сложности, он не подвел ни разу, и хотелось верить, что не подведет и впредь. И майор Григорьев верил, потому что так было удобнее и проще.

Отобрав у него пузырек, Колючий натянул на голову трикотажную маску. В это мгновение он напомнил Григорьеву малыша, одевающегося перед уходом в детский сад. Похожая по конструкции лыжная шапочка, только, разумеется, с прорезью во все лицо, в детстве была и у Витьки Григорьева. Когда он уходил гулять во двор, мама всегда заставляла его опускать закрывающий уши и горло край вязаного шлема. Витька свой шлем ненавидел. У некоторых пацанов были похожие шапочки, связанные в форме настоящей буденовки. Витька им люто завидовал: его собственный шлем вместо буденовского шишака венчал дурацкий мохнатый помпон. Однажды он распсиховался и оторвал этот помпон к чертовой матери. Немедленно обнаружилось, что шапка без затей сшита в форме прямоугольного мешка с овальной дыркой для физиономии; углы мешка, ранее скрепленные помпоном, теперь разошлись в стороны и торчали, как собачьи уши, придавая владельцу головного убора еще более дурацкий вид, чем прежде. Это выглядело так, словно Витька натянул на голову бумажный пакет из-под сахарного песка. Убедившись, что далеко не все усовершенствования на поверку оказываются полезными, он спустил шапку в мусоропровод, а родителям сказал, что ее отняли незнакомые большие мальчишки.

Передвинув автомат со спины на живот, Колючий включил на передачу укрепленную слева на наплечном ремне портативную рацию и, пригнув голову к микрофону, сказал:

— Докладывает Иртыш. У меня все чисто, можно снимать оцепление и переходить к следующему объекту. На позицию, боец! — выключив рацию, скомандовал он майору и двинулся к лестнице, вполголоса напевая: «На позиции девушка провожала бойца…»

Майор безропотно подчинился, вернувшись туда, где на парапете виднелось пятно зеленой краски. Он по-прежнему был спокоен, как будто не готовился совершить убийство, а участвовал в какой-то ролевой игре с военно-патриотическим уклоном, а то и вовсе сидел за столом, гоняя компьютерный шутер. Он никогда не интересовался компьютерными играми, но как-то раз в процессе плановой переподготовки его, как и остальных курсантов, заставили пройти специальный курс как раз по этой теме. Кто-то из начальства проведал, что пользовавшийся когда-то бешеной популярностью, а ныне безнадежно устаревший и всеми забытый «Дум» в свое время использовался для тренировок американского спецназа и будто бы давал отличные результаты. Идея показалась неплохой, пригодной для культивирования на отечественной почве, и ее решили опробовать. Идея и впрямь оказалась недурна: выйдя по окончании спецкурса на тренировочный полигон, Григорьев неожиданно ощутил себя другим человеком: ко всему готовым, мгновенно и безошибочно реагирующим на изменения обстановки, решительным и бесстрашным. Ну, пусть не совсем так, но почти: почти ко всему, почти готовым, почти решительным, почти бесстрашным… Почти.

Да, почти. Это короткое пакостное словечко играло в жизни Виктора Григорьева важную, едва ли не ключевую роль. Он быстро учился, схватывая все буквально на лету, и играючи оставлял за кормой не столь быстрых умом однокашников. А потом достигал своего потолка, за которым игры кончались, и начинался тяжкий, неблагодарный труд, упирался в него и останавливался, в то время как другие, привыкшие получать знания и опыт именно трудом, причем упорным, с прежней черепашьей медлительностью двигались дальше, пока не скрывались за горизонтом. И так было во всем; за что бы он ни взялся, все удавалось ему процентов на девяносто пять — почти, но не совсем. В избранной им профессии «почти» в зачет никогда не шло, чем, в основном, и была вызвана плохо скрываемая неприязнь генерала Потапчука. Если бы не проклятое «почти», ничего бы не случилось; по крайней мере, с винтовкой на крыше сейчас с большой степенью вероятности сидел бы кто-то другой.

Карабкающееся вверх по небосклону солнце все ощутимее пригревало спину и ничем не прикрытый затылок. За временем он больше не следил — оно как-то вдруг перестало его интересовать. Жажды майор не испытывал, а проснувшийся, было, с наступлением утра аппетит бесследно исчез. Да, пилюльки у Колючего оказались что надо, и оставалось только жалеть, что, уходя, этот небритый жлоб захватил пузырек с собой. Мог бы и оставить — жалко ему, что ли? Тем более что пузырек этот он явно не купил за свои кровные в аптеке, а бесплатно получил там, где люди его профессии обычно получают подобные вещи…

Вскоре после того, как сняли оцепление, майор разглядел сквозь затеняющие ведущую к особняку аллею кроны деревьев черную блестящую крышу едущего в направлении дома автомобиля. Пузатая, как пассажирский «боинг», и роскошная, как салон первого класса упомянутого аэробуса, «ауди А8» на мгновение мелькнула в перекрестии прицела уже во дворе и скрылась из вида за краем высокой ограды.

Майор Григорьев торопливо протер кулаком заслезившийся глаз, нервно облизал губы и снова приник к окуляру. Близился момент истины; теперь все зависело от того, как именно товарищ генерал-полковник относится к своим голубям, чем они для него являются — просто любимой игрушкой или отдушиной, лекарством для измученной непростыми заботами генеральской души.

Время снова замедлилось, минуты потянулись как часы, и майор вдруг не столько понял, благо понимать тут было нечего, сколько всем своим естеством ощутил банальную, в сущности, вещь: что он, Виктор Григорьев, прямо сейчас проживает мизерный отрезок вечности. Его наручные часы отмеряли крупицы вечности, а вечность от этого не становилась короче. И ему вдруг стало обидно: почему человек, способный почувствовать и осознать вечность, не способен ее прожить?

Чердачное окно распахнулось, и оттуда неуклюже выбрался генерал Лагутин — как был, в чем вернулся со службы, в том и выбрался, только пиджак и галстук снял. Все-таки голуби для него были не просто домашней птицей наподобие кур, которую только и надо, что регулярно кормить да послеживать, чтобы не подцепила какую-нибудь заразу вроде птичьего гриппа.

Это было очень хорошо. И, между прочим, служило лишним подтверждением старой, как мир, истины: сантименты до добра не доводят.

А Петру Васильевичу, если честно, было не до сантиментов, и на крышу он в этот раз полез вовсе не за лекарством для души и не в поисках какой-то там отдушины, а просто чтобы хоть на время отвлечься от мыслей заботой если не о голубях, то, как минимум, о том, чтобы по рассеянности не сверзиться с узкого дощатого настила.

…Они сидят за кулисами и дергают за ниточки, сказал генерал Потапчук. Дергают старательно, без улыбки, не потехи ради, а для достижения поставленной цели. А мы послушно танцуем под их дудку, теша себя иллюзией самостоятельности и свободы выбора. А свободы нет, даже относительной, даже в той своеобразной форме, к которой мы привыкли.

Погоди, сказал ему Петр Васильевич. Это все беллетристика. Я, лично, сказал бы, что это бред сивой кобылы, но будем считать это моим личным мнением и рассмотрим твою гипотезу всерьез — настолько, насколько вообще возможно воспринимать всерьез подобные гипотезы.

«Версии», — поправил Потапчук.

«Нет, гипотезы, — возразил Лагутин. — Причем сугубо умозрительные и ничем, кроме твоих же слов, не подтвержденные. Но, если на минутку предположить, что твоя гипотеза верна, встает вопрос: зачем ты рассказываешь все это мне? Зачем ты вообще это кому-то рассказываешь, раз у них повсюду глаза и уши? Откуда тебе знать, что я не один из них?» — «Умом не вышел, как и я, — без улыбки ответил Федор Филиппович. — Например, бессмысленный, с какой стороны ни глянь, приказ о ликвидации Шиханцова мне отдал ты — лично, официально, в своем служебном кабинете. Они так не работают, Петр Васильевич, прямое общение с исполнителем — не их метод. Вот скажи, пожалуйста, кто надоумил тебя отдать этот приказ? На тебя надавили?» — «Никоим образом, — честно ответил Лагутин. — Просто как-то вдруг стало понятно, что иного выбора нет. Это, что называется, носилось в воздухе». — «Допустим, — с сомнением согласился Федор Филиппович. — Допустим, носилось. И допустим, что руководитель твоего калибра принял ответственное решение, основываясь на чем-то, что где-то там носилось. Или витало. Но теперь-то ты видишь, что выбор был, и что выбрал ты худшее из всех возможных решений. Да ты это и тогда отлично понимал — опять же, как и я. Понимал, но сделал то, чего они от тебя хотели. Давай, скажи, что это не так!»

Петр Васильевич, разумеется, сказал, что это не так, и это, разумеется, была ложь. И даже не ложь, а обыкновенное, по-детски примитивное вранье. Он, генерал-полковник, с бессмысленным упорством уличенного в краже конфет пятилетнего мальчугана твердил: нет, это не я. Не я, и точка, а кто, не знаю. Может, кошка…

«Подумай, Петр Васильевич», — устало сказал на прощанье Потапчук. И как сглазил: с той минуты Петр Васильевич больше ни о чем не мог думать, кроме этих его кукловодов.

Выдумать можно все, что угодно: пришельцев из иных миров и пространств, таинственных мудрецов, обитающих в морских глубинах или в неизведанных лабиринтах уходящих к центру Земли пещер. Кто-то верит в призраков и скорый конец света, кто-то всю жизнь гоняется за снежным человеком, а вот Федор Филиппович от большого ума и на почве нервного стресса измыслил какой-то нелепый заговор.

Но так ли уж это нелепо, как кажется? Даже если Потапчук бредит, в логике ему не откажешь. Да и заговоры, особенно успешные, нелепыми не бывают. Это тот самый случай, когда цель оправдывает средства. А целей своих эти люди добиваться умеют — если, конечно, они существуют еще где-либо, помимо воспаленного воображения без пяти минут арестованного генерала ФСБ Потапчука.

Что ни говори, а ежа под череп Федор Филиппович Петру Васильевичу запустил, и ежик оказался на удивление крупным, живучим и подвижным. Он деловито копошился там, под черепом, покалывая своими иголками усталый мозг, сновал, топоча лапками, взад-вперед, то и дело выглядывая из самых неожиданных мест: ку-ку, а вот и я! Обычно ежики не кукуют, но этот ежик был особенный. Его до смерти хотелось придавить сапогом — хотелось, но не получалось: боязно было проколоть ступню, уж очень острыми и крепкими выглядели иголки.

В другое время от бредней впавшего в немилость у руководства генерала ничего не стоило бы отмахнуться: в попытках отвлечь от себя внимание и спасти свою драгоценную шкуру люди сочиняют еще и не то. Но сейчас было не другое время, а то, которое было, и брошенное Федором Филипповичем семя упало на благодатную, хорошо подготовленную почву. Его слова прозвучали в унисон с одолевавшими Петра Васильевича сомнениями: не то мы делаем, ох, не то! И может ли быть, чтобы все неудачи и позорные ошибки последних лет были просто цепью несчастливых случайностей? Как в той бородатой байке про работягу, который волок через стройплощадку сварочный аппарат и, не удержав, уронил эту тяжеленную хреновину себе на ногу. Уронил, запрыгал от боли на здоровой ноге и, чтобы в придачу ко всему не шмякнуться в грязь, схватился рукой за протянутый на высоте человеческого роста временный силовой кабель. А другой работяга идет мимо и видит: человек держится за провод под напряжением, подпрыгивает на одном месте и орет, как недорезанный. Ему все мигом становится ясно, и, разобравшись, как ему представляется, в обстановке, мужик приступает к спасательной операции: в полном соответствии с инструкцией по технике безопасности хватает случившийся поблизости деревянный, а следовательно, диэлектрический брус сечением пять на пять сантиметров и со всей дури лупит этой дубиной пострадавшего по сжимающей кабель руке. Поскольку брус тяжелый, а силы ему не занимать, пострадавший в дополнение к перелому свода стопы получает еще и перелом запястья.

Так и мы, подумал Петр Васильевич, возясь с проволочным крючком и щеколдой на дверце голубятни. Пытаясь предотвратить одно, провоцируем другое — причем, заметьте, сплошь и рядом провоцируем это другое, так и не предотвратив первого. Попытка исправить ошибку приводит лишь к усугублению последствий, движение к вершинам прогресса превращается в дорогостоящий цирк уродов на потеху всему цивилизованному человечеству. Широко и повсеместно декларируемое стремление к миру оборачивается кровавой междоусобной резней; чем демократичнее выборы, с тем большей вероятностью наверху оказывается какой-нибудь прощелыга с темным прошлым и туманным будущим. В интернете открыто называют действующую власть бандитской, и весь этот бардак — результат наших усилий, плоды политики, которую разрабатывали и проводили в жизнь, казалось бы, образованные, неглупые и где-то даже порядочные люди.

Так что это — случайность? Тотальное невезение в масштабах целого государства?

Да хрен тебе — случайность, подумал он, открывая дверь голубятни. Потапчуак-то, похоже, прав! Надо бы подключить пару толковых ребят и предложить ему плотно поработать в этом направлении…

И еще он подумал, что, стоя тут, на крыше, представляет собой завидную мишень. Местечко было выбрано, как по заказу — единственное на всем участке, где снайперу ничего не стоило взять его на мушку.

И в это самое мгновение майор Григорьев плавно потянул на себя спусковой крючок «драгуновки». Винтовка сухо щелкнула, толкнувшись в плечо скелетным прикладом, дымящийся затвор выбросил гильзу — тоже дымящуюся, горячую. Топтавшийся на острие перевернутой прицельной галочки монстр, в которого незаметно преобразился генерал Лагутин, послушно рухнул мордой вниз, разбросав по залитому омерзительной слизью клепаному стальному полу подземелья двухметровые лапы с пучками щупальцев на концах. Гигантские плоские ступни с кривыми серо-зелеными когтями пару раз конвульсивно дернулись и замерли носками внутрь, а пятками наружу, красное пластиковое ведро откатилось в сторону, рассыпая по полу свое похожее на груду опарышей содержимое. Мелкие, белесые, смахивающие на вшей-переростков монстры принялись жадно клевать этих опарышей, а один, пройдясь по трупу поверженного гиганта, неожиданно расправил перепончатые крылья и взмыл в кроваво-красное, подернутое черными дымами далеких пожаров небо преисподней. Григорьев хотел его подстрелить, но передумал: летучая тварь была далеко и не представляла опасности, а патроны следовало поберечь: в здешних краях водились экземпляры пострашнее того, которого он только что завалил.

Он выпрямился во весь рост, широко расставив ноги и держа наперевес армейскую снайперскую винтовку с длинным глушителем и восемью патронами в обойме. Девятый находился в стволе, и майор сразу же его израсходовал, навскидку, от бедра выстрелив в возникшего ниоткуда, словно бы из-под курящейся зловонным паром земли, монстра отвратительной пятнистой окраски.

— Земляне не сдаются! — крикнул он другим пятнистым монстрам, что валом валили из бронированной шахты ведущего в чертоги самого Сатаны скоростного лифта, и выстрелил снова.

Остроносая винтовочная пуля прошила навылет тарелку спутниковой антенны и ушла в никуда. Выстрелить еще раз майор не успел: не полагаясь на щупальца и клешни, монстры открыли беглый огонь из ручного оружия, и этот огонь оказался точным — с точки зрения майора Григорьева, избыточно точным.

Падая, он подумал, что выбрал не тот уровень сложности. Мгновением позже он вспомнил, что ничего не выбирал, а потом, уже лежа на теплом от утреннего солнца бугристом рубероиде, увидел, что никаких монстров нет и в помине — нет и, вероятнее всего, никогда не было.

— Охренительные… таблетки, — с трудом выговорил он испачканными алой артериальной кровью губами и отошел.

Его слов никто не слышал, но командир оперативной группы, руководивший задержанием засевшего на крыше снайпера, целиком и полностью разделял мнение покойного майора.

— Земляне не сдаются, — с оттенком изумления повторил он себе под нос боевой клич убитого снайпера. — Это ж надо! А хороши таблеточки, — добавил он, нащупывая в кармане цилиндрический пузырек, и снял трикотажную маску: дело было сделано, прятать лицо стало не от кого, а прижатая тугим трикотажем щетина немилосердно кололась, вызывая неприятный, труднопереносимый зуд в нижней части лица.

Глава 12

Лондонский рейс вылетал в семь двадцать утра. Погода стояла тихая и ясная, так что подниматься в воздух было впору хоть на ископаемом «фармане», хоть на этажерке братьев Райт. К счастью, ничего столь экстремального его превосходительству не предстояло: к его услугам был вместительный, современный и в меру надежный «А-310», совершавший регулярные рейсы между британской и российской столицами.

Когда они прибыли в аэропорт, регистрация уже заканчивалась. Прощаясь, Глеб изобразил, что готов вот-вот пустить скупую мужскую слезу, и даже достал на этот случай носовой платок. Федор Филиппович ворчливо помянул крокодиловы слезы, безнадежно махнул рукой и удалился в сторону стойки регистрации. На ходу он по-стариковски горбился. Его можно было понять: он, боевой генерал, спланировавший и осуществивший десятки, если не сотни сложнейших операций государственной важности, не мог свыкнуться с мыслью, что при определенных обстоятельствах может являться для собственного подчиненного не более чем обузой.

Генерал скрылся за дверью накопителя. У Глеба с плеч упала средних размеров гора — это с одной стороны. С другой, он вдруг почувствовал себя одиноким и потерянным, как отставший в супермаркете от родителей малыш. Избавившись от жены и непосредственного начальника, он был предоставлен самому себе и мог действовать по собственному усмотрению. Ему было не впервой брать на себя решение щекотливых вопросов, но сегодня ему впервые подумалось: а не много ли я на себя беру?

Это, разумеется, была всего лишь минутная слабость. Глеб засек по наручным часам время и, когда минута истекла, сказал слабости: все, гуд бай, до новых встреч. Убедившись, что слабость отправилась на поиски кого-то, не столь буквально воспринимающего расхожие эпитеты, он пересек зал ожидания и заглянул в неприметную дверь, украшенную табличкой с надписью «Посторонним вход воспрещен».

К его немалому облегчению, старый знакомый оказался на месте. Когда-то Глеб, сам того не желая, мимоходом оказал этому человеку услугу, что автоматически перевела его (Глеба, разумеется, а не того, кто сидел за дверью с грозной табличкой) в разряд кредиторов, с которыми невозможно расплатиться до конца своих дней. За очередной выплатой Глеб приходил редко, в случае крайней необходимости: он вовсе не хотел, чтобы должник когда-нибудь пожалел о том, что его жена и дети остались в живых.

Переждав взрыв бурной, явно преувеличенной радости по поводу своего появления, Глеб заговорил о пустяках. В помещении стояло с дюжину мониторов, но его интересовал только один — тот, на котором красовалось множество выстроенных в ровные ряды портретных фотографий каких-то людей. Совершив несколько обманчиво непринужденных, будто бы бесцельных маневров, он стал так, чтобы видеть этот монитор. У него еще немного отлегло от сердца: знакомая физиономия с поредевшей волнистой шевелюрой, венчающей высокий лоб, на мониторе отсутствовала. Напарник должника косился на него, как свинья на ветчину, но Глеб его косые взгляды благополучно игнорировал: когда того требовали обстоятельства, он умел быть толстокожим.

Электрические часы на стене показывали семь двадцать восемь. Сиверов вслух поинтересовался, вылетел ли лондонский рейс. Должник сказал, что сейчас узнает, и, несмотря на неискренние и не особо горячие протесты Глеба, куда-то позвонил. Вылетел по расписанию, сообщил он, положив трубку, и сейчас же испортил хорошее впечатление о себе, зачем-то спросив: а что? Провожал кого-нибудь?

— Нет, — ответил Глеб. — Просто отправил посылку — два кило героина и «узи» с тремя запасными обоймами.

Напарник неопределенно, но без тени веселья хрюкнул, а должник заметно смешался: похоже, оба подозревали, что с Глеба станется. «Делай после этого людям добро», — без особенной горечи подумал Сиверов. Настало самое время уходить, тем более что лондонский борт благополучно оторвался от земли. Спрашивать, все ли зарегистрированные пассажиры заняли места согласно купленным билетам, стоило едва ли: Глеб не хотел привлекать лишнее внимание ни к себе, ни, тем паче, к драгоценной персоне его беглого превосходительства.

Демонстративно посмотрев на часы, он сделал вид, что спохватился, и начал торопливо прощаться.

— А зачем приходил-то? — спросил должник.

Несмотря на затеянную Слепым церемонию прощания, в его тоне все еще звучала плохо скрытая настороженность. Глеба она не задела: он и так знал, что кредиторов никто не любит.

— Да ни зачем, — ответил он. — Просто проходил мимо. Дай, думаю, загляну, повидаюсь с хорошим человеком. Ну, всех благ. Да, — снова спохватившись, повернулся он к напарнику своего знакомого, который как раз опустился в кресло перед интересующим его монитором, — все стесняюсь спросить: а что это у вас за галерея фотопортретов?

— Вообще-то, ты правильно стесняешься, — буркнул напарник. — А если бы постеснялся сюда входить, было бы еще лучше.

— Володя! — умоляюще простонал должник.

Этот стон окончательно убедил Глеба в том, что больше заходить сюда не стоит. Судя по всему, хмурый Володя, а вместе с ним и половина персонала аэропорта, был целиком в курсе когда-то оказанной Глебом его напарнику услуги. Услуга носила весьма деликатный характер, по ходу ее оказания Слепому пришлось пару раз выстрелить — как обычно, метко, — и распространяться о ней, мягко говоря, не стоило. Напарник неприветливого Володи об этом знал; более того, он клятвенно обещал помалкивать, но, очевидно, держать язык на привязи было выше его сил. Строго говоря, его следовало пристрелить — не сейчас, когда он уже выболтал все, что знал, и присочинил еще с три короба, а тогда, четыре года назад. Правда, там была еще женщина и двое детей, которых в таком случае тоже следовало бы хладнокровно прикончить в целях сохранения своего инкогнито. Это уже был бы явный перебор; положение сложилось безвыходное, Глеб поступил так, как поступил, и теперь пожинал в меру горькие плоды своего совершенного мимоходом, в рамках очередной плановой ликвидации, благородного поступка.

— Пардон, — сказал хмурому Володе толстокожий Глеб Сиверов. — Я ж не в курсе, что это военная тайна.

Общение не доставляло ему удовольствия, но что-то подсказывало, что надо еще немного потянуть время.

— Да тайны-то никакой и нет, — нехотя проворчал слегка смягченный красноречивым возгласом своего напарника Володя. — Просто эти типы объявлены в розыск — кто в федеральный, а кто и в международный. Пограничник на паспортном контроле по ходу проверки документов сличает физиономию в окошке с вот этой выставкой и, если совпадения нет, отпускает человека с миром.

— А если есть, — с понимающим видом подхватил Глеб, — вызывает кавалерию. Ишь ты, как хитро придумано! А я-то, грешным делом, все гадал: и что они там высматривают в этих своих компьютерах?

— Угу, — промычал Володя и, демонстрируя полное отсутствие интереса к продолжению разговора, повернулся к собеседнику спиной. — Ну вот, еще один добавился, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — И чего народу спокойно не живется?

— Действительно, — поддакнул Глеб. — Ну, пока, славяне, я побежал.

Закрыв за собой дверь, он озабоченно закусил губу. Время, которое он так старательно тянул, было потрачено не даром. На фотографии, что возникла на мониторе перед самым его уходом, красовалось знакомое лицо. С одной стороны, было весьма утешительно сознавать, что воздушные, а заодно и все прочие, ворота страны захлопнулись уже после того, как птичка упорхнула. А с другой, объявление Федора Филипповича в розыск могло означать только одно: их усилия были напрасными. Противника удалось только притормозить на время, но не остановить. Возведенная Глебом плотина рухнула, увещевания Федора Филипповича пропали втуне, и противник, шутя преодолев препятствие, продолжил спокойно и уверенно работать по плану.

«Земля тебе пухом», — мысленно напутствовал Глеб генерал-полковника Лагутина, усаживаясь за руль своего «БМВ».

От всего этого ему было немного грустно и чуточку не по себе. При жизни генерал Лагутин представлял собой без преувеличения крупную, могущественную фигуру, а умер фактически ни за что. Его использовали в качестве второстепенного подспорья, как сложенную в несколько раз бросовую бумажку, которую подкладывают под ножку стола, чтобы не качался. Это было печально, а от мысли, что остался один на один с противником, способным играючи проделывать подобные вещи, Глеб испытывал чувство, подозрительно похожее на обыкновенный испуг. «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой…» Да, это сказано о нем — о нем и его теперешнем положении, и с этим, увы, ничего не поделаешь: все уже состоялось, обратной дороги нет, и надо либо как-то выгребать из ситуации, либо смириться с поражением и покорно дать себя пришить.

Семь бед — один ответ. Действуя по этому принципу, Глеб Сиверов из аэропорта поехал прямо к себе домой. Хвоста за ним по-прежнему не было. Это означало одно из двух: либо, рассекретив агента по кличке Слепой, противник пока не сумел его обнаружить, либо, обнаружив, не счел необходимым устанавливать за ним постоянное наблюдение — чего там, и так никуда не денется. Какой из двух вариантов ближе к истине, не имело значения: каждая из этих двух тропинок петляла и извивалась по-своему, но вели они обе к одной и той же волчьей яме, отрытой, как подозревал Глеб, на Поклонной Горе.

Дома он первым делом побрился и принял душ, что после бессонной ночи и трехсоткилометрового марш-броска на ревущем мотоцикле представлялось прямо-таки жизненно необходимым. Контрастный душ вместе с потом и пылью смыл усталость, а заодно и фантомное ощущение бьющего в лицо тугого встречного ветра, которое не отпускало Глеба с того момента, когда он покинул седло своего стального скакуна. Надевая в ванной свежее белье, он уговаривал себя, что делает это не по старой солдатской традиции переодеваться перед боем в чистое исподнее, чтобы в случае чего предстать перед Господом в надлежащем, уставном виде, а просто потому, что только что помылся. Не натягивать же, в самом деле, на отмытое до скрипа тело несвежие, пропахшие трудовым потом тряпки!

Это была правда, но опять далеко не вся. Что бы он ни думал, а чувство, что вскоре ему предстоит выпрыгнуть из окопа и с криком «ура!» побежать на пулеметы, сегодня было сильно, как никогда.

Пошарив по немногочисленным тайникам, он вооружился. Хранить оружие в квартире, которая служит тебе домом, — привычка крайне нездоровая. Глеб это прекрасно знал, но на всякий пожарный случай держал под рукой пару стволов. Пистолеты, ни разу не бывший в употреблении «стечкин» и тупоносый «вальтер РРК», были зарегистрированы и по всем правилам оформлены в полиции — опять же, на всякий пожарный случай. По этой причине профессиональный стрелок по кличке Слепой не пользовался ими ни разу, предпочитая оружие, не значащееся ни в одной базе данных. Но рисковать еще больше, нанося визит в конспиративную квартиру, не хотелось: нельзя до бесконечности испытывать судьбу, ей это может надоесть, и тогда вам не поздоровится. Отправляться на Поклонную Гору с пустыми руками представлялось, мягко говоря, неразумным, и, посовещавшись сам с собой, Глеб постановил: считать пожарный случай наступившим и действовать соответственно обстановке.

Если там, на Поклонной Горе, его все-таки решили убить, два пистолета мало что изменят — ну, разве что позволят захватить с собой пару-тройку человек для компании, чтобы не заскучать в пути. В этом случае ему будет уже совершенно безразлично, вычислят его по результатам баллистической экспертизы или не вычислят: что тут вычислять, когда и стволы, и стрелок налицо!

Чтобы не переутруждать и без того утомленный мозг, бесконечно думая о не имеющей прямого отношения к делу чепухе, Глеб включил музыку, повалился в кресло и закрыл глаза. Смазанные, заряженные, тщательно проверенные и готовые к бою пистолеты лежали перед ним на журнальном столике, упрятанный за решетками динамиков квадрофонической системы струнный квартет виртуозно исполнял Гайдна. Наверное, Глеб задремал, и в полусне ему привиделись тончайшие, почти не заметные глазу, но несокрушимо прочные нити, привязанные к его рукам и ногам. Нечувствительно пронзая зыбкие, как ночной туман, железобетонные перекрытия многоэтажного дома, они уходили куда-то вверх и там, наверху, терялись в мутной от зноя и выхлопных газов голубизне. Глеб напрягся, силясь порвать эту паутину, и проснулся.

Струнный квартет по-прежнему исполнял увертюру Гайдна. Судя по продолжительности пропущенного во сне отрывка, спал Глеб всего минуту или две. Понимая, что валяет дурака, он осмотрел свои запястья. Разумеется, никаких нитей или хотя бы следов от них там не было и в помине, но осадок все же остался, и осадок весьма неприятный.

Чтобы избавиться от него и окончательно проснуться, он заварил кофе и неторопливо выпил его, стоя у окна и глядя во двор. Во дворе не наблюдалось ничего нового и необычного, и Глеб отчего-то вспомнил, как, стоя на этом самом месте с кофейной чашкой в одной руке и сигаретой в другой, разглядывал зеленовато-золотистую «десятку» с ростовскими номерами. С тех пор прошло чуть больше недели, а казалось, что миновала целая вечность.

Сполоснув под краном и поставив в сушилку чашку, Глеб посмотрел на часы. Время в запасе еще оставалось, и он использовал его, чтобы не спеша, со вкусом выкурить сигарету. На работе он не курил, так что эта сигарета вполне могла оказаться последней в его жизни. «Накаркаешь, дурень», — подумал он, поймав себя на том, что сегодня непривычно часто и всерьез думает о смерти.

Сигарета догорела, время вышло. Глеб почти наяву увидел с шипением взлетающую в зенит красную сигнальную ракету. Руки ощутили гладкое дерево винтовочного ложа, а под левой, толчковой ногой почудилась земляная ступенька, от которой надо было оттолкнуться, чтобы перемахнуть через бруствер. Затаившиеся в тумане на противоположном краю кочковатого, поросшего пустозельем, изрытого воронками поля пулеметы еще молчали, но это были последние мгновения тишины.

С этим надо было что-то делать. Чтобы прогнать абсолютно неуместные романтические бредни, он вслух и довольно-таки громко обозвал себя старым дураком. Это помогло; наваждение развеялось, Глеб выключил проигрыватель, рассовал по местам пистолеты и запасные обоймы и, легко ступая, вышел из квартиры. Уходя, он запер дверь на оба замка, поскольку, несмотря ни на что, рассчитывал вернуться, а возвращаться в дочиста обворованную квартиру не улыбается никому.

* * *

К монументу на Поклонной Горе он приблизился в пешем строю, внимательно поглядывая по сторонам. Нынче здесь было довольно многолюдно: на парковке стояли целых два туристических автобуса, пассажиры которых кучками бродили по выложенному бетонными плитами открытому пространству, глазея по сторонам, щелкая затворами фотокамер и практически не обращая внимания на старательно отрабатывающих свой хлеб экскурсоводов. Присмотревшись, Глеб на глаз определил, что все они европейцы, а когда приблизился настолько, что мог расслышать скороговорку гидов, убедился, что наблюдает средних размеров скопление соотечественников. Это было огорчительно: в сложившейся ситуации он предпочел бы японцев, а еще лучше африканцев. Возможно, в рядах доблестных российских спецслужб и отыщется пара-тройка представителей негроидной расы, но наскрести целый автобус чернокожих чекистов — задача заведомо невыполнимая.

Связного он увидел практически сразу. Знакомая фигура с неизменной тросточкой, прихрамывая на пораженную артритом ногу, неприкаянно бродила у всех на виду, хотя обычно Чапай старался не мозолить окружающим глаза и постоянно норовил подкрасться к Глебу незаметно — затем, наверное, чтобы лишний раз доказать, что он не какой-нибудь штатский прощелыга, а настоящий, опытный органавт, съевший зубы на оперативной работе.

Глеб машинально, не придав этому никакого значения, отметил про себя очередное отступление от правил. Отставной подполковник Саблин являлся большим приверженцем армейского порядка и дисциплины, импровизации были не в его духе, и это служило еще одним, совершенно излишним доказательством того, что он перевербован и действует по чужой указке. Кукловод, который им управлял, то ли еще не набрался опыта, то ли просто не считал нужным напрягаться. Во всем этом при желании можно было усмотреть и некоторые утешительные моменты. Судя по тому, что после истории с тротилом и встречи Федора Филипповича с Лагутиным Чапай все-таки явился на встречу, противник вовсе не был всеведущим. Впрочем, по зрелом размышлении утешение это представлялось слабым: поняв, что Саблина просчитали, неведомый супостат мог просто бросить его на произвол судьбы, предоставив самостоятельно, без подсказок объяснять Слепому, зачем вызвал его на свидание. Кроме того, для людей, способных мимоходом шлепнуть генерал-полковника ФСБ, сексот пенсионного возраста заведомо не представлял никакой ценности, и в процессе ликвидации Слепого его могли списать в расход так же легко и непринужденно, как убирающая со стола хозяйка смахивает со скатерти в ладонь хлебные крошки.

Убедившись, что Саблин его заметил, Глеб остановился и напустил на себя праздный, «туристический» вид. Чувствовал он себя при этом вполне по-дурацки, каковое обстоятельство было автоматически обусловлено выбранным для встречи местом. За спиной послышалось приближающееся постукивание тросточки. Глеб скрестил на груди руки, просунув левую ладонь под мышку правой. При всех недостатках отставного особиста, сообразительности ему было не занимать, и через несколько секунд Глеб почувствовал, как в пальцы ткнулось что-то плоское, плотное и угловатое — судя по ощущению, обычный почтовый конверт.

У него немного отлегло от сердца. Несмотря на собственные рассуждения о том, что ликвидировать его при желании могли сотней куда более простых и менее трудоемких способов, Глеб все-таки ждал пули. После их с Федором Филипповичем ночной эскапады вероятность именно такого исхода существенно возросла, и получить вместо пули между лопаток письмецо в ладошку было сравнительно приятно.

Оставалось только выяснить, от кого оно, это письмецо.

— Минуточку, — сказал Глеб, не спеша убрать конверт с глаз долой.

Уже начавший бочком отчаливать от него Чапай остановился, заметно вздрогнув. Сам нарушив все, какие только можно, правила, он был потрясен, столкнувшись с таким вопиющим отступлением от установленного порядка, как попытка адресата вступить в прямой, непосредственный диалог. Как аукнется, так и откликнется; Глеб чуть было не произнес это вслух, но сдержался: Чапай бы его просто не понял. А если бы и понял, что толку?

На глазах у изумленно моргающего связного Глеб открыл конверт. Внутри лежала внушительных размеров пачка денег, с которой соседствовали фотография очередного клиента и листок с краткими установочными данными: фамилия, адрес, занимаемая должность и звание — генерал-майор МВД.

«Парад мертвых генералов», — подумал Глеб.

Текст, как обычно, был распечатан на стандартном принтере. Бумага тоже была стандартная, зато стиль изложения и даже размер фотографии заметно отличались от тех, к которым привык Слепой. Впрочем, эти улики были избыточными, лишними: Глеб и так знал, что Федор Филиппович не имеет к этому письмецу никакого отношения.

— Ну, и от кого сие послание? — осведомился он у покорно ждущего развития событий Чапая.

— Да как обычно, — совсем смешавшись, пробормотал тот, — от Федора Филипповича.

— А если подумать?

— Так я же вам русским языком говорю: от Фе…

— Стоп, — перебил его Глеб. — Я же просил подумать. И советую подумать хорошенько, прежде чем снова открыть рот. У меня мало времени, и я не намерен выслушивать вранье. Будете юлить — пристрелю, как собаку. Мне терять нечего, зарубите себе на носу.

Судя по выражению лица, Чапай поверил в реальность прозвучавшей угрозы на все сто процентов. Какой-никакой, а он был сотрудник органов и наверняка давным-давно понял, с кем имеет дело.

— А разве вы не в курсе? — предпринял он последнюю отчаянную попытку сохранить в тайне секретную информацию и не схлопотать за это пулю в живот.

— Нет, не в курсе, — неумолимо пресек его поползновение Глеб. — Но вы, несомненно, меня просветите.

— Прямо тут?

— Прямо здесь и прямо сейчас, — непререкаемым тоном подтвердил Слепой. — И учтите, что это единственный способ уйти отсюда на своих ногах.

Чапай беспомощно огляделся. Конспиратор из него был еще тот. Проследив за направлением его взгляда, Глеб увидел запаркованный поодаль от туристических автобусов автомобиль, в салоне которого сидели два человека.

— Ну, и что это за люди? — поинтересовался он, небрежно кивнув подбородком в сторону машины.

— Ваши… ваши новые кураторы, — сбиваясь от вполне понятного волнения, сообщил связной. — Они сказали, что работали с Федором Филипповичем и теперь пытаются восстановить созданную им агентурную сеть.

— А, тогда все понятно, — с умело разыгранным облегчением произнес Слепой. — Вы свободны, Саблин.

И, более не обращая на связного внимания, направился прямо к машине, в которой сидели «кураторы».

Его приближение вызвало в салоне автомобиля явное замешательство. Глеб отчетливо видел, как сидевший за рулем обритый наголо крепыш потянулся к левому лацкану спортивной куртки. Щеголяющий перманентной небритостью пассажир остановил его, придержав за локоть, но сделано это было как-то нерешительно, словно небритый в полной мере разделял опасения своего коллеги. Глеба так и подмывало подтвердить эти опасения, открыв по машине огонь с обеих рук, но он без особого труда преодолел искушение: перед ним были пешки, а его интересовал даже не ферзь или король, а тот, чья рука передвигала по доске фигуры.

Подойдя к машине, он постучал согнутым указательным пальцем в стекло. Судя по тому, что ему пришлось это сделать, противник был основательно деморализован. Стекло со стороны водителя опустилось — как показалось, опустилось нехотя, через силу, — и бритоголовый водитель с хмурым недоумением во взгляде снизу вверх воззрился на Глеба. «Чего тебе надобно, старче?» — ясно читалось на его лице; впрочем, Глеб и не ждал, что ему бросятся на шею и предложат незамедлительно перейти к обсуждению финансовых и организационных аспектов будущего плодотворного сотрудничества.

— Я присяду? — дружелюбно осведомился он.

— Ну, присядь, — помедлив, без видимого энтузиазма согласился бритоголовый.

Раздавшееся клацанье разблокированного центрального замка подтвердило то, в чем Глеб и так не сомневался: его тут побаивались, и побаивались крепко. Небритый пассажир сделал движение в сторону двери с явным намерением уступить свое место, но Глеб опередил его и быстро, хотя и без недостойной суеты, забрался на заднее сиденье. Бритоголовый досадливо крякнул, по достоинству оценив маневр, разом обеспечивший противнику солидное тактическое преимущество.

— Ну? — хмуро и неприветливо обронил он.

— Хрен гну, — вежливо сообщил Слепой. — Мы будем обмениваться междометиями или поговорим по делу?

— Ну, говори, — подумав, предложил лысый водитель.

Говорил он пренебрежительно, свысока, но выбритый до зеркального блеска череп покрылся капельками пота, которых всего секунду назад не было и в помине.

— Я? — удивился Глеб. — Да нет, ребята, так не пойдет. Стрелку забили вы, значит, и начинать разговор придется вам. Это я вам зачем-то понадобился, а не вы мне. И потом, я ведь не оратор и не дознаватель, я — сами знаете, кто. Поэтому передавать инициативу в мои руки с вашей стороны не совсем разумно. Говорить мне с вами не о чем, разнюхали вы обо мне чересчур много, и что, по-вашему, человек моей профессии должен предпринять в такой ситуации?

— Но-но, — заволновался бритоголовый, — полегче на поворотах! На курок давить не ты один умеешь. Если что, тебя из-под земли достанут.

— Что-то слабо верится, — усомнился в осуществимости угрозы Слепой. — Для людей, способных достать меня из-под земли, вы, ребята, грубовато работаете.

— Но ведь достали же, — не оборачиваясь, заметил небритый.

— И кто ты есть, чтоб вокруг тебя менуэты танцевать? — добавил водитель.

— Тот, кому ни черта не стоит вышибить вам обоим мозги и потеряться, — сообщил Глеб. — Возможно, — я, лично, в этом сильно сомневаюсь, но возможно, — ваши кореша меня рано или поздно найдут. Но вам-то от этого ни разу не полегчает, верно? В общем, со мной мы более или менее разобрались. Теперь встречный вопрос: вы-то что за птицы? Какой масти, из какой группировки? Под кем ходите, фраера?

— Группировки… — презрительно передразнил его бритоголовый. — Скажи ему, Валера, под кем мы ходим, пускай заткнет свой фонтан.

— Только приберегите сказочки про агентурную сеть любимого шефа Федора Филипповича для Чапая, — попросил Глеб. — Так под кем же вы все-таки ходите, ребятки?

— Под Путиным, — сказал небритый, — Владимиром Владимировичем. Слыхал про такого? Авторитетный, скажу я тебе, человек!

И, обернувшись, просунул в просвет между спинками сидений красную коленкоровую книжицу — как полагается, в развернутом виде.

— Федеральная служба охраны, Полынин Валерий Евгеньевич, майор, — вслух прочел Глеб. — Хорошая ксива, серьезная. А главное, выглядит, как настоящая. У меня где-то дома такая же валяется.

— Хочешь убедиться? — с угрозой предложил водитель. — Это легко, буквально на раз. Сейчас подъедем в одно место, там сердитые дяди в погонах тебе все популярно объяснят.

— А потом погасят, чтоб не отсвечивал, — убирая удостоверение в карман, вскользь добавил небритый майор Полынин.

— Уговорили, — сказал Глеб, — поверю на слово. Да и какая мне, в сущности, разница?

— Вот именно, — проворчал водитель.

— Так что вам от меня нужно?

— Тебе же передали конверт, — с оттенком раздражения напомнил бритоголовый. — Сам же только что сказал: какая разница? Или бабок мало?

Глеб достал из кармана конверт, вынул из него пачку и принялся неторопливо пересчитывать деньги. По ходу этого ответственного дела он лихорадочно подводил предварительные итоги переговоров. По всему выходило, что информация, добытая противником о нем и его взаимоотношениях с генералом Потапчуком, далека от исчерпывающей полноты. Но этот скороспелый вывод мог оказаться ошибочным: на этом свете Глеб Сиверов был не единственный, кто умел выдавать себя за кого-то другого и скрывать свою осведомленность.

— Денег достаточно, — сказал он, закончив пересчитывать пачку. — Хотя за целого генерала, да еще и ментовского, могли бы чуток накинуть.

— А что генерал? — пренебрежительно хмыкнул водитель. — Можно подумать, тебе впервой! Это ж твоя основная специальность! Да все полковники страны, если б знали, на тебя бы, как на чудотворную икону, молились: Слепой, батюшка, пособи! Прибери нашего генерала, освободи местечко, заступник!

Небритый майор Полынин красноречиво кашлянул в кулак. Так, подумал Глеб. Значит, Слепой… Вот тебе и неполная, она же половинчатая, информация! Известно ребятам многое, если не все, и надеяться теперь остается только на ложную интерпретацию имеющихся данных: да, опытный, квалифицированный, фантастически удачливый, но — просто киллер, платный убийца, и не более того…

— Торг неуместен, полковник, — сказал майор Полынин. — Выбор у тебя невелик: либо ты работаешь с нами на тех же условиях, что и раньше, либо гниешь в каком-нибудь овраге, как дохлый енот.

— Полковник… Так вы и это знаете!

Глеб очень старался, чтобы его растерянность выглядела неподдельной, и, кажется, преуспел.

— Полковник ФСБ Молчанов, — с удовольствием выговорил водитель. — Сам виноват, не надо было экономить на контрольном выстреле. Помнишь…

— Помню, — перебил его Глеб. — Гаишник около «Фортуны», верно?

На этот раз прозвучавшая в его голосе досада была абсолютно искренней.

— Стареешь, Слепой, — вторя его мыслям, сочувственно произнес бритоголовый. — Ну, ничего, все когда-нибудь кончается. Провернешь для нас еще парочку дел по своей специальности, и на покой…

«Ногами вперед, — мысленно уточнил Глеб. — И не через пару-тройку дел, а сразу, как только уберу этого мента».

— Да, и еще одно, — откровенно зевнув в кулак, сказал майор Полынин. — Прислушайся к доброму совету, не пытайся вступить в контакт со своим прежним руководителем. Ему уже не поможешь, только сам окончательно спалишься. Мы тебя вычислили и нашли, а ваши просто шлепнут, чтоб лишнего не сболтнул. Для такого, как ты, это стандартный конец, но зачем же приближать его своими собственными руками? Ну, так как — работаем? Не забывай, ты принял аванс.

— Аванс?.. А, ну да, кодекс чести наемного убийцы и все такое… Вы за кого меня держите, мужики? — оскорбился Слепой. — За мокрушника из подворотни? Аванс… Нет, ребята, тут надо хорошенько подумать.

— Думай, — разрешил майор, со скрежетом почесывая заросший подбородок. — Даю минуту. Время пошло.

И демонстративно посмотрел на часы.

Глеб тоже посмотрел на часы, из принципа молчал ровно шестьдесят секунд, а потом убрал во внутренний карман конверт с деньгами и фотографией генерала МВД Васильева и полез из машины.

— Эй, любезный, ты куда? — забеспокоился бритоголовый. — Я не понял, мы договорились или нет?

— Я же принял аванс, — с кривой усмешкой напомнил Слепой и захлопнул за собой дверцу.

— Тогда поторопись, — выставив бритую голову в открытое окно, по-хозяйски распорядился водитель. — Кое-кого этот оборотень в погонах уже достал так, что просто невтерпеж.

— Если невтерпеж, пусть купит себе памперсы, — посоветовал Глеб, после чего повернулся к машине спиной, неторопливо закурил и прогулочной походкой зашагал восвояси.

Спина у него при этом была огромная, как монумент, от которого он мучительно медленно удалялся; он внутренне вздрогнул, услышав позади себя резкий приглушенный звук, но это был не выстрел — кто-то из его собеседников всего-навсего поплотнее захлопнул дверь.

Глава 13

Загородный дом был обнесен высокой, в полтора человеческих роста, кирпичной оградой. По трем сторонам периметра, подступая почти вплотную к забору, зеленела молодая березовая роща, служившая хозяину дома неиссякаемым источником бесплатных банных веников. Он просто обожал русскую баню, а веники всегда вязал собственноручно, не доверяя этого ответственного дела никому. Вязать березовые (а также дубовые, можжевеловые, кипарисовые и любые другие, хоть бы и баобабовые) веники он умел мастерски, что могли авторитетно подтвердить весьма уважаемые, сановные, известные всей России, а то и всему миру люди.

Впрочем, прямого отношения к делу веники не имеют; речь не о них, а о роще, откуда эти веники были родом, и даже не о всей роще целиком, а о стоявшем посреди нее дубе — единственном на весь упомянутый лесной массив, вековом, высоком, раскидистом и с такой густой, плотной кроной, что она почти не пропускала солнечный свет, лишая многочисленное потомство лесного великана малейших шансов на выживание. Дуб был виден почти изо всех окон дома, служа несомненным украшением ландшафта, этакой изюминкой, заметив которую, сановные гости говорили: «А дуб-то каков! Богатырь, красавец! Прямо как у Александра Сергеевича: у Лукоморья дуб зеленый…» Хозяин дома любил, когда его хвалили, хотя бы и за дуб, и берег это дерево как зеницу ока. Он даже напряг кое-кого из знакомых в инспекции по охране природных ресурсов, инициировав процесс присвоения дубу статуса охраняемого государством природного памятника. Дело пока находилось на рассмотрении, но рука руку моет, и можно было не сомневаться, что вскоре морщинистый дубовый комель украсится табличкой с надписью соответствующего содержания.

В общем, старый дуб хозяину дома нравился — скажем так, до поры, до времени. А то, что началось по истечении отпущенного на любовь к природе срока, служило подтверждением поговорки, гласящей, что от любви до ненависти один шаг. Со вчерашнего вечера горячо любимое растение стало для генерала МВД Васильева источником крайне неприятных, тягостных переживаний. Дело дошло до того, что он специально вызвал из города и поставил на дежурство под дубом полицейский наряд. Со стороны это, должно быть, выглядело достаточно смешно, но Николаю Фомичу было, увы, не до смеха.

Начало его беспокойству положил, разумеется, не дуб, мирно грезивший воспоминаниями трехвековой давности посреди зеленеющей на берегу озера березовой рощи и заведомо неспособный вынашивать преступные замыслы в отношении действующего генерал-майора МВД. Все началось в городе, когда по дороге на службу Николай Фомич заметил следующий по пятам за его машиной черный «БМВ». Заставив водителя совершить ряд бессмысленных поворотов и объездов, генерал убедился, что слежка ему не почудилась. Он потянулся за телефоном, и черный «БМВ», будто напуганный этим движением, немедленно отстал. Так ведет себя агрессивная дворняга, когда преследуемый ею прохожий наклоняется и делает вид, что подбирает с земли камень: перестает гавкать и, поджав хвост, бочком отходит на безопасное расстояние, а потом бросается наутек.

Однако «БМВ» седьмой серии — не дворовая шавка, и, чтобы ездить по пятам за генералом МВД, у его водителя должны иметься достаточно серьезные мотивы. На протяжении всего рабочего дня эта скоростная баварская телега не выходила у Николая Фомича из головы, и он почти не удивился, когда по дороге домой, обернувшись, разглядел в заднем окне знакомую двойную решетку радиатора с сине-белой эмблемой посередке.

Это безобразие нужно было срочно прекратить. Прозвище, которым наделил его Политик, было дано Николаю Фомичу не зря, и разглядел он, естественно, не только известную всему миру эмблему знаменитого баварского концерна, но и номерной регистрационный знак — разглядел, запомнил и безошибочно продиктовал по телефону ребятам из ГИБДД.

Пока он говорил по телефону, «БМВ» опять отстал, бесследно затерявшись в толчее большого города. Ни по пути до Кольцевой, ни после нее он больше не появлялся, но это служило очень слабым утешением. Да Николай Фомич и не нуждался в утешении — по крайней мере, в тот момент; чего он хотел, так это оперативн