/ Language: Русский / Genre:det_hard / Series: Спецназовец

Спецназовец. Сошествие в ад

Андрей Воронин

Чтобы избежать грозящей ему смертельной опасности, бывший спецназовец Юрий Якушев решает уехать на время из Москвы в Грузию, где живет и работает школьным учителем его хороший друг и бывший сослуживец Алексей Сазонов. И попадает из огня да в полымя, невольно перейдя дорогу не только местным бандитам, но и влиятельному и богатому кремлевскому чиновнику…

Андрей Воронин

Спецназовец. Сошествие в ад

Глава 1

Как обычно, непогода пришла откуда-то из Европы, и, несмотря на конец августа, в Москве уже вторую неделю дождило и было по-осеннему холодно. Нервные москвичи по привычке обвиняли в этом правительство и мигрантов, хотя между неприятными погодными явлениями и всеми этими людьми не было никакой причинно-следственной связи.

Юрий Якушев неторопливо шел по улице. Он не вертел головой и даже не морщился, несмотря на то что изрядно промок, а все из-за того, что так и не заимел привычку таскать с собой зонтик. Сколько он себя помнил, зонтики его раздражали. Снимаешь чехол, раскрываешь, потребуется куда-то зайти – закрываешь, вертишь в руках, не зная, куда приткнуть, и, наконец, где-нибудь забываешь…

Зеленый сигнал светофора прервал его философский экскурс, сочиняя который Якушев чуть не забыл о том, куда и зачем он идет. Что ни говори, годы, проведенные некогда на филфаке МГУ, давали о себе знать.

Поначалу после возвращения на гражданку Якушев подумывал вернуться в университет и закончить его, чтобы заиметь, как и все порядочные люди, диплом о высшем образовании, но все его мечты таковыми и остались. Его затянула в свою сеть повседневность, время от времени прерывавшаяся неурядицами, в разрешении которых просили его поучаствовать. Якушев обычно не отказывал в таких просьбах боевым товарищам: со всяким может неладное случиться.

Юрий ступил на проезжую часть, предварительно глянув влево-вправо. Мало ли какой ублюдок, который передвигается исключительно на «мерседесах» представительского класса с мигалками, решит вдруг полихачить.

Якушев насмотрелся в своей жизни на таких лихачей по самое не хочу. После демобилизации ему на первых парах все в Москве казалось непривычным и диким. Раньше он переходил дорогу на зеленый свет, будучи уверенным в том, что и все остальные участники дорожного движения прилежно соблюдают правила, но после того, как его «приняла» на капот «ренджровера» какая-то блондинка, наверно севшая за руль первый раз в своей жизни, Якушев стал на порядок осторожнее, осознав бесхитростную истину, что в Москве вероятность погибнуть ненамного ниже, чем в районе боевых действий.

Сейчас его давить никто не собирался, поэтому Юрий спокойно перешел проезжую часть и, скользнув равнодушным взглядом по яркой вывеске продуктового магазина, вспомнил, что забыл купить к ужину шпроты. А без шпротов, как ни крути, сытного ужина не получится.

«Да и сто грамм не грех пригубить сегодня, – подумал Якушев и поправил рукой мокрую прядь волос, сползшую на лоб. – Пора отдохнуть душой. А то все никак не получается: то одно, то другое. То у соседа что-то протекает, то бабка с первого этажа разоряется, что, мол, я ворую у нее тепло из батарей. Рановато что-то для осеннего обострения. Может, стоит ей разок надеть мусорное ведро на голову в профилактических целях? С некоторыми людьми для лучшего понимания ими житейских ситуаций нужно разговаривать на их же языке».

Около магазина царило оживление. У самого входа стояла группа подростков, от которой несло алкоголем за добрые пару метров. Якушев добродушно усмехнулся, понимая, что таким образом дети пытаются казаться взрослыми.

«Лучше бы читали полезные книги, – подумал он. – Я в их возрасте только и делал, что читал да шпынял мяч в дворовой футбольной команде. Да только где ты им объяснишь. Сейчас такая молодежь пошла, что скажешь пару лишних слов, и тебя пером чиркнут по боку, хорошо, если не по лицу».

Якушев неторопливо вошел в продуктовый магазин, отобрал с полок все, что ему было нужно, и с корзинкой, доверху набитой продуктами, занял место в километровой очереди. Люди закупались так, словно завтра намечался потоп.

Непонятно откуда взялся низкорослый кавказец, слегка небритый, с опухшими и красноватыми глазами. Он увидел в очереди своего приятеля, который стоял перед Якушевым, и приветственно поднял руку. В руках у кавказца была бутылка дешевого пива и какая-то сушеная рыба в вакуумной упаковке. Было ясно, что горец собрался похмеляться. Он нагло протиснулся вперед.

– Прошу прощения, – вежливо обратился к нему Якушев. – Займите свое место в очереди.

Кавказец, начавший уже рассказывать приятелю анекдот, замолчал на полуслове, хмыкнул и исподлобья уставился на Якушева.

Юрий был человеком неробкого десятка, поэтому подобные взгляды никогда его не смущали.

– Может, заткнешься? – «тыкнул» ему кавказец.

Якушев вздохнул, чуть кривя плотно сжатые губы. Он уже изрядно устал от то и дело навязывавшегося ему воспитательного процесса, но что поделаешь, если на просторах необъятной родины хулиганы и хамы составляют подавляющее большинство населения?

Якушев молча поставил корзинку на пол, выпрямился и, резко выбросив правую руку, схватил кавказца за горло и поднял его над полом. Тот судорожно засучил ногами, как суслик в когтях у беркута, и выронил бутылку пива, которая с грохотом разбилась на множество мелких осколков, заливая пол светлой жидкостью, весьма похожей на мочу.

Все разговоры в до того болтливой очереди стихли, и воцарилась напряженная, чуть ли не звенящая тишина, словно Якушев достал из-за пазухи пистолет и наставил его на кассира, требуя деньги, или показал всем пояс шахида, недвусмысленно намекая на то, что всего лишь одно неверное движение – и он отправит половину покупателей, если не всех, на тот свет.

Кавказец захрипел, выпучив глаза. Якушев чуть ослабил стальную хватку, опасаясь, что, чего доброго, этот невоспитанный подонок отбросит коньки, а это уже может квалифицироваться по соответствующей статье Уголовного кодекса, чего Юрий, собственно, не хотел.

Какая-то старушка завопила: «Что ж ты делаешь, душегуб окаянный!» Но люди не поддержали ее, опасаясь вмешиваться.

Все это время приятель кавказца молчал, не сводя отупелого взгляда с Якушева, боялся, наверно, что вот-вот тот возьмется и за него. Ни словом, ни жестом он даже не попытался как-то помешать организованному Якушевым воспитательному процессу, словно потерял дар речи.

– Веди себя нормально, и тогда проживешь долго и счастливо, – назидательно сказал Юрий, разжимая стиснутую ладонь. – А если будешь так еще делать, то я не удивлюсь, если тебя найдут потом в какой-нибудь канаве или подъезде.

Смертельно оскорбленный джигит с трудом перевел дыхание и попытался покарать обидчика, нанеся резкий и прямой удар правым кулаком.

Якушев плавно увернулся и, пропустив мимо бока летящее тело кавказца, коротко ткнул его локтем в позвоночник, после чего кавказец рухнул как подкошенный, раскинув руки в стороны.

Охранник издалека наблюдал за происходящим, но не торопился вмешиваться. По своему опыту он знал, что иногда лучше получить нагоняй от начальства и лишиться премии, чем встрять в чужую разборку и, чего доброго, получить удар ножом в брюхо или, того хуже, пулю из пистолета.

Юрий понимал, что кто-то из «сердобольных» граждан наверняка вызвал уже полицейских, а те не преминут забрать его в отделение, чтобы там угрожать завести уголовное дело и, прикрываясь этим мотивом, выкачать из него побольше денег, поэтому, чтобы не доводить ситуацию до столь глупой и банальной концовки, чертыхнувшись, зашагал из магазина, оставив на полу корзинку с продуктами. Ладно, с голоду не умрет, хотя шпротов действительно жалко.

Дождь несколько стих. Якушев достал из помятой пачки сигарету и закурил. Дым попал в глаза, и Юрий, недовольно поморщившись, повел плечами.

Якушев давно уже собирался бросить курить, да вот все как-то не получалось. Каждый раз после перенесенного стресса рука автоматически тянулась к пачке сигарет, как рот младенца тянется к маминой груди. Курить Якушев научился, когда принимал участие в боевых действиях, вечно пребывая на грани жизни и смерти. Все было достаточно просто: «Или ты его, или он тебя». Как тут не закуришь, когда остался в живых и отправил на тот свет своего врага?

Проезд, ведущий к дому, где с недавних пор обретался Якушев, был тихим и относительно безлюдным. Изредка проезжали машины, тускло горели фонари.

Задумчиво глядя перед собой, Якушев дошел до подъезда, жадно затянулся несколько раз и выбросил окурок в урну. Он не сразу обратил внимание на компанию, оккупировавшую скамейку. Там сидели два парня в ветровках с капюшонами, опущенными на голову, слушали громкую музыку и, переругиваясь, пили из пластиковых бутылок пиво. Со стороны они смахивали на стандартных гопников, которых хватало в каждом уважающем себя московском дворе. В другое время Юрий обязательно взялся бы за их перевоспитание, но после неприятного инцидента в магазине его как-то не тянуло на подвиги.

Подойдя к домофону, Якушев запустил руку в карман, пытаясь нащупать связку ключей. И тут какое-то шестое чувство подсказало ему, что стоит проявить любопытство и оглянуться. Он резко дернулся, словно был чем-то сильно напуган, и вовремя, потому что в следующую минуту над его короткой стрижкой просвистел увесистый гаечный ключ, один удар которого в висок запросто мог отправить в могилу любого здоровяка.

Второй молодчик молча атаковал его справа. На свету фонаря слабо блеснуло тусклое лезвие выкидного ножа.

Юрий отлично знал эти приемчики и мигом сконцентрировался, чувствуя, что судьба вечера, а может быть, и всей его жизни решится в результате этой встречи. Он скользнул вправо и, оказавшись за спиной парня с ножом, сгибом руки в локте зажал ему горло. Следующий удар гаечным ключом пришелся аккурат по незадачливому ножевладельцу, которым прикрывался Якушев. Тот взвизгнул, словно девушка, которая увидела таракана или крысу. Из разбитого лица брызнула кровь. Якушев убрал руку и легонько толкнул парня в спину, как будто по-отечески предлагал убраться отсюда подобру-поздорову, пока он не пересчитал ему все кости. Легонький толчок в спину на самом деле не был таковым, и парень, налетев на скамейку, упал кулем, закрывая лицо ладонями. Его болезненный вой, наверно, разносился по всему двору.

– А ты что думал? – спросил Якушев, сплевывая. – Получить по морде гаечным ключом – это тебе не поцелуйчик от девушки.

Второй нападавший держался от Якушева на солидной дистанции и воинственно размахивал своим орудием.

– Не пугай кота сосиской. Я еще и не такое видел, – скептически сказал Якушев и пошел на сближение, ловко уклонившись от парочки ударов.

Он перешел в контрнаступление и нанес свой коронный удар – ногой с разворота, – которым обычно отрезвлял соперников, отправляя их в короткий сон.

Орудие труда автослесаря со звоном упало на щербатую плитку. Нападавший рухнул, словно его подстрелил снайпер. Якушев приблизился к поверженному противнику и присел на корточки.

– Кто же так дерется? Нож, гаечный ключ… На элементарные приемы ведетесь.

Нападавший, по всей видимости, с трудом осознавал, где он находится, и мутным непонимающим взглядом смотрел на Юрия, как будто тот разговаривал с ним на китайском языке.

– На кого ты работаешь? Твой хозяин – дурак. Так ему и передай. Я не знаю, кто он и откуда, но отправить таких идиотов на ответственное и важное задание…

Раздался протяжный писк входной двери подъезда, и оттуда вышел незнакомый мужчина, внешним видом похожий на университетского профессора. Этого мужчину, лет сорока, в синем костюме и с портфельчиком в руках, Якушев видел впервые, поэтому насторожился. Его внимание привлек тот факт, что взгляд «профессора» был слишком уж тревожным и он косил куда-то в сторону, вместо того чтобы спокойно и мудро, как и полагается светилу науки, смотреть перед собой.

Рассуждать времени совершенно не было, и Якушев, как разъяренная пантера, в молниеносном броске настиг «профессора».

Постороннему наблюдателю, появись во дворе такой, открылась бы странная картина. Прямо у подъезда дюжий детина избивал степенного вида мужчину. Двое в капюшонах, подвывая то ли от боли, то ли от злости, елозили по асфальту.

Впрочем, избиение длилось недолго. Юрий Якушев резко ударил мужчину по кадыку. Тот дернулся и затих.

Пошарив в своем кармане, Якушев наконец-то извлек оттуда ключи, чипом открыл дверь подъезда и втянул за собой тело «профессора». Несомненно, эта бестолочь была еще жива, Якушев брезговал марать свои руки о всякую шваль.

– Ну что, гадина? – хрипло выдохнул Юрий, как в былые времена, когда ему доводилось принимать участие в многочисленных боевых перестрелках, где его жизнь была не более чем разменной монетой. – Получил свое?

Желания читать «профессору» более длительную и содержательную лекцию у Якушева не было, и Юрий запустил руки в его кожаный портфельчик, изрядно потрепанный в результате длительной носки.

В подъезде было темно, чему Якушев давно не удивлялся и находил вполне логичное объяснение: местные жители регулярно выкручивали лампочки, впоследствии, по всей видимости, используя их в собственных квартирах. Нужно было спешить, поскольку в любой момент на пороге могли показаться какие-нибудь сердобольные старушки, которых тут наблюдалось в избытке и которые, что им свойственно, не стали бы ни в чем разбираться, а тут же подняли бы вой и вызвали бы наряд полиции, предварительно сообщив полицейским, что в подъезде опять разгулялось хулиганье и на этих гадов все никак не найдется управы.

Пошевелив пальцами внутри портфеля, Якушев нащупал там пистолет с глушителем, завернутый в промасленную бумагу.

– Ишь ты, аккуратист, – сказал он себе под нос.

Распрямившись с едва слышным хрустом в коленных суставах, Юрий отбросил портфель в сторону и ловко спрятал пистолет за пояс под рубашкой, которая теперь уж точно промокла насквозь и крайне неприятно холодила его тело.

После такого покушения на его жизнь рядовой гражданин, если бы ему все-таки посчастливилось выжить, побежал бы в полицию или, если бы был поумнее, метнулся бы домой собирать вещи и линять из города как можно скорее.

Якушев, однако, не спешил делать столь опрометчивые шаги, поскольку понимал, что в полиции его встретят отнюдь не с распростертыми объятиями, а визит в родную обитель может и вовсе оказаться последним. Как ни крути, что-то делать надо было, поэтому Якушев, оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, вернулся к телу «профессора» и снял с него вначале пиджак, а потом брюки с рубашкой.

Глазомер не подвел Якушева – одежда оказалась ему впору. Переодевался он там же, в кромешной тьме.

Переодевшись, Юрий скомкал свою мокрую одежду и сунул ее в пакет, выуженный из кармана.

Снова раздался протяжный и неприятно звучащий писк, и Юрий вышел из подъезда. Тех молодчиков, которые за пару-тройку сотен зеленых на водку с обильной закуской нанялись отправить бывшего спецназовца на тот свет, и след простыл.

Их решение в сложившейся ситуации было достаточно благоразумным, учитывая, как легко и изящно, а самое главное, болезненно накостылял им по загривку Якушев. Попадись они ему теперь под горячую руку, еще неизвестно, позволил ли бы им он уйти.

Во дворе было тихо и спокойно, и ничто даже не намекало на то, что в стандартном московском дворике только что могла разыграться кровавая драма. И снова усилился дождь.

Якушев выматерился, подумав, что меньше всего ему хочется сейчас мокнуть, попробовал закурить, но сигареты в мягкой смятой пачке напитались влагой, и поэтому он отправил их следом за своей мокрой одеждой в мусорный контейнер, который располагался в соседнем дворе.

Прежде чем выйти к метро, Якушев нарочно поплутал по дворам, чтобы убедиться в том, что за ним нет хвоста. Якушев невесело ухмыльнулся, подумав о том, что охота на него уже началась. Разве что только заказчик не потрудился завербовать профессиональных охотников, которые не делают ошибок. Иначе бы он, распластавшись на грязном асфальте и раскинув руки в стороны, как в каком-нибудь кинофильме, уже давно бы считал безжизненным взглядом звезды на небе. Ишь ты, две линии выставили: первая – из этих двух обалдуев, которые должны были пришибить его в хулиганской якобы драке, и вторая – киллер, который должен был завершить дело, пройди он первую линию, да дал маху, высунувшись раньше времени из подъезда. Неужели для них не провели инструктаж и не объяснили им подробно, кто такой Юрий Якушев и почему он крайне опасен даже для хорошо подготовленного человека?

Якушев вновь досадливо покачал головой, вторя своим мыслям, и торопливым шагом устремился к залитому светом фонарей проспекту. О том, чтобы выбираться из города на электричке или рейсовом автобусе, не могло быть и речи. Если на него ведется охота, а дела наверняка обстоят именно так, то там уже давно околачиваются опытные люди, и попробуй разберись, кто есть кто.

Что весьма смущало Якушева во всей этой истории, так это неизвестность. Кто на этот раз пришел по его душу? Каких-то недавних острых конфликтов у него не было, да и вообще он предпочитал решать все возникавшие проблемы прежде всего мирным путем, прекрасно зная, к каким печальным и непредсказуемым последствиям может привести его следование своим профессиональным навыкам. Ни с силовиками, ни с ментами, ни с криминалом он дел не имел и, следовательно, не ссорился. Быть может, это шлейф давних дел, который тянется за ним еще из чеченского прошлого? Может, какой-нибудь чеченский полевой командир издавна затаил на него обиду и, когда пришло время для мести, решил разобраться со своим обидчиком таким примитивным и подлым способом? Но какие тут чеченцы, если киллер напоминал скомороха, а те два лба – пьяных гопников, которые искали себе рискованное и адреналиновое занятие после банального распития спиртных напитков. Чеченцы так не действуют. Юрий Якушев не успел бы дойти до подъезда, как уже во дворе средь бела дня и при всем честном народе оказался бы нашпигованным свинцом, как поросенок яблоками.

Якушев на ходу глубокомысленно анализировал свою ситуацию, допуская множество логических ответвлений, которые все без исключения были крайне неприятными. Все-таки случившееся было непохоже на чью-то глупую шутку.

Соединяя воспоминания давно ушедших дней с калейдоскопом текущих событий, Юрий брел по проспекту, позабыв о том, куда он, собственно, направлялся. Не исключено, что он вышел бы из Москвы пешком, но его остановили то ли китайские, то ли корейские туристы и, отчаянно жестикулируя, начали у него что-то выспрашивать.

Юрий, как и полагается гостеприимному москвичу, внимательно выслушал их бойкую речь и постарался понять, чего же от него хотят, но, так ничего и не поняв, пожал плечами и пошел дальше. И тут до его мозга дошло одно мелкое, но очень важное обстоятельство. Если он и дальше будет так прогуливаться у всех на виду, то легко может оказаться там же, где и выброшенная им пачка сигарет. Поэтому разумнее всего будет тормознуть попутку и таким способом выбраться из Москвы. Для начала, чтобы не принимать скоропалительных и поэтому опасных решений, есть смысл отсидеться на даче в Подмосковье и разработать план действий.

О том, что его могут пришибить на даче, Якушев ни капельки не беспокоился, потому что дача была приятельской, на которой Юрию было позволительно появляться в любое время года, предварительно забрав ключи из-под коврика на крыльце, да и китайская мудрость гласила, что, дескать, если хочешь спрятаться от врага, спрячься где-нибудь рядом с ним.

Кто будет искать Якушева в Подмосковье? Наоборот, кинутся на вокзалы и в аэропорты. Ведь естественное желание любой жертвы прежде всего выбраться из опасной западни, что чаще всего ее и губит.

Единственная серьезная проблема, которая имелась у Юрия, заключалась в том, что он ну никак не мог вычислить имя заказчика его убийства.

По проспекту лениво ползли машины. После окончания рабочего дня и в результате регулярного несоблюдения правил дорожного движения здесь начинались стандартные пробки, которые, наверно, ненавидели все без исключения москвичи. Еще большую ненависть горожан вызывали молодчики на машинах с мигалками. Они резво вклинивались в любые потоки, нагло теснили других водителей, а в случае проявления недовольства последних запросто могли раздолбать чужое транспортное средство и еще накостылять как следует за неповиновение.

Дождь не стихал, и на щербатом асфальте в многочисленных впадинах успели образоваться лужи, блестевшие на свету. Якушев стал подальше от бордюра тротуара, поскольку не хотел, чтобы его обдал холодный душ из грязных дождевых брызг, и уверенно вытянул руку.

Вид у Якушева был вполне презентабельный. В новеньком пиджаке и брюках он был похож на молодого преподавателя, который по каким-то причинам пытается поймать попутку. Поэтому неудивительно, что буквально через пару минут около Якушева затормозил «ниссан» вишневого цвета.

Якушев опасливо склонился к окошку. Мало ли, выпустят по нему автоматную очередь, и поминай как звали. Но никто в него стрелять не собирался. Усталым взглядом на Якушева смотрел мужчина лет шестидесяти, с пышной седовласой шевелюрой. Он был одет в серую ветровку и черные джинсы, проще говоря, на нем был комплект одежды среднестатистического москвича.

– Куда ехать? – равнодушно спросил водитель.

– Поселок «Залесье», – ответил Якушев, постаравшись говорить с энтузиазмом бывалого дачника.

– Еще четверг, а уже на дачу, – удивленно пробормотал водитель.

– Угу. Мама там отдыхает, нужно проведать.

– Ладно, валяй. Тысячу заплатишь.

– Идет, – подмигнул Якушев и, потянув на себя дверцу машины, нырнул в теплый и прокуренный салон «ниссана».

Водитель оказался болтливым и назойливым собеседником. У Юрия даже появилось навязчивое желание выбросить его по дороге из машины и доехать до места назначения самостоятельно. Правда, он быстро отогнал от себя эти неправильные мысли, которые в нынешних обстоятельствах могли стоить ему жизни.

– Ты еще молодой, – назидательно говорил водитель, попыхивая сигаретой без фильтра, дымом от которой уже заволокло весь салон. – У тебя вся жизнь впереди. Молодость, знаешь ли, великое дело. Горы можно свернуть.

Во избежание ненужных проблем Якушев представился Евгением, преподавателем истории. И, как оказалось, зря, потому что этот болтливый мужик больше всего любил порассуждать на темы политики и истории, предпочитая всему прочему разговоры о том, как «космические корабли бороздят просторы Большого театра». Беседа была тягучей и вялой, больше похожей на монолог.

Якушев угрюмо отделывался односложными ответами, списав свою неразговорчивость на сильную головную боль.

– Это все погода, – со знанием дела подтвердил водитель, наконец-то вырулив на МКАД, от которой до дачного поселка «Залесье» было еще около шестидесяти пяти километров.

– Угу.

– Ты, как приедешь, сразу выпей водки. Налей рюмочку и опрокинь. Она тебе сосуды расширит, и все пройдет.

– Да, выпью, – поспешил согласиться Якушев, не желая увязнуть в очередном историческом экскурсе на тему водки.

– Ты только водку правильную бери, не нарвись на паленую. А то потом потянет блевать. И еще обязательно огурчиком закуси. С матерью к консенсусу ты вряд ли придешь. Они, брат, водку никак не переносят. В этом смысле баба мужику не товарищ.

После тридцати километров дороги Якушева стало подташнивать от этой болтовни, и он пожалел о том, что не притворился глухонемым. Языком знаков он владел превосходно. Правда, неизвестно, остановило ли бы это обстоятельство словоохотливого водителя.

Последний раз Якушев был в «Залесье» добрых пару лет назад, когда, собравшись с боевыми товарищами, в дружной компании отмечал тридцатник хозяина дачи. Юрий никогда не жаловался на память и легко запоминал мелочи, будь то номер телефона, автомобиля или банковского счета. По долгу службы пользоваться бумагой для запоминания сведений не приходилось: это не приветствовалось командованием, да и противоречило элементарным соображениям личной безопасности. Те же, кто нарушал это простое и эффективное правило, уповая на пресловутый и набивший оскомину русский «авось», до демобилизации, как правило, не доживали. Что уж тут было говорить о каком-то садовом домике, если в сознании Якушева без проблем укладывались комбинации из шестнадцати цифр.

«Ниссан» осторожно притормозил перед съездом с шоссе и свернул на проселочную дорогу, изрытую колдобинами. Власти давно обещали провести газ в дома и положить асфальт, но, по всей видимости, выделенные бюджетные средства затерялись где-то на счетах у банкротов-подрядчиков, благополучно перекочевав в карманы наиболее «предприимчивых» чиновников. Те же, как водится в таких случаях, приобретали на эти деньги недвижимость в Москве или выводили их в офшоры.

– Вот упыри, – выругался водитель, закуривая очередную сигарету. – Всю подвеску себе раздолбаю!

Якушев обрадовался подсказанной самой жизнью возможности избавиться от надоедливого собеседника.

– Так чего вам машину гробить? Давайте я уже сам дойду. Мне тут недалеко.

– Да кто ж в такую темень пешком ходит? Ты что, парень! – присвистнул водитель и посмотрел на Якушева как на недалекого парнишку, который только недавно окончил среднюю школу и еще не успел познать пакостей жизни. – Я вот помню, как мне по башке вмазали…

И он охотно пустился в эмоциональный пересказ давней истории, которую он хотел рассказать именно Якушеву.

Тем не менее, не доехав до ворот дачного поселка, Якушев все-таки заставил водителя остановиться. Для этого ему пришлось сымитировать серьезное недомогание, которое грозило обернуться заблеванным снизу доверху велюровым салоном новенького автомобиля. Данная угроза оказалась весьма действенной.

– Выскакивай тогда из машины!

Якушев быстро сунул смятую купюру водителю и, все еще не веря своему счастью, проворно вылез из автомобиля, а затем, разумеется, организовал для водителя показательное выступление, чтобы тот ничего не заподозрил.

Юрий метнулся к кустам, картинно изображая муки человека, которого укачало в машине. Там он согнулся чуть ли не пополам и вставил в рот два пальца.

Впрочем, водителю такая картина не доставила никакого эстетического удовольствия, поэтому он поспешил развернуться и дать по газам.

Убедившись в том, что машина скрылась за поворотом, Якушев с облегчением вздохнул и зашагал по направлению к воротам, выкрашенным свежей голубой краской.

Ворота были не заперты и приветливо скрипнули, когда Якушев потянул их на себя.

Воздух был влажным, и поэтому казалось еще холоднее, чем было на самом деле. Якушев зябко повел плечами и по привычке сунул руку в карман брюк, позабыв о том, что не взял с собой курева.

Было темно и безлюдно. Вдоль главной улицы кое-где горели тусклые фонари. Под ногами шуршала мокрая щебенка. Якушев уверенно шел вперед. Окружавшая его обстановка была ему хорошо знакома, словно он приезжал на дачу еще только вчера.

Пройдя три поворота, он повернул на четвертом и пошел в горку. В каких-то домах, несмотря на позднее время, еще горел свет. Наверняка дачники смотрели новости по «ящику».

Ключи лежали на старом месте, что только добавило Юрию уверенности в правильности принятого им решения. Он еще раз посмотрел по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. В устоявшейся темени трудно было, впрочем, что-то разглядеть.

«Хрен попадешь даже с двух метров», – удовлетворенно подумал Якушев и сунул ключ в замочную скважину.

Ключ податливо повернулся, и дверь открылась. На веранде Юрий осторожно вкрутил в патрон лампочку, которая была заботливо оттуда выкручена и лежала на подоконнике. Закрыв за собой дверь, он расправил шторы так, чтобы в окнах не оставалось и щели, куда бы проникал свет, и плюхнулся на жесткий диван.

Теперь он чувствовал себя в безопасности. Понятное дело, что безопасности относительной, но все-таки он довольно резко поменял место своей дислокации и в то время, пока его вез сюда водитель, успел убедиться в том, что за ним не ведется никакой слежки.

Веранда была просторной и обставленной всеми необходимыми в нехитром холостяцком хозяйстве предметами. На диване можно было переночевать, правда рискуя ночью замерзнуть или напороться на какую-нибудь жалобно стонавшую пружину.

На самодельном, добротно сколоченном столе была постелена местами прожженная клеенка. Там же располагались и две электроплитки. В углу веранды стояли два оцинкованных ведра для воды. Рядом стоял еще один стол с большой миской, в которой хозяин обычно мыл посуду. Над этим столом висел шкафчик с тарелками и прочей кухонной утварью.

«Прямо как Ленин в Разливе», – ухмыльнулся про себя Якушев и нехотя поднялся с дивана, чувствуя, как его клонит в сладкий и в то же время беспокойный сон.

Спал он всегда чутко, просыпаясь от каждого шороха, несмотря на то что война давно отгремела и он снова вернулся в свой родной город – Москву, которая за время его отсутствия успела стать чужой, и поэтому ко всему приходилось привыкать заново. И к пробкам, и к озлобленности людей, и к беспричинному хамству прохожих, и к поразительной безалаберности водителей, которые запросто могли сбить тебя на пешеходном переходе и поехать дальше.

Якушев снял с плеч пиджак, закасал рукава рубашки и вышел на крыльцо. Затем он спустился по ступенькам, повернул направо, словно хотел обойти дом кругом, и, чуть согнувшись, открыл небольшую дверцу под верандой. Там располагалось нечто вроде подвала, где его приятель хранил старые и ненужные доски, поленья, щепки и прочие древесные отходы, которыми Юрий планировал протопить на ночь дом, чтобы, чего доброго, не простыть.

Было темно, хоть глаз выколи, и Якушеву стоило немалых трудов не свернуть себе шею. Зрение у него хоть и было отменным, но тьма была кромешной, и поэтому он на ощупь определил стены и потолок. Только после этого он начал шарить руками вокруг себя и бросать «топливо» в жестяной таз, на который он напоролся по чистой случайности, задев его ногой.

«Хоть бы свет здесь провел», – недовольно подумал Якушев про своего приятеля, употребляя при этом вслух нелицеприятные высказывания, что случалось с ним крайне редко, разве что в исключительных ситуациях.

Когда тара была загружена доверху, он взял ее двумя руками, так, что бицепсы налились сталью, и в согнутом положении, боясь удариться головой о низкий потолок, вышел из подвальчика.

Дальше дело пошло веселее. Вернувшись в дом, он взял два ведра и набрал воды. Тут же поставил на накалившуюся за время его отсутствия плитку чайник и бросил в белую эмалированную кружку, сохранившуюся еще с советских времен, ложку заварки.

После чего Якушев, не ожидая, пока закипит вода, вставил ключ в дверь, ведущую в жилые помещения.

Провернув ключ два раза против часовой стрелки, он вошел в большую комнату, которая была полностью отделана досками. Прислушавшись в тишине, Юрий услышал только слабое шуршание личинок мебельных жуков, которые питались этими же досками, экологичностью которых так гордился и хвастался его приятель.

«Вот тебе и справедливость, – подумал Якушев, почесав затылок. – Человек возится, строит, нервничает, а насекомое потом вольготно грызет его дом, и ничего нельзя сделать. И почему он не обработал стены лаком? Экология, экология… Вот тебе и экология, брат! Через двадцать – тридцать лет стены станут трухлявыми, если, конечно, до того времени какой-нибудь дачный придурок не пустит на этот дом красного петуха. В садовых товариществах таких хватает».

При мысли о дачных придурках и прочих отморозках, которые хотели сегодня отправить его досрочно на кладбище, Якушев вспомнил про чайник, и ему стало стыдно за свою неосмотрительность. Он уже даже представил себе укоризненный взгляд своего приятеля на пепелище.

К счастью, вода только закипела, и все обошлось. Якушев доверху наполнил кружку кипятком, уселся на диван и задумчиво посмотрел перед собой, словно на шторах прямо перед ним проступило восьмое чудо света.

Его неотрывно преследовала мысль о заказчиках его убийства. Конечно, ему доводилось бывать и в более трудных ситуациях. Но текущее положение дел Якушева категорически не устраивало. Перед глазами сразу возникала картина: вот он, судорожно цепляясь за соломинку, тонет в чавкающей хляби. И его сверху придавливают сапогом, чтобы утонул наверняка.

Пока заваривался чай, Юрий, полазив по шкафчикам, обнаружил там пакет с сахаром и мешок сухарей, а также приличный запас рыбных консервов, несколько банок говяжьей тушенки и на десерт по литровой банке сливового, яблочного, клубничного и малинового варенья.

Горячий чай обжигал губы, и он впервые за долгое время согрелся и почувствовал некое домашнее спокойствие.

Неожиданно завибрировавший мобильник в кармане джинсов заставил его встрепенуться. Он вздрогнул, словно поймал взглядом луч лазерного целеуказателя от снайперской винтовки, и поспешно извлек из кармана трубку, о существовании которой успел позабыть.

Как и следовало того ожидать, номер звонившего не определился. Якушев нахмурился. Он, вообще-то, не должен отвечать ни на какие звонки. При наличии современных технологий не так уж и трудно перехватить чужой разговор по мобильному. Достаточно подогнать микроавтобус с подходящей аппаратурой, которая не стоит космических денег.

Незнакомый абонент звонил долго и настойчиво. Бутерброд из размоченного сухаря с толстым слоем тушенки перестал казаться вкусным, и Юрий с превеликим трудом заставил себя съесть все приготовленное до конца. Теперь его тревога усугубилась. Если он сейчас отключит мобильный, то звонивший поймет, что «клиент» звонок увидел, но разговаривать не пожелал. Если поднимет трубку, то хрен его знает, доживет ли он здесь до утра. Определят его местоположение и еще ночью возьмут тепленьким, как они с ребятами сами в Чечне брали предателей, когда те в одних трусах выскакивали на улицу прямиком под автоматные дула.

После неудавшегося покушения церемониться с ним не будут. Думая об этом, Якушев даже погасил на веранде свет и в волнении начал мерить шагами небольшое пространство.

Его мозг лихорадочно пытался выдать верное решение. Он уже давно усвоил простое правило, что какой бы плачевной ни была ситуация, из нее всегда можно найти выход. Для этого нужно только устроить мозговую встряску и хорошенько сосредоточиться. Но попробуй ты сосредоточься, когда треклятый мобильник трезвонит чуть ли не каждую секунду.

Юрий с трудом сдерживался, чтобы не разбить этот визгливый кусок пластмассы об стену. Когда терпеть растрезвон стало уже невмоготу, он оставил мобильный на веранде, а сам прошел в большую комнату, а уже оттуда через тамбур в спальню. На полу лежал большой матрас от двуспальной кровати. Порывшись в шкафу, который превосходно сохранился еще с советских времен, Якушев достал шерстяное одеяло и мятый пододеяльник, чью свежесть он определил, подозрительно принюхавшись.

Не раздеваясь, Якушев бухнулся на матрас, кое-как накрылся одеялом и уже буквально через пару секунд отрубился. В комнате был слышен только его заливистый храп.

Никогда в жизни Юрий не знал, что такое бессонница, и искренне не понимал людей, которые ею страдали. Чего страдать? Если лег в кровать, так уж спи, а не забивай себе голову разной чепухой. Слишком много мыслей? Тогда не спи, а сиди и думай хоть до посинения.

Глава 2

Будильник разразился нервной тирадой, чуть ли не подскакивая на тумбочке. Он бы звенел еще долго, надрывно и раздражающе, если бы из-под одеяла не высунулась массивная волосатая рука, которая не очень-то любезно по нему ляпнула. Будильник тут же обиженно замолчал.

К слову, техники в доме было немного и по большей части она имела старый и неприглядный вид. Хозяин жилого помещения, по всей видимости, не утруждал себя мыслями о новинках технического прогресса, от которого отстал уже на добрых полвека, довольствуясь низеньким тарахтящим холодильником, телевизором, которому плоская панель и не снилась, и простеньким телефоном с монохромным дисплеем, лежащим на подоконнике.

Сквозь плотные шторы в комнату все же просачивался приглушенный солнечный свет. Через открытую форточку доносились чьи-то голоса. Переливчато пели птицы.

Прошло не меньше десяти минут, прежде чем мужчина в постели снова заворочался, словно медведь в берлоге. Пошарив рукой по тумбочке, он так и не нашел того, чего хотел, поэтому недовольно нахмурил брови и наконец-то открыл глаза.

Его взгляд был мутным и пустым, как и полагается взгляду человека, отдавшего щедрую дань обильным алкогольным возлияниям накануне. Словно в подтверждение этого Алексей Сазонов застонал, как раненый, которого принесли в полевую больничку. Схватившись руками за голову, он сжал пульсировавшие от боли виски. Впрочем, легче от этого ему не стало.

– Вот чертовщина, – недоуменно пробормотал он себе под нос. – И куда они могли подеваться? Я же вчера положил их сюда. Точно помню.

Как он ни старался встать, но убедить себя в необходимости этого шага так и не смог, несмотря на увещевания и угрозы, что вот-вот в школе у него начнется первый урок. А прежде чем он начнется, нужно перекурить, принять душ, если, конечно, дали горячую воду, с которой здесь частенько случаются перебои, и, в конце концов, позавтракать, опохмелиться, затем поколдовать над велосипедом, чей скрежет тормозов уже становится слышным на всю улицу.

Не найдя пачки сигарет на тумбочке, Сазонов снова застонал, как будто отсутствие курева было для него величайшим несчастьем в жизни. Приоткрыв глаза и поймав яркий луч солнца, взявшийся невесть откуда, он со вздохом смертельно уставшего человека повернулся на другой бок и аккуратно подоткнул одеяло, чтобы не досаждала утренняя прохлада.

«Еще чуть-чуть, – пообещал он себе, чувствуя, как все его члены сковывает сладкая дремота. – Все равно лишних пять минут ничего не решат. Пока все соберутся… И так постоянно опаздывают».

Мысль о позабытых где-то сигаретах снова пробудила беспокойство. Все-таки утро без выкуренной сигареты натощак – это не утро. Сазонов знал, что, не выкури он парочку штук перед первым уроком – быть беде. Раздражение, переполнявшее его, в таких случаях выплескивалось наружу, и пострадавшими обычно оказывались местные сорванцы, у которых он вел в школе уроки вот уже несколько лет.

Если бы не директор школы, которому внушало трепет и почтение прошлое Алексея, то он бы до сих пор ютился в дощатом бараке, который местные власти выделили ему первоначально. Там о горячей воде можно было и не мечтать, да и холодную давали нерегулярно, поэтому приходилось мыться в ледяных горных ручьях. Зычная нецензурная брань учителя русского языка и литературы разносилась в такие минуты далеко по округе.

Терпение Алексея лопнуло после того, как в одну ненастную летнюю ночь во время интенсивной грозы с громом и молниями выяснилось довольно-таки неприятное обстоятельство – протекающая крыша. Никакие миски и тазики не помогали. Дождь лил как из ведра, в считаные минуты под ногами захлюпали первые лужи, и его мобильник – подарок бывшего ротного – издох геройской смертью, утонув в бурных потоках грязной воды.

После этого происшествия Сазонов рванул галопом прямиком в мэрию. Естественно, дальше секретарши мэра он не прошел, иначе пришлось бы ломать мебель и выносить с плеча дверь, чтобы привлечь к своей персоне хоть капельку внимания важного чиновника. Такое поведение, впрочем, попахивало сумасшествием и уголовщиной. Чего доброго, могли бы вызвать наряд полиции, санитаров и для начала в качестве профилактики упечь в какую-нибудь близлежащую дурку для тщательного обследования, после завершения которого Алексей наверняка бы свихнулся. Ну и естественно, аннулировали бы вид на жительство, который он получил не без помощи своих бывших работодателей. Подставлять их ему тем более не хотелось. И Сазонов несолоно хлебавши, наградив крикливую и багровую от злости секретаршу мэра оскорбительным и в то же время оригинальным прозвищем «тбилисская сука», ушел в школу. Его тоска была настолько сильной, что он не выдержал и купил пару бутылок вина, которые распил прямо в учительской.

Директор застал его в непотребном виде и очень эмоционально высказался по этому поводу, совершенно не вникнув в суть его проблемы. Сазонов, у которого в глазах все двоилось, если не троилось, хотел сделать из бутылки розочку и ткнуть ею в директорскую харю – символ ненавистной и ни во что не вникающей власти, но сдержался и коротко пояснил причину своего опьянения. Директор оказался вовсе не таким тупым, скорее наоборот, мировым мужиком. Хряпнув с Сазоновым за компанию грамм двести, он ослабил галстук на шее и согласился, что жилище с крышей как решето для учителя не подходит. Пообещав по пьяни переселить Сазонова в элитную пятикомнатную квартиру в центре Тбилиси, спустя неделю-другую бюрократических проволочек он заселил Сазонова в небольшой домик на окраине Тбилиси. Пяти комнат элитной жилплощади здесь не намечалось и в перспективе, но Сазонов был неприхотлив в быту, да и помалкивал: за свое пьяное поведение ему было стыдно. В общем, с директором Алексей мог бы и подружиться, если бы того не послали на повышение в министерство, заменив уж вовсе непотребной тварью.

Новое жилище привело его в состояние неописуемого детского восторга, и он на радостях купил у соседей дешевого, но качественного домашнего грузинского вина и с ними же распил его у себя в доме. После вина начали играть в домино на деньги. Сазонову отчаянно не везло, и он за пару неудачных заходов спустил половину учительской зарплаты, в результате чего ему пришлось доживать месяц в условиях строжайшей экономии – на свежем лаваше и полезном айране, вызывавших у него к концу месяца приступы тошноты.

Так он и жил. Утром и днем преподавал в школе, а по вечерам пил винцо и играл в домино со своими новоявленными грузинскими приятелями-собутыльниками. Один раз его хотели нагреть на немаленькую сумму, и Сазонов показал всем, что означает «поцелуй тигра». После этого друзей у него не осталось, а те, кто дружил с ним раньше, бурчали под нос глухие ругательства и обещали показать ему, где раки зимуют, на всякий случай держась от него на почтительном расстоянии.

Что ж, оказавшись в культурном вакууме, Сазонов не отчаялся и не превратился в алкоголика-одиночку, для трансформации в которого имелись все предпосылки. Вместо этого он держал хвост пистолетом и незамедлительно взялся за воспитательный процесс подрастающих недорослей, стараясь воспитывать их как в армии, используя строжайшую дисциплину и все сопутствующие ей методы педагогики.

Недоросли не шибко-то хотели учиться, и Сазонова регулярно ждали какие-нибудь сюрпризы. То кнопки на стул положат, то испачкают спину мелом, а однажды, аккурат на Восьмое марта, положили на учительский стол «Камасутру для геев» и пачку презервативов.

Видя, что никакие воспитательные методы не действуют, Сазонов своими ручищами прилюдно превратил довольно-таки прочную книгу в кучу глянцевых ошметок и уверенно пообещал следующему шутнику натянуть эти презервативы на голову.

В классе установилась гробовая тишина, и Сазонов с большим удовольствием впаял некоторым отрокам по двойке за невыученные стихи Пушкина.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от предыдущих. При всех своих достоинствах и остатках дисциплинированности Алексей все никак не мог справиться со своим хроническим недостатком – он неизменно опаздывал. Тут, в Тбилиси, он как-то незаметно для себя перешел на местный образ жизни и никуда не торопился.

В комнате снова раздались трели. На сей раз сработал будильник на телефоне, который Алексей заводил на тот случай, если после звонка обыкновенного будильника он снова заснет. Рукой до телефона было не дотянуться, и он захлебывался раздражающей мелодией, намекающей на то, что пора бы Сазонову поднять свою задницу с кровати и отправиться делать общественно полезную работу.

– Не жизнь, а наказание, – буркнул он, неуверенными движениями натягивая брюки, уже залоснившиеся сзади, потому что их хозяин частенько ерзал на стуле.

Телефон тут же заткнулся, и, к неописуемому счастью Алексея, именно в кармане брюк он обнаружил непочатую пачку сигарет и коробок спичек.

«Вот это находка!» – обрадовался он, дрожащими пальцами разрывая целлофан и закуривая прямо в комнате.

Выпустив пару облачков дыма, он открыл форточку, и в комнату хлынул свежий горный воздух, смешиваясь с запахом перегара.

Башка нещадно болела, и Сазонов все не мог собраться с мыслями, чтобы вспомнить, что там сегодня у него по расписанию. Пока он искал это самое расписание, в груди тлела слабая и робкая надежда, что все-таки сегодня он должен идти ко второму уроку и может сделать себе некоторые послабления, вроде того, что поваляться в кровати.

Но его заблуждения были жесточайшим образом опровергнуты. В расписании четко значилось, что он должен был торчать в школе с восьми часов утра. Сазонов давно привык к собственной безалаберности, которая, как ни странно, завелась у него в привычках после окончания военной службы. Получилось так, что его прорвало как плотину. Ведь служа, хотел Сазонов того или нет, он был вынужден подчиняться военной дисциплине и иногда чувствовал себя бездушным и тупым роботом. Теперь же, когда его отпустили на все четыре стороны, Алексей впервые за долгие годы мог расслабиться и жить по собственному распорядку. Ему настолько опостылела армейская атмосфера, что иногда он не выдерживал и устраивал демарши. Кроме одобрения, его поведение ничего иного у сослуживцев не вызывало. А это дорогого стоит, ведь юмор у военных, как и у боксеров, специфический, не всегда понятный обыкновенному человеку.

Однажды накануне штатной поверки он нарочно лег голым в постель. Сам генерал-майор сорвал с него одеяло и потребовал сию же минуту зачехлить все это «безобразие». Зато вся казарма после ухода высших чинов гоготала как ненормальная, и Алексей примерил на себя лавры героя дня без галстука…

В его распоряжении оставался ровно час, чтобы спасти ситуацию. И, как обычно, спасти ее в самый последний момент.

Наспех докурив сигарету, он притушил окурок о жестяную банку на подоконнике, которая служила ему пепельницей. Затем метнулся на кухню, где, как дитя из голодного края, яростно вгрызся в не первой свежести лаваш.

Пережевывая на ходу не очень-то податливое «тесто», Сазонов оделся, как и полагается школьному учителю. Костюм был ему впору.

Лаваш дал о себе знать очень быстро, и не чувством насыщения, как ожидал Алексей, а неприятной и интенсивной икотой.

Он удвоил обороты педалей своего старенького велосипеда, выделенного ему школой, выехав с узкой, петляющей горной тропки на широкое и гладкое, как лист бумаги, привычное европейское шоссе.

Перед тем как выехать на трассу, он сделал в пути незапланированную остановку около горного ручья. Остановка пришлась как нельзя кстати. После вчерашнего родительского собрания, на котором горцы не скупились на похвалы и активно угощали его домашним вином и напитками покрепче, нынешним утром Сазонова мучил жестокий сушняк, ежеминутно требующий утоления жажды. А тут еще и дурацкая икота, из-за которой Алексей не мог толком разговаривать.

Склонившись над водой, он зачерпывал ее пригоршнями, пил мелкими глотками и нарочно задерживал дыхание.

В пышных кронах деревьев слышался мелодичный посвист птиц, а от чистейшего воздуха у приезжего с непривычки могла закружиться голова.

Вдоволь напившись воды из «общественного» источника, Алексей проворно запрыгнул на велосипед и продолжил путь в школу.

Эта школа, к слову говоря, не была какой-то там захолустной развалюхой для балбесов с двумя извилинами в голове. Нет, здесь ежегодно устраивался бешеный и негласный конкурс на поступление. Для местных воротил овец и пастбищ было честью, чтобы их чадо училось именно в этом образовательном заведении, хотя бы потому, что могло узнать там, кто такой Пушкин, и понять, что, кроме продукции Apple, в мире есть достаточно много интересных вещей нематериального свойства и, безусловно, заслуживающих пристального внимания. Критерием отбора, как и полагается в любой элитной школе, был размер взятки, которая вручалась директору в торжественной и, что самое важное, приватной обстановке. Он обещал сделать все от него зависящее и в то же время с виноватой улыбкой предупреждал, что не все в его силах.

Школа была создана при американском посольстве, и здесь учились дети шишек разного масштаба, что, впрочем, не мешало быть местным мажорам тунеядцами.

Когда один из этих отпрысков спустя год учебы под бдительным руководством Сазонова дерзко назвал его на «ты», последний еле удержался от того, чтобы не поднять вконец охамевшего школьника за ухо в воспитательных целях.

И вот он мчался как ненормальный в эту школу, где его ждали будущие чиновники и бизнесмены, на которых родители возлагали огромные надежды.

Он вел уроки у малышей, подростков и у тех, кто вот-вот должен был выпуститься. Последняя категория была особенно проблемной. Юные старперы активно интересовались голыми женскими телами в мужских эротических журналах, обсуждали марки машин, коньяки и женщин, и им было абсолютно наплевать на классиков русской литературы и на то, что они там кропали.

С ними Сазонов частенько доходил до того, что скрежетал зубами от раздражения. Его угрозы на них не действовали, а двойки не вызывали никаких эмоций, разве что равнодушное пожимание плечами. Мол, дело хозяйское, раз так надо, то ставьте. Эти школяры, которые говорили басом и в перерывах курили дорогие сигареты за углом школы, ни во что не ставили его литературу и русский язык. Естественно, они не уважали и Сазонова, относясь к нему снисходительно. Такое отношение объяснялось тем, что Алексей со своей зарплатой подпирал стойки социальной лестницы, в то время как они резвились на ее верхних ступенях и чувствовали себя очень комфортно, регулярно спуская крупные суммы в ночных клубах Тбилиси.

На улице припекало. Солнце на безоблачном небе неторопливо устремлялось к зениту. Поэтому пиджак пришлось снять, а пуговицы рубашки расстегнуть чуть ли не до пупа, чтобы мокрая от пота ткань не липла к спине.

Изредка по шоссе проносились машины. Алексей, памятуя предыдущее ДТП, когда его сбил какой-то горец на «БМВ», старался держаться поближе к обочине и иногда, не выдерживая, оборачивался. Кому хочется закончить жизнь на чужом капоте пускай даже элитного и дорогого авто?

По мере приближения к школе транспортный поток становился все гуще и разнороднее. Грузины неторопливо ехали на работу. Никто из них не суетился, и здесь опаздывать на работу, в общем-то, было в порядке вещей. Многие компании закрывали на это глаза: все равно ведь не уволишь всех сотрудников.

Проехав несколько последних кварталов на запредельной и весьма рискованной скорости, Сазонов метеором влетел на школьный двор, едва не снеся шлагбаум, который предусмотрительно поднял расторопный охранник. Не окажись парня там, Сазонов перелетел бы через руль велосипеда, и неизвестно, смог ли бы он вести сегодня уроки, уж скорее пришлось бы вызывать «скорую», чтобы везти его в больничку.

Благодарно махнув рукой охраннику, он бросил велосипед около новехонького джипа очередного местного «отличника» и взбежал на крыльцо, словно за ним гналась стая бешеных собак.

В школьных коридорах было тихо, как в морге. Сазонов полез в свой портфель и извлек оттуда потрепанное расписание. Беззвучно шевеля губами, он какое-то время водил пальцем по листку, словно кладоискатель, определявший свое местоположение на карте. Определившись, он поднялся на второй этаж и, по-военному чеканя шаг, резко рванул на себя дверь.

Ему очень нравилась эта привычка – неожиданно, а самое главное, стремительно врываться в кабинет, наблюдая, как в глазах школяров гаснет радость. Наверняка они втихую мечтали, чтобы его сбила машина или какой-нибудь молодчик в подворотне поработал над ним кинжалом, ну, или на худой конец чтобы у него поднялась температура и он неделю-две провалялся в каком-нибудь лечебном учреждении.

Класс продолжал галдеть, как растревоженный улей. Сазонов нахмурился и бросил на школьников грозный взгляд. Они мигом притихли.

Сейчас он вел урок как раз у подростков. А это, знаете ли, не шутка, попробуй вталдычь что-нибудь этим недорослям, когда у них начался процесс полового созревания и больше всего на свете их интересуют женские прелести.

– Не ждали? – ухмыльнулся Сазонов, обводя аудиторию цепким взглядом. – Ну, я думаю, у вас было достаточно времени, чтобы повторить домашнее задание. Прежде чем я начну спрашивать, давайте отметим отсутствующих. Староста, где журнал?

– Не знаю, – староста, низкорослый паренек борцовской комплекции, пожал плечами и уставился на Сазонова, словно ожидая от него дальнейших указаний.

– А кто знает? Я, что ли?

Эти выходки горцев Сазонову были давно знакомы. Каждый раз, когда намечалось какое-то ответственное мероприятие вроде родительского собрания или проверки успеваемости классным руководителем, классные журналы чудесным образом терялись и не менее чудесным образом находились, стоило грозе миновать.

Раньше Сазонов смотрел на это сквозь пальцы, делая скидку на несмышленость школяров, но теперь видел, что они обнаглели настолько, что, не задумываясь о последствиях, нагло перегибали палку и, кажется, искренне верили в свою безнаказанность.

Алексей обвел тяжелым взглядом притихший класс. Как ни странно, большую его часть составляли именно мальчики. По каким-то непонятным причинам в классе были всего две девочки. И нередко Сазонову приходилось успокаивать разбушевавшихся грузинских плейбоев, которые, насмотревшись невесть чего на зарубежных телеканалах и в Интернете, пытались вести себя как европейские мачо и говорили одноклассницам разные похабности, а иногда даже норовили пустить в ход руки.

Чтобы пресечь подобные сексуальные домогательства, Сазонов повел себя жестко и непримиримо, накрутив уши нескольким особо ярым и возбужденным активистам.

Раньше Сазонов не замечал, чтобы за ним водился талант Макаренко, но, начав преподавать, не имея даже педагогического образования, он вошел во вкус и чувствовал прямо-таки наркотическую тягу к воспитанию подрастающего поколения.

Шестеренки в его голове после вчерашней пьянки крутились неохотно, как не смазанные машинным маслом детали средневекового шнекового механизма. Он собирался сделать ход конем, применив неожиданный тактический ход, и наконец-то показать этим молокососам, где раки зимуют. В боевых условиях это сделать было проще. Достаточно было подтвердить свои убеждения красноречивым и, что самое важное, нецензурным монологом, который прекрасно воздействовал на сознание неоперившихся юнцов, которые еще вчера курили бамбук в какой-то учебке, а теперь оказались на передовой.

Здесь же этот номер не пройдет, а скорее всего только все испортит. Слишком они субтильные и малахольные для таких разговоров. Еще, чего доброго, обделаются после такого воспитания и в тот же день доложат обо всем своим богатеньким родителям, которые привыкли быть вершителями чужих судеб. Конечно, эти детишки постараются как можно сильнее извратить картину произошедшего, и их учитель в глазах родителей будет выглядеть настоящим монстром.

Сазонов хорошо понимал, что если он начнет выкидывать фортели, которые мог позволить себе на военке, то терпеть его долго не будут, а выкинут как шелудивого пса на улицу. И кому он там пригодится? Понятно, что есть связи, но всему есть предел, и, если он по своей вине потеряет эту работу, хлопотать за него никто больше не будет.

Размышляя об этом в особо щекотливые и требовавшие деликатного подхода моменты, он представлял себе мрачную картину, как с авоськами, доверху забитыми пустыми бутылками из-под вина, и окладистой вшивой бороденкой копается в необъятных закромах местной помойки. Чтобы избавиться от этого депрессивного морока, Сазонов открывал бутылку дешевого и, что немаловажно, превосходного грузинского вина и дезинфицировал свое воспаленное сознание. Такой способ был действенным, только, к сожалению, очень краткосрочным, и для закрепления благотворного эффекта алкоголь требовалось употреблять регулярно, чем, в общем-то, Алексей и занимался на досуге, распивая вино, как обычную питьевую воду, и не видя в этом ничего предосудительного.

Заблудившись в дебрях своих бесконечных размышлений, он не сразу выплыл в реальность, в которой он тупо стоял перед классом, как солдат на плацу перед генералом.

– В общем, вам дается десять минут на то, чтобы решить все свои вопросы, – откашлявшись, решительно и резко заявил Сазонов. – Если через это время журнал не окажется на столе, то вы будете писать контрольную. Тот, кто попробует списать, пулей вылетит за дверь. Я ясно выразился?

И он замолчал, глядя на притихших школяров сверху вниз, как орел смотрит на своих беспомощных и трусливых жертв, суетливо копошащихся где-то там вдалеке и еще не знающих о том, что над их головами нависла серьезная угроза.

Никаких возражений, как и предполагал Сазонов, не последовало. Грузины – народ горячий, и поэтому иногда с ним залупались по самым ничтожным поводам, но угроза писать контрольную работу оказалась действенной. Тем более что вид Сазонова после похмелья говорил о многом, если не обо всем. В его красноватых после попойки глазах горел дерзкий огонек, который не предвещал никаких послаблений и компромиссов.

Сазонов, чувствуя, как его мутит, вышел из класса, на ходу доставая из кармана мобильный, как будто ему срочно позвонил по неотложным делам какой-то серьезный кореш.

Иногда Сазонов искренне жалел, что в свое время не получил техническое или экономическое образование. С его природной въедливостью и настырностью был бы сейчас каким-нибудь высококвалифицированным спецом в корпорации международного уровня и в ус бы не дул, думая о перспективах программирования и о покупке новомодных гаджетов, вместо того чтобы заниматься учительством. А что теперь? Отслужил, был в горячих точках, участвовал в немалом количестве боевых операций и ликвидировал по меньшей мере роту опаснейших негодяев, и какой монетой ему отплатили за все эти старания? Теперь торчит обычным учителем в школе при американском посольстве. Хотя, с другой стороны, он не мог пожаловаться на свою участь, потому что был востребованным человеком и имел шикарную возможность круглогодично любоваться горными видами и вдыхать свежий воздух, не отравленный выхлопными газами.

В коридоре по-прежнему никого не было; только прислушавшись, можно было уловить за дверьми школьных кабинетов монотонный бубнеж учителей и периодический галдеж аудитории.

Пройдя в туалет, Сазонов предварительно убедился в том, что там никого нет, и только после этого сунул два пальца в рот. Тут он не нуждался ни в какой публике. Запишут, чего доброго, на мобильник, разместят в Интернете, и ролик с его участием станет превосходным компроматом, ну и, естественно, хорошей зацепкой для того, чтобы вытурить его с работы без лишних объяснений. А попробуй-ка ты найди в Грузии новую работу, тем более квалифицированную. Рабочих мест настолько мало, что существует негласный конкурс даже на вакансию пастуха.

Согнувшись над унитазом как вопросительный знак, Сазонов так и не смог ничего из себя выдавить. Разогнувшись и сплюнув, он задумчиво подошел к окну и открыл форточку. Достал из кармана брюк пачку сигарет и закурил.

С похмелья парочка выкуренных сигарет обычно здорово помогала, и он быстро приходил в себя.

«Покурю, – подумал Сазонов, посмотрев на часы и снова затянувшись. – Когда вернусь, журнал уже будет на столе! Ну а если его там не окажется, я им устрою Варфоломеевскую ночь».

Буквально через пять минут в туалете так сильно воняло табаком, что хрупкие девушки с непривычки могли грохнуться в обморок. Но девушкам быть в мужском туалете не полагалось, поэтому Алексей не забивал себе голову разной чепухой, справедливо рассудив, что школярам все равно, чем здесь пахнет. Тем более зимой мужской туалет по умолчанию становился курилкой.

Уж за что, за что, а за сигареты Сазонов никогда и никого не гонял, потому что и сам частенько не выдерживал и выходил во время уроков, чтобы побаловать себя куревом.

Сазонов рывком открыл дверь, словно пьяный налетчик, которого на улице ждал добрый взвод полицейских, и, картинным жестом поправив пиджак, бодро промаршировал по пустому коридору к своему кабинету.

Галдеж школьников, оставшихся без присмотра, был отчетливо слышен уже издалека.

Сазонов усмехнулся, представив, как все шуганутся, когда он зайдет в кабинет. Но его предположениям не суждено было сбыться, потому что едва он коснулся ручки двери, как его окликнул директор.

По всей школе ходили слухи, что директора пристроили здесь по блату, тем не менее его эти слухи не смущали, и, учитывая скудный список его достижений, вел он себя весьма нагло.

Сазонов давненько мечтал припечатать директора башкой о сортирный кафель, да все сдерживался, понимая, что такое самоуправство не сойдет ему с рук. К тому же директор был грузином, да еще местным, и стоит ему черкануть заявление о побоях в ментовку, как Сазонова тут же возьмут под белы рученьки и отправят для начала в «обезьянник», создав там «полноценные» условия для признательных показаний.

– Эй, Сазонов. Куда идешь? – хрипловатым голосом спросил директор в элегантном синем костюме за пару тысяч евро, который, несмотря на его стоимость, не мог скрыть значительно выдающегося вперед пуза.

«Вот отъелась бандитская харя», – недружелюбно покосился на него Алексей, подумав о том, что в былые времена за такую фамильярность можно было и в нос схлопотать.

– На урок. Куда же мне еще идти? – ответил Сазонов, стараясь говорить как можно добрее, хотя это давалось ему с трудом.

– Ай! Что урок! – поморщившись, махнул рукой директор, словно Сазонов предложил ему толкнуть идеологическую речь перед подростками о вреде алкоголизма и курения. – Я тебе дело предлагаю. Пойдем вина выпьем. Мне тут друзья прислали на дегустацию пару бутылок.

Меньше всего на свете Сазонову сейчас хотелось пить. Едва он представлял в своем воображении вкус алкоголя, как его непреодолимо тянуло «метать икру». Но мозги у него, хоть и с похмельным скрипом, все-таки работали, и он прекрасно понимал, что откажи он сейчас директору, и пиши пропало. В его лице он наживет себе смертельного врага, который вполне успешно, пользуясь своими полномочиями, выживет Сазонова из школы. О продолжении этой печальной истории можно было и не думать. Он погрузится на дно социальной клоаки и какое-то время будет там булькать, пуская пузыри и пытаясь выплыть наружу.

– Разве вам откажешь? – с шутливым огорчением вздохнул Сазонов и развел руками.

Директор ухмыльнулся, словно в очередной раз продемонстрировал свое превосходство над Сазоновым, прекрасно понимая, что тому некуда деваться. Рабочее место в наше время, знаете ли, достаточно ценная штука.

Сазонов плелся за директором по длинному коридору, временами испытывая навязчивое желание двинуть ему пару раз по загривку или поднять его за шманты и встряхнуть пару раз. Не нравился ему этот самодовольный урод, и все тут.

На середине пути Сазонов тормознул.

– Ну, что там еще?

– Так с детьми что делать? Они ждут меня.

– В первый раз, что ли? Скажешь, что был у меня на совещании.

– Точно. Как это я сразу не догадался, – почесал макушку Сазонов, мысленно представляя, как прямым правой отправляет директора в нокаут.

Он уже ненавидел себя за то, что утром не пораскинул мозгами и все-таки приплелся на работу, вместо того чтобы, скажем, дремать сейчас на кровати и потягивать холодное пиво. Теперь придется сидеть с этим толстяком, возомнившим себя пупом земли, в его роскошном кабинете и выслушивать его однообразный и унылый бред, смысловое содержание которого от пьянки к пьянке оставалось неизменным.

Вдобавок ко всему дело не обходилось без тошнотворных тостов и тупорылых анекдотов, рассчитанных на недоразвитых личностей. Ко всему прочему в джентльменский набор входили подколки над Сазоновым, что он, дескать, такой тупой здоровяк, а все-таки работает учителем.

Обычно в такие моменты Сазонов изо всех сил сжимал кулаки и зубы, чтобы сдержаться и не вмазать этому придурку, чтобы тот не опрокинулся, как кукла, вместе с офисным креслом.

Пройдя длинным коридором, стены которого были выкрашены бледно-голубой краской, Сазонов с директором поднялись по лестнице на третий этаж и зашли в холл, с виду казавшийся обычным, но внутри которого было два кабинета.

Обстановка в холле намекала на то, что здесь работают не какие-нибудь там горемыки, а люди солидные, власть предержащие, уважаемые люди не только города, но и страны.

Потолок был высоким, под три метра, так что Сазонов при всем своем желании не смог бы дотянуться до него рукой, ноги утопали в пушистом ковре, а стены были отделаны красным деревом.

Помимо всего прочего здесь был огромный кожаный диван для посетителей и еще стоял журнальный столик. Все это барахло директор то ли выписал на бюджетные деньги из-за границы, то ли ему подсобили чьи-то родители, которые кровь из носу хотели, чтобы их «гениальное» чадо училось в элитном образовательном заведении.

«Тоже мне, элита страны, – подумал про себя Сазонов, пока директор возился с ключами от кабинета. – Ничего толком не знают. Ни истории, ни русского языка, ни искусства, да и не хотят знать. Им только подавай ночные клубы, дорогие тачки и побольше развлечений, да все за родительские бабки, потому что сами даже вшивую копейку заработать не в состоянии. Отдали бы их мне на перековку на пару месяцев, я бы быстро им мозги вправил. А то все носом крутят и бегают жаловаться на меня, что, мол, слишком прессую. Эх вы, молокососы! Вы еще не знаете, как прессуют по-настоящему…»

Директор, провозившись со связкой ключей добрые пять минут, наконец-то открыл дверь и, пошарив рукой по стене, нажал на выключатель. Загорелся яркий свет.

Неизвестно, откуда директор взял эту дурость, но и в дневное время суток он предпочитал закрывать единственное окно жалюзи. Конечно, тут можно было бы предположить, что директор больше всего на свете боялся киллеров, но, с другой стороны, Алексей слабо в это верил. Кому нужен директор какой-то школы, пускай даже и элитной? Зачем бандитам заниматься такой мелочовкой, когда в Тбилиси хватает предприимчивых и богатых нуворишей, которым можно предложить свою протекцию или банально поставить на счетчик?

Сам кабинет по форме напоминал пенал и был довольно просторным. Здесь стоял сервант с коньяком, над столом висел портрет самого директора, а большой стол вечно был завален какими-то бумагами.

– Как там говорят у русских? – ухмыльнулся директор, усевшись в черное кожаное кресло. – В ногах правды нет… Так?

– Так, – подтвердил Сазонов.

– Ну, так чего ты стоишь как пень? Садись!

Как ни странно, но директор говорил на чистейшем русском языке без какого-либо намека на акцент, а все потому, что длительное время проживал в Москве и даже окончил там педагогический университет.

Нагнувшись, директор с видом заправского фокусника извлек из-под стола заранее припрятанную бутылку вина. Оттуда же вытащил и два бокала. Небрежно плеснул себе и Сазонову.

– С тебя тост.

«Вот непруха, – расстроился Сазонов, заставляя свои шестеренки крутиться быстрее. – Еще и тост. И чтоб оригинальный. В прошлый раз подсмотрел в Интернете, так он обиделся и разорался, что я его за дурака держу».

Как ни напрягал свой мозг Алексей, но с похмелья соображалось очень плохо, поэтому он выдавил из себя какую-то стандартную банальщину. Правда, на этот раз директор только кисло поморщился и обошелся без словесной критики.

Винцо оказалось забористым, а бутылка не в единственном экземпляре, поэтому уже через каких-то полчаса Сазонов наклюкался до невообразимого состояния, чувствуя, как по всему телу разливается блаженная истома.

Голос директора, хваставшегося своими достижениями, доносился откуда-то издалека.

Обхватив голову руками, Сазонов помотал ею, словно хотел свернуть себе шею. В ушах звенело, как будто его контузило после взрыва гранаты.

Тупо уставившись на директора, Алексей сделал пару решительных глотков и уничтожил содержимое бутылки.

– Еще по одной? – пошатываясь, директор достал из шкафа очередную бутылку, поднес ее к глазам, толком не понимая, что там, то ли коньяк, то ли вино, а потом просто махнул рукой, мол, какая разница, чем заправлять «баки».

– Хватит, – медленно процедил Сазонов и поднял руку, приказывая директору остановиться.

– Что «хватит»? – оскорбился директор, по замысловатой траектории рухнув в свое кресло и едва не опрокинув его. – Тут я командую, а твое дело, Сазонов, мне подчиняться. Сам знаешь, какая тут у нас дисциплина. Шаг вправо, шаг влево – расстрел.

Неизвестно, что произошло бы дальше, так как Сазонов, позабыв о всякой осторожности и служебной субординации, собирался отправить директора по известному всем в Советском Союзе адресу, если бы не постучали в дверь кабинета.

Стук повторился несколько раз, прежде чем директор очухался и засуетился.

– Мать твою, – пробормотал он. – Это же проверка!

Сазонов рывком поднялся со стула и едва не опрокинул стол. Бутылка, упав на пушистый ковер, к счастью, не разбилась.

– Куда? – пьяно и невнятно спросил директор, покачиваясь на непослушных ногах.

– В окно.

Весь риск свернуть себе шею и, чего доброго, переломать все ноги лежал на Сазонове, который за доли секунды решил освежить профессиональные навыки, не раз выручавшие его в боевом прошлом.

– Ну, лезь, – равнодушно махнул рукой директор. – Только это… Если чего сломаешь себе, то я тут ни при чем.

Был бухой и через окно полез в мой кабинет. Мне придется тогда тебя уволить. Все понятно? Так что без обид, Сазонов.

Алексей кивнул, мутным взглядом ища площадку для приземления.

В его глазах все плясало, совсем как в далекие времена, когда в армейской части он выпил много спирта, а ночью их подняли по боевой тревоге и бросили на завоевание какой-то высоты.

Он, забравшись на подоконник, открыл окно, и в кабинет ворвались порывы свежего ветра. Выглянув в окно, Сазонов убедился в том, что водосточная труба никуда не девалась и выглядит достаточно надежной.

Он вылез из окна, поспешно обнял трубу левой рукой, словно за талию свою любимую девушку, и, чтобы кулем не рухнуть вниз, переместил на трубу и правую руку, после чего полез по ней вниз совсем как Маугли по дереву, помогая себе ногами.

«Талант не пропьешь, – с удовлетворением подумал Алексей, тщательно вытирая грязные руки о брюки после успешного спуска. – Пьяный ты или нет, а по ощущениям как будто всю жизнь только по деревьям и лазил».

Повертев головой по сторонам, он убедился в том, что за ним никто не наблюдает, и шатающейся походкой довольного своей жизнью человека двинулся к своему двухколесному другу.

Как выяснилось на практике, спускаться пьяным по водосточной трубе для Сазонова оказалось более легкой задачей, чем передвигаться на своих двоих по земной тверди. Путь, вначале казавшийся таким коротким, сделался неимоверно трудным.

Носками туфель при каждом сделанном шаге Сазонов цеплял землю, словно примеривался ударить по футбольному мячу. Его шатало из стороны в сторону, как на палубе корабля во время сильного шторма. И один раз Сазонов даже чуть было не рухнул наземь, но ему вовремя помог руль велосипеда, за который он, падая, успел схватиться и благодаря этому своевременному движению смог сохранить равновесие, а возможно, и свою репутацию.

Кто его знает, школьники, вооруженные последними технологиями, запросто могли записать его на камеру обычного мобильного телефона и потом предъявить эти, мягко говоря, интересные материалы директору или, что еще хуже, разместить их в Интернете, и уже буквально через сутки каждый уважающий себя интернетчик знал бы о «подвигах» учителя русского языка и литературы из элитной школы, да еще при американском посольстве.

Мысленно послав далеко-далеко всех своих недругов, Сазонов сел на свой велосипед и, неуверенно крутя педали и вихляя рулем из стороны в сторону, выехал за пределы школьного двора, снова чуть было не «поцеловавшись» с опущенным шлагбаумом.

Глава 3

Белый «порше кайенн», басовито урча мощным двигателем, солидно и неторопливо переваливался с ухаба на ухаб, со стороны смахивая на хищника, который знает себе цену и поэтому даже не собирается суетиться.

Эта машина могла вызвать приступы сильнейшей удушающей зависти даже у человека, не сведущего в автомобилях и знакомого с ними только по картинкам в многочисленных глянцевых журналах.

Окна авто были наглухо затонированы. На лобовом стекле сбоку красовался спецпропуск. Рельефный капот походил на акулью морду. Агрессивный радиатор не оставлял никаких сомнений в гигантской мощности двигателя. Передвигалось это чудо инженерной мысли на огромных хромированных двадцатидюймовых дисках, каждый из которых тянул на годовой заработок любой местной деревни.

Салон, понятное дело, тоже был отделан на высшем уровне. Мягкая и нежная кожа каких-то там ягнят, никакой пластмассы – сплошное дерево, акустика на уровне концертного зала и понатыканные везде дисплеи для просмотра видео.

В машине сидели трое молодых людей, со скучающим видом передающих друг другу изящную трубку. Судя по внушительному блеску наручных часов, они представляли собой типичный образчик золотой молодежи без определенных занятий, для которой основная проблема жизни из года в год заключалась в бесконечной борьбе со скукой. Эта борьба, надо сказать, протекала очень вяло, о чем и свидетельствовал сладковатый дымок легких наркотиков. Впрочем, легкие наркотики среди бравых парней считались детской шалостью. Не зазорно сделать пару затяжек в дружеской компании и, находясь под воздействием наркотического дурмана, совершить какой-нибудь эксцентричный поступок антиобщественного характера. А если папаша ошивается в высших эшелонах власти, то об уголовной ответственности можно даже не задумываться и смело творить такой беспредел, на какой только способна фантазия.

Сидевший за рулем молодой человек с пухлым и по-детски невинным лицом был уже далеко не ребеночком. Согласно последним тенденциям мировой моды он был слегка небрит и сильно надушен.

«Нормальная ситуация, – подумал Малхаз Гогнадзе, лениво работая челюстями и чувствуя, как ротовая полость наполняется мятным вкусом. – Если отец подогнал новые котлы из Швейцарии, да еще лимитированной серии, почему бы не показать? Пусть знают подонки, что Малхаз Гогнадзе – это не какой-то там бедняк».

Впрочем, судя по блаженным лицам его дружков, им было наплевать и на швейцарские часы, и на машину, и на все остальное в этом бренном мире. Их душили взрывы дурашливого хохота, который неизбежно возникал каждый раз после совместного раскуривания травки.

Ну и Малхаз Гогнадзе курнул пару раз. На тот случай, если бы в городе его рискнул остановить какой-нибудь вшивый дэпээсник, у Малхаза Гогнадзе был телефонный номер влиятельного чиновника, хорошего приятеля их семьи.

Однажды Малхаз Гогнадзе сел пьяный за руль и, как назло, попался ментам. Он возвращался с какой-то крутой попойки, и, когда на въезде в город его остановили, Малхаз, нисколько не стесняясь своего плачевного состояния, просто-напросто вывалился из роскошного «туарега». Его попытались заставить подышать в трубку, на что он послал ментов куда подальше, а потом заплетающимся языком переговорил со своим покровителем и передал свой «верстак» одному из служителей порядка.

С ментов мигом слетела вся спесь. Они вытянулись перед Малхазом Гогнадзе, как солдаты перед командиром, а он, конечно, не смог удержаться от соблазна сорвать погоны с плеч попавших впросак блюстителей закона, а затем отхлестал их этими погонами по морде, попутно выслушивая их извинения.

Сегодня был как раз один из тех дней, когда Малхаз Гогнадзе брал отцовский «кайенн» и наворачивал круги по Тбилиси, по настроению разгоняясь до сотни километров в час, либо выезжал со своими корешами за город, где вволю палил в небо из автомата, а если был пьяным, то мог издалека пустить шальную очередь по отаре овец.

Отец смотрел на его забавы сквозь пальцы: по молодости он и сам любил порезвиться.

Сегодня Малхаз, как всегда, не знал, чем заняться, и со скучающим видом ездил по тбилисским улочкам. Иногда, когда мимо проходили местные красотки, он притормаживал и его верные друзья начинали зазывать девушек в салон автомобиля. Они вовсю улыбались и со стороны могли показаться образцовыми мужиками, о которых мечтает любая вменяемая женщина. Правда, когда девушки садились в машину, ситуация разворачивалась каждый раз однообразно и без всяких романтических соплей. Для начала за качественный секс предлагались неплохие деньги в размере нескольких средних зарплат; если же материальные посулы не действовали на сознание юных девушек, то в ход шли угрозы и клятвенные заверения в том, что у девушек в случае их отказа вся жизнь пойдет наперекосяк. Если же и это не помогало добиться сексуальной близости и девушки начинали испуганно кричать и царапаться, пытаясь выскочить из машины, то в ход шли другие средства усмирения, например скотч.

В конце концов Малхаз с друзьями детства добивались своего и, утолив жажду женской плоти, становились на порядок добрее и даже давали девушкам деньги за оказанные услуги и на такси.

Обычно эти деликатные моменты все же решались без насилия. Многие девушки прельщались материальными благами и трахались с удовольствием, после чего эти парни и девушки вваливались всей ватагой в какой-нибудь ресторанчик и устраивали там гульбища до утра, своими криками мешая отдыхать жителям близлежащих улиц.

Порой Малхаз ощущал такую сильную скуку, что скулы сводило, но даже не пытался что-то изменить. Да и что можно изменить? Шляться, что ли, по театрам или торчать, как ботаник, в библиотеке?

Нынешняя жизнь, за исключением скуки, Малхаза полностью устраивала, и вряд ли он мог выдумать для себя что-то лучшее, чем нынешнее времяпрепровождение.

– Куда едем? – на всякий случай спросил Гогнадзе, хотя он и сомневался, что после отменной голландской дури его друзья еще способны о чем-то думать.

– Не знаю, – чуть заикаясь, процедил тот, что сидел рядом с Гогнадзе.

– В конец обдолбались… – то ли спросил, то ли констатировал Малхаз, всем телом ощущая навалившуюся на него апатию.

Он достал из кармана джинсов пачку сигарет и, щелкнув золотой зажигалкой, закурил.

– Да мы уже объездили весь Тбилиси!

– Домой я не поеду, – категорически возразил Гогнадзе, словно его заставляли это сделать, и стряхнул наросший на рдяном кончике сигареты пепел через приоткрытое окошко. – Мне нельзя показываться дома в таком состоянии.

Отец мог спустить ему с рук все что угодно, но только не наркотики. В такой ситуации Малхаз рисковал получить пару раз по морде и лишиться всех финансовых дотаций, благодаря которым он всегда чувствовал себя на высоте среди своего далеко не бедного окружения.

– Может, еще пару косяков забьем?

– Гвозди тебе башкой забивать надо, – угрюмо ответил Малхаз. – Мозгов тогда, может, прибавится. Раз у вас нет никаких предложений, можно разок прошвырнуться по бабам. Это никогда не помешает.

Никаких логически обоснованных возражений на это заманчивое предложение не последовало, поэтому Гогнадзе вдавил педаль газа до пола, и машина, бешено заревев, помчалась в направлении центра Тбилиси.

Белый «кайенн» затормозил у ночного клуба.

– Кого трахать будем? Может, стриптизерш? – с надеждой в голосе спросил Зураб.

– Тебя оттрахаем. Прямо здесь, – с напускной серьезностью пообещал Малхаз и открыл дверцу машины.

Последний раз затянувшись сигаретой, фильтр которой уже горчил, Гогнадзе бросил окурок под ноги и поправил свою кожанку, подчеркивавшую ширину плеч ее обладателя и его немалый достаток.

У клуба уже кучковались многочисленные компании, которые приперлись сюда, судя по всему, с теми же целями, что и Гогнадзе со своими дружками.

На стоянке было не протолкнуться, и от обилия дорогостоящих спорткаров рябило в глазах и создавалось впечатление, что именно здесь проводится Женевский автосалон.

Фейсконтроль был жестким, и с зарвавшимися молодчиками, позволявшими себе нелицеприятные высказывания в адрес сотрудников клуба и тем более рукоприкладство, никто не дискутировал. Те, кто упирались и неосторожно размахивали руками, запросто могли отхватить несколько раз по кумполу от шкафоподобных охранников.

Малхаз, нагло протискиваясь вперед, активно работал локтями, прямо как ледокол, прокладывающий свой путь через торосы. Зная положение своего отца и свое собственное, он с людьми не церемонился, частенько воспринимая их как ресурс, которым можно воспользоваться в своих целях. Уважение и прочие гражданские обязанности он давно оставил для конституции, предпочитая жить по старинке, так, как жили его предки, то есть по закону гор, где прав тот, кто сильнее, а не тот, у кого за пазухой справедливость и комплекты юридических документов.

Если бы его отец придавал этим бумажкам слишком много значения, то вряд ли бы он решился на рейдерский захват нескольких заводов и фабрик, в одночасье став мультимиллионером и, соответственно, уважаемым в обществе человеком. Да и зачем тогда ему было бы заниматься прочей нелегальщиной, вроде крышевания многочисленных казино, вымогательств и проституции?

Малхаз уже убедился в том, что сила закона превращается в бессилие, если у тебя есть нужные подвязки и правильные люди, которые по одному звонку за разумную плату готовы решить любой проблемный вопрос.

На входе он повстречался взглядом с фейсконтрольщиком, и тот приветливо ему кивнул, жестом руки скомандовав охранникам освободить проход для дорогих гостей.

Толпа за спиной возмущенно загудела. Это был клуб для избранных, и считалось настоящим позором, если тебя не пропустили, а посоветовали обновить гардероб или поучиться хорошим манерам.

Небольшой холл был затянут клубами сизого дыма. Здесь курили и, находясь в нетрезвом состоянии, срочно решали какие-то важные вопросы, эмоциональное обсуждение которых было слышно всей округе.

Малхаз Гогнадзе был здесь не впервой, его знали как завсегдатая этого заведения и радостно приветствовали. Это радушие объяснялось тем, что частенько Гогнадзе, находясь в состоянии алкогольного опьянения и желая показать всем свою удаль, угощал всех желающих выпивкой, и шампанское в клубе текло тогда рекой.

Однажды нечто подобное он хотел провернуть на Сардинии, но там злосчастный пластик, заблокированный из-за ссоры с отцом, дал сбой, и Гогнадзе, просадившему пару десятков тысяч евро, пришлось ретироваться с острова как можно скорее.

Друзья Гогнадзе на его фоне меркли. Малхаз брал их с собой, как зонтик на случай дождя, да и скучно было одному слоняться по Тбилиси. А так можно и покуролесить шумной компанией, а если начнется какая-нибудь серьезная заварушка, то и поучаствовать в ней.

В этом ночном клубе регулярно вспыхивали разборки между гостями, и чаще всего они оканчивались банальной поножовщиной или пальбой. Чтобы гости утихомирились и пришли в себя, вызывали полицейские спецподразделения, которым нередко, учитывая высокий статус гостей клуба, приходилось улаживать конфликт в дипломатическом порядке.

Все это время обкуренные дружки Малхаза раздражающе хихикали. Они видели перед собой то ли летающих фиолетовых слонов, то ли ползающих оранжевых обезьян и, как дети, тыкали пальцем в то, что им понравилось или их удивило.

Во избежание репутационных потерь этот детский сад нужно было прекращать, и Малхаз недовольно нахмурился. Сколько раз было, что эти ублюдки, обкурившись или нюхнув чего, искали на свою задницу приключений и втягивали его в различные передряги.

Сегодня Гогнадзе хотел обойтись без приключений: вылакать всего лишь несколько порций вискаря или нюхнуть кокаинчика и расслабленно поваляться на диване с какой-нибудь приятной бабой.

– Ведите себя нормально, придурки, – прошипел он.

– Что не так? – обиженно спросил Зураб и тут же переключился на Жано, показывая на него пальцем и давясь очередным приступом смеха.

Понимая, что воспитывать их бесполезно, Гогнадзе обратился к администратору:

– Где моя поляна?

– Простите, не понял, – вежливо улыбнулся администратор.

– Баранья твоя башка! Я спрашиваю, где мой стол! Малхаз Гогнадзе никогда и никого не ждет!

В ответ последовала подобострастная улыбка, и уже через несколько минут Малхаз развалился на мягком диване, наблюдая за танцовщицами. Как он уже неоднократно проверял на собственном опыте, здесь не работало ни одной девушки, которая не согласилась бы за пару тысяч зеленых скоротать с ним ночь.

Деньги не имели для Малхаза большого значения, поэтому он сорил ими направо и налево. Те девушки, которые пробовали его «динамить», в следующий раз получали от Малхаза по полной программе. Владельцы клуба старались исполнить любой его каприз, ведь для них Гогнадзе был курицей, несущей золотые яйца. Он и сам это прекрасно понимал, поэтому и вел себя так развязно.

Университет Гогнадзе так и не закончил. Он не любил обсуждать эту невыразительную деталь своей биографии, предпочитая бормотать что-то невнятное в свое оправдание. Да и университетские будни давно затерялись в его воспоминаниях.

Когда-то его, зеленого юнца, отец отправил в Москву набираться ума-разума. Эта затея, как выяснилось впоследствии, оказалась из разряда утопических. Вдали от родных пенатов Малхаз пустился во все тяжкие. Учеба его совершенно не интересовала в отличие от прославившихся на весь мир своей красотой русских девушек. Надо отдать ему должное: ухаживал он красиво, не скупился на подарки, и вскоре с ним мечтала переспать вся женская половина факультета, чем Малхаз активно и пользовался. Все его силы без остатка вымывали любовные игры, и после интенсивных постельных сражений Малхаз был не в состоянии сосчитать дважды два без ошибки, а тут еще в самый разгар веселья и сессия подошла.

Он рассчитывал отделаться малой кровью, заплатив каждому преподавателю по паре штук, чтобы они проставили ему в ведомость положительные оценки, однако этот грандиозный план с треском провалился. Пришлось звонить отцу и выслушивать от него потоки ненормативной лексики.

Пару раз отец впихивал своего отпрыска обратно в МГИМО, но каждый раз Малхаз умудрялся вылететь снова, и все из-за пылкой своей любви к красивым девушкам. Он не мог рядом с ними учиться, особенно учитывая весенне-летний период, когда вовсю бушевали гормоны и Гогнадзе искренне недоумевал, зачем ему думать о каких-то проблемах международной экономики, когда вокруг столько красоток.

Вот и окончились его университеты тем, что отец просто-напросто махнул на все рукой и забрал Малхаза обратно в Тбилиси, чтобы, чего доброго, у сына не поехала крыша. Тем более на родине его ждали серьезные дела. Несмотря на юный возраст, на Малхаза уже можно было повесить добрый десяток статей из Уголовного кодекса. Отец был им доволен.

Гогнадзе, чувствуя, что его тянет в непреодолимый сон, сделал знак рукой Зурабу. Тот приблизил к нему свое заплывшее лицо и дыхнул перегаром.

– Зураб, возьми у дилера что понюхать. Мне надо взбодриться.

– Сейчас сделаем, – лениво ответил Зураб и чуть ли не сполз с дивана. Ноги его держали слабо, и, выписывая причудливые траектории, он вскоре затерялся в толпе отдыхающих.

От Зураба с Жано никакого толку не было. Гогнадзе даже пожалел о том, что взял их с собой. Слишком сильно на них действовала травка, они превращались в овощи.

Зураб вернулся с конвертом и многозначительно потряс им.

– Я пойду первым, – предупредил приятелей Малхаз и забрал у Зураба конверт.

Зайдя в общественный туалет, он пошарил взглядом по сторонам и не заметил ничего подозрительного. Только после этого Малхаз извлек из конверта пакетик с белым как снег порошком. Надкусив уголок зубами, Гогнадзе высыпал кокаин на стеклянную полочку, затем пластиковой карточкой сделал дорожку и вдохнул ее поочередно правой и левой ноздрями. Он так увлекся, что даже не оставил ничего Жано и Зурабу.

«Как-нибудь перебьются», – Малхаз махнул рукой, умылся и вышел из сортира.

Он любил нюхать кокаин хотя бы потому, что после этого мир представал перед ним в совершенно ином свете.

Он чувствовал себя его хозяином и верил в то, что ему все можно, а если кто-то и попробует помешать, то он, недолго думая, уберет его со своей дороги.

Уже издалека обманчиво бодрый Малхаз заметил, что к их столику подошла группа парней. Даже обкуренные Зураб и Жано мгновенно притихли.

В пустом мозге одна за другой стали появляться беспокойные мысли. «А что, если это пришли по мою душу? – тревожно подумал Малхаз, укрываясь за ближайшей колонной и внимательно наблюдая за происходящим. – Какая-нибудь служба по контролю за оборотом наркотиков. Вначале взяли дилера с поличным, немножко с ним поговорили, пообещали, что отмажут, он и раскололся».

Гогнадзе не знал, что делать. То ли отсидеться где-нибудь в клубе, то ли уйти или, плюнув на все свои страхи, вернуться за стол и продолжить гулянку. В конце концов, с чего это он решил, что пришли именно за ним? Может, просто так подошли, спросить что-нибудь или с наездом. Ну так он подойдет сейчас, назовет свою фамилию, и все вмиг рассосется, а если этого окажется недостаточно, наберет телефонный номер старшего брата, который в течение минуты уладит все неурядицы.

Малхаз, чувствуя, как картинка плывет и дрожит перед глазами, словно он смотрит допотопный телевизор, у которого хронические проблемы с кинескопом, напрягся, заметив, что один из подошедших парней слишком уж похож на его старшего брата Вахтанга.

Находясь в состоянии наркотического опьянения, Малхаз меньше всего на свете хотел встретиться со своим старшим братцем, исчерпывающей характеристикой которого была жестокость.

Надо ли было говорить, что такая встреча не сулила Малхазу ничего хорошего? В гневе Вахтанг был страшен и, особо не церемонясь, мог расквасить обидчику нос или выбить пару-тройку зубов вне зависимости от принадлежности последнего к числу его многочисленных родственников. Поэтому окружающие, отлично изучив паскудный характер Вахтанга, старались его не провоцировать и деликатно уходили в сторону, избегая назревавшего конфликта. Да и тут надо вспомнить, что Вахтанг когда-то по молодости увлекался боксом и греко-римской борьбой. Талант есть талант, и по всему Тбилиси были наслышаны о боевых способностях Вахтанга, который, чтобы не утратить столь ценные навыки, применял их при каждом удобном случае.

В какой-то момент Малхазу показалось, что вся его недолгая жизнь стрелой промелькнула перед глазами, сверкнув калейдоскопом событий яркого детства и поблекнув в привычном наркотическом угаре, в котором он безнадежно увяз в последние годы.

Он, не дыша, спрятался за колонной.

Страх волнами накатывал из темных глубин его души. Существование последней не заботило Малхаза, но почему-то в стрессовых ситуациях он сразу вспоминал о том, что все-таки существует высшая сила, которая обязана его спасти.

Вахтанг, вместо того чтобы убраться восвояси, сам того не зная, окончательно разрушил надежды Малхаза, разместившись со своими корешами за столиком с Жано и Зурабом, которые заметно приуныли и уже не выглядели такими самоуверенными.

«Как в штаны наложили, – неприязненно подумал Малхаз о своих дружках, не спеша выходить из-за колонны, которая сейчас казалась ему лучшим укрытием. – Могли бы и эсэмэску сбросить, предупредить… Хотя что возьмешь с этих обкуренных идиотов? Сидят перед Вахтангом, как кролики перед удавом. Нет, наверно, пора уже завязывать с наркотой. Если отец узнает, то мне будет полный каюк. Засунут в какую-нибудь клинику за границей и заберут все деньги».

Мысль о том, что пора завязывать с наркотиками, посещала Малхаза неоднократно. Он с завидной регулярностью планировал бросить свою любимую привычку, но каждый раз откладывал принятие столь важного решения и спустя какое-то время брался за старое, не в силах справиться с манящим соблазном. Несмотря на обилие развлечений и материальное благополучие, жизнь казалась Малхазу слишком пресной и однообразной. Можно было, конечно, сменить картинку и умчаться на пару недель на острова Карибского бассейна, но что делать, если при одной мысли о длительном перелете к горлу подступала мерзкая тошнота? В разы проще курнуть или нюхнуть чего-нибудь и организовать себе рай в привычной и знакомой с детства обстановке.

Тут в голову Малхаза пришла еще одна неприятная мысль: «Что, если Вахтанг заметил, что эти придурки укурились в хлам, и просто ждет меня, чтобы хорошенько накостылять?»

Еще раз подумав о своем незавидном положении, Малхаз понял, что, пока не поздно, нужно покинуть свое укрытие и вернуться за столик. Если Вахтанг спросит, почему его так долго не было, он скажет, что выяснял отношения со знакомой телкой, которая все никак не оставит его в покое.

Копаться в чужом грязном белье Вахтанг не станет. Тем более у него самого хватает проблем со своими шалавами. Вахтанг по жизни был слишком любвеобильным, пускаясь вдогонку за любой юбкой.

Приняв решение, Малхаз вдохнул и выдохнул несколько раз, поправил прическу и, убедившись, что ситуация за столиком абсолютно не изменилась, уверенной походкой вышел из-за колонны, сделав при этом небольшой крюк, якобы он возвращался из уборной.

На всякий случай, чтобы его не выдали расширенные зрачки, Малхаз прикрыл глаза солнцезащитными очками квадратной формы, в которых он был похож на итальянского мафиози.

За столиком стояла гробовая тишина, и со стороны происходившее напоминало базар на стрелке, когда одна сторона, чувствуя свое превосходство, ведет себя дерзко, а другая сторона боязливо молчит, думая только о том, как бы это выкрутиться из щекотливой ситуации.

При появлении Малхаза Вахтанг поднялся из-за стола.

– Брат!

– Вахтанг! – непослушным от страха голосом воскликнул Малхаз, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.

Он шмыгнул пару раз носом. После кокаина ноздри становились особенно чувствительными.

– Где ты был? – поинтересовался Вахтанг, похлопав брата по спине.

– С телкой базарил. Не понимает, что уже все закончилось.

– Нормальная? – уточнил Вахтанг, улыбаясь во все свои тридцать два зуба, сверкнувшие мелкими бриллиантами, которые ему туда вставил крутой дантист, делавший челюсти голливудским актерам.

– Я пьяный был, вот и спутался с ней.

– Знаю я твоих баб! – Вахтанг пренебрежительно махнул рукой и плюхнулся на мягкий диван. – Меньше бухать надо, тогда начнешь разбираться в женщинах.

Малхаз слабо улыбнулся, ликуя, что Вахтанг, кажется, не заметил его наркотического опьянения, иначе диалог получился бы до безобразия коротким и болезненным.

– Что сопли жуете? – продолжал активничать Вахтанг, на этот раз избрав мишенью своих острот Жано и Зураба. Те сидели кислые, словно по ошибке глотнули шампуня. – Занялись бы лучше делом, чем шляться по кабакам.

Малхаз махнул рукой, подзывая к столику официанта.

– Принеси нам «Калифорнию» и «Филадельфию» на всех.

Официант, кивнув, тут же ретировался.

За Гогнадзе-младшим в Тбилиси давно закрепилась слава знатного гуляки и дебошира, расточительного и в то же время обаятельного подонка. Привычка сорить деньгами была у Малхаза в крови. Обслуживающий персонал любого элитного заведения города знал, как ему угодить, чтобы получить сотню-другую долларов на чаевые.

Друзья Вахтанга угрюмо цедили виски и время от времени выпускали клубы сигаретного дыма.

Вахтанг, развалившись на диване, сидел с таким видом, словно все это заведение было у него в кармане, и со стороны его можно было принять за хозяина этого кабака.

– Слышишь, Малхаз, давай отойдем. Нужно обсудить кое-что. Все равно жрачка еще в процессе.

Малхаз снова напрягся, почувствовав, что на его бледном лбу выступили мелкие бисеринки пота, свидетельствовавшие о том, что его опять начала душить тревога, посещавшая его ежедневно и отравлявшая его безмятежное существование.

– Завтра, может? – он все-таки попытался увильнуть от разговора, опасаясь, что при разговоре Вахтанг захочет посмотреть ему в глаза, увидит расширенные зрачки и сразу поймет всю его вялость и нежелание общаться на «сложные» темы.

На Вахтанга его возражение совершенно не подействовало.

– Слушай, брат, что за дела? Я тебе не девочка, чтобы завтра. Базар есть – нужно решить вопрос.

– Ладно, ладно, – устало вздохнул Малхаз, закуривая, – пойдем.

– Ждите нас здесь, – напоследок бросил Вахтанг своим друзьям, которые еле заметно кивнули в ответ. – Мы скоро вернемся.

Когда братья отошли от столика на порядочное расстояние, Вахтанг с нотками подозрения в голосе поинтересовался:

– Чего такой вялый? Сидишь как на похоронах. Что случилось?

– Траванулся какой-то гадостью утром, – пожаловался Малхаз, ощущая, как напряжение сковывает все тело стальным панцирем. – Все никак не отпускает…

Вахтанг, чуть сощурившись, пристально посмотрел на брата. Такой взгляд обычно не предвещал ничего хорошего ни для Малхаза, ни для других людей, рискнувших в этот момент оказаться на пути Вахтанга.

– Не рассказывай мне сказки. Я видел, как ты там корчился за углом. Думаешь, как шалава, на проспекте от ментов спрятаться? Со мной такая херня не пройдет, брат.

Они вышли из прокуренного холла на улицу, где по-прежнему толпились десятки страждущих попасть в ночной клуб.

Вахтанг, не обращая никакого внимания на многочисленных зевак, взял брата за шкирку, как какого-нибудь малолетнего правонарушителя, и, сопровождая свои действия отборной нецензурной бранью, затолкал его в свой черный внедорожник.

Малхаз оцепенело смотрел на брата, который тряс его, словно мешок с гнилой картошкой, и орал на весь салон авто, благо шумоизоляция и тонировка позволяли сделать конфликт незаметным снаружи.

– Ты долбаный ублюдок! Думаешь, что Вахтанг дурак? Наркоша конченый!

И Вахтанг отвесил ему несколько увесистых пощечин, предварительно сорвав солнцезащитные очки и в порыве ярости разломав их на пластмассовые ошметки.

– Вахтанг, не надо! Вахтанг! – слезливо бормотал и всхлипывал Малхаз, шмыгая в кровь разбитым носом.

Видел бы его сейчас кто со стороны – и этот ореол богатства, заносчивости и успешности был бы развеян за мгновения.

– Думаешь, я лох дворовый? Как будто я не вижу, что ты обдолбался в хлам! Где этот дилер? Ну, покажи мне его! Я сейчас все мозги ему вытрясу!

Малхаз прекрасно знал, где ошивается дилер, регулярно снабжавший его наркотой, но также он прекрасно знал, что сделает с дилером Вахтанг и что после такого инцидента все дилеры будут обходить Малхаза стороной, а ведь это немыслимо, потому что без кокаина с такой скучной жизнью он долго не протянет.

– Его здесь нет! Он уже уехал, – сбивчиво забормотал Малхаз, чувствуя, что еще десять – пятнадцать минут такого «терапевтического сеанса» – и ему придется сменить джинсы.

– Не свисти, – рявкнул Вахтанг и с перекошенным от злобы лицом сильнее сжал запястье Малхаза.

Тот уже обмяк, готовясь к неприятным последствиям сегодняшнего вечера. Вахтангу осталось совсем немного, чтобы перестать контролировать себя и как следует избить родного братца. Пара лишних слов только бы усугубила процесс, сделав его более длительным и болезненным, поэтому Малхаз стоически молчал, надеясь то ли перетерпеть неминуемые побои, то ли на какое-то чудо, которое едва ли могло произойти в просторном салоне джипа.

«Вот он, закон подлости в действии, – мелькнуло в голове у Малхаза, пока он пытался устроиться хоть как-то поудобнее, чтобы не ныла неудобно согнутая рука. – Пришел в клуб, чтобы развеяться, а напоролся на Вахтанга. Он что, следил за мной? Или, может, это Зураб с Жано постарались? Сдали меня как стеклотару, поэтому сидели такие притихшие…»

Малхаз не успел довести свою мысль о предательстве до логического завершения, потому что неожиданно Вахтанг отпустил его правую руку.

– Мне сейчас не до этого, – грозно предупредил он Малхаза. – Но обещаю, если еще раз такое дерьмо повторится, то я раскрашу всю твою физиономию. Ты представляешь фамилию древнего рода! Твои предки были князьями, сильными и уважаемыми людьми! Да за такое они бы порубили тебя на куски без лишних разговоров! Это мы все с тобой возимся… Как ты собираешься смотреть отцу в глаза? Он не для того тебя растил, чтобы ты нюхал кокс в клубах вместе с разной швалью! И дружкам своим передай, что, если еще раз увижу их рядом с тобой, головы посворачиваю на хрен! Все равно они им не нужны!

Малхаз, ничего не отвечая и все еще не веря своему счастью, методично растирал нывшее запястье.

– Ты совсем перестал заниматься делами, – сердито поучал младшего брата Вахтанг. – Думаешь, деньги берутся из воздуха? Отец сказал, чтобы сегодня подъехали на деловую встречу с нашими новыми партнерами. Намечается серьезная сделка. Мы не можем ее прощелкать. Если это произойдет, то мы упустим очень хорошую прибыль.

Малхаз смотрел перед собой отрешенным взглядом. Голос Вахтанга доносился откуда-то издалека и казался чужим.

– И приведи себя в порядок, – брезгливо заметил Вахтанг, поправив манжеты своей рубашки. – У тебя морда та еще. Покажешься в таком виде на встрече – все испортишь. Возвращайся в клуб, сожри свои суши и умойся в толчке. На все про все у тебя пятнадцать минут.

– Слишком мало, – неуверенно возразил Малхаз. – Я не успею.

– Не будешь успевать – я помогу, – сверкнув взглядом, ответил Вахтанг.

Малхаз хлопнул дверцей и вышел из машины на свежий воздух. У него закружилась голова, и он, шатаясь как пьяный, поплелся обратно в клуб.

По возвращении Малхаза из клуба вся компания, за исключением Жано и Зураба, которые поехали домой на такси, расселась по двум машинам. Во второй поехали друзья Вахтанга, а в первой расположились братья с личным водителем.

– С кем будет встреча? – мимоходом поинтересовался Малхаз, торопясь запихнуть ролл в рот, прежде чем машина вздрогнет на очередной дорожной пробоине.

– С каких это пор ты стал интересоваться бизнесом? – усмехнулся Вахтанг, всю дорогу сосредоточенно смотревший в окно, что говорило только об одном: настрой у него серьезный. – В этих делах замешаны большие люди. Они из политики. Остальное не имеет значения.

– Тогда зачем мне ехать? – пробубнил под нос Малхаз, которого после пережитого стресса начало клонить в сон.

– Так надо. Все бумаги в этом деле будут заканчиваться на тебе. Ты чист как стеклышко. Мне и отцу нельзя светиться. Твое имя вряд ли вызовет какие-то подозрения. Да и глянь на себя. Кому нужен какой-то мажор, который ходит по ночным клубам и кабакам?

Малхаз ничего не ответил на насмешливую реплику Вахтанга, размышляя о том, во что его собираются впутать. Не задавая лишних вопросов, он понимал, что дело мутное, сулит много неприятностей и риска, но, судя по всему, прибыльное, поэтому игра стоила свеч.

– А если что-то пойдет не так? – осторожно уточнил Малхаз, пытаясь сообразить, можно ли еще выпутаться из этой паутины неопределенности.

Меньше всего на свете ему хотелось вляпаться по уши в очередное дерьмо. Жизнь и так в последнее время его не радовала. Конечно, примитивным обывателям с узким жизненным кругозором легко говорить, что, мол, он с жиру бесится и не знает, на что просадить деньги.

«Побыли бы в моей шкуре, – угрюмо подумал Гогнадзе-младший, – я бы на них тогда посмотрел. Хорошо рассуждать со стороны. А вот вы попробуйте обойдите все рестораны и клубы за год. Да какое там за год! Пару месяцев…»

Вахтанг бесцеремонно оборвал размышления младшего брата:

– Ты только там, на встрече, языком не ляпай и не обещай лишнего. С этими людьми не нужно шутить. Это долгосрочный и перспективный проект.

– А если не выгорит? – лениво поинтересовался Малхаз, руководствуясь исключительно духом противоречия.

Вахтанг бросил на него многозначительный взгляд:

– Тебе лучше об этом не думать. Если сделка сорвется по нашей вине, то можешь считать, что мы покойники.

– И поэтому ты решил впутать меня в это дерьмо! – вскипел Малхаз.

– Если тебе что-то не нравится, можешь вываливаться из этой машины! – раздраженно предложил Вахтанг, смерив брата насмешливо-презрительным взглядом. – Ты мужчина или нет? Надо быть полнейшим идиотом, чтобы отказываться от многомиллионного контракта.

– А кто сказал, что я отказываюсь?

– Тогда сиди и помалкивай.

– Долго еще ехать?

Малхаз еле сдерживал подступавшую к горлу тошноту. То ли еда оказалась несвежей, то ли давали о себе знать наркотики, а может, и все вместе взятое. Вдобавок ко всему его била нервная дрожь…

Через полчаса джипы притормозили около коттеджа на окраине Тбилиси, остановившись напротив ворот, аккуратно выкрашенных серой краской.

Вахтанг, подождав пару минут, достал из пиджака мобильный телефон и приложил его к уху:

– Мы на месте.

Ворота неохотно открылись, и со двора выехал черный «гелендваген», замызганный так, словно на нем неделями разъезжали по лесам и болотам и все забывали заехать на автомойку.

– Пойдем, Малхаз, – спокойно предложил Вахтанг и первым вышел из машины.

Они сели на заднее сиденье «гелендвагена», и машина, рыкнув двигателем, повезла их куда-то за город. Задние номерные знаки были так заляпаны, что их было не разглядеть и с двадцати метров.

В тонированное окошко сочился жидкий свет холодной луны. Кроме водителя и братьев Гогнадзе, в машине никого не было.

«Гелендваген», свернув с шоссе, поехал по проселку, изрытому колдобинами. Малхаз вопросительно посмотрел на Вахтанга, взглядом спрашивая, что все это значит. Вахтанг слабо кивнул, мол, не беспокойся, живыми доедем.

Машина остановилась аккурат около опушки, на которой виднелись два смутных силуэта.

Братья Гогнадзе, с шумом подминая валежник, углубились в лес и подошли к незнакомцам, которые вблизи оказались совсем не такими страшными, какими представлялись издалека, и ни капельки не были похожи ни на вампиров, ни на призраков.

Обменявшись крепкими рукопожатиями, не называя имен, приглушенными голосами шпионов из низкобюджетных голливудских фильмов они приступили к деловым переговорам.

Малхаз все время молчал и внимательно слушал, хотя это удавалось ему с трудом, потому что после употребления наркотиков его внимание руководствовалось поговоркой «Через одно ухо влетело – через другое вылетело». Фактически весь переговорный процесс взял на себя Вахтанг.

Мужчины прогуливались по опушке и были очень похожи на мирных и безобидных горожан, задержавшихся допоздна на лоне природы.

– На каких условиях? – сухо спросил Вахтанг. – У меня есть связи на таможне, свои люди примут груз и доведут его до нас в целости и сохранности. По финансам все остается в силе?

– Половина денег наличными до отправки товара, остальная после того, когда груз дойдет полностью. Расходы таможни за ваш счет.

– Весь товар сразу пускать не нужно. Частями. Например, три раза за неделю. И только после этого платеж, – возразил Вахтанг.

– Это че, лохотрон? Надо сразу платить, без оттяжек! – с нажимом сказал один из будущих деловых партнеров.

– Скоро только кошки родятся, – Вахтанг блеснул остроумием, позаимствованным у Остапа Бендера, хотя сомнительно, что эта фраза что-то говорила его оппонентам, которые едва ли за всю свою сознательную жизнь прочитали хотя бы десяток книг. – Когда товар будет на месте, я проплачу. Если вас что-то не устраивает, – Гогнадзе пожал плечами, – дело ваше. Переправляйте груз сами и продавайте сами тоже.

Вахтанг повернулся и сделал Малхазу знак рукой, что, мол, раз крутят носом, то пора уходить.

Эта уловка оправдала себя в полной мере.

– Стой! Ты че такой четкий? Куда рвешь удила? Все будет по чесноку.

– По рукам. Только сделку оформим на него, – Вахтанг ткнул пальцем в сторону Малхаза.

– Нам без разницы. Деньги должны быть вовремя. День просрочки – сверху десять процентов от суммы. Неделя – и ты на том свете. Врубился?

– Не тупой, – огрызнулся Вахтанг, которому такой дворовый базар был настолько не по вкусу, что он в таких случаях ровнял собеседнику передний ряд зубов. Но этот случай был исключением, поэтому он только зло сверкнул глазами.

Переговорный процесс, несмотря на некоторые шероховатости, обошелся без эксцессов. Черный «гелендваген» с шофером, который молчал всю дорогу, как будто гвоздь проглотил, довез их до того же коттеджа, где Вахтанг с братом пересели в свой внедорожник и, не мешкая ни минуты, укатили в ночь, как принято говорить в таких случаях, в неизвестном направлении.

Глава 4

Юрий Якушев дрых до упора, подсознанием понимая, что возможность как следует выспаться выдастся ему еще не скоро. А если он будет в ближайшем будущем злоупотреблять сном, то тихо и незаметно под руководством наемного киллера, который застрелит его спящим, отойдет в иной мир, проще говоря, в небытие, которое, по Хайдеггеру, как изучал Юрий в университете, существует, но неясно, как оно там организовано и в каком виде он там будет представлен.

Озаботившись этой вечной проблемной категорией, краеугольным камнем любых философских систем всех времен и народов, зевнув пару раз для порядка, Юрий наконец-то продрал глаза и потер лицо руками, словно хотел убедиться в том, что с ним все в порядке.

Проснувшись, он не сразу понял, где находится, но спустя пару секунд в мозгу успешно восстановилась картина событий последних дней, и Якушев только тоскливо вздохнул, представив, что ему придется-таки выпутываться из всей этой катавасии.

Он не собирался играть в супермена и устраивать боевые стрельбища с выяснением «кто прав – кто виноват» в каменных джунглях, где человеческая жизнь с давних времен ценилась не больше копейки. Нет, он хотел для начала выбраться в безопасное место и уже там принять ряд важных решений и разобраться в сложившейся ситуации.

«Вот тебе и безопасность, – разочарованно подумал Юрий Якушев. – По мне, что на гражданке, что на Кавказе – один хрен. Там даже проще, хотя бы потому, что ты знаешь, откуда можно ждать врага. А здесь черт знает что происходит. Сплошные подставы, какие-то разборки и подленькие удары исподтишка».

Времени на размышления было не так уж много, и, чтобы не закисать в праздных мечтаниях, валяясь, как заправский буржуа, в теплой постели, Якушев заставил себя подняться и сделал простенькую зарядку в духе советских физкультурников.

Размявшись, он отжался пятьдесят раз, после чего, тяжело вздохнув перед самой неприятной утренней процедурой, умылся несколькими пригоршнями холодной воды из ведра и потом фыркал над миской для мытья посуды, утирая лицо не первой свежести махровым полотенцем, которое, судя по кисловатому запаху, его приятель менял только по большим праздникам.

Мелкие неурядицы не выбивали Юрия Якушева из колеи рабочего ритма, он давно привык к тому, что жизнь вносит в его планы свои извечные и непредвиденные коррективы, поэтому относился к этому философски и, вместо того чтобы сотрясать воздух нецензурной бранью, засучив рукава, брался за дело.

Продовольственные запасы (в особенности запасы сухарей) были скудными и обещали вскорости закончиться, вследствие чего на лбу Якушева проступили глубокие складки: денег у него было негусто, а вступать в противоречия с уголовным законодательством Российской Федерации не очень-то хотелось. С другой стороны, он же должен был как-то питаться.

Юрий вскипятил воды, заварил чаю, размочил сухари и намазал их тушенкой. Он свято верил в то, что завтрак всему голова и ни о какой продуктивности не может быть и речи, если первый прием пищи не задался. Кроме злости и раздражения, на выходе ничего хорошего не получится.

Пока сухарь напитывался тушеночным соком, Якушев выглянул в окно и зябко повел плечами. Продолжал накрапывать мелкий и паскудный дождик, и погода не предвещала никаких изменений в лучшую сторону. Низко нависали свинцовые тучи, и с самого утра все кругом было мокрое и какое-то невыразительное из-за отсутствия яркого солнечного света.

Позавтракав, Якушев покинул свое временное пристанище.

«Мало радости в том, чтобы меня запеленговали по звонку с мобильного. Это не добрые дядьки-спасатели со спокойными сенбернарами, а скорее свора каких-то злых бандюганов, которым нужно меня ликвидировать, – рассуждал Якушев. – Вечно я кому-то мешаю. Как заноза в заднице. И поди объясни этим людям, что еще Кант говорил, что твоя свобода ограничивается свободой других. Они ведь живут по своим понятиям. Как там? Человек человеку волк».

Дачи словно вымерли. Скорее всего, дачники не решались высунуть нос из теплых и хорошо протопленных домов и баловались крепкими спиртными напитками, что, естественно, гораздо веселее, чем корячиться на опостылевших грядках в бесконечной борьбе за урожай.

Такая спокойная обстановка была на руку Якушеву, который предпочитал почем зря не светиться, руководствуясь народной мудростью «тише едешь – дальше будешь», которая не раз его выручала.

Выбравшись из дачного массива, Якушев поймал попутку, замызганный желтый «жигуленок», и, плюхнувшись на старенькое сиденье, которое жалобно скрипнуло, спросил:

– Куда путь держим?

– На Минск, – бодро ответил пенсионер, словно был уже знаком с Якушевым не меньше ста лет.

– Отлично, дедуля, – обрадовался Юрий. – Мне туда же.

– Сам откуда? Из Москвы? – покосился на него старик. – Говор-то у тебя не белорусский.

– Россиянин я, – мигом нашелся Якушев. – У меня девушка в Минске. Вот и еду к ней в гости.

Это объяснение выглядело правдоподобным, и старик, удовлетворившись им, не стал копать вглубь.

Якушеву было не впервой сочинять легенды, поэтому он не тушевался и врал убедительно, словно не басни сочинял, а говорил самую что ни на есть правду.

– Ах да, – спохватился Якушев, сунув руку в карман. – Я про деньги забыл… Не буду же я на халяву ехать…

– Брось ты, – отмахнулся старикан и переключил передачу. – Мне своих денег хватает. Лучше вот что, пересядь-ка ты за руль, а то я уже сильно утомился. Раньше бывало без перерыва двадцать часов мог пилить, а теперь годы уже не те, переоценил я свои силы.

Якушев охотно пересел за руль. Его непростая ситуация пока складывалась благоприятно.

«Если вдуматься, то без хороших людей много каши не сваришь, – размышлял он, глядя на бесконечный горизонт, убегающий вдаль. – Что бы я делал без этого деда?»

К полуночи они пересекли государственную границу Российской Федерации.

Завернув на заправку, Якушев хлопнул дверцей и вышел из машины, чтобы сделать небольшой перекур, заправиться и купить чего-нибудь съестного в придорожном магазинчике.

Пенсионер, кое-как укутавшись старенькой ветровкой, мирно почивал на переднем сиденье, как часовой на своем посту.

Кроме их авто, на заправке стояли несколько фур, водители которых оживленно болтали около холодильников с пивом.

Жрать хотелось неимоверно, но с деньгами был жуткий напряг. Якушев понимал, что на голодный желудок он долго не протянет, поэтому решил рискнуть.

– Здорово, мужики! – по-свойски поприветствовал дальнобойщиков Якушев и неспешно подошел к холодильникам с прохладным пивком.

– Здорово! – буркнул один из дальнобойщиков в ответ.

– Ты откуда? – подозрительно косясь на Якушева, спросил второй дальнобойщик в грязной фуражке белого цвета, в которой он смахивал на капитана-алкоголика, чей корабль давно пошел ко дну.

– Да неместный я, – ответил Юрий, утерев рукавом под носом, как кондовый деревенский мужик. – Приехал из России.

Услышав слово «Россия» мужики заметно оживились, по всей видимости предполагая, что Якушев окажется каким-нибудь балагуром, с которым можно и по рюмахе раскатать и интересные истории о жизни послушать.

Конечно, Юрию не хотелось расставаться с фирменными швейцарскими часами, но дело того требовало, поэтому, тяжело вздохнув, он снял их с руки и сказал:

– Мужики, мне деньги нужны. По дороге пропился вдрызг, остался без единой копейки. Только заправиться хватит, чтобы до Минска доехать. Денег в долг не прошу, потому что это неправильно. Зато у меня есть хорошие часы.

– На кой нам твои котлы? – хмыкнул до того молчавший третий дальнобойщик, затягиваясь дешевой сигаретой без фильтра.

– Ты подожди, – осек его другой дальнобойщик и бросил недоверчивый взгляд на Якушева: – Настоящие, говоришь? Ну-ка, дай проверю.

Якушев послушно передал ему часы. Мужик стал под фонарем и принялся придирчиво их разглядывать, совсем как в ювелирном магазине.

«Лучше продать часы, чем сидеть без денег», – подумал Якушев, терпеливо ожидая, когда купец по достоинству оценит его товар.

– Они-то швейцарские, – почесал макушку дальнобойщик. – Только вот я не знаю, куда мне их девать. Старые еще идут вроде, а за такую покупку в ущерб семейному бюджету меня жена со света сживет.

– Раз такое дело, – сказал Якушев, выдержав небольшую паузу, – то давайте сыграем в «очко». Если я проиграю, то отдам вам часы за четверть цены. На них в любом случае можно будет еще неплохо наварить…

Якушев еще издалека слышал, как мужики обменивались между собой познаниями в сфере карточных игр, и не ошибся в своем предположении: дальнобойщики все как один оказались азартными игроками.

Якушев еще во времена службы в Чечне на досуге поигрывал с сослуживцами в карты. Иногда случались моменты томительного затишья, когда стычек с горцами не было и приходилось как-то себя занимать, чтобы не тяготиться дурными мыслями и не заливать глаза спиртным. Азартные игры в отсутствие женщин лучше всего снимали колоссальное нервное напряжение. За время службы Якушев прослыл азартным и опытным игроком. По его невозмутимому и даже равнодушному выражению лица было невозможно понять, какие на этот раз ему выпали карты. Юрию везло, и он нередко выигрывал крупные суммы. Правда, каждый раз отказывался от этих выигрышей, возвращая сослуживцам их деньги.

«На кой они мне, – рассуждал тогда Юрий. – Мне и своих по горло хватает. А на деньги так играем, для большего азарта. Не на фантики же играть».

Вспомнив игровые навыки и освежив в памяти уловки профессиональных игроков, Якушев взял с места в карьер: за каких-то пятнадцать минут на пластиковом столике лежала целая груда смятых белорусских рублей, представляющих собой в долларовом эквиваленте неплохую сумму.

Мысленно произведя необходимые подсчеты, Якушев сообразил, что этих денег ему может не хватить, поэтому нужно играть дальше, чтобы выиграть хотя бы тысячу долларов, а уже потом уносить ноги от греха подальше. Проигравшийся в пух и прах картежник просто так от тебя не отстанет. Сколько уже было таких случаев, когда трупы победителей находили то в водоеме, то в лесу, и, естественно, никаких денег у этих бедолаг при себе уже не было.

Конечно, он мог бы устроить небольшую потасовку, но кто знает, чем она в результате обернется. Не дай бог, объявят его в международный розыск, и тогда пиши пропало. Придется где-то отсиживаться и шарахаться в сторону от каждого прохожего.

Выиграв еще пару партий в «очко», Якушев решил заканчивать, опасаясь, что «на радостях» дальнобойщики попытаются его укатать.

– Все, мужики, бывайте, мне пора ехать, – деловито посмотрел он на циферблат своего швейцарского хронографа, затем аккуратно и неторопливо, как солидный банкир, сложил деньги в пачки и обернул их газетной бумагой.

– Ты куда собрался? – мрачно спросил дальнобойщик, который проиграл больше всех остальных.

– Куда собрался, туда и поеду, – сказал, как отрезал, Якушев, боковым зрением отслеживая обстановку. Главное, чтобы не зашли сзади, а с остальным он без проблем справится.

Но дальнобойщики, провожавшие Якушева угрюмым и озлобленным взглядом, не рискнули напасть на него. По всей видимости, его подтянутый вид и пружинистый шаг внушали вполне реальные опасения. Никто не хотел оказаться в больничке с повреждениями различной степени тяжести.

Когда Якушев вернулся в машину, пенсионер сонно спросил:

– Где мы?

– Спокойно, дедуля, – весело ответил Якушев. – В пути-дороге.

И дед снова провалился в сон. Не мешкая, Юрий вставил ключ в замок зажигания и резво тронулся, моргнув на прощание красными отблесками задних фар.

Глубокой ночью, около трех часов, Якушев приехал в Минск.

Дедуля мирно посапывал. Якушеву было жалко его будить, но тем не менее время торопило, поэтому он осторожно тряхнул пенсионера за плечо, стараясь не переборщить, чтобы тот, чего доброго, не развалился.

Когда дедок очнулся, Якушев поблагодарил его за помощь и хотел уже было поделиться деньгами, но пенсионер замахал руками, заявляя, что данное слово никогда не меняет, да и неизвестно, доехал бы он до Минска без Якушева или нет.

– Так тебе куда? – захлопотал он, видя, что Юрий собирается выйти из «жигуленка».

– Так, – неопределенно махнул рукой Юрий. – Тут во дворах. Недалеко.

Он завернул в темную арку и оказался во дворе. Услышав, что «жигуленок» с тарахтением тронулся в путь, Якушев вышел из двора и отправился на стоянку такси, где переминались с ноги на ногу два добрых молодца.

– Бамбук курим? – насмешливо поинтересовался Якушев. – Где здесь у вас можно остановиться? Чтобы было дешево и сердито.

Таксисты вмиг отозвались, едва не подравшись между собой за клиента. По пути Якушеву был предложен негласный пакет услуг: бутылка водки и проститутка стоимостью начиная от сорока долларов и заканчивая тремя сотнями евро за час.

Юрий вежливо отказался и закурил, задумчиво глядя в окно на пробегавшие мимо фонари. Его клонило в сон, и все мышцы налились чугунной тяжестью, словно он целые сутки отпахал в тренажерном зале или разгружал вагоны.

Таксист, промчавшись с ветерком по кольцевой, выехал на какой-то проспект с трамвайными путями посередине и, лихо развернувшись, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, завернул по направлению к одиноко стоявшей гостинице, на крыше которой горели зеленым светом большие буквы, оставшиеся здесь еще со времен Советского Союза.

Истолковав продолжительное молчание Якушева как недовольство предложенным вариантом, таксист быстро нашелся:

– Ну, если эта хата не нравится, могу подыскать другую или отвезти на съемную квартиру. Кстати, у меня есть хорошая знакомая…

– Не надо никаких знакомых, – ответил Якушев и отсчитал пять купюр. – Меня все устраивает. Удачной дороги.

В лицо пахнул свежий ветер. Юрий по привычке прошелся взглядом по сторонам, чтобы убедиться, что он находится в безопасности.

Никаких шпионов поблизости не крутилось, и Якушев зашел в ярко освещенный холл гостиницы, где достаточно громко для такого позднего часа играла незамысловатая попса.

Якушев поморщился, словно по ошибке вместо коньяка глотнул шампуня. Вот что-что, а попсу он не переносил наглухо. Больше всего его раздражали слащавые мальчики, которые активно прыгали на сцене и изображали из себя мачо. Нет чтобы спеть какую-нибудь жизненную и лиричную песню, гундят что-то о бабах, неразделенной любви и прочей соплистике, которая не вызывала у Якушева ничего, кроме раздражения.

На рецепции никаких проблем не возникло. Он зарегистрировался, оплатил номер и поднялся пешком по лестнице на четвертый этаж.

«Завтра нужно купить билет на ближайший рейс», – подумал Юрий Якушев, закрыл глаза, повернулся на правый бок и охотно сдался в плен Морфею.

* * *

Алексей Сазонов еле разлепил глаза далеко за полдень. Глухо застонав, как раздраженный невротик, он пошарил рукой, пытаясь нащупать мобильный. Голова, казалось, вот-вот разорвется от похмельной боли.

Сперва он попытался вспомнить, где это он так набрался, но мысли, смешиваясь друг с другом, упрямо не желали выстраиваться в стройные логические цепочки, и Сазонов, как беспомощный мальчишка, путался в отрывочных предположениях относительно того, где провел свой вчерашний вечер. Никаких дельных мыслей в голову не приходило, поэтому он решил, что, в сущности, нет никакой разницы, с кем он и сколько вчера пил. Результат, как говорится, был налицо.

Во рту было сухо, как в Сахаре, и стоял гадливый привкус, словно вместо ужина Алексей лакомился голубиным пометом.

«С кем же я так нажрался, – подумал Сазонов, силясь отыскать тапочки, которые запропастились где-то под кроватью. – Неужели с этим алкашом-директором? Он кого угодно споит, чертяка. А попробуй с ним не выпей, так сразу обидится. Это для него, понимаешь ли, как личное оскорбление».

Тут у Сазонова молнией промелькнула одна весьма неприятная мыслишка, которую он все-таки заставил остановиться. Память, до того работавшая с перебоями, услужливо подбросила калейдоскоп дат и фактов, красноречиво намекавших на то, что с каждым днем Сазонов все больше и больше становится похожим на стандартного алкоголика, который, окончательно спившись, будет бить себя в грудь кулаком и с рвением доказывать каждому встречному, что он, дескать, уважаемый человек, бывший спецназовец.

Сазонов снова поморщился и глухо застонал, на этот раз от бессилия, поняв, что у него нет никакого желания идти в школу в таком состоянии. Это как же он будет преподавать детишкам? Да они засмеют его, тем более если учесть недавнюю лекцию о вреде алкоголя, которую он старательно и вдумчиво прочитал школярам, ни на секунду не сомневаясь в том, что он не злоупотребляет спиртными напитками, а просто иногда может немножко выпить.

Теперь он с внезапной ясностью осознал, что да, он типичный алкоголик, пускай и выглядит еще прилично и пьет неплохое вино.

Сазонов все-таки заставил себя подняться с кровати, и его тут же резко повело в сторону. Посмотрев в зеркало, он увидел мутные с перепою глаза, небритый подбородок и опухшее со сна лицо. Собственное отражение не внушило ему никакого оптимизма, и он поспешил умыться.

Когда он выходил из ванной, ему показалось, что дома кто-то есть. Он не придал этому предчувствию никакого значения, понимая, что повышенная тревожность – неизбежное следствие алкоголизма.

Удалившись на кухню, первым делом он полез в холодильник, чтобы сварганить себе какой-нибудь простенький завтрак.

«Хорошо хоть не тошнит», – с удовлетворением подумал Сазонов, бросив взгляд на бутылку холодненького пива.

Не выдержав напора желания похмелиться и с мечтой о скором облегчении он полез за бутылкой, а когда обернулся в поисках открывалки, застыл как вкопанный и машинально разжал ладонь, так что бутылка брякнулась о плитку и разбилась.

– Твою мать, – растерянно пробормотал Сазонов, мотая головой, словно беспокойный жеребец на привязи.

– Свои, – прозвучал голос старого друга, рослого мужчины с ежиком светлых волос и умным взглядом.

– Сколько лет, сколько зим! – воскликнул Сазонов и бросился навстречу, умолчав о том, что сперва он подумал о белой горячке и о галлюцинациях, которые появляются вследствие регулярного злоупотребления спиртными напитками.

Гость распахнул свои широкие объятия и, может быть, минуту активно похлопывал Сазонова по спине.

– Вот сучара! Живой ведь! – радостно вскрикивал Сазонов, шмыгая носом.

– Живой, живой, – соглашался гость.

Наверно, другой человек от похлопываний такой силы получил бы немало болезненных ощущений, но тут встретились бывшие спецназовцы, для которых подобные ритуалы были не больнее комариного укуса.

– А помнишь… – начал Сазонов.

– Подожди. Пиво надо вытереть. Все жилье провоняется. Хотя у тебя и так тут еще тот запашок стоит.

Сазонов, почесав затылок, принялся хлопать дверцами шкафчиков, ища половую тряпку, которой, судя по всему, у него просто-напросто не было.

– Я смотрю, ты живешь как настоящий холостяк, – добродушно ухмыльнулся гость, обводя взглядом простенькую кухню.

– Есть такое, – не стал возражать Сазонов и извлек из шкафчика старое, подранное полотенце, которое не годилось даже на половик.

Не мешкая, он принялся вытирать пивную лужу и выжимать мокрую тряпку в раковину.

Гость, наблюдая за этими манипуляциями, удобно устроился на табурете, забросив ногу на ногу и прислонившись к стене.

– Ты какими судьбами здесь? – поинтересовался Сазонов, покончив с пивной лужей и отправив полотенце в мусорное ведро, где ему было самое место.

– В гости к тебе приехал, Леша. Дай, думаю, наведаюсь, посмотрю, как ты тут поживаешь. Я уже думал, что ты обзавелся семьей…

– Какой семьей! – скривился Сазонов. – С моей зарплатой и должностью далеко не уедешь. Живу от получки до получки.

– Зато свежий воздух, природа, здоровая еда. Знаешь, как сейчас в Москве? Ни проехать ни пройти. Всюду пробки, отвратительная экология, озлобленные люди…

– Да я там сто лет уже не был! Как-то сразу решил тут осесть.

– Не жалеешь? – пытливо спросил Якушев, выстукивая пальцами барабанную дробь по столу.

– Чего жалеть-то, – пожал плечами Сазонов. – Могло быть и хуже. Тут хоть работу какую-то дали. Детишек в школе учу.

– Вот те на! – Юрий аж привстал от удивления. – Никогда бы не подумал, что бывший спецназовец ГРУ может стать учителем!

– А чему ты удивляешься? В жизни все бывает. Ты лучше расскажи мне, чего приперся в эту глушь. И только прошу тебя, не сочиняй сказок вроде тех, что ты, мол, устал от Москвы, тебя накрыла депрессия и поэтому ты решил подышать свежим воздухом, порыбачить, поохотиться и отдохнуть.

– Да разве было такое, чтобы я тебе хоть раз соврал? – возмутился Юрий.

– Не припомню, – отвел взгляд в сторону Сазонов.

– Лучше на стол накрой. Я с дороги не жравши. Добирался на перекладных черт знает как. Из Минска пришлось лететь.

– Что это у тебя все шиворот-навыворот? – удивился Сазонов, открыв старенький холодильник, в котором, как обычно, мышь повесилась.

– Не я такой, а жизнь такая, – скупо процедил Якушев.

– Давай обо всем по порядку. Ты во что-нибудь вляпался? – спросил Сазонов со всей учительской строгостью, на какую только был способен.

– Ну, если быть предельно откровенным, то да, – признался Юрий и посмотрел на своего приятеля, с которым еще во времена военной службы не раз схлестывался в философском споре насчет бытия и всего сущего. – У меня возникли небольшие проблемы, и крайне нежелательно, чтобы сейчас и в ближайшем будущем я находился в Москве.

– Опять кого-то кокнул? – предположил Сазонов, закрыв холодильник и лихорадочно соображая, чем бы накормить нежданного, но тем не менее дорогого гостя.

Когда-то Якушев спас ему жизнь, зарезав бородатого боевика, который уже собирался проткнуть Сазонова штыком.

– Да не то чтобы кокнул, – устало вздохнул Юрий и на мгновение закрыл глаза. – Дело в том, что не я эту кашу заваривал. Все началось банально. С подъездного хулиганья, потом мне пришлось поучить жизни киллера, который хотел слинять. Все было сляпано настолько непрофессионально, что диву даешься: неужели заказчик такой идиот?

– Может, у него денег не было, зато злобы выше крыши? – предположил Сазонов, окончательно убедившись в том, что съестных припасов в доме не наблюдается, следовательно, придется переться в магазин, а денег осталось негусто, на пару лавашей и бутылочку дешевого пива.

– Хрен его знает! – махнул рукой Якушев. – На всякий случай я решил перестраховаться. Вначале поехал на дачу, отсиделся там немного, потом поймал попутку и доехал до Минска. В эту вашу Грузию хрен доберешься, после того как она вышла из СНГ.

– А водителя небось прибил и ограбил? – укоризненно покачал головой Сазонов, пододвигая себе табуретку.

– Обижаешь. Там был мирный дедуля. Доехал без приключений.

– Надеюсь, за собой орду киллеров не приволок? – проворчал Сазонов. – Мне, знаешь ли, жить еще хочется. Пивка попить, винца…

– Я уже вижу, как ты живешь, – заметил Юрий. – В квартире не продыхнуть. Окна открыты настежь. Называется, залазь и бери все, что хочешь. А хозяин бухой в дупель спит на кровати. Чему же ты там детишек учишь? Распитию спиртных напитков? Тебе хоть кто-нибудь говорил, что по статистике сорок восемь процентов всех преступлений совершается именно в нетрезвом виде?

– Я смотрю, как был ты философом, так таковым и остался. Сам что, трезвенник-язвенник? Как с работой у тебя? Чем занимался последнее время?

– Да так… не фонтан. На гражданке моя квалификация нынче не в почете. А быть охранником в банке или супермаркете я не хочу.

– Да зачем охранником, – ухмыльнулся Сазонов. – Можно подрабатывать киллером. Вон сколько развелось вокруг гадов, которые простых людей донимают. Выполнил заказ – заработал штук десять как минимум и залег на дно.

– Ага… а потом наверх всплыл трупом, – скептически отозвался Якушев о перспективах заманчивой с финансовой точки зрения деятельности. – Сколько таких уже было… Слишком высокие риски. Да и хватит мне этих разборок. Достало, честное слово! Хотел мирно и спокойно пожить, а вот на тебе! Не ты нападаешь, а на тебя рогом прут!

– Лучшая защита – это нападение. Не зря так говорят.

– Мне по горло хватило этого в Чечне. До сих пор иногда кошмары снятся. Да и время сейчас другое. Другие законы и жизнь. Нужно заниматься чем-то легальным и полезным обществу, а не грязным мочиловом.

– Попробуй устройся, – зло огрызнулся Сазонов, которого Якушев, сам о том не догадываясь, ненароком задел за больную мозоль. – Я вон торчу который год учителем в школе. Директор – отморозок полный. Служил бы он со мной в части, я бы показал ему, где раки зимуют. А так у него полнейший беспредел.

– Ну так жахни ему пару раз по таблешнику, – посоветовал Якушев.

– Это ты в кабаке жахнешь, а тут все по-другому. Чуть что не так – и завтра я безработный. Тут даже пастухом хрен устроишься. Да и к своей работе я уже привык. Что ни говори, делаешь что-то полезное для людей. Вон, детей воспитываю.

– Вид у тебя в самый раз воспитательный. Хоть на Доску почета вешай.

Сазонов хмыкнул и замолчал. Установилась продолжительная пауза, которая возникала в их беседах и раньше, когда они еще были сослуживцами.

– Блин! – неожиданно спохватился Сазонов, хлопнув себя ладонью по лбу. – Ты приехал, а я тебя даже не накормил, не показал, где шмотки разложить…

– Правильный ход мыслей, – одобрительно улыбнулся Якушев. – Если, конечно, ты живешь с бабой, то я могу…

– Брось ты! Какие бабы! Тем более кореш боевой приехал. Давай я тебе все покажу и в магаз сбегаю… Только вот… – на этих словах Сазонов замялся, как девушка, которой сделали непристойное предложение.

– Деньги? – бровь Якушева понимающе поползла вверх.

– До получки, как всегда, немного недотягиваю, – виновато признался Сазонов.

– Не беда. Деньги у меня есть. Держи, – Якушев достал из кармана несколько стодолларовых банкнот. – Какие у вас тут цены, я не знаю. Возьми и купи какого-нибудь хорошего вина и лаваша. Я немного выпью, а ты заодно похмелишься. Или у тебя уроки сейчас?

– Какие уроки в таком состоянии? Возьму больничный завтра. А ты прямо фокусник, нигде не работаешь, а такие деньги с собой таскаешь, – уважительно сказал Сазонов, пряча купюры в карман спортивных штанов.

– Не смеши меня, Леха! Повезло просто по дороге нарваться на мужиков…

– Так ты все-таки размотал кого-то? – оживился Сазонов, узнавая в своем друге прежнего Якушева, который не пропадет ни при каких обстоятельствах.

– Да не разматывал я никого. Сыграл в карты на свой швейцарский хронограф и сорвал весь банк.

– Вот гад! – восхищенно ответил Сазонов. – Я тоже в карты играю с соседями, только мне не везет. Почти всегда проигрываю.

– Азартные игры – это зло! – весело осклабился Якушев и назидательно помахал пальцем. – Поэтому и до получки не хватает. Ну, не везет в картах, значит, должно повезти в любви.

– Ну тебя к черту! – махнул рукой Сазонов и зашагал к выходу из дома.

На ходу он натянул на себя старенькую ветровку и направился в ближайший продуктовый магазин, который он за скудный выбор продуктов и постоянное хамство продавцов называл шарагой.

«Ну, порадую его! Такой шашлык забабахаю, что Юрка пальчики оближет!» – подумал Сазонов.

Конечно, вчерашняя выпивка давала о себе знать, и чувствовал он себя мерзко. В другой день он бы с удовольствием остался дома и валялся бы на кровати, глядя по телевизору футбольный матч, но теперь, когда приехал старый друг, с которым они не виделись сто лет, он не хотел расклеиваться, как баба, и больше всего хотел показать с себя с наилучшей стороны. Мол, жизнь его и поцарапала, и попинала, и побросала, а он остался прежним, мужественным и крепким, настоящим мужиком, на которого всегда можно положиться.

Зайдя в людный и шумный магазин, Сазонов встревоженным взглядом забегал по сторонам и метнулся к обменному пункту, который, словно вражескую крепость, осаждала приличная очередь.

«Как обычно, – зло выматерился про себя Алексей. – Как не надо, так пусто, а как приехал друг и надо срочно решить мелкие бытовые вопросы, так тут сразу наметилось целое столпотворение. Буду стоять до последнего, но поменяю все баксы».

– Поменяю по хорошему курсу, – откуда-то сбоку нарисовался мужик в кепке, натянутой чуть ли не по самые глаза.

Сазонов бросил на менялу скептический взгляд.

– Нет, – сухо ответил он, зная, что почти все эти менялы – типичные мошенники и все спорные вопросы решаются с ними в кулачных боях, если, конечно, вовремя сообразишь и хватит сил начистить обманщику морду.

– Зря, очень зря, – сокрушенно покачал головой валютчик.

Сазонов посмотрел на него с недобрым прищуром, и тот быстро ретировался, словно его здесь и не было.

Сазонову было непривычно иметь такие деньги, а также было стыдно признаться Якушеву, что он загнил на гражданке в этой школе и влачит какое-то мутное и бесцельное существование, обильно залитое хорошим грузинским вином.

Моменты забытья происходили все чаще и чаще, так что впору было задуматься о своей жизни. С каким удовольствием Сазонов прописал бы пару хуков и апперкотов своему директору, но камнем преткновения для всех его дерзких затей и плана отмщения были небольшие деньги, которые удерживали его в школе, как собаку на привязи. Порой он напоминал себе беспомощную марионетку, которую кто-то сверху дергает за ниточки, и он делает не то, что хочет, а то, что положено.

Поменяв деньги, Сазонов с удовлетворением пересчитал свеженькие купюры и сунул их в карман, после чего, «вооружившись» продуктовой корзинкой, совершил налет на торговые ряды.

Похвастаться разными кулинарными навыками Сазонов не мог, поэтому предпочитал питаться по-простому, брезгуя разного рода ресторанными изысками, да и денег на подобные увеселения у него никогда не было.

Заполнив корзинку разнообразной зеленью, свежими лавашами и отличнейшим куском свежего мяса, Алексей надолго застрял в винно-водочном отделе, где глаза разбегались от выбора. За время жизни в Грузии он успел изучить разные сорта вин, но сейчас хотел удивить давнего приятеля каким-нибудь изысканным вкусовым букетом, поэтому ошивался у полок добрых полчаса, вызвав своим странным поведением небезосновательные опасения у охранника, который цепким взглядом контролировал каждое движение его рук. Наконец он выбрал парочку бутылок красного сухого, затем, весело посвистывая, прошел к кассам и с гордым видом, словно не зная, сколько у него с собой денег, переколошматил всю пачку купюр перед равнодушной кассиршей.

По дороге домой Сазонов позволил себе выкурить парочку крепких сигарет. С этой привычкой он безуспешно боролся еще со времен службы в спецназе. Сколько раз он обещал себе завязать, вроде какое-то время держался, а потом, когда начинались нервные встряски, рука автоматически тянулась в нагрудный карман рубашки, где обычно лежали сигареты.

Вроде бы причин для невроза сейчас не было, тем не менее Сазонов по привычке вставил в уголок рта сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Курить на ходу было неудобно, поэтому он сел у дерева, расслабился и вытянул перед собой ноги, наслаждаясь пением птиц. Его спокойствие было нарушено достаточно быстро.

Мимо, по проселочной дороге, на бешеной скорости пронесся белый джип, доверху грязный, словно принимал участие в гонках по пересеченной местности.

«Какому придурку нужно лететь на такой скорости? – подумал он, тщательно притушив окурок о ствол дерева. – Здесь же раз плюнуть разбиться».

У Сазонова мелькнуло подозрение, что так лихачить могут только залетные соколы, но он отогнал эту мысль, подумав о том, что на фоне такой подозрительности у него скоро разовьется паранойя с тяжелыми последствиями. В конечном итоге какая ему разница, кто и как ездит. Он обычный учитель, который не должен забивать себе голову всякой чепухой.

К тому же дома его ждал дорогой кореш, которого он давненько не видел и который привез с собой ворох проблем. А оставлять друзей в беде, как еще давно и крепко усвоил Алексей Сазонов, нехорошо, проще говоря, не по-мужски.

По своему опыту он знал, что те, кто пренебрегает этим вроде бы несущественным правилом, чаще всего плохо заканчивают в современном эгоистическом обществе. С пулей в башке или с ножом, глубоко засаженным между лопаток.

Глава 5

После той деловой встречи Вахтанг и Малхаз больше не виделись. Несмотря на то что они жили в одном городе, у каждого были свои дела. И близость проживания давала обоим братьям заманчивую иллюзию, что, дескать, можно встретиться в любое время суток и для этого необязательно планировать свой день: живут, считай, в соседних дворах.

С другой стороны, эта иллюзия разъединяла родных братьев, потому что каждый резонно считал, что торопиться некуда, ведь можно встретиться в любой момент, который, к слову, частенько откладывался.

И если вначале братья как-то оправдывались друг перед другом, выражали желание видеться чаще, что-то обещали и планировали, то с возрастом и с изменением интересов начали рассуждать иначе.

Малхаза полностью устраивало разгульное существование с алкоголем, девочками и наркотиками. Он абсолютно не хотел менять свою жизнь и меньше всего желал слушать поучения старшего брата.

Вахтанг в свою очередь, рано повзрослев, серьезно занялся коммерцией и принял бразды правления бизнесом из рук отца, который все чаще и чаще поручал ему ответственные дела, а потом и вовсе отошел от активного управления бизнесом, предпочитая наслаждаться достигнутым.

Естественно, что колоссальное расхождение в интересах не могло не сказаться на отношениях двух братьев. Они хоть и не стали врагами, но относились друг к другу с прохладцей. Вахтанг Гогнадзе категорически не одобрял праздного безделья своего младшего брата, а последний всячески подшучивал над его бизнес-проектами, без устали говоря, что деньги – это всего лишь бумага и что, пока молодой, нужно развлекаться и весело проводить время. На фоне этих наметившихся разногласий в их отношениях наступил окончательный диссонанс. Никто из братьев теперь и не заикался о том, что нужно наконец-то выбраться в гости, вместе провести время и где-нибудь отдохнуть. Они как будто жили в разных мирах со своими идеалами и ценностями.

Малхаз, угрюмый, с мешками под глазами, лежал на диване с планшетом в руках и увлеченно тыкал пальцем в сенсорный экран, убивая свое время за очередной игрой. Накануне он неплохо попьянствовал в ночном клубе и, несмотря на угрозы Вахтанга, что тот, дескать, вытрясет из него, непутевого, все мозги и обо всем расскажет отцу, снова нюхал кокаин.

Правда, перестраховываясь, он больше не делал этого в клубном туалете, а уютно устраивался на заднем сиденье «порше». Хорошенько поразмыслив, Малхаз пришел к простому выводу, что с этой привычкой у него справиться не получится, а раз не получится, то придется нюхать кокаин дальше, правда соблюдая все необходимые меры предосторожности.

Проснувшись в обед, Малхаз неспешно побрился и опустошил холодильник, в котором скромно лежали одинокая бутылка пива и пицца-полуфабрикат. Голова трещала по-прежнему, и не помог даже контрастный душ, который Гогнадзе для пущего эффекта даже попробовал сделать холодным, но с руганью досрочно завершил свой эксперимент.

Когда с завтраком было покончено, как обычно, выяснился малоприятный факт: времени уйма, а заняться нечем. Гогнадзе не был знаком с творчеством известного немецкого философа Шопенгауэра, иначе бы уяснил для себя, что он посредственная личность, потому что люди такого типа как раз таки и озабочены тем, куда девать пару-тройку лишних часов, вместо того чтобы потратить их с пользой на деятельность. Конечно, не исключено, что даже попадись сейчас на глаза Малхазу книга этого немецкого философа, то из его слов он вряд ли бы что-то понял и ограничился бы лаконичным выводом «херня», забросив ненужную книжку куда подальше, чтобы почем зря не мозолила глаза.

Раньше Малхаз в такой ситуации обзванивал своих дружков, Жано и Зураба, и строил с ними совместные планы на вечер, которые по их давней дружеской традиции неизбежно приволакивали всех троих друзей в ночной клуб, где они вдребезги напивались или уплывали в фантастические миры под воздействием наркотиков.

Но теперь у Малхаза был планшет, который привез ему отец из США, искренне полагая, что его сынуля должен приобщаться к миру высоких технологий и что тыканье пальцем в сенсорный экран однозначно пойдет ему на пользу.

Неизвестно, была ли от этого какая-то польза, так как Малхаз пользовался Интернетом только в двух случаях: когда нужно было послушать музыку или сыграть в он-лайн-покер. Ну и еще он мог целый день играть на планшете в игры. Для большего это устройство ему не требовалось.

В третий раз проходя один и тот же уровень стрелялки, где, несмотря на все его ухищрения, в концовке его героя раз за разом убивали, Малхаз выругался и с досадой отложил в сторону планшет.

Лежа на диване в просторной комнате, он тупо смотрел в окно.

Уже проваливаясь в полудрему, он услышал, как где-то далеко призывно заверещал мобильник. На Малхаза это не произвело никакого впечатления, и он лениво пробормотал что-то себе под нос. В конце концов, не будет же он подниматься с дивана ради каждого звонка. Мало ли кто звонит. Тем более Малхаз знал специфику своего платинового номера. Чаще всего звонили разные идиоты. Кому-то срочно требовалось такси, а кто-то хотел записаться в салон красоты. Выслушивая подобное по нескольку раз за день, Малхаз приучил себя не отвечать на звонки, если на дисплее мобильного высвечивался незнакомый номер.

На этот раз звонильщик попался особенно настойчивый, и мобильник без отдыха долдонил вот уже добрые десять минут, чем несказанно раздражал Малхаза, который завис между сном и бодрствованием, не в силах окончательно остановиться на чем-нибудь одном.

Если бы телефон лежал около дивана, то, наверное, он бы сразу снял трубку и достаточно некорректно ответил на вызов. Но телефон надрывался где-то в прихожей, по всей видимости оставленный в кармане пиджака.

Пошатываясь, Малхаз добрел до прихожей и, как и следовало того ожидать, обнаружил мобильный в пиджаке.

– Алло! – буркнул он, ответив на вызов.

– Малхаз! Ты почему не отвечаешь на мои звонки? – Голос отца был таким отчетливым, словно он находился в соседней комнате.

– Папа… – виновато ответил Малхаз, готовясь оправдываться и чувствуя, как пустое брюхо обжигает колючий страх.

– Тебе Вахтанг звонил целое утро! Опять где-то шлялся всю ночь? – не унимался раздраженный отец, своим вопросом наведя Малхаза на мысль, что отцу мог позвонить какой-нибудь анонимный «доброжелатель» или его вели все это время люди отца или старшего брата.

– Я плохо себя чувствовал, – брякнул Малхаз первое, что пришло ему на ум, а в это утро на ум ему приходило очень немногое. – Тошнило. Башка теперь раскалывается. Вчера был в ресторане, и мне подсунули какую-то дрянь…

– Ага! – прервал его отец, чей голос снова взлетел до угрожающих высот, тех высот, которых было вполне достаточно для того, чтобы лишить Малхаза денег на пару недель. – Штормит с утра? Если я сейчас в Швейцарии, то не думай, что я ничего не знаю. Мне все докладывают.

При этих словах Малхаз похолодел, представив, что отцу стало известно о его наркотической зависимости.

Это было чревато серьезными последствиями. Но в то же время у Малхаза мелькнула слабая надежда на то, что отец блефует и пробует взять его на понт. Если бы ему было все известно, то вряд ли бы он еще вел с ним диалог; скорее всего, это был бы монолог, в котором отец эмоционально повествовал бы о том, сколько он вкладывал и вкладывает в своего сына, а тот, неблагодарный бездельник, только его разочаровывает и ничего не делает.

– Ничего не штормит, – неуверенно возразил Малхаз. – Ты же сам прекрасно знаешь, какая антисанитария даже в самых дорогих ресторанах встречается.

– Ладно, я не хочу слышать твои глупости! Срочно свяжись с Вахтангом! Слышишь? Сейчас же!

Малхаз не успел и слова сказать, как отец отключился. Возражать было бессмысленно. Этим можно было только навлечь на себя еще больший отцовский гнев, чего Малхазу в его скользкой ситуации не очень-то хотелось. Поэтому он, не мешкая, тут же набрал номер телефона Вахтанга, уселся на тумбочку и тупо вперился в свое отражение в зеркале. Открывшийся вид не внушал ничего позитивного и жизнеутверждающего, поэтому Малхаз только криво ухмыльнулся.

– Я тебе звонил все утро! Ты что, опять башку оставил в каком-нибудь ночном клубе?

– Я с женщиной был, – автоматически соврал Малхаз, зная, что этим можно отмазаться от старшего братца.

– Но трубку все равно мог бы снять, – укоризненно заметил Вахтанг, правда на сей раз более примирительным тоном.

У Малхаза как гора с плеч свалилась. Больше всего он не любил семейных разборок, которые всякий раз угрожали его благополучию и беспечному существованию.

– Ты, в общем, там не залеживайся, мойся, одевайся быстренько, сучку свою выставь за дверь, а потом сразу ко мне. На все про все у тебя полчаса. Понял?

Уложиться в полчаса для медлительного и нерешительного Малхаза было практически невыполнимой задачей.

– Ладно, – промямлил он, не решившись спорить со старшим братом, тем более что конфликтная ситуация как-то сама по себе рассосалась. – Я постараюсь.

– Только давай без опозданий. Хорошо? Ты знаешь, как я это не люблю, – предупредил его Вахтанг, который больше всего на свете ценил пунктуальность.

Закончив разговор, Малхаз тяжело вздохнул, сунул мобильный в карман джинсов и, шлепая тапками, побрел на кухню, где тоскливо вздохнул, открыв холодильник. Он-то надеялся на минералку, а там было только пиво, которое не стоило пить перед встречей с Вахтангом. В итоге Малхаз, изогнувшись, жадно похлебал холодной воды из-под крана, плюнув на все санитарно-эпидемиологические предостережения. Заодно и умылся, фыркнув несколько раз, после чего вытер заросшее щетиной лицо одноразовым бумажным полотенцем.

Перед тем как выйти из квартиры, Малхаз на всякий случай проверил, закрыты ли окна, выключен ли газ, и напоследок дождался, когда перестала тревожно моргать красная лампочка сигнализации.

Машина стояла прямо под окнами. Он навел на нее брелок, раздался переливчатый звуковой сигнал, и Малхаз уселся за руль. Не прогревая двигатель, он сразу же после того, как тот завелся, тронулся с места задним ходом, выписав причудливую диагональ, затем вдавил педаль газа чуть ли не в самый пол, и машина выскочила из двора, стремительно набирая скорость.

Малхаз никогда не пристегивался и в целом не озабочивался правилами дорожного движения, направо и налево раздавая взятки, если его останавливали полицейские. В особо критических ситуациях он угрожающим тоном повторял свою фамилию и делал пару звонков нужным людям, после чего все претензии полицейских непостижимым образом устранялись и сменялись пожеланиями счастливого пути.

Промчавшись по проспекту, никого не пропуская и проезжая на красный свет, Малхаз, неизвестно по каким причинам до сих пор не попавший ни в одно ДТП, остановился около элитного клубного дома.

Глянув на свой хронограф, он убедился в том, что опоздал всего лишь на пять минут, и достал мобильный, собираюсь набрать номер Вахтанга, но тот уже спешил к его машине. Брат без всяких приветствий и предисловий сразу же перешел к делу, словно они торопились в аэропорт, опаздывая на самолет.

– Не стой как баран перед новыми воротами. Поехали покатаемся по городу, – сказал он, плюхаясь на переднее сиденье рядом с братом.

В его руках был увесистый портфель, по всей видимости с документами, что означало лишь одно: Малхазу снова придется впрячься в решение каких-то деловых семейных проблем, чего он ой как не любил.

– Опять? – устало спросил Малхаз и обреченно вздохнул еще до того, как Вахтанг начал излагать ему свои бизнес-идеи.

– Что ты как капризная девочка! Бизнес есть бизнес. Дело-то на самом деле плевое, и отец хочет, чтобы ты в этом тоже поучаствовал, – Вахтанг пристально посмотрел на Малхаза и, немного помолчав, спросил как будто на всякий случай: – Справишься?

– А разве у меня есть выбор? – угрюмо огрызнулся Малхаз, сворачивая с широкого проспекта в узенький и тихий переулок. – Ты можешь объяснить, что к чему? Ты хорошо знаешь, что меня очень раздражают все эти ваши загадки.

– Хочешь прямоты? – взорвался Вахтанг, наклоняясь к брату и глядя тому прямо в глаза. – Ты ее получишь! Ты уже который год сиднем сидишь на шее у отца! Шляешься со своими дружками-укурками по ночным клубам и ни хрена не делаешь! Живешь как представитель флоры и фауны! Сделай что-нибудь достойное, докажи, что ты мужчина, и поддержи честь нашей семьи. Сделай хоть что-нибудь, чтобы мы тобой гордились! Пока я только и делаю, что вытаскиваю тебя из разных притонов со шлюхами! Ты только жрешь, спишь, бухаешь и нюхаешь! От тебя нет никакой пользы!

– Ладно, ладно, – скривился Малхаз, у которого от криков брата снова разболелась голова, а в виски словно начали вбивать гвозди.

В нынешнем состоянии Малхаз был согласен на все что угодно, только бы его оставили в покое и дали время на то, чтобы отлежаться и наконец-то прийти в себя. Но для этого требовались спокойная обстановка и отсутствие братца, которому все не надоедало проверять на нем свои педагогические способности, изрядно сдобренные руганью, угрозами, а иногда и кулаками.

– Только давай покороче. Я вчера отравился, и меня целый день мутит.

– Хватит врать, – разозлился Вахтанг и ударил его наотмашь по лицу. – Ты мне говорил, что был с женщиной, а теперь ты отравился! Лживая собака! Я из тебя все потроха вытрясу, сволочь, но человека из тебя сделаю, хочешь ты того или нет!

Взяв Малхаза за ворот рубашки, словно непослушное дитя, Вахтанг начал трясти его, как какую-нибудь яблоню.

Гогнадзе-младший молча терпел, несмотря на то что к горлу подступала тошнота.

Наконец запал ярости Вахтанга иссяк, и он ослабил железную хватку. Малхаз судорожно закашлялся и скоренько открыл дверцу машину. Тут же его вырвало. Вахтанг брезгливо поморщился, отворачиваясь от брата.

– Ну ты свинья! Опять вчера налакался своего пойла! Да что ты за человек, даже в хорошем вине не разбираешься! Смотри мне, только мою рубашку не изгадь… Короче, нет у меня времени долго с тобой возиться. Задание такое: поедешь в школу при американском посольстве, которая… Ты хоть знаешь, где она находится? – недоверчиво спросил Вахтанг.

Малхаз вытирал губы бумажными платками, чувствуя, что во рту «благоухает» помойкой. Услышав вопрос брата, он медленно помотал головой.

– Я тебе схему набросаю. Поедешь прямо сейчас, – сказал Вахтанг и несколькими росчерками ручки нарисовал Малхазу маршрут. – Все, что тебе нужно сделать, так это забрать с собой несколько школьников. Хватит и двух человек. Потом отвезешь их к нам на дачу. Неважно каких, главное – возьми двух. И давай обойдемся без шумихи. Сделай это максимально тихо и спокойно. Да, можешь взять с собой своих дружков. Все равно они целыми днями ерундой маются, а так от них будет хоть какая-то польза.

Малхаз, как обычно, слушал брата рассеянно. Ему было очень трудно сконцентрироваться после употребления наркотиков или алкоголя, и все фразы долетали откуда-то издалека, смутные и чужие. Они тут же бесследно исчезали в его сознании. Лишь одно насторожило Малхаза, что он должен взять с собой школьников.

– Зачем нам школьники? – удивленно пробормотал он себе под нос, глядя куда-то вдаль, словно был в машине один.

– Твоя задача – делать, а не спрашивать, – отрезал Вахтанг. – Потом все объясню, а пока иди и делай. И все должно быть закончено до вечера. Если не сделаешь, то…

– То что? – со злобой загнанного волка спросил Малхаз, выбрасывая использованный платок из окошка.

– Поедешь в клинику для наркоманов и забудешь о деньгах, – жестко ответил брат и хлопнул дверцей машины.

Не оборачиваясь, размахивая портфелем, совсем как студент, Вахтанг пошел прочь.

«Значит, отец знает, – обожгла мозг Малхаза догадка. – Ему все известно, иначе Вахтанг не шантажировал бы меня».

Глядя в спину удаляющемуся Вахтангу, Малхаз еле переборол соблазн надавить на педаль газа и «принять» брата прямо на капот. Но здравый рассудок возобладал над эмоциями, и вместо этого, дождавшись, когда брат скроется из поля зрения, Малхаз поочередно созвонился со своими дружками, которые, как и он, пребывали в своих далеко не лучших кондициях и смотрели на мир сквозь призму похмельной депрессии.

Зураб и Жано «отмокали» после вчерашнего, похмеляясь Asti Martini.

– Хватит бухать, – сказал Малхаз, благоразумно опустив в разговоре выволочку, устроенную ему Вахтангом. – Скоро все мозги пропьете.

Уже через час его «верные орлы» в состоянии полной боеготовности ждали его в ближайшем мажорном кафе, где они частенько устраивали дебоши и кастинги местных девочек. Судя по их отупевшим после обильных алкогольных возлияний лицам, Малхаз понял, что если даже набраться терпения и объяснить им все подробно, то вряд ли они уловят суть, поэтому лучше всего ничего не объяснять, а взять их с собой и решить задачу на месте.

– Сейчас подъедем в одно место. Там надо размотать пару ребят. Понятно?

Приятели синхронно кивнули и снова потянулись за минералкой.

Малхаз быстро доехал до места назначения и зарулил прямо на школьный двор.

Ему было как-то не по себе, и в глубине души копошились нехорошие предчувствия, да и было стойкое ощущение, что он, пускай и по приказу отца, делает что-то неверное, что-то совсем поганое.

На душе кошки скребли, и, не выдержав, Малхаз обернулся к своим приятелям, которые всю дорогу сидели молча и кемарили.

– Есть чего? – и он заговорщицки втянул воздух ноздрями.

Перед таким опасным делом, решил Малхаз, стоит убрать пару дорожек, чтобы не мандражировать и чтобы все обошлось без косяков.

Трясущимися от вожделения и тремора руками Малхаз разорвал маленький пакетик с кокаином, едва не просыпав его содержимое на кресло и джинсы. Затем он как можно аккуратнее сделал на крышке открытого бардачка две извилистые дорожки и поочередно втянул их ноздрями. После чего, закрыв глаза, откинулся на спинку водительского сиденья и, почти не шевелясь, посидел какое-то время молча с блаженным выражением лица.

Потом он вышел из машины и неторопливым шагом направился к курилке, где с сигаретами в зубах ошивались три подростка лет шестнадцати. На ходу Малхаз сочинил легенду, способную помочь ему беспроблемно заманить их в машину.

При его появлении подростки заметно насторожились и тут же, как по волшебству, исчезли сигареты. Подростки как по команде отвели правые руки за спины.

– Парни, – обратился к подросткам Малхаз, стараясь вести себя с ними как с себе равными, что, безусловно, должно было усыпить их бдительность, – мне нужна ваша помощь. Хорошие деньги заработаете.

Подростки недоверчиво переглянулись, и один из них, наиболее шустрый, поинтересовался:

– Сколько заплатите?

– Не обижу, – Малхаз достал из кармана кошелек и демонстративно пересчитал деньги, показывая таким образом, что настроен серьезно и вполне платежеспособен.

– А что надо делать? – прищурившись на солнце, спросил другой подросток.

– У меня тут неподалеку продуктовый магазин. В пяти шагах. Скоро подвезут товар, буквально через десять минут, – тут Малхаз посмотрел на часы, – а грузчики, суки, забухали. Не пришли на работу. Решили меня кинуть. Вы поможете мне разгрузить машину, а я заплачу каждому по сто баксов. По пятьдесят вперед. Идет?

Тактика оказалась беспроигрышной. Хотя эти пацаны и были из обеспеченных семей, но им не хотелось отказываться от халявных ста долларов на брата, тем более за такую непыльную работу. Вдобавок ко всему можно было утвердиться в собственных глазах, доказав себе и, что самое приятное, родителям, что ты вполне можешь заработать себе на сигареты и не зависишь от их денег. А если им что-то и не нравится, то пускай идут куда подальше. Это уже не их дело, куда ребята будут тратить: на курево, алкоголь или развлечения.

Уже через минуту Малхаз вместе с подростками возвращался к машине.

– Я вас подброшу обратно, – пообещал он. – Там полчаса работы, если постараться.

– Да не надо нас никуда подбрасывать, – осклабился чернобровый. – Все равно там только два урока осталось. Можно и прогулять. Русский язык и литература не те предметы, которые стоит посещать.

– Дело хозяйское, – не спорил Малхаз и услужливо открыл заднюю дверцу. – Это сотрудники магазина. Тоже нам помогут, – спокойно объяснил он подросткам, видя, что те замерли в некотором замешательстве.

– Ой, – неожиданно заерзал один, еще не успев сесть в машину. – Подождите меня пять минут. Что-то в туалет захотелось.

– Поехали, поехали, – поторопил его Малхаз. – Там сходишь. Тут недалеко ехать, так что не бойся, не обмочишься.

– Я не вытерплю. Я быстро!

Малхаз внутренне напрягся, подумав, что из-за этого пацана, который якобы хочет в туалет и которому он совершенно не верил, может провалиться так хорошо начинавшаяся операция. Дело уже почти на мази, так что можно и рискнуть, устроив боевой захват посреди школьного двора, тем более что двое уже сидят в машине.

– А ну сюда, сучонок! – зашипел Малхаз и потянул подростка за руку.

Неожиданно паренек изловчился и впился изо всех сил зубами в кисть Малхаза. Тот взвыл, как раненый волк, и инстинктивно отдернул руку.

– Ах ты гаденыш!

До того так хорошо начинавшееся действие стало рассыпаться на глазах как карточный домик, точно так же как если бы на сцену театра вместо профессионалов выпустили горе-любителей, которым раз плюнуть завалить спектакль.

Подросток был явно парнем неробкого десятка. И когда Малхаз попытался его схватить, он, изловчившись, сыпнул ему в лицо горсть мелкого песка. Тут уже Гогнадзе окончательно растерялся и даже испугался. Закрыв лицо руками и ругаясь на чем свет стоит, он залез в машину, заблокировал все дверцы, чтобы «трофеи» никуда не сбежали, и тут же рванул с места: с минуты на минуту сюда могли приехать полицейские.

Малхаз был в ярости. Какой-то соплежуй пятнадцати-шестнадцати лет от роду обставил его в два счета, как какого-нибудь простачка на местном рынке. И конечно же, его самой серьезной ошибкой было то, что он не взял с собой пистолет. Тогда посмотрел бы он на этого сопляка. Когда стоишь под пистолетным дулом, все предельно упрощается и жизнь приобретает особую ценность. За такие фокусы Малхаз бы его пристрелил, не глядя на возраст.

– Слышите, – Малхаз впервые заговорил, после того как сел в машину, обернувшись к своим верным соратникам, Жано и Зурабу, которые цепко держали за руки обомлевших от страха пленников, – никому не рассказывайте, как и что здесь произошло на самом деле. Все было вот так…

И Малхаз рассказал им наспех состряпанную версию происшедшего, где он, естественно, представал перед слушателями в наиболее выгодном свете, как римский император перед своими подданными.

Жано с Зурабом, как и ожидалось, не спорили против отведенной им роли и равнодушно соглашались со всем, что говорил им Малхаз.

Создавалось впечатление, что они пребывали в летаргическом сне и им было абсолютно все равно, как и чьи приказы выполнять.

Малхазу казалось, что песок был всюду: в ноздрях, в глазах, в ушах и даже за шиворотом.

Он скрипел зубами и периодически отвлекался от дороги, оборачиваясь назад, чтобы посмотреть, как ведут себя пленники. От этих маленьких выродков можно было ожидать чего угодно. Тем более он не мог отказать себе в маленьком удовольствии поиграть на страхе этих детей.

– Если кто-то из вас скажет хоть слово, – угрожающе предостерег Малхаз, – то мне придется вас прибить. Поочередно. В подвале. Меня раздражает тупая болтовня, и шутки со мной плохи. Только попробуйте дернуться и рискнуть сбежать. Один уже так попробовал…

И он снова вспомнил о том, как ловко обставил его этот сопляк. Мало того что мальчишка не растерялся и оказал сопротивление, так он еще и со всех ног метнулся обратно к школе. Наверняка он уже доложил о происшедшем учителям и те обязательно позвонили в полицию, если, конечно, поверили его бредовым россказням. С другой стороны, почему бы им и не поверить, учитывая тот факт, что похищения детей случаются регулярно и стали привычной темой для обсуждения.

Хуже всего то, и это Малхаз тоже отчетливо понимал, что могли найтись лишние свидетели, о наличии которых он мог только гадать. Все ведь происходило на открытой площадке, а не в закрытом помещении, и вполне могли найтись учителя, проверявшие контрольные работы, которые машинально бросили взгляд в окно.

Малхаз хотел набрать телефонный номер Вахтанга и сообщить, что он уже везет пленников в условленное место, но, достав мобильный, подумал, что это опрометчивый шаг, способный навредить и ему, и брату, а может, и более широкому кругу уважаемых и опасных людей. Ведь, как известно, семьдесят процентов преступлений раскрывают именно по распечаткам мобильных переговоров, где четко указано, когда и где был совершен определенный звонок. В таких ситуациях, когда все становится очевидным, суд не будет долго ковыряться в доказательствах, а быстренько склепает обвинительный приговор.

На мгновение представив себя в тюремной робе, Малхаз боязливо и с отвращением вздрогнул и сунул мобильный в карман. Это было не то, о чем он мечтал.

Чтобы не попасться на глаза полицейским, которые вполне могли оперативно среагировать и перекрыть все выезды из города, Малхаз как можно скорее, не обращая абсолютно никакого внимания на красные сигналы светофоров, выехал на шоссе и вздохнул с облегчением только тогда, когда Тбилиси остался позади.

– И Вахтангу ничего не вякайте. Все прошло гладко. Понятно? – снова напомнил Малхаз, сворачивая с шоссе, когда до загородного дома осталось рукой подать: семь-десять километров по проселочной дороге.

Как ни странно, всю дорогу его укачивало, хотя он никогда не жаловался на вестибулярный аппарат. Малхаз даже раз остановил машину и вышел на обочину, чтобы не вытошнило прямо в салоне.

Глядя в зеркало заднего вида, Малхаз с удовлетворением заметил, что подростки так напуганы, что ничего не соображают и больше похожи на зомби, чем на людей.

Прежде чем снова тронуться, он достал пакетик с кокаином, аккуратно отрезал уголок лезвием выкидного ножа, сделал две дорожки и с удовольствием втянул их ноздрями.

Уже с самого утра ему было не по себе, и он очень хотел избавиться от этого мерзкого состояния. Его сознание захлестывала тревога, и он целый день не мог собраться с мыслями, действуя автоматически, словно исполнял чью-то чужую программу жизни.

После употребления кокаина он чувствовал себя более спокойным и расслабленным, как будто жил не в Тбилиси, а на Ямайке. Тогда его не беспокоили ничьи проблемы, и единственным желанием было распластаться на первом попавшемся диване или на кровати и тупо смотреть в потолок, ощущая, как по всему телу растекается блаженная истома.

Малхазу уже было плевать, как отреагирует на его состояние Вахтанг, что скажет, будет или не будет ругаться. Да и какая разница. В конце концов, он живой человек и имеет право на личную жизнь, до которой старшему брату нет дела.

Проехав еще пару километров, Малхаз замедлил ход и лихо свернул в сторону открытых и проржавевших от старости ворот, едва не тюкнувшись о них левой фарой. Для пущей надежности Вахтанг построил коттедж на территории обыкновенного садоводческого товарищества, чтобы не светиться среди себе подобных. Кому может прийти в голову мысль искать загородное поселение мультимиллионера среди обыкновенных домиков дачников?

Слева от ворот находился деревянный сарайчик, который был на самом деле продовольственным магазинчиком, работавшим только по выходным. Там продавали сахар, тушенку, крупы, пряники, печенье, минеральную воду, вино и пиво.

Чуть дальше магазинчика вот уже который год на одном и том же месте лежали бесхозные бетонные плиты, которые, по всей видимости, не были задействованы при строительстве и оказались ненужными своему владельцу.

Коттедж Вахтанга с виду был неброским двухэтажным домом с двумя гаражами для машин и с неказистой оградой. Глухой и злобный лай собаки, казалось, разносился по всему садоводческому товариществу и красноречиво намекал на то, что посторонним в этом дворе лучше не появляться.

Бывало, что по дворам шастали наркоманы в поисках мака или обычные воришки-бомжи, которые искали себе бесплатное пропитание, выращенное чужими руками. На случай, если какой-то недоумок по незнанию рискнет сунуться к Вахтангу, и приобрели немецкую овчарку, мастерски натасканную на задержание чужаков.

«Заткнул бы он пасть этой псине», – раздраженно подумал Малхаз, под аккомпанемент оглушительного собачьего лая въезжая во двор, где уже была припаркована одна машина.

Пес упрямо рвался с цепи и бегал по двору, натягивая ее до предела и пытаясь в прыжке дотянуться до недругов.

Остановив машину, Малхаз какое-то время тупо смотрел перед собой, словно не понимая, что теперь нужно делать. На него накатила такая волна расслабления, что он готов был заснуть за рулем.

– Эй, Малхаз, – Жано осторожно и боязливо потрепал его за плечо как раз в тот момент, когда Гогнадзе-младший проваливался в сон.

Малхаз встрепенулся.

– Все, выходим, – скомандовал он и первым покинул машину, громко хлопнув дверцей.

От страха подростки шатались на ногах совсем как пьяные и совершенно не сопротивлялись. Подталкивая в спины, их завели в дом как арестантов.

– Ты можешь объяснить мне, что все это значит? – небрежно поинтересовался Малхаз у старшего брата.

– Меньше знаешь – дольше живешь, – сухо бросил Вахтанг, который ждал непутевого брата с самого утра и то и дело поглядывал на часы, опасаясь, как бы Малхаз не выкинул какой-нибудь очередной номер и не завалил очень серьезное дело.

– Отличное объяснение, – хмыкнул Малхаз, закрывая за собой дверь.

Помимо Вахтанга в доме были еще какие-то люди, которых Малхаз раньше никогда не видел. Эти люди были одеты непритязательно, и встреть он их где-нибудь в Тбилиси, то скорее принял бы за обыкновенных безработных.

Но, посмотрев на них повнимательнее, Малхаз пришел к выводу, что безработными их можно назвать с большой натяжкой, учитывая их атлетические фигуры и автоматы «узи» в руках.

Он перевел вопросительный взгляд на Вахтанга, но тот отвел взгляд в сторону и посмотрел в окно, словно его ничего не касалось и он был не при делах.

– Вахтанг, ты можешь, наконец, сказать мне, что происходит?

Вахтанг ничего не ответил, словно так и не услышал вопроса. Вместо этого он подошел к робко жавшимся в угол подросткам, на которых до того никто не обращал внимания, что в общем-то то было обманчивым впечатлением, потому что люди с «узи», вроде бы ни за чем не наблюдая, отлично контролировали ситуацию и готовы были открыть огонь в любой момент.

– Это вот эти? – сурово спросил он у Малхаза, схватив одного подростка за горло.

– Эти, – скупо подтвердил Малхаз.

– А ты не такой дебил, как я думал, – после некоторой паузы произнес Вахтанг и тут же отдал приказ своим людям: – Отведите их в комнату. Принесите им чего пожрать и смотрите в оба. Если кто-то убежит или сдохнет раньше времени, я за себя не отвечаю.

Малхаз почувствовал напряжение. Когда ему приходилось ехать к брату после употребления кокаина, он чувствовал себя крайне неуверенно, думая о том, что у него расширенные зрачки и от брата это обстоятельство не укроется.

В голову снова полезли тревожные мысли, и Малхаз во избежание лишних проблем решил уйти под шумок. Ведь он свое задание выполнил и, значит, может быть свободен. А для чего он это все делал, выяснит уже позже.

– А ты куда собрался? – уже на пороге входной двери тормознул его голос Вахтанга.

– Я очень устал, – пожаловался Малхаз, старательно отводя взгляд в сторону.

– Устал, говоришь? – Вахтанг как-то неестественно и даже зловеще рассмеялся. – Не торопись тогда. Сейчас коньяку выпьем и кое-что обсудим. А вот твои дружки свободны.

– Они не на колесах, – возразил Малхаз, старательно ища лазейку, чтобы улизнуть от брата. – Я должен отвезти их в город.

– Пусть во дворе потрутся пока, – небрежно заметил Вахтанг. – С них не убудет, если подождут тебя полчаса-час.

«Что он задумал? – Малхаза охватил панический страх. – Такое ощущение, что он знает про меня то, чего я не знаю, и хочет выложить это как свой козырь. Может, меня заложили Жано с Зурабом и он уже знает, что я облажался по-крупному? С другой стороны, кто знал, что этот сопляк окажется таким шустрым. Сам бы попробовал! Думаю, этот пацан укусил бы его точно так же».

– Тебе все равно торопиться некуда, – осклабился Вахтанг. – Ну какие у тебя там дела? Посидеть в кабаке с девкой?

Малхаз вяло кивнул, понимая, что сопротивляться бесполезно. Вахтанг, если хотел чего-то добиться, не ограничивал себя в средствах.

Жано с Зурабом вышли во двор, а братья поднялись на второй этаж, чтобы их разговор не подслушали посторонние.

Несмотря на то что внешне дом смотрелся обыкновенным коттеджем, которых понастроено вокруг Тбилиси тысячи, внутри он был отделан с особым шиком, обошедшимся владельцу в кругленькую сумму.

Паркетный пол был устлан дорогими персидскими коврами, на потолках висели венецианские люстры, перила лестницы на второй этаж были полностью отлиты из золота. Мебель, предметы интерьера – все было привезено под заказ из Италии.

Вахтанг по-хозяйски плюхнулся на мягкий кожаный диван в своем кабинете.

– Прежде чем задавать мне вопросы, расскажи, как все прошло. Я хочу знать все, вплоть до мельчайших подробностей.

При этих словах у Малхаза недовольно забурчало в животе. Еще он почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой и предательски задрожали руки.

– Да что тут рассказывать… – потухшим голосом начал Малхаз.

– Говоришь, их было двое? – с прищуром посмотрел на брата Вахтанг и отпил из бокала коньяк.

– Двое, – как можно увереннее подтвердил Малхаз, глядя куда-то вдаль.

– Точно?

– Неужели ты мне не веришь, брат? Разве я тебя хоть раз подводил?

– Подводил? – Вахтанг вспыхнул и вскочил с дивана, швырнув бокал в стену, отчего тот рассыпался на множество мелких осколков. – Да ты полный урод! Двое их было! Да что ты мелешь, баран!

Конечно, можно было бы попробовать оправдаться, но интуитивно Малхаз почувствовал, что делать этого не стоит, иначе он только еще больше разозлит Вахтанга.

Вахтанг отвесил своему брату увесистую оплеуху, так, что тот, пошатнувшись, едва не упал и, вскрикнув, схватился за щеку.

– Ты что, сдурел? – побледнел Малхаз.

– Я тебе сейчас еще добавлю! – в ярости пообещал Вахтанг и отпил дорогой коньяк прямо из горла бутылки. – Ишак! Только такой ишак, как ты, может завалить дело!

Вахтанг Гогнадзе, отставив початую бутылку в сторону, замахнулся, пытаясь нанести хук слева. Его младший брат инстинктивно уклонился, и сокрушительный удар пришелся по картине неизвестного художника: она с грохотом сорвалась с креплений и упала на ковер.

– Вахтанг! Я не виноват! Вахтанг! – кричал Малхаз, не помня себя от страха и бегая от Вахтанга вокруг овального стола.

– Подожди! Поймаю – башку тебе сверну! – рассвирепев, кричал Вахтанг.

По всей видимости, его громоподобный рык разносился на весь дом, потому что вскоре в кабинет робко постучался и заглянул охранник. Увидев потасовку двух братьев, он мгновенно ретировался. Никто не горел желанием попасть под горячую руку Вахтанга Гогнадзе.

– Сучара! – продолжал ругаться Вахтанг, наконец-то поймавший Малхаза, когда тот пытался выбежать из комнаты.

– Больно! Пусти! – Малхаз пытался выскользнуть из стального зажима Вахтанга.

– Больно потом будет! Сволочь! Какую ты все-таки сделал подставу! Я же просил, чтобы все прошло чисто!

– Я не знал! Я не виноват! Он сопротивлялся!

– Да ты баба, а не мужик, – брезгливо бросил Вахтанг, сплюнув от досады. – Не смог взять пятнадцатилетнего пацана! За руку он тебя укусил! Тоже мне, новость! Что, не мог по харе съездить? Или ты…

Малхаз, к своему неудовольствию, увидел, что Вахтанг весь изменился в лице, уставившись на него крайне подозрительным взглядом.

– Что? В чем я опять виноват?

– Да в том, что ты мудак!

Вахтанг нанес ему пару коротких и решительных ударов в лицо. Малхаз вскрикнул несколько раз и заплакал от боли и унижения. Из разбитого носа потекла кровь.

Вахтанг, выпрямившись, бросил брату носовой платок.

– Ковер мне только не запачкай. Иначе новый купишь.

Малхаз, нащупав носовой платок, приложил его к разбитому носу и снова застонал от боли.

– Это тебе для того, чтобы ты усвоил раз и навсегда, что обманывать брата нехорошо. Думаешь, я не заметил, что ты уже шлифанулся? Наркот хренов! Да ты на себя в зеркало посмотри! С такими темпами ты скоро снюхаешься! Только семью позоришь и ведешь себя как слизняк!

Закашлявшись, Малхаз кое-как уселся, прислонившись спиной к подушкам дивана и запрокинув голову вверх.

– Ты же знаешь, что у меня слабые сосуды.

– Это у тебя от кокаина, – уверенно сказал Вахтанг. – Я и говорю, что снюхался весь. Мне позвонили еще утром и сказали, что машину отца объявили в розыск. Идиот! Неужели ты не догадался взять какую-нибудь другую тачку, которая числится в угоне? У тебя ведь такие крутые дружки! Неужели не подсуетились? Ты хоть понимаешь, какую подставу ты организовал?

Вахтанг, поймав кураж, долго еще поучал Малхаза, который, сжимая зубы от ноющей боли, тупым взглядом сверлил стену и иногда кивал, прекрасно понимая, что, как обычно, он вляпался по-крупному.

– Тебе и твоим придуркам нельзя показываться в городе. Из-за тебя у меня проблемы. И подчищать за тобой, как всегда, буду я.

Вахтанг замолчал и бросил раздраженный взгляд на брата. Малхаз снова механически кивнул.

«Кажется, все дерьмо на сегодня уже позади», – устало подумал он и закрыл глаза, поудобнее устраиваясь на диване. Ему было уже все равно.

Глава 6

Приехав в Грузию только пару дней назад и остановившись у своего старого друга, Якушев периодически ловил себя на мысли о том, что у него появляется стойкое ощущение, будто он живет в этом месте вот уже несколько лет.

Он чувствовал себя туристом, впервые за несколько лет смог расслабиться и просто побродить по тбилисским улочкам, полюбоваться цветущими садами, совершенно не опасаясь за свою жизнь, пообщаться с обычными людьми. Иногда Якушев заходил в какую-нибудь кафешку, занимал столик на террасе и заказывал себе кофе, любуясь закатом солнца.

Как человек порядочный и ответственный, Юрий, несмотря на то что оказался в непростых жизненных обстоятельствах, не хотел сидеть на чьей-то шее и харчеваться, как содержанка, за чужой счет. По этому поводу у них с Сазоновым состоялось несколько эмоциональных и безрезультатных стычек, по окончании которых каждый все равно остался при своем мнении.

Сазонов искренне недоумевал, услышав, что Юрий Якушев собирается устроиться на работу. Алексей считал, что в положении Якушева самым лучшим вариантом будет тихонько залечь на дно и не рыпаться, ожидая, когда минует угроза и можно будет со спокойной совестью вернуться в Москву. А если он начнет ходить по разным работам, то не исключено, что вечером его обнаружат в каком-нибудь мусорном контейнере или в нескольких, в зависимости от того, будут ли разделывать труп, ну и, конечно, вдоволь угостят свинцом и Сазонова, который уже фактически вступил в опасную игру, исполняя безнадежную и фатальную роль «лишнего». Несмотря на то что в шампанском он здесь не купался, жить Сазонов хотел долго и счастливо, о чем сразу же предупредил Якушева, который все равно упрямо стоял на своем.

На аргумент Сазонова о необходимости конспирации Якушев ответил житейским аргументом, спокойным тоном сообщив, что он не содержанка, чтобы Сазонов его кормил, поил, одевал и обувал. Тем более что на его учительские гроши они долго не протянут, если брать во внимание тот факт, что регулярно играют в «очко» с соседями, не брезгуют хорошим грузинским вином и очень часто у них в вечерней программе досуга значится шашлык.

Вдобавок ко всему Якушев сообщил, что нужно сделать небольшой ремонт, иначе в периоды интенсивных дождей их будет периодически заливать. Зимой же и вовсе можно дать дуба, если не заткнуть все щели и не подлатать крышу.

В свою очередь Сазонов не сдавался и не уступал напористому Якушеву, настаивая на том, что при такой жизненной позиции латать крышу будет некому и проживут они, в этом он уверен практически на сто процентов, не дольше окончания календарного месяца, в котором Якушев устроится на работу. Да и работу в Тбилиси трудно найти даже человеку с высшим образованием. Неужели Якушев так низко пал, что после службы в ГРУ, где он был у начальства на прекрасном счету и имел практически полный карт-бланш, он согласится подметать улицы или быть каким-нибудь пастухом. На что Якушев пожал плечами и слегка улыбнулся, словно Сазонов давненько был не в себе и поэтому к нему следовало относиться снисходительно, не беря в расчет его мнение.

Юрию и в самом деле было практически все равно, кем работать. Наоборот, так даже лучше для конспирации, чем он будет околачиваться тут сутками, безработный и подозрительный тип. Тут все друг друга знают, и, естественно, быстро пойдут слухи, что в такой глуши нарисовался безработный москвич, который днями напролет глушит красное полусухое и активно налегает на шашлыки. Такое общественное мнение в планы Якушева не входило и, наоборот, осложняло ему и без того нелегкую жизнь.

Поняв, что спорить с Якушевым – то же самое, что пытаться пробить бетонную стену с разбега головой, Сазонов с досады махнул рукой, пробурчал несколько матерных словечек и сообщил приятелю, что он может делать все, что ему угодно, но только пусть не втягивает его в аферы.

Якушев был уверен в своих силах и твердо знал, чего он хочет и что может предложить. Понятное дело, что он не собирался трудоустраиваться официально, чтобы не подставлять под удар Сазонова с его домашним адресом. Но была масса других работ, на которых при должном количестве серого вещества можно было срубить пару копеек, не вступая в серьезную конфронтацию с Уголовным кодексом.

Имея в кармане всего пару лари, все, что осталось от былого богатства, которое Якушев на радостях спустил с Сазоновым всего-то за пару деньков, обсуждая за вином и шашлыком жизненные перипетии, он должен был найти работу прямо сегодня, чтобы Сазонову не пришлось у кого-нибудь занимать до получки.

«Если деньги легко приходят, – рассуждал Якушев по пути на продовольственный рынок, – то так же легко они и уходят. В который раз убеждаюсь в правильности этой известной поговорки. Вот выиграл я в карты за день пару месячных зарплат Лехи. Казалось бы, живи, не хочу! А нет, потянуло нас, видите ли, на коллекционное вино. Вот и получи нулевой баланс за пять бутылок».

Но что сделано, то сделано. Якушев никогда не испытывал склонности к избыточной рефлексии и не грыз себя почем зря сомнениями, в какой бы сложной ситуации он ни оказался. Судьба не уставала подбрасывать ему непростые задачки, и к трудностям у Якушева давненько сформировалось философское отношение: «Если не я, то кто еще это сделает?» Вот и получалось так, что многие люди пытались его завлечь, заманить сладким калачом, чтобы он быстренько сделал для них какую-нибудь грязную работенку. О его способностях и высоком чувстве ответственности многие были наслышаны, и Якушеву не единожды приходилось отказывать солидным людям, которые почему-то считали, что если у него такой богатый боевой опыт, то убить человека для него, что раз плюнуть. Скорее бы Юрий пошел подметать московские улицы вместе с гастарбайтерами, чем согласился бы стать киллером.

Ему наскучило кого-то выслеживать, допрашивать, бить по морде, в конце концов. Больше всего на свете он хотел пожить спокойной жизнью рядового гражданина, которому неведомы все эти криминальные разборки и передел сфер влияния между разными авторитетами.

Но как ни старался Якушев оградиться от всей этой грязи, получилось так, как должно было получиться. И только поэтому он оказался в Тбилиси.

Чтобы особенно не выделяться среди местных жителей, он купил в местном магазине одежды синтетические брюки, хлопчатобумажную майку черного цвета и ко всему этому «великолепию» добавил дешевые черные туфли, которые специально не чистил, чтобы на них образовался пыльный налет. Пускай думают, что он какой-нибудь местный доходяга, который где-то работает и параллельно уходит в запои.

Смешавшись с толпой, Якушев с видом праздного зеваки принялся бродить по торговым рядам, в то же время отслеживая взглядом наличие сотрудников полиции, с которыми ему сейчас меньше всего хотелось общаться. По его говору они однозначно определят, что он не местный, поэтому он все больше помалкивал, напуская на себя равнодушный вид бывалого горожанина, у которого взгляд как у зомби, а все мысли утром и вечером наглухо связаны с работой и семьей, которую надо кормить и ради этого ходить даже на самую поганую работу, которая тебе совершенно не нравится.

«Самая доступная работа, которую только можно себе представить, – это работа грузчиком. Здесь не требуется никакого образования, главное – сила и выносливость, ну и чтобы спиртное не пил, как верблюд воду, – подумал Якушев. – Как говорится, сила есть – ума не надо».

На рынке стоял неумолчный гомон: пенсионеры нещадно ругались между собой за какой-нибудь жиденький пучок петрушки, который продавали за копейки, но тем не менее стояли на своем до последнего, не желая уступать друг другу из принципа.

«А еще жалуются, что сил нет, – усмехнулся про себя Юрий Якушев. – Судя по агрессивности, силы имеются, и причем немалые, только вот куда они их девают…»

Якушев беззаботно продвигался в людской гуще, совершенно не беспокоясь за свои карманы, и не потому, что он верил в местную полицию и в правопорядок, а потому, что его карманы были пусты как у нищего беспризорника. Пара лари была не в счет.

Обойдя пару рядов, он заприметил только что приехавший грузовик с прицепом. Водитель открыл створки прицепа, и Якушев ясно увидел, что машина доверху нагружена мешками с картошкой.

Ускорив свой и без того быстрый шаг, он вскоре оказался в самом эпицентре событий, куда, как стервятники на падаль, со всех сторон сбежались пенсионеры. Они энергично распихивали друг друга локтями, кричали, и каждый из них хотел купить картошку как можно скорее.

Бросив взгляд на водителя, пожилого грузина, и внимательно посмотрев по сторонам в поисках его помощников, Якушев никого не обнаружил и потому, не мешкая, коротко представился и предложил свою помощь по разгрузке машины за определенную мзду. Сумму вознаграждения за подобного рода работу он успел выяснить днем ранее у одного из грузчиков, которого угостил сигаретой.

Взгляд водителя и по совместительству предпринимателя Георгия, когда тот услышал вполне деловое предложение, утратил тусклость.

– По рукам! Я тебе еще и мешок картошки дам!

– Не откажусь. В хозяйстве всегда пригодится, – весело заметил Якушев и, втоптав в пыльную землю окурок, взялся за дело.

Работа спорилась в его руках. С непривычки, конечно, было тяжеловато, но он быстро втянулся, лихо спуская мешки с картошкой на землю. Мышечная память давала о себе знать, и те нагрузки и перегрузки, которые ему довелось испытать во время службы в ГРУ, только пошли ему на пользу и помогали чувствовать себя уверенно и на гражданке, где не рвутся снаряды и люди не расстреливают друг друга в упор.

Уже через каких-то полчаса Якушев вспотел, как в бане, и только успевал вытирать пот со лба тыльной стороной ладони.

– Все. Сделаем небольшой перекур, – сказал Георгий и, достав из кармана брюк пачку папирос, предложил Якушеву закурить.

– Спасибо. У меня свои есть, – ответил Якушев и зубами выхватил из пачки одну сигарету.

– Откуда приехал, парень? – весело улыбнулся мужчина.

Якушев хотел было сочинить очередную легенду, но спохватился, подумав, что наверняка «засветил» бренд сигарет, который здесь не продается, чем себя и выдал. Лукавить не было никакого смысла.

– Из России.

Вектор разговора резко перешел в политическое русло на тему российского-грузинских отношений, и Якушев доходчиво разъяснил свою незамысловатую, но эффективную позицию, дескать, политики пускай бодаются себе как хотят, воюют там, ругаются друг на друга, а клин между простыми людьми не вобьешь, потому что здесь складываются отношения, которые не испортишь информационной войной.

Георгию взгляды Якушева пришлись по душе, и он пригласил его к себе в гости, чтобы вечерком раскатать одну-две бутылочки вина.

Якушев не подал и виду, что это гостеприимное предложение ему ни к чему, и сказал, что с радостью, но только не сегодня, потому что у него есть еще кое-какие дела. На этом и порешили, продолжив работать.

Якушев уже выбрасывал из прицепа последние мешки картошки, когда заметил, как по торговому ряду лихо несется черный внедорожник. По всей видимости, водитель этого транспортного средства нисколько не чтил местные законы и плевал на людей, руководствуясь принципом «кто попал под колеса – я не виноват».

Люди с руганью отпрыгивали в стороны, но никаких активных действий по нейтрализации наглеца не предприняли, из чего напрашивался вполне очевидный вывод, что это не последний человек в этих местах.

Джип резко притормозил около машины Георгия, разогнав добрую часть пенсионеров, которые тут же прекратили между собой собачиться и взглядами, исполненными классовой ненависти пролетариата к капитализму, уставились на нарушителя общественного порядка.

Из машины, резво гоняя во рту жвачку, с папочкой под мышкой вышел местный бизнес-воротила или, проще говоря, олигарх местного разлива, в дорогих солнцезащитных очках, красной шелковой рубахе навыпуск, чистейших белых брюках и остроносых пижонских туфлях. Не глядя по сторонам, он извлек из нагрудного кармана рубашки мобильный, отдал несколько коротких приказаний и вразвалочку направился к Якушеву и Георгию, который заметно напрягся и даже побледнел.

– Эй ты, старый хрен! – рявкнул франт на предпринимателя. – С какого прыга ты тут торгуешь? Убирай отсюда свою задницу вместе со своим гнильем!

Якушев издавна испытывал очень сильную аллергию на вопиющее хамство. В таких случаях он, долго не размышляя, заступался за обиженных и за словом в карман не лез, а если этого было недостаточно, добавлял аргументов кулаками.

– Слышь ты, частушечник! Ты этот свой куплет завязывай! А то пойдешь сейчас носом заборы красить, – негромко, но отчетливо сказал Якушев.

Повисла гробовая тишина. Георгий бросил на Якушева взгляд, полный панического страха. Казалось, его глаза говорили о том, что прямо сейчас Якушеву придет конец.

Мужик в красной шелковой рубашке неторопливо снял с переносицы солнцезащитные очки и недобрым взглядом смерил Якушева:

– Ты за свой гнилой базар ответишь.

Якушев не успел сказать и слова, как из джипа вылезли еще два молодчика, одетые попроще, но, судя по звероподобным выражениям свирепых лиц, не обремененные интеллектом и достаточно агрессивные, чтобы разобраться с попавшимся под горячую руку.

– Так, уберите отсюда этого баклана, а этому фраеру залетному отрисуйте весь фэйс, чтобы знал на кого нельзя залупаться, – приказал пацанам местный фраер и, повернувшись спиной к грузовику, неспешно пошел к джипу.

– Что ты наделал! – в отчаянии вскричал Георгий. – Нам конец!

– Не ссы в компот, не делай пенки, – скупо процедил Якушев и, размахнувшись, метнул увесистую картофелину в мужика в красной рубашке.

Картофелина, описав замысловатую траекторию, угодила хаму в затылок, тот потерял равновесие и упал на пыльную землю. От растерянности он даже пополз, с перепугу решив, что по нему стреляют.

В толпе кто-то неуверенно рассмеялся, и тут же смех стих, потому что мужик в красной рубашке, стоя, как собака, лучший друг человека, прошелся взглядом по толпе, выискивая, кто это подрядился поиграть в Робин Гуда.

Десятки глаз вперились в Якушева, который уже подбрасывал в руке следующую крупную картофелину, целясь в одного из молодчиков в спортивных костюмах. Те нерешительно топтались на месте, переглядываясь между собой и, по всей видимости, ожидая дальнейших указаний своего шефа. Желание надрать Якушеву задницу у них значительно поубавилось, после того как они увидели наглядный результат поведения их босса.

– Чего вы стоите! Идиоты! – заорал на них наконец оклемавшийся краснорубашечник. – Взять его, суку! Порвать на тряпье! И второго урода тоже!

Его лицо побагровело от стыда. Ведь он только что опозорился на глазах всего рынка, и этот инцидент нужно было загладить.

Солнцезащитные очки сползли с переносицы и держались на единственной уцелевшей дужке, от второй остался лишь сиротливый обломок.

Бизнесмен поправил изрядно испачканную рубаху, с досадой глянул на грязные брюки и, сорвав с носа очки, швырнул их под ноги.

Следующему бойцу, который попытался осторожно подобраться к Якушеву, Юрий зарядил картофелиной промеж глаз так, что нападавший тут же потерял сознание и рухнул наземь.

Толпа возбужденно заулюлюкала. Раздались даже нестройные аплодисменты.

«Хлеба и зрелищ! Вот что нужно народу», – пронеслось в голове у Якушева, пока он целился в круглую голову охранника, который, чтобы не переть на рожон, якобы хлопотал о друге, пытаясь тому помочь подняться, хотя ни черта не смыслил в оказании первой медицинской помощи и лишь тупо тормошил коллегу, пребывавшего где-то в астральных мирах и совершенно не интересовавшегося проблемами хозяина.

Георгий молча наблюдал за Якушевым. На лице грузинского предпринимателя выступили бисеринки пота, и он весь осунулся, вероятно предугадывая, чем может кончиться вся эта история как для него, так и для Якушева. И, судя по напряженным мышцам его лица, его прогноз был не очень-то оптимистичным.

Позабыв о всякой гордости и прочих понтах, фраерок, уронив папку, со всех ног улепетывал к машине, которая сулила ему надежную защиту от залпов картофельной артиллерии, организованной Якушевым.

Якушев, словно метатель ядра, раскрутился и пульнул картофельный снаряд, который глухо шмякнулся о голову второго охранника. Тот тяжело и в то же время устало крякнул и повалился рядом с первым амбалом.

Мотор взревел, и черный внедорожник круто развернулся, въехав в толпу зевак, которая брызгами разлетелась в разные стороны, чтобы не оказаться под колесами автомобиля. Быстро набирая скорость, машина умчалась прочь.

– Он не спустит тебе этого, – выдавил Георгий.

– О! Кажется, наш товарищ что-то забыл. Пойду гляну, что там такое, – удовлетворенно сказал Якушев, словно и не услышал предостережения Георгия.

У прилавков валялась черная кожаная папка, которую, удирая, забыл ее хозяин.

Якушев, чувствуя на себе любопытствующие взгляды, усмехнулся, поднял папку, смахнул с нее пыль и потянул молнию. В папке лежало несколько листов писчей бумаги с четко отпечатанным текстом.

Якушев пытливым взглядом уставился на бесстрастные цифры, которые говорили о том, что этот фраерок действительно имел определенный вес в обществе, причем гораздо больший, нежели заурядный хозяин продовольственного рынка.

«Оставлю это себе на всякий случай, – решил Якушев. – Пенсионерам такая информация ни к чему. Все равно ничего не поймут и выбросят в мусорку. Ну очень любопытные документы. Я люблю почитать на досуге про офшоры».

Присвоив себе таким образом трофей, доставшийся ему в честной борьбе, Якушев равнодушно прошел мимо поверженных охранников, со стороны похожих на пьяниц, которые уснули в процессе драки из-за бутылки «чернил».

Георгий торопливо собирался, убирая весы, а затем и почти пустые мешки картошки и никак не реагируя на возмущенные возгласы пенсионеров, которые уже, очевидно, позабыли обо всем на свете и сконцентрировались на самом важном в их жизни – покупке картошки.

– Надо сваливать! – доходчиво объяснил Георгий Якушеву, когда тот лихо, совсем как герой Жан-Поля Бельмондо в «Великолепном», запрыгнул в машину. – Он наверняка вернется! Только с силовиками! Ты не знаешь Вахтанга Гогнадзе…

– Вахтанг? – слегка удивился Якушев. – А мне почему-то показалось, что люди что-то говорили о Малхазе.

– Малхаз – это его младший брат, – торопливо ответил Георгий. – Он наркоман, а всем хозяйством занимается Вахтанг. Рынок отошел к нему от отца.

«Неплохое хозяйство, – подумал про себя Якушев. – Перевод почти тридцати миллионов евро на счет. И братец-наркоман, на которого оформлена эта офшорная контора. Только вот интересно, на чем делают такие деньжата? Вариантов тут немного: либо сделки с крупной коммерческой недвижимостью, либо продали какое-то свое предприятие, либо занимаются полезными ископаемыми, либо наркотиками. Что, кстати, вероятнее всего, если внимательнее посмотреть на эту бандитскую рожу».

– Спасибо тебе! – Георгий крепко пожал Якушеву руку. – Не дал меня в обиду.

– Дело житейское, – пожал плечами Юрий. – Не люблю, когда лезут к людям.

– Тебе тоже надо линять отсюда. И желательно не через главный вход.

– У него есть связи в полиции? – ненавязчиво поинтересовался Якушев, глядя куда-то в сторону, чтобы Георгий не вообразил, что он хочет что-то накопать на этого самодовольного хлыща.

– У него есть связи везде! В народе о нем ходят разные слухи, и все они плохие.

– Люди не дураки, – усмехнулся Якушев. – Их не обманешь.

Неожиданно толпа снова загудела. Якушев, отвлекшись от разговора, посмотрел в даль торгового ряда, откуда уже резво бежали полицейские.

Связываться с полицейскими, подставляя Сазонова, Якушеву совершенно не хотелось, тем более когда у него на руках были такие интересные бумаги.

– Беги! – снова крикнул Георгий. – Я их задержу.

– Спасибо, мужик!

– Подожди, – хлопнул себя по лбу Георгий, словно его посетила гениальная идея. – Вот тебе деньги за работу.

Якушев торопливо сунул купюры в карман и метнулся в проем между двумя торговыми павильонами. Чтобы сбросить хвост, нужно было для начала затеряться в толпе, а уже потом выбираться с рынка.

Он отлично понимал, что, если сразу же попытается покинуть рынок, перемахнув через забор, полицейским достаточно будет, воспользовавшись рацией, предупредить ближайшие наряды, и его спокойно перехватят на ближайших улицах. Ну а если с полицейскими будет еще какой-нибудь Мухтар, тогда и вовсе никуда не убежишь.

Помимо полицейских Якушеву нужно было сторониться и охранников, которые шастали по торговым рядам, как те самые собаки-ищейки.

С одной стороны, тратить заработанные деньги на вынужденные покупки не очень-то и хотелось, но, с другой стороны, проблема была слишком серьезной, чтобы Якушев мог ею пренебречь. Совсем не по-дружески приехать в гости и жить у человека, а вместо благодарности создать ему нешуточные проблемы на ровном месте.

Якушев, пробежавшись взглядом по вывескам, увидел одну-единственную точку, где продавали спортивную одежду. Лишний спортивный костюм ему был ни к чему, но, чтобы исчезнуть из поля зрения полицейских и охранников, вполне мог пригодиться.

Якушев купил красные штаны и мастерку, кроссовки с натужно яркими зелеными подошвами и дешевые солнцезащитные очки.

Он старался вести себя как можно спокойнее и весело улыбался в ответ на шутки словоохотливого продавца, у которого, скорее всего, за сегодняшний день он был первым покупателем.

Для порядка немного поколебавшись, стоит покупать или не стоит, Якушев получил от торгаша небольшую скидку, купил отобранное, переоделся, старую одежду сложил в пакет, сунув туда же и папку с документами, и после этого вышел из торгового павильона.

Тут же он купил у какой-то бабульки зелени и яблок и спокойно пошел по рынку. Со стороны Юрий был сейчас похож на человека, который увлекается спортом и является приверженцем доктрины здорового питания. Кто его знает, может, это футболист, заглянувший после тренировки на рынок.

Безостановочно сканируя взглядом окружающую обстановку, Юрий всей кожей ощущал повисшее в воздухе напряжение. Воздух был наэлектризованным, и на тупых лицах охранников застыло ищущее выражение. Нетрудно было заметить, что они наблюдают за людьми.

Между тем Якушев вспомнил, что, когда гулял по торговым рядам в поисках работы, в одном месте видел в ограде прореху – гнутые металлические прутья. Мысленно прикинув объемы прорехи, он подумал, что вполне сможет там пролезть. Осталось только до нее добраться, что представлялось непростой задачей, учитывая то немаловажное обстоятельство, что фактически Якушев был один против всех.

Он был готов в любой момент, вместо того чтобы предъявить документы, резко двинуть по вражеской морде и броситься бежать. Но пока его никто не трогал.

Он успел пройти три торговых ряда, прежде чем за ним увязался охранник.

– Стой!

Якушев нехотя остановился.

– Сигаретой не угостишь? А то свои кончились.

Памятуя о проколе с Георгием, Якушев сказал, что не курит, и охранник свалил восвояси.

Якушев, успешно добравшись до ограды, обнаружил там троих охранников, дымивших сигаретами.

«Вот засада! – сплюнул Якушев от досады. – Надо же было этим идиотам устроить здесь курилку».

В том, чтобы учинить банальную потасовку, Якушев не видел никакого смысла. Он-то их укатает, но сколько будет возни и криков, и сюда на шум-гам тут же сбегутся полицейские и охранники со всего рынка. Якушев ни капельки не сомневался в том, что на территории рынка все регулируется не местным законодательством, а понятиями Вахтанга Гогнадзе, по которым, если Вахтанг действительно такой крутой, каким кажется, Якушев за нанесенное ему оскорбление вскоре должен стать трупом.

Его застрелят сами полицейские, да еще заботливо упакуют в черный мешок, списав все на нападение на сотрудника полиции, в результате чего пришлось применить огнестрельное оружие. Или вообще застрелят из «грязного» ствола и бросят пистолет рядом с его трупом. При мысли о том, что он, молодой и здоровый, можно сказать мужчина в самом расцвете сил, ни за что ни про что сыграет в ящик, Якушеву стало не по себе.

Обычно в таких ситуациях Юрия выручало шестое чувство, то бишь интуиция, которой он доверял безоговорочно и которую смело ставил превыше всякой логики. Логика, по мнению Якушева, была, конечно, штукой полезной и необходимой каждому, но без интуиции, высшей инстанции для принятия важных решений, была неполноценной. Поэтому он доверился внезапно возникшему в голове решению своей проблемы, полез в пакет за папкой, достал из нее документы, аккуратно сложил их вчетверо и сунул в карман мастерки, застегнув его молнией, после чего оставил пакет в проеме между торговыми павильонами и вышел к охранникам с другой стороны.

– Прошу прощения, – кашлянул Якушев, подойдя к ним ближе.

Охранники, прекратив разговаривать, посмотрели на него с нескрываемым любопытством.

– Я хочу вам сообщить кое-что важное. Дело в том, что только что я видел какого-то подозрительного молодого человека. На вид лет двадцать семь, худой такой…

– Да их тут каждый день знаешь сколько шастает! Гоняй не гоняй, все равно припрутся, – махнул рукой один из охранников, подумав, что речь идет о бродяге.

– Да нет же! – нетерпеливо воскликнул Якушев, показывая рукой в сторону торговых рядов. – Вы не так меня поняли! Он был нормально одет. Я заметил, что он забежал в проем между торговыми рядами и затаился за бочками. Мне это показалось подозрительным. Вид у него был такой, как будто за ним кто-то гонится! Я подумал, что у меня, наверно, паранойя, но когда я заметил, что у него из-за пояса торчит пистолет…

– Во что он был одет? – встревоженно перебил Якушева один из охранников.

Якушев описал все в подробностях и «случайно» вспомнил, что у этого парня была в руках черная папка, в которых обычно носят документы.

Всего этого оказалось достаточно, чтобы охранники взбудоражились, как собаки на охоте при виде дичи. Не поблагодарив Якушева за подсказку, они тут же забыли о его существовании и побежали в указанном им направлении.

«Прямо как дети, – иронично улыбнулся Юрий. – Развел как последних лохов. Точнее, они развели себя сами. Наверное, захотели выслужиться перед начальством. Вот идиоты!»

Дождавшись момента, когда охранники скрылись из вида, Юрий осторожно пролез в проем и оказался за пределами рынка. Не мешкая, чтобы не испытывать почем зря судьбу, он ускорил шаг и обходными путями направился к дому Сазонова.

«Приехал, что называется, отсидеться, – размышлял по дороге домой Якушев. – А интуиция подсказывает мне, что я опять влез в какую-то масштабную заварушку. Понятное дело, что, пока не поздно, я могу избавиться от этих документов. Но что это мне даст? Они найдут пустую папку и сразу все поймут. Тут и любому пню ясно, что кто-то свистнул документы и что этот кто-то – именно тот человек, который не постеснялся опустить авторитетного Вахтанга при всем честном народе. Такое никогда не прощается, и обычно за такое мстят. Следовательно, можно считать, что земля горит под моими ногами и в Тбилиси. Складывается веселенькая картина. В Москву я вернуться не могу, потому что меня там уже ждут, чтобы взять тепленьким. Ну и в Грузии все пошло не по плану. И дернуло же меня идти на этот рынок. Наверно, Леха был прав, когда говорил, что я должен тихонько отсиживаться у него дома и никуда не лезть. Хотя, с другой стороны, просто пройти мимо, как будто меня это не касается, не в моих правилах. Так поступают только последние трусы, которые вечно трясутся за свою шкуру. Так что все случилось именно так, как и должно было случиться».

Закончив свои умствования на фаталистической ноте, которая, впрочем, оптимизма не добавила, Якушев подошел к дому Сазонова. Приятель колдовал во дворе над шашлыком, развлекая себя напеванием под нос армейских песен и бутылочкой красного сухого.

«Вот блин! – разочарованно подумал Якушев, открывая скрипящую на всю улицу калитку, которую уже не смазывали, наверно, добрую сотню лет. – Я же ни копейки не заработал. Из-за этих козлов все деньги пришлось потратить на новый костюм».

Услышав скрип калитки, Сазонов поднял голову и ухмыльнулся.

– Ну ты и модник! Решил стать светофором, чтобы тебя было видно за три квартала? По какому это поводу ты так вырядился?

– Да так… Других не было в продаже, – неопределенно ответил Якушев.

– Ты, Юра, любишь с огоньком поиграть. У нас здесь никто так не ходит, – рассудительно заметил Сазонов и повернул шампуры, чтобы мясо не подгорело.

– Дай-ка мне лучше вот это, – сказал Юрий и указал пальцем на бутылочку вина, которая стояла возле мангала.

– Это для шашлыков, – шутливо запротестовал Сазонов.

– Эх ты, шашлычник! Знаю я твои шашлыки! Сам небось уже налакался!

– Я свободный человек и имею полное право!

– Имеешь, имеешь, – подтвердил Якушев и сделал пару жадных глотков. – У меня, Леха, только что стресс был. Я рассчитывал, чтобы все обошлось тихо-мирно, а тут, сам понимаешь…

– Опять куда-то влез? – нахмурился Сазонов, снимая один шампур с мангала.

– Вроде того, – вздохнул Якушев. – Как это принято говорить? Инициатива дрючит инициатора.

И он подробно, опуская лишь мелкие детали, рассказал обо всем Сазонову. Цвет лица слушателя приобретал по мере рассказа Якушева то багровый, то землистый оттенок. И хотя на улице не было жарко, Сазонов за пару минут так сильно вспотел, словно за час разгрузил целый вагон товаров.

– Твою мать, Юра! – это было его первой и самой деликатной реакцией после того, как он вновь обрел дар речи. – Куда тебя тянет? Ты и так весь по уши в дерьме! Да ты хоть знаешь, кто такой Вахтанг Гогнадзе?

– Какая разница, – пожал плечами Якушев. – В конце концов, он все это первый затеял. Ну не перевариваю я, когда нарушают права человека.

– Дурень ты старый! – беззлобно выругался Сазонов, переворачивая шашлыки. Понизив голос, он вкрадчиво сообщил: – Гогнадзе – та еще семейка. О них ходит много разных слухов. Батя у них крупный воротила, сейчас отошел от дел и передал бразды правления старшему сыну, Вахтангу. А младший, как болтают местные, наркоман со стажем. Плотно сидит на кокаине.

– Тут такое дело, Леха, – почесал макушку Якушев и выбрал себе шампур с самым большим шашлыком, – что я-то и не буду лезть, да от меня не отстанут. Не отцепятся до тех пор, пока я не отойду в лучший мир. Понимаешь?

– И надо было тебе, блин, вступаться за этого Георгия? Да еще таким способом. Грузины такого не прощают. Ты пойми, здесь не Россия. Тут свои порядки. А ты, видите ли, решил восстановить справедливость. Ну, наехал он на этого Георгия, ну и что? Тот заплатил бы денег и продолжал бы торговать. А так ты и себе, и ему жизнь испортил. Теперь твоего Георгия начнут щемить, как последнюю крысу, и выяснять, откуда он тебя знает, где вы познакомились и так далее со всеми вытекающими отсюда последствиями. Гогнадзе – те еще бандиты! Когда устроят ордалии, в чем угодно признаешься. В прошлом году в ущелье нашли труп какого-то бизнесмена. Так его пытали раскаленной арматурой!

– Нехорошо как-то получается, – задумчиво сказал Якушев, вгрызаясь зубами в сочное мясо. – Из-за меня Георгия могут отправить на тот свет. Хотя он непохож на идиота. Думаю, сообразит, что есть смысл притихнуть на время и взять путевку в какой-нибудь санаторий.

– Радуйся, что не тебя. Так что забудь ты про свои офшоры и сиди тихо, не высовывайся! И никакой работы, если тебе, конечно, не надоело жить на этом свете!

– Но бумаги есть смысл оставить…

– Делай с ними что хочешь! И, Юра, умоляю тебя, смени этот кошмарный костюм на что-то более неприметное. Он мне действует на нервы. Тем более после твоей разводки они будут искать именно мужика в красном спортивном костюме.

Юрий прекрасно понимал, что Сазонову для того, чтобы глубоко осмыслить ситуацию и принять правильное решение, потребуется время, как минимум несколько дней, возможно, целая неделя. И его негодование было нормальной реакцией человека, который столкнулся с серьезной проблемой.

Якушев не сомневался в том, что если и начнет что-то выискивать, то Сазонов его поддержит.

– Чего это ты такой нервный? – не удержался от вопроса Якушев, заметив невеселый взгляд Сазонова.

– Да надоело все, – вздохнул он. – Школа эта, работа… Так и подмывает все это бросить, а нельзя. Тогда останусь без средств к существованию.

– Неужели у вас так туго с работой? В конце концов, если совсем муторно, когда все устаканится, можешь ко мне приехать в Москву. Живу я один, хата просторная, двухкомнатная, места всем хватит. С твоим опытом тебя точно возьмут в какой-нибудь ЧОП или службу безопасности.

– Да мне бы дело настоящее, понимаешь? Чтобы смысл был, чтобы я знал, ради чего все это делаю, чтобы все было как раньше.

– Приказы не обсуждаются. Я их просто выполнял. Вот и все. Какой там может быть смысл? Не забивай себе голову сентиментальной чепухой, – посоветовал Якушев, не понаслышке знакомый с рефлексией. – А то будешь тогда на вино налегать.

Когда все шашлыки дозрели до нужной кондиции, Якушев помог Сазонову затащить их в дом, чтобы пообедать там в спокойной обстановке. Все-таки двор отлично просматривался со всех сторон, и, действительно, не заметить Якушева в красном спортивном костюме было практически невозможно.

Друзья не скатывались до банальной пьянки, чтобы оставаться в трезвом рассудке, да и ситуация с множеством неизвестных не располагала к алкогольным возлияниям.

– Что мы имеем на сегодняшний день? – начал раскладывать свой логический пасьянс Сазонов. – Ты кому-то очень сильно насолил в Москве, и тебя хотят убрать. Раз. Причем неизвестно, кому именно ты насолил и какие у твоих врагов мотивы.

– По крайней мере, известно, что случайностью здесь не пахнет.

– Теперь ты участник нового конфликта. Это два, – загнул второй палец Сазонов. – Только на этот раз твой враг известен. Это Вахтанг Гогнадзе. Точнее, все семейство. У них как принято, если одного тронул, то за него вступаются все. И мотивы этого семейства в отношении тебя предельно ясны. Во-первых, ты должен ответить за оскорбление. Наказание очень простое – смерть. Ну и пытки перед ней. Во-вторых, тебе попали в руки интересные документы. Наказание аналогичное, как и за первое прегрешение.

– М-да, – мрачно пробормотал Юрий, сильно затягиваясь сигаретой. – Мне уже и Москва кажется поуютнее и погостеприимнее.

– Это тебе только кажется, – «обнадежил» его Сазонов. – Свои проблемы мы всюду возим с собой.

– Хорошо философствовать, когда ты не при делах. А у меня, знаешь ли, положение, как у загнанного зверя. Конечно, можно путешествовать хоть по всему земному шарику, но для этого нужны приличные средства, которых у меня сейчас нет.

– Может, сварганим паспорта на фамилию Гогнадзе и слетаем на Кипр? Подделаем подписи… Вдруг наш фокус прокатит и мы обналичим деньжата? Не каждый день попадается такая информация, – мечтательно протянул Сазонов, зажмурив глаза и, скорее всего, уже представляя себя на каких-нибудь тропических островах со знойной красоткой в обнимку.

– Ага. И рожи их тоже подделаем. Банкиры тут же сообщат им, что прилетели какие-то обалдуи с их паспортами и хотят обналичить их деньги. Ты не успеешь воспользоваться этими деньгами, как тебя уже пустят в расход. Или, что вероятнее всего, ты просто не успеешь выйти из банка, поскольку охрана прямо там возьмет тебя под белы рученьки. А дальше – срок за мошенничество и острое перо, которое обязательно будет ждать тебя в тюрьме. Ты всегда любил помечтать, но иногда это очень плохо заканчивается. Тем более у меня нет никакого желания становиться такой же сволочью, как Гогнадзе, и лезть в криминал. Спасибо, я и так сыт по горло этими разборками.

Сазонов хоть и понимал, что Якушев прав на все сто процентов, но чисто из духа противоречия хотел с ним пободаться, как в старые-добрые времена, и сугубо теоретическим способом выявить победителя в их полемике. Он хотел уже начать, как тут в дверь неожиданно постучали.

Якушев немедленно сориентировался, приложив указательный палец к губам, и тихонько выскользнул из-за стола, спрятавшись в сортире. По своему опыту он знал, что стоять за дверью крайне опасно, потому что в первую очередь именно в нее и стреляют, поэтому Якушев стал сбоку, около унитаза.

Сазонов медленно поднялся из-за стола, чувствуя, как предательски задрожали коленки, но тут же силой воли заставил себя собраться, напомнив себе, что, как-никак, он еще не так давно служил в ГРУ, а это кое о чем говорит, и веники вязать там не учат, да и мастерство не пропьешь.

Он подошел к входной двери и будничным слегка ленивым голосом поинтересовался:

– Кто?

– Алексей… Алексей Евгеньевич, – подросток чуть ли не захлебывался от волнения, говорил бессвязно.

В этот момент Сазонов почувствовал, как огромный груз свалился с его плеч. Значит, все-таки не полицейские и не бандиты. Это уже хорошо.

– Заходи, – сказал он, открывая дверь и пропуская в комнату нескладного подростка, с которым у него всегда была масса проблем.

Этот подросток числился среди отстающих и, выражаясь на школьном сленге, забивал на учебу болт, совершенно не задумываясь о своем будущем.

Не показывая своего удивления, Сазонов подумал: «Странно, что он сюда приперся. Или это он хочет извиниться за свое поведение? Но что-то я сомневаюсь, что его замучила совесть».

Несколькими днями ранее какие-то шутники налили на учительский стул жидкого клея. Сазонов был в тот день очень рассеянным и не сразу понял, что происходит. Понимание пришло, когда он под аккомпанементы громогласного хохота попытался подняться, а стул оказался прочно приклеенным к его заднице. Его это сильно разозлило, и он применил репрессии против школяров, но тем не менее на душе все равно было гадостно.

– Если ты хочешь извиниться за тот инцидент, то мне твои извинения не нужны, – сухо начал Сазонов.

– Я пришел по другому делу, – поспешно оборвал его подросток.

– Только давай по существу. Предупреждаю сразу, что никаких взяток я не беру.

– Да понимаете… – подросток замялся, опустив глаза.

Сазонов, сложив руки на груди, смотрел на него с превосходством человека, который уже разгадал замысел своего оппонента и просто ждет этому фактического подтверждения.

– Ну… говори.

– Пропали мои друзья, – набравшись смелости, выпалил подросток. – Не из моего класса. Из параллельного.

– Ну и чем я могу тебе помочь? – спокойно спросил Сазонов, все еще не понимая, к чему клонит подросток. – Надо писать заявление в полицию. Может, они погуляют и вернутся. Сколько раз уже такое было.

– Не погуляют, – возразил подросток. – В тот день мы должны были встретиться и вместе пойти в ночной клуб. Я пришел, как мы и договаривались, но их там не было. Телефоны отключены. Я точно знаю, что домой они не приходили. Мои друзья меня не обманывают. Если мы договорились встретиться, то они хоть в лепешку расшибутся, но придут.

Сазонов задумался. Какие-то странности начались в последнее время. То документы на офшорную компанию, то загадочное исчезновение подростков. Куда им было исчезать? Здесь таких случаев не бывало давненько. Тишина и спокойствие.

– Но почему ты пришел именно ко мне?

– Потому… потому что вы военный! Вы больше знаете, чем все эти полицейские.

– Какой я военный? – притворно удивился Сазонов, внутренне ощутив прилив гордости, что обратились именно к нему. – Я обычный школьный учитель, да и это занятие получается у меня не очень хорошо, раз вы не хотите учиться.

– По школе давно ходят слухи, что вы где-то служили, – сбивчиво пояснил подросток. – В горячих точках или еще где.

– Когда ты видел своих друзей в последний раз?

– На большой перемене.

– Где?

– В туалете.

– В курилке, – уточнил Сазонов. – Ты не волнуйся. Об этом я все равно не буду никому рассказывать.

Поговорив с подростком, Сазонов понял, что тут, в этом тихом и спокойном месте с чистейшим горным воздухом, намечается какая-то заварушка. И хотя явной и четкой связи между исчезновением детей и офшорной компанией Гогнадзе не просматривалось, Сазонов нутром чувствовал, что есть тут что-то общее, есть да и все. Только что именно – еще предстояло выяснить…

– Что ты там так долго балакал? – недовольно спросил Якушев. – У тебя, знаешь ли, в сортире не амброзией пахнет.

– Да вот школьники пропали. Попросили помочь.

Якушев присвистнул.

– У тебя тут, брат, прямо какая-то горячая точка. А ты мне говоришь: «Чистый воздух, хорошее питание, добрые соседи». Пансион, да и только.

– Это ты приволок с собой горячую точку. Как плохую погоду, знаешь? Я хоть сейчас и учитель, но могу тряхнуть стариной. Ну что, будем с тобой расхлебывать всю эту кашу? Ты мне поможешь, я – тебе.

Сазонов пристально посмотрел на Якушева. Юрий кивнул и закурил. Разве он мог отказать старому другу?

Глава 7

Из подъезда вышел молодой мужчина, недовольно морщась, словно туфли жали ему ноги. В Москве который день шел дождь и дул очень холодный ветер, ну и как водится под закону подлости, влажность зашкаливала за все девяносто процентов.

Он был одет в деловой костюм черного цвета с белой рубашкой и красным галстуком в желтый горошек. Поверх костюма был надет тонкий плащ, не застегнутый на две верхние пуговицы, как того и требовали модные тренды.

Олег Бобриков модой никогда не интересовался и чаще всего покупал новую одежду второпях, словно его гнали куда-то палками и он не смел задерживаться в магазине ни на минуту. Отсюда у него и появлялись галстуки экстравагантных раскрасок, тесные туфли, синтетические рубашки и прочий ширпотреб, завезенный отечественными предпринимателями из далекого Китая.

Бобриков, как и всякий молодой человек, хотел потешить свое тщеславие и поэтому одевался выразительно и даже эпатажно. Правила больших корпораций не разрешали экспериментировать с костюмами, поэтому весь креатив Бобрикова выражался в галстуках, которые при всей непохожести друг на друга были одинаково безвкусными и отвратительного качества. Олег упрямо пытался угнаться за двумя зайцами сразу: хотел и денег накопить на однокомнатную квартиру в центре Москвы, которая была его давней мечтой, и в то же время желал щегольнуть пестрыми шмотками перед немногочисленными приятелями и прекрасным полом, который его не больно-то жаловал, поэтому он регулярно бродил по вещевым рынкам, покупая подделки дорогих брендов.

Отсутствие вкуса у Бобрикова дополнялось также неустанным беспокойством. Нервозность Бобрикова проявлялась ежеминутно. Чтобы отойти ко сну, он был вынужден принимать успокоительное, действие которого имело неприятное свойство ослабевать со временем, и поэтому Бобрикову приходилось варьировать лечебные препараты. Пару раз он попробовал обойтись без них, но ничем хорошим такой эксперимент для него не закончился: проворочавшись всю ночь, как на раскаленной сковородке, он так и не заснул, а утром поднялся разбитый, раздраженный и из-за вконец издерганных нервов не мог сконцентрироваться на работе, за что и получил нагоняй от шефа.

Утром Бобриков просыпался крайне уставшим и недовольным своей жизнью. Будильник он заводил на полчаса раньше, чем было нужно, чтобы иметь время подумать о своей неказистой жизни и незавидной доле служащего, точнее, винтика большой финансовой махины. Мысленно он подсчитывал, сколько лет ему придется отпахать на низкой должности, прежде чем его назначат начальником самого захудалого отдела, и каждый раз эти подсчеты ввергали его в апатичное состояние духа, когда хотелось послать все к чертям и абсолютно ничего не делать, следуя незамысловатому и апробированному веками принципу «будь что будет».

Когда он все же заставлял подняться себя с кровати, получалось так, что он уже опаздывал на работу, и тогда Бобриков снова нервничал. Нервозность только усиливалась, если, скажем, в самый неподходящий момент отключали горячую воду или электричество. В такие моменты Бобрикову казалось, что против него ополчился целый мир.

Сегодняшнее утро выдалось поганым, впрочем, Бобриков давно свыкся с мыслью, что он жертва несправедливости и, что бы ни делал, ничего этим не изменит.

«Чертова погода! – злился про себя Олег, пытаясь взмахом руки тормознуть маршрутку. Маршрутки, забитые людьми, даже не сбавляли скорость и деловито неслись, обдавая рассеянных типов вроде него жидкой грязью, которая летела от них во все стороны. – Задолбал этот лондонско-питерский климат. Сколько можно уже идти этому дождю? Каждый день все то же самое».

За продуктами Бобриков ходил нерегулярно, сразу после работы мчась домой, поэтому неудивительно, что сегодня на завтрак он готовил овсянку с молоком, которое, как назло, сбежало и испортило всю трапезу. Выбор был незамысловатым: либо переться на работу голодным как волк и кое-как терпеть до обеда, либо же, преодолевая отвращение и рискуя сидеть на корпоративном унитазе орлом, все-таки заставить себя съесть эту кислую гадость.

Времени на долгие раздумья не было, и Бобриков насильно запихал в себя испорченный завтрак, после чего, наспех одевшись, выскочил стремглав из квартиры и, конечно же, опоздал на маршрутку, которая, весело затарахтев двигателем, уехала прямо перед его носом.

От такой вопиющей несправедливости он как столб застыл на месте, за что и был наказан следующим хамоватым водителем маршрутки, который мало того что не остановился, так еще поддал газу.

Бобриков не сразу понял, что случилось, а когда открыл глаза, первым делом посмотрел по сторонам: мало ли кто увидел его позор. В своей жизни Бобриков больше всего боялся людской оценки. Ему становилось не по себе, когда он думал о том, что кто-нибудь выскажется о нем пренебрежительно или будет его высмеивать. Страдания Бобрикова на эту тему были излюбленными и бесконечными. Он раскручивал этот маховик без устали, начиная с агрессии к другим людям, которые, разумеется, были виноваты во всех его неудачах, и заканчивая безмерной, всепоглощающей жалостью к самому себе. Жалея себя, он приходил к неизменному и неутешительному выводу, что жизнь по отношению к нему несправедлива.

Другие люди в его возрасте уже возглавляли целые отделения, а он топтался на одном и том же месте, хотя, не щадя сил, старался проявить себя, то и дело придумывая разные проекты.

Он пропустил три маршрутки, пока наконец-то не подъехал его номер. Продрогший и насквозь промокший Бобриков, не веря своему счастью, кое-как залез внутрь транспортного средства и схватился за поручень. Как назло, все сидячие места были заняты.

Маршрутка резко тронулась, и Бобрикова унесло в сторону. Не удержав равновесия, он навалился на какую-то женщину и тут же пробубнил извинения.

С задних рядов люди потихоньку передавали вперед деньги, и Олегу, как всегда, досталась почетная и бесплатная должность «казначея» водителя. Чужие деньги он передал шоферу успешно, а вот со своими замешкался, начав на ходу пересчитывать монеты и на крутом повороте рассыпав всю мелочь по маршрутке.

Как только произошел сей малоприятный инцидент, Бобриков внутренне сжался и сильно встревожился, уткнувшись взглядом на носки своих туфель. В сознание услужливо полезли мысли о том, что сейчас думают о нем чужие люди, от взгляда которых этот конфуз не укрылся.

Бобриков растерялся, не зная, что ему делать: то ли собирать монеты, то ли последовать манерам англичан и, сделав вид, что ничего не произошло, невозмутимо расплатиться купюрой. И в том и в другом случае люди могли подумать о нем то, что крайне не нравилось Бобрикову.

Такие мелкие конфузы случались с ним частенько, и каждый раз Бобриков точно так же терялся, опускал вниз глаза и густо краснел. И обычно все его решения так и оставались нереализованными, а Бобриков погружался в пучины страха и отчаяния, сетуя на то, что ему постоянно не везет и что это невезение давно приобрело хронический характер.

Впрочем, женщины взялись ему помочь и подобрали все монеты, за что Бобриков невнятно их отблагодарил и на нужной ему остановке, около станции метро, выскочил из маршрутки как ошпаренный.

Жил он на съемной квартире, не в самом центре, а на севере Москвы, и дорога до работы занимала не меньше часа. Это обстоятельство не раз раздражало Бобрикова, однако он ничего для поиска более подходящего жилья не предпринимал, довольствуясь своими эмоциями.

Несмотря на то что Бобриков был, можно сказать, бочкой, полной страхов и тревог, была в этой бочке и ложка меда. Экономический факультет Бобриков окончил с отличием, регулярно принимал участие в разнообразнейших конференциях и олимпиадах, куда его отправляли декан и ректор. В каком-то смысле он был гордостью экономического факультета. Но стоило ему выйти за пределы этой области знаний, как тут же терялся, не знал, как правильно себя вести и как грамотно строить отношения с людьми. Это не раз играло с ним злую шутку.

Окончив экономический факультет, Бобриков несколько раз ходил на собеседования, которые были для него ужаснейшим стрессом и провоцировали нервный тик и практически беспрерывное урчание в животе.

Но всякий раз, когда дело доходило до решения практических задач, он справлялся даже с самыми сложными заданиями, в результате чего у него был неплохой выбор работодателей, и Бобриков, недолго думая, пошел работать в банк. Он мечтал стать в будущем банкиром. Работы оказалось очень много, и, как бы быстро Олег с ней ни справлялся, начальник тут же подкидывал ему новые задания. Частенько случалось, что Бобриков работал за себя и за того парня, зарплату, естественно, получая только за себя.

Он был безотказным работником, и начальник Бобрикова активно этим пользовался, сваливая на подчиненного и свои обязанности. Бобриков раздражался, злился, но молчал и работал. Иногда от злости он бурлил не хуже вулкана, и тогда его жертвами становились рекламные проспекты, которые регулярно забрасывали в почтовые ящики его подъезда.

Уставший Бобриков рвал их в клочья, представляя, как он рвет документы начальника, и испытывал от этой иллюзии слабое удовлетворение.

Стоило Бобрикову спуститься в метро, как он начинал нервничать по поводу того, что все происходит слишком медленно. Особенно сильно его раздражал тот факт, что некоторые невоспитанные граждане преспокойно занимали левую сторону эскалатора, и Бобрикову приходилось ждать, нервно поглядывая на часы, когда же он наконец-таки спустится вниз.

Прибывающие поезда выплевывали толпы людей, которые растекались во все стороны ручейками. И сам Бобриков вливался в эти толпы и пытался как можно скорее попасть в вагон поезда, чтобы не остаться с носом на платформе.

Нынешним утром в метро для него все складывалось более-менее неплохо. Олегу удалось протиснуться в последний вагон и занять свой клочок пространства. Благо до банка было ехать всего пару станций, и он мог не бояться, что задохнется среди запахов кислого пота, пива, сигарет и обильно израсходованного парфюма.

Он уже подъезжал к нужной станции и собирался выходить, нерешительно протискиваясь к дверям, когда в кармане требовательно завибрировал мобильный.

Бобриков почувствовал, как его изнутри обдало холодом. Он сразу же подумал, что это звонит начальник, который, несмотря на все его заслуги и старательность, вполне мог лишить премии всего лишь за одно опоздание.

В левой руке Бобриков держал портфель с документами, а правой рукой держался за поручень, боясь его отпустить. Всякое бывает. Не очень, знаете ли, приятно экстренное торможение поезда, когда все люди летят кто куда, прямо как куклы с магазинных полок.

«Сволочь! – озлобленно подумал Бобриков про своего шефа. – Он любит звонить не вовремя. Хорошо, хорошо… Это он пока на коне, посмотрим, что будет через пять лет. К этому времени меня точно поставят начальником. Может, и в состав правления войду, если очень повезет. Тогда я ему покажу, где раки зимуют».

Довольствуясь эмоциональным бурлением, Бобриков продолжал держаться за поручень и не отвечал на вызов. Едва он вышел из вагона, как телефон снова завибрировал.

Бобриков глянул на экран, обнаружил, что звонок с незнакомого номера, и машинально ответил на вызов:

– Алло!

– Олег, привет! – сквозь грохот прибывающего поезда раздался до боли знакомый голос.

Но кто именно звонит, Бобриков вспомнить не мог.

Да и неловко было ему в этом признаться. Мало ли что, человек может и обидеться.

– Привет! – сказал он и замолчал, ожидая, что сообщит собеседник.

– Нам нужно встретиться. Сегодня.

– Это срочно? У меня очень много работы, – с неудовольствием заметил Бобриков. – Я не могу уйти, пока меня не отпустит начальник. А когда он меня отпустит сегодня, я не знаю.

– Это не срочно, а обязательно. Пойми, Бобриков, мы не шутки шутим, а хотим раскрыть преступление.

– Ладно, ладно, – нетерпеливо и в то же время испуганно перебил своего собеседника Олег.

Меньше всего он хотел обсуждать такие вещи по мобильному. Может, его уже прослушивают.

– Тогда вечером, в восемь, на Тверской, посередине платформы. Если все будет хорошо, скажешь: «Неплохой день». Если что-то пойдет не так, скажешь, что сегодня не день, а дерьмо.

– Да-да. Я все понял. Обойдемся без повторений, – раздраженно ответил Олег, больше всего на свете желая прекратить этот неприятный разговор.

Этот абонент, а проще говоря сотрудник ФСБ, всегда звонил с номера, который не определялся, совершенно не интересуясь мнением Бобрикова, хочет он этого или нет, выставлял перед ним требования ведомства и ставил задачи, которые необходимо было решить для их выполнения.

Спрятав телефон в портфель, Бобриков процедил себе под нос пару ругательств совсем как человек, которому испортили единственный выходной.

Его собеседник был до ужаса приставучим и каждый раз звонил неожиданно и в самый неподходящий момент, когда Олег был чем-то занят, куда-то спешил или его настроение ну никак не соответствовало серьезным разговорам.

В то же время Бобриков, начитавшись книг о силовых и разведывательных ведомствах, боялся отказать в сотрудничестве, опасаясь того, что такой отказ может испортить ему всю карьеру, соответственно разрушить всю его жизнь. ФСБ, если уж она решила проникнуть в какую-нибудь структуру, так или иначе своего добьется, и Бобрикову гарантированно будет обеспечено «веселенькое» существование. Поэтому, пускай эта работенка в общественном мнении грязная, позорная и совершенно бесперспективная, он, Бобриков, не хочет ссориться с ФСБ и вынужден делать все, что ему говорят.

После того как Бобриков согласился помочь, задания посыпались на него как из рога изобилия. Мало того что он должен был следить за своим шефом, так от него еще требовали копии документов о финансовой деятельности организации. Стресс на этих заданиях зашкаливал, и по вечерам Бобриков, сидя один в квартире, с тоской думал о своей тяжелой жизни, разбавляя тоску купленным в магазине итальянским вермутом. Ситуация складывалась критическая. Он и так работал в банке за двоих, а тут еще постоянно прессовала ФСБ. Видите ли, Олег должен был регулярно подавать им актуальную информацию, а то, что он устал до смерти, их совсем не интересовало, равно как и то, что за его опасную работу они не платили ни копейки, а только обещали ему освобождение от уголовной ответственности и тешили его самолюбие похвалами идеологического характера, мол, «Родина-мать тебя никогда не забудет» и «ты работаешь на благо всей страны».

Бобрикову от таких лозунгов было ни холодно ни жарко, и он, выслушивая своего куратора, нередко скрипел зубами от раздражения.

Иногда у Бобрикова начинала теплиться маленькая надежда, что, возможно, он уже исполнил свою миссию и может быть свободным от взятых на себя обязательств. Обычно такие мысли приходили к нему в периоды затишья, когда из ФСБ не звонили в течение недели-двух. Но каждый раз эти мысли были не больше чем иллюзиями. Агент ФСБ педантично проверял свою информационную сеть, и неизбежно приходил черед Бобрикова, когда ему нужно было докладывать о результатах своей деятельности.

Бобриков вышел из метро с поднятым воротником плаща и старался идти как можно быстрее, чтобы не промокнуть насквозь.

Зонт, как назло, он оставил дома, а холодный осенний дождь за время его пребывания в метрополитене только усилился и доставлял Бобрикову немалый дискомфорт.

«Вот сволочь, – с тоской подумал о своем шефе из ФСБ Бобриков. – Никогда не оставит меня в покое. Никогда! Только я расслабился и вздохнул посвободнее, как на тебе! Получите и распишитесь, как говорится. Непруха, в общем. Может, бросить мне все к чертовой матери и уехать куда-нибудь из страны? Москва еще давит. Вот поехать, скажем, в какую-нибудь Доминиканскую Республику, где круглый год светит солнце и можно покупаться в Атлантическом океане и Карибском море. Что называется, выбирай – не хочу. Буду там выращивать какие-нибудь бананы, как американцы, и продавать их потом в Россию. Чем не жизнь?»

Но мечты так и оставались мечтами, растворяясь в рутинной повседневности. Бобриков уже давно себя чувствовал как главный герой фильма «День сурка» и ничего не мог с этим поделать. Каждый новый день будто бы под копирку был слизан с предыдущего. И как ни пытался Олег избавиться от этого неприятного ощущения, его мысли бегали по кругу и рассуждения с самим собой заканчивались одним и тем же.

Вот и сейчас, хотя он переходил дорогу по пешеходному переходу, его снова чуть было не сбил автомобиль, мчавшийся на бешеной скорости и только ускорившийся при его появлении на проезжей части.

Москва и вправду давила. Олег ощущал это не только на телесном, но и на душевном уровне. Во-первых, это хроническое отсутствие солнца и неустанные дожди; во-вторых, озлобленные люди, больше похожие на зомби, чем на людей; в-третьих, бесконечные транспортные потоки, причем в любой части города, от которых не было никакой пользы, а только бесконечные пробки, грязный воздух и напоследок шумовое загрязнение. Что уж там говорить, если утром на дорогах Москвы могли быть пробки, по протяженности равные пути до Новосибирска. На все это накладывалось однообразие в быту и в работе. Поэтому нередко Олегу казалось, что он бездушное существо, попросту говоря, раб, который, невзирая ни на что, должен тянуть свою лямку до последнего вздоха.

Те деньги, что потом и кровью зарабатывал Бобриков, в основном уходили на оплату жилья, покупку продуктов питания и доставку разнообразных мелких радостей, вроде новой одежды, которую Олег скрупулезно выбирал на вещевых рынках столицы.

Перейдя дорогу, Бобриков устало вздохнул, словно уже отработал целый день, и зашел в бизнес-центр, уходящий далеко ввысь, где и был его офис.

Хорошо хоть, что не приходилось пахать с клиентами в каком-нибудь захолустном банковском отделении на окраине, угождая их бесконечным капризам.

Он не без содрогания вспоминал, что это такое, когда к тебе в течение суток приходят разные идиоты, которых ты должен внимательно выслушивать и правильно оформлять все необходимые им бумаги. Бобриков был сыт этой работой по горло, поэтому с радостью принял предложение перейти в другой отдел, где от него не требовалось улыбаться десять раз в сутки и играть в вежливость. Конечно, страх остался и тут, но принял другие оттенки, к которым Бобриков уже притерпелся, свыкшись с тем, что жизни без страха не бывает.

Бобриков негромко поздоровался с охранником, который то ли не расслышал его приветствие, то ли не захотел ему отвечать, и прошел по пропуску через турникет к лифтам.

Сегодня ему предстоял сложный денек. Мало того что требовалось выполнить десяток поручений шефа, зафиксированных на клейких листочках, которыми была залеплена вся стена за его спиной, так еще нужно было скопировать для ФСБ кое-какие документы по финансовой деятельности. Это задание было получено Бобриковым еще месяц назад, но из страха, что его могут замести и после этого им займется служба безопасности банка, которой Бобриков боялся как огня, он откладывал все на потом и каждое утро обещал себе, что он обязательно сделает это завтра. Но приходило завтра, и ничего не менялось. То у него было плохое настроение, то слишком много работы, то совещание у шефа, а то и вовсе было невыносимо страшно.

Но сейчас Бобриков отчетливо понимал, что он должен сделать копии именно сегодня, любой ценой. Не пойдет же он с пустыми руками к фээсбэшнику. Да и что он сможет сказать в свое оправдание? Что не было свободного времени, когда документы все время фактически лежали под рукой, только в кабинете начальника?

Олег нажал кнопку вызова лифта и посмотрел на наручные часы, стрелки которых неутешительно говорили ему о том, что он изрядно опаздывает. Тем временем на площадке перед лифтами нарисовалась красивая девушка, наверное чья-нибудь секретарша, которых тут было немерено.

Бобриков тут же почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой и как стало тревожно на душе. Он готов был убежать куда-нибудь, только бы не стоять с ней рядом. Олег всеми фибрами души хотел построить отношения с противоположным полом, но при появлении очередной красотки неизменно терялся и не мог выдавить из себя ни одного умного слова, ощущая себя полнейшим ничтожеством. Его сковывал такой сильный страх, что хотелось плакать навзрыд. Сколько раз Бобриков убеждал себя в том, что тут нет ничего страшного и он все себе выдумывает, но ситуация повторялась с пугающей регулярностью, и иногда он уже хотел показаться психологу, но не делал этого, боясь выглядеть слабым и тупым.

Лифт, мягко шурша тросами, подъехал через пару минут. Бобриков шагнул в его кабинку вслед за девушкой. Та была одета так, словно после работы, не возвращаясь домой, ехала подрабатывать в ночной клуб стриптизершей.

Вызывающе длинные ногти, выкрашенные красным лаком, желтовато-белые волосы, на которые их владелица наверняка израсходовала не одну упаковку краски, туфли на высоченном каблуке и обильно использованная косметика вкупе с накладными ресницами. Юбка была чуть выше колена, а в расстегнутой на две пуговицы блузке хорошо просматривалась грудь четвертого размера в красном бюстгальтере.

Надо ли говорить, что Бобриков, оказавшись в одном лифте с этой секс-бомбой, почувствовал себя крайне неловко и даже пожалел о том, что не остался на первом этаже подождать следующего лифта. Но двери уже закрылись, и он не мог выскочить.

Кашлянув и глядя куда-то в сторону, Бобриков ватным голосом пациента, который находился на приеме у стоматолога, спросил у блондинки, какой ей нужен этаж. У него даже задрожал голос от волнения.

Доехав до своего этажа, Бобриков пулей вылетел из лифта, настолько он чувствовал себя напряженным и скованным, и поспешил юркнуть в свой кабинет, надеясь, что начальник тоже задерживается.

Поспешно сбросив мокрый плащ, он повесил его на вешалку в шкаф, включил компьютер и уселся за стол, напустив на себя нервно-сосредоточенный вид, как будто решал сложнейшую проблему, с которой раньше никогда не сталкивался.

Интуиция не подвела его, потому что через пару минут секретарша шефа Марина заглянула в его кабинет, который фактически был тамбуром в кабинет начальника, где располагалась еще и приемная.

Бобриков поздоровался с ней и уткнулся в бумаги, думая о том, как бы это ему сделать копии важных документов, которые лежали на подписи у начальника. Он размышлял, под каким бы это предлогом ему выклянчить эти бумаги, в то же время не вызвав никаких подозрений.

Начальник, мужчина с одутловатым лицом, что свидетельствовало о его пристрастии к алкоголю, пускай и дорогому, появился на пороге кабинета только через полчаса.

За время совместной работы Бобриков прекрасно изучил его повадки и мигом определил, что у его шефа накануне была бурная ночь, поэтому ему сейчас не до работы.

– Бобриков, сегодня меня не будет. Если кто-то заявится, скажешь, что я на совете директоров, – бухнул начальник, даже не снимая пальто.

– Я все сделаю, – растерянно пробормотал Олег.

– Сделай, Бобриков, сделай, – кивнул начальник, шмыгая носом. – Еще сегодня ты должен подготовить пару инвестиционных соглашений. Проверь все по цифрам и законодательству. И еще надо сделать парочку переводов. Смотри только, не ошибись в счетах, а то за всю жизнь не расплатишься, – угрожающе произнес начальник и пристально посмотрел на Олега, которому под таким взглядом хотелось съежиться до микроскопических размеров, а затем и вовсе исчезнуть.

– Все будет сделано, – пообещал Бобриков и уткнулся в монитор, запуская корпоративную базу данных.

Весь его большой стол был завален документами. Бобриков уже давно усвоил принцип корпоративной работы и понимал, что чаще всего начальник знает гораздо меньше своих сотрудников, но в силу жизненных обстоятельств именно он оказался на вершине, поэтому его работу должны делать другие.

Бобриков тихо злился на своего шефа, который не обладал лексическим богатством речи и не церемонился в выражениях, оскорбляя Бобрикова за малейшую ошибку. Конечно, Бобрикову очень не нравилось такое унизительное обращение, но он молчал, зная, что за критику шефа может легко вылететь с работы.

Олег, наверно, больше всего на свете боялся потерять свою работу и держался за нее руками и ногами, беспрекословно выполняя все поручения. Ведь если шеф выгонит его с работы, то Бобрикову придется искать новое место, где другой коллектив и другие правила, и фактически все придется начинать с нуля. Он давно усвоил простую истину, что на новом месте работы лучше не будет и что привлекательным это место кажется только со стороны, чаще всего, наоборот, там бывает еще хуже. Тем более в банках. В них частенько на хороших должностях находят себе пристанище дети банкиров. Вначале те отправляют своих отпрысков набираться ума-разума в Швейцарию или в Beликобританию, а потом, когда детишки возвращаются в родные пенаты, берут их к себе на работу и со старта дают им хорошую зарплату. Попробуй подвинь такого сынка, скорее всего, всю жизнь так и проработаешь в банке под его руководством, а если начнешь конкурировать, то вылетишь оттуда как пробка.

Бобриков не раз убеждался, что его начальник не очень-то разбирается в банковском деле и скользит по верхам. В связи с этим он часто задумывался о карьерных перипетиях своего шефа и о мировой несправедливости в целом, когда он, Бобриков, за свой труд заслуживал гораздо большее вознаграждение, но зарабатывал гроши.

Бобриков кропотливо, изо дня в день, собирал досье на своего шефа, подбивал в отчет любые мелочи, которые касались привычек Константина Павловича. И чем вежливее Бобриков ему улыбался, чем любезнее с ним разговаривал, тем большую он чувствовал ненависть.

Сведения о деятельности начальника подразделения банка, в котором работал Бобриков, он регулярно передавал агенту ФСБ, не уставая спрашивать того о том, когда ФСБ, наконец, разберется с его боссом и откроет ему, Бобрикову, путь наверх, к самой вершине. В эмоциональном порыве Олег клялся в своей верности ФСБ и обещал быть стукачом всю свою жизнь, только бы ему помогли в решении карьерных вопросов, а там уже за ним не заржавеет.

Замечтавшись, Бобриков не сразу услышал, что его окликает секретарша шефа. Обычно его босс подбирал на редкость тупых секретарш, которые не умели пользоваться ни факсом, ни принтером и вдобавок ко всему прочему запросто могли нахамить по телефону. По всей видимости, они обладали другими качествами, которые и были востребованы начальством.

Если Бобриков что-то сильно не переваривал, так это таких тупоголовых куриц, мозгов у которых хватало ровно на то, чтобы покрыть свои ногти лаком, посетить какую-нибудь модную вечеринку или светский показ, а вечером осесть в компании пожилого любовника в элитном ресторане.

Вот и у этой блондинки, судя по тому, что она никак не могла въехать в то, почему это ей не удается принять факс, вместо серого вещества в башке была солома.

Бобриков, еле сдерживая раздражение, битый час объяснял ей что и почему. В конце концов он сказал, что на сегодня с нее хватит и что она может идти домой.

– Константин Павлович не сказал мне, что меня отпускает, – недоверчиво произнесла блондинка, хотя в ее глазах теплилась надежда, что наконец-то можно будет свалить.

– Я тебя отпускаю. Под свою ответственность, – устало ответил Бобриков, у которого уже разболелась голова от невыносимой тупости секретарши.

Когда блондинка ретировалась, Олег с облегчением вздохнул и пошел заваривать кофе, чтобы мозги пришли в рабочее состояние. Тем более накануне он поздно лег спать, допоздна глядя американский приключенческий сериал.

Залив в кружку кипяток, Олег бросил туда пару ложек растворимого кофе и ложку сахара, после чего интенсивно размешал и заодно отошел в туалет хорошенько вымыть руки и умыться, чтобы чувствовать себя посвежее. По своему опыту он знал, что плодотворно работать с важными документами в полусонном состоянии не получится. Цифры тут же будут вылетать из головы, а пункты договора будут напоминать сложные статьи на иностранном языке из незнакомого научного журнала. Так можно битый час просидеть над бумагами и ничего не решить или, что еще хуже, наделать кучу ошибок.

Константин Павлович не уставал повторять Бобрикову, что он подобен саперу, который, как известно, ошибается только один раз. Олег прекрасно улавливал этот намек и в связи с этим ощущал непрекращающееся напряжение. Действительно, ошибется тупая секретарша в банковских реквизитах, остальные глянут мельком – и тю-тю, ушли денежки в неправильном направлении. Потом давай возвращай.

На памяти Бобрикова были такие случаи, и потом этих сотрудников вышвыривали из банков на улицу. Случалось и похуже, когда бандиты ставили на счетчик, и приходилось скрываться от них или продавать квартиру. На помощь полиции, которая чаще всего была с бандитами в сговоре, можно было и не рассчитывать.

Отхлебнув горький и горячий кофе, Олег взялся за первый документ и целиком погрузился в его содержание. Уже через пару минут он вошел в рабочий ритм, и его глаза лихорадочно заблестели. Он делал выписки и пометки, разговаривал сам с собой и все хлебал и хлебал черный кофе.

Он частенько входил в раж и не замечал, что за окном: день или вечер. Да и по большому счету его это не интересовало. Все внимание было сосредоточено на бумагах. Обедал он здесь же, на рабочем месте, или, что случалось гораздо чаще, увлекшись работой, не обедал вовсе, а вспоминал о приеме пищи уже вечером, когда пора было возвращаться домой. Когда мозги плавились от напряжения, он откладывал бумаги в сторону, чтобы не напортачить, заходил в Интернет и читал финансовые новости и аналитику, сохраняя наиболее важную и интересную информацию в отдельном файле.

Очнувшись к обеду, Бобриков вспомнил, что должен сделать копии важных документов. Закрыв на всякий случай дверь кабинета, он прошел через приемную в кабинет шефа.

На столе Олег увидел включенный ноутбук, что очень его удивило. Обычно Константин Павлович никогда не оставлял свой ноутбук без присмотра и не доверял его даже Бобрикову.

Олег, задрав голову, внимательно осмотрел потолок и его углы, пытаясь разглядеть в вечернем сумраке камеры наблюдения, но ничего подобного не заметил.

Бобриков решил не зажигать свет, чтобы не привлекать лишнего внимания с улицы, и склонился над ноутбуком шефа.

С одной стороны, ему было очень страшно, а с другой – он понимал, что это прекрасная возможность кардинально изменить свою жизнь.

Бобриков начал с того, что пошарил по разным папкам. Но в основном там была рядовая документация: протоколы, выписки, приказы, распоряжения. Словом, ничего интересного.

Олег уже разочарованно вздохнул и механически начал просматривать содержание документов из последней папки, но внезапно остановился.

«Странно, – удивился Бобриков. – Насколько я помню, эта организация никогда у нас не обслуживалась. А тут через наш банк хотят провести платеж в офшорную зону якобы за выигранный тендер. И сумма немаленькая. Как-никак, тридцать миллионов евро. Целое состояние».

Бобриков сбегал в свой кабинет и вернулся к ноутбуку с флэшкой, после чего скопировал на нее все файлы, а затем распечатал кое-какие документы у себя на принтере.

С поручениями начальника он справился достаточно быстро, исправив несущественные ошибки в документации и отдав необходимые распоряжения по переводу денежных средств. Но вот эта история со странноватой сделкой его очень смущала.

Олег, работая в банке и читая новостные сводки об отмывании денег, не удивлялся тому, что банкиры принимают самое что ни на есть активное участие в сделках подобного рода через так называемые «финки», и даже сам выполнял нелегальные поручения Константина Павловича, понимая, что если откажется от подобной работы, то его сразу же уволят. Да и кому сейчас понадобится принципиальный и честный сотрудник, который ради соблюдения буквы закона настучит и на своего начальника? Осознавая это, Бобриков не задавал лишних вопросов и делал то, что ему говорили. Олег хотел сохранить все это в тайне, но, к его сожалению, эта информация оказалась в руках ФСБ. Он вообще-то не хотел стукачить, но сдался, когда ему дали почитать папочку с компроматом и намекнули, что, если он откажется, фээсбэшники найдут в банке другого, более сговорчивого сотрудника, который согласится с ними работать, и тогда Бобрикова посадят вместе с Константином Павловичем, а пока у него есть выбор и он может сдать своего шефа и таким образом избежать уголовной ответственности за те деяния, которых в совокупности с лихвой хватит лет на двадцать тюремного срока.

Меньше всего Бобриков хотел, чтобы в жизни ему выписали волчий билет, в особенности после того, как он столько сил угрохал на учебу в МГУ и устроился на работу в неплохой банк.

Бобриков копал под Константина Павловича в полубессознательном от страха состоянии. Информация о его карьере была весьма скудная, зато те поручения, которые приходилось выполнять Бобрикову, явно свидетельствовали о том, что его шеф в давних неладах с правоохранительными органами и, вопреки всем принятым законодательным актам, живет по своим понятиям.

Нередко у Бобрикова от напряжения случались истерики или разыгрывалась паранойя. Ему казалось, что начальник не подает и виду, но уже обо всем догадывается и просто ждет удобного момента, когда капкан захлопнется и можно будет поймать своего подчиненного с поличным.

Двойная жизнь очень сильно напрягала Олега, и иногда он даже подумывал о том, чтобы покончить с собой, и истерически наседал на агента, которому передавал информацию, требуя от последнего обеспечить его безопасность и организовать за ним круглосуточное наблюдение, чтобы в один прекрасный день его труп не обнаружили в квартире.

Как-никак, Бобриков играл с огнем, собирая досье на бандитов, и он понимал, что если они его раскроют, то все закончится очень печально. Вначале люди Константина Павловича будут пытать его паяльником или электрическими разрядами в каком-нибудь заброшенном цеху далеко за пределами Москвы, а потом труп скинут в какую-нибудь яму. Богатое воображение Бобрикова щедро подкидывало ему различные варианты его кончины, и он, постоянно находясь на грани нервного срыва, пил успокоительное, которое его уже не брало.

Бобриков раз за разом просматривал одну и ту же копию документа, и в его душе смутно копошилась все возраставшая тревога. Интуитивно он понимал, что, наверно, пришел тот самый момент, когда пора сматывать удочки. На защиту ФСБ он надеялся слабо. Пока они будут что-то организовывать, стараться окажется не для кого. Поэтому лучше всего, если он передаст эти чертовы документы своему агенту, а взамен потребует энную сумму денег на безбедную жизнь за границей.

«Это типичное воровство! – При свете яркой настольной лампы Бобриков напряженно всматривался в каждую цифру. – Деньги уплывают на Кипр через подставную фирму якобы в качестве платы за поставленные товары, за чем следует трансакция на Каймановы острова на счет такой же «финки». Очередной офшор, и абсолютно никаких налогов. Какого черта переводить туда такие громадные деньги?»

Ровно в семь часов вечера он покинул свое рабочее место, попрощался внизу с охранником и нырнул в метро.

Бобриков чувствовал особое удовлетворение от той мысли, что ему известно то, что неизвестно другим, и что он тоже начал вести свою игру, с правилами которой придется считаться и ФСБ. Флэшку с информацией он не взял с собой, а припрятал ее в банковской ячейке. Так, на всякий случай. Бобриков подумал, что в таких делах не зазорно и перестраховаться. В конце концов, он рисковал многим, если не всем.

Глава 8

Владимир Николаевич Чалов проснулся в полшестого утра. Он ничего не мог поделать со своей давней армейской привычкой, несмотря на то что служил давно, в далекой юности, во времена настоящей Советской армии.

Теперь он усмешкой слушал новости про армию, мысленно сравнивая ее с телегой, которую тащит за собой полудохлая лошадь. Он не раз подначивал своих друзей-военных, которые и поныне харчевались у армейской кормушки.

«Понимаете, сейчас уже двадцать первый век, – любил пафосно говорить в приватной беседе Владимир Николаевич. – Время уже давно поменялось, а вы все там же топчетесь. Что, думаете, набрали этих щеглов, которые толком молоток с гвоздями держать в руках не умеют, всучили им автоматы, и уже все, обеспечили оборону страны? Да НАТО со своими технологиями раскидает ваших горе-вояк в два счета. Вот когда я служил…»

И Чалов с удовольствием погружался в свое прошлое, настойчиво увлекая за собой своих слушателей. Рассказывал он интересно, с иронией, с юмором, и поэтому его слушали затаив дыхание и никогда не обижались на его суховатую критику.

О военном деле, к слову, Чалов мог рассуждать с утра до вечера, но у него были и другие обязанности, которые он должен был выполнять безукоризненно, чтобы не получить по шапке от Президента Российской Федерации.

«Это только кажется, что чиновнику ничего не нужно делать и он купается в роскоши. А вот и неправда, – размышлял Чалов, блаженно потягиваясь, прежде чем вылезти из теплой и уютной постели, в которой он вот уже двадцать лет после развода с женой спал один. – Работа тяжелая и нервная. Каждый день черт-те знает что происходит. С подчиненными глаз да ухо нужно держать востро, иначе сразу заложат как стеклотару. Будут строчить анонимные кляузы на мою коррумпированность и моральную распущенность. Крутишься как белка в колесе. Конечно, куда тут без роскоши. Надо же как-то себя поддерживать, восстанавливать свою психику. И отпуск в горах тоже нужен, чтобы погонять на горных лыжах и стряхнуть с себя весь этот негатив».

О негативе думать совершенно не хотелось, и Чалов лениво зевнул во всю ширь своего рта. Несмотря на возраст, он был крепким и умным человеком и до сих пор пользовался непререкаемым авторитетом на государственной службе. Его боялись, зная, что Чалов никогда спуску не даст, уважали и ненавидели.

В свои шестьдесят пять лет Чалов крепко держал в жилистых и увлажненных дорогими кремами руках бразды правления такой махиной, как Администрация Президента. Управлять таким аппаратом было чрезвычайно сложно, да и попробуй успешно управлять, когда вокруг столько ненавистников, которые все время пытаются вставить тебе палки в колеса и днями и ночами рыщут в поисках компромата.

За окном еще было темно, только ярким белым светом горел одинокий фонарь. Чалов высунул из-под одеяла холеную руку, проверяя температуру. Он очень не любил холод, и ему часто бывало зябко. Наверно, это повелось еще с тех времен, когда он служил на Севере и едва не отбросил там коньки, заблудившись вместе с сослуживцами в тайге и проплутав там полсуток, прежде чем их обнаружили с вертолета.

Отбросив теплое одеяло, он опустил ноги в меховые тапки и, слегка шаркая, подошел к окну и выглянул во двор из-за шторы.

Всмотревшись, он, к своему неудовольствию, обнаружил, что идет мелкий осенний дождь. Возможно, он бы еще полежал пару часов в кровати, завтракая и читая свежую прессу, но сегодня его ждало много дел, поэтому он должен был поторопиться.

Открыв дверцы большого шкафа, Чалов начал ворошить свой гардероб. Он любил дорого одеться и не видел в этом ничего дурного, покупая костюмы не дешевле пяти тысяч долларов и шелковые рубашки только высочайшего качества.

«В конце концов, я слуга народа, – иронично усмехнулся Чалов, глядя на свое отражение в зеркале и примеряя разные галстуки. – Если электорат – оборванцы и не обладают хорошим вкусом, то это не значит, что я точно такой же. Как говорится, встречают по одежке, а провожают по уму».

Выбрав темно-синий костюм, белую рубашку и жгуче-красный галстук, Чалов снял трубку телефона, который стоял на тумбочке у изголовья его ложа, и вызвал прислугу для того, чтобы погладила рубашку и завязала галстук.

Эти газетчики вечно любят к чему-нибудь прицепиться. Умных вопросов не зададут, зато с превеликим удовольствием проедутся по его внешнему виду. А с таким подходом, как у него, главы Администрации Президента, даже самая оппозиционная и вшивая провинциальная газетенка не сможет обвинить его в безвкусице.

Владимиру Николаевичу даже нравилось подчеркивать свое превосходство над остальными людьми. Кто они по сравнению с ним, чиновником высшего эшелона, который вхож в любые кабинеты? Жалкие букашки, которые копошатся в своей грязи и еще требуют демократии, свободы и справедливости. Они должны смириться и осознать, что вся их миссия заключается в том, чтобы обслуживать лучших из лучших. Конечно, это неприятное признание, но, с другой стороны, признай они его силу, Чалов бы кинул им пару костей на пропитание.

«На рязанскую харю напяль дорогой костюм, – думал Владимир Николаевич, по привычке оглядывая свое старческое тело в большом зеркале в ванной комнате, – она рязанской харей и останется. Не поймет даже, что это за костюм, куда и как его нужно носить. Для этого мозги иметь надобно. Только вот куда им до меня, инфузориям несчастным».

Владимир Николаевич не собирался умирать в ближайшее время и тщательнейшим образом следил за своим здоровьем, которое нет-нет да и сбоило. Он брал пример с бывшего итальянского премьера-министра, который был для него эталоном мужественности, вкуса и харизмы. Жаль только, что не удалось с ним познакомиться.

Владимир Николаевич с удовольствием посетил бы его шикарную виллу на Сардинии, поговорил про житье-бытье, возможно, заключил бы пару интересных конфиденциальных сделок, ну и не отказался бы покувыркаться с его свежими и сочными девочками.

Несмотря на возраст, Чалов всегда был в состоянии полной боевой готовности и не брезговал лекарственными препаратами, повышающими потенцию. Для амурных дел ему всегда требовался надежный посредник. В конце концов, не будет же он, сам Чалов, правая рука президента, ехать в бордель и снимать потасканных шлюх, которых имеет скопом вся Москва. Такие гульбища до добра не доведут.

К решению любой задачи, будь то государственной, будь то личной, Чалов подходил вдумчиво и педантично. Так и тут он поручил помощнику составить и регулярно пополнять базу молодых девочек-моделей, которых неплохо было бы употребить. Для начала Чалов проверил вкус своего помощника и с удовлетворением отметил, что тот знает толк в женщинах. Жалко только, что его нельзя было сделать евнухом, чтобы он втихую сам не распробовал женщин, которые предназначались для Владимира Николаевича.

«Ну, все риски просчитать невозможно», – здраво рассудил Чалов и, чтобы избежать всяческих неприятных эксцессов, прежде чем встретиться с той или иной девушкой, отправлял ее на медицинское обследование, а уже потом приглашал к себе в загородный особняк. Все встречи проходили в обстановке строжайшей конфиденциальности. Владимир Николаевич прекрасно понимал, что насыщенная сексуальная жизнь с разными сексуальными партнершами может выйти ему боком, как только станет общественно известной. Там уже все таблоиды не заткнешь, и тогда ему придется бесславно завершить свою длительную политическую карьеру, которая цвела и благоухала еще во времена СССР.

Чалов был человеком разумным, и, как бы ни менялась власть, при всяком руководстве он неизменно сохранял высокие посты и не трясся за свое место. Благодаря своему чутью он имел нюх на подковерные интриги и никогда в них не участвовал, строго сохраняя лояльность вышестоящим лицам. За это любые политики и держали его при себе. Всегда требовался человек, который быстро мог ввести в курс дела и в то же время не выпячивал свое эго на первый план, словом, знал свое место.

Пока прислуга занималась его одеждой, Владимир Николаевич с удовольствием принял контрастный душ, чтобы взбодриться, да и в целях оздоровления. Весело фыркая под теплыми струями, он насвистывал под нос мотив старой советской песенки, которая была модной в те времена, когда он в компании себе подобных срывал шапки с прохожих. Естественно, о столь пикантных подробностях его биографии было известно лишь узкому кругу лиц. Да и что возьмешь с этой молодости. Все хотели жить припеваючи, да вот только не все сумели этого добиться. А он, Чалов, смог, потому что у него котелок варит и он всегда знал, чего хочет, к тому же умело использовал нужных людей, которых щедро подкидывала ему судьба. Вот так и карабкался он по властной вертикали.

Когда произошел инцидент с грабежом, Чалова за то, что он сдал подельников с потрохами, осудили условно. Он активно взялся за реабилитацию своей персоны, пошел работать на завод, уже там его все-таки простили и приняли в КПСС, и Чалов начал громогласно восхвалять самую лучшую в мире экономическую систему – советскую, пользуясь при этом в командировках всеми благами мировой цивилизации.

К лицемерию Чалов относился спокойно и считал его очень полезным качеством для политика, да и необходимым для жизни, если действительно хочешь занять высокий пост, а не болтаться внизу под ногами.

«Людям надо говорить только то, что они хотят услышать, – рассуждал сам с собой Чалов, окунаясь в воспоминания о прошлом, когда он, мэр подмосковного города, в лихие девяностые пользовался своим положением сполна, привлекая прямые инвестиции от бандитов в свой бездонный карман. – А что они хотят услышать? Они хотят больше денег и в то же время ничего не хотят для этого делать. Это же идиотизм полный! Тем не менее, как ни крути, но все вместе эти кретины – электорат. Ну вот и надо обещать им повышение зарплат, дешевую водку и доступные квадратные метры. И изображать видимость борьбы с коррупцией, чтобы они радовались, когда кто-то лишился всего. У них же одна радость на всех: у соседа корова сдохла».

Приняв душ, Чалов облачился в белый махровый халат известного дорогого бренда. Он, несмотря на то что перед телевизионными камерами козырял тем, что предпочитает продукцию отечественного производства, даже носки для повседневной носки и нижнее белье покупал в Италии или Великобритании.

В конце концов, у него было тяжелое и голодное детство, горькая, как полынь, юность, когда он ходил оборванцем, и только потом, когда возраст перевалил за тридцать пятый годок, он попробовал, что такое черная икра и общение с элитными шлюхами. И в тот момент, выхлебав до донышка бутылку французского коньяка, Чалов понял, что всеми силами будет стремиться к капиталистическому образу жизни ненавистного буржуазного Запада, который вслух все осуждали и которому втайне завидовали. И Владимир Николаевич охотно и с энтузиазмом помогал расшатывать прогнившую государственную систему, не без оснований рассчитывая улучшить свою жизнь на ее руинах. Благо развал социализма давал очень много возможностей, которыми Чалов вовсю пользовался.

Кто-то мыкался по общественному транспорту с корочкой депутата, а Чалов, став мэром, одним из первых пересел на новехонький «мерседес», который персонально для него выписали на бюджетные деньги из Германии, а на откаты за продажу и сдачу в аренду цехов разорившихся заводов уже в девяностые отгрохал себе в Подмосковье шикарную домину с просторным бассейном и финской сауной. Вот тогда-то он и разошелся со своей женой, пояснив ей свою категоричную позицию тем, что мужчина – существо полигамное и ему постоянно нужны новые впечатления, да и их отношения уже себя исчерпали. Чтобы жена не путалась под ногами и не клянчила денег, Чалов купил ей двухкомнатную квартиру в Москве и помог устроиться на работу в государственную контору, после чего со спокойной совестью начал знакомиться с молоденькими студентками, которые были готовы переспать и с лысым, и с волосатым, и с молодым, и со старым, лишь бы водил по ресторанам и дарил дорогие подарки. Чалов полностью соответствовал этим параметрам и, обрабатывая девиц в сауне, под их охи и вздохи с удовлетворением думал, что он живет не хуже, чем какой-нибудь американец, если даже не лучше. У него есть и власть, и деньги, и девки – в общем, все, что нужно для хорошей жизни нормальному мужику.

– Владимир Николаевич, – постучался в дверь помощник.

– Заходи, – милостиво разрешил Чалов, выплывая из мыслей о прошлом, которое было таким далеким и в то же время таким прекрасным.

В просторные покои вошел молодой человек, одетый в классическом стиле – в белой рубашке с черной бабочкой, черной жилетке и такого же цвета брюках. Над его верхней губой красовались аккуратные усики.

Чалов был человеком чистоплотным и брезгливым, поэтому и требовал от всех людей, которые находились с ним рядом, безукоризненного внешнего вида и хороших манер. Ругаться матом в доме было разрешено только ему.

Помощник отдернул шторы, и в комнату хлынул жидкий свет блеклого осеннего утра, когда ужасно не хотелось куда-то выезжать.

– Ну и погодка, – поморщился Чалов.

– Дождь, Владимир Николаевич, – подобострастно сообщил помощник, вытянувшись по-военному у самых дверей и потупив взгляд. – Три градуса тепла, северный ветер, высокая влажность.

– Что у нас сегодня по расписанию? – спросил Владимир Николаевич чуть ли не отеческим тоном.

Когда он высыпался и у него ничего не болело, он был чрезвычайно добр к людям и разговаривал с ними вежливо, иногда даже интересовался их проблемами, которые казались ему несущественными, атрибутами какой-то другой, более мелочной и приземленной жизни, и иногда даже помогал материально.

Помощник вышел из комнаты и тут же вернулся с планшетом в руках. Проведя пару раз рукой по сенсорному экрану, он провозгласил:

– В восемь часов – массаж, в одиннадцать тридцать – деловая встреча в «Женеве», в тринадцать ноль-ноль – пресс-конференция, в два часа – деловая встреча с предпринимателями из Грузии в «Тифлисе», в пять часов – совещание у президента; если совещание окончится рано, то встреча с Мариной…

– Секс с Мариной, – поправил помощника Чалов. – При мне можешь называть вещи своими именами.

– Дальше ужин, и в двадцать три часа отход ко сну.

– Превосходно! – бросил Владимир Николаевич. – Звони шоферу, пусть ждет нас во дворе. Сам будь готов через полтора часа. Пусть мне принесут завтрак и свежую прессу.

Газеты Чалов читал по старинке, упрямо не признавая новомодные гаджеты. Только на совещании у президента он сидел, тыкая пальцем в сенсорный экран планшета или смартфона, чтобы всем показать, что и он поддерживает инновации вкупе с нанотехнологиями и его рановато списывать со счетов. В другой обстановке он предпочитал использовать самую дорогую версию «верту», полагая, что чиновник его ранга не может пользоваться более дешевыми мобильными телефонами.

«Да и какая разница, – искренне считал Владимир Николаевич, – деньги-то все равно бюджетные. Главное, с таким телефончиком не светиться на публике, когда с щелкоперами разговариваешь, вот и все. Этим упырям только дай повод, всю кровь из тебя выпьют».

Владимир Чалов неторопливо завтракал, попивая немецкий кофе с французскими круассанами, и параллельно читал газеты.

В положенное время, не опоздав ни на минуту, к Чалову заглянула миловидная брюнетка – массажистка и по совместительству безотказная любовница. Она держала язык за зубами и, кроме хорошего массажа, владела иными техниками релаксации, за которые Чалов платил ей не скупясь, по полторы тысячи долларов за один сеанс. Почему бы и не заплатить, раз она мастерски владеет своим предметом и может без каких-либо уговоров и капризов угадать и, самое главное, удовлетворить его тайные мужские желания?

Он и с квартирой ей помог, сняв в центре Москвы пятикомнатные хоромы, и устроил в элитный салон красоты управляющей. Единственным условием с его стороны было безоговорочное подчинение и никаких мужиков, кроме него, Чалова…

Свежий, гладко выбритый, в хорошем расположении духа, благоухающий французским парфюмом, Владимир Николаевич развалился на заднем сиденье «мерседеса» и по дороге в Москву предался размышлениям о деловой встрече в «Женеве» с партнерами по бизнесу.

Периодически поглядывая на хронограф лимитированной серии за пятьсот тысяч евро, он убеждался, что все идет по плану и он не опаздывает, а если будет намечаться какая-нибудь неувязочка, то поедет по той полосе, по какой захочет. Все-таки мигалки здорово выручают в этом глобальном бардаке. С ними никогда не опоздаешь, в этом Владимир Николаевич уже убеждался не единожды.

Он был человеком прагматичным и, занимая пост, дававший уйму возможностей для обогащения, не преминул ими воспользоваться, создав компанию на подставное лицо.

У Чалова было много знакомств в различных сферах жизни, но, прежде чем начинать свои бизнес-проекты, он хорошенько рассчитал все плюсы и минусы того или иного дела, чтобы знать, в какую сторону лучше поворачивать оглобли.

В итоге он вступил в альянс со знакомыми генералами, которые имели доступ к оружию и могли поставлять его в любую точку земного шара. Им не хватало лишь серьезного покровителя, который мог бы обеспечить их бизнесу надежное прикрытие и отмазать в случае возникновения непредвиденных проблем.

Владимир Николаевич, поразмыслив, согласился вступить в общее дело с долей в пятьдесят процентов. На себя он взял таможню, аэропорты, вокзалы – одним словом, обеспечил беспрепятственное перемещение грузов. Вначале их в альянсе было трое, однако Чалов рассудил, что проку от третьего партнера мало, а обходится он слишком дорого, поэтому его тихонько, без лишней шумихи, убрали, выдав убийство за несчастный случай.

Сделано все было без сучка и задоринки, и полиция возиться долго не стала, спустив все на тормозах.

Впоследствии, когда Чалов достаточно хорошо изучил вопрос и пустил глубокие корни в оружейном бизнесе, он благополучно избавился от последнего партнера, став таким образом единоличным владельцем высокорентабельного делового предприятия, которое приносило ему неплохие дивиденды, регулярно оседавшие на счетах офшорных компаний.

Дело было поставлено умело и надежно. Каждый получал свой процент и молчал в тряпочку. Владимир Николаевич не понапрасну гордился тем, что когда-то окончил педагогический институт. В людях он разбирался неплохо и еще в советские времена понимал, что, не дай человеку копейку, он тебе в горло вцепится, хуже волка будет, дай ему две, обманув на десять, будет лизать тебе ботинки. Такая незамысловатая философия выдержала испытание временем и различными политическими системами и сбоев до сих пор не давала.

Въезд в Москву преграждали многочисленные пробки. Москву Чалов воспринимал как огромный офис, в котором работы непочатый край, с утра до вечера, и то всех денег выкачать не успеешь. Жизнь тут была устроена просто: либо ты среди власть предержащих и тебе дают постоять у кормушки, либо копошишься где-то внизу и что-то пищишь там о демократии, нарушении прав человека и прочей либеральной чепухе.

Кортеж Чалова стремительно продвигался вперед, активно используя мигалки. Впереди ехали два американских внедорожника, посередине бронированный «мерседес» Чалова, а замыкали процессию два новеньких «БМВ».

Обычно, когда кортеж попадал в пробку, водители Чалова входили в раж, прекрасно зная, что им все позволено, и старались продемонстрировать все свои навыки вождения перед нанимателем. Иногда случались казусы, когда какой-нибудь идиот, не понимая, с кем связывается, не хотел уступать дорогу.

Тогда Владимир Николаевич искренне возмущался и просил разобраться с наглецом. Тут уже наступал «звездный час» начальника охраны, который мигом отдавал приказ своим «стервятникам», и те вовсю махали кулаками, потешая главу Администрации Президента демонстрацией боевых приемов.

Перед тем как ехать в «Женеву», кортеж завернул на СТО, где Чалов пересел в другое транспортное средство, здоровенный внедорожник «инфинити», и с одной машиной сопровождения поехал дальше, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Водитель подрулил прямо к крыльцу ресторана. Сперва из машины вышли два охранника и внимательно огляделись по сторонам. Убедившись в том, что все в порядке, они подали сигнал, после чего Владимир Николаевич торопливо вышел из машины и, не мешкая, исчез в «Женеве».

Там играла спокойная музыка, и никого не было, за исключением двух смуглых бородачей, которые сидели за столиком и о чем-то эмоционально переговаривались. При виде Чалова они успокоились и их лица расплылись в слащавых улыбках.

«Не люблю лести, – неприязненно подумал Владимир Николаевич, у которого не дрогнул на лице ни один мускул. – От таких людей можно ожидать всего что угодно. Сейчас он тебе улыбается, а послезавтра объегорит на сколько-то там сотен тысяч зеленых».

Когда Чалов подошел к столику с иностранными партнерами, последовал стандартный обмен любезностями. Владимир Николаевич крепко пожал протянутые ему руки и сказал пару добрых слов в ответ, как того и требовал формат встречи.

Тут же, словно из ниоткуда, появился официант, принеся бутылку марочного вина и три бокала. Разлив вино по бокалам, он мгновенно исчез.

– Перейдем к делу, – веско заметил Чалов и посмотрел на часы. – К сожалению, я ограничен временными рамками, поэтому за час нужно успеть обсудить все нюансы.

Эти бородачи, с которыми он работал вот уже на протяжении десяти лет, прикатили из далекого Афганистана. Им постоянно требовалось новое оружие, и Чалов понимал, что они фактически занимаются его перепродажей, иначе такого внушительного арсенала давно бы хватило, чтобы перестрелять весь Афганистан.

С этими афганскими братьями-близнецами нужно было держать ухо востро. Они хоть и церемонились и улыбались, вели себя как приличные люди, но в бизнесе были цепкими, неуступчивыми и очень хитрыми. Сунь палец в рот – откусят по локоть.

Один из бородачей извлек из дипломата карту и разложил ее на столе, словно здесь было совещание военного штаба. На карте карандашом были сделаны отметки маршрута.

Чалов взял в руку столовый нож и провел его кончиком по карте, делая остановки.

– Мои люди будут сопровождать груз до границы. Мои условия вы знаете. Предварительная оплата в размере семидесяти пяти процентов от стоимости. Остальные деньги – после того, как груз окажется в вашем распоряжении.

Бородачи тут же перешли на свое наречие и, бурно жестикулируя, начали совещаться.

«Хотят сбить цену, – мрачно подумал Владимир Николаевич, делая небольшой глоток из бокала. – Опять начинается этот цирк. Ага, держи карман шире. Интересно, может, они когда-нибудь лопнут от жадности? Им всегда своего мало, привыкли раскрывать пасть на чужое добро».

– Цена должна быть такой, – вынес встречное предложение один из братьев и написал на салфетке несколько цифр.

«Они что, издеваются?» – возмутился Чалов, посмотрев на салфетку.

Кто это торгуется с шагом в пять миллионов долларов? Сто – двести тысяч он бы, конечно, им сбросил, но пять миллионов, извините, не лезет ни в какие ворота.

– Мои друзья, – вежливо, но жестко начал Чалов, – пять миллионов – это слишком много. Мы давно работаем вместе и хорошо знаем друг друга. Я не подвел вас ни разу. Те деньги, которые вы мне всегда платили, были рыночной ценой. С такой скидкой я не смогу вывезти товар даже за пределы России…

Снова контрагенты перешли на использование своего языка. Чалов не сводил с них взгляда.

«Если эти идиоты начнут выкидывать разные там фортели, – подумал он, – на этом наше сотрудничество закончится. Как говорится, хочешь получить проблемы – свяжись с придурками. Деньги ударили им в голову, и с каждым годом они становятся все хуже и хуже. Хотят иметь все больше и больше. Причем за мой счет. Нет, ребятки, такой фокус со мной не пройдет».

Переговоры тянулись еще долго и нудно. Контрагенты настойчиво пытались сбить цену, а Чалов с ледяной улыбкой, с трудом сдерживая ярость, невозмутимо стоял на своем. В конце концов встреча завершилась безрезультатно.

Чалов, вскипев, резко отодвинул стул и, не попрощавшись, вышел из-за стола. Его разозлила самоуверенность братьев, которые, наверно, решили, что, кроме них, Чалову больше некому поставлять оружие в таких количествах.

– Пальто, – рявкнул он охранникам в холле.

Те мигом кинулись исполнять поручение и помогли Владимиру Николаевичу, который уже был вне себя, одеться.

«Вот молодежь наглая пошла! – злился Чалов. – Какое хамство! При мне разговаривать на своем языке! Да что они о себе думают! Слишком много на себя берут! Ничего, жизнь их обязательно проучит!»

Разнервничавшись, Чалов почувствовал, что у него снова начались нелады с давлением. Голову с двух сторон словно стиснуло железным обручем.

– Таблетку, – сухо приказал он помощнику, который суетился во дворе, спеша услужливо открыть хозяину дверцу автомобиля.

– Сейчас, сейчас, Владимир Николаевич, – заторопился тот.

Чалов откинулся на спинку кожаного сиденья, ослабил узел галстука, положил в рот таблетку и запил ее холодной минеральной водой, после чего закрыл глаза.

– Владимир Николаевич? – донесся сквозь глухой шум, заполнивший уши, вопрошающий голос помощника. – Может, отменим пресс-конференцию?

«Пресс-конференция, – с тоской вспомнил Чалов. – Черт! Еще и с этими подонками разговаривать. Они же, как обычно, будут задавать свои каверзные вопросики в идиотском стиле. Башка у меня уже болит от них! Никакого, понимаешь, чувства такта и вежливости. Строчат в свои блокнотики, борзописцы клятые, только и ждут, чтобы я ляпнул что-нибудь не то. А если я не поеду, тоже неправильно, напишут, дескать, Чалов уже старый пень, которого давно пора отправить на пенсию. Разве может человек с таким плохим здоровьем руководить такой махиной, как Администрация Президента? Нет, я не должен давать им поводов для разных кривотолков. Черт с ними, соберусь и поеду. Попадутся мне со своей глупостью под горячую руку, пусть пеняют на себя!»

– Едем, Володя, – скомандовал Чалов водителю. – Ничего отменять не будем. Не из слабаков я. Если бы из таких был, еще тогда, в тайге бы откинулся. Раз выдержал то испытание, то что мне какая-то конференция!

Кортеж медленно выкатился со двора, и звуки уличного шума утонули в вое проснувшихся мигалок.

На пресс-конференции на неудобные вопросы Чалов отвечал жестко, едко и с сарказмом, четко указывая журналистам их истинное место в обществе. После того как он выпил таблетку, ему стало получше, и он заметно приободрился, лихо отражая все журналистские нападки и грязные полунамеки, что, дескать, он, Чалов, замешан в коррупционных историях.

Фамилии журналистов, которые задавали наиболее неудобные вопросы, помощник Чалова прилежно записывал в блокнот, составляя список тех, кому будет отказано в аккредитации на следующую пресс-конференцию.

Пару раз, конечно, случались конфузы, и тогда приходилось организовывать на особо зарвавшихся журналистов нападение «хулиганов», чтобы представители спецслужб в штатском уничтожили опасные записи. Меньше всего Чалов хотел увидеть свое лицо в какой-нибудь газетенке под ехидным заголовком.

После пресс-конференции Чалов снова поехал на деловые переговоры. На сей раз с молодчиками из Грузии. Международные отношения между странами оставляли желать лучшего, тем не менее это не мешало, а скорее даже, наоборот, помогало делать бизнес.

Отец и сын Гогнадзе были его недавними деловыми партнерами, и он относился к ним с большим подозрением, считая, что этим горцам доверять нельзя, потому что в любой момент они могут выкинуть что-нибудь эдакое, а потом ему все и расхлебывай, спасая свою политическую карьеру и отмывая запятнанную репутацию.

Чалов с отвращением подумал, что и эта встреча будет проходить в кабаке. Да и мало ли, могут и записывать. Откуда он знает, сколько там «жучков» понатыкано? Сколько найдется таких людей, которые только обрадуются, когда такого опасного человека, как он, скинут с политического трона и затопчут ногами? Он для них мишень, только и ждут, когда Чалов сделает неверный шаг и оступится, чтобы тут же добавить тумаков и повалить его окончательно.

– Позвони этим грузинам, – сказал Чалов помощнику на полпути к «Тифлису», – и скажи, чтобы приезжали ко мне в загородную резиденцию. Чего нам сидеть в кабаке. Гогнадзе – люди уважаемые, за руку здороваются с Президентом Грузии, так чего нам по углам прятаться, как преступникам?

Брови у помощника удивленно поползли вверх. На его памяти это был один из немногих случаев, когда хозяин переносил место встречи. Это могло означать только то, что Владимир Николаевич очень сильно нервничает, но не хочет подавать виду, поэтому подбирает правильную аргументацию, которая вполне логично обосновывает его импульсивное решение.

– Но… – помощник нерешительно запнулся.

– Что «но»? – нахмурился Чалов, не привыкший, чтобы ему перечили или обсуждали его приказы. – Лучше проконтролируй, чтобы около моего дома не ошивалось никаких журналистов. Достали они меня сегодня!

– Будет сделано, Владимир Николаевич, – тут же отрапортовал помощник.

– И усильте охрану, – добавил Чалов, – чтобы ни одна мышь не проскочила.

«Черт знает этих афганцев, – беспокойно подумал Чалов. – Я хоть и крупная шишка по здешним масштабам, но им то что, ширнутся, порешат, что я их кинул, и поставят на мне черную метку. Как пить дать могут организовать покушение. Им это ничего не стоит. С детства привыкшие к крови. Пальнут по машине из гранатомета, и поминай как звали. Надо бы их куда-нибудь заманить да и ликвидировать, обставив в прессе все так, что они приехали сюда с крупной партией героина и не поделили что-то с местными игроками наркорынка. Менты там выступят, скажут, что была банальная разборка и так далее. Главное ведь – увести общественное мнение в правильном направлении, и тогда все будет нормально».

Все возникавшие конфликты Чалов решал одним и тем же эффективным способом. Если противоречия становились глубокими и антагонистическими и оппонент не думал идти к нему на поклон, Чалов просто-напросто выносил ему смертный приговор и всеми способами пытался сжить своего врага с этого света. «Нет человека – нет проблемы», – любил говорить он и четко придерживался этого принципа.

По его мнению, люди должны были понимать, с кем они имеют дело. Как говорится, что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Помощник, не мешкая, тут же в машине набрал номер телефона грузинских партнеров и сообщил им о решении своего хозяина. Переговоры получились короткими. Грузины не собиралась спорить. Чалов удовлетворенно отметил про себя, что приятно иметь дело с податливыми людьми, ведь их всегда можно нагнуть и извлечь из этого выгоду. Это неплохо, когда проводишь переговоры на своей территории. Можно показать свою силу.

Чалов любил демонстрировать своим гостям аквариум с акулами, который располагался у него в подвальном помещении. Так, чисто в педагогических целях, для устрашения, чтобы понимали, что Чалов из той категории людей, которым палец в рот не клади. Дай им волю, так мигом вскарабкаются к тебе на шею. Только и будешь решать вопросы коммерсантов за жалкие подачки.

Что ему, Чалову, какая-то взятка в полмиллиона долларов или даже в миллион зеленых? Это у чиновничьей мелкоты ручонки задрожат, да глаза засверкают, а для него это сущий пустяк, та сумма, ради которой он даже слушать не будет просителя. Он и сам бизнесмен не хуже многих, пускай и неофициально, зато денежки капают исправно. Вон только за прошлый год наторговал на восемьдесят семь миллионов долларов.

Сейчас как раз намечалось несколько локальных конфликтов в Африке, и он с удовольствием организует туда поставки вооружения. Оружие всегда можно поставлять и тем и другим, какая разница, он ведь в верности никому не клялся, это только бизнес и ничего личного. А кому это надо, пусть и стреляют друг в друга. Ему это только на руку: богаче станет.

Чалов встретил грузин в большой гостиной, которая по своему убранству больше смахивала на музей, чем на жилое помещение. Так и казалось, что вот-вот распахнутся высокие двери, и сюда за говорливым экскурсоводом ввалится галдящая толпа туристов, чей взгляд алчно будет рыскать по предметам интерьера и уткнется в расписной потолок с дорогущей люстрой с сотнями лампочек.

Охрана контролировала каждый шаг гостей и обстановку вокруг, чтобы все обошлось без эксцессов.

Чалов хотел продемонстрировать гостям свою мощь и надежность, показав, что в России нужно работать только с ним.

Он ждал гостей, сидя на мягком стуле за столом, щедро уставленным изысканными блюдами и дорогим шампанским. Услышав размеренные и гулкие шаги, Чалов подтянулся, и на его лице застыла торжественная улыбка.

Распахнулись двери, и вслед за помощником в гостиную вошли два грузина. Один – убеленный сединами пожилой мужчина в черном костюме, с золотыми часами на руке, второй – помоложе, с заросшим щетиной лицом и своенравным взглядом. На нем был синий костюм в тонкую серебристую полоску.

Помощник закрыл за гостями двери и исчез.

– Какие люди! Владимир Николаевич, – улыбнулся пожилой грузин, сверкнув безукоризненной улыбкой.

– Прошу садиться, дорогие гости! – милостиво улыбнулся Чалов и благосклонно посмотрел на молодого мужчину. – Сын твой?

Пожилой грузин радостно кивнул:

– Мой старший, Вахтанг.

– Сразу видно, весь в отца, – заметил Чалов и, сделав небольшую паузу, спросил: – Надеюсь, и дела ведет так же?

– В Вахтанге я уверен как в самом себе! – клятвенно заверил Чалова Кахабер Гогнадзе.

– А я и не сомневался, – сгладил улыбкой возникшее напряжение Чалов. – Держится он хорошо и воспитан правильно. Это очень важно для нашего бизнеса.

Обменявшись любезностями, приступили к делу, и Чалов с удовлетворением отметил про себя, что грузины не собираются с ним бодаться и требовать каких-то сумасшедших скидок. Такое поведение его несколько удивило и в то же время обнадежило.

– К какому сроку вы сможете поставить весь объем? – подал голос Вахтанг Гогнадзе.

– Не раньше первых чисел октября. Тут есть определенные сложности. Если не получится перебросить напрямую через границу с Грузией, придется организовывать транзит, а это дополнительные расходы и договоренности.

– Нас полностью устраивают ваши условия, – ответил Вахтанг, помолчав пару минут.

Далее начались приятные формальности. Ужинали и пили шампанское. Чалов, довольный тем, что заключил сделку на такую большую сумму, много смеялся, шутил и совершенно позабыл об утренних неприятностях. Да и чему огорчаться, если попались неплохие клиенты, с которыми можно заключить долгосрочные партнерские отношения? Им нужен надежный поставщик, Чалову – надежный покупатель. Да и о серьезности намерений покупателей свидетельствовал тот немаловажный факт, что они пожелали личной встречи с самим Чаловым, чтобы еще раз обсудить все детали предстоящей сделки.

Когда ужин подходил к своему логическому завершению и подвыпившие партнеры собирались уходить, неожиданно двери в гостиную открылись и вошел несколько встревоженный помощник.

Чалов смерил его строгим взглядом. Владимир Николаевич не хотел, чтобы у его партнеров могла промелькнуть мысль о том, что у него есть какие-то проблемы.

– Владимир Николаевич, вас к телефону.

Чалов, стараясь вести себя непринужденно, поднялся из-за стола.

– Прошу прощения, – повернулся он к Гогнадзе. – Я ненадолго отлучусь.

Выйдя из комнаты, он продемонстрировал свое недовольство, злобным шепотом обматерив помощника, на лице которого словно было написано, что у Чалова наметились крупные неприятности.

– Да, – все еще раздраженным голосом произнес в микрофон Владимир Николаевич, переводя взгляд на кленовую аллею, освещенную ярким светом фонарей.

– Владимир Николаевич, – зазвучал в трубке женский голос, – произошла утечка информации.

– По мелочи или серьезно? – осведомился Чалов, понимая, насколько глупо звучит его вопрос: ведь его никогда не беспокоили по мелочам, зная, что для таких дел всегда есть помощник.

– Очень серьезно. Полностью скопировали все данные о кипрских счетах.

– Идиоты! – вспылил Чалов. – Как они допустили! Я же предупреждал, что нужно быть бдительными!

– Насколько мне известно, дальнейшего распространения информация пока не получила.

– Я разберусь, – сухо ответил Чалов, чувствуя, как в нем пробуждается безудержный гнев. – Стукача и Константина Павловича отправьте в бессрочный отпуск. Мои указания понятны? И запомните, у вас больше нет права на ошибку! После выполнения моего поручения обязательно отзвонитесь.

– Все будет сделано в наилучшем виде, – заверил Чалова женский голос, в котором зазвучали стальные нотки.

– Мне уже так обещали в прошлый раз, – тяжело вздохнул Владимир Николаевич. – И вот что получилось. Смотрите, проколетесь на этот раз, – его тон приобрел угрожающую и властную интонацию, – тогда утечка произойдет у вас в головах.

На этих словах он положил телефонную трубку. Пусть работают и знают, что от Чалова не спрячешься. Из-под земли достанет и заставит за все ответить.

Вернувшись за стол, Чалов с неудовольствием отметил, что его грузинские друзья несколько злоупотребили вином, а разговор все больше и больше приобретает характер пустой болтовни.

Чалов, намекая на то, что гостям уже пора убираться, демонстративно глянул на часы и одарил грузин натянутой улыбкой, похожей скорее на волчий оскал.

– Созвонимся, короче, – фамильярно заключил подвыпивший Вахтанг и поднял вверх руку, прощаясь таким образом с Чаловым.

Вскоре Владимир Николаевич остался один, и его беспокойный взгляд заметался по сторонам, как у загнанного зверя, не знающего, откуда ожидать нападения. Впервые за последнее время он серьезно испугался, почувствовав, что далеко не все в его власти, как он привык об этом думать.

Глава 9

Якушев потер подушечками пальцев занывшие виски и уже в который раз за вечер протяжно вздохнул.

По словам Сазонова, братья Гогнадзе – очень влиятельные люди. Мало того что они богатеи, так еще вхожи в кабинеты власти, что, естественно, усложняет дело. Действовать нужно деликатно и в то же время жестко.

Якушев поморщился, отхлебнул крепкого кофе из алюминиевой кружки, которая была приветом из далекого прошлого, и снова призадумался. Он не считал нужным с ходу разворачивать масштабную операцию по поиску пропавших ребят.

В ходе жарких дискуссий, сдобренных нецензурными выражениями, которые свидетельствовали прежде всего об уверенности собеседников в правильности своих взглядов, было выработано единое решение и составлен, выражаясь официальным языком, меморандум о намерениях.

Алексей Сазонов, как и прежде, должен ходить на работу в школу и вести себя как обычно, не подавая виду, что он знает больше, чем остальные, и имеет иную точку зрения, которая кардинально отличается от мнения тбилисской полиции. Вместе с тем он должен приглядываться к ребятам, к директору и, используя засланного казачка, того пацана, друзья которого бесследно исчезли, выяснить, не обнаружился ли лишний свидетель.

Якушев понимал, что если переть напролом, то они только наломают дров и не приблизятся к цели ни на шаг, а наоборот, от нее удалятся. Да и нужно было сохранять осторожность, ведь искали и Якушева.

«Люди после того, как они узнают конфиденциальную информацию о чужих офшорных счетах, живут недолго, – подумал Якушев, подбирая себе в шкафу Сазонова неприметную одежду. – Они уже наверняка с ног сбились, рыская по округе в поисках мужика с русской мордой и в алом костюме. Костюмчика, впрочем, жаль. Пришлось сжечь».

Натянув на себя черную водолазку и черные потасканные джинсы, Юрий посмотрел на свое отражение в зеркале.

На него смотрел довольно-таки упитанный молодой мужчина с недавно отпущенной бородой и короткостриженой головой. Со стороны Якушев смахивал на боевика из какого-нибудь бандформирования, и, появись он в таком виде где-нибудь в Москве, у него на каждом шагу спрашивали бы паспорт. Зато он был непохож на самого себя. Для этого ему пришлось пойти на определенные жертвы. Утром, в обед и вечером есть от пуза, при этом лежать на кровати и смотреть телевизор, лишив себя не только зарядки, но и прогулки, для того чтобы в кратчайшие сроки набрать лишний вес.

На себя Якушев по привычке взвалил самую опасную и неблагодарную работу. Он хотел разыскать младшего брата Вахтанга, Малхаза, ну и, используя те или иные методы, вынудить его поделиться нужной информацией.

Якушев понимал, что, если он хочет найти наркомана, ему следует найти его дилера. И пусть даже Малхаз залег на дно в надежном местечке, долго без наркотиков он не протянет, это уж как пить дать. Наркоманы, они все такие – как припрет, бегут к своему дилеру, иначе крыша едет.

На всякий случай Якушев прихватил с собой пистолет, сунув его за пояс. Никогда не знаешь, что тебя ждет, поэтому лучше перестраховаться.

По сведениям Сазонова, Малхаза можно было отыскать в каком-нибудь элитном ночном клубе или ресторане. Юрий Якушев пошерстил по Интернету и, проанализировав пласты информации, набросал у себя в голове простенький план. Понятное дело, что в ресторанах наркотики не купишь и они распространяются в основном через ночные клубы. Сомнительно, чтобы Малхаз согласился на доставку на дом.

Элитных клубов в Тбилиси было не так уж и много, и Якушев в дневное время суток, напялив солнцезащитные очки, в течение нескольких дней прогуливался рядом с ними, изучая их особенности, подмечая все входы и выходы.

Сазонов уже тихо посапывал и, наверно, видел десятые сны, когда Якушев осторожно, чтобы не разбудить друга, прикрыл за собой дверь и два раза провернул ключ в нижнем замке.

Ночью было прохладно, поэтому он позаимствовал у друга черную ветровку с капюшоном, который тут же надвинул на голову.

Пройдя пару километров, Якушев оказался в центре ночного Тбилиси, где клубная жизнь била ключом.

Из всех ночных клубов, которые он проверил, наиболее перспективным был один. Якушев держался в сторонке с видом праздного зеваки и неспешно затягивался сигаретой, сканируя цепким взглядом всех, кто входил в клуб или выходил из него. В предыдущую ночь он немного промахнулся и напоролся на пару сутенеров, у которых было много общего с дилерами. Якушев определял их моментально. Шустрые ребята с живым взглядом, модно одетые, со всякими там сережками в ушах, цепочками на шее или запястьях и, конечно же, перстеньками на пальцах. Их трудно было принять за отдыхающих, учитывая, что каждый раз, здороваясь с тем или иным клубным охранником, в протянутую для рукопожатия руку они вкладывали вчетверо сложенную зеленую бумажку. За ночь они много раз шастали туда-сюда и активно общались с разными парнями и девушками, периодически отходя с некоторыми из них в сторону подальше от любопытных глаз.

Якушев ловил их на живца, показывая деньги и отчетливо выражая свое желание приобрести чего-нибудь «классного». Разговор складывался достаточно просто. В ближайшем закоулке дилеры становились тихими, как овечки, и искренними, как твои лучшие друзья, когда в их пузо утыкался холодный ствол пистолета, которому было абсолютно все равно, в кого стрелять. Правда, показания дилеров противоречили друг другу, начиная с того момента, когда они в последний раз видели Малхаза, и заканчивая тем, у кого он покупает наркоту. Задача осложнялась тем, что у Малхаза, как понял Якушев, было несколько дилеров.

Когда от сигареты остался короткий окурок, Якушев равнодушно бросил его под ноги и притоптал ногой. Снова подняв глаза и продолжив следить за входящими в клуб и выходящими из клуба, он заметил паренька в пестрой кепке и желтой байке. Якушеву он показался знакомым, и, напрягши память, он вспомнил, что видел его пару ночей назад в другом ночном клубе, но не успел перехватить, потому что дилер сел в машину и с кем-то уехал.

Дождавшись, когда паренек в желтой байке отойдет от охранников, Якушев вынырнул к нему из темного закоулка.

– Есть чего? – спросил он и шумно втянул ноздрями воздух, совсем как заправский кокаинщик.

Дилер бросил на него изучающий взгляд.

– Да есть у меня деньги, – и Якушев, не мешкая, показал пачку, где настоящими банкнотами были только верхняя и нижняя, а все остальное – бумага.

– Отойдем, – предложил паренек.

За углом без всяких вступлений Якушев вставил ему ствол в рот.

– Ну что ж, наркобарон, говори. Соврешь – твои мозги окажутся вон на этой стенке.

Судорожно сглатывая, паренек кивнул. Якушев не спешил доставать пистолетное дуло из его рта.

– Малхаза Гогнадзе знаешь?

Паренек боязливо кивнул.

– Оценка пять. Где он сейчас?

На это дилер помотал головой.

– Повторяю свой вопрос в последний раз.

Но дилер и вправду ничего не знал. Гогнадзе показывался больше месяца назад, а потом куда-то исчез.

– Дай мне его номер! – потребовал Якушев.

К расстройству Юрия, телефонного номера Малхаза у дилера не оказалось. Тот сообщил, что Малхаз находит его сам, когда ему нужна доза. Якушев не видел дальнейшего смысла прессовать дилера.

– Свободен, – сказал Якушев, убирая ствол. – Для твоей же безопасности советую тебе как можно скорее уехать из Тбилиси. На днях спецслужбы устроят ту еще веселуху дилерам. Считай, что тебе повезло.

Долго уговаривать не пришлось. Поняв, что он свободен, дилер рванул с места, словно за ним мчался разъяренный бык, и скрылся в темных улочках ночного Тбилиси.

Якушев неплохо изучил психологию и частенько выдумывал разнообразные легенды, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу. Он не сомневался в том, что этот шкет этой же ночью соберет все свои манатки и удерет из города. Чем меньше огласки, тем лучше, рассудил Якушев, окружным путем возвращаясь домой.

«Этот Малхаз не такой уж дурачок, как я думал, – размышлял по дороге Якушев. – Номер телефона не оставлял, адрес тоже. За дозой приходит сам. Небось чтобы его предки не просекли, что их золотце поддерживает свою жизнедеятельность с помощью кокаина».

Юрий понимал, что его план провалился, но, с другой стороны, он сделал все, что мог, и жизнь – это не кино, где один супергерой вмиг находит то, что ищет, а затем парочкой ударов расшвыривает в разные стороны толпы злодеев. Не будет же он дежурить возле ночных клубов каждую ночь. Еще не хватало проблем с местными криминальными группировками, которые сотрудничают с дилерами и ох как не любят залетных птиц вроде Якушева, которые ведут себя слишком дерзко и не по понятиям.

«Я как в жерле вулкана, – подумал Якушев, полной грудью вдыхая прохладный воздух, от которого с непривычки болела голова. – Приехал, что называется, отсидеться в Тбилиси и тут же попал в новый замес, еще похлеще первого. Теперь меня и здесь ищут, да еще нарисовались на жизненной карте какие-то офшоры и пропавшие школьники. Детектив, да и только! Видно, судьба у меня такая, что, где ни окажусь, тут же находятся те, кто остро нуждается в помощи, потому что всем остальным на них наплевать».

Домой идти не хотелось. Ночь была звездной и тихой. Поплутав по тбилисским улочкам, Якушев вернулся домой под утро, прилег и проснулся, когда Сазонов начал копошиться со своими шмотками, собираясь на работу.

«Пойду погляжу, – решил Юрий, – где это Сазонов вкалывает. Так ли там все плохо, как он мне расписывает, или он просто зажрался на казенных харчах».

Поднявшись с кровати, он поотжимался на кулаках и принял холодный душ, благодаря чему быстро пришел в отличное расположение духа.

– Как ночной променад? – угрюмо спросил Алексей, бухая в свою чашку вторую ложку кофе.

Сазонов вечно не высыпался и по утрам был похож на лунатика, который делает все автоматически и ничего не запоминает.

– Сыпь весь кофе сразу, – посоветовал Якушев, который не мог удержаться, чтобы не подколоть поутру Сазонова, – тогда наверняка откинешься.

– С тобой тут откинешься, – проворчал Сазонов, убирая банку с кофе в кухонный шкафчик и закуривая первую за день сигарету.

– Никаких результатов. Этот Малхаз, как я подозреваю, залег на дно. Может, вообще коньки отбросил. Кто их знает, наркоманов этих. Сегодня живой, а завтра уже на том свете.

– Или в больничку отправили для нариков, – подсказал Сазонов.

– Один хрен, – вздохнул Якушев, пододвигая к себе тарелку с яичницей. – Пока все глухо. Что у тебя слышно?

– Что там услышишь, в этой школе? Кто кого припечатал или где вчера бухали? Там эти разговорчики всегда в ходу.

Алексей частенько делился с Якушевым своими впечатлениями от работы с местными детьми, которых в подростковом возрасте гораздо больше интересовали взрослые «вещи» вроде алкоголя, курева и постельных взаимоотношений полов, нежели банальная и скучная учеба. Юрий со стоическим спокойствием выслушивал Сазонова, изредка делясь своим мнением по поводу того, как можно разрулить ту или иную ситуацию, возникающую во время педагогического процесса…

Якушев, насвистывая себе под нос какую-то песенку, сунув руки в карманы, безмятежно брел по улице. До школы оставалось каких-то сто пятьдесят метров, когда до него донеслись звуки сухих очередей. Мозг услужливо подсказал, что, когда в Чечне он вместе с взводом попал в окружение, такие очереди были слышны со всех сторон.

Будь Якушев слегка подвыпившим, он бы не поверил своим ушам и подумал бы, что ему померещилось или у него начались слуховые галлюцинации и пора наведаться к психотерапевту, чтобы разобраться, не поехала ли у него крыша. Но, словно в опровержение его сомнений, кавалькадой пронесшихся в сознании, Якушев снова услышал сухой треск выстрелов.

Недолго думая, Юрий, согнувшись, метнулся в обход двухэтажного кирпичного здания, чтобы зайти с тыла. Оружия у него не было, но он понимал, что если будет стоять и наблюдать дальше, то, вполне вероятно, погибнут ни в чем не виноватые дети. Уже потом припрутся полицейские, «скорая», телевизионщики, и все с деловитым видом начнут обсуждать перипетии произошедшего, думая о том, как бы это высунуться на первый план.

«Пока живые, надо помогать, – подумал Якушев. – Мертвым уже не поможешь».

Какие-то сволочи ломились в центральные двери школы, которые, по всей видимости, успел закрыть вахтер.

Якушев подобрал из-под ног твердый ком земли, выглянув из-за угла, прицелился и точным броском отправил его прямо в голову одного из бандитов, который, сотрясая воздух ругательствами, пытался прорваться в школу.

Как и ожидал Якушев, удар получился на загляденье, вполне достаточный для того, чтобы бандит завертел головой, как флюгер, пытаясь понять, кто это саданул ему по голове.

– Эй, ты, мудак! – крикнул Якушев и снова скользнул за угол школы, потому что в следующий момент над его головой засвистели пули.

Затем он заорал благим матом, словно его ранили. Это был умелый тактический ход, и уже через пару секунд Якушев захватил первый военный трофей – автомат Калашникова, резким ударом кулака в кадык отправив его бывшего владельца на тот свет.

С оружием дело пошло веселее. Второй бандит не успел понять, что происходит, как тут же отправился в лучший мир вслед за своим компаньоном. На крыльцо школы брызнула первая кровь.

Демарш Якушева не остался незамеченным, и бандиты попрятались за своими машинами. Подростки, сидевшие за мусорным ящиком, прикрыв головы руками, прыснули в разные стороны. Чтобы отвлечь от них внимание бандитов, Якушев выпустил длинную автоматную очередь поверх машин.

В его крови пульсировал адреналин, и он даже почувствовал азарт, словно был охотником, который после длительных блужданий наконец-то вышел на зверя.

Тактическая выучка бандитов оставляла желать лучшего, но они значительно превосходили Якушева в живой силе.

Патронов было негусто. Всего лишь один запасной рожок. И Якушев понимал, что не имеет права палить куда попало, а то останется безоружным. Против автоматов Калашникова с голыми руками не попрешь. В этих условиях его застрелят раньше, чем он успеет добежать до ближайших кустов.

Выглянув из своего укрытия, Якушев понял, что бандиты собираются брать его в кольцо, короткими перебежками перемещаясь в сторону флангов.

Юрий, прицелившись, нажал на спусковой крючок, и бандиты, резво наступавшие по центру, попадали, словно кегли в боулинге. Этих выстрелов также оказалось достаточно, чтобы умерить пыл остальных.

Рядом снова засвистели пули. Бандиты стреляли наобум, со страху, пытаясь прийти в себя. Якушев получил небольшой тайм-аут. Он осторожно обогнул школу и выглянул из-за угла противоположной стороны. Враги упрямо расстреливали патроны, посылая пули туда, где, по их мнению, все еще прятался Якушев. Юрию оставалось только нажать на спусковой крючок, автомат разразился короткой очередью, и еще три бандита свалились как подкошенные.

Дальше прятаться за зданием школы не было никакого смысла. Теперь бандиты наверняка поняли, что надо держать и фланги, поэтому Якушев разбил автоматом окно на первом этаже и пролез внутрь, распоров осколком стекла правый рукав куртки.

На первом этаже он нашел только вахтера, который с белым как мел лицом прятался среди вороха одежды в гардеробной. Якушев посоветовал ему спрятаться в более надежном месте, иначе его расстреляют прямо здесь, среди груды плащей и ветровок.

Снаружи кто-то кинул гранату, которая разорвалась неподалеку, и взрывной волной вынесло все стекла на первом этаже.

Якушев, желая осадить нападавших, выстрелил несколько раз и убил еще парочку негодяев из тех, то, осмелев, хотел проникнуть в школу через главный вход.

Патронов осталось совсем мало, а Якушев не хотел действовать согласно принципу «последняя пуля себе». Все-таки собственная жизнь однозначно стоит дороже даже десятка жизней каких-то ублюдков.

В случае его гибели школьников перестреляют как котят или возьмут в заложники, а потом тоже застрелят. Ситуация была крайне опасной.

Якушев, чтобы лучше оценить обстановку, решил забраться на школьную крышу и уже оттуда окинуть поле боя пристальным взглядом.

Юрий понимал, что такие военные действия обычно тщательно планируются и всегда имеют в запасе несколько сценариев своего развития, поэтому рассчитывать на то, что эти бандиты, встретив неожиданный отпор и понеся потери в живой силе, струхнут и бросятся улепетывать, было наивно.

«Черт побери! – вспыхнула в сознании Юрия тревожная мысль. – Леха же в школе!»

Мобильного телефона у Якушева с собой не было, он валялся отключенный дома. Юрий благоразумно решил не пользоваться услугами местных операторов сотовой связи, понимая, что если за ним ведется целенаправленная слежка, то его номер смогут пробить по IMEI, ну а там уже в лучших традициях жанра пришлют по его душу киллера, который чистенько сделает грязную работу.

На Сазонова Якушев напоролся по чистой случайности. Стремительно мчась по лестнице вверх, на втором этаже он услышал знакомый голос и выскочил в длинный школьный коридор.

Сазонов пытался осторожно выглянуть из окна на задний двор школы, по всей видимости тоже желая оценить обстановку. Несколько выстрелов в окно заставили Сазонова шарахнуться в сторону.

– Окружили, – буднично сказал Якушев, – чего, в общем-то, и следовало ожидать. Дальше они начнут штурмовать школу.

Сазонов со встревоженным лицом обернулся и тут же постарался взять себя в руки.

– Это ты там пальбу устроил? – недоверчиво спросил он, глядя на автомат Якушева.

– Кто же еще, – ухмыльнулся Юрий. – Сейчас не время для разговоров. Патронов у меня осталось совсем немного, и я не смогу их долго сдерживать. Ты вызвал там полицию или еще кого?

– Издеваешься! – воскликнул Сазонов и покрутил пальцем у виска. – Какая полиция! Во-первых, электричество и телефонная связь отсутствуют, а во-вторых, они включили специальные глушители.

В подтверждение своих слов Сазонов показал Якушеву мобильный телефон, который сейчас был не более чем бесполезным куском пластмассы.

– Полная задница, – мрачно заметил Юрий, понимая, что их положение попахивает не очень-то оптимистической концовкой. – Мне срочно нужны патроны. Если будет пару рожков, то я смогу задержать их еще на какое-то время. Ты должен спрятать детей. Понимаешь? Они тут как живые мишени. В первую очередь будут убивать именно их. Ты и сам прекрасно знаешь, что свои деньги эти налетчики отработают заложниками или количеством трупов.

– И какой же у тебя план? – ехидно поинтересовался Сазонов. – Выйти на крылечко с белым флажком, помахать им и сказать, что сдаешься?

– Неужели я похож на идиота? – укоризненно заметил Якушев, которого порой сильно раздражал неуместный юмор Сазонова.

– Кто тебя знает!

Сосредоточившись, Якушев разработал рискованный план. Впрочем, в сложившейся ситуации не существовало гарантированно безопасных вариантов. В любом случае приходилось чем-то рисковать. Каждая минута промедления могла стоить всем жизни.

– Значит, так, Леха, слушай меня внимательно. Ты берешь детей и прячешь их где-нибудь в школе, в укромном месте. Тут есть какие-нибудь потайные места?

– Подожди, – наморщил лоб Сазонов, – дай вспомнить.

Напрягши все свои извилины, он вспомнил, что на первом этаже есть подвалы, в которых хранятся разные причиндалы, необходимые для обеспечения нормальной жизнедеятельности школы и организации учебного процесса.

– Я понимаю, что ты горишь желанием раскровянить эти наглые морды, которые без спроса сунулись в твое хозяйство, но помни, что ты в ответе за этих детей.

– Ну а ты, как обычно, берешь на себя самое интересное, – иронично заметил Сазонов, которому частенько не давали покоя «лавры» его приятеля.

– Ждите меня в укрытии, – продолжил Якушев, пропустив колкость Сазонова мимо ушей. – Я попробую выбраться наружу за патронами. Потом вернусь сюда и действительно возьму их всех на себя, а ты в это время организуешь эвакуацию школьников, если, конечно, в этом еще будет необходимость. И вот что еще, Леха, мне нужна веревка. Только крепкая.

– Решил втихаря повеситься? – съязвил Сазонов.

– Не дождешься, – отпарировал Якушев. – Я не из робкого десятка, чтобы пасовать при первой же трудности.

– Будет тебе веревка. Сейчас сбегаю и принесу.

– Давай, – Якушев уселся на пол, прислонившись спиной к стене, и вставил в рот сигарету.

– Это же школа.

– Ну тебя. Дай покурить перед делом.

Сазонова и вправду долго ждать не пришлось. Он мигом слетал за веревкой и принес Якушеву добрый моток, которым бы не побрезговал воспользоваться и заядлый альпинист.

– Крепкая, – удовлетворенно сказал Якушев, пробуя веревку на прочность.

– Знаешь, что странно, Юрка? – неожиданно сказал Сазонов, когда Якушев уже собирался нырнуть на лестничный пролет, чтобы подняться на последний этаж.

– Чего?

– Эти молодцы разрядились не по-нашенски. Обрати внимание, на них форма военнослужащих Абхазии и Южной Осетии. Подумай сам, какого хрена воякам другого государства нападать на школу при американском посольстве? Это что, стратегически важный объект?

– Ты хочешь, сказать, что весь этот маскарад – чья-то грязная провокация? – усмехнулся Якушев, за время своей службы в ГРУ повидавший всякое.

– Типа того.

– Разберемся, – уверенно кивнул Якушев. – Сейчас это не имеет никакого значения. Нужно поскорее выбираться из этого дерьма. Поверь мне, невелика важность, во что одеты эти клоуны. Они пристрелят всех, кто окажется у них на пути…

Забраться на крышу не составило для Якушева особого труда, благо доступ туда был не затруднен. Никаких тебе запоров и замков.

Он по-пластунски пополз по рубероиду, не рискуя выпрямиться в полный рост.

Якушев залег у самого края крыши и выглянул, чуть приподняв голову. Внизу сновали фигурки боевиков, шаг за шагом приближавшихся к школе.

Горизонт был ясным, и, машинально посмотрев вдаль, Якушев заметил, что по петляющему проселку, поднимая клубы пыли, на большой скорости несутся внедорожники. Он насчитал три машины, но не был уверен, что их не больше.

«Самое главное в такой ситуации, – подумал Якушев, – трезво оценивать свои возможности. Ошибка в этом чревата неприятными последствиями. Как ни крути, но, какими бы способностями ты ни обладал, один в поле все равно не воин».

Поддавшись соблазну, Якушев старательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Боевик, уже подобравшийся к самым окнам, рухнул как подкошенный. Остальные тут же залегли, и началась беспорядочная пальба, по грохоту не уступающая новогоднему фейерверку. Вдобавок ко всему разорвалось несколько гранат.

Якушев ухмыльнулся, довольный произведенным переполохом, и поспешил сменить место дислокации. Естественно, он не собирался выходить из школы через центральный вход. Там, на углу здания, как он запомнил, лежало несколько трупов. Вот он и помародерствует маленько, подобрав оружие и по возможности какие-нибудь документы, которые, несомненно, пригодятся впоследствии, чтобы его, Якушева, с нынешним имиджем и отпущенной бородой, самого не обвинили в захвате школы. Закон – такая штука, что нередко виноватый может оказаться правым, ну а кому не повезло, тому и все расхлебывать.

Якушев закрепил веревку на громоотводе, который предварительно испытал на надежность, и, убедившись, что на заднем дворе никого нет, бросил вниз веревку. Повесив на плечо автомат и обхватив веревку руками и ногами, он сноровисто заскользил вниз.

Конечно, у Якушева были вполне обоснованные опасения в успешности такого маневра, и адреналин зашкаливал, но он не мог не рисковать. В конце концов, нужно было проверить и пожарный выход. Боевики вполне могли установить там растяжки.

Спустившись вниз, он как ни в чем не бывало похлопал одной ладонью о другую, словно такой спуск был для него плевым делом.

Нужно было сделать отвлекающий маневр и пробраться к оружию. Якушев точно не помнил, сколько у него осталось патронов в рожке – два или три, да этого и не хватило бы на ватагу боевиков, поэтому он выбрал более рискованный способ.

Имея богатый опыт боевой деятельности в разных горячих точках, и не только, Юрий знал, что в момент вооруженного столкновения у противника нервы натянуты как струна, даже если ситуация складывается в его пользу. Таковы особенности человеческой психики, которыми и воспользовался Якушев, швырнув из-за угла школы обыкновенный булыжник и завопив при этом как ненормальный:

– Граната, суки!

Этот возглас сразу же возымел действие. Боевики среагировали мгновенно и вновь уткнулись носами в землю, так что дважды их уговаривать не пришлось.

Якушев, перекатившись к скрюченному трупу, выхватил из окоченевших пальцев автомат, конфисковал пару рожков, которые были закреплены у убитого на кожаном ремне, также позаимствовал гранату и, заметив, что боевики, осмелев, поднимают головы и неуверенно встают на ноги, выпустил по ним раскатистую очередь. Самые нерасторопные мертвыми упали на землю.

«Так всегда происходит, – удовлетворенно подумал Якушев. – Не щелкай клювом, как говорится. Сколько раз уже такое было. Кричат, что сдаются, а как только голову высунешь, сразу получи пулю в лоб и распишись. Много ребят так перебили, сволочи. Вот и надо с ними бороться их же методами. Они наверняка думают, что в школе засели несколько человек с оружием, и не могут в голову взять, почему так произошло, когда их должен был ждать только вахтер, которого только ткни пальцем, и он повалится».

Юрий, чтобы выиграть время и вернуться обратно в школу, где будет прикрывать отход Сазонова со школьниками, решил бросить гранату, на сей раз настоящую.

При удачном броске она надолго отобьет охоту боевиков к нападению и здорово деморализует противника.

– Вот вам! – крикнул Якушев и, выпрямившись в полный рост, собрался вырвать чеку, но кто-то сзади изо всей силы ударил его прикладом по темечку.

Юрий, вскрикнув от боли и испуга, рухнул наземь.

Над ним склонился мордастый и давно не бритый мужчина в кепке боевой раскраски. Он был одет в армейскую униформу и в руке держал автомат Калашникова.

– Готов! – крикнул он и на всякий случай, чтобы убедиться в том, что Якушев в самый неподходящий момент не вскочит снова, пнул его тело ногой.

Но Якушев даже не шелохнулся.

Выждав некоторое время, к школе подбежали боевики, оставшиеся в живых после перестрелки. Все они горели желанием посмотреть на человека, который, судя по всему, отбивался от них в одиночку в течение доброго часа.

– Он сдох? – спросил кто-то.

– Живой, – уверенно ответил небритый мужчина в кепке, отложив в сторону автомат и сев на корточки рядом с телом. – Пульс есть. Скоро будем допрашивать.

– Гоша, бери троих человек и дуй в школу. Всех выталкивайте на улицу. Я останусь здесь и допрошу этого упыря, который замочил сегодня столько наших друзей. Он должен за это ответить.

Якушева, который все еще не пришел в сознание, подхватили под руки два дюжих боевика и, крякнув от натуги, потащили в сторону джипов.

* * *

После того как Якушев ушел, Алексей Сазонов метнулся в кабинет, где гудел растревоженный класс. Школьники отчаянно пытались дозвониться хоть до кого-нибудь, но, вне зависимости от марки мобильного телефона, сотовая связь была недоступна.

– Это бесполезно, – сказал Сазонов. – Можете даже не пытаться.

Школьники при появлении учителя притихли, ожидая, что он скажет.

«Никогда бы не подумал, – мелькнуло в голове у Сазонова, когда он обводил глазами немногочисленных школьников, – что буду когда-нибудь радоваться тому, что мои ученики сачкуют. Сегодня здорово повезло тем, кто решил прогулять урок русской литературы. Кто знает, чем все это закончится».

Сазонов никогда не мог похвастаться красноречием, к тому же сейчас жутко волновался, понимая, сколь огромна лежащая на нем ответственность за жизни школьников, но тем не менее сумел донести до них свой посыл, основной идеей которого было то, что если они хотят вернуться домой живыми и здоровыми, то должны беспрекословно подчиняться своему учителю.

Организованно и послушно школьники вышли вслед за Сазоновым из кабинета. Снаружи послышалась автоматная очередь. Школьники вздрогнули от страха и переглянулись.

– Не бойтесь, не все так плохо, – Сазонов постарался хоть как-то приободрить детей. – Нам помогает один очень хороший человек. Если бы не он… – Сазонов многозначительно кашлянул и отвел взгляд в сторону.

Он спустился со школьниками на первый этаж, где дал им указание пробраться в другое крыло здания, пока он раздобудет ключи на вахте.

Вахтер, находясь в полубессознательном состоянии, жалобно стонал от страха, пытаясь поглубже зарыться в одежду, лежащую на полу в гардеробе.

Сазонов, на дух не переносивший слюнтяев, брезгливо скривился и даже сплюнул:

– Что, могилу себе роешь?

Старик, бормоча что-то неразборчивое себе под нос и пропустив мимо ушей ироничную реплику Сазонова, продолжил свое копошение.

Сазонов решил, что вахтер окончательно рехнулся, и оставил его в покое. Возьми он этого старика с собой, и неизвестно, чем все закончится. Завопит еще с перепугу в тишине, и тогда грохнут всех – вместе или поочередно, это уже не имеет никакого значения.

Вначале Алексей хотел наспех заблокировать за собой дверь в другое крыло школы, прибив поперек двери доску, которую можно было взять из каморки завхоза на первом этаже, но потом подумал, что вряд ли это задержит и тем более остановит боевиков, и отказался от своей затеи.

Снаружи донесся зычный вопль Якушева, а потом все неожиданно оборвалось, стихли даже звуки выстрелов, что показалось Сазонову весьма подозрительным.

Уходя из холла, он успел увидеть нескольких амбалов в камуфляже, которые пробежали мимо центрального входа в школу.

«Неужели все? – Сазонова окатило ледяным страхом, и на мгновение он потерял все свое самообладание, почувствовав себя неопытным мальчишкой, который попал в переплет. Но он тут же отогнал от себя эти пораженческие мысли. – Нет, не может такого быть. Якушев не из тех, кто сдается. Да и не мог он попасться так просто».

Бренча увесистой связкой ключей, Сазонов вернулся к школьникам, которые при его появлении облегченно вздохнули. Подбор нужного ключа занял чуть более тридцати секунд, и Сазонов уверенно распахнул дверь кабинета, словно бывал здесь не раз. Школьники хлынули внутрь.

Сазонов прошел в конец кабинета, где была еще одна дверь. Открыв ее, он поднял с пола крышку входа в подвал.

– Все сюда, – скомандовал Сазонов. – Сидите тихо, как мыши. Я вас закрою и скоро приду.

Сазонова, как он ни пытался прогнать не очень-то веселые мысли из головы, не оставляло дурное предчувствие. Больше всего на свете он хотел бы сейчас услышать автоматные трели, которые бы свидетельствовали о том, что бой продолжается. Но стояла кристально чистая тишина. Ни одного звука, который бы навел его на мысль, что Якушев, успешно решив свою задачу, вот-вот вернется в школу. Никаких воплей, взрывов гранат. Все свидетельствовало о том, что бой уже закончился.

– Куда вы? – боязливо спросил у Сазонова один из школьников, поняв, что учитель оставляет их.

– Я скоро вернусь. Молчите, что бы вам ни говорили. Помните, что ключи от кабинета есть только у меня.

Сазонов не мог бросить Якушева на погибель. Тот спасал его от верной смерти множество раз, и поэтому взаимовыручка для Сазонова не была пустым звуком.

Алексей мог только догадываться о том, что произошло на улице, поэтому не лез напролом, не желая стать очередной жертвой. Он вернулся в холл и услышал чужие голоса.

«Нет, сомнений быть не может. Это точно грузины, – подумал Сазонов. – Но для чего им понадобилось нападать на школу? Какая у них цель? Они ведь знали, что детей сегодня много не будет, только мой класс. Они метят в кого-то конкретного или им безразлично, кого убивать или брать в плен?»

Вопросов было множество. И ответы на них еще предстояло найти. Сейчас, правда, Сазонов откинул все версии как посторонние мысли и постарался сосредоточиться.

Выглянув из-под подоконника, Сазонов увидел, как боевики тащат какого-то крепкого и тяжелого мужика. Вглядевшись повнимательнее, он охнул и тихо выматерился.

«Неужели убили? – горестно подумал Сазонов. – Нет, не может быть, чтобы с Юркой смогли так легко разобраться. Он человек опытный, бывалый. Даже если предположить, что они его убили, то какой смысл тащить с собой его труп? И как-то непохоже на то, что они отказались от своей первоначальной цели».

Догадки Сазонова подтвердились в следующую же секунду, когда он заметил четверых боевиков, направлявшихся к входу в школу. Они были от него на расстоянии десяти метров. Сейчас они либо взломают дверь, либо, если не захотят возиться с замком, просто-напросто залезут в школу через окно и начнут свои поиски. С четверыми сразу, тем более безоружный, он точно не справится. Ну вырубит он одного, в лучшем случае двоих, и его тут же расстреляют на месте. Тогда уж точно ребячья песенка будет спета.

«Одно дело идти на оправданный риск, – подумал Сазонов, – а другое – пускаться в авантюру. Якушев бы однозначно не одобрил такого безответственного поведения с моей стороны. Все-таки я в ответе за детей и поэтому не могу делать всякие глупости. От моих действий зависит их жизнь».

Сазонов решил, что разберется с бандитами поодиночке. Они наверняка не будут ходить по школе скопом, а разделятся, чтобы быстрее прочесать помещение. Нужно было спрятаться где-нибудь поблизости, чтобы быть в курсе планов врага. С этой целью Сазонов залез в темную каморку завхоза с граблями, ведрами и прочей хозяйственной дребеденью. Вряд ли сюда кто-то сунется.

Сазонов понял, что это было правильным решением уже через пару минут, когда услышал, как с грохотом падают входные двери.

– Ты прочешешь гардеробные и первый этаж, Лаша, – отдавал команды хриплый голос одного из бандитов. – Ты, Гога, дуешь наверх. Весь второй этаж на тебе. Я проверю третий, а Нодари посмотрит сортиры на всех этажах и, если что, почистит их ершиком.

Раздался грубоватый рогот, после чего бандиты согласно полученному приказу взялись за работу. Сазонов только поморщился, услышав умоляющие вопли вахтера, затем эти вопли так же резко оборвались, как и начались, но выстрелов слышно не было, и Алексей догадался, что работали ножом. Попутно он решил отомстить и за деда, которого зарезали как барана.

«Некоторых предупреждай не предупреждай, все равно бесполезно», – расстроенно подумал Сазонов, которому стало жалко старика.

Секунды тянулись медленно и мучительно. Сазонов томился, сжимая в руке топорик, который он обнаружил среди инвентаря, терпеливо ожидая, когда же этот идиот наконец-то догадается заглянуть в темную каморку, где воняло каким-то дерьмом: то ли удобрениями, то ли испортившимися продуктами.

Когда Сазонов услышал приближающиеся шаги, а затем кто-то уверенно потянул на себя дверную ручку, словно собирался зайти в собственную квартиру, он напрягся так, что казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. И когда дверной проем залило дневным светом и на пороге показался чей-то силуэт, Алексей что есть силы рубанул врага топором.

Раздалось сдавленное бульканье, словно кто-то полоскал больное горло, и Алексей, не мешкая, втянул в каморку бандита, который уже валился на него, как кукла, продолжая издавать клокочущие звуки. Во все стороны текла и брызгала кровь.

«Мудак, – неприязненно подумал Сазонов, брезгливо оттирая руки об одежду. – За что боролся, на то и напоролся. Нечего было старика трогать».

Хлюпая ногами в луже крови, Сазонов на всякий случай взмахнул топориком еще раз, и клекот прекратился.

Улов был богатый. Сазонов обзавелся хорошо отточенным ножом, вполне пригодным для метания. Помимо ножа он нашел пистолет с глушителем и две обоймы патронов, ну и, разумеется, старый добрый автомат Калашникова. Этого боезапаса вполне хватало, чтобы уничтожить целую орду врагов.

Сазонов предпочитал работать бесшумно и аккуратно, помня о том, что тише едешь, дальше будешь. Нет, конечно, можно выскочить со стволом наперевес и побежать спасать Якушева. Но гораздо правильнее для начала провести зачистку внутри школы и уничтожить оставшихся боевиков, которые, судя по всему, были уверены в своей безнаказанности и непобедимости.

Как вариант можно было оставаться внизу и ждать, пока бандюги спустятся вниз и начнут искать своего кореша, который уже испустил дух, но можно было также взять инициативу в свои руки и пройтись по этажам.

Сазонов предпочел второй вариант, понимая, что время работает отнюдь не на него. А так он разберется с этими молодчиками и разживется арсеналом. Ничего не поделаешь, детей тоже придется научить пользоваться автоматами.

Сазонов крадущимся шагом поднимался по лестнице на второй этаж, напряженно вслушиваясь в тишину, и услышал, как что-то брякнулось на пол и за этим последовала ругань.

Выглянув из-за угла, он увидел боевика, который на расстоянии трех шагов нагнулся, чтобы поднять зажигалку.

Сазонов кинулся на него как пантера, вогнал нож в подставленную спину по самую рукоятку и рукой закрыл своей жертве рот, почувствовав, как та содрогается в предсмертных конвульсиях. Теплая кровь потекла по его пальцам. Он вытащил из окровавленной плоти нож и, чтобы не было лишнего шума, медленно помог опуститься на пол остывающему телу. Протерев лезвие, Сазонов вернулся на лестничный пролет и с пистолетом в руке двинулся дальше.

Теперь, когда ублюдков осталось всего двое, Сазонов почувствовал себя более уверенно и ощутил, как его волной накрывает то состояние, в котором он был способен драться, не щадя себя.

Следующего бандита он поймал в дверном проеме одного из кабинетов, вогнав в его горбоносый профиль ровно одну пулю – прямо в висок. Тот глухо шмякнулся на пол, и Сазонов, как полагается в таких случаях, почистил чужие карманы, пополнив свой боезапас.

Еще он убедился в том, что раций у бандитов не было, что значительно облегчало его положение. Оставался всего один-единственный бандит, которого Сазонов решил дожидаться внизу, сидя в затхлой каморке. В конце концов, деваться тому некуда и все равно придется каким-то образом выходить из школы, чтобы сообщить своим о понесенных потерях.

Глава 10

С недавних пор Бобриков чувствовал себя тревожно на открытых пространствах и, как ни странно, в общественных туалетах. Там всегда было мало людей, и Бобрикову постоянно казалось, что за ним следят и только ждут подходящего момента, чтобы отправить его на тот свет. Олег старался бывать в многолюдных местах и, насколько это было возможно, менял свои маршруты, чтобы затруднить слежку. А в том, что за ним следили, он был уверен практически на все сто процентов.

Очередная встреча с агентом ФСБ была назначена в одном из дешевых кафе, которыми кишит окраина любого города мира. В этом кабаке под названием «Бостон» царил дух минимализма, правда не чувственного, а скорее безнадежного.

В небольшом помещении, где простой люд с удовлетворением пил пиво или водку после тяжелого рабочего дня, горел приглушенный свет и табачный дым шел коромыслом. Вытяжка и кондиционеры здесь не работали, и поэтому стоило посидеть в «Бостоне» хотя бы пять минут, и можно было насквозь пропитаться тошнотворным запахом дешевого табака и низкокачественной еды далеко не первой свежести.

Нередко посетители выясняли здесь отношения, начиная с традиционного вопроса: «Ты меня уважаешь?»

Бобрикова тошнило от всего этого, но тем не менее он считал, что так будет надежнее, учитывая тот немаловажный факт, что волею судьбы ему приходилось сидеть на двух стульях: делать карьеру в банке и шпионить на ФСБ.

С каждым днем такая жизнь доставляла ему все больше и больше душевных терзаний. Он чувствовал себя полнейшим ничтожеством и в то же время не находил в себе сил, чтобы порвать крепнущую паутину.

Бобриков пребывал в западне, и он отчетливо понимал, что стоит ему неловко дернуться, допустить какую-нибудь ошибку – и вся его карьера полетит в тартарары или, что еще хуже, его прибьют в какой-нибудь подворотне, и никто ничего не узнает.

Такого понятия, как «официант», в «Бостоне» не существовало. Был только ленивый бармен, который неторопливо обслуживал желающих выпить и неохотно отвечал на вопросы.

Подойдя к барной стойке, Олег, стараясь перекричать телевизор, в котором бушевал стадион во время футбольного матча, заказал себе бутылку пива и пакетик сухариков со вкусом красной икры.

У барной стойки вечно толкались и куда-то спешили недовольные и крикливые посетители. Бобриков не горел желанием толкаться локтями, поэтому, получив свой заказ, поспешил убраться за свой столик и принялся цедить пиво, с тоской поглядывая на вход в «Бостон» и мысленно используя ненормативную лексику в адрес агента ФСБ, который заставлял его ждать, хотя обычно случалось наоборот: опаздывал Бобриков.

Сидя за своим столиком, Олег похрустывал сухариками и время от времени кашлял от раздражавшего глотку сигаретного дыма.

Устав следить за входом, Бобриков посмотрел в окно, размышляя о своих несладких карьерных перспективах.

Рядом кто-то плюхнулся. Олег вздрогнул.

– Холодно сегодня, – сказал мужчина в черном пуховике.

– Мне тепло, – неприязненно ответил Бобриков и вновь отхлебнул из бокала пива, которое в этот вечер казалось ему очень крепким.

– Какие новости? – поинтересовался агент, глядя куда-то в сторону, словно никогда не был знаком с Олегом и по привычке разговаривал сам с собой.

– Ничего особенного, – устало вздохнул Бобриков. – Работаю в прежнем режиме.

– Мне нужны новые сведения и документы.

Бобриков так посмотрел на агента ФСБ, словно тот был наивным ребенком и порол глупую чушь.

– Вы хотите новых сведений, но даже не можете обеспечить мою безопасность. Тем более все достается вам бесплатно. Мне нужны гарантии. И деньги тоже. – Спьяну Бобриков расхрабрился и решительно заявил о своих требованиях, о которых в трезвом состоянии не осмеливался и заикнуться.

– Олег, кажется, мы уже обсуждали этот вопрос, – деликатно напомнил агент ФСБ. – Ты должен понимать, что не все сразу можно сделать.

– Вы давно кормите меня завтраками, – с нажимом ответил Олег, стукнув по столу кулаком.

Впрочем, на его возмутительный жест никто не обратил внимания. Посетителям «Бостона» было не привыкать и к более шумным и энергичным разборкам.

– Ты хочешь сорвать всю нашу работу? Разрушить все то, что мы так тщательно выстраивали на протяжении последних двух лет? Ты хоть соображаешь, что делаешь?

Агент ФСБ методично прессовал Бобрикова по знакомым ему методикам, стараясь сровнять своего информатора с плинтусом.

– Когда вы гарантируете мою безопасность – я принесу вам такую информацию, что вы закачаетесь, – пообещал Бобриков, сделав жадный глоток пива.

– У тебя что-то есть? – оживился агент ФСБ. – Оперативную информацию не стоит задерживать. Если упустить нужный момент, то она потеряет весь смысл и может случиться непоправимое, то, что мы обязаны были предотвратить…

Бобриков только скривился, выслушивая очередной риторический пассаж. Его раздражали эти россказни и привычные обещания золотых гор, когда за свои сведения, добываемые с таким колоссальным риском, он не получил ни копейки и шарахался от каждой тени в темное время суток. Осознание того, что о его двойной жизни в любой момент может узнать Константин Павлович, делало существование Бобрикова невыносимым.

Допив пиво, Бобриков поднялся из-за стола.

– У вашей конторы еще есть время подумать, – обратился он к агенту ФСБ. – Только прошу вас, не затягивайте. Промедление может стоить вам весьма ценных сведений. Эксклюзивных, так сказать.

Он видел, как алчно загорелись глаза у представителя влиятельной государственной структуры, одно упоминание которой повергает рядового обывателя в трепет.

«Вот сыч! – недовольно подумал про себя Бобриков. – Небось уже размечтался, как присвоит себе мой успех, как его за это наградят… Могу ли я быть уверен в том, что информация попадет в нужные руки? Он запросто может перепродать ее тому же Константину Павловичу».

Разговор с агентом ФСБ, который ловил рыбку в мутной воде, оставил после себя тягостное впечатление. Как обычно, он не стал ничего конкретного обещать и хоть что-то гарантировать, используя Бобрикова как затычку в бочке своих проблем.

«Кто может мне гарантировать, – подумал Олег, взмахом руки останавливая автомобиль, – что и я не попаду под общую раздачу? И ведь есть к чему придраться. Я тоже участвовал в сомнительных операциях, выполняя поручения своего шефа. Отвертеться у меня не получится. Всегда могут сказать, что я должен был обратиться в службу внутренней безопасности, а не покрывать чьи-то преступления. Кому нужны стукачи? Их нигде не любят, и попробуй-ка объяснить людям, что теперь ты с этим завязал».

Водитель оказался говорливым кавказцем, который, недолго думая, с ходу «ввинтил» Бобрикова в самый эпицентр проблематики международной геополитики, яростно доказывая подвернувшемуся под руку собеседнику, что Россия просто откупается от Кавказа деньгами, зная о том, что большая часть денег не доходит до адресатов и оседает в карманах местных чиновников.

Олег слушал этого болтуна с обреченностью человека, который застрял в лифте с придурком. Заодно пришлось выслушать авторитетное мнение водителя о том, как можно решить транспортную проблему Москвы.

Олег все больше склонялся к той мысли, которую настойчиво подсказывала ему интуиция, что должен спасать себя сам, и как можно скорее. Пока все разберутся, что к чему, он уже будет далеко за границей, в безопасном месте. Благо кое-какие сбережения на первое время имелись, и с голоду он там точно не умрет. А ту информацию, которая у него есть, он всегда сможет выгодно продать. Пришлет пару интересных фрагментов для ознакомления, для затравочки, так сказать, а уже за остальное потребует деньги вперед.

Этот простой план казался Бобрикову правильным. Он нисколько не сомневался в том, что, продав ценные сведения, станет миллионером и сможет заниматься инвестициями. В Европе за ним не будет тянуться позорный шлейф стукача и о своем прошлом он сочинит несколько необходимых и правдоподобных баек.

Помимо болтовни у водителя имелся еще один существенный недостаток, который Бобриков, к своему неудовольствию, не обнаружил сразу. Лавируя среди многочисленных потоков машин, водитель завез его в какую-то Тмутаракань, которая ну никак не тянула на район проживания Бобрикова.

На лице водителя появилось искреннее удивление, когда Олег сообщил, что они не туда заехали.

– Куда сказали, туда и отвез, – на ломаном русском пояснил свою беспроигрышную позицию водитель.

Олег понял, что выгоднее согласиться и заплатить дважды, чем пускаться в ненужные и психически изматывающие объяснения.

– Ладно, – вздохнул он, покопавшись в бумажнике и продемонстрировав водителю крупную купюру, чтобы тот не сомневался в его платежеспособности, – вези вот по этому адресу.

Бобриков обладал развитым инстинктом самосохранения и меньше всего на свете хотел оказаться ночью в незнакомом районе.

Погрузившись в невеселые размышления и услышав какую-то мелодию, он не сразу догадался, что звонит именно его мобильный.

– Тэлэфон, – многозначительно сказал водила и подмигнул Бобрикову, как если бы они были закадычными приятелями, знавшими друг о друге нечто пикантное.

Бобриков, посмотрев на дисплей, увидел неизвестный номер. Держа заливавшийся трелью и вздрагивавший в руке мобильный, Олег, задумчиво глядя в окно, мучился дилеммой: ответить на вызов или проигнорировать. И первый, и второй варианты казались ему одинаково опасными. В конце концов, он не знает, что ждет его впереди, и, может быть, это судьбоносный звонок, который все изменит.

– Жэна, – хитро улыбаясь, высказал свое предположение таксист.

Бобриков недовольно на него покосился и нажал на кнопку ответа, понадеявшись на авось.

«Авось» оказался приятным женским голосом. Олег не сразу понял, где он мог его слышать. Все-таки в настоящий момент, да и раньше, он не состоял в длительных отношениях с девушками, поэтому трудно было уразуметь, кому и зачем он мог понадобиться.

– Олег, добрый вечер! Я вас не отвлекаю? Вы можете говорить?

– Конечно, – сдержанно улыбнувшись, ответил Бобриков и почувствовал, как его захлестывает тревога.

– Дело в том, что это серьезный разговор, и я не очень уверена, что телефон подходит для этого.

«Черт побери, кто же это?» – напряг свою память Бобриков, но в конце концов, чтобы не мучиться догадками, сдался и спросил напрямую.

– Прошу прощения, с кем я разговариваю?

Вопрос Бобрикова не вызвал предполагаемой им заминки или бури негодования.

– Это Марина, – уверенно ответила девушка, – секретарша Константина Павловича.

– Точно! – отозвался Бобриков. – Извиняюсь, совсем заработался.

– Ничего страшного. Так мы сможем сегодня увидеться?

Оборот, который принял их диалог, все меньше и меньше нравился Олегу. Судя по всему, этот разговор не предвещал ничего хорошего, кроме возникновения новых трудностей, когда Бобрикову и без того хватало проблем, в которых он увяз по уши. С другой стороны, он не хотел отказываться от этой встречи.

– Вы можете ко мне подъехать? – спросил Бобриков, подумав, что так будет и быстрее, и надежнее. Тем более сегодня ночью он все равно сваливает из страны, и терять ему абсолютно нечего. Уже завтра его квартира будет пустой.

– Диктуйте адрес. Я запишу.

Продиктовав адрес, Бобриков ощутил новый приступ тревоги, вспомнив, что у него в квартире вот уже которую неделю не убрано и там царит форменный бардак. Не лучшая обстановка для встречи с девушкой, но ничего не поделаешь.

Он не спросил, чему будет посвящен их разговор, но интуитивно чувствовал, что все будет крутиться вокруг Константина Павловича.

«Может, и она завербована ФСБ? – мелькнуло подозрение у Бобрикова. – Или это у меня началась паранойя? Какого хрена ей действовать напролом? Работай она на ФСБ, однозначно не стала бы себя так вести».

Успокоив себя рассуждениями подобного рода, Олег расплатился с водителем и махнул рукой, услышав, что у того нет сдачи.

Сильно хлопнув неплотно закрывавшейся дверцей, он повернулся спиной к автомобилю. Затарахтев, машина исчезла в арке, и Олег остался один во дворе, озираясь с таким видом, словно был здесь впервые.

Он решил дождаться Марины на улице, подумав о том, что, возможно, ему не придется приглашать ее в свою захламленную квартиру.

Ждать долго не пришлось. Едва он успел описать круг по двору, как из той же арки, где не так давно исчезла машина, появилась Марина в светлом плаще. Заметив Бобрикова, она слабо и грустно улыбнулась, словно возлагала на него последние надежды.

Олег неуютно поежился, ощутив значительный дискомфорт. Его смутила эта улыбка, и он подумал, что после всех этих призывных взглядов, улыбок и жестов всегда чувствует себя не в своей тарелке, поскольку не понимает, чем заслужил такое благожелательное отношение.

Подойдя к Олегу, девушка, ни слова не говоря, уткнулась лицом в грудь в Бобрикова и зарыдала. Тот потерял всякое понимание насчет того, как нужно себя вести.

– Что случилось? – растерянно спросил он, понимая, что случилось нечто серьезное.

Сквозь рыдания прорывались некие возгласы и плохо разборчивые слова. Бобриков стоял как столб, покорно обнимая Марину, которой нужно было утешиться в чьих-то объятиях.

Олег забеспокоился, подумав, что все же не стоит так стоять посреди двора и привлекать чужое внимание. Мало ли кто их здесь увидит, да и не стоит играть с судьбой в злые шутки перед скорым отъездом.

– Марина, не надо… Не надо плакать, – неуверенно сказал Бобриков, которому не приходилось еще успокаивать плачущих женщин.

Марина тем временем зарыдала еще сильнее, и Бобриков, продолжая чувствовать себя крайне неловко, полез в карман за носовым платком.

По лицу девушки уже поплыла тушь, и Марина стала похожа на девушку легкого поведения, обиженную хамоватым клиентом.

Олегу пришлось торчать во дворе еще добрых десять минут, прежде чем девушка кое-как успокоилась и согласилась подняться с ним наверх, в квартиру.

– Ты такой добрый, Олег…

Бобрикову понравилось, что она назвала его на «ты». Такое обращение говорило о том, что Марина ему доверяет.

Олег галантно распахнул перед ней дверь подъезда, откуда пахнуло затхлым воздухом, пропитанным запахом дешевого алкоголя и мочеиспусканий здешних пьяниц.

– У меня сейчас страшный беспорядок, – словно извиняясь, предупредил Марину Бобриков, глядя куда-то в сторону.

– Для меня это не имеет никакого значения, – отрешенно сказала Марина и тяжело вздохнула, словно за пару мгновений рухнула вся ее жизнь.

– Все будет хорошо, – самоуверенно заявил Бобриков в духе лучших шарлатанов-психологов или бизнес-тренеров.

Олег немного успокоился только после того, как за ними лязгнули двери лифта. Он нажал изрядно сплющенную кнопку седьмого этажа, и лифт поехал вверх, гудя натянутыми тросами.

Бобриков мельком бросал утешительные взгляды на блондинку, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, потому что очень сильно смущался и ощущал, как на него волной накатывает паническая тревога. Пускай у нее поплыла косметика, зато туго стянутый на тонкой талии плащ заманчиво топорщился вверху, заставляя думать о прелестях, которые под ним прятались. Также от внимания Олега не укрылся ее пронзительный взгляд. Сведя все свои наблюдения воедино, он понял, что втрескался в нее по уши.

«Стыдно вести такую красивую девушку в свою холостяцкую берлогу, – размышлял Бобриков, пока лифт медленно поднимался. – У меня там жуть какой беспорядок. Ничего не убрано, все в пыли. Я уже не помню, когда последний раз вытирал пыль. И тут на тебе, как все не вовремя. Вечно непруха какая-то. Как только собрался отсюда сваливать, подворачивается такая девушка. С одной стороны, нужно уезжать поскорее, а с другой – не очень-то и хочется. Может, хоть чуточку, но я ей нравлюсь?»

Словно читая его мысли, Марина грустно улыбнулась и спросила:

– Я, наверно, страшная сейчас?

Двери лифта открылись с неприятным скрежетом.

– Да нет же. Все в порядке. Умоешься, и все будет хорошо.

– Ах, Олег! – девушка снова заплакала, закрыв лицо руками. – Хорошо уже не будет. Он обманул меня и хотел надо мной надругаться!

Бобриков мысленно обругал себя за неуверенность и снова обнял ее, ожидая, пока Марина перестанет плакать.

– Я тебе все объясню, Олежек. Только мне нужно привести себя в порядок и немного успокоиться.

– Может, ты хочешь чего-нибудь выпить? – великодушно предложил Бобриков. – У меня есть неплохое красное вино.

– Да, я согласна. Мне нужно забыть обо всем, что случилось.

Достав связку ключей, Олег подобрал нужный ключ и вставил его в кнопочный замок, провернув два раза по часовой стрелке. Открыв дверь, он пропустил девушку вперед.

В полутемном коридоре она неожиданно придвинулась к Бобрикову чуть ли не вплотную и пристально посмотрела в его глаза. От волнения он едва не бухнулся в обморок.

– Олег, пообещай мне, что об этом никто не узнает. Хорошо? Мне очень стыдно и больно говорить об этом.

– Хорошо, хорошо, – заверил Марину смущенный Бобриков, втягивая ноздрями сладковатый запах ее парфюма.

– Не знаю почему, но я тебе верю, – сказала она и провела пальцем по его подбородку. – Ты не такой, как все мужчины.

Олег давненько не общался близко с девушками. Последний раз на свидание он ходил, наверно, лет шесть назад, еще в те времена, когда был зеленым студентом и активно грыз гранит науки. Уже потом, погрузившись целиком в банковскую деятельность, он, уставший, вваливался поздно вечером в свою квартирку, чистил зубы и бухался на кровать, чтобы завтра вновь продолжить участие в этой беспощадной гонке на выживание. Иногда доходило до того, что он оставался ночевать в офисе, засыпая на диване. По выходным Бобриков пытался наверстать упущенное и спал допоздна, а в оставшееся время либо тупо пялился в телевизор, если на неделе мозги «плавились» от напряжения, либо штудировал специальную литературу. Выбираться в город было лень. От одной мысли, что вначале придется переться на маршрутке до метро, уже становилось тошно. Да и Олег постоянно мучился тревогой по самым мельчайшим пустякам, поэтому его общение с девушками было исключительно деловым.

Он нажал на выключатель, и в небольшом коридоре вспыхнул яркий свет галогеновых лампочек.

Посмотрев на свое отражение в зеркале, Олег отметил, что он какой-то слишком бледный и у него лихорадочно блестят глаза, словно он заболел тропической лихорадкой.

– Где у тебя ванная? – спросила Марина.

Бобриков провел ее по коридору мимо комнаты, дверь в которую была прикрыта. Пока секретарша наводила там марафет, Олег нашел на кухне откупоренную бутылку французского вина, встряхнул ее для порядка несколько раз и поставил на оконный подоконник.

Бобриков до того замечтался, что уже и забыл, зачем они пришли в его квартиру и о чем хотели поговорить. Больше всего на свете он хотел, чтобы Марина побыла с ним подольше. Тем более он не мог удержаться от навязчивой мысли сделать ей предложение уехать вместе с ним и забыть обо всех своих проблемах раз и навсегда.

Когда она вошла на кухню, он чуть не ахнул, до того она показалась ему прекрасной. Марина накрасилась по-новому и выглядела очень эффектно. Самолюбие Олега грела и та мысль, что секретарша влиятельного Константина Павловича предпочла своему шефу молодого и перспективного сотрудника.

«Она мне доверяет, – взволнованно подумал Бобриков, дрожащей рукой разливая вино по бокалам. – Иначе с чего бы это она мне позвонила? Если бы я внушал ей антипатию, то она не пошла бы ко мне в квартиру».

Разлив вино по бокалам, Бобриков поднялся из-за стола и предложил выпить за таких прекрасных девушек, как Марина.

Выпив бокал вина, он немного осмелел, и исчезла былая скованность, когда он сидел прямой, как доска, и почти не шевелился, не зная, как правильно себя вести в женском обществе.

Бобриков с Мариной пили вино, бокал за бокалом. Превосходно ориентируясь в мире финансов, в повседневной жизни он был робким и молчаливым, ничем не выделяясь из толпы обывателей.

После четвертого бокала вина в дупель пьяный Бобриков, кажется, потерял все свои тормоза и начал вести себя как на исповеди, выкладывая все подряд и перескакивая с одного события на другое.

– Подожди, сейчас я покажу тебе фотографии, – пьяно улыбаясь, по большей части самому себе, Бобриков, пошатываясь, вышел из кухни и побрел в комнату.

В комнате было тесновато, но Бобриков уже давно привык к этому жилью и до этого вечера не собирался отсюда съезжать. Жилплощадь он задешево арендовал у какой-то бабки, которая с возрастом стала очень подозрительной и немного тронутой на голову, поэтому нередко Олегу приходилось доказывать ей, что за этот месяц уже все заплачено.

В комнатушке друг напротив друга примостились кровать и стол с двумя ноутбуками. К стене над компьютерным столом была прикреплена полка, уставленная книгами. Между кроватью и столом оставался узкий проход, в котором нельзя было разминуться даже двоим.

Свою постель Бобриков частенько не заправлял, поэтому кровать была застлана смятой простыней не первой свежести и поверху было брошено шерстяное одеяло без пододеяльника. За последним Бобриков давно обещал себе съездить в торговый центр, но все ленился, регулярно откладывая покупку на потом.

Открыв платяной шкаф, умостившийся в левом углу комнаты, Бобриков присел на корточки и начал рыться на нижней полке, где валялась груда университетских конспектов и где должен был лежать один-единственный альбом с фотографиями, предмет его особой гордости.

Вернувшись на кухню, он уселся на табурет напротив Марины.

– Вот! – он помахал в воздухе увесистым фотоальбомом, ударом которого можно было как минимум оглушить человека.

– Давай еще выпьем, Олежек, – ласково предложила Марина, пододвигая к Бобрикову доверху наполненный бокал. – На брудершафт, – кокетливо улыбнулась она, бросив в сторону Олега жгучий и призывный взгляд.

Бобриков, не привыкший к таким взглядам, снова смутился. Он даже не помышлял об отказе. Какая разница, бокалом больше или бокалом меньше, если он и так уже пьяный и на следующий день, впервые за последнее время, не пойдет на работу.

Олег придвинул табуретку к столу, и они медленно, глоток за глотком, выпили свое вино.

– Подожди, – заплетающимся языком сказал Олег, тяжело вставая из-за стола и для удержания равновесия опершись об его поверхность, – сейчас я вернусь.

В его пьяной голове крутилась мысль, что он должен сделать ей какой-нибудь сюрприз, как-нибудь порадовать ее, как радуют обычно всех женщин, но на ум ничего путного не приходило.

Окинув ищущим взглядом захламленную комнату, он пошевелил пересохшими губами, словно хотел что-то сказать, но так и не смог выговорить хоть слово, потому что в следующий момент его ноги подкосились, и Бобриков, чувствуя, как им овладевает бесконтрольная слабость, упал на пол, уткнувшись лицом в грязный линолеум…

Очнувшись, Бобриков не сразу понял, что происходит. Во рту было так сухо, словно там находилась пустыня Намиб, в которой неизвестно сколько лет не было дождей. Башка раскалывалась. Но хуже всего было то, что Бобриков, тщетно копаясь в своей памяти, не мог вспомнить, как он оказался на кровати и почему его руки и ноги связаны. Он попробовал пошевелиться, чтобы избавиться от бечевочных пут, но не смог двинуть руками. Путы были такими тугими, что болезненно стягивали запястья при малейшем движении.

Бобриков пошарил взглядом по комнате и поморщился, заметив, что в ней все перевернуто вверх дном, словно только что, пока он был в отключке, здесь состоялось побоище футбольных фанатов.

И тут он наконец понял, что доставляло ему особенный дискомфорт: рот, аккуратно заклеенный скотчем.

Сделав это небольшое, но важное открытие, Бобриков впервые по-настоящему испугался, поняв, что это не сон и не кино, которое в любой удобный момент можно выключить, а что это происходят с ним на самом деле. И он снова задергался изо всех сил, пытаясь хоть как-то ослабить путы.

Внезапно на пороге комнаты показалась Марина. Увидев ее, Бобриков радостно замычал, но, напоровшись на холодный и безучастный взгляд, осекся. Неужели она его предала?

Блондинка недолго постояла на пороге, словно размышляла, стоит ей с ним общаться или нет, но потом все же зашла в комнату и подошла к кровати, где Бобриков, ошалевший от страха, продолжал дергаться всем телом.

– Успокойся, – сказала Марина, наблюдая за его бессмысленными усилиями, и засмеялась. Смех, однако, прозвучал натянуто. – Я хочу, чтобы ты ответил на несколько вопросов. Предупреждаю заранее: если начнешь кричать, то мне придется снова заклеить тебе рот скотчем. И я вколю тебе вещество, после которого ты станешь как овощ и не сможешь сопротивляться. Итак, после того, как я сниму скотч, ты ответишь на мои вопросы. И давай не будем отвлекаться на посторонние темы. Ни тебе, ни мне не стоит терять время.

Слушая ее, Бобриков едва ли понимал и половину из того, о чем она ему говорила. В голове набатом звучала одна-единственная мысль: «Спастись! Спастись! Спастись!» Кроме этого, Олега ничего не волновало. Он был готов пойти на все что угодно, только бы поскорее сбросить бечевку и уехать из этого мегаполиса, из-за которого его жизнь давно пошла наперекосяк.

Марина, словно ей это было не впервой, ловким движением руки сдернула со рта Бобрикова скотч. Олег сипло вскрикнул и жадно задышал ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Дыша носом, он думал, что вот-вот задохнется, и ничего не мог поделать со своим страхом.

– Первый вопрос, – металлическим тоном Марина намекнула на то, что все происходящее – суровая реальность, а не какие-нибудь игры в преддверии постельных утех. – Где документы?

– Какие документы? – в взбудораженном сознании Бобрикова не появлялось ни одной дельной мысли.

Им овладел панический животный страх. И если бы это было возможно, он бы убежал прямо с кроватью. Ему казалось, что это страшный сон, который никогда не закончится.

– Мы же с тобой договорились, – устало напомнила блондинка.

– Знаешь, сколько через меня проходит бумаг? Думаешь, я их все помню? – в отчаянии воскликнул Олег.

– Те бумаги, которые касаются офшорных счетов. Ты знаешь, о чем я. Не притворяйся, иначе мне придется сделать тебе больно.

Марина покрутила перед его носом шприцем, наполовину наполненным какой-то бесцветной жидкостью.

Бобриков напрягся, ощущая, новый приступ ледяного страха. Он смотрел на шприц как загипнотизированный.

– У меня один-единственный вопрос, – сказал Бобриков, жадно облизнув пересохшие губы. – Ты отпустишь меня после того, как я тебе все расскажу?

Марина кивнула.

– Мне трупы не нужны, – заявила она. – Мне нужна информация. Все расскажешь и ступай на все четыре стороны.

Олег кивнул, тупо уставившись в потолок. Ему тяжело было смотреть ей в глаза, которые уже не грели его теплом, а были чужими и холодными. Бобриков чувствовал, что он пребывает на грани истерики, и едва сдерживался, чтобы не разрыдаться от отчаяния и злости.

«Как я мог! – мысленно костерил себя Бобриков. – Так по-дурацки попался! Заглотнул наживку, и теперь я на крючке у Константина Павловича!»

– Скажи мне, – оборвала его размышления блондинка, – кто-нибудь еще знает о существовании этих документов? И где находятся копии данных, которые ты сделал?

Своими вопросами блондинка выбила последнюю почву из-под ног Бобрикова, который надеялся использовать эти копии как последний козырь, чтобы обеспечить себе безоблачное существование в будущем. Но она знала и об этом. Олег понимал, что его положение безнадежно и теперь он вынужден говорить все начистоту, если ему, конечно, не наскучила жизнь. Можно было забыть обо всем, кроме сохранения своей жизни. На фоне надвигавшейся смерти все остальное стало для Бобрикова мелочным и смешным, не стоящим никакого внимания.

Олег помотал головой:

– Я никому не показывал эти бумаги. Копии, которые я успел сделать, лежат в банковской ячейке.

– Твоему куратору из ФСБ тоже ничего не известно? – спросила Марина, подозрительно глядя на Бобрикова.

«И об этом она тоже знает», – устало подумал Бобриков, окончательно убедившись в том, что в его ситуации сопротивление абсолютно бессмысленно и очень опасно.

– Я не успел передать ему эти сведения, – ответил Олег. – Он ничего не знает.

– Где ключ от банковской ячейки?

– Ключ, ключ, – рассеянно забормотал Бобриков, вспоминая, где мог его оставить. – Мне надо подумать.

– Только недолго, – предупредила Марина. – Я не люблю ждать.

В брюках ключа однозначно не было. В портфеле, насколько помнил Бобриков, тоже.

– Я не уверен, но, возможно, ключ остался в куртке, – сообщил он, перебрав в памяти все мыслимые и немыслимые места, где мог оставить ключ от банковской ячейки.

– Той, что висит в коридоре?

Бобриков равнодушно кивнул, чувствуя, что его песенка уже спета. Ну, освободит она его, отпустит, а дальше куда двинуться? Как пить дать из банка его уволят, да и Константин Павлович наверняка не оставит это дело просто так. После увольнения из банка чем он может быть полезен своему куратору из ФСБ? Ему он тоже больше не понадобится, следовательно, не может быть никакой речи даже о минимальной защите. Ну а финал этой истории заранее известен. В один прекрасный день, когда безработный Бобриков пойдет в продуктовый магазин за буханкой хлеба, его либо «случайно» собьет машина, когда он будет переходить дорогу, либо расстреляют киллеры из какого-нибудь «жигуленка» с чужими номерными знаками.

– Там нет никакого ключа, – зло заявила Марина, вернувшись из коридора.

– Не может быть, – не поверил Бобриков. – Больше ему негде находиться.

– Я не верю, что это правда, – сообщила Марина и слегка надавила на поршень, так что из тонкой инсулиновой иглы брызнула жидкость.

– Я не обманываю! – захлебываясь от страха, начал оправдываться Бобриков. – Если ключа там нет, то я не знаю, где он может быть. Я могу назвать точный адрес банка, где я оставил эти сведения.

Олег назвал ей адрес банковского отделения.

– Скорее всего, я оставил там ключи, – виновато сообщил он. – Я очень торопился.

Марина ничего не ответила и положила файл с документами в свой чемоданчик, который Бобриков не видел раньше.

– Как ты могла, – прошептал он.

– Прости, – сказала Марина, отводя взгляд в сторону. – Ничего личного. Я должна буду вколоть тебе снотворное, чтобы уйти. Когда ты проснешься, у тебя будут развязаны руки и ноги, и ты сможешь идти, куда захочешь. И запомни, что молчание – единственная страховка твоей жизни.

– Хорошо, – каким-то чужим и непослушным голосом ответил Бобриков. – Я буду молчать. И если надо, навсегда уеду из Москвы.

– Не беспокойся, этого не потребуется, – сказала Марина и закасала рукав рубашки Бобрикова до локтя.

Олег не сразу понял, что произошло, но, когда маленькая игла впилась в его вену, до него дошло, что Марина не поменяла шприц. Он хотел заорать как ненормальный и вскочить с кровати, но она, словно догадываясь о его намерениях, вновь заклеила ему рот скотчем, и он только замычал, задергавшись всем телом и пытаясь встретиться с ней взглядом. Девушка на него уже не смотрела.

Дергаться Бобрикову пришлось недолго. Секунд пять он еще пытался сопротивляться наступлению смерти, но постепенно затих, затем зашелся в почти беззвучном хрипе, обмяк и устремил взгляд остекленевших, как у пластмассовой куклы, глаз в потолок.

Марина сняла с него все бечевки, раздела и накрыла одеялом, словно спящего, после чего ушла из квартиры.

Глава 11

Утром у Владимира Чалова в расписании значилась зарядка для поддержания жизненного тонуса. В его поместье на цокольном этаже располагался тренажерный зал, в котором Чалов был редким гостем. Как-никак, дела государственной важности и бизнес не могли подождать, и он постоянно жил в напряжении. Вот когда разум совершенно притупливался и Чалов, читая очередной документ, с трудом понимал, о чем там написано, он откладывал все бумаги в сторону и шел в тренажерку, чтобы, как он выражался, «напрячь мышцу».

Он подолгу с полотенцем на плече бегал на беговой дорожке, поглядывая на свое отражение в зеркале, словно спрашивал у себя, такой ли он спортивный, как лет десять тому назад, или уже потихоньку разваливается? Все-таки против возраста не попрешь, как ни крути.

Отбегав полчаса для разминки, Чалов утер белым махровым полотенцем лоб и выпил стакан холодной негазированной минеральной воды. Около него стоял инструктор. Его преданный, чуть ли не собачий взгляд сильно раздражал Владимира Николаевича. Таких холуев он и за людей не считал.

– Чего стоишь как столб? – грубовато спросил Чалов, грозно посмотрев на инструктора.

Ему не нравилось, когда за ним наблюдали, ловили взглядом каждое его движение, старались предугадать, что он сделает или скажет в следующую минуту, в каком поднимется настроении. По мнению Чалова, лести как раз таки и стоило остерегаться больше всего, потому что ею чаще всего орудуют тайные и злейшие враги, которые с необыкновенной радостью нальют в твою чашку с чаем яда, как только им выпадет такая возможность.

Инструктор опустил голову, как побитая собака, и побрел в сторонку.

«Скатертью дорожка», – с неприязнью подумал Владимир Николаевич и лег на скамью для жима лежа. В свои лучшие годы он легко дергал и сто килограммов, теперь же не рисковал и предпочитал для начала поработать с пустым грифом, чтобы размять мышцы и суставы. Чалов всеми силами берег свое здоровье, чтобы не олицетворять собою общеизвестную поговорку «Старость не радость».

Едва он взялся за гриф, собираясь опустить его на грудь, как рядом снова нарисовался инструктор, кинувшийся подстраховывать Чалова.

– Что такое? – мгновенно вскипел Чалов, вернув гриф на место. – Неужели я не имею простого человеческого права побыть в одиночестве? Меня уже законопатил твой вуайеризм! Исчезни куда-нибудь!

Владимир Николаевич давно понял смысл выражения «простреливает поясницу» и поэтому с самого утра был раздражен и цеплялся к любой мелочи. Когда здоровье давало сбои, он думал о том, что на черта сдалась ему эта власть и вся сопутствующая ей нервотрепка и что куда лучше уйти в отставку и уехать жить в ту же Швейцарию, благо денег на достойную жизнь у него хватит с лихвой. Но потом, когда он чувствовал себя несколько лучше, мысли приобретали иное направление. Тогда Владимир Николаевич приходил к выводу, что без работы ему будет нечем заняться в жизни. Загниет там, за бугром, на альпийских лугах. Не будет же он каждый день есть козий сыр и пить дорогое вино. От такого образа жизни и коньки отбросить недолго.

Когда инструктор свалил, Владимир Николаевич снова взялся за гриф и опустил его добрых раз двадцать, каждый раз тяжело выдыхая воздух, словно был паровозом.

В конце подхода его руки предательски задрожали, штанга неуверенно застопорилась на своем пути вверх, и Чалов, скользнув взглядом по сторонам, увидел, что к нему направляется двухметровый амбал в черном костюме.

«Ну что это за непролазная тупость! – разозлился Чалов, из последних сил выжимая штангу. – Сказал же дежурить в коридоре и не беспокоить меня по разным мелочам! Сколько раз нужно повторять элементарные вещи этим дебилоидам? Здоровые лбы, а мозгов с наперсток!»

– Ну чего тебе, Арсений? – недовольно буркнул Чалов. – Надоело работать и хочешь пойти на биржу труда? Это я тебе легко устрою!

– Владимир Николаевич, – басом ответил амбал. – Звонок по неотложным нуждам.

– Эх ты, деревня! – укоризненно сказал Чалов, поднимаясь со скамьи. – По неотложным нуждам только в туалет ходят. Звонят либо по мелочовке, либо по срочному делу. Запомни это раз и навсегда.

– Извините, Владимир Николаевич, – пробормотал амбал.

Чалов, брезгливо поморщившись, отмахнулся от него, мол, чего объяснять, если все равно тупой как пробка. Только зря время и нервы потратишь.

Мобильная связь на цокольном этаже не функционировала. Конечно, Чалов мог бы спокойно поставить антенну, но он сознательно не пошел на этот шаг, опасаясь, что своими звонками ему просто-напросто испортят всю тренировку. А так он мог побыть в одиночестве, не считая инструктора, и немного перевести дух от насыщенной жизни, которая, что ни день, подбрасывала ему новую нервотрепку.

Чалов набросил на свои широкие плечи спортивную мастерку, застегнул молнию до подбородка, чтобы не простудиться, и поднялся по ступенькам в коридор, где его уже ждал человек с мобильным, при появлении Чалова вытянувшийся, как часовой на посту.

– Слушаю, – коротко сказал Владимир Николаевич.

Чалов не любил длительные разговоры, предпочитая переходить сразу к делу. Однажды одну особенно наглую дамочку-журналистку, которая когда-то дала ему жару своими ехидными и провокационными вопросами, он прямо послал на х… Порой приходилось и фальшивить, высказывая и выслушивая ничего не значащие формальности.

– Это Марина, – раздался приветливый женский голос. – Работа выполнена.

– Отлично, – удовлетворенно заметил Чалов. – Хоть одна хорошая новость за последнее время. Все у тебя на руках?

– До последней бумажки, – подтвердила Марина.

– Я никогда в тебе не сомневался, – привычно соврал Чалов, подумав о том, что неплохо бы между делом пропустить эту Марину через свою холостяцкую койку. – Приезжай сегодня ко мне на ужин со всеми бумагами. Я пришлю за тобой машину. Сегодня в городе ужасные пробки.

Закончив разговор, Чалов весело и негромко запел старую песенку из далекой юности и, поймав на себе слегка изумленный взгляд юноши из прислуги, пожал плечами и засмеялся. Юноша тоже рассмеялся, правда натянуто.

«Хватит сидеть в этом погребе, – подумал Чалов о тренажерном зале. – Есть и другие, более важные дела. Хоть одной проблемой меньше. Тоже мне, нашлись правдоискатели! Или у них совсем инстинкт самосохранения атрофировался? Демократию им подавай, либерализм. Какой вам либерализм, если вы все поголовно хотите пролезть в эти кабинеты и делать то же самое, что и мы?»

Чалов прошел по длинному коридору, в конце которого была мраморная лестница с золотыми перилами, сделанными под заказ и доставленными самолетом из самой Италии, неспешно поднялся по мраморным ступеням на второй этаж, а там зашел в свой кабинет.

Кабинет Чалова был оборудован по последнему слову дизайнерского искусства. Помимо роскошной мебели здесь стояли огромные ЖК-панели, по которым Чалов, когда нечего было делать, мог наблюдать за обстановкой в доме, посещать Интернет или смотреть телевизор.

Он тщательно отслеживал новости, чтобы быть в курсе всех последних событий и не попасть впросак. Конечно, он мог бы не забивать себе голову этой информацией и доверить ее, скажем, помощнику, но тут Владимир Николаевич хотел все проконтролировать от начала и до конца.

Опустившись в мягкое кожаное кресло, Чалов нажатием кнопки на пульте включил ЖК-панель, чтобы глянуть сегодняшний выпуск новостей. На экране появилась миловидная дикторша. Чалов довольно крякнул, вспомнив, как она седлала его в спальне за пару поездок на Мальдивы, в Париж, ну и за безделушки, которые так любят легкомысленные женщины.

Закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, Владимир Николаевич блаженствовал в своих грезах до тех пор, пока настойчивый и тактичный стук в дверь не вернул его в реальность.

«Кого еще нелегкая принесла!» – раздраженно подумал Чалов и нехотя поднялся.

– Владимир Николаевич, вам звонит какой-то человек. – Помощник выглядел серьезным и чуточку встревоженным.

– Кто звонит? – лениво поинтересовался Чалов.

– Номер не определен. Говорит, что владеет конфиденциальной информацией, которая вас заинтересует.

– Все время я кому-то нужен, – недовольно проворчал Чалов, взяв мобильный у помощника. – Неужели все концы сходятся только на мне? У всех, видите ли, важная информация, серьезные проблемы, а как послушаешь, так тошно становится. Большинство вопросов, по которым ко мне обращаются, не стоят и выеденного яйца.

Помощник, не проронив ни слова, вежливо кивнул, словно придерживался точно такой же точки зрения, как и его босс. Владимир Николаевич поднял согнутую в локте левую руку, что означало: помощник должен остаться.

Чалов всегда понимал, что одна голова хорошо, а две лучше. И чтобы длительное время удерживаться на политическом Олимпе, одних своих ресурсов недостаточно. Нужно привлекать под свои знамена лучшие силы. И конечно же, не помешает умный молодой человек, с которым можно всегда посоветоваться при решении сложнейших вопросов и, выслушав объективный взгляд со стороны, принять правильное решение. Ведь политика и бизнес серьезных ошибок не прощают. За все приходится платить, и чаще всего своей собственной карьерой. Для Чалова такие проигрыши были смерти подобны. Для него не было ничего хуже, чем в один момент оказаться отброшенным от кормушки.

– Вас слушают, – сухо сказал Чалов, приложив мобильный к уху.

– Добрый день, Владимир Николаевич, – раздался незнакомый голос, по всей видимости принадлежавший мужчине средних лет.

– С кем я разговариваю? – осведомился Чалов. – Я очень занят и могу уделить вам не больше пяти минут.

– Разве так важно, с кем вы имеете дело? – мужчина засмеялся, что Чалову показалось неслыханной наглостью. – Мне хватит и двух. Дело в том, что в моих руках находятся очень интересные папочки…

– Если вы думаете меня шантажировать, то у вас ничего не выйдет. Это бесперспективное направление разговора.

– Особенно если учесть, что на Кипре зарегистрирована компания «Руопт» на имя небольшой фирмы «Мос»…

– Достаточно, – поспешно прервал его Чалов и упал в кресло, чувствуя предательскую слабость, которая наполнила его ноги, ставшие ватными.

– Разве? – искренне удивился собеседник. – Неужели такая информация не льстит вашему самолюбию?

– Я не расположен к шуткам, – оборвал его Чалов. – Что вам от меня надо?

– Ничего особенного. Деньги в обмен на информацию.

– Сколько?

– Двадцать миллионов. Долларов, разумеется. До конца недели деньги должны быть у меня. И не безналом, а наличными. Всего доброго!

Чалов не успел отреагировать, как незнакомец оборвал вызов.

От злости Владимир Николаевич швырнул мобильный о стену.

«Неужели эта сучка прокололась? – встревоженно подумал он. – Как такое может быть? Документы ведь у нее! Тем более она всегда безупречно делала свою работу. Но если представить, что произошла еще одна утечка и я не знаю, откуда растут ноги…»

Чалов в ярости заскрежетал зубами и принялся расхаживать по кабинету, меряя пространство небольшими шагами и совершенно позабыв о существовании помощника, который все это время молча стоял у порога.

У Чалова просто в голове не укладывалось, как такое могло произойти, если все эти годы разработанная схема работала, как хорошо отлаженные часы, и ни разу не давала сбоев.

«Кто стоит за всей этой канителью? Кому понадобилось смешивать меня с дерьмом? – размышлял Владимир Николаевич, сжимая двумя руками голову в области висков, словно у него началась сильная мигрень. – Судя по всему, это филигранная работа. Афганцы бы до такой каверзы не додумались. Да и силенок бы у них не хватило, чтобы так глубоко копнуть. Но если не они, то кто?»

Подняв глаза, Чалов пристально посмотрел на помощника. Но и он был непохож на предателя, тем более все его телефоны прослушивалась, и если бы он что-то замыслил, то Чалов первым узнал бы об этом.

От волнения Владимир Николаевич не мог найти себе места и шатался по кабинету как неприкаянный, пытаясь сгруппировать хаотично разбегавшиеся мысли и хотя бы предположить, кто его мог так подло подставить.

«Век живи – век учись, – расстроенно подумал он. – Где-то и я допустил промашку. Только где?»

От расстройства Чалов открыл дверцы шкафчика и извлек оттуда бутылку коллекционного коньяка. В такой критической ситуации, как у него, в компании с алкоголем было размышлять гораздо лучше, чем в трезвости. Помощника он отправил прочь, желая подумать в одиночестве.

Методично глуша коньяк, Чалов пришел к выводу, что не стоит пороть горячку и дергаться, показывая своему врагу, что он его боится. Пускай Марина приезжает и привозит те бумажки, которые она считает документами. Если утечка произошла по ее вине, то он ее точно не простит. Чалов всегда был сторонником простого педагогического метода, согласно которому за всякой ошибкой должно следовать наказание, ей соразмерное или чуточку большее. В данном случае от Марины нужно было избавиться.

Чалов опустошил бутылку коньяка и напился в полную зюзю. Лишь тогда ему немного полегчало, и он ощутил некоторое успокоение, пытаясь выудить из своей памяти аналогичные случаи шантажа и то, как он управлялся с этими шантажистами. Только, как нарочно, на ум ничего стоящего не приходило.

Владимир Николаевич тупо уставился в пространство перед собой, пытаясь раскурить элитную кубинскую сигару, но вдруг подскочил на месте, словно в седалище кольнуло шило.

«Твою мать! – Чалов вскочил из-за стола, и его тут же резко повело вправо, прямо на кадку с пальмой. – Как это я сразу не догадался! В этом могут быть замешаны те грузины, папаша с сынком, с которыми я заключил крупную сделку. Но какой у них интерес? Неужели им выгодно меня слить? Они ведь тоже по уши в дерьме. Не платить деньги за оружие? Нет. Если меня начнут трясти и выйдут на все те конторы, через которые я отмывал денежки, то неизбежно выяснят, кому предназначались данные платежи и на чьих счетах деньги осели. Или таким способом они хотят держать меня на коротком поводке?»

Версию с грузинами пришлось отмести. При ближайшем рассмотрении она оказывалась несостоятельной. Чалов понимал, что ни один серьезный бизнесмен не будет осложнять себе жизнь, если может неплохо заработать на предстоящей сделке. В таких случаях все личные амбиции оставляются где-то далеко в стороне и на первое место выходят деньги.

Владимир Николаевич с тоской посмотрел в окно, наблюдая, как ветер беспрерывно атакует кроны деревьев.

Больше всего его пугало то обстоятельство, что он абсолютно ничего не знал о своем враге. Это и осложняло положение Чалова. Ведь бороться можно, когда знаешь, кто твой противник. А так что? Владимир Николаевич не был сторонником ударов наугад. Может подняться большая шумиха, со всех сторон налетят газетчики, а там уже кто-то и ухватится за ниточку, чтобы свести с ним счеты и укрепить свое политическое реноме, зарекомендовав себя как исполнительного и ответственного человека, ратующего за справедливость и правопорядок во всем мире.

Чалов сидел в своем кабинете до упора, но так и не добрался до мало-мальски вменяемой версии. Его охватила растерянность, бывшая для него непривычным и малознакомым чувством. Он привык к тотальному контролю любой ситуации. Дернул за рычаги, потянул за ниточки людей-марионеток – и все, вопрос решен положительно. В этом же случае было слишком много неясного. Во-первых, против кого бороться, а во-вторых, какими методами. Понятно было одно, что с компроматчиками нужно разобраться как можно скорее, чтобы они не путались под ногами и не вставляли палки в колеса. Да и кто они такие, чтобы угрожать самому Чалову? Нет, по сравнению с ним, человеком государственным, они всего лишь жалкое отродье, цена которого сравнима со стоимостью помоечного тряпья.

Коньяк был очень крепким и быстро дал о себе знать, так что Чалов почивал в своем кресле вдребезги пьяным. Его тяжелый немигающий взгляд застыл в окне, и казалось, что он ничего не слышит.

Вечер наступил быстро. На улице стремительно потемнело. В парке близ поместья зажглись яркие фонари. Чалов сидел в кресле с опущенной головой и периодически всхрапывал.

В дверь тихонько постучали. Владимир Николаевич вздрогнул, инстинктивно сунулся в ящик стола за пистолетом, но тут же отдернул руку, сообразив, что это не сон, где за ним гнались бандиты, вооруженные до зубов, а реальная жизнь, где он должен держать марку, и просто-таки непозволительно опускаться до уровня мальчишки с любого испугу-перепугу хватающегося за оружие. Достаточно того, что Чалов может воспользоваться им в любой момент.

Стук снова повторился.

– Ну, – недовольно рявкнул Чалов. – Что топчетесь у порога, раз в дверь стучите? Входите уже.

Дверь бесшумно открылась, и на пороге снова показался подтянутый помощник, чьи волосы в любое время года и суток были образцово-показательно намазаны гелем.

– Опять хочешь меня порадовать? – угрюмо взглянул на него Чалов.

– Владимир Николаевич, только что звонили из Кремля. Экстренное совещание у президента.

– Ешкин кот! – тоскливо выругался Чалов, проведя по лбу рукой, словно смахивал капельки пота. – Что это за день такой!

– Надо выезжать. Сегодня очень большие пробки.

– Ты хоть видишь, в каком я состоянии? – мрачно спросил у него Чалов, цепко ухватившись за угол стола и пытаясь подняться, что представлялось для него достаточно сложным испытанием, учитывая сильнейшую степень алкогольного опьянения.

Помощник ничего не ответил, только едва заметно улыбнулся и помог Владимиру Николаевичу занять более-менее устойчивое положение.

– Подготовь шмотки и все такое, – заплетающимся языком отдал приказ Чалов, чувствуя, как его накрывает алкогольной волной.

«Это же надо так сработать закону подлости! – подумал Владимир Николаевич, которого помощник вел под руки по длинному коридору. – Как не пил, так никуда не вызывали. Стоило пригубить коньячку, как вот те раз, экстренное совещание у президента! Что же это случилось такое?»

– Артур… Ты новости сегодняшние смотрел? Из-за чего наш досточтимый решил провести совещание?

– Смотрел, – уверенно ответил помощник. – Могу только предполагать, Владимир Николаевич. Мне известно не больше вашего. Совещание по коррупции уже было.

– Было, было, – насмешливо подтвердил Чалов, широко улыбаясь. – Те, кто свистнул по земельному участку, костерили тех, кто украл по шине. Вот тебе типичный оскал большой российской политики. Те, кто повыше, сажают тех, кто пониже, чтобы не поджимали. Все для народа, как говорится. Бей своих, чтобы чужие боялись.

– Еще столкновение миротворцев с грузинами на границе с Абхазией и Южной Осетией. Там сейчас какая-то нездоровая обстановка. Вначале осетины с абхазами напали на школу при американском посольстве. Ну а потом грузины ответили, обстреляв российский блокпост.

– Да они уже сто лет друг друга мочат, – ухмыльнулся Владимир Николаевич, который всегда в своей логике придерживался простейшего принципа «меньше народа – больше кислорода» и в каком-то смысле гордился тем, что торгует оружием и таким образом помогает всякой швали поскорее уничтожить друг друга и освободить пространство для более достойных и умных людей.

– Я сделал несколько звонков для того, чтобы выяснить обстановку, – продолжал помощник, – и знающие люди сказали мне, что там творится невесть что. Со дня на день может вспыхнуть война.

«Вот и ладненько, – Владимир Николаевич даже обрадовался будущему кровопролитию. – Война – неплохой бизнес-процесс. Позвоню этим грузинским дикарям-товарищам и предложу поставить им еще одну крупную партию оружия. Дам небольшой дисконт в размере пяти процентов. Ну и с абхазами надо выяснить что да как. Тоже можно организовать прямые поставки. Главное, чтобы полилась кровь, тогда все живо возьмутся за дело и будут думать только о мести».

– Кто страдает в первую очередь? – задал риторический вопрос Чалов то ли себе, то ли помощнику. – Женщины, старики и дети. Прольется их кровь.

Владимира Николаевича и самого иногда тошнило от собственного пафоса и лицемерия, но тем не менее он не мог удержаться от высокопарных речей и красочных обещаний, которыми при каждом удобном случае должен козырять чиновник его ранга.

Чалов поймал на себе мимолетный иронический взгляд помощника, который давно знал своего шефа. Владимир Николаевич по-дружески хлопнул его по плечу.

– Ничего, Артур, прорвемся. Как говорится, это бизнес – ничего личного. Наша совесть может быть чиста: в конце концов, не мы же стреляем в мирное население. Понятное дело, простые люди страдают, но если конфликт должен случиться, то все произойдет само по себе и ты ничего не сможешь с этим сделать…

– Владимир Николаевич, – деликатно встрял помощник, – вот мы сейчас уедем, а через полчаса должна приехать Марина.

Чалов насупился, вспомнив о том, что назначил этой ушлой девице встречу. Отпускать ее, прежде чем он не выяснит все до конца, было опасно. Девочка, почувствовав запах больших денег, могла заиграться и забыть о своем месте в этой жизни, которое было чуть выше параши. Меньше всего Чалов хотел еще каких-нибудь непредвиденных и адреналиновых ситуаций, поэтому решил перестраховаться от всякого рода неожиданностей.

– Пускай приезжает. Я вот о чем хочу сказать… Держите ее здесь до моего приезда и не сводите с нее глаз. Обыщите и заберите мобильный, – сухо приказал Чалов. – За сегодняшний день я уже устал от ваших сюрпризов. То одно, то другое.

Исполнительный помощник кивнул и тут же начал отдавать приказания по мобильному.

«Не люди, а свиньи, – неприязненно подумал Чалов о своей нынешней ситуации. – Методом дешевого шантажа пытаются выудить из меня деньги. Еще шифруются сволочи. Только вот со мной такой трюк не пройдет. Я не какой-то сопливый пацан, которого можно поставить на счетчик. Видно, они не до конца осознают, на кого залупаются. Я это быстро исправлю. Такую нечисть сразу же нужно уничтожать без лишней огласки. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись».

Голова была мутной и тяжелой. Алкогольное опьянение цепко держало Чалова в своих лапах. От экстренного совещания у самого президента Владимир Николаевич отфилонить не мог. Это было чревато неприятными последствиями. Президент долго церемониться не будет и просто-напросто уберет его с поста, как бракованную матрешку с магазинной полки.

Чтобы привести себя в более-менее надлежащее состояние, Владимир Николаевич, кое-как раздевшись, включил холодную воду в душе и, сопровождая сие действие отборной руганью, стал под ледяные струи воды. После такой процедуры, не имеющей ничего общего с закаливанием, ему стало только хуже, и он, капельку протрезвев, пожалел, что не сдержался и выпил.

Такое сожаление возникало у него регулярно после каждой знатной пьянки и быстро проходило, когда заканчивалось похмелье. Потом, спустя некоторое время, Чалов забывал о своих сожалениях и снова пил как лошадь на каких-нибудь светских раутах и фуршетах или просто потягивал дорогое французское вино у себя дома.

Выключив душ, Владимир Николаевич, чувствуя небывалую слабость во всех членах, вернулся в комнату и бессильно плюхнулся на кровать. Ему хотелось отключиться на какое-то время от действительности и «отформатировать» свое сознание, как жесткий диск компьютера. Он был похож на школьника, который не хочет идти на собрание в актовый зал, где еще, чего доброго, получит от директора на орехи.

Тоскливо застонав, Чалов перевернулся на спину и уставился на венецианскую люстру, вспоминая, что ее волокли аж из Италии и он, Чалов, во времена коррупционных гонений отстегнул за нее безумные деньги, что-то около сорока тысяч евро. Теперь же он искренне не понимал, что же сподвигло его купить это барахло.

«Купишь вещь, – философствовал Чалов, скучающим взглядом обводя роскошную обстановку, – пройдет неделя, в лучшем случае две, вещь уже примелькается и надоест. Тогда ты начинаешь думать, зачем вообще было ее покупать. Потом увидишь новую вещь, забудешь о своих рассуждениях и снова купишь. И так до тех пор, пока не закончатся деньги. Вот оно, капиталистическое общество в истинном своем проявлении, где все продается и покупается».

Философствования подобного рода быстро наскучивали Владимиру Николаевичу и обычно посещали его в кратковременные моменты хандры. По своей натуре он был человеком деятельным и, когда занимался делами, не забивал свою голову всякой чепухой. В конце концов, он мог позволить себе потребительское отношение к жизни, и не его вина в том, что этого не могут позволить себе другие. Он в первую очередь решает свои вопросы, а уж народ пусть сам за себя побеспокоится. Он, народ то есть, Чалову не родственник, чтобы тот заботился о его благополучии. Большинство россиян, по его мнению, должны были смотреть телевизор и пить водку, не замахиваясь со своим умишком на личное участие в управлении страной. Максимум, на что они способны, так это собраться кагалом и повизжать на площади. Эти сборища Владимир Николаевич воспринимал как бесплатное развлечение и не раз в разговоре с высшими милицейскими чинами в шутку предлагал поливать собравшихся из гидрантов, вдруг кто-нибудь да вырастет из этой черни.

Повалявшись на кровати, как сытый кот, Владимир Николаевич все-таки заставил себя подняться. Он почистил зубы и выпил несколько таблеток от головной боли, мимоходом попрекнув себя за пьянство. Сил было мало, и поэтому он чувствовал себя раздраженным, придираясь ко всему на свете.

Кортеж лихо мчался по московским дорогам, запруженным разнообразнейшими автомобилями. Иногда приходилось сбрасывать скорость и медленно под вой мигалок продираться сквозь многочисленные пробки.

Зайдя в зал для совещаний, Чалов занял свое место за столом, поприветствовав своих коллег кивками, а тех, кто был к нему поближе, и рукопожатиями.

Через пару минут в зале появился президент, и все дружно вскочили, словно все это время сидели на пружинах, которые одновременно распрямились.

Президент милостиво тряхнул рукой, что все, мол, могут садиться. Он занял свое место во главе стола и открыл папку с бумагами.

Чалов с удовлетворением отметил про себя, что никаких телевизионщиков на совещании не было. Их просто-напросто сюда не пригласили. Для прессы и телевидения потом сделают дешевый макет, проще говоря, создадут нужную и доступную для понимания даже самого тупого гражданина информационную картинку.

– Вчера вечером мне доложили, что на границе Грузии с Абхазией и Южной Осетией были атакованы наши военнослужащие, – бойко начал президент.

Собравшиеся выжидающе молчали, поскольку не знали, куда он клонит. Никто не торопился высказываться. Государственные мужи с умным видом уткнулись в ноутбуки и дружно, словно под диктовку, записывали что-то в блокноты.

– Грузинская сторона заявляет, что вооруженный конфликт был спровоцирован самими абхазами и осетинами, когда те совершили вооруженное нападение на школу в Тбилиси.

Президент говорил долго и нудно и под конец совещания устроил небольшой разнос генералам, по вине которых не была обеспечена должная безопасность на границах. Обычно в таких случаях с плеч летели генеральские погоны, но сегодня президент ограничился устным выговором.

– Владимир Николаевич, останьтесь.

Будучи человеком незаурядных умственных способностей, еще в начале совещания Чалов просек, что назревает серьезный вооруженный конфликт. Конечно, враждующие стороны могли ограничиться локальными перестрелками и на этом все бы утихло, но Владимир Николаевич хотел развить эти события в свою пользу. В конце концов, как торговец оружием, он должен позаботиться и о своих интересах.

В зале осталось всего несколько человек. Президент, Чалов, министр обороны и какой-то армейский генерал, которого Владимир Николаевич прежде не видел и о котором не слышал ни хорошего и ни плохого. По мнению Чалова, от таких серых мышек можно ожидать чего угодно. Это ведь тоже тактическая хитрость – маскировать свою позицию. Сегодня он с тобой, а завтра, как только обстоятельства изменились, уже раскачивает твою лодку.

– Кирилл Яковлевич, доложите обстановку на абхазской и осетинской границах с Грузией.

Генерал степенно откашлялся.

«Очередная штабная крыса, – неприязненно подумал о нем Чалов, жадно отпив из стакана минеральной воды. – Просиживает там свои штаны, чтобы дотянуть до пенсии, а до этого списывает технику и оружие с учета, втихаря продает, а потом сидит тут с умным видом и разглагольствует».

– Обстановка напряженная. По оперативным сведениям, грузинская армия подтягивается к границам. Периодически обстреливают территорию Абхазии и Южной Осетии…

– Достаточно, – прервал его президент. – В целом обстановка мне понятна. Нам нужно адекватно ответить на этот внешний вызов.

– Нужно нанести превентивный удар, – подал голос до того молчавший Чалов. – Бездействие может привести к опасным последствиям. Миротворческий контингент на границах совсем небольшой, и долго наши ребята не продержатся. Тем более мы должны защитить местных жителей. Еще я считаю, что нужно оказать финансовую и гуманитарную помощь Абхазии и Южной Осетии. На полученные средства они смогут приобрести наше вооружение. Таким образом мы убьем двух зайцев: поддержим нашу оборонку и окажем помощь дружественным нам народностям.

Чалов ловко манипулировал своими слушателями. Естественно, что Владимир Николаевич ни в коем случае не хотел упускать своей выгоды. За годы государственной службы у него появилось множество связей в различных органах власти, и он имел надежные контакты и в Абхазии, и в Южной Осетии. Ну и, будучи пронырливым бизнесменом, Чалов не без оснований рассчитывал, что бюджетные деньги осядут у него в кармане.

После недолгих переговоров президент поблагодарил всех за присутствие и четко выраженную позицию. Высшие чины, обменявшись между собой несколькими репликами на прощание, разошлись, чтобы отправиться каждый по своим делам.

Чалов сел в свой вымытый до блеска служебный «лексус», ждавший его у кремлевских ворот, и впервые за день довольно улыбнулся. Намечалась неплохая сделка на солидную сумму. Чалов уже мысленно представлял, как он возьмет временный отпуск по состоянию здоровья и улетит на Кипр, где будет подсчитывать свои колоссальные богатства. Его особенно грела мысль о том, что в списке «Форбс» он бы точно не затерялся, вклинившись в середину таблицы нуворишей-богатеев.

Развалившись на мягких сиденьях, Чалов думал о своем блистательном будущем. Он не считал себя стариком и рассчитывал дотянуть, по крайней мере, до девяноста лет.

По дороге в свое поместье Чалов задремал и проснулся, когда «лексус» плавно заворачивал в открывшиеся ворота, въезжая на аллею, освещенную ярким светом фонарей.

Зевнув и потянувшись так, что затрещали старые кости, Владимир Николаевич вспомнил, что сегодня его ждет еще одно мерзкое деяние. Он не любил участвовать в грязных делах, сопряженных с пытками, убийствами и насилием, но сегодня был как раз такой случай.

К людям Чалов относился брезгливо и подозрительно, и, подытожив все свои размышления, он понимал, что Марина уже отработанный материал. Тем более она слишком много знает и при должном психологическом воздействии может все рассказать. Чалову не хотелось, чтобы по государственным коридорам начали ходить слухи о его прегрешениях. Чего доброго, об этом доложат и президенту, тогда уж Чалов точно костей не соберет. В лучшем случае все заберут и навсегда выгонят из большой политики, а в худшем случае будут судить и упекут за решетку до конца жизни. До офшорных миллионов, конечно, не доберутся, но от этого Чалову не будет ни холодно ни жарко, так как он не сможет потратить ни одного цента из тех денег. Это настоящее мучение – день за днем гнить за решеткой, зная, что твои сотни миллионов томятся на офшорном счету и так и останутся никогда не востребованными.

«С людьми нужно расставаться, – в сознании Владимира Николаевича родился очередной философский пассаж, – а иногда и бросать. Марина уже исчерпала свой потенциал. Ей грех жаловаться. Если бы не я, она так и осталась бы стандартной проституткой, а так смогла пожить, как королева. Любая баба ей бы позавидовала. Но все когда-нибудь заканчивается, и за все есть своя плата, поэтому придется пойти на непопулярные меры и окончательно закрыть этот щекотливый вопрос. Не стоит пренебрегать возможностью подстелить себе на будущее соломки, чтобы потом не жалеть об ошибках, которые можно было избежать».

Мягко шурша шинами, «лексус» подъехал до самого крыльца с колоннами и остановился.

Первым делом из машины выскочил водитель и услужливо открыл дверцу Чалову. Тот, крякнув и чуть пригнувшись, чтобы не удариться головой, вышел из автомобиля и тут же надел перчатки. Было холодно.

Владимир Николаевич невольно окинул взглядом обширный двор своего поместья площадью в тысячу квадратных метров и ощутил прилив гордости за себя. «Все-таки не каждый обладает такой смекалкой и расторопностью, как я, – удовлетворенно подумал о своих способностях Чалов, дыша на крыльце свежим воздухом, прежде чем зайти в дом. – Только единицы. И в этом вся правда человеческого существования. В мире всегда было и будет неравенство. Либо ты барахтаешься в затхлом болоте вместе со всеми, либо всеми правдами и неправдами карабкаешься наверх, где всегда есть кормушки с обильной жратвой».

– Владимир Николаевич… – Лицо помощника приняло землистый оттенок, словно он промотал в казино все свое состояние.

– Я понимаю, что Москва здоровья никому не добавляет, но ты что-то очень плохо выглядишь…

Помощник судорожно сглотнул, бегая тревожным взглядом по сторонам и не решаясь посмотреть Чалову прямо в глаза.

– Вот что, Артур, я вижу, что тебе нужен отдых. На сегодня ты свободен.

– Она не приехала, – набравшись смелости, выпалил на одном дыхании помощник.

– Кто «она»? – нахмурился Чалов, несмотря на то что понимал, о ком идет речь.

– Марина, – виновато ответил помощник.

– В чем дело? – резко спросил Чалов, едва сдерживая ярость.

– Ее должны были вести наши люди. В назначенное время за ней приехала машина, но она не появилась. За ее квартирой ведется круглосуточное наблюдение. Телефонные номера не отвечают… – начал отчитываться помощник.

– Нет, ну что за идиоты! – скривился Чалов и от злости, сняв мягкие кожаные перчатки, швырнул их под ноги. – Крутись как хочешь, но чтобы завтра утром она была здесь! – рявкнул он на помощника и, сильно хлопнув за собой дверью, исчез в доме.

Глава 12

С трудом открыв глаза, Якушев не сразу понял, где находится. Чей-то голос с акцентом сказал пару фраз, и Юрия снова окатили ледяной водой из ведра. Его шмотки можно было выжимать обеими руками.

Якушев инстинктивно съежился и прикрыл голову руками, услышав вокруг себя оживленный говор. Крепкие руки схватили его за плечи и грубо поставили на ноги, на которых он еле держался. Якушев замотал головой, пытаясь прийти в себя, так как перед глазами все расплывалось, как будто он в одиночку выпил бутылку водки. Вдобавок ко всему он чувствовал сильную боль в области затылка.

«Плохо дело, – подумал Юрий, пытаясь сфокусировать взгляд на расплывавшихся силуэтах. – Голова не в порядке. Тело более-менее, а вот башка гудит как медный котел».

Оглядевшись по сторонам, он убедился в том, что стоит в кольце врагов и никакой лазейки для бегства нет и не предвидится. Можно только потянуть время, чтобы Сазонов успел как можно дальше увести от школы детей. Если, конечно, его еще не застрелили.

Двое мужчин выделялись среди остальных бандитов в военной форме. Один, коренастый, уверенно отдавал приказы. Другой, худощавый и бледный как смерть, рассеянно смотрел на Якушева.

– Смотри, Малхаз, как это делается, – сказал коренастый и, подойдя к Юрию сзади, ударил его по ногам так, что Якушев невольно упал на колени. – Ну что, сраный Робин Гуд? – с ухмылкой обратился к нему коренастый грузин. – Допрыгался? Сейчас поговорим.

Юрий хотел адекватно ответить, но лишь бессильно задергал руками, запястья которых были крепко стянуты обыкновенной веревкой.

Увидев потуги Якушева, бандиты издевательски захохотали, мол, хочешь – старайся, хочешь – нет, все равно от нас не убежишь.

Коренастый грузин взял в руки кинжал и опустился на корточки перед лицом Якушева, выставив перед собой наточенное лезвие.

– Сейчас я буду вживую снимать с тебя шкуру. Кусочек за кусочком, пока ты весь не истечешь кровью и не сдохнешь. Но, как человек гуманный, я даю тебе право выбрать свою смерть. Скажи мне: есть ли в школе вооруженные люди, где прячутся эти крысеныши и где документы, которые ты свистнул из моей папки?

Якушев понимал, что находится в крайне неблагоприятной ситуации, где он, несмотря на все свое мастерство и боевые навыки, оказался заложником обстоятельств, и что, вероятнее всего, он погибнет здесь геройской смертью еще задолго до того, как сюда приедет местная полиция.

«Что мне терять? – мелькнуло в сознании Юрия, и он сам же ответил на свой вопрос: – Нечего. Умирать нужно мужественно и достойно. Как нас учили еще во времена чеченской кампании. Твои враги только и ждут, чтобы ты начал ползать и умолять их о пощаде, чтобы поглумиться над тобой напоследок и таким образом почувствовать свою силу и значимость. И если ты не даешь им этого сделать, то они продолжают ощущать свое ничтожество и комплекс неполноценности. В любом случае мне не нужно ничего говорить. Если Сазонов выживет, то он сможет воспользоваться этими бумагами и здорово насолит этому козодою».

– Да пошел ты, – тихо, но твердо пробормотал Якушев.

Его попытки вернуться в реальность и сфокусироваться на окружавших его людях и объектах были небезуспешными. Очертания предметов и силуэтов становились все яснее, и вот он уже видел перед собой свирепую небритую морду, с которой не сползала ехидная улыбка.

«Уверен в своей безнаказанности, – подумал Юрий. – Но ничего, и на тебя рано или поздно управа найдется. Всякий беспредельщик должен об этом помнить, но почему-то никто не хочет об этом думать».

Грузин, не говоря ни слова, наотмашь ударил Якушева по лицу. Юрий повалился на землю. Перед глазами заплясали «звездочки».

– Не хочешь по-хорошему, – с холодной яростью сказал коренастый грузин, поигрывая кинжалом в руках, – будет все по-плохому. Сейчас я буду делать из тебя филе для своих собак. Проверим, насколько ты устойчив к боли. Будешь визжать как баба?

Вокруг снова раздался дикий рогот.

– Привяжите этого мудака к дереву. Если он останется живым, покидаем потом в него ножи. Мне давно хотелось развлечься по-настоящему.

Коренастый грузин метил хорошо отточенным лезвием Якушеву прямо в живот, но неожиданно со стороны школы затрещали автоматные очереди.

Все всполошились и трусливо замотали головами, ища надежное укрытие. Коренастый грузин, бросив свирепый взгляд на Якушева, отдал своим молодчикам несколько приказаний.

– Малхаз! – заорал он тому бледному парню, который стоял поодаль с отсутствующим видом, словно ему было абсолютно все равно, что происходит вокруг. – Иди сюда. Я тебя наконец-то сделаю нормальным мужиком!

По всей видимости, эта перспектива не очень-то прельщала Малхаза, и он, тяжело вздохнув, словно поднимался на эшафот, нехотя подошел к коренастому поближе.

Присмотревшись к ним повнимательнее, Якушев наконец-то сложил два и два.

«Это же братья Гогнадзе! – Юрий теперь смотрел на своих врагов изучающим взглядом. Несмотря на сложность ситуации, играть в ящик он не собирался и хотел, как говорится, пожить «подольше и увидеть побольше», а не сдохнуть собачьей смертью в далекой и чужой Грузии. – Очень интересно. На них форма военнослужащих осетинской армии. Только ради чего они затеяли эту провокацию? Трудно поверить, что они напали на школу просто так. Любой вменяемый человек прекрасно знает, что это терроризм и какое наказание за этим последует. Так чего же они хотят? Вооруженного столкновения в этом регионе? В чем же их выгода?»

Якушев с любопытством разглядывал бледного и безучастного Малхаза, которого, создавалось впечатление, насильно заставили принять участие в этом мероприятии. Да, похоже, он не очень-то и горел желанием становиться «нормальным мужчиной», скорее всего предпочитая всему происходящему понюшку кокаина.

О чем вполголоса говорили братья, Юрий разобрать не мог, зато, пока на него не обращали внимания, начал шевелить связанными руками, пытаясь перетереть веревку о шершавый ствол дерева. Ведь со связанными руками мало что сделаешь и далеко не убежишь.

Со стороны школы снова протрещала автоматная очередь. Вахтанг торопливо передал кинжал младшему брату и взглядом полным ненависти окинул Якушева:

– Надеюсь, ты сдохнешь до моего возвращения.

Вахтанг и еще пять человек вместе с ним осторожно двинулись по направлению к школе. С Якушевым остались Малхаз и еще двое бандитов.

Якушев подметил, что Малхаз Гогнадзе неумело держит в руках кинжал и, судя по всему, не сможет нарезать им даже овощи, что уж говорить про пытки пленника.

– Чего стоишь, Малхаз? – усмехнулся Якушев, глядя ему прямо в глаза. – Режь меня. Не стесняйся. Нож заходит в плоть как по маслу. Только кровь сильно будет брызгать. Во все стороны. Может, наденешь какой-нибудь халат, чтобы не испачкаться?

Якушев, тертый калач, всеми способами пытался потянуть время. Он не раз оказывался в безнадежных ситуациях, балансируя на грани жизни и смерти, и вытаскивал сам себя из жутких передряг прямо как барон Мюнхгаузен.

– Заткнись! – истерически выкрикнул Малхаз, не выдержав напряжения. – Я порежу тебя на куски!

Юрий Якушев рассмеялся. Его смех прозвучал жутковато.

– Тебя трясет как осиновый лист. Еще немного – и ты обмочишься. Ты даже боишься ко мне приблизиться.

Малхаз перевел воспаленный взгляд на двух боевиков, которые молча наблюдали за происходящим.

– Что вы смотрите на меня?! – нервно воскликнул Малхаз, взмахнув несколько раз кинжалом. – Думаете, я не справлюсь? Думаете, я не способен? О, вы даже не представляете, что я могу сделать! Уберитесь отсюда куда-нибудь! Я ненавижу, когда на меня смотрят! Понимаете? Не-на-ви-жу!

Якушев предположил, что у Малхаза началась наркотическая ломка, поэтому он не в состоянии себя контролировать. И Юрий прекрасно понимал, что в этом заключается его единственный шанс.

Боевики, неуверенно потоптавшись на месте, бросили на Малхаза несколько злобных взглядов, но вслух ничего не сказали, скорее всего только из-за старшего брата, которому все беспрекословно подчинялись. Им ничего не оставалось, как, закинув на плечи свое оружие, поплестись в сторону ближайшего чахлого леса.

– Что ж, можешь начинать, – кивнул Якушев. – Зрители удалились, и теперь ты способен на все.

– Думаешь, самый умный здесь, да? – раздраженно ответил Малхаз, подбираясь к Якушеву поближе и без толку размахивая кинжалом в целях устрашения.

– Аккуратнее. Не споткнись, дружок. Здесь очень скользко, и можно самому напороться на лезвие. Оно плотно войдет в твое мясо, и ты почувствуешь, как теплая густая кровь напитывает твою рубашку…

Якушев не гнушался использовать психологические приемы, деморализующие противника и заставляющие его потерять самообладание.

«Куда ему! – усмехнулся Якушев, наблюдая за Малхазом, который только сотрясал воздух угрозами и ненормативной лексикой, приближаясь к Якушеву неуверенными шажками испуганного ребенка. – Еще немного – и он обделается. Обычно те, кто так активно пытается показать себя крутым, в жизни оказываются заурядными слизняками без характера, амбиций и настоящего мужского стержня».

– Что с тобой, Малхаз? – иронично спросил Якушев, увидев, что Гогнадзе от страха шлепнулся задом на землю. – Поднялась температура? Ноги не держат без кокаина?

– Тебе никто не разрешал называть меня по имени!

– Я могу и по фамилии, – пожал плечами Якушев, почувствовав, что натяжение веревки немного ослабло. – Например, господин Гогнадзе.

– Заткни свою пасть, урод! Я сделаю из тебя лоскутное одеяло!

– Я жду. Давай! Устал, бедненький, от перенапряжения? – продолжал отпускать ироничные шуточки Якушев, понимая, что Малхаз вот-вот сорвется.

За свою жизнь Юрий сталкивался с разными типами, приятными и не очень, и поэтому некоторых людей читал как раскрытую книгу. Гогнадзе-младший не был способен на пытки. Он только хорохорился и отчаянно тянул время, скорее всего полагаясь на возвращение старшего брата, который и порешит Якушева своими руками.

Юрий, продолжая заговаривать зубы Малхазу, почти высвободил свои руки.

Малхаз пыхтел от злости, как чайник с закипающей водой, но не решался хоть что-то предпринять.

– Думаешь, что придет Вахтанг и все сделает? Ты же не мужик. Куда тебе таким заниматься! – Юрий продолжал гнуть свою линию, доводя Малхаза до белого каления.

Гогнадзе-младший чуть ли не плакал от собственного бессилия:

– Вахтанг привяжет тебя к машине, и ты сдохнешь на дороге, размажешься об асфальт, и твое мясо будут жрать волки!

– Я уже испугался, – заверил его Якушев, продолжая держать руками веревку, чтобы Малхаз продолжал верить в свою иллюзию безопасности. – Я же вижу, что ты хочешь нюхнуть. Тебя всего плющит.

У Малхаза тут же алчно вспыхнули зрачки. Больше всего, как и любой наркоман, он хотел дозы.

– У меня кое-что есть. Тебе это понравится. Гарантирую. Один косяк – и ты на небесах от счастья.

Малхаз сел на землю, вытянув перед собой ноги, но Якушев заметил, что им уже овладели сомнения.

– Я же знаю, как плохо без наркоты.

– Ты гонишь! – заорал Малхаз. – Думаешь, я похож на клоуна? Я не люблю, когда надо мной стебутся! Любой, кто это сделает, будет наказан!

– Зря ты так, – спокойно ответил Якушев. – У меня есть наркота. Можешь сам посмотреть. Как я тебе покажу, если у меня связаны руки? Зуб даю, что у меня в кармане пакетик.

Малхаз ничего не ответил. Впрочем, его молчание длилось недолго. Зависимость взяла свое, и он, кое-как поднявшись, неуверенными шагами двинулся к Якушеву, как алкоголик после вчерашней пьянки к универсаму.

Как только он приблизился на расстояние нескольких шагов, Якушев, окончательно избавившись от веревки, нанес ему удар ногой в паховую область.

Малхаз, ухватившись руками за причинное место, закрутился на земле, как одержимый бесом.

Действовал Якушев молниеносно, рассчитав все с точностью до последней миллисекунды. Вопли Малхаза не остались без внимания, и ему на помощь тут же устремились из леса встревоженные боевики, на ходу передергивая затворы.

Со стороны школы снова послышались звуки стрельбы. Якушев догадался, что Сазонов отвлекает на себя основные силы врага, чтобы дать ему возможность выбраться из плена.

Оружие, предназначавшееся Малхазу, короткоствольный автомат с насаженным на дуло глушителем, валялось, как бесхозная вещь, около колес джипа. Якушев оказался там в два прыжка и едва успел скользнуть за металлический остов автомобиля со стволом в руках, как брызнули осколки разбитых стекол.

Юрий, приникнув к сырой земле, выстрелил по армейским берцам боевиков. Он знал, что это здорово деморализует противника, который, не ожидая такого финта, падает и начинает палить без разбору во все стороны.

Боевики взвыли и открыли беспорядочную стрельбу. Тут Якушев услышал, как вскрикнул Малхаз. Нетрудно было догадаться, что его задело. Насколько серьезна рана, Якушев не знал, но его планы оказались подпорченными. Он-то планировал взять Малхаза в заложники и выведать у него всю необходимую информацию. Тем более и пытать бы не пришлось: такому, как Малхаз, достаточно дать белого порошка – и он расскажет в разы больше, чем вы хотели у него спросить.

Тупорылый автомат Якушева вздрогнул несколько раз в его руках, и беспорядочная стрельба оборвалась. Юрий по-пластунски выполз из-за своего укрытия и увидел скрюченные тела погибших боевиков.

Малхаз, весь забрызганный кровью, лежал на спине, правой рукой пытаясь прикрыть рот, из которого тоненькой струйкой вытекала алая жидкость.

«Не жилец, – мигом определил Якушев. – Внутреннее кровотечение, задеты жизненно важные органы. Не исключено, что пуля попала в легкое».

Как ни странно, но Юрий почувствовал жалость к этому грузинскому парню, которого планы старшего брательника и непутевого папаши довели до гробовой доски, и теперь он подыхает в одиночестве, на грязной земле, харкая кровью, как последний городской нищий.

Якушев, не мешкая, подошел к Гогнадзе и, присев на корточки, чуть приподнял его голову над землей.

– Малхаз, я не причиню тебе вреда! Малхаз! Ты слышишь меня?

Гогнадзе-младший закивал головой и снова захлебнулся кровавым кашлем. Его бледный лоб был усеян бисеринками пота.

– Что все это значит? Кто затеял эту бойню? Малхаз!

Якушев легонько тряхнул Гогнадзе за плечи. У того уже пузырилась на губах пена.

– Ча… – и он снова закашлялся.

– Кто? Кто? – Якушев снова потряс Малхаза, но было уже поздно.

Пульс не прощупывался, и руки Малхаза повисли безжизненными плетями. Якушев осторожно опустил тело на землю.

«Вот черт! – выругался про себя Юрий. – Не хватило пары секунд, чтобы узнать фамилию заказчика. Хрен пойми теперь, что это за Ча… Может, и Са какой-нибудь. Умирающий ведь говорит нечетко, искажает многие звуки. Можно быть уверенным только в одном, что это либо имя, либо фамилия, либо кличка. Имя отпадает сразу, оно ни о чем не говорит. А вот кличка либо фамилия… Кого называют по кличкам? Криминальных авторитетов и воров в законе. Вор в законе не станет заниматься такой ерундой вроде захвата школы при американском посольстве. Делать ему больше нечего! Воры, народ умный и хитрый, на рожон никогда не полезут. Костей потом не соберут. Власть сразу сотрет их в порошок. Криминальному авторитету тоже здесь делать нечего. Какие у него интересы? Если бы понадобилось взять ребенка в заложники, то действовали бы деликатно, а тут грубейшая работа. Провокация… Да и какие тут могут быть авторитеты и воры, если семья Гогнадзе слишком влиятельная, чтобы лежать под кем-то? Полевые командиры отменяются тоже. Кто остается? Политики… Хм… Но какого уровня должны быть эти политики, чтобы Гогнадзе действовали по их указу?»

Якушев был не силен в местной властной вертикали и потому решил почем зря не ломать себе голову. Поделится потом своими соображениями с Сазоновым, и пусть тот пошерстит по своим каналам. Одно понятно, что это нападение всего лишь один шаг в целой цепочке и явная провокация для эскалации насилия в регионе. Тут нужно хорошенько покопаться и сообразить, в чьих интересах очередной военный конфликт между грузинами, осетинами и абхазами. Чтобы не строить пустопорожних версий, необходимо выяснить, в каких бизнес-сферах сконцентрированы интересы семейства Гогнадзе.

На этом размышления Якушева оборвались. Раздумывать было некогда, и Якушев с автоматом в руках метнулся к школе, чтобы помочь своему боевому товарищу, который отбивался там от превосходящих сил противника.

Единственное, что смущало Якушева, так это воцарившаяся тишина, которая после выстрелов и взрывов гранат казалась непривычной.

Чтобы свести риск к минимуму, Якушев подобрался к школе поближе и залег в кустарнике, зорким взглядом оценивая обстановку. В жизни всякое случается, и Сазонова просто-напросто могли взять в плен как приманку для Якушева. Тем более Юрий не хотел лезть в школу через центральный вход. Наверняка там устроили засаду, и, как только он сунется, его без каких-либо заминок угостят свинцом.

«Нет уж, – подумал Юрий, осторожно выбираясь из своего укрытия. – Раз вы меня поймали как дурачка, но теперь я вам не дамся».

Неожиданно из школы выскочил Вахтанг Гогнадзе, а за ним еще четверо боевиков. Они были чем-то сильно обеспокоены, и, судя по их тревожным взглядам, нетрудно было догадаться, что их волнение вполне обоснованно.

Якушев поднапряг свою память, немного барахлившую после удара по голове, и вспомнил, что Вахтанг со своей шайкой возвращаются тем же составом. То есть они обошлись без потерь, если не считать тех, кто остался у внедорожников.

Неудачливые вояки понеслись во всю прыть к своим машинам, а Юрий тем временем тенью проскользнул в школу.

На первом этаже ему сразу бросились в глаза многочисленные пятна крови. Еще через пять метров он напоролся на труп вахтера, который в скрюченной позе лежал на чужих манатках. На плиточном полу была лужа темной крови. Еще со времен чеченской кампании Якушев привык к таким зрелищам, и от вида крови и раскуроченных трупов его уже не выворачивало наизнанку. Он воспринимал их хладнокровно, как неизбежную составляющую избранной им профессии.

Пол на первом этаже был во многих местах раскурочен. Входная деревянная дверь еле держалась на петлях. Кое-где валялись развороченные доски, щепки.

Несведущий человек первым делом подумал бы о том, что здесь пронесся ураган и учинил такие беспорядки. Но Якушев уловил истинную суть происходящего. Такие разрушения были неминуемы после взрыва парочки гранат.

Издалека донесся человеческий вопль, который трудно было отличить от звериного: столько в нем было агрессии.

«Вахтанг Гогнадзе – теперь мой кровный враг, – понял Якушев. – Конечно, он увидел там мертвого брата и решил, что это сделал я. Разве он поверит тому, что его братца случайно пристрелили свои же сообщники? Изложи кто ему такую бредовую версию – и он сгоряча расстреляет того из автомата. Что ж, раз так получилось, значит, это моя судьба – докопаться до истины. Для меня нет никакой выгоды отправлять Вахтанга на тот свет. Он наверняка знает, кто этот загадочный “Ча”».

Якушев собрался подняться на второй этаж, но услышал чей-то протяжный стон. Он вслушивался в тишину, пытаясь уловить направление звука, и настороженно выставил перед собой автомат.

Юрий внимательно посмотрел на изрешеченную пулями, словно дуршлаг, дверь какой-то конуры на первом этаже. Через какое-то время болезненный стон повторился. И он как раз таки донесся из этой каморки. Сомнений быть не могло, там явно кто-то отсиживался.

– Всем на пол! Руки за голову! – грозно рявкнул Якушев. – На счет «три» открываю огонь!

– Остынь, – раздался хриплый, чуть дрожащий голос.

Дверь каморки с противным скрипом несмазанных петель открылась, и оттуда, оставляя кровавые отпечатки на плитке, выполз Сазонов, цепляясь за пол, словно устремлялся куда-то вверх по покатой стене.

– Леха! – Якушев опустил автомат и бросился к другу.

– Думал, что снаряд дважды в одну и ту же воронку не падает, – хрипло прошептал Сазонов с виноватой улыбкой на губах. – И патроны закончились.

Якушев, опустившись на колени возле своего боевого товарища, только закусил нижнюю губу. Сейчас было не до поучений и разбора ошибок.

В ярости Якушев схватил свой автомат и выбежал на школьное крыльцо, но вдалеке были видны только клубы пыли. Вахтанг со своими бандитами поспешил убраться восвояси.

– Не надо, Юра, – подал голос Сазонов. – Тут дети. Они там, на первом этаже, в подвале. Вот, возьми ключи.

Сазонов неуверенно протянул руку с ключами. Якушев схватился за нее.

– Слышишь, Леха, ты будешь жить! Я обещаю, что будешь. Подожди, сейчас я тебя перевяжу.

– Бесполезно, Юра, – помотал головой Сазонов. – Ты сам это знаешь. Они в любой момент могут вернуться. Забирай детей и уходи отсюда вместе с ними.

– Брось трепаться, – сердито возразил Якушев, отводя взгляд в сторону, чтобы приятель не увидел в его глазах печали. – Без тебя я никуда не пойду. Я своих друзей никогда не бросаю.

– Не спорь со мной, Якушев, – слабая улыбка тронула губы Сазонова, который говорил все тише и тише, иногда сбиваясь на неразборчивый шепот. – Ты только зря тратишь время. Я уже труп. Выпускай из подвала детей и беги с ними. Только пообещай мне, что ты выполнишь одну мою просьбу. Последнюю.

– Какую просьбу? – спросил Якушев так глухо, словно его голос доносился из подземелья.

– Отвези их в посольство. В российское. Чую, что скоро начнется та еще заварушка.

– У тебя есть догадки насчет того, кто это все организовал? Знаешь, на кого я напоролся? На братьев Гогнадзе. Младший уже отошел на тот свет. Перед своей смертью он мне назвал некого заказчика, фамилия которого начинается на Ча.

Сазонов помотал головой.

– То, что происходит сейчас, очень серьезно. Позаботься о детях. Я не хочу, чтобы они кончили свою жизнь так же, как я.

Сазонов закрыл глаза. Голос его стал очень тихим, а дыхание прерывистым.

Якушев чувствовал себя отвратительно. Конечно, он привык к убийствам и трупам, но, когда погибает твой друг, у которого еще вся жизнь впереди, это нечто из ряда вон выходящее.

«Сволочи, – угрюмо подумал Юрий, испытывая непреодолимое желание надраться как последняя свинья и позабыть обо всех невзгодах. Но только вот жизнь не аудиокассета, которую можно отмотать назад. – Вот тебе и мирная жизнь. Хотел, да не дали».

– Я отомщу им, – пообещал Юрий, легонько сжимая влажную ладонь друга, которая становилась все холоднее и холоднее. – Они ответят за все сполна.

– Не стоит отвечать насилием на насилие, – отрешенно сказал Сазонов. – Нужно защищать тех, кто ни в чем не виновен.

– Леха! – снова позвал его Якушев, видя, что Сазонов уже уплывает в другие миры.

Но тот уже ничего не отвечал, глядя куда-то вверх остекленевшим взглядом. На его губах застыла спокойная улыбка.

Якушев, посмотрев на лицо покойника, почувствовал, как кольнуло в сердце. Перед глазами замелькали воспоминания из прошлого, где они были с Сазоновым неразлейвода и здорово поддерживали друг друга. По небритой щеке покатились несколько скупых слезинок. Юрий, шмыгнув носом, смахнул их рукавом байки и вышел на крыльцо школы с автоматом в руках. Свинтив глушитель, он поднял дуло кверху, словно целясь в облака, и нажал на курок. В тишине затрещала раскатистая очередь. Он дал так еще пару очередей и помолчал ровно минуту.

Сейчас бы он точно нажрался в щепы и повалился бы спать в какую-нибудь грязную лужу, но данное Сазонову обещание не давало этого сделать. Он должен был исполнить свой долг перед умершим и детьми. Тем более никто не мог поручиться, что эти пастухи сюда не вернутся.

Наверняка же Гогнадзе организуют информационный вброс в прессу, дескать, ни с того ни с сего на школу напали абхазские и осетинские террористы, и за этот беспредел, который они учинили, им нужно ответить своей кровью. А дальше все пойдет по заранее известному сценарию: подключат регулярную армию и нанесут мощный удар по ошалевшим абхазам и осетинам. Те тоже ответят – и все, получите очередной международный конфликт, боевые действия, разруху и беженцев.

Юрий быстро сообразил, где находится подвал. Там сидели полумертвые от страха школьники. Когда вошел Якушев, да еще и с оружием, на него так испуганно посмотрели, словно он был предвестием их смерти.

– Не бойтесь, – поспешил их успокоить Якушев. – Я друг Алексея Сазонова, ребята. Он не смог за вами прийти, но я пообещал выполнить его просьбу. Теперь вы находитесь под моей защитой, и я пущу пулю в любого, кто будет угрожать вашей жизни.

– Где наш учитель? – неуверенно спросил один из подростков.

Якушев опустил глаза, не видя смысла в том, чтобы скрывать очевидное. Это лишнее. Они должны знать правду, тогда и память о Сазонове будет жить в их сердцах.

– Он погиб, ребята. Честно и достойно, защищая вас до последнего. Он сделал для меня в этой жизни много хорошего, да и для вас, думаю, тоже. Вы будете его еще долго вспоминать.

Кто-то тихо заплакал.

– Сейчас нам нужно уходить отсюда. Алексей попросил меня отвести вас в российское посольство.

– А как же родители?

– Обстановка сейчас опасная. Я доставлю вас в российское посольство. Там вы будете в безопасности. В любой момент может начаться война, если уже не началась. На школу, как вы уже, наверно, догадываетесь, было совершено организованное вооруженное нападение.

Дети один за другим вышли из подвала, с непривычки щурясь при свете яркого солнца. Сбившись в кучку, они молча смотрели на Якушева, ожидая от него дальнейших приказаний.

Юрий провел необходимый инструктаж, кратко пояснив, что необходимо делать, если внезапно начнется стрельба, и как надо себя вести, пока они будут добираться до посольства.

– Уже оттуда вы позвоните своим родителям и сообщите им, что находитесь в полной безопасности. Дальше будет видно. Не исключено, что вас эвакуируют из города. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы вы не пострадали. А сейчас пойдемте, время не ждет.

Лучше всего было бы вывести детей из школы другим путем, чтобы юные неокрепшие создания не видели этих трупов, тем более своего погибшего учителя, но иных вариантов не было, и скрепя сердце Якушев вывел детей в общий коридор. Внимательно за ними наблюдая, он увидел, что глаза школьников наполнились страхом. От них ничего не укрылось, и, увидев убитого учителя, они остановились возле него и дружно зашмыгали носами. Якушева растрогала эта картина, и он отвернулся, чтобы дети не увидели на его глазах слезы.

«Я не знаю, что происходит там, вверху, но хочется верить, – подумал Якушев, – что Леха нас видит. Видит, как мы помним и любим его. Когда наблюдаешь такие картины, то становится понятно, что его жизнь прошла не впустую. Он не дал ребят в обиду и защитил их, пускай и ценой собственной жизни. Герой. Жаль только, что звание это посмертное».

Юрий, видя, что ребята могут рыдать долго, поторопил их, сказав, что в любой момент сюда могут вернуться бандиты и тогда уже без всяких сантиментов и церемоний расстреляют всех подряд. А они должны выжить, как и хотел их учитель.

Когда они вышли из школы и разрозненной группой, не сбиваясь в ровный ряд или шеренгу, двинулись по направлению к посольству, где-то вдалеке послышался вой сирен. Неясно, что это было, но звук был довольно отчетливый и тревожный.

Двум пацанам, наиболее взрослым на его взгляд, Якушев вручил по пистолету и коротко объяснил, как пользоваться оружием.

– Это на крайний случай. Просто так стрелять не нужно.

Юрий смутно знал, где находится российское посольство, и по большей части ориентировался на подсказки школьников. И все бы ничего, но Якушева беспокоила одна тревожная мыслишка.

«Не очень хорошо получается, – рассуждал он, цепким взглядом сканируя незнакомую обстановку. – Я не знаю, как там нынче обстоят дела в России. Объявили меня в международный розыск по линии Интерпола или не объявили. Да и как я могу об этом узнать? Только если по Интернету. Фактически я играю в русскую рулетку, и в посольстве меня могут с удовольствием «принять» и под конвоем отправить в Москву. Небось и информацию им дали, подходящую для таких случаев, мол, бежал убийца. Вооружен и очень опасен. Но, с другой стороны, разве у меня есть какой-то выбор? Чаще всего только кажется, что у тебя есть выбор. На самом деле ничего подобного нет. Я дал обещание Сазонову и хочу его выполнить. Да и если бы не давал, все равно довел бы детей до безопасного места. Я же себе не прощу, если с ними что-то случится».

Якушев решил, что в любом случае доведет школьников до посольства, а там уже по возможности слиняет. Если повяжут, так повяжут. По крайней мере, его совесть будет чиста.

Срезав путь через перелесок, Якушев со школьниками вышли на узкую улочку. Якушев прочел название улицы и прикинул, в какую сторону им двигаться дальше.

Послышался нарастающий гул моторов.

– Быстро прячьтесь! – крикнул Юрий, целиком положившись на свою интуицию.

Подростки кинулись врассыпную в тупики между домами.

И, как оказалось, меры предосторожности были предприняты не зря, потому что в следующую минуту по улице пронеслись два джипа, доверху набитые вояками с автоматными дулами кверху. Вояки, как и следовало того ожидать, были в форме абхазских и осетинских вооруженных сил.

«Вероломное нападение соседей, – Якушев уже успел придумать заголовок для местных газет. – Их тут, смотрю, прилично собралось для провокации. Явно затевается нечто масштабное, а не обыкновенная мелочная разборка. Только вот сильно я сомневаюсь, что у семейства Гогнадзе есть столько людей, какими бы крутыми они ни были. Это все-таки не итальянская мафия. Скорее всего, они вербуют за деньги наемников, которым все равно, куда бежать, кого мочить и на чьей стороне воевать, лишь бы оплата была на уровне. Они идеально подходят на роль пушечного мяса. Начнут гибнуть мирные люди, обострятся отношения между государствами, у военных, как говорится, зачешутся руки, и все, пиши пропало. Устроят тут побоище, а потом весь мир будут облетать фотографии людей, которые пострадали в ходе этого конфликта».

Юрий понимал, что как бы пафосно это ни звучало, но он должен приложить все усилия, чтобы предотвратить этот конфликт, остановить бессмысленное кровопролитие. Ему по горло хватило чеченской кампании, когда приходилось убивать своих противников только потому, что они могли убить тебя. Если к трупам он относился равнодушно, то всякий раз его поражали дети, которых с детства натаскивали на насилие, делая из них злобных волчат, готовых вгрызться тебе в спину. Эти еще детские, но уже перекошенные от ненависти и страха лица оставляли неизгладимое впечатление. Однажды Якушеву даже пришлось выстрелить в двенадцатилетнего пацаненка, когда тот попытался его застрелить.

Когда машины с боевиками промчались мимо, Якушев со школьниками вышли из своего укрытия и пошли дальше. Для пущей надежности Якушев решил вместе с детьми затеряться в толпе. Он знал город поверхностно и поэтому хотел максимально обезопасить школьников от неожиданных нападений.

Вдалеке послышались частые выстрелы. Юрий знаком приказал детям остановиться и прислушался. Стрельба велась из автоматического оружия, изредка хлопали пистолетные выстрелы. Скорее всего, предположил Якушев, отстреливалась грузинская полиция, не ожидавшая нападения.

Вклинившись в людские потоки, текшие во все стороны, словно бурная горная река, Юрий построил детей гуськом и приказал им держаться друг за друга.

Продвигаясь шаг за шагом среди обезумевших от страха людей, которые не улавливали суть происходящего в городе и бестолково метались по сторонам, не понимая, куда лучше податься и где сейчас безопасное место, Якушев выхватил взглядом фигуру в темном плаще.

Интуитивно он подался чуть вправо, и вовремя, потому что в следующий момент этот молодчик резко распахнул свой плащ, словно какой-нибудь эксгибиционист, и, не мешкая, нажал на спусковой крючок, полоснув очередью по толпе.

Послышались отчаянные крики женщин. Люди вконец обезумели, и началась самая настоящая паника.

– Ложись! – заорал Якушев детям, которые, к счастью, успели среагировать и упали на пыльную землю.

Якушев попытался было прицелиться из автомата и открыть ответный огонь, но люди метались как сумасшедшие, и при всей своей меткости он не мог поручиться, что не попадет в кого-нибудь из них.

Тем временем на балконы высыпали другие молодчики, тоже вооруженные автоматами, и открыли огонь по толпе. С воплями и стонами попадали раненые. Тут уже Юрий не церемонился и, приподняв ствол автомата, открыл ответный огонь, прячась за чьей-то машиной.

«Я обязательно найду того, кто устроил эту резню, – пообещал себе рассвирепевший Якушев. – Столько людей ни за что положили, как будто они какие-то оловянные солдатики. Это ж какими надо быть зверьми, чтобы идти на такое».

Автомат приятно задрожал в руках, выплевывая гильзы. Несколько человек рухнули с балконов и, выписывая в воздухе причудливые акробатические этюды, шмякнулись вниз уже мертвыми.

Тут что-то сильно, как будто бритвенное лезвие, чиркнуло Якушева по щеке. Он почувствовал, как заструилась теплая кровь. Сделав кувырок, сопровождаемый еще несколькими рикошетами, Якушев нажал на спусковой крючок, прицелившись в боевика в черном плаще. Тот, раскинув руки в стороны и судорожно дернувшись несколько раз, словно кто-то управлял им за ниточки, свалился наземь. Юрий, не мешкая, перевел ствол на один из балконов и успел выстрелить на опережение. Опоздай он на пару миллисекунд – и по нему можно было справлять панихиду. Пуля Юрия ударила точно в сонную артерию боевика, и оттуда фонтаном брызнула кровь.

Адреналин зашкаливал, и Якушев не сразу очухался от состояния бешенства, успев отправить на тот свет еще пару-тройку боевиков.

Рыночная площадь во время стрельбы обезлюдела. Слышно было только, как протяжно стонали раненые, которые, залитые своей и чужой кровью, лежали ничком на земле.

Поднявшись, Якушев отбросил в сторону автомат с глушителем, потому что в нем уже закончились патроны, и подобрал старый добрый Калашников, который за время его богатой военной практики ни разу не дал повода в себе усомниться.

– Дети! – зычный возглас Якушева разнесся по всей площади.

К счастью, никого из школьников не задело. Они, как и наставлял их Юрий, пока шла беспорядочная стрельба, лежали, уткнувшись носами в землю, и не шевелились. Если кто-то и был в крови, то в чужой. Несколько школьников обмочились со страху.

Якушев сочувственно посмотрел на школьников, которые сейчас были больше похожи на роботов без каких-либо чувств и эмоций, чем на живых людей. Им однозначно понадобится кризисная терапия. Правда, до нее еще нужно дожить.

Осторожно переступая через раненых и убитых, под предводительством Якушева, который шел впереди метров на пять – десять и заглядывал во все закоулки, школьники шаг за шагом продвигались вперед.

В одном из городских кварталов им снова пришлось спрятаться. Мимо проехало несколько грузовиков, заполненных вояками. Мельком глянув на них, Якушев сообразил, что его догадка об иностранных наемниках не лишена логических оснований. Перепутать этих людей с грузинами мог только вконец обкуренный наркоман.

Российское посольство казалось оплотом гарантий и стабильности не только Сазонову, но и множеству грузинских граждан, которые нещадно работали локтями, пробивая себе дорогу к спасению.

Ворота в посольство были закрыты, и изнутри около них стояли два полицейских, которые тщетно пытались успокоить обезумевшую от страха толпу. Учитывая ее напор и тысячи рук, которые цеплялись за ворота и пытались их вырвать, можно было предположить, что вряд ли посольство выдержит длительную осаду.

Люди все прибывали и прибывали, лезли прямо как тараканы в коммуналке изо всех щелей. Якушев хотел провести школьников к воротам как можно скорее, опасаясь, что в любой момент наемники могут устроить стрельбу по толпе и тогда здесь начнется невообразимая толчея. Люди просто передавят друг друга.

Из документов у Якушева ничего не было. Юрий всегда таскал с собой паспорт, но сейчас он не мог его найти. Возможно, потерялся в пылу сражений. Впрочем, он всегда больше полагался на себя, чем на какие-нибудь бумажки.

Люди напирали со всех сторон. Стоял несмолкаемый гул, отовсюду доносились вопли и визги. Горячо ругались мужчины и громко плакали женщины.

Якушев, сжав зубы, упрямо лез вперед, не обращая никакого внимания на возмущенные возгласы. Однажды даже поднял вверх автомат и выстрелил несколько раз в воздух. Люди от него тут же отшатнулись. Образовался коридорчик, по которому гуськом, с опущенными головами быстро прошли до смерти напуганные и донельзя уставшие школьники.

Продравшись к самым воротам, Якушев схватился руками за решетку и требовательно заорал полицейскому, остановившему на нем невозмутимый взгляд, словно все происходящее было в порядке вещей и не стоило почем зря ломать копья:

– Я гражданин Российской Федерации! Мне срочно нужен посол!

– Это невозможно, – равнодушно сказал полицейский и собрался отвернуться, но Якушев крепко схватил его за рубашку.

– Слушай ты, рыцарь закона, – яростно прошептал он. – Это конфиденциальная информация международного значения. Если ты сейчас мне откажешь, то это будет последний день твоей службы. Гарантирую.

Данные слова, произнесенные угрожающим тоном, возымели эффект.

– Стой тут, – неохотно ответил полицейский, не желая прилюдно показывать, что он испугался чьих-то угроз.

На Якушева со всех сторон уже сыпались отборнейшие ругательства. Собравшихся около посольства возмутила его наглость, с помощью которой он протиснулся к самым воротам.

Юрий сдерживался, не реагируя на провокации. Ему было не до того, и тем более он не собирался доказывать, что он не верблюд. Больно уж несерьезные противники, которые тут же заткнутся, когда он устроит показательное воспитание какого-нибудь наглеца.

Школьники не отходили от него ни на шаг. Якушев чувствовал, что они прониклись к нему уважением и симпатией, что в его интерпретации означало лишь еще большую ответственность за их судьбы.

Назад полицейский вернулся не один, а вместе с пожилым послом в щеголеватом сером костюме из отменного английского сукна. Посол Российской Федерации шел нарочито неторопливо, словно приехал на какой-нибудь Каннский кинофестиваль и хотел насладиться променадом по красной дорожке.

Якушева так и подмывало сказать ему пару ласковых, чтобы ускорить вальяжную походку этого государственного мужа.

На вид послу было около шестидесяти. Лицо было сытым и ухоженным. Кончики пышных седых усов чуть топорщились кверху. Под самым горлом был образцово завязан розовый галстук. Взгляд посла был меланхолично-ленивым. Казалось, что он смотрит на людей с укором, мол, вечно отрывают его от важных государственных дел ради какой-то сиюминутной мелочи, с которой можно справиться и без его участия.

Подойдя к самой решетке, посол равнодушно посмотрел на Якушева, как на рядового просителя в своем кабинете.

– Ну, что вы от меня хотите? – с аристократичной небрежностью спросил он.

Якушеву так и хотелось ответить, что хочу, мол, поучить вас уму-разуму и человеческому отношению к людям, но он подавил эти неуместные мысли и высказался иначе:

– Нужно срочно эвакуировать этих детей в Россию. Я их сопровождающий.

– Покажите документы, – так же безразлично потребовал чиновник, словно Якушев был каким-то автоматом, с которым не нужно было разговаривать.

– Какие документы! Тут люди гибнут!

Чиновник даже не посмотрел в его сторону.

– Без документов ничего не получится.

– Как это «не получится»? Вам известно, что сейчас происходит в городе?

– Молодой человек, – холодно взглянул на Якушева посол, – от меня абсолютно ничего не зависит. Есть законы, правила и инструкции, которыми я обязан руководствоваться в своей деятельности. Не тратьте зря мое и свое время.

«Ишь ты! Еще с ним миндальничать надо, – раздраженно подумал Якушев. – В былые времена съездил бы по морде прикладом. Сразу бы мозги встали на место. Вот и прячутся такие крысы за правопорядком и законностью. Для них имеет значение только соблюдение всяких там бумажек. Чтобы в случае чего не получить по шашне от своего начальства. Куда там до простых людей с реальными проблемами!»

Якушев отбросил автомат, подошел ближе и схватил левой рукой посла за шею, прижав лицом к самой решетке.

– Ты хоть знаешь, кто я такой? Я числюсь в международном розыске! И я готов сдаться. Эвакуируете этих детей, и я ваш. Откажешься – мне все равно терять нечего. Я вгоню в твою тушу пару пуль, и ты сдохнешь прямо здесь, как последняя собака.

– Это противозаконно, – шипел, морщась от боли, посол. – Я буду жаловаться.

– Считаю до трех, – жестко сказал Якушев. – Раз… Два…

Увидев рукоятку пистолета, к которой тянулась рука Якушева, посол понял, что он не шутит.

– Три…

– Открывайте ворота! – истерично закричал посол полицейским. – Пропустите этих детей и потом снова закройте.

Посол ткнул мясистым пальцем с внушительным перстнем в сторону школьников, которых уже притиснули к самой решетке.

– Правильное решение, – сказал Юрий и отпустил шею посла, на которой остались отпечатки его крепкого хвата.

Створки ворот лениво поползли в стороны, и полицейские принялись нещадно орудовать дубинками, отгоняя особенно шустрых.

Якушев удовлетворенно вздохнул и, бросив оружие под ноги, вытянул перед собой руки.

– Вы арестованы! – нервно рявкнул посол и скомандовал одному из полицейских, словно дрессированной собаке, показав на Юрия: – Взять его!

– В вашем распоряжении, – усмехнулся Якушев.

Он устал воевать и не хотел думать о том, что с ним будет по возвращении в Россию. Его душу грело спасение этих детей. Он сдержал свое слово. А это самое главное.

«Покойся с миром, Леха», – подумал Якушев и посмотрел на бездонное голубое небо, где кружились многочисленные стаи птиц.

Глава 13

Марина, будучи в душе настоящей шалавой, не стыдилась работать на три стороны, чьи интересы противоречили друг другу. Через всю ее жизнь, мысли и действия красной незыблемой нитью проходил принцип выгоды. От воспитывавшей ее бабушки она накрепко усвоила мудрую народную поговорку, утверждавшую, что ласковое теля двух маток сосет, а бодливое и одной не увидит. Эта сентенция ни разу ее не подводила, благо хорошие внешние данные Марины производили на мужчин столь ошеломляющее впечатление, что из них веревки можно было вить. Марина с мужиками не церемонилась, вела себя капризно и своенравно, ну и, конечно, за свое общество требовала материальное вознаграждение, завуалированное в разных подарках, путешествиях и машинах. Если же ей попадался какой-нибудь скупердяй, то бишь крепкий орешек, она подсаживала его на инстинкт, и постепенно, каким бы крутым он ни казался вначале, довольно быстро мужик превращался в примерного подкаблучника, который ради часа интима был готов на приличные материальные затраты.

В глубине души она понимала, что так вечно продолжаться не может, что когда-нибудь ее золотое время уйдет и ей придется уступить свое место новым красоткам. У нее в запасе было еще лет десять, и поэтому она активно занималась накоплением своих капиталов, в большинстве случаев предпочитая наличные, сочиняя какие угодно басни, только бы пополнить свой банковский счет.

В банк она устроилась работать по протекции Владимира Николаевича Чалова. Ее назначение на хорошо оплачиваемую должность произошло стремительно. Для этого ей в общем-то не пришлось делать что-то особенное. Просто в нужное время она оказалась в нужном месте.

В Москву Марина переехала еще четыре года назад, как только ей стукнуло восемнадцать. В родном захолустье ее ничего не держало, и она ясно понимала, что если не уедет в столицу, то все ее мечты о гламурной и яркой жизни так и останутся мечтами.

Марина не собиралась куда-то поступать учиться или устраиваться на работу. В Москву она приехала не с пустыми руками, прихватив с собой сбережения, которые сумела накопить благодаря регулярному и недвусмысленному сотрудничеству с одним из местных депутатов.

На эти деньги она сняла однокомнатную квартиру в центре столицы и совершила рейд по бутикам, где обновила свой гардероб в строгом соответствии с последними трендами моды. Оставшихся денег хватило для того, чтобы начать свою охоту на живца, которым она и являлась.

«Зачем мне учиться? – изредка размышляла Марина, когда ее пьяную выгружали утром на такси у подъезда и она долго ковырялась в своем миниатюрном клатче, ища ключ от квартиры, который, как назло, вечно где-то терялся. – Только время зря тратить и деньги платить. Проваландаться пять лет, а потом еще сидеть и думать, где взять денег на жизнь. Такой вариант событий мне не очень интересен. Я лучше найду себе достойного мужчину, который будет меня содержать. Главное, себя правильно поставить, подмять его, чтобы он не задирал нос и думал, что он у меня один-единственный».

Дичи в Москве хватало. Марина регулярно, не пропуская ни одной мало-мальски значимой вечеринки, появлялась во всех модных местах столицы. Ее уже превосходно знала местная публика, и фотографы постоянно делали ее снимки, которые можно было потом увидеть в фотоотчетах со светских мероприятий.

Чтобы повысить свой рейтинг или, проще говоря, рыночную стоимость, Марина сделала портфолио и устроилась в одно из модельных агентств. Теперь она официально могла именовать себя моделью. Ее приглашали на съемки разные компании и журналы. Проектов было столько, что за ней уже волочились толпы поклонников и она могла выбирать из них наиболее интересных и, самое важное, платежеспособных экземпляров.

Дальше в ее жизни начался новый этап, когда она открыла для себя мир пластической хирургии. До того ее все устраивало в своей внешности и большего она не хотела. Правда, вращаясь среди своих многочисленных соперниц-подруг, она видела, как девушки одна за другой меняются, причем по шаблону, делая губы и грудь.

Конкуренция на рынке продажной красоты была очень высокой, и, чтобы оставаться на плаву, нужно было предпринимать все новые и новые усилия. Клиентов было не так много, и, как известно, кто платит, тот и заказывает музыку. Поэтому в двадцать лет Марина решилась на пластику, доведя свою грудь до пятого размера и сделав пухлые губы, не хуже, чем у Анджелины Джоли.

Помимо всего прочего, Марина не брезговала элитным алкоголем вроде шампанского «Вдовы Клико» и остальными радостями жизни, которые помещались в дорожках колумбийского кокаина.

Несмотря на достигнутые «результаты», Марине всегда и всего было мало, поэтому она не почивала на лаврах, а шла напролом, сметая со своей дороги всех соперниц, в том числе и чьих-то жен. Ей было наплевать, с кем там связан обязательствами ее очередной кавалер. Разве он мог устоять перед ее природной красотой, форпостом которой служила силиконовая грудь пятого размера?

Спустя пять лет жизни в Москве, феерии ярких и незабываемых эмоций, впечатления от такой жизни как-то приелись и поблекли. Марина по-прежнему продолжала активно охмурять мужиков и пополнять свои финансовые закрома, но ощущения уже были далеко не теми, как в первые годы после переезда, когда она еще испытывала от всего этого процесса определенное удовольствие. Она действовала стандартно, и этого было достаточно, чтобы мужики, в основном думая той извилиной, что в штанах, велись на ее уловки. Ей же хотелось новых высот и достижений. Были же у нее подруги, которые открывали бутики, рестораны и салоны красоты. Вот и ей захотелось стать владелицей какого-нибудь элитного объекта, чтобы все глянцевые журналы и газеты федерального значения пестрели хвалебными статьями, дескать, вот она какая молодая и успешная бизнес-леди.

Она была не из тех, кто сворачивает с выбранного пути, и, продолжая вести разгульный и беззаботный образ жизни, выискивала среди мужиков инвестора. Ей требовалось все по высшему разряду, и не каждый «кавалер» способен был удовлетворить ее высокие запросы.

Марина мечтала, чтобы ей завидовали подруги, а ее имя примелькалось в светской хронике в ином качестве.

Тогда никто не посмеет назвать ее содержанкой и она заставит себя уважать. Иных точек зрения в ее белокурой головке, не обремененной интеллектом, не было.

Инвестор нашелся не скоро. Ради этого Марине пришлось избороздить все светские рауты, израсходовав тонны французской косметики и накупив всяких там шубок и сумочек. Она всегда старалась выделяться на фоне своих конкуренток. Ее тактика оказалась небезуспешной. На выставке модного художника она познакомилась с высокопоставленным чиновником, финансировавшим сие культурное мероприятие в целях поддержки загибающейся отечественной культуры.

Марина ни капельки не переживала, что ее новому парню уже идет седьмой десяток. Она успокоила себя той мыслью, что он богат, как Крез. Ведь от ее сканирующего взгляда не укрылся тот немаловажный факт, что он ездит на «майбахе» последней модели, а на его старческом запястье небрежно болтаются швейцарские часы стоимостью с неплохую московскую квартиру.

В ценах Марина ориентировалась превосходно, и информацию по этой теме могла выдавать не хуже компьютера.

Она с удвоенной энергией принялась окучивать этого старика. Он особенно и не сопротивлялся, поскольку любил порадовать себя на закате жизни молоденькими девушками. Марина старалась вести себя недоступно и в первый раз, услышав недвусмысленное предложение, даже расплакалась. Мол, она честная и красивая девушка, которая всего в своей жизни добилась самоотверженным трудом, и за это ей приходится выслушивать всякие гадости.

Однако подобные высоконравственные пассажи не помешали ей кататься на роскошном «майбахе» ее нового ухажера и принять от него в подарок бриллиантовое колье.

Марина не форсировала события и позволила этому старому пердуну, который мнил себя королем всего мира, познать радость плотского общения, в то же время всегда оставляя место для легкой фрустрации, чтобы ему было к чему стремиться.

Узнав, что он шишка крупного калибра и возглавляет Администрацию Президента, Марина поняла истоки тех взглядов, полных испепеляющей ненависти, которые бросали на нее другие девушки. Казалось, удача сама плыла ей в руки, но она не спешила, стараясь заходить издалека, уже после того, как старик, изможденный телесным контактом, тупо смотрел в потолок и говорил ей всякие идиотские несуразицы.

Только вот расчеты ее не оправдались. Старик оказался ревнивым и мстительным. И больше всего он не любил, когда кто-то говорил ему поперек. Все должно было происходить именно так, как он решил. Мнение Марины абсолютно не учитывалось. И когда она заикнулась про бутик, Чалов коротко отрезал, что не бабье это дело, и предупредил, что такие предприятия никогда не финансирует. Будь он скупердяем, Марина давно бы от него избавилась, но, несмотря на его ослиное упрямство, он был щедрым кавалером и продолжал забрасывать ее дорогостоящими ювелирными украшениями, коллекцию которых уже впору было хранить в банке.

– Тебе не нужен свой бизнес, – категорично заявил Владимир Николаевич. – Никакого удовольствия от этого ты не получишь. Одна только морока.

После этих слов Марине захотелось вцепиться ему в горло и придушить тут же, на общем ложе. Но вместо этого она тихонько всхлипнула, пробуя смягчить своего пожилого бойфренда испытанным женским оружием – слезами.

– Ну вот, – недовольно сказал Чалов, – дожились. Ты у меня как сыр в масле катаешься, а тебе все мало. Знаешь сказку Пушкина про старуху и золотую рыбку? Старуха захотела стать владычицей морской, а в итоге осталась у разбитого корыта.

– Я не старуха, – жалобно всхлипнула Марина, которая краем уха слышала, что жил когда-то такой поэт Пушкин, а большего и знать не знала. – Я молодая и целеустремленная девушка. Я не хочу быть просто чьей-то любовницей. Я хочу самоутвердиться в обществе.

– Ну ладно, ладно, – сдался Чалов, которого всегда раздражали женские истерики и бесконечные рыдания. – Говорю сразу, бутик я тебе не обещаю, но на хорошую должность в какой-нибудь банк пристрою. Ты институт окончила?

– Я дура, что ли, по-твоему! – вспыхнула Марина. – Конечно да! У меня высшее экономическое, между прочим!

Конечно, она ничего не заканчивала и даже не собиралась, но на всякий случай купила диплом по специальности «мировая экономика».

– Вот и отлично, – подхватил Владимир Николаевич, тихо отрыгнув в ночной тиши и снова притягивая к себе Марину. Он напоминал ей старого и отвратительного паука, который тянет ее в свою паутину. Но она понимала, что нужно потерпеть какое-то время. – Как раз по твоему профилю. Я завтра поговорю с нужными людьми и все устрою.

– Спасибо, – сухо поблагодарила Марина, делая вид, что так и быть, она будет к нему снисходительной и согласится на его жалкое предложение.

Естественно, она очень обрадовалась, представив себе, что будет работать в банке. Там же столько мужчин. Она не откажется от флирта с каким-нибудь влиятельным банкиром.

– Не слышу радости, – откликнулся Чалов, распуская руки. – И никаких мужиков. Это заруби себе на носу. Узнаю – полетишь со своей должности вверх тормашками. И еще ты должна будешь выполнять кое-какие мои поручения.

Чалов слов на ветер не бросал, в чем Марина убедилась уже на следующий день. Ее пригласили в крупный государственный банк, где ее принимал сам председатель правления, и состоялось короткое, по большей части формальное собеседование.

Марина, нисколько не тушуясь, выдавала желаемое за действительное и беспощадно врала, обрушивая на председателя потоки противоречивых и поверхностных сведений о своей деятельности за прошедшие годы.

Он делал вид, что слушал ее, и едва заметно улыбался, с самого начала разговора сконцентрировавшись на ее декольте.

«Я молодая женщина, – сказала она себе. – И я не могу спать только со стариками. Мне тоже нужен мужчина. К тому же банкир – это так сексуально».

Таким образом, уже на первом собеседовании она пошла на компромисс, подумав, что ничего страшного не случится, если она будет кружить головы двум одновременно. Такое в ее практике случалось неоднократно, и бывало, что она пудрила мозги сразу нескольким папикам, порхая, как бабочка, из одной постели в другую.

Председатель правления отпустил ее, предложив прийти завтра, когда ее и введут в курс дела. Она будет работать его секретаршей.

Константин Павлович оказался ненасытным женатым самцом. Уже на следующей неделе у них был секс в его кабинете, и Марина получила дорогой презент – колечко с бриллиантом. Такие условия рабочего процесса ее абсолютно устраивали.

Единственное, что не понравилось Марине, – это то, что паршивый старикашка жутко ее ревновал и требовал отчитываться о каждом рабочем дне. Вскоре он завел свою шарманку и о поручениях, которые должна была выполнять для него Марина. Это оказалось не чем иным, как банальным шпионажем. В ее обязанности вменялось следить за Константином Павловичем, отслеживать его звонки, знать, с кем он встречался и о чем разговаривал.

– Только слишком не увлекайся, – сухо предупредил Владимир Николаевич, пристально и строго глядя на Марину. – Он почти импотент, и ему не потянуть такую бабу, как ты. Помни, что лучше меня ты никого не найдешь. Выше меня только президент и солнце.

Марина давно усвоила, что никогда не нужно спорить, лучше молча делать по-своему. Тот факт, что она спала с Константином Павловичем, значительно облегчал ее задачу по шпионажу. Константин Павлович, бывало, рассказывал ей всякие истории и хвастался своими успехами. Уже вскоре Марина узнала, что у него есть фирмы-однодневки, которым выдаются кредиты, а потом эти деньги исчезают на офшорных счетах. По секрету Константин Павлович сообщил ей и о том, что тихонько строит виллу на Сардинии. Марина исправно докладывала обо всем услышанном Чалову, в то же время чувствуя непреодолимое желание побыть хозяйкой элитной виллы, и поэтому изо всех сил ублажала и Константина Павловича, который, по ее мнению, в постели был в разы лучше Чалова.

Но тут в ее так удачно складывавшейся жизни произошло одно печальное событие, которое она с удовольствием стерла бы из своей памяти.

В обеденный перерыв она ушла с работы, чтобы пообедать в ближайшем ресторане. Корпоративная столовая ее раздражала, да и не любила Марина ловить на себе косые взгляды сослуживцев, поэтому сторонилась их и вела себя достаточно высокомерно. Она не сомневалась в том, что ей ужасно завидуют и ненавидят ее за то, что она сумела занять хорошее место, а заодно и закадрила своего шефа. Вот она и платила им той же монетой, а на особо надоедливых, которые подначивали ее и распускали грязные слухи, жаловалась своему банкиру-любовнику.

После нескольких немотивированных увольнений обстановка на работе более-менее нормализовалась и для Марины остались только злобные взгляды. Тем не менее обедать в корпоративной столовой было ниже ее достоинства, и она предпочитала дорогой ресторан на ближайшей улице.

На обед она обычно заказывала легкий салат, пасту и бокал хорошего французского вина. Частенько ей не удавалось спокойно пообедать, потому что к ней начинали клеиться мужики всех мастей, начиная от официанта и заканчивая бизнесменом или депутатом Государственной думы. Они слетались со всех сторон, как осы на сладкое, отправляли за ее столик дорогое шампанское или вино, приглашали разделить трапезу, пытались ее развлекать.

Если у Марины не было настроения, она холодно пресекала подобное поведение и тут же отшивала навязчивых ухажеров. Если ей было скучно и одиноко, она позволяла себя развлекать, заливисто смеялась и без каких-либо угрызений совести обедала за чужой счет, напоследок не оставляя мужику ни одного шанса.

В иной жизненный период она, возможно, и закрутила бы с кем-нибудь из них роман, но, мысленно сравнивая кандидатов на должность спонсора со своими нынешними мужиками – банкиром крупного государственного банка и влиятельным политиком, приходила к выводу, что не стоит мелочиться и нужно выжимать все возможное из нынешних любовников. С их помощью она сможет неплохо подняться и жить, ни в чем себе не отказывая. Пока они от нее сексуально зависимы, она может чувствовать себя абсолютно спокойно. С ней они выжаты как лимон и на других баб у них просто-напросто не остается никаких сил.

На входе в ресторан ее встретил услужливый администратор. Помог раздеться и провел в зал, где для нее нашелся самый лучший свободный столик.

Марина едва заметно кивнула, поблагодарив его как своего слугу. К ней тут же кинулся официант. Он уже наизусть знал ее предпочтения и с приторной улыбкой принес ей бутылку превосходного вина – урожая еще прошлого века.

Все происходящее Марина воспринимала как само собой разумеющееся. Она привыкла к тому, что вокруг нее все должны суетиться и предугадывать каждое ее желание.

Чтобы ждать обед было не так скучно, Марина достала из сумочки смартфон, расписанный под хохлому, и прошлась пальцами по сенсорному экрану, отправляя сообщение своей подруге.

Она не заметила, как за ее стол подсел какой-то мужик. Она бы в жизни не обратила на него внимания, разве что на секунду-две, вполне достаточные для понимания того, что он и ломаного гроша не стоит.

На мужчине был деловой костюм. И было заметно, что сшит он из дешевой ткани со значительной долей синтетики. Костюм казался немнущимся и слегка блестел, что автоматически выдавало в его обладателе сущность плебея, совершенно не разбирающегося в качественной и дорогой одежде.

Мужчина осторожно кашлянул, таким незамысловатым способом обозначив свое присутствие. Марина, отвлекшись от мобильного, настороженно на него посмотрела. Ее возмутил тот факт, что какой-то лох сел за ее столик, и она уже собралась позвать администратора, чтобы высказать ему свое фи и потребовать извинения за такой отвратительный сервис, но мужчина спокойным и приглушенным голосом сказал:

– На вашем месте я бы не торопился.

– Что? – вытаращила она на него глаза.

Мужчина молча достал удостоверение и сунул его ей чуть ли не под самый нос.

Читать Марина умела и поняла, что прямо перед ней сидит агент ФСБ. Но что ему могло от нее понадобиться?

– Наверно, вы меня с кем-то перепутали, – холодно заявила она и полезла в сумочку за дамскими сигаретами.

Ее руки слегка дрожали. Она нервничала, не желая себе в этом признаться.

– В нашем ведомстве таких ошибок не делают, – усмехнулся мужчина и окинул оценивающим взглядом помещение ресторана. – Вы неплохо устроились в этой жизни.

– Моя жизнь вас не касается, – ответила Марина и щелкнула зажигалкой, прикуривая ментоловую сигарету.

К столику подошел официант, поставил перед ней блюдо с пастой и тут же исчез.

– Марина, вы неправы, – мягко сказал агент ФСБ, словно был отцом, журившим свою непослушную дочь. – На самом деле мне известно гораздо больше, чем вы думаете. Если вы не поленитесь посмотреть на эти фотографии, то убедитесь в этом сами.

Он достал из внутреннего кармана пиджака обычный белый конверт и положил его на стол.

Марине не удалось сдержать свое любопытство и волнение, хотя она очень хотела казаться невозмутимой. Достав фотографии из конверта, она стала медленно их просматривать одну за другой. В ходе этого просмотра выражение ее лица постепенно менялось, обретая угрюмый оскал. На многочисленных фотокарточках она была запечатлена со своими любовниками.

– Я не уверен в том, что вы желаете, чтобы эти фотографии стали достоянием общественности или были, например, подброшены Владимиру Николаевичу. Насколько мне известно, он очень ревнивый мужчина и не прощает предательства.

Отпираться было бессмысленно.

– Откуда вы это взяли? – наконец вырвалось у нее, когда прошло первое шоковое впечатление.

Марина сильно затянулась сигаретой и сделала два больших глотка из бокала, пытаясь прийти в себя. Она готова была на все что угодно, только бы ее нынешняя жизнь никогда не заканчивалась.

– Сколько это стоит? – сухо спросила она, с презрением глядя на мужика, который за неимением более важных дел шантажировал женщину, вволю покопавшись в чужом грязном белье. В глазах Марины он был жалким червяком. – Я заплачу. Наличными.

– Это информация бесценна, – гаденько рассмеялся агент ФСБ. – Мне пришлось потратить очень много времени и приложить уйму усилий, чтобы раздобыть такие интересные сведения.

– В жизни нет ничего, что не упиралось бы в деньги. Важна лишь сумма. Назовите вашу цифру.

– Нет, Марина, вы, кажется, меня не поняли. Это всего лишь малая часть информации, которая у меня есть. И в ваших же интересах быть послушной девочкой и не делать резких телодвижений.

Она небрежно посмотрела на свои изящные золотые часики.

– У меня заканчивается обед. Мне пора на работу.

– Вечно вы, женщины, торопитесь, – агент ФСБ снова противно захихикал, словно был престарелым извращенцем, который склонял к сожительству юную девушку. – Не волнуйтесь, Константин Павлович не будет вас ругать. Ему нравится, как вы работаете. В смысле, в свободное от работы время.

– Урод! – зашипела, словно гадюка, Марина.

Ее трясло от страха и омерзения. Неужели этот жалкий мужичонка длительное время за ней шпионил?

– Помимо этих фотографий у меня есть аудиозаписи ваших переговоров с вашим боссом. Поймите меня правильно, я не хочу причинить вам никакого зла или как-то вас обидеть, но, если вы будете сопротивляться и откажетесь от обстоятельного разговора, мне придется дать этим сведениям ход. После того как эта информация окажется у Владимира Николаевича, – агент сделал паузу, чтобы Марина могла обдумать его слова, – жить вам останется совсем недолго. Чалов – очень опасный человек и совсем не тот, за кого себя выдает. В этой жизни за все нужно платить. И за безбедное существование тоже. Чем дольше вы с ним живете, тем глубже увязаете в этой трясине. Он никогда не тратит деньги просто так. Если вы, Марина, думаете откупиться от него сексом, то глубоко заблуждаетесь. Это всего лишь малая часть из того, что вам придется сделать. И он в любой момент может потребовать от вас этой платы. Пока еще не поздно, постарайтесь спасти свою жизнь.

Марина слушала его с не покидавшим ее ощущением надвигающейся катастрофы. Она не могла найти адекватных возражений и весомых аргументов. Эта встреча опрокинула ее жизнь. Помимо фотографий у фээсбэшника оказались записи ее телефонных переговоров с разными мужиками и даже видеозаписи половых актов в гостиничных номерах. И весь этот грязный компромат, который выставит ее на всеобщее обозрение как последнюю шлюху, он грозился пустить в ход, если она откажется от сотрудничества с ФСБ.

Он ловко ей угрожал и насмехался в целом над ее жизнью. Раньше Марина не позволила бы ни одному мужику обращаться с собой подобным образом, но теперь она чувствовала себя попавшей в западню.

«У меня нет выбора, – с тоской подумала Марина, допивая вино, которое в контексте этого неприятного диалога не доставляло ей никакого удовольствия. – Я должна подчиниться этому придурку и внимательно ловить каждое его слово. Я ведь вижу, как он радуется, что я оказалась у него в руках».

Марина ощущала, что где-то в глубине души у нее закипает глухая и бурная ярость, бессильная злоба и даже отчаяние. Ей трудно было представить, что в один прекрасный момент ее обеспеченная жизнь может закончиться и мало того, что она потеряет все деньги и все возможности, так еще запросто может распрощаться со своей жизнью. Зачем такому высокопоставленному чиновнику, как Чалов, оставлять в живых бывшую любовницу, одно существование которой может ему навредить?

Выпив бутылку вина, Марина порядком охмелела.

– Раз вы так настаиваете, то мне придется с вами работать.

– Знаете, может, это вам покажется странным, но я с самого начала не сомневался в том, что вы именно тот человек, который нам нужен. Вы запомните этот момент до конца своих дней, потому что только что сделали правильный выбор. И я уверен, что с вашей помощью мы сумеем решить эту сложную задачу.

– Но мне очень страшно. Кто меня защитит? Они убьют меня, если узнают, что я с вами встретилась.

– Не убьют, – поспешил заверить ее агент ФСБ. – Я тщательно подбираю место для встреч. Мои люди дежурят на улице и в случае непредвиденных проблем дадут мне об этом знать. Будьте осторожны. Не откровенничайте с подругами. И помните о том, что ваш домашний телефон прослушивается.

Смысл сказанного доносился до Марины смутно. Она погрузилась в нечто похожее на сон. Ей казалось, что все происходящее ее не касается, что все это глупый сон, чья-то неудачная шутка или плохо снятый фильм.

– Каждый раз я буду находить вас сам. Ведите себя как обычно, не дергайтесь и обязательно подберитесь к документации. Вы должны дать нам все необходимые документы. Тогда мы сможем отправить Чалова и его пешку, Константина Павловича, в места не столь отдаленные. Пока этого не произойдет, вы постоянно будете находиться в опасности.

На этой минорной ноте разговор закончился. Фээсбэшник напоследок ободряюще улыбнулся Марине и вышел из ресторана.

Какое-то время она тупо смотрела перед собой в одну точку и даже не прикасалась к еде. Ей требовалось время, чтобы прийти в себя и переварить услышанное. Ясно было только одно, что она еще ни разу в своей жизни не попадала в такие жернова.

Так и завязалось ее сотрудничество с агентом ФСБ. Ее передергивало от одной только мысли о том, что впервые в своей жизни она не контролирует ситуацию и вынуждена делать то, что ей говорят.

Фээсбэшник, как и Чалов, подкидывал ей задание за заданием, о выполнении которых Марина должна была отчитываться. От такой «дольче виты» она осунулась и похудела.

Присмотревшись к Чалову повнимательнее, она вскоре убедилась в том, что этот старый хрыч действительно себе на уме и управляет окружающими его людьми, как пешками на шахматной доске, руководствуясь своими сугубо эгоистическими интересами.

Пару раз она услышала от него весьма красноречивые намеки, что, мол, кто не плывет с ним в одной лодке, тот ее раскачивает. Марина уловила этот посыл и клятвенно поспешила заверить Чалова в своей лояльности, чтобы он, чего доброго, не решил от нее избавиться. Страшнее всего для нее была та мысль, что ее могут оставить все ее мужики и она останется совершенно одна, без денег и перспектив, связанная по рукам и ногам этим кретином из спецслужб, которого она не воспринимала как настоящего мужика.

Марина, как девушка хитрая и искушенная в интригах, попробовала решить свою проблему старым и проверенным методом – телесным. Всеми правдами и неправдами она сумела завлечь агента ФСБ в гостиничный номер, где его, мол, ожидали ценные сведения, полностью обнажилась и попыталась затащить его в постель.

Однако на этот раз она просчиталась и ее ждало сильное разочарование. Агент был то ли импотентом, то ли человеком с еще какими-то странностями, поскольку не повелся на ее уловку, сухо сообщив, что давно женат и что воздействовать на него такими методами бесполезно.

Марина была вне себя от злости. Никто еще не смел ее отвергать. Она хотела вцепиться в этого фээсбэшника ногтями и разодрать ему всю морду. Он в свою очередь, словно предчувствуя ее боевое настроение, быстро ретировался.

После этого неудачного сближения она с тревогой и страхом поняла, что в ее же интересах не рыпаться, чтобы ее поведение не выглядело подозрительным. Она будет послушно выполнять все их поручения и, когда эта история закончится, уедет отсюда куда-нибудь в Европу, завязав со своим прошлым. Ей очень понравилась идея начать в скором будущем жизнь с чистого листа.

Марина была настолько уверена в своих планах, что не заметила, как разразилась катастрофа. Она не планировала увязнуть так глубоко. Сообщив старику, что помощник Константина Павловича скопировал содержимое его ноутбука, она, сама того не зная, подписала смертный приговор и помощнику, и самому банкиру, который, по мнению Чалова, узнал слишком много и стал для него очень опасен.

– Пойми простую истину, – холодно сообщил ей Чалов. – Я очень много для тебя сделал и вправе рассчитывать на твою помощь. Думаю, мне не стоит напоминать тебе об отсутствии выбора? У тебя нет возможности отказаться. Если они накопают что-то против меня, то и тебя погубят. Начнется процесс, и на тебя, Мариночка, повесят все смертные грехи. Для нынешнего раздраженного и обозленного общества ты будешь идеальной мишенью. Подумай только, гламурная любовница высокопоставленного чиновника. Ты намертво со мной повязана, и мы бежим с тобой в одной упряжке.

– Что я должна буду сделать?

– На самом деле все гораздо проще, чем ты думаешь. У тебя не должно возникнуть с этим никаких проблем. Ты вскружишь голову кому угодно. Сделай это и с Бобриковым, и с Константином Павловичем. Но помни, никакой постельной эквилибристики.

Он дал ей пакетик со специальным веществом, которое, будучи подсыпанным в стакан жертвы, надежно и быстро отправляло ее в кратковременный сон. Помимо пакетика Марина получила две ампулы с сильнодействующим ядом и два шприца с инсулиновыми иглами.

Марина не была уверена в том, что агент ФСБ сумеет обеспечить ее безопасность. Пока он будет там что-то предпринимать, ее убьют и закопают на какой-нибудь городской свалке.

«Из двух зол, – рассудила Марина, вспоминая бабушкину поговорку, – лучше выбрать меньшее. Чалов тогда меня и пальцем не тронет, только этот агент… Он, как несвоевременно вскочивший прыщ. Может, и с ним потом разобраться? Я всегда знала, что, если хочешь хорошо жить, нужно уметь вертеться».

Отправить Бобрикова на тот свет оказалось нетрудно. А вот с Константином Павловичем пришлось повозиться. Когда она насыпала в его бокал порошок, то он захотел поменяться бокалами.

От неминуемого краха Марину спас неожиданный звонок жены Константина Павловича, из-за которого банкир жутко разнервничался.

– Все не оставит меня в покое, – пожаловался он Марине, машинально взял у нее из руки бокал и осушил его залпом.

После этого Марина поступила с ним точно так же, как и с Бобриковым. Константин Павлович не смог рассказать ей ничего нового.

И все шло вроде бы неплохо, так как флэшка с данными была у нее, документы тоже, но Марину сильно тревожил последний разговор с Чаловым.

«Этот старый пердун, – пренебрежительно подумала Марина, закуривая тонкую дамскую сигаретку в своем красном «БМВ», – меня уже достал. У него уже точно начался старческий маразм. Он как-то внезапно офигел и решил, что я у него в кармане».

Она скривила личико и погримасничала в зеркало заднего вида, передразнивая манеру разговора Владимира Николаевича.

Поразмыслив, Марина решила спрятать компромат на Чалова в надежном месте. Как-никак, сейчас это была лучшая страховка ее жизни.

Ее машина была припаркована около продуктового магазина. Периодически проходившие мимо граждане мужского пола останавливалась и с завистью пялились на ее шикарное купе.

Марина съела утром йогурт, и поэтому спустя пять часов в ее животе разыгрался голодный бунт. Можно было бы заглянуть в продуктовый, возле которого она уже торчала битый час, размышляя насчет своего плана действий, но такими продуктами она всегда брезговала.

«Фи, – поморщилась Марина, – в таких лавках только крысы и тараканы. Я не хочу покупать продукты в магазине, где затариваются плебеи».

Да и готовить она никогда не умела и не любила это делать, предпочитая дорогие рестораны. Какая могла быть готовка, если, занимаясь ею, она могла испортить свой шикарный маникюр. Да и не бедная она, чтобы питаться дома.

Марина потушила окурок и завела двигатель. Из Москвы она рассчитывала выбраться сегодня вечером, двинувшись в сторону Украины. Для начала можно осесть в Киеве. Никто искать ее там не будет. Заодно она сможет найти себе нового покровителя, который будет в состоянии удовлетворять ее не только материально, но и физически. На тот случай, если ей в Киеве не понравится, она всегда сможет уехать в Европу. Как-никак, у нее есть действующая шенгенская виза.

Выработав конкретный план действий, Марина более-менее успокоилась, посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида и устало вздохнула, словно целую неделю отработала без выходных.

Поковырявшись в своей сумочке, она извлекла оттуда губную помаду, тушь и пудреницу и принялась приводить себя в порядок. Она же не может показаться в общественном месте в столь жутком виде. Как бы плохо ни складывались ее дела, пускай ей завидуют и думают, что у нее все отлично.

Подведя глаза и накрасив губы, Марина кокетливо улыбнулась воображаемому кавалеру и спрятала свою помаду и прочее в сумочку. Она приняла решение заехать в один из своих любимых ресторанов, поужинать там и взять с собой еды в дорогу.

Радио весело гремело в машине танцевальными ритмами. Марина активно подпевала незнакомой певичке, несмотря на то что ей медведь на ухо наступил и ее голос уже был хрипловатым от курева. В этот момент в ее голову стрельнула гениальная идея. В Киеве она подцепит какого-нибудь богатого мужика, и он станет ее продюсером. Все обзавидуются, когда она станет певицей и выпустит сольный альбом.

Марина лихо подрезала какого-то придурка на старой иномарке и только заливисто засмеялась, когда он попытался с ней поравняться. Опустив стекло, она высунула оттуда средний палец, козырнув неприличным жестом, и только сильнее нажала на педаль акселератора.

Былые хандра и уныние сменились наркотическим оптимизмом. Теперь, переосмысливая свое положение, Марина пришла к приятному выводу, что обвела троих мужиков разных возрастов и профессий, как малых детей, и что она не такая дурочка, какой ее некоторые считают.

«Сколько вокруг идиотов! – Марина нервно давила на клаксон, застряв в пробке. – Разъездились тут на своих колымагах. Вначале машину нормальную купи, а уже потом садись за руль».

За четыре года она сменила не одну машину. Предыдущие автомобили она разбивала, не то чтобы сильно, но уверенно, со знанием дела. Одну машину Марина успешно расквасила о дерево, дав по ошибке задний ход, на второй она, когда был гололед, покатилась с горки и въехала в чужой бампер. Этот «БМВ» был ее третьей машиной и благодаря агрессивному и тупому стилю вождения своей хозяйки обещал стать частой гостьей фирменного автосервиса.

Марина искренне считала, что ездить на одной и той же машине больше двух лет – это моветон.

Впереди плелся старый «опель» белого цвета. Марину очень раздражало то обстоятельство, что она никак не могла объехать эту колымагу.

Живот уже нагло урчал, требуя пищи. Марина хотела зарезервировать столик, но, пошарив рукой и не обнаружив в салоне мобильного телефона, вспомнила, что для большей уверенности в своей безопасности выбросила его вместе с сим-картой в урну.

Ценой свежей царапины вдоль правого борта ее «БМВ» Марине удалось кое-как выехать из пробки и припарковаться около ресторана, остановившись только после того, как раздался сильный скрежет переднего бампера о высокий бордюр тротуара.

Выматерившись, она вышла из машины и, прежде чем зайти в ресторан, снова выкурила одну сигарету для лучшего аппетита.

В ресторане царило настоящее кабацкое веселье. Пьяные гости горланили песни в караоке. Какие-то безвкусно одетые бабы лихо выплясывали на сцене нечто подобное на пародию кабаре. Подобная веселуха всегда нравилась Марине. Здесь она могла пить, сколько ей было угодно, хохотать над каждой пошлой шуткой и обжиматься с каким-нибудь бойфрендом, разводя его на нечто значимое, вроде дорогого колье или норковой шубки.

Она пережила очень сильный стресс, поэтому заказала бутылку вина. Не произойдет ничего страшного, если она немного выпьет. Если ее потом остановят на трассе, то она всегда найдет чем откупиться. Даст десять тысяч рублей, и от нее сразу же отстанут, еще и пожелают приятного пути.

Заказав пасту и вино, она скучающим взглядом просканировала местную публику. Это было ее давней привычкой. За пару минут она могла найти подходящих экземплярчиков и начать очередную охоту за «кошельком» или «папиком».

Нынешним вечером чуть ли не все мужики были при дамах.

Марина зевнула, прикрыв рот ладонью, и на мгновение пожалела, что выбросила «айфон». Все-таки он частенько выручал ее в моменты тотальной скуки.

Пригубив немного вина, она внезапно ощутила, до чего же устала за последнее время. Ее словно одномоментно покинули все силы. Сейчас бы она, конечно, с удовольствием умотала на какие-нибудь острова.

Периодически Марине казалось, что за ней следят. Она тревожно оглядывалась, косила взглядом по сторонам, но не замечала ничего подозрительного. Посетители ресторана были заняты едой и разговорами и не обращали на нее никакого внимания.

И все же это гадостное ощущение ее не покидало. Чтобы хоть как-то успокоиться, Марина снова хлебнула вина, потом еще и еще. Так, незаметно, бокал за бокалом, она высадила всю бутылку. И только после этого словно очнулась.

«Блин, что же я наделала! – подумала Марина. – Как я теперь поеду?»

Но тут же в ее мутном сознании появилась другая, оправдательная мысль. В конце концов, ездят и пьяные за рулем, чем она хуже? Их же не каждый день ловят.

Погрузившись в свои мысли и активно работая столовыми приборами, Марина жадно наворачивала пасту с соусом, чувствуя себя в этот момент необыкновенно счастливой.

Услышав звук отодвигаемого стула, она вздрогнула и подняла голову. На нее смотрел молодой улыбчивый человек, чем-то похожий на известного футболиста – смазливого красавчика, мечту девчонок всей Европы, если не мира.

Марина в своей богатой практике нечасто сталкивалась с такими мужиками. А если и сталкивалась, то они были или студентами без гроша в кармане, или альфонсами, которые промышляли тем, что снимали богатых дамочек. Такими мужиками в силу своих потребностей она никогда не интересовалась, разве что перепихнулась пару раз для удовольствия.

– Можно? – широко улыбнулся молодой человек, словно увидел перед собой мисс мира.

Марина кивнула, задержав на нем оценивающий взгляд.

Молодой человек выглядел респектабельно и, по всей вероятности, был либо бизнесменом, либо топ-менеджером крупной госкорпорации. Костюм на нем был из хорошей ткани, скорее всего, сшит под заказ. На ногах глянцевито блестели черные классические туфли. Ну и главным критерием его успешности для нее стал массивный швейцарский хронограф.

Чтобы к ней не приставали всякие нищеброды, Марина умела принять высокомерный и самодостаточный вид из разряда «палец в рот не клади – откусит по локоть». Но если мужик попадался статусный и интересный, то она сменяла гнев на милость и могла позволить себе в его адрес снисходительную улыбку.

Молодой человек снова приветливо улыбнулся и машинально поправил прилизанные гелем черные волосы.

– Меня зовут Артем.

– Очень приятно, Артем, – небрежно ответила Марина, отставляя в сторону тарелку. – Марина.

– Может, шампанского? – ненавязчиво предложил он.

Такой поворот событий ей понравился. Марина могла с ним пофлиртовать какое-то время, чтобы немного протрезветь.

– Ох, я уже пьяна, – засмеявшись, она запрокинула голову.

– «Вдова Клико» облегчит ваше состояние, – засмеялся Артем.

– Будет шикарно, если мы перейдем на «ты».

В ее голове уже возникла новая идея. Идеи менялись у Марины так же часто, как и настроение.

«Почему бы и нет? – подумала она, поглядывая на Артема. – Он хорош собой, обеспечен. Я очень устала и нуждаюсь в отдыхе. Уехать из города я смогу и утром. Зато эту ночь проведу с ним в постели, расслаблюсь и почувствую себя женщиной. Я уже устала от этого Чалова. Старый мерин. Все елозит и елозит, а толку никакого!»

– Как я потом доеду домой? – кокетливо спросила она, закидывая ногу на ногу.

– Довезу с ветерком, – подмигнул ей Артем и махнул рукой, подзывая к себе официанта.

Марина отужинала с ним второй раз за вечер. Артем развлекал ее и услужливо подливал в бокал шампанское, отстранив от этой обязанности официанта.

Ближе к полуночи Марина выкурила всю пачку сигарет и опьянела настолько, что готова была сама наброситься на Артема. Ее шутки становились все недвусмысленнее и вульгарнее.

Напоследок Артем оставил официанту щедрые чаевые, чем лишний раз восхитил Марину. Она даже расстроилась, мол, почему ей не попадались такие мужики раньше, красивые и богатые, два в одном.

Артем помог ей подняться из-за столика. Она, томно вздыхая, старалась прижаться к нему как можно сильнее. Его «боеготовность» была высокой.

Она давно мечтала о таком самце, с которым чувствовала бы себя слабой, хрупкой и беззащитной девушкой, который мог бы взять ее силой и удовлетворить до конца.

– Я не позволю, чтобы в таком состоянии ты села за руль. В этом нет никакой необходимости. Поедем на моей машине. Насчет своей тачки не волнуйся. Я позвоню, и ее доставят к моему загородному дому.

– Какой ты заботливый, Артем, – она поцеловала его, промазав мимо губ.

У него была здоровенная «тойота» черного цвета, на которой можно было безбоязненно ездить на охоту и рыбалку. Такие машины в большом количестве закупали для своих кортежей российские чиновники. Попробуй подрежь такой «танк на колесах»!

Он помог ей сесть на переднее сиденье джипа.

Марина посмотрела на себя в зеркало заднего вида: не испортился ли макияж. И тут на ее тонкую изящную шею легла тончайшая удавка, которую молниеносно набросил человек сзади.

Марина непроизвольно вскрикнула и схватилась за рукав пиджака Артема. Его взгляд был холодным и беспощадным.

– Хорошая ты баба, – сказал он. – Только зря ты стала играть в такие игры.

Марина, захрипев, попыталась ему возразить. Правда, у нее ничего не вышло: какие-то булькающие и свистящие звуки. Нить на ее шее натянулась до предела. Марина, пытаясь вырваться из смертельной удавки, только бессмысленно сучила руками.

Артем, не глядя на нее, вполголоса сказал:

– Кончай ее.

Ее глаза были полны страха. Марина не хотела умирать и была готова на все что угодно, только бы ее оставили живой. Но было уже поздно.

Удавка врезалась в ее шею так сильно, что казалось, Марину намеревались не задушить, а отрезать ей таким способом голову. В предсмертной агонии она судорожно затрепыхалась всем телом.

Артем, слегка поморщившись, закурил.

– Да что ты возишься! – резко прикрикнул он на убийцу.

Марина сдавленно захрипела в последний раз в своей жизни и тут же ослабла, перестав сопротивляться. Ее еще теплое тело, накренившись, начало съезжать на Артема. Он оттолкнул от себя труп двумя руками.

– Ты шмонал ее тачку?

Человек, спрятавший удавку во внутренний карман куртки, кивнул.

– Все посмотрел. Никаких тайников не обнаружил. В машине был только этот портфель.

На вид ему было около тридцати. Смуглый, с аккуратной эспаньолкой и массивной бритой головой, он был похож на латиноамериканца.

Артем открыл невзрачный портфельчик черного цвета, заглянул внутрь и удовлетворенно кивнул.

– Когда ресторан закроется, вернешься сюда и отгонишь ее тачку. Сделай все чисто. Машина должна быть уничтожена.

Бритоголовый снова кивнул.

Артем жадно затянулся сигаретой, бросив взгляд на Марину.

– Хорошая телка.

Бритоголовый ухмыльнулся.

– Начальник, она еще теплая. Можно, я ее здесь оприходую? У меня с тех пор, как откинулся, нормальной телки еще не было.

Артем брезгливо поморщился.

– Ты что, извращенец?

– Так она же теплая еще, – заявил бритоголовый. – Я не брезгую. Мне в жизни еще ни разу не попадалась такая баба.

– Делай с ней, что хочешь! – махнул рукой Артем, осторожно выезжая со стоянки. – Только не в моей машине. Я не выдержу этого зрелища.

– Зря вы так, – оживился бритоголовый, намереваясь вступить с шефом в дискуссию. – Никаких следов, все чики-пуки.

– Ты лучше подумай, что с трупом делать, – строго осадил его Артем, мчась в сторону Кольцевой.

– А что тут думать, – пожал плечами бритоголовый. – Не знаешь, что делать с трупом, отдай его свиньям. Меня так один кореш учил, с которым вместе срок мотали.

– «Срок мотали», – ухмыльнулся Артем. – Это тебе не зона. Это Москва, парень. Короче, избавляйся от тела и от машины, потом сразу ко мне за деньгами.

– Может, аванс, начальник? – оживился бритоголовый. – Я себе пожрать чего куплю. Денег совсем нет.

– Аванс, – пробормотал себе под нос Артем, доставая пухлую пачку стодолларовых купюр из кармана пиджака. – Ладно, так и быть, отщипну тебе немного. Вначале дело нужно сделать, а уже потом деньги просить. И не называй меня этим дурацким словом «начальник»! Я тебе не мент и не начальник колонии!

Бритоголовый кивнул и охотно взял пару стодолларовых купюр.

Артем высадил его около гаражей, где убийца выгнал на улицу свой старенький «мерседес» белого цвета.

– Да, и вот что еще, – сказал Артем, помогая занести бездыханное тело Марины в гараж. – Слишком не увлекайся и к ресторану возвращайся на такси. Не свети свою тачку.

– Обижаете, – осклабился бритоголовый, расстилая в гараже коврик. – Сейчас я займусь с ней делом, а потом все приберу.

Артем почувствовал, как к его горлу комками подступает тошнота.

«Ладно хоть то, что этого бритоголового я больше никогда не встречу, разве что на том свете, если тот свет, конечно же, существует», – подумал он и вернулся в машину, где сев за руль, осторожно надорвал на шее под челюстью и стащил с лица тонкую латексную маску, менявшую его черты, а затем вынул изо рта небольшие приспособления, менявшие тембр голоса. «Ну что ж, прощай, Артем», – меланхолически подумал он и тронул машину с места.

Глава 14

Вахтанг Гогнадзе никогда не мог себе представить, что будет так раздавлен и уничтожен гибелью своего брата. У него еще тогда было неприятное предчувствие, когда он оставил Малхаза и еще двух человек вместе с Якушевым. В то, что его настоящая фамилия – Якушев, Гогнадзе не очень-то и верил, полагая, что этот киллер приехал в Грузию с фальшивым паспортом для того, чтобы разобраться с семейством Гогнадзе. У Вахтанга до сих пор стояла перед глазами картина: его брат, весь залитый кровью, лежит на земле.

И тот факт, что Вахтанг нарочно оставил его с так называемым Якушевым, чтобы сделать из Малхаза настоящего горца, который может освежевать своего врага как барана, ничуть не смягчал его душевные терзания.

Несмотря на все недостатки Малхаза, несмотря на все возникавшие между ними недомолвки, Вахтанг любил его всей душой, любил, как умел, и был готов ради него на все.

После гибели Малхаза все остальное для него померкло и стало мелочным и нелепым. Мир, до того казавшийся таким ярким и перспективным, в одночасье стал похожим на унылое болото. Краски поблекли, и Вахтанг очутился в черно-белом кино наедине со своей бесконечной печалью и тлевшей в душе жаждой мести.

Конечно, он никому не спустит таких унижений. Еще тогда, на рынке, Якушев полез не в свое дело и осадил его, уважаемого человека, как сопливого пацана, да еще перед ребятами и торговцами, для которых Вахтанг всегда был беспрекословным авторитетом. Якушев опустил его перед всем обществом.

Мало того, он не угомонился и стал дальше копать под их семью, выискивая через дилеров Малхаза. Он не дурак, предположив, что наркоман всегда слабое звено. Но и Вахтанг не тупица. Он предвидел такое развитие событий и поэтому держал Малхаза, как и своих пленников, в загородном доме, запретив тому и нос высовывать на улицу. Вскоре у Малхаза началась наркотическая ломка. Вахтанг, конечно, хотел отучить его от наркотиков, но бесстрастно наблюдать за мучениями брата, которому мерещились белые черви и огненные драконы, было невозможно, и в конце концов Вахтанг сдался и приобрел у местного дилера кокаин. Пускай уже нюхает, только бы не испортил все дело. Уже потом, когда все закончится, он поговорит с отцом, и они отправят Малхаза в швейцарскую клинику на лечение.

Но и дальше все пошло наперекосяк. Якушев, словно какой-то злой демон, преследовал его повсюду и расстраивал все его планы.

Вахтанг должен был устроить «цирковое представление», чтобы стимулировать продажу оружия. Для этого требовалось всего ничего – напасть на школу при американском посольстве, чтобы обязательно втравить в эти дела госдепартамент США. А уже дальше все обещало пойти как по маслу. Чалов поставляет им оружие, а они перепродают его грузинской армии, которую в свою очередь будут финансировать американцы. Что там будет дальше, Вахтанга не очень-то волновало. Впрочем, ему было бы только выгоднее, если бы этот конфликт перерос в затяжную войну. В таких условиях можно добраться и до первого миллиарда, а потом с чистой совестью опубликоваться в журнале «Форбс», повествуя о своем легальном бизнесе-прикрытии как об успешном предприятии.

Но и тут, Вахтанг горько усмехнулся, вмешалась эта бестия. Разве может быть столько случайностей? Нет, Якушев заранее знал, что там будет твориться. Иначе какого рожна он бы поперся в эту школу? И кто же мог рассказать обо всем Якушеву?

«Это все Чалов, – решил Вахтанг, чувствуя прилив животной ярости. – Выпустил бы ему все потроха! Собака! Он знал о наших планах и прислал сюда своего человека! Якушев непохож на обычного туриста с московской пропиской. И паспорт, скорее всего, левый! Ну, ничего, вы еще поплачете у меня кровавыми слезами! Оба! Семья Гогнадзе никогда и никого не прощает! Я свяжусь со своими московскими друзьями, и они порежут вас на ремни!»

Вахтанг отхлебнул из кружки крепкого кофе и потянулся за чадившей в пепельнице сигаретой.

Рядом на столе сиротливо лежал мобильный. Гогнадзе периодически бросал на него нетерпеливый взгляд. Он ждал отцовского звонка. Кахабер Гогнадзе должен был прилететь из Женевы.

Мысленно Вахтанг репетировал сложный разговор с отцом. Шутка ли, сообщить ему о гибели младшего сына. Вахтанг, обычно такой экспрессивный и эмоциональный, чувствовал, что его словарный запас иссяк. Выдавить из себя хотя бы пару слов, и довольно. Дальше надо решать, как лучше действовать.

«Малхаз убит, – мысленно произнес Вахтанг, чувствуя какой болью отзывается эта мысль в его сердце. – Остались мы с отцом. Он и до нас захочет добраться. Чалов не из тех, кто успокоится. Его будет непросто прибить, но все-таки можно. Он жадный старик, особенно насчет чужих денег. На это и надо его приманить. За деньгами дело не станет. Отец будет готов выложить кругленькую сумму, только бы убийцы понесли заслуженное наказание. Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь. Я лично сделаю контрольный выстрел и плюну этой грязной шавке в морду. И киллера его мы тоже найдем. Я буду убивать его медленно и с удовольствием. Вначале прострелю левое колено, потом правое. Истекая кровью, он будет молить меня о пощаде. Я оболью его бензином из канистры и подожгу. Последнее, что он услышат в своей жизни, – это мой смех».

Он снова отхлебнул кофе и устало закрыл глаза. Со дня смерти Малхаза Вахтанг не спал двое суток, сидя на табурете возле его трупа, который лежал в гробу в подвальном помещении его особняка.

Когда он понял, что его брат мертв, его захлестнула невыносимая и бурная ярость. Вахтанг был готов мстить всем и вся без разбора, поэтому, несмотря на то что его отговаривали от столь опрометчивого шага, он отдал приказ наемникам прочесать весь Тбилиси. Пусть сдохнут все, кто только попадет под их пули. Но и тут этот урод выкрутился, исчезнув в недрах Посольства Российской Федерации и перебив до этого, по меньшей мере, пятнадцать человек Вахтанга, хорошо обученных профессионалов, имевших богатый опыт участия в боевых действиях во многих горячих точках мира. Это лишний раз убедило его в том, что Якушев – бывалый киллер, верная собака Чалова, которая рвет в клочья неугодных своему хозяину.

Несмотря на ненависть и эмоции, Вахтанг успел проникнуться уважением к Якушеву. Давненько он не сталкивался с такими профессионалами, с такими опытными и хитрыми врагами, как Якушев, который уложил за сутки человек пятьдесят и сумел спасти свою задницу из, казалось бы, безвыходной ситуации.

Вахтанг хотел разобраться с ним, как настоящий мужчина, как и учил его в детстве отец, утверждая, что врага надо бить ножом в лицо, а не в спину.

Вахтанг знал, что сейчас, пока он тут сутками сидит в подвале, горюя над погибшим братом, в Тбилиси и пригородах бесчинствуют его наемники, сталкиваясь со слабым сопротивлением местных полицейских, которые предпочитают отсиживаться в своих норах.

Его затея насчет провокации полностью удалась. Грузинские войска, совершив маневр, шарахнули по Цхинвалу из реактивной системы залпового огня «Град». К грузинским границам активно подтягивались и русские воинские части. Дикторы на телевидении захлебывались от эмоций, вещая, что осетины и абхазы нанесли вероломный удар в спину грузинскому народу и пролито много невинной крови. Далее следовали кадры с убитыми и ранеными. Показали и ту площадь, откуда каким-то чудом удалось уйти Якушеву, да еще и с живыми и здоровыми школьниками, несмотря на то что вся площадь была оцеплена по периметру людьми Вахтанга.

В Грузии объявили трехдневный траур по погибшим. Но ничего из этого не волновало Гогнадзе. Он неотрывно смотрел на землистое лицо своего брата, торжественно серьезное и такое чужое. Оно уже отливало желтизной.

«Может, памятник потом ему поставить?» – с тоской подумал Вахтанг, сжав кисти в замок.

За эти два дня Вахтанг осунулся, побледнел, зарос густой щетиной и почти ни с кем не разговаривал, изредка отдавая односложные приказания. К еде он даже не притрагивался, только пил крепкий кофе и без конца курил. Машинально глянув на свое отражение в зеркале, он обнаружил, что на его голове там-сям появились первые седые волосы, которых раньше не было и в помине.

Он боролся со сном, изредка вздрагивая, когда его голова предательски клонилась вниз, и уже был готов заснуть сидя.

Неожиданно завибрировал мобильный, заелозив по деревянному столу. Вахтанг чуть не подпрыгнул.

– Да!

– Вахтанг, может, ты все-таки объяснишь, что случилось? Я уже еду в Тбилиси. – Это был усталый и строгий отец.

– Ты сам все увидишь, – ответил Вахтанг, посмотрев на покойного брата и закусив нижнюю губу, чтобы не задрожал голос.

Чтобы отец не попал в переплет, Вахтанг поручил своей охране сопровождать его и на всякий случай продиктовал номера машины по рации, чтобы наемники, чего доброго, не учинили беспредел.

Через полчаса перед воротами остановились три автомобиля: один лимузин «мерседес» и два джипа. Вахтанг встретил отца на улице возле ворот.

– Рад тебя видеть, сын мой! – отец обнял Вахтанга и похлопал его по спине.

– Я тоже, отец, – безрадостным голосом ответил Вахтанг.

– Что случилось, Вахтанг? – обеспокоенно спросил Кахабер Гогнадзе, поправляя пальто и проходя с сыном во двор. – Я в курсе всех новостей, все идет как нельзя лучше. Ты мне лучше расскажи, где Малхаз? Я подумал, что ему хватит маяться дурью и пора заняться серьезным делом. Пусть, например, возглавит мой банк. Будет банкиром. Я отправлю его в Швейцарию и куплю ему «феррари», чтобы он хорошо учился.

– Пойдем, – Вахтанг взял отца под локоть и повел в дом.

Отец снова тревожно посмотрел на старшего сына, который явно что-то недоговаривал и вел себя странно. Он ведь знал Вахтанга всегда бодрым и энергичным.

– Куда ты меня ведешь?

– Не задавай вопросов, папа, тогда не услышишь печальных ответов, – глухо отозвался Вахтанг и вставил в зубы очередную сигарету, швырнув пустую пачку под ноги.

Отец, неуверенно шагая, спустился вслед за Вахтангом в подвал.

Вахтанг затянулся сигаретой, не отходя от отца ни на шаг.

Кахабер Гогнадзе остолбенел в прямом смысле слова, глядя в сторону длинного деревянного стола, на котором возвышался гроб.

– Малхаз! – вскрикнул он и, не выдержав, зарыдал, опускаясь на пол.

Вахтанг отвел взгляд в сторону и выпустил клубы дыма через ноздри. Все эти дни его неслабо плющило, и ему уже казалось, что он сходит с ума.

Шаркая ногами, Кахабер Гогнадзе подошел к гробу ближе, рухнул на колени на грязную плитку, уткнулся лбом в холодную руку Малхаза и застыл, как каменное изваяние.

В подвале повисло гнетущее молчание. Здесь было накурено, как в бильярдной. Горела тусклая лампочка.

Отец, как в замедленной съемке, поднял голову и повернул ее к безмолвному Вахтангу.

– Почему? – в этом кратком вопросе были и ярость, и упрек, и боль, и горе.

– Его убили. И я знаю, кто это сделал, – твердо сказал Вахтанг.

– Кто посмел? – отрывисто спросил Кахабер Гогнадзе, чувствуя решимость уничтожить любого врага.

– Люди Чалова. Его чистильщик. Он укокошил много моих людей.

– Где этот ублюдок?

– Мои люди вели его по Тбилиси, но не смогли взять. Он очень опасен.

– Это не оправдание! – заорал Кахабер Гогнадзе и поднялся с колен, пошатнувшись как пьяный. – Где он? Мне он нужен живым!

– Последний раз его видели возле российского посольства. Скорее всего, он сейчас в Москве.

– И вы не смогли убрать всего одного человека? – отец перешел на шепот, и оттого его вопрос прозвучал особенно зловеще.

Вахтанг виновато потупил взгляд. Ему было стыдно, что он расстроил отца.

– Нет.

– Значит, ты должен это сделать, – жестко заявил Кахабер Гогнадзе, подходя к сыну чуть ли не вплотную. – У нас нет времени на раскачку. Тебе известно, где он сейчас находится?

– По паспорту у него московская прописка. Фамилия – Якушев. Но я не уверен, что это его паспорт. Скорее всего, Чалов сделал ему левые документы.

– Чалов, – Кахабер Гогнадзе заскрежетал зубами и изменился в лице. – Он заварил все это дерьмо. Я разберусь и с ним.

– Надо похоронить Малхаза, и тогда отомстим нашим врагам за его смерть и предательство, – тихо сказал Вахтанг.

– Я хочу знать, как он погиб? – слабым голосом спросил отец, глядя сыну прямо в глаза. – Вахтанг, я хочу все знать. Он дрался как мужчина?

Больше всего Вахтанг не хотел распространяться об обстоятельствах смерти брата. Все эти дни его глодало чувство вины. Это же он, Вахтанг, оставил его рядом с таким опасным противником, как Якушев. Это был только его недосмотр, и Вахтанг считал себя косвенным виновником смерти брата, что доставляло ему невыносимые душевные муки.

– Матери пока ничего не нужно знать, – Вахтанг попытался увести разговор в сторону от опасного поворота.

– Это все понятно. Но я хочу услышать ответ на свой вопрос. Или у тебя нечистая совесть и лживый язык, Вахтанг?

– Все, что у меня есть, – это душевная боль. – Взгляд Вахтанга стал отрешенным, как у человека, который погрузился в размышления о своем житье-бытье.

Рассказав все как было, Вахтанг замолчал, не смея поднять глаза на родителя. Он съежился, как маленький мальчик, боящийся наказания. Но вместо наказания отец обнял его.

– Тебе не в чем себя винить, Вахтанг. Ты не мог предположить, что все произойдет именно так.

– Я мог бы там остаться! – сокрушался Вахтанг. – Я бы рассек его надвое! Выцедил бы из него всю кровь, капля за каплей!

– Я в этом не сомневаюсь, – печально сказал отец.

В тот же день Малхаза похоронили на кладбище рядом с известными гражданами Грузии, заслужившими общественное признание. На похоронах присутствовали отец, Вахтанг да охрана, которая со скорбным видом терпеливо ожидала окончания погребения.

Вахтанг, смахнув скупую мужскую слезу, выпустил автоматную очередь в небо. С деревьев испуганно вспорхнули птицы.

– Пойдем, отец, – Вахтанг осторожно тронул за плечо Гогнадзе-старшего, который погрузился в свои мысли.

По дороге в аэропорт они вспоминали Малхаза, каким он был, о чем мечтал и чего бы добился в этой жизни, если бы не нелепая смерть.

– Уже сегодня мы будем в Москве, – уверенно сказал Кахабер Гогнадзе сыну. – Собирай всю нашу московскую диаспору. Операцию нужно тщательно подготовить. Никаких следов и свидетелей. Чалов должен думать, что мы смирились с утратой Малхаза и продолжаем вести себя, как овцы на пастбище. Каждый шаг нужно досконально рассчитывать. Никаких лишних действий. Малейшая ошибка может перечеркнуть все наши усилия. Риск очень велик, но у нас нет выбора. Мы должны отомстить за Малхаза и показать всем нашим врагам, что семейство Гогнадзе заслуживает уважения.

– Какой ты мудрый, отец, – задумчиво ответил Вахтанг, глядя в окно на пробегавшие мимо билборды с рекламой.

Отец пропустил его слова мимо ушей, продолжив:

– Обстановку в Тбилиси будет контролировать Лаша. Я уверен, что он справится.

– Что делать с теми пацанами, которые до сих пор торчат в моем доме?

– Пусть их отпустят. Они нам больше не нужны.

С собой в Москву Вахтанг брал самых верных людей, которые должны были обеспечивать их безопасность и выполнять наиболее сложные поручения. В том, что работы там будем много, он нисколько не сомневался. Один так называемый Якушев чего стоит. Первым делом надо было навести о нем справки. Выяснить, кто он на самом деле и откуда. Через него можно будет выйти и на Чалова.

– И да, совсем забыл, – на лбу Кахабера Гогнадзе пролегла глубокая складка. – Скоро прибудет очередная партия оружия. Все забираем себе, а людей Чалова списываем в расход. Сотрудничество окончено.

В Москву полетели разными рейсами, условившись собраться около гостиницы «Националь». У всех были поддельные паспорта. Чтобы поблизости не ошивалась всякая шушера, заказали целый этаж, превратив элитные номера в оперативный штаб.

Вахтанг Гогнадзе по прибытии в Москву живо взялся за дело, обзванивая старых друзей их семейства, которые, несмотря на то что давно и успешно обосновались в Москве, до сих пор отдавали их семье дань уважения.

Вечером около грузинского ресторанчика «Тифлис» наблюдалось небывалое столпотворение. Узенький проезд был запружен элитными иномарками, словно здесь намечался светский раут или какая-нибудь презентация.

Поблизости от ресторана дефилировали прохожие, все как на подбор плечистые, с массивными подбородками и с угрюмыми выражениями лиц. Прохаживаясь туда-сюда, они шарили глазами по округе. Тех, кто хотел припарковаться в проезде, вежливо просили выбрать другое место. В микроавтобусах «фольксваген» за специальной аппаратурой и компьютерами сидели технари, в задачу которых входило обеспечить защиту от прослушки.

Со стороны могло показаться, что в «Тифлисе» собрался весь столичный бомонд. Мужчины, как будто сговорившись, были одеты во все черное. На их лицах застыли скорбные выражения. Приглашенные музыканты тихо выводили на сцене грустные трели, создавая соответствующий фон для беседы.

Столы были сдвинуты вместе, образуя один длинный прямоугольник, застланный белой скатертью без единого пятнышка. Стол был уставлен многочисленными тарелками с закусками, с зеленью и с горячим. Между гостями бесшумно сновали официанты, тоже все в черном, ловко открывая бутылки с красным вином.

Постаревший и осунувшийся Кахабер Гогнадзе и его старший сын Вахтанг сидели во главе стола. К ним подходили люди и, наклоняясь, тихо выражали свои соболезнования. В ответ им кивали со слабой, едва заметной улыбкой, выражая благодарность за поддержку.

Наконец все собрались. Тогда Кахабер Гогнадзе, откашлявшись, встал с бокалом вина. Собравшиеся грузинские авторитеты напряженно замолчали, ожидая, что скажет такой влиятельный человек, как Гогнадзе.

– Дорогие братья, – начал Кахабер, – прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что вы не оставили нашу семью в трудную минуту. Я безмерно счастлив, что у нашей семьи столько верных друзей. Для меня нет ничего дороже вашей поддержки. Мой сын… – голос его задрожал и он сделал паузу, чтобы немного успокоиться, – мой сын никому не причинял зла. Но его убили. Убили подло, нанеся удар в спину, – он медленно обвел глазами присутствующих, словно желая проверить, какой эффект на слушателей производит его проникновенная речь. – Я знаю, кто это сделал. Это достаточно влиятельный человек. Но мне, как отцу, все равно. Нужно всегда отвечать за то, что ты сделал. И тут не имеют значения никакие должности и полномочия. Я надеюсь на вашу помощь, друзья. С вами мне никто не страшен. Так выпьем же за Малхаза! Пусть земля будет ему пухом!

Закончив, Кахабер Гогнадзе медленно опустошил бокал с вином и только потом сел на свое место. Гости молча последовали его примеру.

Вахтанг зорким взглядом поглядывал на гостей, которые неторопливо ели и вполголоса переговаривались между собой.

Следом за отцом слово взял и Вахтанг, сказав, что всем собравшимся брошен вызов и что эти беспредельщики должны быть наказаны.

– Выпьем за месть, друзья! Чтобы для нас она была такой же сладкой, как это вино, а для наших врагов – кровавой!

Снова все выпили, и продолжилась неспешная беседа. Можно было подумать, что никто никуда не торопился и поминальный ужин в «Тифлисе», организованный семейством Гогнадзе, был бесконечным.

Но так же плавно и незаметно разговор перешел в ту сферу насущного, ради которой все здесь собрались.

– Кто же этот отморозок, Кахабер? – спросил Заза, низкорослый и крепко сбитый грузин, владелец «Тифлиса» и других многочисленных ресторанов в Москве, открытых на вырученные от наркоторговли деньги.

– Этот отморозок – высокопоставленный российский чиновник, который сейчас возглавляет Администрацию Президента. Его фамилия – Чалов.

За столом пробежала волна шепота.

– Его человек, киллер, под фамилией Якушев, прибыл в Тбилиси, чтобы ликвидировать нашу семью, – добавил Вахтанг. – По нашим сведениям, он сейчас находится в Москве.

Вахтанг подробно описал внешность Якушева и назвал адрес проживания, который значился в его паспорте. Эта информация имела ценность, если, конечно, документ настоящий, а не мастерски сделанная липа.

– Я помогу вам, Кахабер, – Заза тряхнул своей пышной гривой. – В девяностые случалось решать вопросы и посложнее. Значит, решим и этот. Давайте выпьем, дорогие друзья, за то, что мы всегда вместе и никому не позволим себя обидеть!

Гости одобрительно загалдели и снова пригубили вина.

Так и продолжался дальнейший разговор, в ходе которого Кахаберу и Вахтангу задавали вопросы, а они отвечали. Путем дискуссии был выработан хитроумный план по ликвидации Чалова и его приспешника Якушева. По мнению присутствующих, если последний – киллер, то очень высока вероятность того, что он сейчас залег на дно; возможно также, что после выполнения заказа его убрали люди Чалова. Но на всякий случай, конечно, не помешает навести о Якушеве справки.

В целях устрашения остальных врагов было решено ликвидировать Чалова по дороге в Москву, расстреляв его кортеж. А уж против гранатомета ни один бронированный автомобиль не поможет.

Встречу решили не назначать, так как Чалов серьезных гостей принимал в своем поместье, а уж там-то было море охраны.

Кахабер Гогнадзе должен был вести себя так, словно его все устраивает, и продолжать заниматься своим бизнесом, скорбя по безвременно ушедшему сыну.

В ходе жарких баталий приняли решение, что Кахабер позвонит Чалову и попросит у него помощи в поимке убийц. Наверняка чиновник подумает, что дело в шляпе и он вне подозрений.

Коллегиально принятое решение было подкреплено еще парочкой тостов, после которых удовлетворенные гости начали расходиться.

У «Тифлиса» водители проявляли все свои профессиональные навыки, чтобы благополучно разъехаться в разные стороны, не поцарапав дорогущие автомобили.

В конце встречи в ресторане остались только Гогнадзе и хозяин «Тифлиса», Заза. Несмотря на то что все были порядком захмелевшие, никакого веселья не наблюдалось.

Заза угрюмо смотрел куда-то в сторону, сложив на груди мощные и жилистые руки. Вахтанг курил, а его отец в задумчивости вычерчивал ножом какие-то невидимые узоры на салфетке. Воцарилось молчание, скрашиваемое тихими и печальными композициями музыкантов на сцене.

На Вахтанга навалилась отупляющая усталость. Мыслями он погрузился в прошлое, когда они с Малхазом были еще детьми и вместе совершали разные проказы, за которые их потом ругал отец. Вахтангу, как старшему, всегда доставалось больше, потому что он был заводилой и то и дело подбивал младшего брата на всякие гадости. При мысли, что все это в далеком прошлом и что его брат погребен в сырой земле, у Вахтанга снова кольнуло в груди и защипало в глазах.

Из ресторана, как и полагается, Гогнадзе уехали последними. По Москве их сопровождал кортеж не хуже президентского: несколько черных как вороново крыло внедорожников, в каждом из которых было четверо охранников.

– Знаешь, что меня смущает? – по дороге в гостиницу поделился своими соображениями с сыном Кахабер Гогнадзе. – Если этот Якушев – киллер, почему он не убрал нас с тобой? Малхаз не мог знать больше, чем мы, скорее даже меньше.

Вахтанг и сам не раз задавал себе этот вопрос и неизменно находил на него логически обоснованный ответ.

– Отец, они точно не знали, где ты находишься. Меня не подстрелили только потому, что я смог уйти. Хотя я никого не обнаружил в школе, но я все равно уверен, что там был как минимум еще один человек, который помогал Якушеву.

– Хотелось бы в это верить, – вздохнул Кахабер Гогнадзе, с тоской глядя на яркие огни ночной Москвы. – И все равно ухо надо держать востро. Тут не Тбилиси. И если Чалов уже пронюхал, что мы сюда приехали, для его людей мы должны быть недосягаемыми.

– Пока все нормально, отец, – отозвался Вахтанг. – У наших номеров круглые сутки дежурят охранники. Ни одна мышь не проскочит незамеченной.

– Сынок, будь осторожнее, – тон Кахабера неожиданно смягчился. – Ты знаешь, что второй потери я уже не переживу. В номере, чтобы я не нервничал, не ходи, пожалуйста, около окон. Это опаснее, чем ты думаешь.

– Как скажешь отец, но за Малхаза я все равно порву их на куски, чего бы мне это ни стоило. Они дорого заплатят за его смерть. Нужно только немного времени, чтобы все правильно организовать.

В гостинице их уже ждали первые результаты.

– Вахтанг, вас просили перезвонить по этому номеру, – сказал охранник и протянул ему мобильный.

После длинных гудков раздался чуть хрипловатый голос, который принадлежал старинному другу их семьи, знавшему Вахтанга еще с пеленок. Старинный друг давно укрепился во властной вертикали и, будучи в курсе всех последних трендов в этой сфере, был жизненно необходимым человеком. Его деловые связи охватывали чуть ли не всю Москву, совсем как паучья сеть.

Во время этого разговора отец не сводил пытливого взгляда с сына.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, когда Вахтанг положил мобильный на диван.

– Есть сведения по Якушеву. Сейчас я проверю. И сегодня же надо переслать деньги за услугу.

Вахтанг плюхнулся на мягкий диван, вооружившись ноутбуком в тонком алюминиевом корпусе. Его короткие и толстые пальцы с надетыми на них золотыми перстнями живо забегали по клавиатуре.

Отец, став за диваном с чашкой горячего кофе в руках, молча смотрел на экран ноутбука.

Вахтанг зашел в Интернет на почтовый ящик, который по прочтении письма намеревался удалить.

Он быстро зашевелил губами, зачитывая наиболее интересные моменты.

– Юрий Александрович Якушев… Неоконченное высшее образование. Филфак МГУ. Потом армия… – На следующем пунктике Вахтанг замолчал, снова и снова прочитывая одни и те же слова, словно не верил написанному. – Во время службы был завербован в спецназ ГРУ. В составе группы успешно действовал в Чечне. Затем ушел из ГРУ по собственному желанию. В настоящее время нигде не работает, но на бирже труда не зарегистрирован. По характеру спокойный, рассудительный, ответственный. Очень опасен. Хладнокровный убийца… Так, проживает по адресу…

– Надо заглянуть к нему в гости, – Кахабер пристально посмотрел на сына, словно пытаясь понять, не струхнул ли Вахтанг от таких «веселых» новостей.

– Мне надо пять самых лучших бойцов, – прямо заявил Вахтанг. – И нужен еще один человек с русской рожей. Его мы сделаем почтальоном.

– Нет, так не пойдет, – решительно возразил отец. – Я тебя хорошо знаю. Ты устроишь на этаже мясокомбинат.

– Зачем на этаже? Я зарежу его прямо в квартире. Дам ему возможность прочувствовать всю нашу боль от начала и до конца.

– А что я буду делать, если он пристрелит тебя как собаку? Я не хочу организовывать твои похороны, Вахтанг. Мне с головой хватило и этого горя. С таким, как этот Якушев, нужно действовать иначе. Во-первых, организовать за ним наблюдение…

– Что ему твое наблюдение! Я мечтаю зарезать его прямо в постели! Например, мы переоденемся в форму ОМОНа и будем действовать как группа захвата. В таких случаях не пытаются разобраться, ошибка это или нет, а просто по команде падают на пол. Ну и там уже будет наша победа.

– Извини, Вахтанг, но я в это не верю, – скептически отозвался Кахабер Гогнадзе. – Тебе не кажется, что может подняться слишком много шума и из-за этого мы упустим главную цель – Чалова? Он ведь заказчик. Без него Якушев не так опасен, как кажется. Тут нужно действовать тонко и деликатно. Например, заложить взрывчатку в его машину. Он сядет за руль, только заведется и тут же взлетит на воздух.

– Но он даже не узнает, что это были мы! – горячо возразил Вахтанг. – Я хочу, чтобы он меня увидел.

– С взрывом будет надежнее, – упрямо стоял на своем Кахабер. – Побереги свои силы. Не кидайся сломя голову на своего врага. Якушев, пускай он и исполнил заказ, всего лишь пешка. Его мы всегда успеем пустить в расход. Но если выйдет осечка с Чаловым, то это может плохо закончиться для нас всех.

– Чертовы русские, – Вахтанг скомкал пустую пачку из-под сигарет и бросил ее в угол комнаты.

– Не кури слишком много, – предупредил его отец. – Нервы будут ни к черту. Сделаем так. Если у Якушева есть машина, заложите туда взрывчатку. Если машины нет или до нее трудно добраться по каким-то иным причинам, проникните в его жилище и натяните там растяжку. На лестничной площадке не стоит. Какой-нибудь алкаш случайно зацепит, и его порвет на части, а Якушев сделает из случившегося правильные выводы и смоется из Москвы.

– Нервная система у меня уже давно расшатана, – угрюмо заявил Вахтанг, жадно затягиваясь сигаретой, словно она была последней в его жизни. – Что будем делать, если Якушев останется жив? Он ведь живучий, падла.

– Позаботься о том, чтобы взрывчатки хватило.

На следующее утро Вахтанг вместе со своими головорезами, среди которых, к счастью, имелись специалисты по взрывчатке, выехал по указанному адресу. Чтобы почем зря не светиться и не подставлять своих грузинских друзей, которые предоставили им люксовые автомобили, люди Вахтанга отыскали точь-в-точь похожие иномарки и просто сняли с них номерные знаки, переставив их на свои машины. Когда автомобили-«двойники» и взрывное устройство миниатюрных размеров, оснащенное инфракрасным датчиком движения, были подготовлены, тогда и выехали к Якушеву.

Перед выездом Вахтанг всю ночь не спал. У него появились мешки под глазами. Он бесконечно цедил черный кофе без сахара и почти всю дорогу молчал.

Конечно, было бы правильнее организовать за Якушевым слежку и спокойно отследить все его перемещения и распорядок дня, но времени было в обрез. За неделю нужно было расправиться со всеми своими врагами и вернуться в Грузию, где продолжались вооруженные столкновения между грузинскими и российскими войсками.

Москва представлялась Вахтангу безжизненной и серой. Сколько раз он ни приезжал сюда, почти все время в Москве было сыро и зябко. То моросил противный дождь, то дул пронизывающий ветер.

Вахтанг, разобравшись с делами, всегда старался как можно скорее отсюда уехать. Московские развлечения его не прельщали. И если в Тбилиси Вахтанг не без оснований чувствовал себя королем, то в Москве, наоборот, его ощущения сводились к тому, что он жалкая букашка, которую город проглотит и не подавится.

Так случилось, что они застряли в пробке и простояли там пару часов, играя в «очко», чтобы не было скучно, потом петляли по каким-то улочкам, заставленным припаркованными машинами, так что едва можно было проехать по одной полосе, не рискуя поцарапать чужую машину.

– Он что, живет в заднице мира? – недовольно буркнул Вахтанг.

Навигаторы с картами Москвы выкидывали паскудные фокусы, которые сильно раздражали Вахтанга. На карте переулок был, но, когда туда поворачивали, оказывалось, что там, например, тупик или совершенно другая улица.

– Как они тут ездят? – кипятился Гогнадзе, злобно глядя на ЖК-дисплей навигатора.

Ему хотелось что есть мочи ударить по экрану, но он себя сдерживал.

Наконец, через час-два, с горем пополам они завернули в нужный дворик. Заехали не все скопом, а по одной машине, выдержав десятиминутный интервал, и припарковались на приличном расстоянии друг от друга, чтобы почем зря не привлекать лишнего внимания.

Теперь нужно было проверить, дома ли Якушев. Для этого заранее прихватили с собой сим-карту какого-то «жмурика» и вставили в телефон, который еще до приезда Вахтанга в Москву стащили у кого-то в метро.

Разумеется, никто не хотел, чтобы их поймали и впаяли по большому сроку за терроризм. Использование взрывчатки – это не шутки. Отсюда и автомобили с чужими номерами, чужая сим-карта с чужим же телефоном. Конечно, следователи поймут, что работали не дурачки, но попробуй докажи, кто именно.

– Домашний молчит, – процедил один из бандитов, положив мобильный в бардачок машины после серии безуспешных звонков.

– Спит или просто не берет трубку, – сказал Вахтанг. – Если, конечно, он там. Поработаем отмычками. Найдем – убьем. Если не найдем, поставим взрывчатку. Но делать все это нужно спокойно, без спешки.

Вахтанг вертел в руках фотокарточку Якушева. Он ждал этой встречи и не раз представлял, как отомстит за брата. Жаль только, что месть получится не такой, какую он изначально планировал. Вахтанг с удовольствием зарезал бы Якушева ножом, перед смертью истыкав его лезвием, как какую-нибудь тряпичную куклу.

На лестничную площадку поднялись три человека. Внешнее спокойствие Вахтанга было обманчивым. Его правая рука небрежно лежала на ремне джинсов, чтобы в случае чего быстро выхватить пистолет из-за пояса. В квартире Якушева не было.

«Вот скука, – размышлял Вахтанг. – Все не так, как я себе представлял. Получится даже как-то банально. Он зайдет в свою хату, сработает датчик движения и грохнет. Неинтересно».

Ждать, когда во дворе покажется Якушев, они не стали. Обо всем потом узнают из выпуска новостей.

«Хотелось бы верить, что одной проблемой стало меньше, – подумал Вахтанг, наблюдая за унылыми урбанистическими пейзажами и клюя носом на заднем сиденье «лексуса». – Осталось только добить Чалова, и можно будет вернуться в Тбилиси».

В конце концов он погрузился в крепкий сон. Организм требовал отдыха.

Глава 15

Мужчина средних лет в сером синтетическом костюме неуверенно постучал в дверь кабинета.

– Войдите, – раздался ровный и спокойный голос.

Мужчина держал в руке свернутые трубкой бумаги. Услышав приглашение войти, он на долю секунды замешкался, словно размышлял, нужно ему это или нет, и все-таки переступил порог.

Звуки его шагов утонули в ковровой дорожке, которая тянулась от самой двери до большого стола, за которым сидел подтянутый молодцеватый мужчина с сединой в волосах. Это был сам директор ФСБ, к которому Николай Толстолобов частенько захаживал в последнее время по рабочим вопросам, за что коллеги прониклись к Николаю тайной завистью, посчитав, что он с боссом на короткой ноге и решает свои личные вопросы, активно пользуясь служебным положением, хотя в действительности ничего подобного не было.

Директор ФСБ Картамышев четко исполнял свои служебные обязанности, стараясь ни на шаг не отступать от установленных предписаний. Но в то же время его нельзя было назвать формалистом. Регулярно случались какие-то форс-мажорные ситуации, где требовалось принятие нестандартных решений, частенько выходящих за грани всех законов и инструкций. Он, взвешивая все за и против, принимал эти решения на свой страх и риск.

– Что там у тебя? – поинтересовался Картамышев, посмотрев на Толстолобова, который стеснительно мялся у его стола, словно девушка на первом свидании. – В ногах правды нет. Так что присаживайся.

Толстолобов неуверенно опустился на мягкий стул, словно усаживался на жаровню.

Мысли в его голове, оформленные еще в коридоре стройными и законченными предложениями, после того как он вошел в кабинет директора ФСБ, сбились в какой-то беспорядочный ком.

– Что ты, как студент на экзамене, – добродушно усмехнулся Картамышев, отложив уже подписанные документы в сторону. – Докладывай.

«Легко сказать, – подумал Толстолобов. – В голове все смешалось. Столько новостей. То густо, то пусто, как говорится».

– По сведениям, полученным вчера от информатора, мне стало известно… – официально начал Толстолобов, чувствуя, что его самого коробит такая официальность.

– Стоп, – поднялся Картамышев. – Давай по-простому. Здесь нет никаких телевизионных камер. Просто расскажи мне по порядку обо всем, что ты знаешь.

Николай Толстолобов пребывал в легком замешательстве, не зная, с чего начать. Наконец он решился.

– Вчера состоялась сходка криминальной грузинской диаспоры в ресторане «Тифлис». Съехались авторитеты и воры в законе со всей Москвы. Из Тбилиси со своими людьми прилетели отец и сын Гогнадзе…

– Интересно, интересно, – задумчиво протянул Картамышев. – Что же они затеяли в Белокаменной?..

– К сожалению, что именно, нам пока узнать не удалось. Они тоже не дураки и перед тем, как проводить свою сходку, проверили ресторан на «жучки» и даже перестраховались, поставив снаружи технарей с защитой от прослушки.

– Ты должен выяснить, о чем они там разговаривали и какие приняли решения, – сказал Картамышев, переводя взгляд в окно, за которым шелестела ива.

– Возможно, это очередной передел сфер влияния, – предположил Николай Толстолобов, чувствуя некоторое удовольствие от того, что он вхож в кабинеты высшего начальства и к его мнению прислушиваются. – С волками жить – по-волчьи выть. Не исключено, что грузинская диаспора решила разобраться со своими конкурентами, нанеся мощный удар по армянским позициям. В любом случае, когда грузины объединяются, это страшно. Они такие люди, что их не остановит никакое препятствие. Тут есть еще одна версия, правда я не совсем уверен…

– Версия на то и версия, чтобы иметь право на жизнь. Выкладывай, что ты там надумал, – Картамышев снял с переносицы очки в золотой оправе и положил их перед собой, опершись подбородком на сложенные ладони.

– Дело в том, что недавно в одном из жилых домов произошел взрыв. Взрывчатка была изготовлена профессионалами. Мощный тротиловый заряд. Сработал датчик движения. Повыносило все двери на лестничной площадке, – возбужденно описывал произошедшее Толстолобов, словно сам был организатором этой диверсии. – Естественно, жильцы в шоке. Я разговаривал со своими людьми из полиции. Они склоняются к версии, что это попытка убрать человека, который очень мешает…

– Его, я так понимаю, разнесло в клочья, раз сработал датчик движения? – уточнил Картамышев.

– В том-то и дело, что нет, – радостно усмехнулся Толстолобов, довольный тем, что начальник вильнул на стандартную тропку, когда дело обстояло иначе. – Было выяснено, что в квартире прописан некто Юрий Якушев. Труп на месте взрыва пока опознать не удалось. Специалисты сказали, что датчик действительно сработал. Но это точно не хозяин квартиры.

– Ну а хозяин-то квартиры где? Он ее сдавал кому-то, что ли? – нетерпеливо перебил подчиненного Картамышев, который не улавливал связи между грузинской сходкой и этим взрывом.

– Хозяина квартиры мне удалось найти живым и здоровым, – победоносно улыбнулся Толстолобов, чувствуя себя на вершине успеха. – Вот тут-то и начинается самое интересное. Я навел справки и выяснил, что когда-то Юрий Якушев достаточно успешно служил в ГРУ. Потом ушел по собственному желанию, в настоящее время нигде не работает. Месяц назад его объявили в международный розыск. Распространение наркотиков, что, кстати, очень сомнительно. Наркотиками он никогда не баловался и в распространении замечен не был. Судя по всему, с ним очень хотели разделаться. Кто? Неизвестно.

– И ты хочешь сказать, – снова вмешался Картамышев, – что охота за ним продолжается?

– Вполне вероятно. Тут надо сказать, что, – Николай Толстолобов сделал интригующую паузу и кашлянул, – парень недавно всплыл в Грузии.

– Это неудивительно, – кивнул Картамышев. – Как человек опытный, он понимал, что ему нужно сбежать подальше, хотя бы на время.

– Удивительно другое. Он сам пришел в Посольство Российской Федерации и сдался властям с единственным требованием эвакуировать детей, которые были вместе с ним.

– Какие еще дети? Он женат?

– Нет. Я пробил и эту информацию. Он холост. Эти дети учились в школе, на которую было совершено нападение. И, как ни странно, это внезапное нападение с треском провалилось. Из мирного населения погибли только вахтер и учитель русской литературы. Но почему-то вся школа залита кровью, и там обнаружили немало трупов в униформе. По этому вопросу я консультировался с нашими грузинскими коллегами и выяснил, что на школу напали сами грузины.

– Что за дурдом! – вздохнул Картамышев и поднялся из-за стола. – Мозги уже плавятся. Ничего не понимаю. Подожди, Николай, не торопись объяснять дальше. Для лучшего понимания у меня есть испытанное средство.

Толстолобов молча ждал, пока директор ФСБ откупорит бутылку хорошего греческого коньяка и разольет по бокалам.

– Не стесняйся.

– Сегодня же рабочий день, – неуверенно возразил Толстолобов.

– Пей, пей, – успокоил его Картамышев. – Ты уже основную работу проделал, так что можно и пригубить.

Выпив коньяка и почувствовав на себе вопросительный взгляд Картамышева, Толстолобов продолжил, вспомнив, что позабыл сказать кое-что важное.

– На минутку вернемся к взрыву. При опросе жильцов ближайших подъездов было выяснено, что до взрыва во дворе торчали два автомобиля. Оба черного цвета, наглухо затонированные. Машины пробили по базам, и тут выяснилось, что это двойники.

– Что значит «двойники»? – не понял Картамышев, потянувшись в карман пиджака за портсигаром.

– Все было тщательно продумано, – убежденно сказал Толстолобов. – Преступники нашли аналогичные машины и просто сняли с них номерные знаки, поставив на свои авто. Один из автомобилей принадлежит коммерсанту, владельцу нескольких продуктовых магазинов, второй – дочке влиятельного папаши, московского депутата. Мы их допросили, и стало понятно, что они тут совершенно ни при чем. И все, след потерялся. Ищи-свищи в чистом поле.

Картамышев щелкнул зажигалкой и закурил. Он снова поднялся из-за стола и на этот раз, вместо того чтобы подлить коньяка, прошелся по кабинету.

– Продолжай, продолжай.

– Убитый учитель литературы оказался бывшим сослуживцем Якушева Алексеем Сазоновым. Те же, кто напал на школу, – члены организованной преступной группировки. Семейство Гогнадзе. События развивались приблизительно так. Якушев прилетел в Тбилиси в гости к другу, и тут началась эта заварушка, в которой он принял самое непосредственное участие. Иначе зачем ему было вести учеников Сазонова в российское посольство? Никаких документов у него при себе не было, и он спас этих детей ценой своей свободы, сдавшись властям.

– То есть ты хочешь сказать, что семейство Гогнадзе теперь жаждет поквитаться с Якушевым? – постепенно пазлы в голове Картамышева начали складываться в единую осмысленную картину.

– Именно так. Есть все основания предполагать, что взрыв организовали именно Гогнадзе, учитывая тот факт, что пару дней назад прошли похороны Малхаза Гогнадзе, который умер не от передозировки наркотиков или алкоголя, а от пули.

– Где сейчас находится этот Якушев? Срочно тащи его сюда!

– Сейчас он находится в следственном изоляторе МВД, – пояснил Толстолобов. – Оттуда вытащить Якушева сможете только вы.

– Хорошо. Я займусь этим, – Картамышев затянулся в последний раз сигаретой и притушил окурок в пепельнице. – У тебя все?

– Еще нет, – с вежливой улыбкой помотал головой Толстолобов. Он хотел насладиться своим триумфом сполна. – Один наш информатор бесследно исчез. Второй скончался у себя в квартире. Врачи говорят, что сердце не выдержало, но я в это не верю. Скорее всего, использовали сильнодействующий яд, который не оставляет следов в организме.

– Объяснись, – нахмурил брови Картамышев. – Это что за новости? Тебя что, не учили правилам агентурной работы? Это какие информаторы?

– Марина. Она собирала информацию на Чалова и неожиданно перестала выходить на связь…

– Как же ты не усмотрел! – Картамышев снова потянулся за сигаретой. Такое случалось с ним всякий раз, когда он начинал нервничать. – Почему вы не вели ее с утра до вечера каждый день? Это ведь такое перспективное направление! Мы уже копаем тут два года, наконец вышли на отчетливый след, и на тебе!

– Анатолий Вениаминович, – покраснев, начал оправдываться Толстолобов, – но вы же сами говорили, что информатор есть информатор и организовывать за каждым круглосуточное наблюдение слишком накладно. Тем более эта Марина, как я и предполагал, была себе на уме. У меня есть веские основания предполагать, что она работала и на Чалова.

– Ясно, – угрюмо отозвался Картамышев, подойдя к окну. – Ее можно считать трупом. И всю работу по Чалову похеренной.

– Не совсем так, – мягко возразил Толстолобов. – Мне удалось подменить документы. Она забрала из банковской ячейки макулатуру.

– Значит, мозги у тебя все-таки есть, – оживился директор ФСБ. – Что со вторым?

– Второй – Бобриков. Прослушкой установлено, что у него была в гостях Марина. Она его и убила. Хотела добраться до документов. Еще умер непосредственный начальник Бобрикова, банкир, у которого Марина работала секретарем-референтом.

– Тебя послушать – одни трупы кругом.

– Ничего не поделаешь, – пожал плечами Толстолобов. – Такая профессия. Константина Павловича явно заказал Чалов. Марина убирает Бобрикова, потом Константина Павловича и решает одним выстрелом убить двух зайцев, то есть сбежать и от меня, и от Чалова. Ну и, конечно, она думает, что у нее в руках находятся ценные сведения. Куда она делась – неизвестно. Телефоны молчат, а на квартире она не показывается.

– Производственные расходы, как бы цинично это ни звучало, – махнул рукой директор ФСБ. – Сильно не убивайся по этому поводу. Бобриков в последнее время много темнил. Не исключено, что и он планировал смыться, да вот только не успел. Ну а Марина… Мы же не заставляли ее работать на две стороны. И тем более убивать Бобрикова.

Николай Толстолобов гордился собой. Он ударно поработал и добился неплохих результатов.

– Вот что, Николай, это дело обязательно нужно довести до конца. Информаторы свою работу уже сделали, и у нас имеется компромат на Чалова. Однако одного обвинения в финансовых махинациях недостаточно, чтобы отправить этого старого политикана за решетку. Этот старый хрен – очень влиятельный человек, и нам нужно собрать на него весь компромат, какой только существует в природе, чтобы он утонул в болоте из очевидных фактов. Тебе придется поднапрячься, но, когда все закончится, обещаю тебе, ты получишь хорошую премию и заслуженный отпуск. У меня такое чувство, что все эти события, будь то нападение на грузинскую школу, гибель бывшего гээрушника, смерть Малхаза Гогнадзе, махинации Чалова, отъезд Якушева в Тбилиси, покушение на его убийство, сходка авторитетов, спровоцированный международный конфликт в Грузии, – звенья одной цепи. Налицо конфликт интересов. Чалова и Гогнадзе мы допросить не можем. За ними можно лишь установить очень аккуратную слежку. Что касается Якушева… Сейчас он для нас – все. Я поговорю с начальником СИЗО, в котором он содержится, и предприму все усилия, чтобы он оказался в нашем ведомстве. Я не удивлюсь, что его хотят убрать все: и Чалов, и Гогнадзе. И если мы их не опередим, то мы проиграем. Следующей возможности, чтобы взять Чалова за жабры, может больше не быть. Заодно нанесем удар и по грузинской диаспоре, чтобы сильно не наглели и знали свое место. Семейством Гогнадзе в случае удачного исхода нашего дела пускай займутся наши коллеги из Грузии. Материала для уголовного дела будет более чем достаточно. Пока отдыхай. Как только ты мне понадобишься, я тебя вызову.

– Есть, Анатолий Вениаминович, – бодро отчеканил Толстолобов, приставив руку к воображаемому козырьку.

– Вольно, – устало улыбнулся директор ФСБ.

Толстолобов уже взялся за ручку двери, чтобы выйти из кабинета, но его окликнул Картамышев:

– Будь осторожен, Николай.

– Постараюсь.

Толстолобов шел по коридору, на ходу кивая знакомым сотрудникам. Он летел как на крыльях, думая о том, что, кажется, его карьера стремительно продвинулась вперед. Надо только успешно окончить это дело, а там, глядишь, может, и повышение будет. Все-таки он уже давно этого заслуживает.

На улице, словно в унисон его позитивным мыслям, потеплело и посветлело. От нахлынувшего счастья Толстолобов был готов улыбаться каждому прохожему.

«Ну вот, – подумал он, усевшись в машину и ища ключи в куртке, чтобы завести двигатель, – все-таки кое-чего я добился. Добыл нужные сведения. Осталось только пообщаться с этим супергероем. Якушеву деваться некуда, над ним висит реальный срок за наркоту, и если он будет шибко сопротивляться, то придется для профилактики подержать его на нарах. Тем более можно намекнуть, что если он согласится на сотрудничество, то все обвинения с него снимутся и мы гарантируем ему полную безопасность».

На прощание Толстолобов кивнул дежурному на КПП и осторожно выехал на проезжую часть, где днем и ночью был активный трафик. Осторожно вклинившись в поток, чтобы не побить свой новенький «ниссан», который Толстолобов взял в кредит еще в прошлом году, он двинулся по направлению домой.

Толстолобов был холостяком. Нельзя было сказать, чтобы, пользуясь этим, он бегал за женщинами, добиваясь внимания той или иной красотки, но и нельзя было отнести его к представителям нетрадиционной ориентации. К женщинам он относился индифферентно, посвящая все свое время службе в ФСБ.

ФСБ затянула его как вихрь. Когда-то он был молодым и энергичным студентом последнего курса журфака. Ему прочили блестящую карьеру в СМИ. И когда, казалось бы, Николай Толстолобов сделал окончательный выбор в пользу журналистики, неожиданно на его горизонте замаячили люди из ФСБ. В то время было очень престижно работать в ФСБ, и Николай Толстолобов, промучившись несколько бессонных ночей, все-таки сделал выбор в пользу ФСБ, подумав о том, что здесь он может быть более полезным для государства и общества, борясь с конкретными преступниками, нежели строча обличительные статьи в какой-нибудь газетенке. Его решение потрясло родителей. Они попытались его отговорить, упирая на то, что это очень неблагодарная и опасная работа, но Толстолобов упрямо стоял на своем, рисуя в своем воображении романтические образы предстоящей службы.

Действительность, однако, оказалась прозаичной и суровой. Согласившись, он фактически отдал все свое время в распоряжение ведомства. Для начала ему поручили копошиться в грязном белье граждан, вербуя информаторов.

Работа была по большей части муторной и неприятной, но Толстолобов, сжав зубы, делал то, что ему говорили. День за днем он кропотливо выстраивал свою агентурную сеть. У него не было никаких выходных. Затем его начали привлекать к слежке и прочим оперативным мероприятиям.

За годы службы в ФСБ Толстолобов привык к двойным стандартам, лжи и лицемерию, которые приходилось постоянно задействовать в работе. Он использовал людей в своих целях и манипулировал ими. В первое время ему было плохо от такого положения дел. Он-то рассчитывал на благородство и честность, предполагая, что в ведомстве трудятся «рыцари без страха и упрека», но все в ФСБ было иначе, и со временем Толстолобов привык к сложившемуся положению дел.

Иногда ему даже давали по носу, если он проявлял излишнее служебное рвение там, где уголовное дело нужно было спустить на тормозах. Начальники нередко кого-то отмазывали и разваливали дела, которые Толстолобов педантично и успешно расследовал. Да и в самом ведомстве люди дрались за место на верхушке во властной иерархии. От внутриведомственных интриг Толстолобов старался держаться подальше, чтобы, чего доброго, не попасть под раздачу.

Иногда на него накатывала отупляющая усталость, и он тупо спал целыми днями и смотрел телевизор. Периодически Толстолобов в дружеской компании налегал и на выпивку, в то же время четко отслеживая, что говорит он сам и что говорят другие. Нередко у него создавалось впечатление, что он и за собой ведет слежку. Тотальный контроль приводил к бессоннице, потере концентрации и сильной раздражительности. Тогда Николай Толстолобов выплескивал свои эмоции на боксерской груше, висевшей в коридоре.

Правда, положение на работе немного выправилось, когда назначили нового директора ФСБ. Он, особо не церемонясь, разогнал практически всю старую гвардию и поставил на ключевые посты своих людей, чтобы разом избавиться от всех подковерных интриг. Ну и еще он заметил преданного Толстолобова, который, не щадя своих сил, самозабвенно трудился на благо ведомства. Картамышев приблизил его к себе и не ошибся.

Толстолобов пахал все эти годы как одержимый, и именно на таких трудолюбивых и принципиальных сотрудниках, как он, и держалась вся ФСБ.

Прежде чем вернуться на свои пятьдесят квадратных метров, Толстолобов завернул к продуктовому магазину, лихо припарковался на стоянке и затарился продуктами. Впереди было два выходных, если Картамышев, конечно, не выдернет его из дому раньше. Но в случае чего можно будет отдохнуть за рюмкой чая и как следует отоспаться, чтобы прийти в себя после особенно тяжелого месяца, когда приходилось работать с утра до ночи.

Припарковавшись на куцем клочке пространства перед своим подъездом, Толстолобов вышел из автомобиля.

Зайдя в подъезд, Толстолобов ощутил привычные запахи. На лестничной площадке первого этажа вкусно пахло чьим-то обедом.

«Живут же люди, – не без зависти подумал Толстолобов, поднимаясь пешком на пятый этаж. – А у меня, как обычно, пельмешки. Одно и то же меню на долгие годы. Освоил все что угодно, но только не готовку. Неохота как-то стоять у плиты и кухарничать часами, когда других забот хватает по горло. А еще рубашки постирай и погладь, завяжи галстук. Бытом можно заниматься целый день, и то все сделать не успеешь».

Остановившись перед коричневой дверью своей квартиры, Толстолобов сунул руку в карман брюк, забренчал связкой ключей, вставил нужный ключ в верхний замок, крутнул два раза, и дверь открылась.

Николай закрыл за собой дверь и привычным движением руки нашел выключатель. Тут он почувствовал, как в его затылок вдавился некий холодный твердый предмет.

– Стой, как стоишь, – посоветовал мягкий и даже убаюкивающий голос. – Не дергайся и выполняй все мои команды. Это гарантирует тебе жизнь. Начнешь суетиться – я нажму на спусковой крючок, и твои мозги забрызгают весь коридор. Ты все понял?

– Да, – еле слышно пробормотал Толстолобов.

Его ноги подкашивались от страха.

– Опусти пакет на пол и медленно, не оборачиваясь, подними руки вверх.

Толстолобов неуверенно поднял трясущиеся руки, словно не понимая, зачем это нужно.

– Отлично.

Тут же чьи-то руки обыскали его снизу вверх, изъяв кобуру с пистолетом.

– Вооружен и опасен, – ехидно заметил тот же голос. – Что же ты такой негостеприимный, Николай? Почему не предложишь мне чашечку кофе?

«Может, это Якушев? – со слабой надеждой подумал Толстолобов. Почему-то ему казалось, что с этим парнем можно договориться и все обсудить. Но эта догадка мгновенно растаяла. – Их тут точно несколько. Один держал ствол, второй в это время обыскивал. Как же они на меня вышли? Хотя какой это теперь имеет смысл».

– Нехорошо держать гостей в коридоре.

– Что вам от меня надо? – глухим голосом спросил Толстолобов, чувствуя, как у него исчезают последние остатки мужества.

– Продуктивный диалог. Теперь спокойно опусти руки и заложи их за спину. Ну же, не заставляй меня долго ждать.

Толстолобов послушно сделал то, что ему приказали.

На его руках защелкнулись наручники, и тут же кто-то повернул его спиной к входной двери.

Вглядываясь во мрак, Толстолобов увидел человека в черной трикотажной маске и такого же цвета комбинезоне без каких-либо нашивок. Справа от него стоял еще один мужчина в аналогичной униформе.

«Может, менты? – Толстолобов готов был поверить во все что угодно, но только не в свою кончину. – Но разве они так работают? Да и зачем я им нужен?»

– Поговорим в большой комнате.

Николая недружелюбно ткнули в бок глушителем, приказывая идти вперед.

С опущенной головой Толстолобов зашел в зал. Там на стуле возле письменного стола сидел еще один человек. Маски на его лице не было.

Толстолобов пристально вглядывался в его черты, пытаясь сообразить, где он мог видеть его раньше.

– В этой жизни все когда-нибудь случается впервые. Ты веришь в судьбу, Толстолобов?

Николаю сильно надавили на плечи, и он инстинктивно опустился на стул. Ему тут же заклеили рот скотчем.

– Будешь отвечать на все мои вопросы. Если да – просто кивни. Если нет – помотай башкой.

Толстолобов тупо кивнул, чувствуя, как его сознание заполняет липкий и невыносимый ужас.

– У тебя есть флэш-карта с данными и документы?

Толстолобов помотал головой. Все-таки он успел передать нужные сведения в ведомство.

– Очень плохо. Тогда еще один вопрос. У тебя есть их копии?

До Толстолобова сразу дошло, что вне зависимости от его ответов его все равно прихлопнут. Останься он в живых после этой встречи, и хлопот не оберешься. Он обреченно помотал головой.

– Непруха у тебя какая-то… Тогда расскажи мне, что ты там накопал. Я хочу знать все.

Скотч сняли. Толстолобов продолжал хранить молчание.

– Ты что, оглох?

– Да пошел ты, мудак! – прошипел Толстолобов с какой-то отчаянной решимостью.

– Это ты зря, – жестко сказал человек, сидевший у стола, и сделал едва заметный жест рукой. – Я не люблю хамство.

Николаю тут же снова заклеили рот.

– Будешь говорить?

Толстолобов помотал головой.

– Превосходно.

На голову агенту ФСБ нацепили целлофановый пакет и плотно заклеили его скотчем в области шеи.

– Прощай, Толстолобов!

Толстолобов судорожно задышал и упал со стула. В квартире сильно запахло бензином, но он уже не чувствовал этого запаха. На столе непонятно откуда взялась початая бутылка водки и два граненых стакана, куда тоже плеснули водки.

Толстолобов дышал все реже и реже. Тем временем в квартире начался пожар. С треском занялись шторы. Но Толстолобову было уже все равно. Он затих и больше не шевелился.

* * *

Впервые за длительное время проблемы у Владимира Николаевича нарастали как снежный ком, что было для него весьма непривычным. Он уже и забыл, что такое хлебать дерьмо ложками.

«Приходит беда – отворяй ворота», – мрачно подумал Чалов, сидя за столом в кабинете и невыразительным взглядом созерцая открывавшийся вид на аллею.

В последнее время его мучила серьезная бессонница. Он тщетно пытался вечерами заснуть, то глотая некие народные снадобья, то выпивая стакан обыкновенной воды с ложкой меда. Чалов решил, что обойдется без снотворного и всяких чудодейственных таблеток. Для полного «счастья» ему еще не хватало стать зависимым от лекарств.

Машинально постукивая кончиком ручки о лакированную поверхность стола, Чалов пытался сконцентрироваться, но не шибко-то ему это удавалось. Его сознание бороздили беспокойные мысли. Они, появляясь из ниоткуда, заполняли его разум, и возникало еще большее ощущение обреченности и бессмысленности всего происходящего.

«Сволочи! – зло подумал Владимир Николаевич, отбросив ручку в сторону и с закрытыми глазами откинувшись на спинку кресла. – Осадили со всех сторон. Честное слово, дурдом какой-то! Такие косяки случались у меня только в далеких девяностых, когда я еще только привыкал к постсоветской жизни. Эти Гогнадзе возомнили себя пупом земли. Это я, что ли, глава Администрации Президента, должен идти к ним на поклон?».

Выглядел Чалов и вправду неважно, осунувшись и постарев лет на десять. Непрекращающийся стресс продолжался и днем и ночью. Он чувствовал себя омерзительно.

В дверь постучали, и раздался голос помощника:

– Можно?

Чалов, не мешкая, вскочил с кресла. Он ждал новостей. В конце концов, еще не все потеряно. Артур – смышленый парень.

– Нужно.

В кабинет проскользнул помощник, едва заметно улыбнувшись.

– Ну, что там у тебя? – нетерпеливо потребовал Чалов. – Выкладывай.

Артур отвел взгляд в сторону.

– Опять? – Чалов аж сглотнул от переживаний, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног.

– Мы взяли его в квартире. Тепленьким. Обыскали всю квартиру, но ничего не нашли.

– Надо было выбить из него все, что можно! – воскликнул Чалов и, застонав от бессильной злобы, плюхнулся в кресло. – Ты хоть понимаешь, чем все это может закончиться? Посадят всех поголовно, до конца твоих дней!

Впервые в жизни перед Владимиром Николаевичем замаячила безрадостная перспектива за пару дней лишиться всех властных привилегий, ну и заодно попасть под суд. Там уже его раскатают по всем правилам судебной машины. Чалов и сам прекрасно знал, что судебные решения спускаются сверху вышестоящими судами, а те в определенных случаях получают необходимые указания от чиновников высшего звена.

– Потом он начал мне хамить, и тогда пришлось надеть ему на голову пакет. Я видел, что он не врет.

– Видел, видел, – злобно передразнил его Чалов. – Толку мне с этого, что ты там видел! Документы наверняка находятся в ФСБ. Им осталось только выйти на Гогнадзе, прижать их как следует, а уж они-то как пить дать запоют соловьями, чтобы спасти свою шкуру. Тогда эти собаки доберутся и до меня.

Помощник терпеливо молчал, глядя себе под ноги и ожидая, что дальше скажет шеф.

– Чисто все сделали? – безразличным голосом поинтересовался Чалов.

Теперь на него временами накатывала сильнейшая паранойя, когда он начинал подозревать в предательстве всех, начиная от водителя и заканчивая помощником. Он был готов организовать слежку за всеми людьми, которые на него работали, и заодно за теми, кто будет следить.

– Все сделано в лучшем виде, – ответил Артур и сунул Владимиру Николаевичу в руки газету.

Чалов нацепил на нос очки и, беззвучно шевеля губами, мельком пробежался взглядом по заметке, в которой было написано, что сотрудник ФСБ Николай Толстолобов погиб при пожаре в своей квартире. Причины возгорания пока не установлены, но предполагается поджог.

– Сволочи, – тихо пробормотал Чалов и отшвырнул газету в сторону. Как же его все достало! – Значит, все сделано чисто? А ты хоть читать-то умеешь?! – взорвался Чалов, потеряв самообладание. – Ты что, не видишь, что там написано?!

– Да мало ли кто мог его поджечь, – начал оправдываться Артур, разводя руками. – Зато пожар все наши следы уничтожил.

Хорошо хоть, эту продажную тварь они нашли быстро. При воспоминании о Марине Чалов болезненно поморщился. Он до сих пор не мог пережить тот факт, что эта потаскуха едва не обвела его вокруг пальца как последнего дурака. К счастью, Артур успел ее перехватить. И с того момента Владимир Чалов, несмотря на самоотверженность помощника, по отношению к нему испытывал некую неприязнь. Он не верил, что Артур, видный и интересный мужчина, не воспользовался ситуацией и фактической беспомощностью Марины. Наверняка он ее проштамповал пару раз, перед тем как отправить в лучший мир. Но тут все было сделано качественно, не придерешься. Концы ушли в воду. Труп Марины был уничтожен, затем, когда исполнитель вернулся за ее машиной, то и он отправился на тот свет, «взлетев на воздух» вместе с транспортным средством. Правда, результат, как выяснилось, несмотря на все предпринятые усилия и старания, оказался нулевой. Документы оказались подложными. У Чалова от перенапряжения едва не случился инфаркт. Он готов был расстреливать людей пачками, только бы заполучить нужные сведения и уничтожить их.

Звонки неизвестного шантажиста, как ни странно, прекратились, и в этом Чалов усматривал дурной знак. Не мешкая, он решил поменять свою тактику и посредством связей в ФСБ исследовал ситуацию. Ну а дальше уже было дело техники. Выяснилось, что против него, могущественного и великого Чалова, копает какой-то агентишка, возомнивший себя вершителем мировой справедливости.

«На то он и Толстолобов, – усмехнулся Чалов, – что не хватило мозгов понять, против кого попер. Хотя он оказался не таким уж и тупым».

Тут Владимир Николаевич очнулся от размышлений и вспомнил, что в кабинете все еще стоит Артур, прямо как сторожевая собака у ног своего хозяина. Он посмотрел на своего помощника подозрительным и в то же время оценивающим взглядом, словно размышлял, справится тот с подобной задачей или нет.

«Если у меня сейчас нет этих документов и добраться до них будет очень трудно, практически невозможно, – подумал Чалов, – то почему бы мне не решить этот вопрос с другого конца? Почему бы не уничтожить своих контрагентов? Ну а там, попробуй докажи, что я был замешан в грязных делишках. Подам в отставку по состоянию здоровья и от греха подальше уеду в Лондон. Нет человека – нет проблемы».

– Артур, надо ликвидировать семью Гогнадзе. Я подозреваю, что это их работа. После того как мы их уберем, все вернется на круги своя. Так и должно быть. Это они взбаламутили всю воду. Сами не живут и другим не дают.

Чалов заметил, что помощник занервничал и замялся.

«Это еще что такое?» – недовольно подумал Чалов, который не привык, чтобы ему перечили даже в мыслях.

– Говори, не стесняйся.

– Владимир Николаевич, вы уверены в том, что это они наша проблема? Им невыгодно нас подставлять. Мы – деловые партнеры и вместе делаем деньги.

– С каких это пор ты тоже причислил себя к партнерам? – нахмурился Чалов. – Думаешь, я не знаю, что это за партнеры? Да это бандиты с большой дороги, которые тут же пустят тебе пулю в спину, как только у них появится такая возможность! Они держатся за меня только потому, что я могу обеспечить им бесперебойные поставки оружия. Выйди они на мой канал напрямую – и завтра на меня уже охотился бы их киллер. Вот они у меня где сидят, – и Чалов картинно провел ребром ладони по кадыку. – Их надо кончать.

«И тебя тоже, – подумал Чалов, снова посмотрев на Артура. – Больно умным стал. Слишком много знаешь и много рассуждаешь. Это нехорошо. Знания укорачивают жизнь, свою и чужую. Сделай дело, а потом я с тобой разберусь и тогда улечу в Лондон».

– Как скажете, – вежливо сказал помощник, пожав плечами.

– Организуй нашу встречу в каком-нибудь ресторане. И ребят собери. Пусть они расстреляют Гогнадзе прямо на крыльце ресторана. Спишем все на криминальные разборки враждующих группировок.

– Все будет сделано.

– Знаю, – кивнул Чалов. – Только сделай наверняка. Давай обойдемся без осечек.

Владимир Николаевич снова закрыл глаза и погрузился в блаженную дремоту. Скоро он покончит со всеми своими проблемами. В этом можно было не сомневаться. Тогда он уйдет на покой и напишет мемуары о своей яркой и непростой жизни.

Глава 16

Сразу после задержания Юрия Якушева оставили под охраной в одной из комнат здания посольства, где он дожидался вылета на родину. Господин посол не преминул насолить Юрию, оставив его на сутки без еды и воды.

Чтобы не поехала крыша и не начались какие-нибудь галлюцинации, Якушев неподвижно сидел на стуле и проговаривал про себя слова из методики аутотренинга. В его ситуации можно было только максимально расслабиться и ждать, что же будет с ним дальше.

В самолете он также не остался без присмотра. За ним следили сотрудники посольства. Грузинские школьники, которые летели этим же самолетом в Москву, недоуменно смотрели на Якушева и на охранявших его людей. Кто-то хотел поделиться с ним своей пайкой, но этого не позволили сделать.

Голод давал о себе знать, и Якушев экономил силы, которых у него осталось немного. Шутка ли, испытать за сутки такой стресс и не восполнить свои силы.

В Москве его не торопились выводить из самолета. Только после того, как в салоне показались сотрудники органов внутренних дел, ему приказали подняться.

Якушев не сопротивлялся, четко исполняя команды. Он сконцентрировался на реальности. Стоит отвлечься – и он может упустить что-то важное. Якушев это понимал. Неизвестно, что случится дальше, и в любой момент, если начнется что-то неладное, он должен быть готов к побегу.

Якушеву не улыбалась перспектива после стольких мытарств быть застреленным в какой-нибудь лесополосе.

Но менты вели себя как менты, никаких подозрительных звонков не делали и просто-напросто отвезли его в следственный изолятор.

Якушев оказался в холодной и сырой камере, где, кроме него, пока никого не было. Он улегся на нары и закрыл глаза. Сон его был прерывистым и беспокойным. Уши реагировали на любой малейший шорох, и он часто просыпался.

Вскоре надзиратель принес ему кусок черствого черного хлеба и алюминиевую миску с какой-то баландой. Якушев поблагодарил и взялся за еду. Привередничать он не собирался, понимая, что ему любой ценой нужно сохранить оставшиеся силы.

Когда все было съедено, Якушев снова бухнулся на нары и на этот раз заснул наглухо.

Его мариновали в СИЗО несколько дней, никуда не вызывали и ничего не говорили. Это здорово напрягало, и иногда Якушеву казалось, что о его существовании все забыли.

Однажды он проснулся, услышав бряцание ключей. В камере было зябко. Якушев зевнул и поднялся с нар.

– На выход! – раздалась команда. – Лицом к стене! Руки и ноги на ширине плеч!

В коридоре, залитом ярким светом электрических лампочек, стояли надзиратель и два конвоира с автоматами наперевес.

Как и полагается, Якушева профессионально обыскали, но ничего лишнего не нашли.

– Куда едем? – скупо поинтересовался Юрий.

Но на свой вопрос он не услышал никакого ответа и только пожал плечами. Что ж, дело житейское.

Во дворе СИЗО с наручниками на руках его запихнули в «уазик». Затарахтев изношенным двигателем, автомобиль резво тронулся и выехал со двора. В дороге Якушева нещадно трясло и болтало.

– Как дрова везете, – недовольно бросил он.

Два мента, которые сидели впереди, даже не обернулись.

Через какое-то время машина остановилась около КПП, шлагбаум поднялся, и автомобиль аккуратно заехал во внутренний двор. Якушева швырнуло вперед, потому что водитель резко дал по тормозам, чтобы не сбить чей-то служебный «лексус», который едва тронулся с места.

Скоренько осмотревшись, Якушев понял, что находится в ФСБ.

«Интересно, – подумал Якушев. – В чем же меня начнут обвинять? Наверно, что-нибудь стандартное, типа наркотиков или оружия. Типичные поводы, чтобы сфабриковать уголовное дело».

Но, как ни странно, его почему-то не отвели сразу в камеру, а провели в чей-то кабинет.

Якушев сел на стул и принялся разглядывать окружавшую его обстановку. Стол, офисные стулья, горы документов на столе, ноутбук, канцелярская дребедень и пачка сигарет. В одном углу комнаты на низенькой тумбочке стоял сейф. Еще в комнате был платяной шкаф для верхней одежды.

Юрий скучающе зевнул. По тому, как здесь с ним обращались, он понимал, что представляет какой-то интерес для ФСБ. Иначе с какой это стати с ним так любезничать и вести в кабинет, вместо того чтобы запихнуть в вонючую камеру?

«Лучше быть в ФСБ, – подумал Якушев, – чем у продажных ментов, которые раньше, чем ты успеешь рыпнуться, сольют тебя каким-нибудь бандитам».

Томительное ожидание оборвалось стремительно. Дверь резко открылась, и в кабинет уверенно шагнул рослый мужчина в очках с золотой оправой. Двое сотрудников в штатском тут же вытянулись как по струнке.

– Вольно, – небрежно махнул рукой директор ФСБ. – Оставьте нас наедине.

– Картамышев Анатолий Вениаминович, – коротко отрекомендовался он Якушеву, протянув свою крепкую руку.

Юрий поднялся со стула и ответил рукопожатием.

– Можете, не представляться, – опередил его с улыбкой Картамышев. – Мне уже о вас доложили.

– Работа у вас такая, – улыбнулся Якушев, – что все обо всех знаете.

В руках у Картамышева была пухлая синяя папка.

Якушев внимательно посмотрел на директора ФСБ, ожидая, с чего тот начнет. По крайней мере, он уже не чувствовал такой тревоги за свою жизнь, понимая, что находится в относительно безопасном месте.

– Надеюсь, вы в курсе, что вам инкриминируют хранение и распространение наркотиков? – издалека и осторожно начал Картамышев.

– Впервые слышу. Стандартная зацепка. Хочешь убрать человека со своего пути – шей ему наркотики.

– Кому же вы так насолили, Юрий?

– Да если б я знал, – честно ответил Якушев, глядя Картамышеву прямо в глаза.

– Вы понимаете, что вам светит реальный срок и никто разбираться не будет, невинны вы или виноваты? Есть доказательства и свидетели.

– И что вы мне предлагаете? Это намек на сотрудничество?

– Вроде того, – кивнул Картамышев. – Мы-то с вами из разных ведомств, но все равно на одной волне. Я отвечаю за внутреннюю безопасность. Вы работали в разведке и отвечали за внешнюю безопасность. Трудностей с пониманием друг друга у нас быть не должно.

Юрий Якушев осознавал, что нет никакого смысла юлить и устраивать какие-то игры с директором ФСБ. Он прав на все сто процентов, когда говорит, что Якушева вот-вот могут отправить в тюрягу. Да и чего ему упираться?

– У меня будет к вам единственная просьба, – после длительного молчания нашелся Якушев. – Пусть мне принесут чего-нибудь поесть.

– Без проблем, – сказал Картамышев и позвал одного из сотрудников, которые околачивались в коридоре за дверью кабинета.

Через пятнадцать минут перед Якушевым стояла кружка с пахучим и горячим кофе, свежий бородинский хлеб, нарезанное сало и банка огурцов домашнего соления.

– Ух ты! – выдохнул Якушев, мигом набросившись на еду. – Профессиональный подход.

– К сожалению, не получилось раньше вытащить вас из СИЗО. Впрочем, это к лучшему.

– То есть? – не понял Якушев, отправив в рот очередной кусок хлеба вприкуску с салом.

– Дело в том, что агент, который курировал ваш вопрос, трагически погиб в собственной квартире. Сгорел.

– М-да, – пробормотал Якушев, опустив голову. – Новость не из веселых.

– Именно так. Однозначно был совершен поджог. В тот день агент был у меня, и потом он погиб. Кстати, вот вам фотографии. Посмотрите внимательно.

Якушев отвлекся от еды и начал разглядывать фотоснимки, на одном из которых была запечатлена раскуроченная лестничная площадка. На других фотографиях Якушев с трудом узнал коридор собственной квартиры и две комнаты. От них остались только бетонные коробки, словно сверху донизу измазанные углем, и груды сгоревших вещей.

– На пожар непохоже. И для гранаты слишком сильно. Тротил, что ли?

– Верно, – кивнул Картамышев. – Сработал датчик движения. Хорошо, что в этот момент вас там не было.

Якушев ничего не ответил и с хрустом вгрызся в сочный огурец. Увиденное на фотографиях произвело на него сильное впечатление.

«Дожились, называется, – возмутился Якушев. – Нет никакой безопасности даже в собственной квартире».

– Как вам в Тбилиси? – словно мимоходом поинтересовался Картамышев.

– Гораздо лучше, чем в следственном изоляторе, – парировал Якушев. – Давно не был в отпуске. Хоть отдохнул от Москвы.

– Перейдем к делу, – голос Картамышева стал серьезным. – По нашим сведениям, в Москве сейчас находятся отец и сын Гогнадзе. Что вам о них известно?

– Ничего хорошего. Уважаемая семья, которая занимается всякими пакостями. Довелось познакомиться с Малхазом…

Якушев коротко и ярко описал свои грузинские приключения, не забыв упомянуть и о загадочном «Ча».

– Вы уверены, что он сказал вам именно это? – на всякий случай уточнил Картамышев.

– Никаких сомнений, – подтвердил Якушев, прихлебывая ароматный кофе.

Директор ФСБ, не стесняясь Якушева, взволнованно заходил по кабинету.

– Все сходится! Абсолютно! – Картамышев был похож на гения, сделавшего важное открытие. – И весь этот вооруженный конфликт… Срочно! Нужно срочно брать Гогнадзе!

Якушев спокойно допил кофе и вытер рот салфеткой.

– Мне-то хоть можно поучаствовать?

– Будешь главным действующим лицом. Возьмем их на живца, – пообещал воодушевленный директор ФСБ, незаметно для самого себя перейдя на «ты». – Тем более они тебя хорошо запомнили. Чего тянуть кота за хвост? Посиди пока здесь, я узнаю насчет наружки и скоро вернусь.

Якушев с удовлетворением откинулся на жесткую спинку стула.

«Вот как бывает в жизни, – философствовал он. – Кажется, что уже все, история закончилась. Но нет, крутой разворот на все триста шестьдесят градусов, и ты снова в теме. Видно, это моя судьба – взять Гогнадзе. Дело чести, как сказал бы Сазонов».

Якушев посмотрел в окно, за которым на Москву уже опускались густые сумерки. Он был полон решимости довести начатое дело до конца. Кто же еще это сделает, если не он сам?

* * *

Вахтанг Гогнадзе лежал в ванне, засыпая, но тут вдруг на ее мраморном бортике завибрировал мобильный телефон, издавая неприятный звук. Вахтанг волосатой рукой, окутанной пушистой пеной, потянулся за трубкой.

«Брать или не брать? – лениво подумал Вахтанг, глядя на высокий потолок ванной комнаты. – Хотя, может, что срочное…»

– Слушаю, – ответил он с едва заметным акцентом.

– Добрый вечер, Вахтанг, – в трубке зажурчал холодный мужской голос, который показался Гогнадзе знакомым.

– С кем я говорю? – не поздоровавшись, прервал говорившего Гогнадзе, который не обременял себя правилами вежливости, тем более с незнакомыми собеседниками.

– Я звоню по поводу нашего совместного бизнеса. Мой хозяин хочет встретиться с твоим отцом.

Тут до сознания Вахтанга дошло, что с ним разговаривает человек Чалова.

«Вот сука! – вскипятился он. – Его киллер пришил моего брата, а он еще звонит и хочет встретиться!»

Он едва подавил желание выматериться прямо в трубку, осыпав своего собеседника градом угроз.

– Без проблем, – небрежно ответил Вахтанг. – Где, когда, во сколько?

– Мой хозяин в городе. Ему будет удобно, если вы подъедете к ресторану «Марокко». Сегодня в двадцать три ноль-ноль.

– Заметано! Мои люди придут без оружия, – соврал Вахтанг, мысленно расстреливая Чалова из автомата в упор.

– Разумеется. Мы тоже будем пустыми. До встречи!

«Держись крепче! – злобно подумал Вахтанг. – Вы ответите мне за все, грязные ублюдки! Я покажу вам, что вы не в состоянии командовать даже своим дерьмом! Отбросы!»

После этого звонка бодрости заметно прибавилось, и Вахтанг не пожелал дальше млеть в теплой воде. Он вылез из ванны, обтерся белым махровым полотенцем и набросил на себя гостиничный халат.

– Только что звонили люди Чалова, – хрипло сказал он отцу, который, сидя на диване, читал деловую прессу и попыхивал трубкой. – Я забил им стрелку на сегодня в ресторане «Марокко».

Отец тут же отложил в сторону газету.

– Вахтанг, готовь ребят. Из Москвы мы выберемся этой ночью на машинах наших друзей. Нас никто не будет останавливать. Есть мигалки.

– Отлично, – Вахтанг сделал пару глотков красного вина из бокала, одиноко стоявшего на столике перед диваном. – Сейчас или никогда. Я хочу разобраться с этим уродом. Немного поменяем план. Я неплохо знаю это место. Когда Чалов со своими ублюдками заедет в переулок, мы его заблокируем и откроем огонь. Им будет некуда бежать, и они сдохнут там, как жалкие крысы в западне. Я сказал ему, что мы придем без оружия.

– Я даже не сомневаюсь в том, что он тебе не поверил, – задумчиво сказал Гогнадзе-старший. – Так что будь настороже.

– Не волнуйся, мы откроем огонь без предупреждения. Как там по-русски? Собаке собачья смерть. Кажется, так.

Вахтанг энергично и даже остервенело взялся за необходимые приготовления. В течение получаса он прозвонил всех нужных людей, после чего собрал в номере свою проверенную боевую гвардию в составе пяти хорошо обученных человек и дал им краткие указания насчет того, как они должны будут действовать.

К месту назначения, ресторану «Марокко», по плану Вахтанга стягивались со всех сторон, создавая капкан. Не самые лучшие погодные условия и кошмарные пробки не должны были стать глобальной помехой для осуществления мести.

Вахтанг отговорил отца ехать вместе с ним, сказав, что на всякий случай ему лучше остаться в номере.

– Пойми, может случиться всякое, – настаивал на своем решении Вахтанг. – Мать не переживет, если мы оба погибнем.

– Посидим тогда и помолчим напоследок, – сказал отец, похлопав старшего сына по плечу.

Вахтанг находился в нервном возбуждении, как спортсмен перед соревнованиями. Он курил сигарету за сигаретой, дымя как паровоз, и нервно поправлял кобуру под французской брендовой кожанкой. Свою отросшую шевелюру он пригладил гелем, и со стороны можно было подумать, что молодой джигит собрался на свидание с какой-нибудь московской барышней. Оружие посолиднее, вроде автомата Калашникова, ждало его в багажнике черного «ленд крузера».

Адреналин в крови зашкаливал, и Вахтанг, чтобы более-менее успокоиться, прибегнул к испытанному средству – стакану хорошего виски.

– Много не пей, – предупредил его отец. – Промажешь.

– Не промажу, – уверенно сказал Вахтанг, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Сегодня мой день, отец. Кровь за кровь.

– Когда все закончится, просто сбрось мне на телефон сообщение, чтобы я не волновался, – отрешенно сказал Кахабер Гогнадзе, глядя на ночную панораму Москвы.

– Обещаю, – Вахтанг махнул на прощание рукой и вышел из номера.

Сбежав по ступенькам, Вахтанг сел в «ленд крузер» рядом с водителем.

Было слышно, как кто-то оттянул затвор автомата.

– Поехали, – скомандовал Вахтанг и щелкнул зажигалкой, закуривая очередную сигарету.

Две машины влились в общий поток и, изредка перестраиваясь, набрали приличную скорость.

В салоне автомобиля царила напряженная тишина. Кто-то сосредоточенно жевал жвачку, кто-то хмуро смотрел в окно.

Вахтанг чувствовал это напряжение каждой клеточкой своего тела и мысленно приготавливался к грядущим событиям.

Подъезжая к ресторану «Марокко», он связался с остальными бригадирами. Большинство их людей уже были на месте и ждали дальнейших указаний.

– Пока не дергайтесь, я скоро подъеду.

Вахтанг опустил стекло и выбросил окурок:

– Дайте мне ствол.

Ему протянули автомат Калашникова. Гогнадзе резко передернул затвор. Его глаза мстительно сверкнули.

* * *

Когда помощник Чалова Артур зашел в спальню своего хозяина, Владимир Николаевич, устало зевая, уже лежал в постели и читал газету.

«Разлегся, старый пердун, – неодобрительно посмотрел на него помощник. – Я тут парюсь за его благополучие, а он лежит, как мешок с дерьмом, да еще вечно чем-то недоволен».

– Владимир Николаевич, я уже обо всем договорился.

– Молодец, – равнодушно сказал Чалов, словно предстоящее событие совершенно его не интересовало, – поедешь на стрелку. Будешь там за главного. Когда все закончится – позвонишь. Иди работай.

Последние слова были сказаны таким тоном, что помощнику не оставалось ничего иного, как выйти из спальни. В последнее время поведение Чалова сильно его раздражало. Артур делал за него всю грязную работу, а тот еще и придирался.

Понятное дело, что Артуру не очень-то хотелось ехать на стрелку с грузинами, но, с другой стороны, выбора как такового у него не было. Стоит ему хоть раз ослушаться, и Чалов занесет его в свой негласный черный список, который постоянно пополнялся и в то же время сокращался за счет устранения неугодных.

Артур с угрюмым лицом бухнулся на заднее сиденье «мерседеса». За его машиной из ворот выехали еще пять американских внедорожников.

«Так я тебе и поверил, пастух, – раздраженно подумал Артур, нервно поглядывая на стрелки часов. – Придешь без оружия! Ага! Иди поищи таких лохов, которые тебе поверят!»

Помощник Чалова постучал себя кулаком по рубашке, проверяя, хорошо ли сидит на торсе бронежилет. Рядом с Артуром на сиденье валялись два израильских «узи» – отличное оружие для стрельбы с ближнего расстояния, тем более можно вести огонь с двух рук.

Ресторан «Марокко» умостился в середине узкого переулка, в котором было двухстороннее движение, но по жизни одна полоса вечно была забита припаркованными машинами.

– Сбавь ход и катись медленно, – приказал Артур шоферу, когда они уже подъезжали к «Марокко».

В переулке ярким белым светом горели фонари. Машин было небывалое количество, словно вечером в ресторане выступала какая-нибудь звезда.

– Чего это их столько понаехало? – Артур недоуменно почесал затылок.

Автомобиль плавно притормозил перед «лежачим полицейским», который дорожники даже не удосужились раскрасить.

Джипы лениво проехали вслед за головной машиной и уже собрались остановиться, как послышался шальной визг тормозов, словно кто-то вылетел из-за поворота на бешеной скорости и не успевал остановиться.

Переулок с двух сторон забаррикадировали грязные «Лады» белого цвета. Синхронно вниз поползли стекла, оттуда высунулись тупорылые дула автоматов, и киллеры в черных масках устроили оглушительную стрельбу, за одно мгновение разорвавшую ночную тишь.

Услышав звуки первых выстрелов, Артур инстинктивно упал вниз и понял, что они попались в банальную западню. Еще он услышал, как неожиданно захрипел и забулькал горлом водитель, в предсмертной агонии пытаясь что-то нащупать на приборной панели.

Открыв дверцу, Артур выполз из автомобиля. Несколько человек в поисках спасения рванули к дверям ресторана, но он оказался закрытым. И они тут же задергались всем телом, словно исполняли какой-то причудливый танец.

Артур по-пластунски пополз по осенней хляби. Подальше от «мерседеса». И он вовремя это сделал, потому что через несколько секунд кто-то грохнул из гранатомета по детищу немецкого автопрома, и от выстрела у Артура аж зазвенело в ушах.

Он подобрал автомат Калашникова, валявшийся рядом с трупом, и примостился за внедорожником.

Грузины беспощадно расстреливали людей Чалова, метавшихся в узком переулке. Те, ошалевшие от страха, даже и не думали о сопротивлении. Периодически они, конечно, вспоминали, что и у них есть оружие, но это мало что решало. С их стороны производились эпизодические выстрелы, которыми можно было распугать только ворон и галок.

Артур болезненно поморщился, понимая, что это крах всего и вся. Он сидел тихо за машиной и не высовывался. Кто сказал, что у них нет еще одного гранатомета? Они его отсюда быстро выкурят.

«Неужели это конец?» – кольнуло грудь гадостное предчувствие.

Но ведь не может его жизнь закончиться так банально. Он еще молодой. Всего двадцать девять. Может, прикинуться мертвым? Хотя никто не отменял контрольный выстрел. Тогд