/ / Language: Русский / Genre:nonf_publicism,

От Трумэна До Рейгана. Доктрины И Реальности Ядерного Века

Александр Яковлев

В книге анализируются истоки и практические последствия императорских амбиций правящих кругов США, сделавших ставку на достижение мирового господства через ракетно-ядерную войну. На фактическом материале рассматриваются военные программы и планы правящей финансовой олигархии и механизм их политического и идеологического обеспечения. Предметом исследования является процесс политического поправления общественной жизни США, несущего угрозу ее фашизации. Перед читателями проходит панорама политических портретов Трумэна, Джонсона, Никсона, Картера, Рейгана и тех идеологов, которые разрабатывали политические и идеологические платформы послевоенных американских администраций.

От Трумэна до Рейгана. Доктрины и реальности ядерного века Издание второе, дополненное и доработанное «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» Москва 1985

Александр Николаевич Яковлев

От Трумэна до Рейгана. Доктрины и реальности ядерного века

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Наша судьба предначертала нашу политику: мировая торговля должна быть и будет нашей… Американский закон, американский порядок, американская цивилизация и американский флаг прочно утвердятся на берегах, которые пока еще погружены в кровавые войны и мрак невежества, но будут превращены руками божьего провидения в прекрасные и светлые».

(Сенатор А. Беверидж в 1897 году. С. J u l i e n, America's Empire. 1971, p. 416.)

«Воздействовать на мир всей силой нашего влияния ради достижения тех целей, которые мы считаем достойными, и такими методами, которые нам покажутся подходящими… Подумайте же о XX веке. Он наш не только в том смысле, что мы живем в нем, но наш и потому, что это первый век Америки как господствующей силы в мире».

(Г. Люсмиллионер, издатель. Н. Luce. American century. 1941, pp. 22—27.)

«Хотим мы этого или не хотим, мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром».

(Президент Г. Трумэн в 1945 году. Цит. по: Ф о с т е р У. Очерк политической истории Америки. М., 1953, с. 674.)

«Судьба возложила на нашу страну ответственность за руководство свободным миром».

(Президент Д. Эйзенхауэр в 1953 году. «New York Times», Jan. 31, 1953.)

«Некоторые нации, можно сказать, рождены для власти, другие достигают ее или пытаются сделать это. Только о Соединенных Штатах будет справедливым заявить, что власть возложена на них».

(Дж. Даллесгосударственный секретарь США при президенте Д. Эйзенхауэре. J. Dulles. America 's Rise to World Power. 1955, p. XIII.)

«Америка обладает людскими и материальными ресурсами для того, чтобы обеспечить национальную безопасность и выполнить свои обязательства мирового лидерства…».

(Президент Дж. Кеннеди в 1961 году. J. Kennedy. To Turn the Tide. 1962, p. 81.)

«В джунглях современной международной политики мы являемся львом. Некоторые американцы, их мало, могут и сейчас предпочитать другую международную роль — мыши, попугая или, быть может, улитки. Но, как представляется, большинство американцев, если дать им возможность выбора, предпочтут вести за собой, а не быть ведомыми и воспользоваться нашей огромной мощью, чтобы построить такой мир, в котором мы хотели бы жить, а не передавать кому-то другому ответственность за создание мира».

(Г.Кливлендполитолог, Н. Cleveland . The Obligations of Power. 1966, p. 16.)

«Мгновение — и исчезли плоды строительства социализма».

(Р. Фрикландполитолог. R. F г у k l u n d. 100 Million Lives. 1962, p. 4.)

«Мы унаследовали благородную миссию, миссию, которая является лучом надежды для всех народов земли».

(ПрезидентР.Рейганв1983году. Dept. of State bulletin, N 2079, Oct. 1983, p. 30.)

«На нас лежит ответственность гарантов свободы и мира».

(Р.Рейганв1983году. «New York Times», Sept. 11, 1983.)

Подобного не счесть. Американские политические лидеры, законодатели, верноподданные политологи любят рассуждать на тему об «американском веке» и «американской империи». Ничего оригинального, если подходить к подобного рода «откровениям» с точки зрения исторического опыта, здесь в общем-то нет. Имперская идеология с органически присущей ей жаждой грабежа, насилия, порабощения своего и чужих народов родилась века назад и уйдет в небытие, станет достоянием историков лишь с исчезновением последнего эксплуататорского общества — капиталистического. Однако в памяти человечества останутся древние и средневековые империи, крестовые походы, позор колониализма, борьба за передел уже поделенного мира, уничтоженные цивилизации и народы, нищета и невежество — нескончаемый ряд преступлений, содеянных господствующими классами — рабовладельцами, феодалами, буржуа — во имя наживы, стремления увековечить свою власть.

Двадцатый век принес две мировых войны. Они унесли десятки миллионов людей. Пролиты реки крови и слез. Нет таких слов, которые могли бы выразить глубину горя, пронзительность страданий, громадность несчастий, обрушившихся на страны и континенты, города и деревни, на все человечество.

Заправилы гитлеровской Германии во всеуслышание объявили, что их цель — владычество над миром. Ради осуществления ее они были готовы уничтожить все человечество, кроме арийцев как «расы избранных», «очистив» ее от «расово неполноценных» — коммунистов, социал-демократов, инаковерующих, атеистов, тех, кто не может доказать арийское происхождение вплоть до пятого колена, и т. д. и т. п. Многим миллионам из «низших рас» была уготована участь рабов. Известно, чем закончилась кровавая авантюра для главарей фашизма. Гитлера сожгли, облив бензином, а соучастников повесили. Урок, что называется, нагляден до предела.

Казалось бы, он мог и должен был послужить убедительным предостережением тем, кого вновь охватила жажда мирового господства. Но в том-то, однако, и состоит суть капиталистического строя, что его олигархия ненасытна в стремлении к богатству и власти. Такова чудовищная природа общества, обращающего слезы, страдания и кровь в золото.

Не успели отгреметь залпы второй мировой войны, как американский империализм, не скрывавший, впрочем, и до этого своих имперских вожделений, теперь, опьяненный разрушительной силой атомных взрывов, напролом пошел к осуществлению бредовой, не раз опозоренной в глазах человечества идеи мирового господства. На протяжении всей истории Соединенных Штатов последовательно развивалась и обосновывалась концепция «американской исключительности», согласно которой сам Всевышний сотворил США для «управления народами», «руководства миром». Властвующая клика страны всегда стремилась перевести эту концепцию из области риторики в сферу практических действий.

Особенно выпукло это проявилось в связи со вступлением США в первую мировую войну. Бывший тогда президентом В. Вильсон извергал потоки обличительных речей, бичующих «погрязшую в пороках», «грешную» Европу, спасти которую от «тевтонских варваров» под силу только руководимой божественным провидением Америке. Мутная волна великодержавного шовинизма, замешенного на мессианских концепциях, захлестнула общественное мнение, превратившись в реакционную утопию «крестового похода за справедливость». Естественно, что после такого «спасения» Европе оставалось лишь следовать в фарватере американской политики, покорно выслушивать поучения из-за океана. Само собой подразумевалось, хотя и не акцентировалось в риторике президента и его присных, что основа могущества европейских держав — их колонии— должны были перейти под «разумное» управление США.

Выдвинутые В. Вильсоном пресловутые «четырнадцать пунктов» и были направлены на международно-правовое оформление этого захвата. Но более сильные тогда в военном отношении Англия и Франция по-империалистически «отблагодарили» США. В. И. Ленин писал о Версальском договоре, завершившем первую мировую войну, что «Вильсон там оказался совершенным дурачком, которым Клемансо и Ллойд Джордж вертели, как пешкой»[1]. Очень показательно, что В. И. Ленин в сложнейшей обстановке осени 1919 года нашел время, чтобы проанализировать политику США в отношении их собственных союзников, видя в этом истоки будущих межимпериалистических противоречий. «Англия и Франция победили, но они в долгу, как в шелку, у Америки», а это вызывает вполне определенную реакцию — «наблюдается невиданная вспышка ненависти к американцам» [2].

Идея мессианства, проходящая через всю историю США, нашла свой особый отклик у воинствующих пуритан, шаг за шагом утверждавшихся на территории первых тринадцати колоний. Эта идея, обладавшая мистифицирующей силой самоутверждения, укрепляла фанатичную веру колонистов в предопределение судьбы, забросившей их на край тогдашнего света. Но по мере роста богатства и могущества США росли и аппетиты правящих кругов этой страны, а идея мессианства удобно трансформировалась в политическую концепцию, освящающую стремление к мировому господству. За проповедями провинциальных политиканов, сменявших друг друга в Белом доме, выстраивались гегемонистские устремления господствующих сил. Кровавыми вехами мессианства, отражавшего интересы растущей плутократии, стали уничтожение миллионов индейцев, разграбление и аннексия половины мексиканской территории, политика диктата и неприкрытого грабежа стран Карибского бассейна и Латинской Америки. Уже в 1895 году сенатор Г. Лодж, подводя внушительные итоги экспансионистской политики США, сказал, что его страна держит рекорд «по захватам, колонизации, экспансии, равного которому не знает ни один народ в XIX столетии»[3].

Соединенные Штаты еще в 1823 году первыми ввели в практический обиход понятие «сферы исключительных жизненных интересов», провозгласив таковой всю Латинскую Америку. Ради утверждения этого «права» они развязали в 1898 году первуюв истории империалистическую войну, приведшую к оккупации и последующему закабалению Кубы. На Дальнем Востоке США сыграли крайне неблаговидную роль, провоцируя и разжигая русско-японскую войну, а затем предложив себя в роли посредника-миротворца. Ретроспективно оценивая действия США в этом регионе, можно сказать, что именно они дали «зеленый свет» японской агрессии, в конечном счете закончившейся Пирл-Харбором. Американский империализм был одним из наиболее активных организаторов и вдохновителей антисоветской интервенции, экспедиционный корпус США принимал непосредственное участие в гражданской войне в Сибири.

На протяжении всего межвоенного периода, прикрываясь маской изоляционизма, США беспощадно подавляли освободительные движения в странах Латинской Америки, активно вмешивались во внутренние дела государств этого региона, бесцеремонно выталкивая оттуда европейских конкурентов. Американские монополии вскармливали и взращивали германский реваншизм, надеясь получить «свое» при следующей схватке европейских хищников. Участвуя во второй мировой войне, США, особенно активно после смерти президента Ф. Рузвельта, преследовали свои традиционные империалистические цели, которые в связи с разгромом держав фашистской оси и резким ослаблением военно-политической мощи Англии и Франции, казалось, были близки к осуществлению. Монополия на ядерное оружие кружила голову стратегам из Вашингтона, подстегивала их к тому, чтобы ускорить «утверждение» своего господства вмире.

Соединенные Штаты первыми применили атомное оружие, уничтожив сотни тысяч мирных жителей японских городов Хиросима и Нагасаки. Цель была очевидной: шантажировать весь мир ядерной угрозой. С этого момента США, взяв на вооружение политику ядерного устрашения, первыми разрабатывали и производили все новые типы соответствующих вооружений, поднимая тем самым опасность войны каждый раз на все более высокий уровень. США без устали сколачивали агрессивные блоки во всех регионах земного шара (НАТО, СЕАТО, СЕНТО, АНЗАМ, АНЗЮС и т. д.). Они создали первую в истории глобальную сеть иностранных военных, в том числе ядерных, баз и оккупационных сил в Западной Европе, Азии, Африке, Латинской Америке, на Ближнем Востоке, на океанских островах[4]. Эти базы выполняют тройную функцию: создают реальную военную угрозу Советскому Союзу и всему социалистическому содружеству; осуществляют режим военной оккупации в целях сохранения угодных США правительств; защищают экономические интересы американских монополий. Тем самым шаг за шагом формируется военный фундамент американской империи. В этом же контексте надо рассматривать и заявления американских лидеров о применении ядерного оружия первыми, о возможности «затяжной» и «ограниченных» ядерных войн, о «победе» в ядерной войне.

Мессианская страсть правящих кругов США способствовала гипертрофированному росту в стране двух чудовищ: милитаризма и шовинизма. Немногим более 15 лет назад Роберт Леки написал книгу «Войны Америки». Некоторые ее страницы дают известное представление о роли милитаризма в американской жизни.

В большей мере с помощью войн, чем мира, пишет Леки, были «провозглашены и защищены наши институты, развита промышленность, обогащена культура, наша история стала национальной, наше искусство и наука развились, но наши сердца были разбиты». По силе оружия, продолжает автор, мы сейчас самая мощная держава на земле. Но какой ценой! «Вокруг нас угрозы и ненависть. Наши европейские союзники колеблются и отходят. Наши новые союзники в Азии не любят нас». Куда же мы, спрашивает Леки, в таком случае идем? Станем ли мы всемирным полицейским? Ответ автора разумен: при всей своей мощи даже США «не располагают ресурсами, людской силой, волей и правом для такой работы»[5].

Впрочем, сомневающихся в этой стране хватает, но на политике правящей верхушки страны это отражается слабо или не отражается совсем. Истекшие со времени исповеди Леки 15 лет характерны особенно опасным разгулом милитаризма. В целом, по подсчетам института Брукинса, с 1946 по 1975 год США 215 раз прямо или косвенно использовали вооруженные силы в политических целях, в 33 случаях были на грани применения ядерного оружия, в том числе 4 раза — против Советского Союза. В сущности, в послевоенном мире все более или менее крупные военные конфликты лежат на совести США — Корея, Вьетнам, Гватемала, Куба, Сальвадор, Никарагуа, Ливан, провоцирование войны между Ираном и Ираком и, наконец, оккупация Гренады.

Американский интервенционизм на всем своем длинном пути сопровождался бахвальством, купеческой активностью по «продаже» на мировом рынке «ценностей» американского образа жизни. А по мере усиливающейся реакционной трансформации общества все отчетливее и нагляднее обнаруживались античеловеческие черты его экономической и социальной структуры — господство кучки миллиардеров, поработивших страну, социальное неравенство, расизм, милитаризм, аморальность и лицемерие политической жизни, ненасытная жажда наживы. Но чем сильнее навязывались претензии на руководство миром, тем меньше оказывалось желающих лезть под крыло американского орла, если не считать марионеточных режимов, фашистских, тоталитарных, автократических хунт, которые, в сущности, обречены на гибель без американских штыков.

Сегодня в США на подъеме неизменный спутник милитаризма — шовинизм, выступающий в качестве прикрытия идеологии мессианства. Его назначение — одурманить американцев идеями «божественного предназначения» этой страны, понудить их принять концепцию силы в качестве инструмента международной политики, оправдать любые действия «нации-лидера», взрастить чувство превосходства «нации» и ее образа жизни, который, мол, спасает от ошибок прошлого и обеспечивает счастливое будущее. Администрация Рейгана особенно активно играет на идее «возрождающейся Америки».

Для возбуждения шовинистических настроений цинично используются алармистские методы — ложь и запугивание «советской угрозой». Расчет понятен: в обстановке массовой истерии и страха легче получить деньги на оружие и ублажить военные корпорации. Ложная интерпретация чувства «национальной гордости» находит, одурманивая сознание, определенный отклик в стране. Иными словами, все идет по известной схеме, уже использованной в прошлом нацизмом.

В современной Америке шовинизм практически обрел одну из своих крайних форм — форму джингоизма[6], определение которому дал еще английский мыслитель Дж. Гобсон. Он писал: «Джингоист весь поглощен риском и слепой яростью борьбы… Вполне очевидно, что зрительное сладострастие джингоизма является весьма серьезным фактором империализма. Фальшивое драматизирование как войны, так и всей политики империалистической экспансии в целях возбуждения этой страсти в среде широких масс занимает немалое место в искусстве истинных организаторов империалистических подвигов — маленьких групп дельцов и политических деятелей, которые знают, чего хотят и как этого добиваться.

Ослепленный действительным или мнимым ореолом военного геройства и претензиями на строительство империй, джингоизм становится душой особого рода патриотизма, который можно двинуть на какое угодно безумие или преступление»[7].

Достаточно вспомнить внутриполитические последствия недавней агрессии Великобритании против Аргентины, американскую интервенцию против Гренады, чтобы понять опасность шовинизма, маскируемого ультрапатриотической фразеологией. Требуется очень сильный болевой шок, как, скажем, во Вьетнаме, чтобы джингоистский угар сменился чувством стыда и разочарования. Но вирус шовинизма постоянно культивируется всем укладом жизни буржуазного общества, распространяется и тиражируется колоссальной, всепроникающей и всеподавляющей пропагандистской машиной.

Современный американский джингоизм полон энтузиазма и надежд навязать законы Дикого Запада всему цивилизованному миру. Р. Рейган, например, выступая в сентябре 1983 года, заявлял: «Мы верим в миссию Америки», «С Америкой связывает человечество самые светлые свои надежды», «Наша страна является лидером свободного мира, и мы в силу требований морали не можем уклониться от этой ответственности»[8].

Об этом президент говорит без конца. В подобных утверждениях — и фанфаронство, и банальное словоблудие, и позерство — всего понемногу. Но опасность в другом: американская правящая верхушка видит в достижении мирового господства свою цель, и не так уж мало американцев верят в эту идею. Что же касается выбора средств для ее реализации, то любые из них приемлемы, будь то прямая интервенция, контрреволюция, подрывная деятельность, убийство неугодных лидеров, война во всех ее вариантах. Шовинизм, доведенный до абсурда, к сожалению, не вызывает заметного морального протеста американского общественного мнения. Такова степень националистического угара, охватившего страну.

В этих условиях опасность милитаризма, планов завоевания мирового господства, которые вынашиваются правящей олигархической элитой США, умножается тем, что идея американского мессианства возведена на уровень добродетели и потому оказывается психологически приемлемой. Немалая заслуга в превращении «порока в добродетель» принадлежит американской политологии и пропаганде. О том, как сеется страх перед внешней опасностью, возбуждается шовинизм, оправдывается угар милитаризма и агрессии, промываются людям мозги, с тем чтобы в них не застревала ненужная, с точки зрения правящих сил, информация, как создается обстановка предвоенной истерии, и рассказывает эта работа.

Недавно достоянием мировой общественности стали официальные документы правительства США по подготовке ядерной войны против СССР.

Изучение этих чудовищных планов свидетельствует о том, что их содержание знали особо доверенные специалисты по ведению психологической войны, которые в бесконечном потоке публикаций конца 40-х — начала 50-х годов готовили общественное мнение США к будущей войне с Советским Союзом, приучали к мысли о ее неизбежности, внушали уверенность в американской победе, настойчиво «продавали» концепцию моральной оправданности и необходимости первого ядерного удара и т. д. Эта сторона дела заслуживает серьезного внимания, поскольку доказывает определенную взаимосвязь реальных военных замыслов с их пропагандистским и психологическим обеспечением. И ныне, в середине 80-х, американская политология, особенно правоконсервативная, еще с большим размахом ведет атаку на принципы мира и мирного сосуществования, обсуждает различные варианты войн и конфликтов, конфронтационных ситуаций, сочиняет все новые и новые концепции силы в международных отношениях, подтверждая свою служебную роль поставщика «теоретических» оправданий маниакальных планов ядерных атак, планов, скрытых пока в сейфах Пентагона.

Часть I

ИСТОКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА НАЧИНАЕТСЯ ДОМА

Говорят, в каждом веке есть свое мрачное средневековье. Яркое тому свидетельство — американские планы ядерного уничтожения человечества, о которых мы расскажем позднее. Это серьезные обвинительные документы, и нужно, чтобы о них знали все. Но при ознакомлении с этими планами не может не возникнуть и такой вопрос. Почему их появление стало возможным именно в Соединенных Штатах Америки? И почему, когда документы оказались опубликованными, американцы в своей массе проявили равнодушие к их варварскому содержанию?

Здесь много причин, но не последнее место среди них занимает и та, что США — страна в массе своей малоинформированных людей, равнодушных к чужим бедам и чужим заботам.

Эта страна управляется скорее обманом и демагогией, чем убеждением, скорее силой, чем законом, скорее мертвящими привычками и традициями, чем уважением и интересом к новому, скорее ненавистью, подозрительностью, нетерпимостью, чем способностью признавать возможность иного образа жизни и мышления. Стереотипы и мифы здесь предпочтительнее объективной информации и знаний. Податливость к «промыванию мозгов», охотное согласие перекладывать ответственность за судьбы страны на власти, какие бы они ни были, что используется правящими кругами в своих целях, делает значительную часть населения слепым орудием сил, преследующих лишь свои корыстные интересы. Ложью, пропитавшей это общество, приучили людей считать иллюзии реальностями, шовинизм — патриотизмом, демагогию — достоинством, продажу сенсаций на рынке новостей — свободой информации. Мало озабоченности вызывает и то, что телевизионный ширпотреб, низкопробные боевики, книги, сеющие расовую и национальную ненависть, в значительной мере формируют массовое сознание и культуру общества, примитивизируя духовный мир человека.

Подобная удушливая атмосфера не возникает стихийно, сама по себе. Она осознанно и целенаправленно создается правящими силами, ибо наилучшим способом служит их коренным интересам, делает людей восприимчивыми к идеям «американской исключительности», «мессианского долга». Именно этот комплекс идей в сочетании с последовательно насаждаемым культом насилия, тщательно формируемым в массовом сознании образом «врага», угрожающего самому существованию США, обусловливает и восприятие войны как способа уничтожения «врага» и обеспечения собственного выживания.

Много на этой ниве трудятся, как уже говорилось, политическая наука монополий, средства массовой информации, вся служба обмана американского народа.

Буржуазия всегда цепко держала в своих руках средства массовой пропаганды, рассматривая их в качестве важнейшего инструмента реализации и упрочения своей политической власти. Пользуясь практически монопольным положением на рынке информации несоциалистического мира, контролируя интерпретацию событий, буржуазия не ограничивается простым распространением своей идеологии, она все активнее формирует массовое сознание в собственных целях, манипулирует им. Политология, средства массовой информации, особенно в США, потеряли остатки былой относительной объективности, они отдали себя на службу реакции, воспитания у людей приверженности ценностным ориентациям буржуазного общества, выработке устойчивых стереотипов антикоммунизма и антисоветизма. Искусно извращая действительность, подменяя правду правдоподобием, прибегая к сильнодействующим, построенным на эксплуатации эмоций и иррациональных элементов сознания методам воздействия, буржуазная пропаганда играет все более пагубную роль в обществе, выступает в качестве мощного рычага реального подчинения труда капиталу, духовного порабощения народных масс.

Империализм не хочет уходить с исторической сцены. Всеми силами он старается продлить свою затянувшуюся жизнь в общественной структуре мира. Демонстрируя готовность ради этого начать термоядерную войну, уничтожить цивилизацию вообще, он в то же время все настойчивее пытается решить непримиримый спор двух социально противоположных систем в свою пользу и средствами «психологической войны», развертывая ее по самому широкому фронту — от обычной пропаганды до провокаций и подрывных действий.

Ныне эта деятельность приобрела особенно большие размеры (в частности, по программам «Истина» и «Демократия»), особенно лживый характер по существу и омерзительный по форме. Что же касается ее принципиальных направлений, они остались неизменными. Как и прежде, она концентрируется на том, чтобы изобразить США носителем и защитником общечеловеческих ценностей; на воспитании ненависти ко всему неамериканскому, и прежде всего к социализму и коммунизму, ко всем тем людям, группам, партиям и государствам, которые не идут в фарватере американской политики; на поддержке фашистских, тоталитарных режимов, автоматически проявляющих солидарность с центральным штабом мировой реакции — США; компрометации демократических, прогрессивных, революционных движений; на создании такой атмосферы в мире, которая способствовала бы согласию или пассивному примирению людей с американскими претензиями на мировое господство.

Все это показывает, носителем и защитником каких ценностей выступают сегодня Соединенные Штаты. Безусловно прав американский ученый и публицист Н. Чомски, когда пишет о том, что США превратились в «высокоцентрализованное милитаристское капиталистическое государство»[9].

Американцы привыкли к обману, цинизму, демагогии в политической жизни. Все это приобрело характер нормальной повседневности, стандартной неизбежности. Поведение стереотипизируется, его восприятие тоже. Сознание людей замусоривается словами-мифами, которые преподносятся как отражающие реальную действительность. Особый упор делается на такие мифы, как «защита от советской угрозы», «защита национальных интересов», «защита свободного мира» и т. д.

В ком нуждается нация, чтобы выжить, так это в убийцах, деловито заметил один из американских политических деятелей. Воспитанием убийц посредством воспевания войны, ее неизбежности занимается и вся система пропаганды, хотя роли между ее составными частями распределены более или менее четко. Если средства массовой пропаганды не особенно озабочены поисками аргументов, то претендующей на «объективность» суждений политологии приходится стремиться к известной респектабельности. Исследования якобы «независимых» авторов должны выглядеть убедительными. Они вынуждены искать обходные пути обмана, подчас банальные положения из обычного антисоветского набора формулировать как теоретические откровения, обрамляя их разного рода терминологической шелухой.

Конечно, буржуазные идеологи неодинаково подходят к рассмотрению проблем политики. Определенное различие во взглядах зависит прежде всего от того, интересы какой группы монополий представляет тот или иной автор, чьим вольным или невольным пособником он является. Не последнюю роль играют конъюнктурные соображения, задачи политического момента, обстоятельства сложившейся ситуации, избирательные соображения партии, находящейся у власти или, напротив, стоящей в данное время в оппозиции. Среди буржуазных пропагандистов, политических деятелей, журналистов, представителей деловых кругов немало таких, которые открыто стоят на «охранительно-патриотических» позициях, защищают самые реакционные действия правительства, призывают к применению силы, к войнам, захватам и интервенциям, к созданию американской «мировой империи», не отягощая себя ни логикой изложения, ни сколько-нибудь убедительной аргументацией. Но немало социологов, историков, публицистов стремятся выдать себя за «беспристрастных» наблюдателей, используют самые различные словесные и логические ухищрения с целью защиты принципиальных основ американской политики милитаризма и войны. Словесная благопристойность нередко помогает восприятию идей и лозунгов, которые в конечном счете формируют консервативные конформистские взгляды, выгодные правящим силам.

Буржуазная политическая наука четко ориентирована на обслуживание капиталистического строя и с большой старательностью выполняет его социальный заказ.

Под лозунгом защиты «свободы личности» культивируется равнодушие, эгоизм, индивидуализм. Романтизируются жестокость, убийства, садизм. Всеми силами возбуждается корыстолюбие, жадность, накопительство, культ денег и вещей. Много делается, и небезуспешно, для того, чтобы ввести человека в мир иллюзорных, мистических представлений о жизни, воспитать чувство ее безысходности и бессмысленности, дабы «освободить» личность от ответственности за настоящее и будущее человечества.

Американец буквально бомбардируется пропагандой, которая затемняет его взгляды, апеллирует к его предрассудкам, умышленно дезинформирует его в определенных целях. Г. Шерф в книге «Истины, полуистины и трескучие фразы в американской цивилизации» обращает внимание на то, что в США широко распространены френология, хиромантия, спиритизм, астрология, гадания и всякие суеверия. «Наука, — замечает автор, — слишком холодна для нас, мы предпочитаем мифы и легенды» [10].

За тридцать с лишним лет, прошедших после выхода этой книги, сознательно культивируемое и насаждаемое увлечение гороскопами, гаданиями, предсказаниями и тому подобным приняло в США характер массовой эпидемии. Даже президент Р. Рейган верит в таинственных духов и аккуратно читает астрологические издания. С каждым годом нарастает поток литературы, теле и кинофильмов, посвященных таким сюжетам, как «нечистая сила», «изгнание дьявола» и пр.

Огромный размах получили всякого рода секты, в том числе проповедующие обряды, вредные для физического и психического здоровья. Во главе их — шарлатаны и преступники, выкачивающие из одураченных ими людей материальные пожертвования, принуждающие отчаявшихся и слепо верящих заниматься воровством, попрошайничеством, проституцией и т. д. Немало среди «основателей новых религий» и отъявленных мракобесов, человеконенавистников, примером чему может служить трагедия, происшедшая в Гайане. Известно, что за этим контингентом «духовных пастырей», как правило, стоят соответствующие спецслужбы США.

Продолжая характеристику буржуазной политологии, следует обратить внимание еще на одну ее черту. Это ложь. Ложь, пропитавшая средства массовой информации — от бульварных газетенок и коммерческих радиостанций до респектабельных журналов и правительственного «Голоса Америки». Надо сказать, американские средства пропаганды, включая политологию, достигли в этом большого бесстыдства.

Характеризуя методы американской пропаганды, Д. Кэйтер в книге «Четвертая власть в государстве» признает, что самая грубая фальсификация фактов, дезинформация, клевета — ее излюбленные приемы. В подтверждение автор приводит слова видного американского журналиста Севарайда, который заявил однажды, что «циничные утверждения о так называемой объективности, нагромождение всего, что печатается в газетах и говорится по радио, плоская, однобокая подача новостей придают лжи такую же весомость и значимость, как и правде»[11]. Мало кто может себе представить, «как причудлива бывает подача фактов или же что вообще выдается за факты» [12].

Ложь в этом обществе возводится в принцип морали и политики, а когда оказывается абсолютно очевидной, уже не вызывает сегодня былого возмущения. Она оказывается даже динамичнее и предпочтительнее правды. Человек перестает трепетать перед правдой. Границы рушатся. Теперь в представлении человека возможность лжи содержится и в любой действительной правде. Как замечает М. Чукас, «пропагандист лжет и тогда, когда говорит правду»[13]. Воспитанию одинакового равнодушия к правде и лжи американская пропаганда посвящает много сил, выполняя тем самым свою важнейшую функцию по вымыванию моральных ценностей человека. Ложь уже не является средством манипуляций, стоящим где-то рядом с другими. Она уже не выступает преимущественно в стыдливых одеждах разных оговорок. Ложь сегодня принцип политической, идеологической, информационной деятельности, пронизывающий всю общественно-политическую жизнь США.

Еще с десяток лет назад господствующая элита и ее аппарат исполнителей должны были как-то ловчить, разбавлять ложь о внутренней политике правительства полуправдой или отделываться общими рассуждениями о «несовершенстве» информации, «недостатках» профессионализма, «сложности» обстановки, «праве» каждого на свою интерпретацию событий и т. д. Вспомним, как изворачивался президент Эйзенхауэр, когда стала известна правда о полете шпионского самолета У-2 над территорией СССР. Вспомним так называемую «Тонкинскую резолюцию»[14], о которой сенатор Дж. Макговерн позднее сказал, что «сенат надули». А один из серьезных исследователей дипломатии США, У. Лафебер, писал, что конгресс совершил одну из самых серьезных ошибок в формировании внешней политики страны[15]. Вспомним трагедию у берегов Гренландии, когда США заявили, что на борту самолета, потерпевшего крушение, не было атомных бомб, затем — что бомбы все-таки были, но затонули и не взорвались. Когда же обманывать стало невозможно, сообщили, что опасность радиоактивного заражения есть, но она будто бы минимальна и т. д. и т. п.

Ныне политическая машина США еще более «спрогрессировала», освободившись от бремени какой-либо стеснительности. Президент США говорит о применении Советским Союзом химического оружия, зная, что лжет. Его бывший государственный секретарь А. Хейг с помощью «научно-исторических» изысканий профессионального антисоветчика Р. Пайпса развязал, как известно, крикливую кампанию о том, что СССР якобы является организатором международного терроризма. Он тоже знал, что лжет. Кстати, американская разведка позднее сообщила, что фактов, которые бы подтверждали заявления А. Хейга, да и президента, не существует. Сразу же после победы национально-освободительной революции на Гренаде в США по команде началась злобная кампания — до двухсот статей в месяц с призывом устранить угрозу «национальной безопасности» США. Бандитское нападение на Гренаду объяснялось якобы «угрозой» для жизни американских студентов, обучавшихся на этом маленьком острове. Такой «угрозы», естественно, не было, что и подтвердилось после оккупации. Тогда президент США сменил пластинку — теперь он говорит, что американские «чудо-герои» в порыве «благородства» и «гуманизма» освободили «целый народ». Готовя интервенцию против Никарагуа, американские лидеры лгут, заявляя, что эта страна представляет угрозу для США. Подхлестывая гонку вооружений, раздувая в стране шовинизм, Р. Рейган аргументирует эту линию утверждениями о «советском военном превосходстве» и «советской угрозе». Что это ложь, известно всем, в том числе и политическим лидерам США.

В конечном счете политология, извращая события, подтасовывая факты, играя в объективность либо клевеща, угрожая или уговаривая, в изобилии поставляя правителям страны различные теории и доктрины, мифы и легенды, активно мобилизует мнение людей на сторону реакционной внутренней и внешней политики правящих сил страны. Судя по всему, это сейчас особенно необходимо, ибо, как признает американский социолог А. Вилдавски, уже «к тому времени, когда разразился Уотергейт, слабая вера в то, что правительством руководят деятели, исходящие из благородных побуждений, полностью исчезла»[16].

Стержнем мировоззрения политической элиты, а под воздействием манипуляций сверху во многом и массового сознания американского обывателя, все откровеннее становится антикоммунизм, что отражает ныне, пожалуй, многие традиционные черты американского общества. Антикоммунистическая вакханалия служит как бы оправданием националистической идеологии американизма.

По ту сторону океана кумиром публики долгое время был актер Джон Уэйн. Ему посмертно присуждена золотая медаль «Джон Уэйн — Американец». Он удостоен высшего титула, символизирующего, что актер воплотил в своих героях образцовых американцев. В чем же состоит послание к человеку, которое несли с экрана герои Уэйна?

Жизненная установка его героев довольно проста, я бы сказал, примитивна. Они знали всего лишь два цвета — черный и белый, два типа людей — хороших и плохих, два символа, разделяющих мир, — Добро и Зло, но своеобразно понятых. Их абсолютная человеческая ценность — насилие. Под Добром они понимали лишь то, что хорошо для Америки, а силы Зла — это люди или государства, которые не разделяют идеалов этой страны. Несогласные в фильмах Уэйна изображались варварами и недочеловеками, людьми низшего сорта, а коль так, то они подлежали уничтожению.

Герои Уэйна — идолы, которым надлежит подражать, не рассуждая, не вникая ни в историческую ретроспективу, ни в последствия упрощенного деления мира на Добро и Зло. Зритель вслед за героями-идолами наслаждается агониями смертей, страданиями своих братьев во Христе, его охватывает жажда убивать тех, кого он, в сущности, не знает. Но это уже не имеет значения — аудитория ослеплена дурманом ненависти.

Киногерои Джона Уэйна невольно приходят на ум, когда вдумываешься в зловещий смысл антикоммунистических заявлений Р. Рейгана, для которого мир также состоит из Зла и Добра. Буржуазная пропаганда пытается сейчас отнести слова президента на эту тему к разряду лишь обычной риторики, не имеющей реального политического содержания. Это, конечно, неверно. Подобные заявления отнюдь не личная ностальгическая дань Голливуду, а вполне осознанное послание, адресованное реальным силам современной Америки. В обществе все взаимосвязано. Когда во главу угла ставится рассмотрение всех мировых проблем в свете антикоммунизма, исчезают все тона, кроме черно-белого.

При нынешней администрации антикоммунизм в американской политике как внутри страны, так и за ее пределами достиг неслыханного разгула. Сопровождаемый усилением тоталитаризма внутри страны, антикоммунизм нацелен на создание обстановки истерии и шовинизма, на психологическую подготовку к войне. Но сама возможность взлета милитаризма подготовлена задолго до Р. Рейгана. За послевоенное время политология пустила в пропагандистский оборот десятки антисоветских доктрин, сочиненных по одному рецепту: чем «страшнее» информация, тем легче она оседает в голове человека. Американцы предпочитают, если пользоваться выражением Платона, «мир теней» «миру вещей», фикции — реальностям. Кроме того, принцип стереотипизации выгоден экономически. «Коммунистическая опасность должна постоянно поддерживаться в американском сознании, если от страны хотят добиться горы денег на вооружение»[17], — пишет Ленз.

Долгие годы кропотливой и упорной работы по психологической обработке человека не прошли бесследно. Правящий класс приучил американца верить политиканам, их речам, газетам, книгам, всем другим средствам пропаганды. Просто верить, не особенно вникая в существо дела. Буржуазная пропаганда держит в идейном плену значительную часть народа. В одних случаях она замалчивает факты, те или иные события, в других извращает или просто измышляет их. Как пишет М, Чукас, «при постоянной бомбардировке пропагандистскими идеями индивидуум рано или поздно обособляется от действительности… Одна за другой рушатся его связи с реальным миром, и пропагандист постепенно снабжает его всеми ответами, которые удовлетворяют любопытство индивидуума. Любая инициатива исчезает, мысленный горизонт индивидуума стабилизируется. Замораживается и становится статичным все индивидуальное»[18]. Добавим, и опустошается, Индивидуальность стандартизируется.

Вскоре после второй мировой войны, в феврале 1947 года, газета «Сатэрдей ивнинг пост» опубликовала итоги опроса, проведенного Принстонским университетом. Они показали удивительную картину того, насколько извращенными являются представления американцев о Советском Союзе и его народах. Из 90 миллионов опрошенных 63 процента верили в то, будто абсолютно все, в том числе и предметы личного обихода, обобществлено в нашей стране; 64 процента американцев не знали, что зарплата в СССР не является равной, а зависит от количества и качества затраченного труда; 83 процента полагали, что все советские люди состоят в Коммунистической партии. Подавляющее большинство и не догадывалось о том, что США принимали активное участие в интервенции против Советской Республики в годы гражданской войны, участвовали в создании «санитарного кордона» против молодого социалистического государства, не признавали нашу страну в течение 16 лет и т. д.

Заметим, что подобное невежество было продемонстрировано вскоре после достаточно долгого периода сотрудничества во время войны. Казалось бы, американцы должны были знать хотя бы элементарные сведения о своем союзнике, который положил на алтарь победы миллионы своих граждан, сражаясь за свободу не только своей страны, но и всего человечества. Но в том-то и дело, что американские правящие круги никогда не были заинтересованы в правдивой информации о Советском Союзе, его истории, действительной жизни его народа.

Мечта Г. Трумэна, выраженная им еще в 1941 году, о том, чтобы русские и немцы как можно больше убивали друг друга, поражает своим цинизмом. Но она точно отражала политическое кредо американских властителей в отношении советского народа. Планы экономического истощения или военного сокрушения всегда господствовали в экспансионистской стратегии империализма, доминировали в его правящей среде. Даже в период Великой Отечественной войны американская печать, выражая настроения господствующей элиты, публиковала то сдержанно-настороженные, то враждебные статьи о Советском Союзе. Известный английский писатель Дж. Олдридж пишет по этому поводу: «В то время как на развороченной взрывами земле Подмосковья решалось будущее планеты и вопрос о нашей жизни или смерти, я получил хороший урок, связанный с войной, властью политиканов и деятельностью „желтой прессы“. Писатель работал в то время во влиятельном американском журнале. Уже в первый год войны, в разгар битвы под Москвой, хозяева еженедельника провели совещание, на котором определили свой курс по отношению к СССР. Речь шла, по свидетельству Олдриджа, о том, поддерживать Советский Союз или нет. По-бухгалтерски прикинув соотношение опубликованных в журнале антинацистских материалов и статей, посвященных событиям в Советском Союзе, издатели пришли к выводу, что материалов против Гитлера было „слишком много“. Нежелательный крен подлежал устранению. Приказ главного редактора предписывал помещать впредь лишь небольшие статьи и сугубо о медицинской помощи Советскому Союзу. Никакого морального сочувствия, только факты о бинтах и лекарствах. Такая позиция, по свидетельству Олдриджа, господствовала во многих американских газетах и журналах того времени. Как следствие, „американская пресса с большим недоверием восприняла первые сообщения о контрударе под Ростовом. Тогда Соединенные Штаты еще поддерживали дипломатические отношения с Германией, и газеты ежедневно публиковали военные сводки, присланные из Берлина… Печать США так долго публиковала статьи о победах германских полчищ сначала в Западной Европе, а потом на Востоке, что многие американцы поверили в непобедимость Гитлера“[19]. Органы массовой информации сумели сформировать «нужную» для правящих сил точку зрения. Пусть они убивают как можно больше!

А что о той же войне, но после войны? В 1953 году в первом томе серии «Стратегическое планирование в коалиционной войне 1941 —1942 гг.» еще признавалось, что Германия совершила вооруженную агрессию против СССР. Второй том вышел в 1959 году. Но в нем уже другое: «Сегодня, когда мы можем более здраво судить о роли Советского Союза во второй мировой войне, становится очевидным, что оборона СССР против Германии была просто паузой в одновременных советских усилиях обеспечить свою безопасность и продолжить экспансию»[20].

Все становится на свои места. В годы «холодной войны», после нее и до наших дней в США издаются сотни книг, в которых иногда исподволь, а чаще без ухищрений реабилитируются намерения Гитлера в отношении СССР и тем самым расчищаются пути для новых претендентов на мировое господство.

Любые выдумки и небылицы о Советском Союзе американская пропаганда распространяет с наслаждением, многократно и в разных вариантах повторяет их. Что до правдивой информации, то здесь можно рассчитывать только на сообщение голого факта, если, разумеется, о нем умолчать невозможно. Американские буржуазные газеты не упустят возможности не печатать «невыгодную» информацию.

Написано много учебников и учебных пособий по антикоммунизму. Для них характерно воинствующее невежество, полное пренебрежение здравым смыслом. Основной задачей этих программ и пособий, как признают и американские авторы, «совершенно очевидно является подготовка молодого поколения к войне с Советским Союзом»[21]. Анализ американских школьных учебников, проведенный организацией «Каунсл он интернэшнл букс фор чилдрен» в 1983 году, показал, что они заполнены прославлением войны и милитаризма. В 10 из 11 учебников, например, даже не упоминаются Хиросима и Нагасаки. Все американские войны называются «героическими» и «великолепными».

Чего только не говорят и не пишут о нашем народе! Несколько примеров. Дж. Колдуэлл утверждает, что в «лагерях» Советского Союза находится до 25 миллионов человек», что коммунисты пытаются уничтожить всю семейную жизнь[22]. Р. Сверинген в книге «Мир коммунизма» следующим образом отвечает на вопросы студентов. Коммунисты, пишет он, считают, что «любое действие, даже убийство собственных родителей… оправданно, если это служит целям мирового коммунизма», что «русские лишены права свободно путешествовать по Советскому Союзу», что молодежь танцует только с разрешения комсомольских организаций, поскольку «танцевальные группы организуются комсомолом»[23]. В книге «Древо зла» А. Мэрфи, рекомендованной, как и работа Колдуэлла, для изучения в школах и университетах, написано, что нынешний мир насчитывает четыре зла: атеизм, диалектический материализм, натурализм, классовую борьбу. Диалектический материализм не видит «существенной разницы между человеком и диким животным». Но затем, утомившись от столь сложных сюжетов, Мэрфи переходит к практическим вопросам и договаривается до невероятных нелепостей. Так, она утверждает, что коммунисты организовали торговлю наркотиками в США, делают все, чтобы превратить Америку в «страну неграмотных, не умеющих писать, читать, думать или опровергать»[24]. На короткой ноге с наукой был и бывший «фюрер» бэрчистов Уэлч. Он заявил однажды, что учение Павлова о высшей нервной деятельности помогает коммунистам «превращать американцев в политических идиотов»[25].

Почему же все-таки пропаганда опускается ниже самых дешевых базарных сплетен, когда заходит речь о СССР? Какова цель?

Если учесть крайнюю однобокость информации, которую получает американец, то расчет простой: от страны, то есть от Советского Союза, где существуют нравы и порядки, описанные в «пособиях по коммунизму», ожидать можно всего, что угодно, вплоть до нападения на США. На такой волне и пропагандируется ложь «об угрозе агрессии» со стороны СССР. Радио, телевидение, кино, книги, газеты, журналы стараются убедить американский народ, что ему угрожает опасность «истребления» или в лучшем случае «завоевания».

Эта неумная выдумка лежит в основе американской антикоммунистической пропаганды, выполняет роль дымовой завесы, прикрывающей колониальную, захватническую политику империализма США, борьбу за «мировую империю».

Мутная волна страха захлестывает общество, мешает людям разобраться в событиях, помогает наиболее реакционным кругам страны усиливать свое влияние на жизнь государства. Она является как раз тем «благоприятным условием», которое дает возможность Пентагону устанавливать военный контроль над нацией.

Как подчеркивает Дж. Реймонд в книге «Власть Пентагона», ответственность военных «распространяется практически на все стороны американской социально-экономической жизни», в результате чего происходит милитаризация психологии населения США. Американские милитаристы «крепко» зажали в тиски всю нацию»[26], свидетельствует Р. Лэпп. Генерал в отставке Д. Шоуп пишет, что американский народ «все больше привыкает к милитаризму, военной форме, культу пушек»[27]. Н. Чомски, один из немногих критиков милитаристской политики США, отмечает, что нагнетание антисоветской истерии превратилось в стандартный прием, помогающий Вашингтону решать целый комплекс внешнеполитических задач, которые, по существу, не связаны с деятельностью Советского Союза на международной арене, а главное — обеспечивать предпосылки для собственной военно-политической экспансии[28].

Обстановка опасности, нагнетаемая ежедневно и ежечасно на протяжении десятилетий милитаристской пропагандой, помогает правящим кругам страны держать в узде трудящиеся массы, без особых усилий выкачивать деньги из карманов налогоплательщиков, активизирует фашистские силы. Оголтелый антикоммунизм, господствующий в стране, душит политическую мысль, ведет к «внутренней эмиграции», способствует тому, что люди уклоняются от общественной ответственности, в том числе и в области внешней политики.

Бездумных солдат готовят в США не только ложью, но и всепроникающей пропагандой насилия. В американском обществе царит такая распущенность, что для людей с позитивным образом мышления остается единственный выход — уйти в себя и жить вне современной культуры. Быстро идет процесс морального вырождения. Растут воровство, хищения, широко распространяются обман и продажность. И это закономерно. Большому бизнесу нужны не люди с высокими моральными принципами, а механические потребители и исполнители. Но борьба за эту механическую псевдомораль требовала маскировки. Она была найдена в разгуле антикоммунизма, в «охоте за ведьмами», процессах по обвинению в измене государству, расследованиях конгресса, чистках госаппарата и т. д.

В этой обстановке сумятицы, неразберихи, страха легко расправлялись с людьми, которые пытались противодействовать быстрому процессу морального падения общества. Им затыкали рот, их всячески дискредитировали, выбрасывали с работы, приклеивали ярлыки предателей, заговорщиков, коммунистических попутчиков. В повседневную бытовую атмосферу вошли доносы, общество впало в затянувшуюся эпилепсию маккартизма.

Французскому писателю XVII века Ларошфуко принадлежит фраза, что лицемерие всего лишь дань, которую порок платит добродетели. В американском обществе в уплате такой дани отпала всякая надобность, ибо «порок» вполне может стать «добродетелью», если постараться подать его умело. И людям приятнее видеть добродетель вместо порока.

Отсюда и фарисейская мораль: все, что бы ни делали американцы, объявляется добром, по крайней мере на этом стоит настаивать.

Романтизация жестокости, одобрение насилия, смакование сексуальных историй, изображение убийства как обычного и нормального явления — характерные черты деятельности массовых средств информации и культуры. Они несут куда больше крови, чем света. Насилие уже давно определяет внутренний климат государства, пронизывает до крайних пределов всю общественную атмосферу, все более неоспоримо претендует на роль движущей пружины общества. Главный герой, которого американец встречает всюду: в кино, на телеэкране, в книгах, журналах и газетах, — это гангстер, шпик, садист. Смакуются преступления, кровожадность, всяческие извращения, подстрекательство к преступлению и прославление его. Знаменитые американские комиксы, которым телевидение обеспечивает многомиллионные тиражи, — это гнусная демонстрация кровопускания, убийств, духовной и физической агонии, мошенничества, ужасов.

В книге Р. Тобиаса, посвященной все более распространяющемуся в США явлению — «безмотивной снайперской стрельбе», утверждается, что ежегодно регистрируется около восьми тысяч подобных случаев. По мнению автора, «такие стрелки не представляют собой определенного стереотипа. Они могут происходить из всех социальных слоев и групп и оказаться и преступниками-рецидивистами и добропорядочными гражданами, одинокими и семейными, не окончившими среднюю школу и выпускниками колледжа»[29]. Однако, пишет Р. Тобиас, все эти случаи имеют одну общую черту — стремление к разрушению. Каждый «стрелок» нуждается в том, чтобы нанести удар по силам, которые он не всегда полностью осознает. В книге описывается убийство, совершенное неким Эттибари в апреле 1979 года в Техасе. Убийца, забаррикадировавшись в автоприцепе, застрелил 57 человек, участвовавших в праздничной манифестации. Перед тем как открыть огонь, он крикнул: «Что это за общество? Предатели!» Не менее страшен, чем содержание книги, вывод автора, который считает, что «Соединенные Штаты должны научиться воспринимать рост насилия как цену, которую они должны заплатить за право их граждан свободно хранить и носить огнестрельное оружие»[30].

Эти чудовищные преступления — не отдельные трагические случаи. Почти 40 миллионов американцев, или один из каждых пяти, хотя бы раз в жизни подвергались аресту за те или иные преступные или хулиганские действия. За последнее десятилетие среднегодовое количество заключенных в тюрьмы США удвоилось. К началу 80-х годов число опасных преступлений перевалило уже за 5,5 миллиона[31]. Если в 1960 году в стране произошло, по данным официальной статистики, 8464 убийства, в 1965 году — 10 712, то в 1979 году — уже 22 550[32]. Если в первой половине 60-х годов в стране совершалось примерно 4,8 убийства на каждые 100 тысяч человек, то к концу 70-х годов — по 9,4. Это в 3,8 раза больше в расчете на душу населения, чем в Канаде, в 7,2 раза больше, чем в Англии, в 7,8 раза превышает аналогичный показатель в ФРГ[33]. Американцы убивают в 25 раз больше людей (в расчете на душу населения), чем ирландцы, в 16 раз больше, чем голландцы, в 7 раз больше, чем шведы, и в 6 раз больше, чем испанцы. Как сообщается в книге «Право носить оружие», только в 1964 году в США было зарегистрировано 2 604 400 опасных преступлений, то есть 5 — за одну минуту[34]. В 1965 году убийство совершалось каждочасно, изнасилование — каждые 23 минуты, угон автомобилей — ежеминутно.

К началу 80-х годов положение изменилось, но в еще худшую сторону. По данным одного из исследований, проведенных под занавес 70-х, 26 процентов американских женщин хотя бы один раз в жизни становились жертвами изнасилования; причем сами авторы опроса признают, что эта цифра, вероятнее всего, серьезно занижена — ведь далеко не каждая женщина согласится ответить на подобный вопрос даже в анонимной, неподписываемой анкете.

В 1984 году стало известно об очередном злодействе, которому нет оправданий в любом цивилизованном обществе, ибо объектом его являются дети. В Калифорнии была раскрыта преступная группа, орудовавшая в дошкольном центре города Манхэттен-Бич. «Воспитатели» занимались растлением малолетних детей — мальчиков и девочек от двух до десяти лет — и предоставляли их за соответствующую плату частным клиентам. Главный доход приносила созданная при детском садике киностудия, где создавались порнографические фильмы.

Эти неслыханные злодеяния происходили на протяжении последних десяти лет, то есть еще в бытность Р. Рейгана губернатором, под аккомпанемент его самовосхвалений об «очищении» морали и нравов солнечного штата. По данным Американской академии педиатрии, каждый пятый ребенок в США становится жертвой сексуального преступления. Более полутора миллионов американцев в возрасте до 16 лет вовлечены в проституцию и детскую порнографию. Каждый год в США пропадают многие тысячи детей. Большинство из них исчезают навсегда. Одних находят убитыми. Другие попадают в липкие щупальца сексбизнеса.

О том, что общество поощряет насилие, ясно говорят программы телевидения. Эти программы по структуре схожи и повторяются изо дня в день. Обычно где-то пополудни демонстрируется убийство в том или ином Риде. Вечером можно увидеть несколько полицейских лент, в которых беспрерывно идет пальба. Покажут также пару ковбойских боевиков с кровопролитием и резней, фильм о мальчишке-головорезе, что-нибудь о войне, обязательно фильм ужасов. Эта кровавая и мучительная агония смертей, парад насилия повторяется вечер за вечером, неделя за неделей, год за годом, отравляя страхом сознание народа. Подсчитано, что школьники проводят у телевизоров от 10 до 80 часов в неделю, пожирая глазами череду кровавых насилий. Каждый американский ребенок к 14 годам становится свидетелем «ликвидации» в телепередачах в среднем 13 тысяч человек[35].

В пропаганде насилия телевидению принадлежит самая зловещая роль. Любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с американским телевидением, знает, что все проблемы, возникающие на экране, решаются посредством силы. Шериф более меток, и поэтому он берет верх над своим противником. Сыщик не хуже работает кулаками и потому одолевает грабителя. Благородный ковбой куда более ловок: без промаха стреляет, как виртуоз ездит на коне — и тоже всегда побеждает.

Словом, чтобы доказать свою правоту, надо стрелять, убивать, причем быстрее, чем это делает твой противник. Лишь насилие эффективно и справедливо. Оно — самый короткий путь к цели. А жертва — будь то негр, фермер, твой родственник или президент страны — всего лишь то зло, которое, как убежден убийца, стоит на пути к цели.

До какой глубины насилие пронизывает весь американский образ жизни и психологию значительной части населения, свидетельствует тот факт, что именно в США сочли нормальным и естественным выпустить в обращение игру для детей и взрослых под названием «Ядерная война» и организовать ее экспорт, в том числе и на «родину» двух мировых войн — в страны Западной Европы. В инструкции к ней говорится, что это веселая (веселая! — А. Я.) игра с использованием набора грубых дипломатических приемов и пропаганды, завершающаяся в финале всеобщим уничтожением. Среди прочих правил, включенных в наставление для желающих повеселиться, есть и такое: «Вам удалось навязать противнику неконструктивные переговоры, отнимающие массу времени и не дающие результатов. После бесплодных усилий он вынужден их прервать». В этот момент, по логике составителей игры, и следует «нажимать кнопку»[36]. Заметим только, что в перечне военных игр, продаваемых в американских магазинах — а теперь все больше и в магазинах многих других стран Запада, — «Ядерная война» лишь последняя новинка, не более того. Существуют, активно рекламируются, всячески навязываются потребителю и многие десятки других: от самых простейших и до игр с использованием электроники. «Мораль» все та же — воюйте, убивайте, взрывайте сколько вашей душе угодно. И не усматривайте в подобных забавах «ненужной» этики, не мучайтесь комплексами вины, раскаяния, угрызения совести. Таков-де человек. Такова его природа.

Пропаганда жестокости, садизма, насилия в конечном счете формирует солдат войны, готовых убивать не задумываясь. Это осмысленная политика. «Спазмы насилия» ломают рамки морали, элементарные нормы человеческих отношений. Поток ужасов и неожиданных смертей, обрушиваемый на американскую молодежь с кино и телеэкрана, со страниц комиксов, не только приучает ее относиться к жестокостям, насилиям, убийствам как к естественной повседневности. Это приучает ее поступать так же.

Воспитание убийц и насильников, охваченных страхом индивидуалистов, злых мещан — вот программа, которой следуют идеологи империализма. Обстановка в обществе такова, что человек становится чужим даже в мире собственных мыслей и чувств. Порождается психологическая ущемленность и приспособленчество. Происходит духовное отчуждение личности. Царствует тупое равнодушие. Цель достигнута.

В дни сорокалетия варварской бомбежки японских городов французский журнал «Фигаро-магазин» опубликовал интервью с бывшим пилотом Полом Тиббетом, сбросившим ядерную смерть на Хиросиму. Он заявил: «Хиросима? Если бы это надо было повторить, я снова предпринял бы полет… Могу подтвердить и сегодня, — рассуждал Тиббет, — сорок лет спустя после того, как я сбросил бомбу: я нисколько не сожалею об этом. Воспоминания о том, что я сделал, не вызывают у меня никаких угрызений совести. У меня за все эти сорок лет не было ни одной бессонной ночи».

Особенно тяжко и безысходно в этом обществе молодежи. Из года в год растет детская преступность. Довольно распространены вооруженные банды детей. Увеличивается число самоубийц среди подростков: с 1955 по 1983 год оно поднялось на 300 процентов, а среди взрослых растет примерно на 20 процентов каждое десятилетие. В большом ходу среди детей и подростков употребление наркотиков. 13 процентов из числа 17-летних юношей и девушек практически неграмотны. 5,3 миллиона подростков подвержены алкоголизму. Ежегодно одна из каждых 10 девочек-подростков беременеет. Смертность среди этих маленьких матерей на 60 процентов превышает смертность среди взрослых матерей. Американское общество оказывается бессильным остановить эпидемию, которую они назвали: «Дети рожают детей»[37].

Американское буржуазное общество удивительно лицемерно. Его идеологи рисуют США как страну «всеобщего благоденствия» и «равных возможностей». Не было ни одного американского президента, который бы не эксплуатировал эту тему, изображая капитализм, а заодно и самого себя благодетелем народа, выпрашивая дополнительные голоса на выборах. Особенно назойливо обо всем этом говорит Р. Рейган, президент, сделавший столь много, чтобы богатые стали богаче, а бедные — беднее.

Острый кризис переживают системы образования и здравоохранения. Их пронизывает социальное неравенство и расовая дискриминация. Более того, засилье частной практики в системе здравоохранения приводит к тому, что стоимость медицинских услуг постоянно растет. Дж. Фиджин, профессор Техасского университета, пишет, что с 1969 по 1980 год стоимость однодневного пребывания в частной больнице возросла с 80 до 200 долларов[38]. В системе американского здравоохранения господствуют страховые компании, компании по производству медицинского оборудования, «банки крови», за гроши скупающие у бедноты кровь.

Вот уже десятилетия эту страну преследует страшный бич бедности. И раньше Америка знала голодные походы бедняков. И раньше надежды обездоленных людей разбивались о стену холодного презрения имущего класса. Но поход бедняков на Вашингтон летом 1968 года имел особое значение. Он символизировал крах помпезных программ «Великого общества» и показал всему миру, насколько глубоко здесь социальное неравенство, чего на деле стоят разного рода теории «классового мира». Даже по официальным, то есть заниженным, данным, около 28 миллионов американцев имели в то время доходы ниже так называемой «черты бедности».

А что теперь? В конце 1983 года сенатор Э. Кеннеди опубликовал доклад «Голодающая Америка». Он представил его конгрессу. В документе содержатся данные исследования, проведенного сенатором в различных районах США. «Впервые после „великой депрессии“ 30-х годов в Америке свирепствует голод», — говорится в документе. Э. Кеннеди подчеркивает, что от голода страдают 35 миллионов американцев, проживающих за официальной «чертой бедности», и еще 20 миллионов «официальных» безработных, а также не зарегистрированных на бирже труда или занятых неполный рабочий день.

За последние два года, сообщается в докладе, на 25 процентов возросло число заболеваний, связанных с недоеданием среди детей. У 30 процентов обнаружено замедление физического развития, вызванное той же причиной. Такой взлет голодных и недоедающих сенатор считает «прямым результатом социально-экономической политики Рейгана», поскольку наращивание вооружений идет за счет сокращения расходов на социальные нужды народа.

По данным одного из ведущих американских экономистов, Р. Ликэчмэна, к концу 1984 года ассигнования на социальную сферу уменьшились с 29,5 процента средств федерального бюджета (уровень 1981 года) до 18,4 процента, в то время как военные расходы возросли до 32,4 процента[39]. Р. Ликэчмэн видит суть политики Р. Рейгана в сознательном перераспределении доходов и благ от бедных к богатым, от негров и представителей национальных меньшинств — к белым, от женщин — к мужчинам, из отсталых регионов — в процветающие, из социальной сферы — в Пентагон[40].

В наиболее тяжком положении неизменно находятся негры, пуэрториканцы, американцы мексиканского и вообще латиноамериканского происхождения, а среди этих категорий в первую очередь страдает молодежь. В 1968 году каждый четвертый молодой негр был безработным, в 1982-м — уже практически каждый второй. Процент низкооплачиваемых среди негров в несколько раз выше, чем среди белых.

Бывший президент Л. Джонсон носился с идеей «национальной войны с бедностью». Он провозгласил эту идею в качестве национальной задачи. Но жизнь снова показала, сколь лицемерны благие порывы в мире, где все подчинено погоне за прибылью. Приведенные выше цифры — тому красноречивое доказательство. Есть и другие. В канун нового, 1984 года президент Р. Рейган обратился к соотечественникам с призывом… жертвовать продукты в пользу голодающих американцев. Поистине достойный финал 15-летней «борьбы с бедностью».

Американская демократия, сетует М. Харрингтон, «как будто перестала функционировать. Государственные деятели страны заявляют, что они стремятся только к тому, чтобы уничтожить войну, ликвидировать голод и невежество во всем мире, однако это сопровождается политикой, которая делает богатых богаче, бедных беднее и побуждает весь мир к насилию»[41].

Глубокий кризис переживают американские политические институты. Ультраправые, фашистские силы получают все более солидную материальную поддержку. У американских фашистов есть ряд организаций, в том числе национал-социалистическая партия, которая открыто называет себя нацистской. Есть и другие, которые, хотя и отрицают прямую принадлежность к нацизму, тем не менее являются таковыми по существу. «Я предвижу гетто, опутанное колючей проволокой, превращенное в концентрационный лагерь», — сказал в интервью корреспонденту журнала «Лук» Мартин Лютер Кинг. Говоря о будущем Америки, Кинг предостерегал об угрозе «прихода к власти правого крыла и, возможно, превращения нашего общества в фашистское»[42]. Через 6 дней Мартин Лютер Кинг был убит. «Американский фашизм существует, — свидетельствует А. Левин[43]. — Мы находимся на пороге фашистской Америки. Фашизм — это последнее прибежище правящего класса, который утверждает свое господство на разрушении, расизме, шовинизме, терроре и политических репрессиях»[44].

Р. Кеннеди был выразителем интересов своего класса. Но и он в интервью итальянскому журналу «Темпо» сказал однажды, что самым верным словом для обозначения современной Америки он считает «обесчеловечивание». В США человек живет в мире, в котором он имеет все меньшее значение. Во всех сферах национальной жизни, от промышленности до просвещения, человеческая личность подавляется гигантскими системами и органами, равнодушными к человеческой личности, для которой они были созданы. Через два или три месяца после того, как интервью было опубликовано, раздался выстрел в Лос-Анджелесе. Кеннеди, как и Кинг, был тоже убит.

Трагедии в Далласе, Мемфисе, Лос-Анджелесе отнюдь не только трагедии семейств Кеннеди и Кингов. Это логический результат всего образа жизни страны. Много лет спустя после этих убийств, оценивая их смысл и значение через призму внутренних и внешнеполитических событий 70-х годов, журнал «Ньюсуик» писал: «В результате насилия наши политические потери неисчислимы. Было бы явным упрощением сказать, что либерализм иссяк на идеи и умер. Правильнее сказать, что его лидеры были уничтожены. После убийства Джона Кеннеди, Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга возник вакуум; мы не услышали голосов, которые сформулировали бы новые политические направления»[45].

Некоторые американские газеты в связи с убийством Дж. Кеннеди писали, что многое здесь за пределами их понимания. Что сказать по этому поводу? Во-первых, за последние сто лет в США были убиты четыре президента: Авраам Линкольн ( 1865 г .), Джеймс Гарфилд ( 1881 г .), Уильям Маккинли ( 1901 г .), Джон Кеннеди ( 1963 г .). Как отмечает М. Дорман в книге «История секретной службы», той же участи едва избежали Т. Рузвельт, Ф. Рузвельт, Г. Трумэн. В 70-е годы стреляли в президента Дж. Форда, в 80-е — в Р. Рейгана. Недостатка в желающих поупражняться в стрельбе по обитателям Белого дома в США никогда не испытывали. В результате за последний век американской «демократии» каждый пятый президент был убит, а на каждого третьего было совершено покушение[46]. Кроме того, среди политических деятелей США очень много загадочных смертей, не объясненных до сих пор. И каждый раз средства массовой информации утверждали, а политические лидеры говорили, что эти убийства выше их понимания.

Добавим лишь, что в американских семьях больше пистолетов, чем в вооруженных силах США и других стран НАТО, вместе взятых. Двести миллионов единиц огнестрельного оружия находится в руках частных лиц. Свидетельствует П. Мэрфи, бывший начальник полиции Нью-Йорка: «Нам не удалось отрешиться от унаследованного нами духа насилия. Нам не удалось навести порядок у себя дома, и у нас ежедневно чинится вооруженное насилие… Американский народ терпит и попустительствует налетам, грабежам, убийствам и другим преступлениям с применением огнестрельного оружия. Если это изощренная форма свободы, то это также и свобода в свой последний час. Трудно даже определить, сколько огнестрельного оружия находится в преступных руках. За последние годы целые тонны оружия были расхищены по пути из арсеналов и оружейных магазинов… Преступность вырабатывается всей машиной нашего общества. Невозможно изжить преступность, когда существует неравенство в образовании и жилищных условиях людей, когда растет безработица, когда у людей неравные возможности, когда вопиюще ущемляются гражданские права, когда изобилие и нищета существуют бок о бок»[47].

Огромное количество оружия помогает усиливать атмосферу страха и подозрительности, столь характерных для этого образа жизни. В результате одного из обследований установлено, что: 43 процента опрошенных боятся выходить на улицу с наступлением темноты; 35 процентов — боятся разговаривать с незнакомыми людьми; 21 процент — боятся ходить пешком; 20 процентов — хотели бы переменить местожительство, потому что боятся преступников.

Даже убежденные защитники американского образа жизни и морали становятся порой в тупик. Широко известный в США проповедник Билл Грэхэм произнес как-то полные горечи слова о цивилизации, которая создала лучшие в мире автомобили, лучшие холодильники и телевизоры, но произвела худших в мире людей. А теперь и телевизоры и автомобили перестали быть лучшими в мире.

В американском министерстве юстиции США хранится досье на членов гигантского преступного треста «Коза ностра». В этом досье имеются карточки на 200 тысяч бизнесменов-преступников. Только нелегальные азартные игры приносят корпорации 7 миллиардов долларов прибылей в год. Никто не знает даже приблизительно размеров прибылей бизнесменов, занимающихся продажей наркотиков. Новые наркотики нелегально производят химические концерны. Но полиция только во сне может посягнуть на святая святых американского образа жизни — миллионеров.

В США стали поистине крылатыми слова сенатора У. Фулбрайта: «Наше великое общество» превратилось в «больное общество». Известный канадский писатель Д. Картер считает, что Соединенные Штаты не только сами больны страшным недугом, но и стремятся заразить им другие народы. Корень зла он видит в постоянном и бессмысленном стремлении ко все большему обогащению. Эта жажда наживы, говорит он, и есть американский образ жизни, который Америка стремится распространить по всему свету.

Таковы факты. Они определяют лицо страны, о которой французская газета «Франс-суар» написала однажды: «Америка — жестокая страна, и она страшится своего будущего». Состояние неуверенности, страха и бессилия современных США хорошо выразил известный публицист Джеймс Рестон. «Дела любой страны плохи, — писал он, — если ее народ чувствует, что он не в силах решить свои важные проблемы, и не знает, чему доверять. У нас нет веры ни в наши общие цели, ни в наши давние религиозные, философские установки, ни в нашу нынешнюю политику, ни в людей, которые планируют или проводят ее в жизнь». Это писалось еще задолго до Уотергейта и других скандалов и разоблачений последнего десятилетия.

Фарисейство буржуазии не знает границ. Оно беспредельно. Оказывается, бедность всего лишь отражение принципа «равных возможностей», фашизм — издержки «демократии», а пропаганда смерти, войны, насилия, преступлений — проявление «свободы». Свободно убивают и свободно хоронят. Линчуют и насилуют. Продают и покупают. Убийц и гробовщиков. Наркотики и пистолеты. Насильников и полицейских. Красоту и новорожденных. Автомобили и политических деятелей. Честь и достоинство. Все, буквально все. В этом — верховный принцип, венчающий мораль американского общества, ибо его этическим мерилом стали деньги.

Но если бы подобный образ жизни оставался сугубо домашним, «привилегией» этой страны, было бы полбеды. Беда в том, что свой «образ жизни» заправилы США пытаются навязать всем народам, всерьез мечтают о создании «мировой империи» с этим образом жизни. Свой страх перед будущим буржуазия хочет сделать всеобщим, истерию своего класса или целого народа — всемирной, одиночество — уделом каждого и всех вместе. Сегодня мессианские вожделения правящих сил США приобрели особенно откровенный агрессивный характер, что представляет реальную угрозу человечеству. Политика насилия за рубежом, возведенная в государственный принцип международных отношений, является прямым продолжением культа насилия внутри страны.

Клянясь в «приверженности» миру, американская политология создает и пропагандирует самые человеконенавистнические доктрины уничтожения людей, по-иному живущих народов, оправдывает войны, если они отвечают интересам капитала. Разглагольствуя о «суверенитете» государств и народов, изображая американский империализм ревнителем «независимости» и «принципа невмешательства» в дела других, буржуазная политология последовательно оправдывает экспорт контрреволюции и все войны, которые когда-либо вели и сейчас ведут США.

Особое место в политической науке занимает обоснование необходимости и неизбежности создания «американской мировой империи». Издается множество книг, в которых доказывается, что нынешний век — век Америки, что США являются «законными» наследниками классических империй прошлого, что новая империя, исполненная в современном, американском стиле, может решить все проблемы на Земле. Возникла, писал известный американский публицист У. Липпман, «грандиозная идея, что весь мир представляет собой сферу жизненно важных американских интересов, которую следует защищать с помощью оружия»[48].

Общественное мнение сегодня не так доверчиво, как раньше, поэтому и приемы современных миссионеров стали потоньше. Наиболее изворотливые социологи, политологи, историки не отождествляют будущую «американскую империю» со старыми, европейскими, они всячески приукрашивают ее «добрыми намерениями», замешенными на альтруизме и филантропии. Да и политики понимают, что времена колониальных военных губернаторов старого образца давно прошли.

Этого не могут не учитывать те, кто призван идеологически обеспечивать и подкреплять военные, политические и экономические программы правящих монополистических кругов, обрабатывать общественное мнение в угоду американскому гегемонизму.

Четких границ между теми или иными направлениями литературы по вопросам политики, войны и мира провести почти невозможно — всякое деление будет условным, поскольку у всех авторов принципиально общая платформа — антикоммунизм. И в то же время различия в освещении тех или иных проблем, подходах к ним могут быть заметными, поэтому определенная классификация возможна.

Крайне правое крыло общественной мысли занимает «бешеная» литература. Она проповедует ядерную войну против социалистических стран, требует установить, и как можно скорее, американское господство над миром. Чтобы иметь некоторое представление о степени политического помешательства американских неофашистов, достаточно упомянуть, что бывших президентов США Ф. Рузвельта, Г. Трумэна, Дж. Кеннеди, Л. Джонсона, Дж. Картера, а также значительную часть министров, входивших в правительства при всех послевоенных президентах, пропаганда «ультристов» относит к помощникам коммунистов или сочувствующим им, именуют их сознательными агентами коммунизма. Бэрчисты (члены фашистского «Общества Джона Бэрча») причисляли к коммунистам Эйзенхауэра и братьев Даллесов. Отъявленного антикоммуниста Киссинджера называли «агентом Коминтерна». Даже Б. Голдуотера, того самого Голдуотера, который шел на президентские выборы 1964 года под флагом неизбежной («лучше сейчас, чем потом») войны против социалистических стран, обвиняли в том, что он «слишком мягок с коммунистами»[49]. От обвинений со стороны ультраправых в «предательстве» оказался не защищен даже Р. Рейган. И лишь умерший сенатор Дж. Маккарти, имя которого стало нарицательным и служит для обозначения того периода в послевоенной истории США, когда быстрыми темпами шла фашизация многих сторон общественной жизни, полностью отвечал, как заявляют американские «ультра», их политическим идеалам, был «стопроцентным американцем».

Именно в этот период крайне правые приобрели значительную силу, начали вырабатывать свою концепцию. Она удивительно незатейлива. Вот ее суть: определяющий фактор политического процесса — это стремление к воплощению морально-этических идеалов, для их утверждения необходим «крестовый поход», где США должна принадлежать ведущая роль как государству — воплощению свободы, демократии и процветания, и конкретные цели — «освобождение» человечества от коммунизма[50]. Именно из этого течения «правых моралистов» выросли сегодняшние «новые правые», в политологической литературе представленные, например, книгами «Новые правые: мы готовы вести за собой», «Доклады новых правых» и т. д.[51].

Распространена в США и литература, которую можно назвать умеренно-консервативной. В ней нет прямых призывов к войне. Поддерживая в целом внешнеполитические акции правящих сил, она тем не менее содержит критику отдельных шагов правительства в международных делах. Но при этом критикуются второстепенные аспекты политики или явно отжившие свой век концепции, а принципиальные политические позиции защищаются. К замечаниям критического толка прислушиваются, как известно, внимательнее, но заодно верят и апологетическим рассуждениям автора.

Например, в работе профессора Университета Джона Гопкинса Р. Хэнсена «Внешняя политика США и третий мир», подготовленной по заданию «независимой» общественной организации — Совета по делам развития заморских территорий, председателем которого является Р. Макнамара, утверждается, что теперешний акцент на национальную безопасность может быть полезен для роста военной мощи США, однако увеличение военного бюджета отрицательно сказывается на внутренних социальных программах и на невоенных аспектах внешней политики США.

Автор отмечает, что «драматический поворот во внешней политике США от поддержки разрядки международной напряженности к ее подрыву… не только застал врасплох наших западных союзников, но и вызвал то, что наиболее глубоко мыслящие политики называют кризисом американо-европейских отношений». В результате, по образному выражению автора, «Атлантический океан стал глубже и шире». Все это подводит читателя к выводу, что в долговременной перспективе только «гибкая дипломатия» обеспечит «решающую степень» уважения и доверия между США и большинством стран, что даст возможность США руководить миром, который становится все более неуправляемым[52].

Важную роль в формировании американского общественного мнения всегда выполняла литература «либерально-критического» направления. В чем ее основной смысл? Авторы, придерживающиеся этой линии, в ряде случаев реалистически оценивают внутренние и международные проблемы. Относительная объективность их подхода к целому ряду вопросов подкупает неискушенного читателя и делает его доверчивым к восприятию и всех других утверждений и высказываний автора. Если учесть, что чаще всего критика правительства служит всего лишь фоном для защиты общих «национальных интересов», то станет очевидной манипулятивное предназначение такого рода сочинений.

Типичным для данного направления представляется книга Р. Барнета, известного американского политолога. В своем исследовании «Подлинная безопасность. Восстановление американской мощи в опасном десятилетии» автор констатирует, что в настоящее время происходит процесс падения мощи США, но дело отнюдь не в ослаблении их усилий в военной сфере, куда с 1945 года вложено свыше трех триллионов долларов. Причина кроется в совокупности действия трех факторов, какими, по его мнению, являются «революционный национализм», приведший к возникновению независимых государств на обломках колониальных империй, выдвижение ФРГ и Японии в ряд ведущих капиталистических держав, конкурирующих с США, и способность СССР нанести ответный ядерный удар по США.

Объясняя возвращение правящих кругов к военно-силовым методам ведения внешней политики, Р. Барнет проводит параллель между нынешним периодом и второй половиной 40-х — началом 50-х годов, когда закладывались основы политики «сдерживания» и обеспечения военного превосходства Америки[53]. Практические же предложения этого «критика» сводятся к защите пресловутого «нулевого решения», при котором не учитываются ядерные арсеналы Англии и Франции, идеи о заключении советско-американского соглашения о неразмещении их вооруженных сил в третьих странах (при этом за рамками соглашения остались бы 1500 американских военных объектов, уже существующих за рубежом) и тому подобным инициативам, направленным на обеспечение и закрепление военного превосходства США[54].

Но «либерально-критическое» направление примечательно и другими важными чертами. Оно по преимуществу отражает позиции той партии, которая находится в данный момент в оппозиции, «на запасных путях», что «развязывает руки» и позволяет спекулировать на страхе людей перед войной, их недовольстве агрессивной политикой правительства, действующего от имени другой партии, и тем самым формировать настроения избирателей в свою пользу перед следующими выборами. Вместе с тем литература такого характера в известной мере подготавливает внешнеполитический курс «оппозиционной» партии на случай, если правящему классу будет выгодно «сменить флаги». Взгляды подобных теоретиков со временем превращаются в официальную политику. Ответственность за допущенные ошибки в прошлом легко сваливается на политическую группировку, оттесненную от власти. Сегодня ты критикуешь, а завтра, если тебя продвинули к власти, отказываешься, причем с шумом, от скомпрометированных действий партии-предшественницы. Благо свершенного не вернешь, но его можно покритиковать, что придает видимость демократичности в решении проблем, а в сущности является хорошо отработанным средством запутывания масс, методом проведения политики правящих сил в ее принципиальных характеристиках.

И наконец, доктрины, разрабатываемые «критиками», являются не чем иным, как более продуманной в данных конкретных условиях стратегией и тактикой обеспечения интересов буржуазного строя, удержания его международных позиций. Концепции авторов таких книг точнее учитывают изменения и новые тенденции в международных делах, что, собственно, и дает возможность сооружать более аргументированные политические платформы, а также обеспечивает постепенность перехода от одной позиции к другой, если это окажется необходимым.

В начале 70-х годов в США выходили многочисленные работы, содержавшие острую критику существующих порядков[55]. Их авторы, известные политологи, журналисты, общественные деятели, указывали на жгучие проблемы, терзавшие американское общество. Так, Дж. Гарднер, бывший министр здравоохранения, образования и социального обеспечения, писал: «Воздух, которым мы дышим, и вода, которую мы пьем, загрязнены, школьное образование переживает кризис, наши суды требуют реформ, углубляется расовый конфликт, растет безработица, нехватка жилья поднимает все выше цены на него, усиливается инфляция, выкачивая из карманов граждан их сбережения»[56]. Известный обозреватель «Нью-Йорк таймс» Т. Уикер заявлял, что «американский образ жизни больше никого не привлекает»[57]. Профессора социологии Дж. Хенслин и Л. Рейнолдс, не без иронии перечисляя формальные демократические права американцев: «писать своему конгрессмену; идти к избирательным урнам; хорошо относиться к бедным; любить соседей; обратиться к наркотикам; поддерживать местную полицию», — приходят к выводу, что социальные проблемы являются результатом системы, которая должна быть перестроена[58].

Что же касается литературы по проблемам международных отношений, то к концу 70-х годов политология либерально-критического направления в значительной мере увяла, поубавила в «воинственности», которой когда-то бравировала. Вместе со всей американской жизнью поправела и она. В атмосфере шовинистического угара ей остается мало места даже для «умеренного маневра». Более того, такие видные политологи, бывшие либералы, как Д. Белл, Д. Мойнихен, Н. Глейзер, Н. Подгорец, А. Вилдавски, С. Хантингтон, Р. Старр, С. Липсет, Э. Бэнфилд, Р. Низбет и многие другие, сошли на позиции неоконсерваторов, выступают с апологетическими заявлениями, поддерживая внешний и внутренний курс администрации Р. Рейгана. Один из них, издатель влиятельного журнала «Паблик Интрест» И. Кристол, признается, что, хотя неоконсерваторы не проводят никаких конференций, не объединены какими-либо организационными формами и не имеют особых программных целей, тем не менее существует импульс, который пронизывает весь интеллектуальный мир. Налицо, по его определению, «взаимное притяжение»[59]. Он как бы не знает, что этот «таинственный импульс», который ощутили «вдруг и сразу» десятки представителей интеллектуальной элиты, ведущих политологов, властителей дум американской интеллигенции, не что иное, как самый прозаический социальный заказ монополистической буржуазии, сделавшей ставку на имперскую политику силы.

И наконец, появляются, хотя и нечасто, работы, авторы которых ставят своей целью доказать, что следование авантюристическому, милитаристскому внешнеполитическому курсу может привести страну и весь мир к катастрофе. В таких книгах много заблуждений, воспитанных годами антисоветской пропаганды и дезинформации. Однако дежурные, набившие оскомину измышления, хотя и не делают чести авторам, все же отступают перед реалистическими оценками. Подобные работы помогают разоблачению жрецов войны и военных провокаций. Например, в книге «Имперская демократия. Соединенные Штаты Америки после 1945 г .» ее авторы рассматривают основные противоречия в США как проявление борьбы двух тенденций в общественно-политической жизни — «тяги к империи» и «тяги к демократии», причем первая из них, по мнению авторов, явно доминирует, одерживает верх. Императивы «всемирной мощи» уходят своими корнями в историю страны, имеют экономические и психологические истоки. «Скрытность, шпионаж и подрывная деятельность, — развивают свою концепцию М. Дубовски и А. Теохарис, — стали обычным явлением имперских устремлений правительства США»[60]. Заметим, что подобные работы оказывают свое позитивное влияние на общественность, но на практическую политику Вашингтона никак не влияют.

Буржуазная политология по своим мировоззренческим позициям иррационалистична. Многие авторы вообще отрицают возможность познания международных процессов. Еще в начале 50-х годов известные трубадуры «холодной войны» Р. Страус-Хюпе и С. Поссони в работе «Международные отношения в период конфликта между демократией и диктатурой» писали, что внешняя политика не может быть полностью рациональной. Тем, кто определяет внешнюю политику и от кого зависят война, мир и прогресс, «приходится принимать наиболее значительные решения на основе интуиции»[61]. Кажется, что сказано не тридцать лет назад, а вчера, так это похоже на заявление Р. Рейгана: «Политика — это то же самое, что развлекательный бизнес. Ты делаешь чертовски сильное начало, затем на некоторое время пускаешь действие на самотек и доводишь его до потрясающего финала»[62]. Профессора М. Гордон и К. Вайнс утверждают, что международная политика не является наукой, она всего лишь нечто большее, чем аморфное состояние знаний без какого-либо очевидного порядка, который не может быть понят человеком ни сейчас, ни когда-либо в будущем[63].

В книге под редакцией Р. Макридиса «Внешняя политика в мировой политике» рассматриваются два подхода к международным проблемам. Один из них назван идеологическим. Он формулируется как «простое выражение политических, социальных и религиозных убеждений». Другой — аналитический — зиждется на «исторических традициях, географическом положении, национальных интересах, целях и нуждах безопасности» »[64].

Все пути буржуазной политологии идут в одном направлении — к подкреплению политической философии правящего класса, апологии американского капитализма в его прошлом и настоящем обличьях. Довольно известный историк, глава так называемой школы «неореалистов» А. Невинс в работе «Ворота в историю[65]утверждает, что даже бесспорные факты не могут служить объективной основой исторической науки. Незинс заявляет, что двигателем исторического процесса является человеческий разум, и поэтому каких-либо объективных закономерностей общественного развития не существует.

Но разум несовершенен, утверждает, в свою очередь, сенатор У. Фулбрайт, имеются постоянные расхождения между действительным миром и миром, который существует в представлении людей. И чем больше увеличивается разрыв между человеческими представлениями о мире и реальной жизнью, тем опаснее становятся действия людей. Политика все больше базируется на «старых мифах», а не на существующей действительности»[66]. Эту мысль Фулбрайт высказывал и раньше. В работе «Перспективы Запада» он утверждал, что людьми и нациями движет не то, что истинно, а то, что ими принимается за истинное[67]. Фулбрайт резко критикует американскую политику за ее поклонение мифам, но объясняет проистекающие отсюда ошибки не как результат осмысленных действий правительства, диктуемых интересами правящих монополистических сил страны, а ищет их в «несовершенстве человеческого разума».

В таком толковании истоков и движущих сил внешней политики начисто исчезают ее социальные, классовые основы. Это удобно для правящих кругов еще и с той точки зрения, что любую неудачу или преднамеренную провокацию можно всегда объяснить «несовершенством разума», имеющего тенденцию, как пишут американские идеологи, все дальше уходить от реальной действительности. Всему виной «человеческое поведение», его агрессивность, унаследованная от предков, растущая драчливость и жестокость, вызванная урбанизацией населения[68].

Профессор М. Мандельбаум считает, что гонка вооружений — имманентная черта международных отношений, а военное соревнование между СССР и США является лишь эпизодом в этом длительном историческом процессе[69].

Некоторые авторы не прочь пококетничать и с подлинно научной терминологией. Например, профессор С. Шапиро в работе «Мир в состоянии кризиса»[70] признает, что в развитии общества существуют противоречия. Каковы же они? По его мнению, современное человечество унаследовало от прошлого три противоречия: а) классовые конфликты между буржуазией и пролетариатом; б) систему империалистического господства в колониях; в) национализм, социализм и демократию. Но, оказывается, первые два противоречия теперь уже исчезли. Обратите внимание: признаются действительные антагонизмы, но лишь для того, чтобы объявить об их исчезновении, а на их месте соорудить выгодные концепции. Наступает, по Шапиро, эра «либерального» капитализма, который переходит к «плановой экономике». Эра «колониального» империализма тоже закончилась. Осталось (внимание!) всего лишь одно противоречие: между западной демократией и тоталитаризмом, который, по Шапиро, связан с социализмом и национализмом.

Из надуманных, лишенных фактической основы рассуждений об эволюции противоречий капитализма делается вывод, что «холодная война», гонка вооружений и капиталистическое единство крайне необходимы, а борьба за социализм, суверенитет и национальную независимость не нужна, точнее, вредна, поскольку остается неразрешенным третье противоречие.

Известный американский политолог Теодор Уайт в книге «Америка в поисках самой себя», как бы подытоживающей серию его работ, посвященных президентским избирательным кампаниям, дает картину политической борьбы и интриг в различных частях страны. Однако «разоблачительный» пафос Т. Уайта сводится к вполне конформистскому выводу, что только узкий круг профессиональных политиков в состоянии «управлять Америкой, сопротивляясь в равной степени ворам, негодяям, святым и ученым»[71]. Трудно не согласиться с оценкой, данной в книге профессора Д. Каллео, что американская политология не располагает базисной стратегией построения международных отношений, отвечающей логике развития послевоенного мира[72].

Сопоставляя многочисленные высказывания различных американских авторов, рассматривавших ключевые вопросы теории и практики международных отношений, невольно обращаешь внимание на почти дословное совпадение фактов, аргументов, основных выводов, содержащихся как в работах 50-х, так и в исследованиях 80-х годов. Новизна ограничивается лишь словесными забавами, терминологией.

Обнаженная апология капиталистической системы, защита политики реакции и войны неизбежно ведут к упадку буржуазной общественной мысли, оскудению ее теоретического багажа, лишают ее каких-либо позитивных целей, что отражает процесс разложения буржуазной культуры в целом. Культура буржуазии пожинает плоды постоянной (на протяжении всей своей истории) «однобокой заботы о накоплении богатств»[73], пишет Дж. Генри в книге «Культура против человека». Эта однобокость, будучи одной из наиболее характерных особенностей капитализма, сформировала такие присущие буржуазной культуре черты, как грубость, жестокость, отчужденность, униженность определенной части людей, их страх перед завтрашним днем, ненасытная страсть к деньгам, которые разрушают духовный мир человека, его подлинные интеллектуальные, психологические, эмоциональные ценности. Личность существует «лишь в той степени, в какой она способна платить и осуществлять необходимые задачи производства, воспроизводства и потребления»[74]. В этом и состоит, пожалуй, одна из самых трагических сторон судьбы человека в капиталистическом обществе, которое все глубже деформирует личность, опустошает ее, делая все податливее к идеям разрушения.

Согласно фактически сложившейся общественной морали, применение силы, будь то пистолет или атомная бомба, оправданно и справедливо для достижения своих целей точно так же, как оправданно и справедливо применение оружия в любом американском кинобоевике. Американским пилотам, бомбившим вьетнамские города и деревни, вдалбливали, будто они освободители, спасающие вьетнамцев. Им недосуг понять, от чего надо спасать вьетнамцев, но твердо втолковано, что спасать их надо. Точно так же, как «спасать» гренадцев и ливанцев или защищать американские жизни там, где это считает необходимым Белый дом. От кого защищать? почему? — такие вопросы в сознании платных «рыцарей свободы» даже не возникают. Нет, это не гротескное упрощение. Это пример оболванивания — дикого, чудовищного, потенциально смертельно опасного для всего человечества.

Идеалы прекрасны, когда они служат человеку и человечеству, существуют ради трудящегося большинства. Если передовые идеи размываются, теряют силу и привлекательность, изменяют реальное содержание — значит, общество пошло к упадку и гибели. Великие лозунги буржуазных революций — Свобода, Равенство, Братство — капиталистический мир затоптал в грязь фашизма, террора, утопил в крови миллионов погибших в захватнических империалистических войнах, замарал фарисейством и лицемерием. Из провозвестника революционных лозунгов буржуазия превратилась во врага прогресса, наижаднейшего эксплуататора, душителя свободы, идеолога расизма и национальной ненависти.

Американский политолог М. Паренти писал: «У капиталистической системы — свои основополагающие мифы. В большинстве своем это мифы локковской идеологии, как, например, миф индивидуализма, который сводит человеческое сообщество к конгломерату отдельных конкурирующих друг с другом личностей, заботящихся лишь о своей выгоде и верных лишь денежным отношениям. И каким-то образом в целом все выходит к лучшему для всех благодаря „невидимой руке“ Адама Смита — невидимой руке, которая всех держит за горло.

Более того, последние 200 лет западное общество проповедует, что именно эти потребительские, конкурентные, разобщенные социальные отношения и являются «естественными» для людей, хотя на протяжении почти всей истории в большинстве стран большинство людей никогда и не слышали и никогда бы не захотели организовать общество так, как это сделал капитализм. Они сочли бы такую организацию общества не только странной, но и глубоко бесчеловечной.

Взгляните также на мифы империалистические, которые меняют местами роли жертвы и преследователя. Колонизатор превращается в «хранителя мира», колонизуемые — в «яростную массу». Империалист несет «бремя белого человека», тогда как эксплуатируемые теперь — это «те, кто получает выгоду». Империалист уничтожает древние хрупкие культуры и называет себя «цивилизатором», а местных жителей — «дикарями»[75].

Буржуазный мир охвачен сегодня глубоким духовным кризисом. Истоки его прежде всего в том, что историческое развитие нанесло поражение буржуазным учениям об обществе. Теоретики буржуазного мира убеждали людей в незыблемости капиталистических порядков, а жизнь показала временный, преходящий характер этого строя, враждебный большинству людей. Они твердили, будто никакое общество немыслимо без частной собственности на орудия и средства производства, но миллионы людей уже упразднили ее и построили или строят новое, социалистическое общество, основанное на общенародной собственности.

Пожалуй, больше всего сил было потрачено на то, чтобы доказать, будто эксплуатация человека человеком — естественный закон всякого общества. Но для трети населения земного шара эта эксплуатация уничтожена раз и навсегда. Буржуазные, и прежде всего американские, ученые и в мыслях не допускали, что социалистические революции могут победить, однако социалистическое переустройство мира стало реальностью жизни. Они и думать не думали, что колониальная система когда-либо зашатается, но социалистическая революция в России открыла эру полного крушения этой системы, освобождения угнетенных народов от ярма колониализма. Так один за другим рушились опорные столбы, на которых покоились взгляды буржуазии, ее политика и мировоззрение.

Кризис буржуазной идеологии отражает тот объективный факт, что класс, интересы которого эта идеология выражает, вступил в полосу умирания. Монополистическая буржуазия, в первую очередь в США, превратилась в силу, тормозящую общественный прогресс. Духовные приказчики этого класса уже не в состоянии выразить действительные потребности общественного развития, они полностью заняты апологией существующих порядков. Еще К. Маркс отмечал, что, как только обнажились непримиримые классовые антагонизмы капитализма, буржуазные ученые стали руководствоваться не научными, а полицейскими соображениями. Таковы объективные обстоятельства, в тисках которых оказалась американская политическая наука. Апология политики господствующего класса — ее удел.

Буржуазная идеология в силу положения своего класса в общественном производстве утратила веру в прогресс человечества. Любой непредвзятый научный анализ современной жизни обязательно приводит к выводу о неизбежности крушения капитализма. Эта перспектива страшит обреченный класс. Отсюда и глубокий пессимизм, присущий современным буржуазным идеологам. Вспомним хотя бы первые доклады Римскому клубу Дж. Форрестера и супругов Медоуз, а также мрачные предсказания Э. Тоффлера и других. Вспомним их неоправдавшиеся прогнозы о «глобальном коллапсе»[76] человечества, «гибели современной индустриальной цивилизации»[77], о тотальной катастрофе вселенной.

У социоэкологических пессимистов и им подобных в США и других странах Запада нет нужды в объективном рассмотрении действительности; они стремятся увести человека в мир политических мифов, в мир страха перед общественными катаклизмами, что облегчает поворот к реакции по всем линиям. Отказ от научного познания законов развития капиталистического общества, от признания, что его коренное изменение неизбежно, делает буржуазную политологию апологетичной и фальсификаторской. Буржуазная идеология еще способна на косметическую работу, но в сущности своей она отчетливо выражает историческую обреченность своего социального заказчика. И те, кто это начинает постепенно осознавать, уже не поют больше дифирамбов капитализму, а, наоборот, признают, что капитализм перестал быть носителем прогресса и превратился в его тормоз или, как Э. Ласло, констатируют, что бесчисленные нарушения природной среды — прямое следствие целей и этики капиталистического общества[78].

В прошлом идеологи восходящей буржуазии изображали будущее как вечное царство капиталистических порядков. Теперь они хватаются за теорию «неизбежности» исторического круговорота. Какой же вывод отсюда следует? Буржуазные идеологи отвечают: подготовка мировой войны, которая бы покончила с социализмом и приблизила возврат к безраздельному господству капиталистического общества. Логика вульгарная, но страшная по своему смыслу: война, оказывается, нужна во имя восстановления цивилизации. К подобным комбинациям и приходится прибегать идеологам современной буржуазии, чтобы отыскать хоть какую-то перспективу для своего класса да заодно попытаться обосновать «благотворность» войны с социализмом.

В битве двух миров в высшей степени остро встает вопрос о сохранении человеческих ценностей и самого человека. Двадцатое столетие уже показало, и довольно убедительно, что лишь прогрессивные, революционные силы борются за сохранение и приумножение материальных и духовных ценностей человечества.

Об этом стоит напомнить хотя бы потому, что идеологи буржуазии пытаются изобразить капитализм защитником ценностей, созданных мировой цивилизацией. Американский футуролог Э. Винер из Гудзоновского института в работе «Перспективы человечества и идеология 2000 года», например, заявляет, что буржуазная идеология будущего призвана в основном и главном выполнять «охранительную функцию», ибо она и только она способна к сохранению накопленных ценностей[79].

Не в интересах — и не в силах — буржуазии признать закономерности исторического развития, поскольку это означает признание неизбежности собственной гибели. Поэтому и теперь идеологи буржуазного класса продолжают изображать мир и ход его развития как хаотическое нагромождение необъяснимых событий, являющихся лишь следствием человеческих побуждений или ошибок. «…Мы теперь знаем значительно больше о социальной политике, чем прежде, — пишет американский социолог Н. Глейзер. — Но в то же время мы все менее уверены насчет того, какие мероприятия в этой области могут оказаться эффективными»[80].

Будучи не в силах познать объективные законы развития общества, буржуазные идеологи рассуждают примерно следующим образом. Человечество переживает кризис. Ответственность за него лежит только на человеке. Миллионы людей гибли в войнах, сжигались в печах, человек увенчал свое бессилие изобретением нового кошмара — атомной бомбы и стал якобы еще беспомощнее с точки зрения влияния на ход и исход мировых событий. Все это, как утверждается в книге У. Уэгера «Град человеческий», ведет к моральному краху мировых цивилизаций, иссушает жизнь, лишает ее смысла, вырывает исторические корни каждого народа[81]. Человечество разрывается непреодолимыми противоречиями.

Где же выход? Автор видит его в «мировом синтезе», «всемирной интеграции». Собственно, ради этого вывода и рисуются самые неприглядные картины жизни человечества — одна страшнее другой. Но У. Уэгер, конечно, не одинок. Конвергенционистские концепции и сегодня имеют широкое хождение на Западе. Американский экономист Р. Хейлбронер, в частности, считает, что человечеству жизненно важно в ближайшие 20— 25 лет «обеспечить сочетание всего лучшего, что имеется в практике социалистической экономики, с лучшим в либерально-капиталистической политической практике»[82].

Но ясно же, что никакой интеграции двух противоположных социальных систем, культур, идеологий быть не может, что империализм и подлинные духовные ценности человечества абсолютно несовместимы. Об этом достаточно красноречиво и жестко свидетельствует исторический опыт. Ясно также, что предложения о синтезе, конвергенции культур — еще одна попытка преодолеть кризис капиталистической формации.

Память народов хранит варварские действия выкормышей империализма — фашистов, которые нанесли невосполнимый ущерб человечеству. Идеология фашизма откровенно и концентрированно выразила враждебность капитализма достижениям мировой культуры, лучшим традициям человечества. Печи гитлеровских лагерей смерти — зловещий символ фашизма, который открыто начал истребление целых народов, попрал все моральные нормы и принципы и тем самым обнажил до предела подлинное лицо современного империализма.

А сегодня? Как можно совместить призывы к защите материальных и культурных ценностей человечества с варварскими действиями, которые совершал и совершает американский империализм во Вьетнаме, Латинской Америке, на Ближнем Востоке, с насаждением режимов военных хунт, наконец, с изобретением и протаскиванием в Европу «нейтронной» бомбы, «першингов», крылатых ракет? Как может расизм привести к «всемирной гармонии» людских интересов, о которой разглагольствуют буржуазные идеологи? Как может порождаемый империализмом суррогат культуры защитить подлинные духовные ценности?

Буржуазные идеологи пытаются оправдать духовную патологию старого мира тем, что в самой «природе человека» якобы заключены демонические «силы зла», которые и рождают поток растлевающей литературы, кинофильмов, театральных постановок. Но «силы зла» заключены не в природе человека, а в буржуазном строе, который нуждается в духовно опустошенных насильниках и убийцах.

Даже многие буржуазные идеологи вынуждены признавать, что общество наживы несет человеку духовный распад, что современный капиталистический строй является «деградирующим обществом». Однако причины духовной агонии капитализма теоретики буржуазии видят вовсе не в его социальных устоях. Они пытаются доказать, что разрушение человеческой личности якобы следствие развития техники, а также политической активизации масс. Между тем, как справедливо замечает американский экономист Джойс Колко, близкий к «новым левым», в работе «Америка и кризис мирового капитализма», наиболее простыми и очевидными чертами капитализма являются «погоня за выгодой, функция рабочего класса как товара в производственном процессе и тот факт, что капитализм не поддается успешному планированию, тогда как попытки ортодоксальных экономистов добиться этого лишь порождают новые кризисы»[83].

Опасность воздействия буржуазной идеологии и культуры на развитие общества заключается и в том, что они объективно формируют конформистскую личность, неспособную противостоять потоку реакционных идей и аморализму общества. Ее интересы сводятся к наживе, деньгам, психология насыщается эгоизмом и равнодушием, смысл жизни лишается каких-либо высоких идеалов. Повседневное существование угнетается страхом перед завтрашним днем и термоядерным уничтожением, которое преподносится как неизбежное.

Правящий монополистический класс, став лишним в обществе, а оттого еще более зловещим и опасным, утратил способность выдвинуть какие-либо созидательные идеалы и повести общество вперед. Вследствие классовой ограниченности, прочного консерватизма мышления правящих сил капитализма все очевиднее демонстрируется неспособность идеологов и политических лидеров к рациональному анализу быстро изменяющегося мира, склонность к политической мифологии, к подмене реальных причинно-следственных связей ложными, иллюзорными представлениями, имеющими своими корнями что угодно, но только не действительность. Идеологи современного капитализма не могут или не хотят видеть реальных противоречий империализма как по «вертикали» (внутриэкономический и внутриполитический срез), так и по «горизонтали» (межимпериалистические противоречия в целом, их обострение между тремя «силовыми центрами» — США, Западная Европа, Япония, отношения «Север — Юг»). Подобная концептуальная установка буржуазной политологии опасна двумя последствиями: во-первых, она лишает возможности познания объективного содержания исторических этапов и событий; во-вторых, будучи сама основанной на самообмане, она навязывает и другим те же принципы мифологической политологии и вытекающие из нее практические рекомендации, что особенно опасно. Современная буржуазия придает своей идеологии все более разрушительный, вредоносный характер, мобилизуя ее на борьбу с идеологией нового мира, с коммунистической созидательной альтернативой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МАЯТНИК ДВУХПАРТИЙНОСТИ

Конформируется личность. Нивелируются ее взгляды. Собственное мнение перестает быть собственным, но продолжает казаться таковым. Впрочем, большинство американцев не проявляет особого интереса к защите суверенитета личного мнения. Его вполне устраивает иллюзия самостоятельности мышления. Это приятно щекочет самолюбие, а большего и не требуется, когда и без того забот полно.

Усредненная и запуганная личность особенно удобна, когда ее приглашают поиграть в «демократию», в «выборы». Обычный американец, мало осведомленный в политике, самодовольно скажет, что это он, голосуя на выборах, определяет политику страны, выбирает президента, конгрессмена, губернатора или судью. Эта мысль крепко сидит в его голове. Т. Уайт, например, утверждает, что выборы дают американцам «ощущение участия в управлении страной» и, что более важно, «ощущение контроля»[84].

Американские идеологи утверждают, что Соединенные Штаты Америки, дескать, самая демократическая страна, где каждый может стать президентом, где Билль о правах обеспечивает свободу личности, мнений, творчества. Но вот что пишет по этому поводу журнал «Тайм»: «Решающая сила в завоевании политического поста в США — это могущество денег». Деньги для политика — это как молоко матери для ребенка, — говорил босс демократической партии в Калифорнии Джесс Уиру. — В наше время кандидат должен быть или богат сам, или иметь богатых друзей. Деньги — это власть, и чем больше денег, тем больше власти»[85]. А известный своими реакционными взглядами и связями с военно-промышленным комплексом сенатор Э. Дирксен в приливе откровенности поделился с представителями прессы следующей сентенцией: «Три наиболее важные вещи в политике — это деньги, деньги и еще раз деньги»[86]. Бывший вице-президент США Г. Хемфри говорил о том, что существуют в этой стране три вида политики — политика Большого Бизнеса, политика Большого Босса и политика Больших Денег.

В 1966 году пост губернатора Калифорнии, выигранный Рональдом Рейганом, миллионером, и пост губернатора Нью-Йорка, полученный Нельсоном Рокфеллером, архимиллионером, обошелся каждому из них более чем в 55 миллионов долларов. Четырьмя годами позднее переизбрание на тот же пост стоило Рейгану в расчете на каждый полученный им голос по 1 доллару 5 центов (проигравший соперник-демократ затратил на каждый голос по 42 цента)[87]. Избирательная кампания 1980 года обошлась в общей сложности уже в несколько сот миллионов долларов.

«Средний американец» склонен думать, что он воздействует на политику страны и определяет ее, но это не больше чем наивный самообман. Для тех же, кто вершит судьбы государства, «общественное мнение» представляет удобный демагогический фасад, синтетический материал, драпирующий обман, скрывающий от малоискушенного в политике американца действительных хозяев страны и их корыстную политику.

«Средний американец» не столько верит правительству, сколько приучен к мысли, что, если Вашингтон поступает так, а не иначе, следовательно, так и надо. У Вашингтона тоже свой бизнес. А бизнес надо уважать. Нет ничего предосудительного и в том, что какие-либо действия правительства или его представителей корыстны; ведь корысть в том или ином виде является вполне приемлемой чертой индивидуальной и общественной психологии американского общества. Уже упоминавшийся Н. Чомски пишет, что в результате целенаправленной пропаганды у многих людей возник весьма полезный для правительства стереотип мышления: в принципе, скажем, внешняя политика США представляется как «правильная», основанная на нравственных предпосылках, а любые проявления ее истинной сущности воспринимаются как случайные отклонения, ошибки и т. д.[88].

Американским капиталистам удалось удобно обосноваться за фасадом государственного здания, именуемого политической службой, которая пока еще эффектно разыгрывает спектакль под названием «Американская демократия».

Буржуазные идеологи много делают для того, чтобы формировать угодное для правящих кругов страны «общественное мнение» и изображать его как национальное волеизъявление. Политика, утверждают они, не диктуется более интересами, одного класса — капиталистов, а выражает желания и волю всех «простых людей», а те, кто проводит эту политику в жизнь, якобы представляют «коллективный разум нации»[89].

Пропагандистская машина одурманивает человека, пытается закрыть ему глаза на нелепости и чудовищные преступления общества, в котором он живет. Средства массовой информации давно потеряли даже остатки независимости. Джеймс Рестон признает, что в главных вопросах, скажем, внешней политики «большая пресса» находится в вассальной зависимости от правительства и призвана обслуживать его интересы, «они обвенчаны без какой-либо возможности развода»[90]. Этот «неравный брак» дает правительственной верхушке возможность использовать прессу всего лишь в качестве вспомогательного инструмента[91]. Радио и телевидение, газеты и книги методично работают над тем, чтобы создать наиболее безболезненные, с точки зрения правящих кругов, условия для гонки вооружений, роста реакции, воспитания американцев в духе расового превосходства и насилия. Вот как пишет об этом журнал «Американ опиньен» («Американское мнение»):

«Каждый день в миллионах домов во всей Америке ведется пропагандистская война против умов в большинстве своем ничего не подозревающих людей. Эта война ведется каждое утро на страницах ежедневных газет, особенно — таких органов прессы истэблишмента, как „Нью-Йорк таймс“, „Вашингтон пост“ и „Лос-Анджелес таймс“. Она ведется каждую неделю крупными еженедельными журналами — „Таймом“ и „Ньюсуиком“. И она разворачивается в течение всего дня радио— и телесетью.

…Все растущее число наших сограждан-американцев осознает масштабы предвзятости средств массовой информации и справедливо этим возмущено».

Не так давно опрос, проведенный «Лос-Анджелес таймс», удивил ее редакторов тем открытием, что только один из трех американцев верит в объективность журналистов. Опрос Гэллапа показал, что общественность ставит этические нормы и честность репортеров гораздо ниже, чем те же качества полицейских. А совсем недавно «Вашингтон пост» обнаружила, что 53 процента опрошенных согласились с утверждением, что крупные средства информации часто скрывают истории, которые должны быть освещены ими. Только 35 процентов считали, что средства массовой информации не осуществляют таких сокрытий. Тот же опрос показал, что люди отдают себе отчет в предвзятости журналистики: 59 процентов заявили, что репортеры крупных информационных средств часто пространно излагают свою собственную точку зрения, тогда как фактов приводят недостаточно.

Статистическое подтверждение этого было представлено в большом исследовании, опубликованном в «Паблик опиньон» в прошлом году. Для этого исследования Роберт Лихтер из университета Джорджа Вашингтона и Стэнли Ротмэн из колледжа Смита провели часовые интервью с 240 нашими наиболее влиятельными журналистами и комментаторами, представляющими наиболее мощные источники массовой информации, включая «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Уолл-стрит джорнэл», «Тайм», «Ньюсуик», «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт», Эн-би-си, Си-би-эс, Эй-би-си и Пи-би-эс. Результаты этого академического исследования читаются как бестселлер.

Исследование Лихтера и Ротмэна показало, что нашими средствами массовой информации управляет социально привилегированный класс из слоев с высшим средним уровнем доходов. 95 процентов их — белые, 79 процентов — мужчины, 93 процента имеют высшее образование, 55 процентов — ученые степени, и почти половина может похвастаться семейными доходами, превышающими 50 тысяч долларов.

Томас Джефферсон говорил: «Если нация думает быть невежественной и свободной одновременно, то она думает о том, чего никогда не было и никогда не будет». Вот почему так важны честное освещение событий и возможность изучения альтернативных точек зрения. Новости, которые мы читаем и слышим, влияют на формирование нашего собственного мнения. Когда мы берем газету и читаем статью или когда мы включаем телевизор и смотрим программу вечерних новостей, на наше сознание и подсознание оказывается давление. Если нас дезинформируют или скрывают от нас необходимые факты — мы становимся жертвами манипуляции»[92].

И чем сильнее правительство подпадает под власть финансовой олигархии, чем крепче сила монополий соединяется силой государства в единый механизм, направленный против трудящихся, чем больше усиливается власть монополистической буржуазии над жизнью нации, тем настойчивее апологеты капитализма внушают американцам, будто политика правительства определяется народом, диктуется им и формируется на основании общественного мнения.

Политическая литература особенно умиляется по поводу того, что две буржуазные партии США попеременно сменяют друг друга у власти. Соперничество республиканской и демократической партий — это, мол, и есть «демократия». Смена партий у власти означает будто бы некие «толчки», оживляющие обстановку в стране, придающие обществу динамичность. Буржуазные пропагандисты старательно внушают избирателям мысль, что, отдавая на выборах предпочтение кандидатам той или иной партии, они оказывают таким образом «решающее влияние» на политику государства.

Авторы политических гороскопов, используя имитацию «всенародного волеизъявления», называемую выборами, пытаются решить неразрешимую задачу. В стране усиливаются неуверенность и беспокойство, обостряются социально-экономические и расовые проблемы, налоги и цены растут с каждым днем. Все это нельзя не видеть даже с позиций ура—патриотизма, который готов обелить даже самые неприглядные стороны национальной жизни.

«А у нас две партии!» — твердят буржуазные идеологи, когда сказать уже больше нечего. Американцу снова и снова внушается, что живет он в самой, самой… сиречь «демократической». Как будто демократия измеряется речами, числом партий или избирательной демагогией, а не реальными делами, не тем, кому государство служит, к защите чьих интересов приставлено.

В сущности же, если подходить к системе двух партий в США с мерками европейских партийных стандартов, то и в этом понимании их не существует. На практике имеются предвыборные комитеты, именуемые партиями. Они занимаются политической агитацией, идеологической обработкой избирателей в пользу того или иного кандидата в президенты, губернаторы, члены конгресса и т. д. После выборов их жизнь замирает, партийный аппарат свертывается, реальной властью они не обладают. Например, на президента институт партий не может оказать какого-либо влияния, как, впрочем, и на других представителей партии, находящихся в механизме власти.

Перед выборами президента или членов конгресса со страниц американских книг и газет не сходит вопрос: кто победит? «Слон» (эмблема республиканской партии) или «осел» (эмблема демократической партии)? В 1952 году после непрерывного двадцатилетнего правления «осла» к власти пришел «слон». Президентом страны был избран представитель республиканской партии генерал Д. Эйзенхауэр, сменивший Г. Трумэна, который президентствовал все первые послевоенные годы. В 1960 году роли снова поменялись. На первый план опять вышла демократическая партия. Президентом стал Дж. Кеннеди, которого вскоре застрелили, как в прошлом и некоторых других президентов этой «демократической» страны. К руководству государством пришел Л. Джонсон.

Осенью 1968 года двухпартийный маятник вновь качнулся в сторону республиканцев. В Белом доме оказался Р. Никсон. Призрачность этой перемены видна была хотя бы из того, что на президентском посту оказался отнюдь не новый для Вашингтона человек. В течение 8 лет Никсон был вторым человеком в правительстве Эйзенхауэра. Он нес на себе немалую часть того политического балласта, который пустил ко дну администрацию республиканцев в 1960 году. Именно Никсону пришлось расплатиться в ходе этих выборов за провалы администрации. Эйзенхауэр отошел в сторону, сделав своего вице-президента своеобразным козлом отпущения и заставив его испить горькую чашу поражения от Дж. Кеннеди.

О том, что на политической арене перетасовывается все та же колода карт, говорит и следующий эпизод из зигзагообразной карьеры Р. Никсона. Учитывая «особые заслуги» бывшего вице-президента, его не списали в архив, а выдвинули на пост губернатора «имперского штата» Калифорнии, вотчины военно-промышленного комплекса, которому Р. Никсон служил верой и правдой. Однако и здесь его поджидала неудача. Ставка на «восходящую» звезду» Р. Рейгана оказалась выше. Затем произошла очередная перестановка фигур, и наступила очередь Р. Никсона. Но его надо было отмывать, поскольку за Никсоном довольно прочно закрепилась репутация «неудачника», «плутоватого Дика» «ястреба и забияки». Надо было создать образ «нового Никсона»: опытного, уравновешенного, терпимого к другим мнениям и, конечно же, «сострадательного к людям». После этой операции его вновь предложили избирателям как самого, самого… Прав Т. Уайт, когда пишет, что «личность может подняться над потоком событий лишь тогда, когда ее выталкивают закулисные силы»[93].

Все последовавшее было, разумеется, тоже проявлениями «самой демократической» из всех демократий. Никсона убрали через четыре с половиной года президентства в результате крупного скандала. Человек, который с телеэкранов всей страны бил себя кулаком в грудь и проникновенно клялся: «Я не мошенник!» (именно так, дословно), едва спасся от заслуженного правосудия. Но все же спасся.

Буржуазная пресса всех направлений взахлеб расписывала, что подобное возможно только в США. Что верно, то верно. В чем, собственно, провинился Никсон? Грязные методы предвыборной борьбы — взломы, кражи документов, компрометация соперников, подслушивание разговоров? Но в ходе самого же «уотергейтского дела» постепенно выяснялось, что записывать телефонные разговоры и подслушивать своих политических соперников начали еще во времена Ф. Рузвельта. Что воровством документов занимались — хотя и неодинаково успешно — все партии и претенденты, включая и Рейгана. Недостойные, а то и откровенно криминальные методы ведения избирательных кампаний описаны еще в американской литературе прошлого столетия. Не надо было попадаться? Безусловно. И все же дело далеко не в этом.

Вспомним, что именно после убийства президента Кеннеди в правящей элите США схлестнулись за контроль над высшей должностью в стране две ее группировки: старый, традиционный «восточный» истэблишмент, выросший практически вместе с Америкой, и новый, молодой, особенно агрессивный «западный», поднявшийся на дрожжах военных заказов в годы второй мировой войны и последующие десятилетия. Вспомним также, что, когда «западный» истэблишмент впервые пошел на рубеже 40-х и 50-х годов на «штурм» американского конгресса, одним из наиболее беспощадных и беспринципных его представителей был вместе с сенатором Маккарти его друг и правая рука Р. Никсон. Можно лишь догадываться, какое количество личных счетов сводилось два десятилетия спустя в ходе «Уотергейта».

Но остается фактом другое: после Кеннеди «восточники» ни разу не получали доступа в Белый дом. Места там делили лишь представители Запада и Юга — единые в противоборстве с Востоком страны, но не в чем-либо еще. Вряд ли есть более наглядное подтверждение призрачности «выбора», которым располагают избиратели США, фальшивости того, что буржуазной политической наукой выдается за эталон демократии.

Пожары страстей затухают сразу же после выборов. Законы театрализованной «демократии» требуют шума, обвинений, организации общенационального галдежа о свободе, о том, что правительство уходящей партии было плохим, а пришедшая к власти партия будет хорошей. И все только для того, чтобы оставить в тени, избавить от политической ответственности финансовых олигархов государства.

Между тем стратегические линии правящих сил в основе своей не претерпевают изменений. Приверженность пришедшего к власти президента политическому курсу его предшественника объясняют «патриотизмом», преданностью «национальным интересам» и т. д. Возвращается к исполнению обычных обязанностей и политология: как можно активнее внушать людям, что политика правительства — единственно правильная и единственно возможная.

Бывает, конечно, и так, что оппозиционная партия всячески помогает правящей проводить ту или иную политику, а придя к власти, открещивается от нее. По крайней мере на словах. Например, перед выборами в 1952 году, когда республиканцы пришли к власти, они принимали самое активное участие в формировании внешней политики правительства демократов. Сошлемся на высказывание республиканца Даллеса, сделанное им в начале 1952 года. Оценивая внешнюю политику правительства Трумэна, он утверждал, что «последние пять лет были годами успехов». Но прошло несколько месяцев, и точка зрения круто изменилась. В июне 1952 года в журнале «Лайф» Даллес писал, что «все большее число людей отворачивается от нашей политики как от слишком милитаристской, слишком дорогой, слишком неустойчивой, слишком неясной, чтобы за ней следовать». А в разгар избирательной кампании Даллес заявил: «Я, генерал Эйзенхауэр и сенатор Никсон пришли к выводу, что американская внешняя политика поставила нацию перед величайшей угрозой, которая существовала когда-либо в истории страны»[94].

В ходе предвыборной борьбы 1968 года можно было заметить некоторые особенности в поведении республиканцев, которые вернулись к власти, Никсон избегал обязательств в области внешней политики. При случае ругал старую, где-то ее же хвалил, но свою программу не развертывал. Тактика оправдала себя. Для победы республиканцев хватило груза ошибок демократов, накопленных как во внутренней, так и во внешней политике. Перегруженные «кризисной политикой», демократы осели на дно. На поверхности оказались республиканцы.

Дж. Даллес обвинял демократов в «милитаризме». Но уже в январе 1954 года тот же Даллес, развивая идею президента Эйзенхауэра, высказанную ранее, заявил о необходимости быстрого развития вооруженных сил, с тем чтобы создать способность «возмездия немедленно, средствами и в местах по нашему выбору»[95]. Слова эти были положены в основу пресловутой политики «массированного возмездия», державшей мир многие годы на грани мировой войны. Увеличения «массированных, мобильных сил возмездия»[96] потребовал и Никсон. В обстановке нагнетания международной напряженности шла подготовка к военной интервенции в Индокитае.

Франция в Индокитае была близка к краху. Как свидетельствует Р. Доновэн, к февралю 1954 года положение оказалось «настолько критическим, что возможность американской интервенции… стала предметом серьезного обсуждения в правительстве»[97]. Оставалось решить: вместе с союзниками или без них США начнут военные действия. 16 апреля 1954 года Никсон заявил, что «свободный мир не может позволить дальнейшее отступление из Азии», что «мы должны пойти на риск и послать американских парней в Индокитай»[98].

Казалось, что вот-вот будет достигнуто соглашение об организации объединенных действий. Но во время экстренной поездки в Лондон и Париж Даллес обнаружил непонимание идеи совместных действий. Вместо того чтобы «немедленно коллективно выступить в защиту Индокитая»[99], Англия и Франция склонялись к переговорам. Да и в самой Америке общественное мнение еще «не было готово принять интервенцию»[100].

Войну против Кореи вело правительство демократов при активной поддержке республиканцев. Затем избирательные соображения потребовали, чтобы республиканцы изобразили себя посторонними в этой войне и даже противниками ее. Им была уготована роль «миротворцев».

Тем временем «миротворцы» готовили очередную интервенцию — на сей раз во Вьетнаме. Не получилось. И вновь развязывание этой войны оставили демократам. И после провала вьетнамской авантюры республиканцы опять исполнили роль «партии мира». Но «героического спектакля» не получилось. Авантюра США во Вьетнаме закончилась полным провалом и позором. И только много позднее, в основном при Рейгане, правящие круги решили «реабилитировать» американскую разбойничью кампанию в Юго-Восточной Азии. Теперь уже говорят о «добродушных парнях», оказавшихся в джунглях Вьетнама, их «самопожертвовании» во имя, конечно же, «свободы» и «демократии».

В США издается много работ, в которых делаются попытки найти разницу между партиями, особенно на основе платформ, заявлений и т. д. Однако еще никто не нашел различий в практической политике. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что тон и характер взаимных обвинений до смешного одинаковы. Партии ругают одна другую за те же самые грехи: «много говорят, но предпринимают мало конструктивных действий», «проводят случайную политику как внутри страны, так и за границей», «утратили господствующие позиции в мире», «привели к падению престижа США», «сделали непоправимые уступки коммунистам», «завели страну в тупик», «ничего не сделали для борьбы с бедностью, преступностью, коррупцией». И так из года в год, от одних выборов к другим. Гладкие, обкатанные, словно камни в горной реке, фразы. Мало кого интересует их смысл. К ним привыкли.

Впрочем, принципиальных различий в политике и быть не может. Обе буржуазные партии рождены одним и тем же классом, содержатся им и служат ему.

«Монополия, раз она сложилась и ворочает миллиардами, с абсолютной неизбежностью пронизывает все стороны общественной жизни, независимо от политического устройства и от каких бы то ни было других „частностей“[101], — писал В. И. Ленин. Такой «частностью» в условиях американской действительности является двухпартийная система, созданная и выпестованная правящим классом для обмана трудящихся. И любая степень «близости» или «отличия» этих двух партий не может изменить сущности буржуазного политического строя, антидемократического в своей основе.

Конечно, было бы упрощением считать, что обе партии одинаковы абсолютно. Отличия в подходе к тем или иным явлениям, событиям, в понимании того, как лучше служить интересам власть имущих, бесспорно, есть. В зависимости от складывающейся обстановки эти различия могут быть более или менее заметными. Особенно тогда, когда противоречия в обществе обостряются и партии испытывают повышенное давление избирателей. Настроения масс приходится учитывать, чтобы не допустить на выборах голосования за кого-то третьего. Еще несколько десятилетий назад партии более или менее разнились с точки зрения их групповой и социальной базы. За республиканцев всегда горой был «большой бизнес», верхние слои буржуазии, военная элита, богатое фермерство. За демократами стояла католическая церковь, профсоюзы, иммигранты не из Европы, негритянское и значительная часть еврейского населения, студенчество, либеральная профессура. Но картина постепенно меняется. Не такой уже прочной опорой демократов является юг страны. Произошли сдвиги в соотношении сил между восточной, южной и западной группировками финансового капитала. Да и «большой бизнес», по-прежнему благоволя к республиканцам, все активнее подкармливает и демократов.

Монополистический капитал не может остаться одноруким. Партия — это политическая тактика монополий, которая требует «различий», «борьбы», «смены людей», то есть всего того, что необходимо для сохранения власти в руках господствующего класса.

Обе партии — детище одних и тех же правящих сил. Но в сложных переплетениях американской политической жизни существует и такая особенность: отдельные монополистические группировки имеют своего «любимца» (демократов или республиканцев), которого они лелеют, финансируют, ведут к власти, а затем извлекают выгоду из создавшейся ситуации. Публичные и закулисные баталии между партиями в какой-то степени отражают противоречия между финансовыми блоками. И поэтому пришедшая к власти партия, защищая интересы капиталистического класса в целом (это, разумеется, главное), учитывает (прежде всего в распределении военных заказов) интересы той коалиции промышленников, которая особенно благоволила к партии во время выборов. В последние годы, например, обе партии ведут яростную борьбу за поддержку со стороны военно-ядерного комплекса. Они прямо-таки выслуживаются перед ним, но кажется, что республиканцы ближе к победе, хотя атомный бизнес активно начали растить именно демократы при Г. Трумэне.

Республиканская и демократическая партии продолжают занимать прочные позиции в политической жизни США. Еще многие американцы верят в то, что своим голосованием на выборах они могут влиять на политику. Но уже многие начинают понимать, что партия, находящаяся у власти, не руководствуется мнением народа, как это изо всех сил стараются доказать американские идеологи, а служит корыстным интересам финансового капитала.

Да и с какой стати буржуазным политическим деятелям всерьез прислушиваться к демократическому общественному мнению, если в США еще не возникло условий для упразднения тоталитарной системы двух партий, главное различие между которыми — степень изворотливости во время «переодевания костюмов». Кроме того, всякая строптивость по важным вопросам, любая попытка куснуть руку, которая кормит, рано или поздно приведут к тому, что корыто, из которого кормятся политические деятели, может оказаться пустым.

Выборы как бы «хоронят» обещания политиков. Что говорить о посулах ушедших или не прошедших на выборах деятелей, если и те, которые сумели пробиться к власти, отнюдь не склонны вспоминать всерьез все, что наобещали в лихорадке предвыборной демагогии. Да им и напоминать об этом некому.

Перед выборами 1968 года Д. Гэллап, руководитель американского института общественного мнения, дал интервью журналу «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт».

«Вопрос. Д-р Гэллап, что происходит в стране в этот год выборов?

Ответ. Я не помню такого времени, во всяком случае с 1932 года, когда ситуация была бы столь неопределенной, столь запутанной. В народе много недовольства, ситуация крайне неустойчивая.

Вопрос. Хотят ли люди перемен?

Ответ. Думаю, что да. Однако многие считают, что им некуда идти. Они, видимо, разочарованы кандидатами на пост президента вообще.

Вопрос. Что еще, кроме Вьетнама, заботит народ в настоящее время?

Ответ. Следующий важнейший вопрос в стране сегодня — это вопрос о преступности и беззаконии. Людям не нравится быстрый рост преступности, но к кому они могут обратиться? Люди сыты по горло политиками; я имею в виду наших обычных политических деятелей».

Так свидетельствует Гэллап — человек, разумеется, осведомленный в процессах американской политической жизни. Но так можно писать перед каждыми выборами, причем чем дальше, тем в большей степени. Так, кстати, и пишут и даже заявляют в пылу предвыборного азарта сами претенденты. В самом конце 70-х годов один из них, домогаясь кресла в Белом доме, обратился к соотечественникам с вопросом, оказавшимся отнюдь не риторическим: а лучше ли вы живете сейчас, дорогие сограждане, чем четыре года назад? снизились ли цены и инфляция? легче ли вам платить за учебу ваших детей? Сограждане, по-видимому, сочли постановку вопроса абсолютно справедливой и проголосовали за претендента. Четыре года спустя этот вопрос был обращен теперь уже к нему самому, действующему президенту США. Только теперь добавился еще один чрезвычайно существенный вопрос: чувствуете ли вы себя сейчас в большей безопасности, чем четыре года назад? Мы не называем здесь имен лишь по одной причине: это могло происходить и происходит с любым президентом.

Но чем больше разочарование политиками, тем активнее должна быть пропаганда их достоинств и добродетелей. Особенно много книг о президентах выходит в то время, когда они находятся у власти. Расписывают все: привычки, слабости, способности, семейные дела. Американцев стараются убедить, что каждый раз во главе нации стоит «великий человек». Так было с Трумэном. Сотни книг вышли об Эйзенхауэре. Много написано о Кеннеди и Джонсоне. Последующие президенты вызвали заметную волну негативных оценок и по собственному адресу, и по адресу своей политики. Но традиция сохранилась. Кроме того, выходят десятки работ о вице-президентах. Однако то, что на книжном рынке оказалось заметно меньше апологетических работ о Р. Никсоне, о Дж. Форде, о Дж. Картере, является пусть косвенным, но убедительным доказательством недостаточной эффективности их курса для самих правящих кругов США. Много пишут сегодня о Р. Рейгане, благо его биография и его поведение и политика дают богатую пищу для политологов и журналистов.

Буржуазные пропагандисты тщатся доказать, что обе партии коренным образом отличаются друг от друга по своим целям, идеологической платформе и методам действий. Однако они никак не могут осилить такой вопрос: почему, несмотря на смену партий, у власти остается неизменной политика правительств? На всех послевоенных выборах щедро раздавались обещания, что оппозиционная партия в случае победы коренным образом изменит политику. Но выборы проходили. Обещания забывались. Политика оставалась прежней.

Прежней, если не считать, что каждый раз, когда монополии выбрасывали «новый партийный флаг», прав у людей оставалось все меньше, а политика становилась все лицемернее и реакционнее. Представитель партии демократов Трумэн клялся и божился, что он денно и нощно печется о «демократии» и «свободе». Между тем именно при нем особенно активно начали действовать американские фашисты и расисты, «охотники за ведьмами», маккартистские молодчики. Огромных размеров достигла антикоммунистическая истерия. Велась активная подготовка к ядерной войне.

Во время кампании 1952 года республиканцы Эйзенхауэр и Никсон обещали все изменить. Однако годы их правления ознаменовались небывалым сосредоточением исполнительной власти в руках ставленников «большого бизнеса», усилением влияния военщины на дела государства, дальнейшим наступлением на демократические права трудящихся. На международной арене республиканцы продолжали политику «холодной войны». Империалисты США, приведя к власти республиканцев, взяли курс на дальнейшее обострение международной напряженности.

В этих условиях, характеризующихся, по свидетельству Д. Блэйсдела, резким усилением политического «гангстеризма», коррупции и преступлений, потрясающего лицемерия в расовых вопросах и возросшей жадности корпораций, возникла нужда в еще более активном прославлении буржуазной демократии, американского образа жизни, всей экономической и политической системы США. В этих целях при администрации Эйзенхауэра в 1953 году создается Информационное агентство Соединенных Штатов (ЮСИА), значительно усиливаются другие службы пропаганды.

Много обещали и Кеннеди с Джонсоном, и Хэмфри с Никсоном. Но что же вышло на поверку? Расистские бесчинства, возрастающая гонка вооружений, новые военные перевороты за рубежом, организованные американской разведкой. И наконец, грязная война во Вьетнаме, в концентрированном виде выразившая авантюристический, преступный характер американского империализма, его возрастающую опасность для человечества.

Изменилось ли что-нибудь принципиально в этом плане на протяжении 70-х и в начале 80-х годов? Отнюдь. Выполнялись и продолжают выполняться лишь те разделы партийных программ, особенно республиканской, где речь идет о дальнейшем раскручивании гонки вооружений, возвращении США к роли «мирового жандарма» в большем, чем когда бы то ни было, объеме. Остались пустыми словами все модные в минувшем десятилетии рассуждения об ограничении военных полномочий президента, установлении контроля над деятельностью ЦРУ и тому подобное. А демагогия насчет «великого общества», «войны с бедностью», «государства всеобщего благоденствия» так и оставалась демагогией, пустыми и несбыточными обещаниями. Более того, с приходом к власти Рейгана реакция развернула массированное наступление даже на ограниченные завоевания трудящихся в социальной области, организовала широкую травлю профсоюзов. Недаром в Америке говорят, что предвыборные обещания республиканцев и демократов стоят не дороже той бумаги, на которой их пишут.

Основой «демократического процесса» является, по утверждению американских пропагандистов, политическое соперничество республиканской и демократической партий. Буржуазные политологи пытаются доказать избирателям, что, голосуя за ту или иную партию, они оказывают «решающее влияние» на политику правительства. Всячески и взаимно сквернословя по адресу соперничающей партии, «противники» все же сходятся в одном: нужны обе партии. Они по очереди спасают политику правящего класса, всячески изворачиваясь, терпя позор, принимая на себя накипевшее раздражение масс. Но переведенная на запасной путь, обруганная партия немедленно открывает огонь по правящей партии, вновь накапливает «критический авторитет», строит из себя «спасительницу нации», готовясь снова занять доходные правительственные кресла.

Свои аргументы в защиту двухпартийной системы буржуазная литература варьирует на все лады. Однако логика фактов нередко вынуждает американских социологов делать признания, показывающие всю несостоятельность утверждений о «демократизме» этой системы. Подвергая конкретному анализу практическую деятельность партий, они нередко приходят к выводу об отсутствии существенных различий между ними. Характерен пример с Д. Эйзенхауэром, который, получая многочисленные предложения выдвинуть свою кандидатуру на пост президента США как от демократов, так и от республиканцев, тщательно взвешивал свои шансы, пока наконец не сделал официального заявления: «Я, пожалуй, больше республиканец, чем демократ. Вот и все „принципиальные расхождения“![102]

В работе «Политическая система США» Д. Койл пишет, что «в настоящее время две партии стали еще более похожи друг на друга. Их называют иногда двойниками». Американские избиратели, пишет он, чувствуют, что демократы и республиканцы «имеют только разных кандидатов», а партии в целом являются лишь «организациями для победы на выборах и получения контроля над правительством»[103].

Это признают не только политологи, но и партийные лидеры. Сходство обеих партий американского крупного капитала засвидетельствовал Эдлай Стивенсон, который в своей книге «Что я думаю» писал: «У нас гораздо больше общего с нашими друзьями-республиканцами… чем того, в чем мы не сходимся»[104]. В вышедшем накануне выборов 1960 года сборнике речей Дж. Кеннеди, целью которого было информировать американцев о взглядах претендента на президентский пост, содержится следующее положение: «Главные разногласия имеют место не столько в области общеполитических целей, сколько в области конкретного отношения к тем или иным возникающим проблемам»[105].

Партии лишь на словах меняют политику. «Победившая» партия предает забвению собственную критику и начинает проводить курс своей предшественницы. Основное содержание политики остается неизменным, пока оно соответствует классовым интересам правящих монополистических кругов. Так было и так есть.

На президентских выборах 1968 года республиканец Никсон и демократ Хэмфри говорили о своей программе почти одно и то же. Оба спекулировали на стремлении народа покончить с вьетнамской войной, лавировали, лицемерили, то прикидывались «голубями», когда выходили к рядовым избирателям, то изображали себя «неподкупными ястребами», когда обращались к хозяевам крупнейших монополий. Это действительно своего рода игра, писал Д. Рестон, размышляя над тем, что он увидел и услышал на съезде республиканской партии в Майами-Бич. Республиканцы осуждают демократов за «подрыв доверия» и сами подрывают его. Они провозглашают цели внутренней и внешней политики, за достижение которых сами не готовы платить. Делегаты знают, что существует разрыв между риторикой, избирательной кампанией и реальной действительностью.

Конечно же, Рестон пишет более чем деликатно, старательно выбирает слова и выражения, он как раз принадлежит к числу тех «критиков», которые хотели бы видеть на капитанском мостике американского корабля более изощренных политиков. Более ловких. Более «изобретательных», как он любит выражаться, что означает более лицемерных.

В общем, Никсон, по-видимому, в немалой степени оправдал ожидания Рестона, особенно в том, что касалось его методов ведения войны во Вьетнаме. Но вот что любопытно. Прошло 12 лет, и республиканец Рейган шел на выборы 1980 года под лозунгом «надежного мира для Америки» — практически тем же, под которым выступал и демократ Картер. Это совпадение позиций двух претендентов дало повод обозревателю столичной «Вашингтон пост» Фритчи за несколько дней до выборов написать, что тема мира стала доминирующей в предвыборной борьбе; кто бы ни был избран на пост президента, американский народ может надеяться на ратификацию Договора ОСВ-2, или на открытие переговоров по ОСВ-3, или на то и на другое одновременно, а американский конгресс никогда не согласится проголосовать даже за небольшое увеличение военных ассигнований[106]. Этот прогноз как нельзя лучше показывает всю пропасть — существующую и углубляющуюся! — между предвыборной демагогией и реальной политикой правительства.

Американцы все меньше и меньше верят мифу, что двухпартийная система — «олицетворение» демократии. Особенно наглядные уроки они получают в периоды избирательных кампаний. В суматохе борьбы за теплые местечки на свет выплывают факты, обнажающие изнанку американского образа жизни, показывающие подчас эту жизнь такой, какая она и есть. И политические деятели обеих партий, независимо от воли своей, предстают во всей наготе — с их ненавистью ко всему прогрессивному, с их алчностью, пренебрежением к народу, его нуждам и его судьбе.

Э. Хьюз, автор книги «Америка уязвима», касаясь послевоенных президентских выборов, пишет: «Я помню национальные выборы 1952 года и фальшь партийных поз. Я помню национальные выборы 1956 года: парад притворства продолжался… В течение десятилетия каждая политическая партия все больше и больше имитировала одна другую и ничего не вносила нового. Такова политическая сцена перед выборами 1960 года. Они будут повторением мрачной драмы 1952 года, лишь с изменением партийных костюмов. Но, продолжает автор, теперь уже демократы будут говорить об „обанкротившейся политике“ и необходимости „инициативы“. Они будут давать любые обещания… но не предложат ничего нового. Пустословие продолжается»[107].

Эту характеристику можно отнести и ко всем последующим выборам. Пустословие — ничего больше. Ничего нового. Ничего значительного. Одни и те же слова. Одни и те же обещания. Одни и те же обвинения.

Следует заметить, что в ходе кампании 1968 года кризис доверия к системе двух партий достиг особой остроты. То была кампания, в которой активно проявили себя, с одной стороны, движение фашистского типа во главе с мракобесом Уоллесом, а с другой — буржуазно-либеральное и прежде всего антивоенное движение, в частности массовое движение молодежи, объединившееся вокруг сенаторов Юджина Маккарти и Роберта Кеннеди.

Оставляя в стороне вопрос об истоках и характере ультраправого движения, о чем речь пойдет дальше, следует подчеркнуть, что впервые третий кандидат — Уоллес — в ходе выборов получил значительное количество голосов, выступая вне рамок двухпартийной системы. Стало очевидным, что реакция начала создавать свой резерв за пределами системы двух партий, что, независимо от целей, которые ставили себе те, кто стоял за этим движением, объективно отражало углубление кризиса двухпартийной системы.

В то же время и буржуазно-либеральное движение обнаружило тенденцию отойти от двухпартийных качелей. После того как на чикагском съезде демократов партийная машина, грубо игнорируя мнение миллионов рядовых членов партии, в ходе первичных выборов, продемонстрировавших свою поддержку антивоенной программы Ю. Маккарти, вывела его из игры, все чаще стали раздаваться призывы к созданию новой массовой партии. Сам Маккарти заявил, что в 1970 году, когда истечет срок его мандата, он, если и выставит вновь свою кандидатуру, сделает это вне рамок демократической партии. Обещание не было выполнено. В 1980 году, однако, была сделана попытка вновь бороться за пост президента вне двух партий. На этот раз Дж. Андерсеном. Она не удалась, да и время было не очень удачным. В стране вновь поднял голову шовинизм, быстро укреплялись ультраправые силы.

Независимо от перспектив этого движения уже сейчас есть основания констатировать, что его масштабы, враждебность руководству обеих традиционных буржуазных партий являются симптомами серьезного заболевания двухпартийной системы, которую политическая наука на протяжении многих десятилетий изображала незыблемым бастионом демократии.

Известно, что на протяжении всего последующего десятилетия кризис двухпартийной системы США развивался по динамичной кривой. Главное — растущее нежелание рядового американца участвовать в фарсе голосования. Стало уже нормой, что на президентских, вообще общенациональных выборах отсутствует примерно половина имеющих право голоса американцев. На местных выборах — и того больше. Это в сочетании с возникшим «снизу» движением масс за обновление партий, придание им более демократического характера вынудило правящие верхи США пойти на известные реформы партийно-политического и избирательного механизмов в начале 70-х годов, ввести некоторые ограничения на сбор и расходование средств претендентами, если эти средства поступают от частных жертвователей. Но на практике федеральный закон 1971 года с поправками 1974 и 1976 годов, призванный лимитировать частные взносы отдельных лиц в поддержку того или иного кандидата суммой в 1 тысячу долларов, выглядит насмешкой. Например, в ходе президентской кампании 1972 года некоторые «частные лица» вносили в фонд за переизбрание Р. Никсона суммы, достигавшие 2 миллионов долларов[108].

Каковы же результаты? Абсентеизм избирателей, их равнодушие к игре в демократию не уменьшились. В результате расширения практики так называемых первичных выборов — при внешнем демократизме этой процедуры — еще более возросла независимость претендентов от партийных механизмов и, наоборот, их зависимость от «руки дающей», то есть от той же финансовой олигархии. Сочетание массового отчуждения с повышением роли денег, идущих прежде всего на оплату телепрограмм претендентов, привело к тому, что возросли возможность и вероятность избрания «президентов меньшинства». Если соотносить количество голосов, поданных за победителя, не с числом участвовавших в голосовании, а с общей численностью имеющих право голоса на момент выборов, то Никсон был избран президентом в 1968 году всего 26 процентами американцев, в 1972 году переизбран 34 процентами, Картеру понадобилось 27 процентов голосов, чтобы попасть в Белый дом, а Рейгану — только 26 процентов[109]. Не лучше обстояли дела и в ходе избирательной кампании 1984 года. Активистка демократической партии, занимающаяся регистрацией избирателей, писала: «Даже когда учащиеся или получатели пособий по системе социального обеспечения неохотно соглашались зарегистрироваться, в ответ на мой вопрос: „Хотели ли бы вы вступить в какую-нибудь политическую партию?“ — они неизменно смотрели на меня остановившимся взглядом и ничего не говорили. Многие продемонстрировали поразительное невежество относительно партийной системы Америки и не имели никакого представления о позициях двух партий. Это особенно касается молодых людей»[110].

Оценивая послереформенное состояние партийно-политической системы США, буржуазные политологи независимо от их позиций и предлагаемых ими рецептов единодушны в диагнозе: партийная система продолжает переживать серьезные трудности, отчуждение избирателей растет, практическое значение партий падает, осуществленные в последние 15 лет реформы не остановили и даже не замедлили названные процессы[111]. Исследователь партийной структуры Дж. Петросик приходит к выводу, что для возрождения пришедшей в упадок американской партийной системы необходима заинтересованность массового избирателя. Однако это, по его мнению, возможно лишь в том случае, если партии поставят на повестку дня такие социальные, экономические или политические вопросы, которые смогут «гальванизировать» избирателей. Сам автор не верит в возможность преодоления «массового безразличия к партиям»[112]. А это, помимо прочего, чревато и серьезной опасностью усиления авторитарных тенденций в политической жизни страны.

Принято считать, что политический облик партий фиксируется в их программах. Именно по этим документам легче всего отделить одну партию от другой. И американские политологи пытаются доказать, что смена партий у власти основана на различии идеологий, путей и средств политики, но при анализе конкретных документов партий, особенно избирательных платформ, впадают в явное противоречие с этими утверждениями. Избирательные программы больше похожи, чем различны.

В первую очередь это касается внешнеполитических разделов программ, так как фактически между республиканцами и демократами нет принципиальных разногласий по важнейшим аспектам внешней политики. Поскольку же соперничество предполагает наличие какого-то спора, то в этих целях мелкие политические расхождения преувеличиваются в процессе политических дебатов, а разногласия выдвигаются там, где их не существует.

Так и идет от выборов к выборам политическая игра в обвинения и обещания. Американский журнал «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт» в июле 1968 года, назвав выборы чехардой, вынужден был признать: «Мы хвастаем, что являемся демократической страной, но когда дело доходит до выбора наших высших руководителей, то демократией здесь и не пахнет. Хуже того, наша система совсем не предусматривает выбора такого человека, который лучше всего подходил бы для президентского поста». Что верно, то верно.

Один из неудачливых претендентов от демократической партии на выборах 1984 года, сенатор Г. Харт, руководивший избирательной кампанией Дж. Макговерна в 1972 году, написал после этого книгу «С самого начала», в которой, в частности, заметил, что кандидат на пост президента должен обладать фанатизмом мученика, решимостью марафонца, непреклонностью футболиста-защитника, точностью хирурга, делающего операцию на сердце, силой духа партизана-коммандоса. От такого портрета остается мрачное ощущение, как если бы за президентское кресло боролись роботы.

В избирательной программе 1960 года демократы заявили, что они готовы вести с Советским Союзом переговоры «всякий раз и везде, где есть реальная возможность прогресса без принесения в жертву принципов». Республиканцы также выражали «готовность» вести переговоры о разоружении и прекращении ядерных испытаний. «Разница» заключалась лишь в том, что республиканцы обещали «разработать реалистичные методы и гарантии разоружения и прекращения атомных испытаний», демократы же — «ответственные предложения» по этим вопросам. До чего же знакомые мотивы! Они столь же «свежо» звучали и в телевизионной дискуссии между Картером и Рейганом в 1980 году и между Рейганом и Мондейлом в 1984 году. Те же обещания, те же слова. Ничто не стронулось с места за истекшие десятилетия.

В предвыборной кампании в 1968 году, обращаясь к проблемам Латинской Америки, республиканская и демократическая партии заявляли, что они будут верны обязательствам и не «потерпят» создания в этом районе правительства, находящегося «под господством коммунизма», то есть обе партии единодушно и откровенно выступили против национально-освободительного движения латиноамериканских народов. Здесь согласие было очевидным. Оказавшись у власти, демократы выполнили обещания обеих партий: в Соединенных Штатах принят беспрецедентный закон, по которому войска США могут вмешиваться в дела любой латиноамериканской страны, если североамериканской военщине померещится, что южному соседу грозит «коммунистическая опасность». Ту же политику, но уже в обостренно интервенционистском плане, ведет и администрация Р. Рейгана.

Вспомним события 1965 года в Доминиканской Республике. Когда народ этой маленькой страны выступил против продажной, вконец дискредитировавшей себя клики тиранов, США тотчас объявили о посылке морской пехоты для «защиты американских интересов». Президент Л. Джонсон заявил, что приказал американским войскам высадиться в этой стране из-за угрозы жизни тысячам американцев[113]. Обе партии поддержали открытую интервенцию, о которой сенатор Фулбрайт, выступая в конгрессе, сказал, что это «не просто интервенция, а гораздо худшее преступление: мы вмешались с тем, чтобы поддержать противников социальной революции, поддержать продажную реакционную военную олигархию». Когда в 1983 году была совершена беспримерная по цинизму и жестокости агрессия против Гренады, нового Фулбрайта в американском конгрессе не нашлось. А президент Р. Рейган, теперь уже республиканец, слово в слово повторил аргументацию Л. Джонсона о необходимости спасения жизни студентов, и снова все оказалось ложью.

Поскольку разница между партиями довольно призрачна, профессиональные партийные лидеры специально выдумывают темы для споров, которые, как правило, мелки по существу, но эффектны по форме. Кроме того, каждая партия объявляет себя единственной защитницей «народных интересов», обещает избирателям все на свете, играет на самых больных вопросах, которые так и остаются больными, как будто они и существуют только для выборов. Бурные выступления, инсценированные демонстрации, публичные ссоры, принятие программ на национальных съездах партий — все это рассчитано на то, чтобы обмануть избирателей.

В политической практике распространен и такой прием. Когда правящие круги попадают в особо критическое положение, как правило, усиливается пропаганда личностей. Яркое выражение это нашло в 1952 году. Американские авторы пишут, что республиканцы пришли к власти, уцепившись за «магические» фалды Эйзенхауэра. Спекулируя на чувствах американцев, в памяти которых были еще свежи воспоминания о второй мировой войне, буржуазная пропаганда всеми силами раздувала популярность Эйзенхауэра и заверяла избирателей, что только он имеет ответы на все национальные проблемы, может прекратить корейское кровопролитие, облегчить бремя налогов, приостановить инфляцию, покончить с коррупцией и «вернуть счастливые дни».

В пропагандистский обиход был запущен аргумент, что «миролюбие» свойственно не только, мол, Эйзенхауэру, но и всей его партии. За 28 лет правления демократов (Вильсон, Ф. Рузвельт, Трумэн) было убито и ранено на войнах 1 628 480 человек. За 24 года правления республиканцев (Т. Рузвельт, Тафт, Гардинг, Кулидж, Гувер) не было убито или ранено ни одного человека[114]. Надо отметить, что рассуждения о «миролюбии» республиканской партии являются одним из мифов буржуазной политологии. Достаточно вспомнить, как при президенте Т. Рузвельте, авторе печально известной доктрины «большой дубинки», было осуществлено вооруженное вмешательство во внутренние дела Колумбии, навязан Республике Панама кабальный договор о канале. Тогда же американские оккупационные войска беспощадно подавили национально-освободительное движение на Филиппинах. При президенте У. Тафте вооруженные силы США вторглись в Гондурас, начали интервенцию в Никарагуа. При президенте У. Гардинге войска стреляли уже внутри страны — по бастующим шахтерам Южного Иллинойса и Западной Вирджинии. При президенте К. Кулидже свыше пяти тысяч солдат вновь вели необъявленную войну в Никарагуа. При президенте Г. Гувере снова стреляли. Теперь уже в голодных ветеранов первой мировой войны. Р. Рейган с беспрецедентной для американских правителей готовностью бросает войска в различные регионы мира. Гибнут гренадцы, ливанцы, никарагуанцы и американцы. Надо полагать, что после Рейгана политологи будут аккуратнее обращаться с мифом о миролюбии республиканцев.

Пропаганда прославляла «миролюбие» Эйзенхауэра и старательно обходила факты о его активном участии в военной политике правительства демократов. Известно, что Эйзенхауэр находился у истоков создания НАТО и был главнокомандующим вооруженными силами этой группировки. Как свидетельствует Р. Доновэн, милитаризация Западной Европы была святая святых его деятельности как командующего силами НАТО в 1951 и 1952 годах[115]. В книге «Человек из Абилены» приводится письмо Эйзенхауэра. В нем он ратует за установление «мирового порядка», в котором США призваны играть роль вождя, опираясь на «моральную, социальную и экономическую силу, а до тех пор, пока мировой порядок не установлен, — на военную силу». Все эти довольно банальные идеи генерал повторил затем при вступлении на должность президента. Автор работы сообщает далее, что еще в 1946 году Эйзенхауэр составил специальную программу «идеологической войны» против коммунизма, в которой использованию «необходимой военной силы»[116] отводилось важнейшее место. Перед выборами писалось: именно Эйзенхауэр внушил Трумэну мысль о создании по всему миру военных баз, что и было положено в основу так называемой доктрины Трумэна[117].

Как видно, пропаганда, рекламируя Эйзенхауэра, старалась угодить на все вкусы. Помогая правящим силам выпутаться, используя того же Эйзенхауэра, из безнадежной корейской авантюры, она изображала его «миротворцем», этаким добродушным дедом на завалинке. Планируя стратегические линии политики, сердцевиной которой оставался курс на мировое господство, американская пропаганда преподносила Эйзенхауэра как вполне подходящую фигуру для проведения такой политики.

Дело, конечно, не в Эйзенхауэре. Равно как и не в Никсоне — 1968-го или Рейгане — 1980 года. Во всех случаях поражение демократов объясняется банкротством их политики. Наступление на демократические права трудящихся, коррупция государственного аппарата, растущая инфляция, дороговизна вызвали активное недовольство народных масс. Войны в Корее и во Вьетнаме послужили наглядным подтверждением глубокого авантюризма внешней политики, развеяли длительные усилия американской пропаганды, направленные на то, чтобы убедить мировое общественное мнение в «антиколониализме» США. Как отмечал Л. Бромфилд, «мы не имели никакой причины быть в Корее… Утверждать, что столь отдаленная и маловажная страна, как Корея, является нашей первой линией обороны, — значит заявить, что каждая страна в любой части мира — также первая линия нашей обороны. Подобная концепция явно фантастическая, смешная и граничит с манией величия»[118]. Верно, эта концепция действительно сродни мании величия. Но прошло всего три десятилетия, как американский империализм объявил почти весь мир зоной своих «жизненных интересов». Мания величия при Р. Рейгане развилась до опасных размеров и теперь уже не является смешной, поскольку подкрепляется глобальной системой ядерных баз и оккупационных войск, прямыми угрозами атомной войны.

Интервенции в Корее и во Вьетнаме явились логическим следствием общей воинственной внешнеполитической линии США. Эта политика нацелена на создание американской «мировой империи», направлена против борьбы за свободу, социальную справедливость и национальную независимость народов стран капиталистического и бывшего колониального мира. Тогда — в Корее и Вьетнаме, теперь — в Ливане и Гренаде.

Подобное тому, что произошло с Д. Эйзенхауэром, случилось и с Р. Рейганом, правда, на новом витке реакционной политики внутри страны и на международной арене. Средства массовой информации изо всех сил стараются окружить Р. Рейгана ореолом славы, создать образ «великого коммуникатора», «простого парня».

Пресса «большого бизнеса» старательно пытается воздвигнуть нынешнего президента на пьедестал «отца нации». Он, оказывается, вернул этой стране «надежду», «уверенность» и «силу».

Удушливая милитаристско-шовинистическая обстановка в США 80-х годов нашла свое отражение в предвыборных платформах демократической и республиканской партий 1984 года. Нагнетание в стране истерии и ультрашовинизма на протяжении долгого периода времени сделало свое дело. В позициях двух основных буржуазных партий — каждой по-своему — отразились внутренние процессы в стране и взгляды на внешнюю и военную политику США, в которых ощущалось грубое и неприкрытое давление крайне правых сил.

Платформа демократов, принятая на конвенте в Сан-Франциско, отличалась двусмыслицами, недоговоренностями, общими рассуждениями, робостью в подходе к жгучим для страны проблемам и их решениям.

Демократы, конечно, не могли, вступая в борьбу с напористой, воинственной, весьма опасной для интересов самих США линией республиканской администрации, остаться в стороне от главных вопросов, прежде всего от гонки стратегических вооружений, перспективы ядерной войны. Логика предвыборных соображений заставила, естественно, лидеров партии включить в платформу кое-какие непохвальные замечания в адрес Р. Рейгана, его милитаристского курса. Однако критика замыслов и действий республиканской администрации выглядела в программе демократов на редкость вымученной, хилой и беззубой. В ряде важных вопросов, связанных с развертыванием новых систем оружия, демократы явно уступали, даже как бы подыгрывали республиканским лидерам, не слишком усердно стараясь отбить у них «выигрышные» позиции в предвыборной борьбе.

В платформе демократов плохо замаскированный милитаризм и агрессивный настрой весьма наглядно наложились на едва заретушированный антикоммунизм и антисоветизм. Этот «сплав» мало чем отличался от идейно-политических установок рейгановской администрации. Да и вообще рейганизм заметно повлиял на политическую философию, заложенную в платформе демократов.

Своих конструктивных предложений в области внешней и военной политики у сторонников У. Мондейла в Сан-Франциско практически не оказалось, если не считать нескольких туманных, по-видимому, случайных и не связанных общим стержнем фраз, похожих скорее на рутинные обещания избирателям, чем на руководство к действию самих демократических лидеров. В своей новой платформе они так и не нашли ни собственных идей, ни плодотворных подходов, которые способны были бы противостоять милитаризму и агрессивной линии нынешнего республиканского руководства. В большинстве случаев демократы на своем конвенте топтались в кругу тех же самых идеологических стереотипов, политических посулов и риторических приемов, которые используются и рейгановской администрацией, организаторами предвыборной кампании республиканцев.

Конвент в Сан-Франциско не создал демократическим лидерам необходимых позиций в борьбе с правящей партией на выборах 1984 года, во многом ослабил их возможности в избирательных схватках. Демократы оказались в ловушке, которую они семи себе поставили в последние годы правления президента Дж. Картера. У. Мондейл вышел на арену предвыборной борьбы с весьма уязвимой и неподготовленной идейно-политической амуницией.

Главной мишенью предвыборной пропаганды республиканцев стала «администрация Картера — Мондейла». Этой формулой рейгановская группа стремилась всячески привязать нынешнего конкурента от демократов к практике предыдущей администрации, как известно, не пользовавшейся популярностью в стране, особенно в свете ирано-американского кризиса.

Пожалуй, никогда еще в своем развитии республиканская партия не становилась столь откровенно, бесповоротно и цинично на сторону крайне правых сил, реакции по всем направлениям, антидемократизма, расизма, шовинизма и гегемонизма, как в своей предвыборной платформе, утвержденной на съезде 1984 года в Далласе.

Отныне название этого южного американского города будет еще более горьким символом политической жизни США. Более двадцати лет спустя после убийства в Далласе президента Дж. Кеннеди теперь здесь же крайне правыми силами, укоренившимися в руководстве республиканской партии, была предпринята куда более далеко идущая и всеобъемлющая политика расправиться с «американским либерализмом» в целом, перекрыть ему дорогу в будущее, потащить страну по пути, который даже видавшие виды американцы считают самым мрачным и опасным за всю историю страны. Это касалось в первую очередь экономической и социальной политики, внутреннего политического развития США. Но это давало также главную ориентацию внешней и военной политике Вашингтона на весь отрезок времени, оставшийся до конца столетия.

Платформа республиканцев своим содержанием с обезоруживающей прямотой подтверждала, что их предвыборная «миролюбивая» риторика является беззастенчивым лицемерием. Авантюризм, воинствующая агрессивность и цинизм республиканской платформы не имели прецедента ни в долголетней эволюции самой этой партии, ни в традициях межпартийной борьбы за президентскую власть, ни даже во всей политической истории США.

Далласовский документ — открытая и недвусмысленная декларация американской реакции и гегемонизма об их намерениях в мире последних десятилетий уходящего века. По ней человечество может судить, что ожидало бы его, если бы Р. Рейгану в самом деле удалось выполнить «мандат», врученный ему республиканским съездом (точнее, продиктованный конвенту им же самим).

Ведь это программа вселенского господства и диктата Вашингтона с самых крайних антидемократических позиций, программа вседозволенности его действий на мировой арене с помощью ядерного оружия, программа обреченности человечества на ядерную катастрофу, которая может быть развязана, когда и где это сочтут для себя возможным рейгановская администрация или ее преемники.

Мировой цивилизации разрешено, по далласовской программе, развиваться только при одном условии: ее единственным устоем и единственным двигателем должна отныне стать военная мощь США. То, что не будет соответствовать политическим идеалам крайне правых в нынешнем руководстве США, не будет укладываться в прокрустово ложе сконструированных правыми схем американского внутреннего порядка, американского мессианизма в современном мире, должно быть сметено ядерным взрывом по мановению руки вашингтонского лидера.

Иногда кажется, что создатели республиканской программы 1984 года просто переписывали широко известную книгу Джорджа Оруэлла «1984 год». Сегодня они хотели бы приспособить ее на свой лад уже не только к американской действительности, но и ко всем мировым процессам. Нетрудно понять, сколь трагичным оказалось бы для человечества такое видение мира.

Платформа республиканцев с предельной обнаженностью нацелена на борьбу с силами мирового прогресса. Она исходила из откровенного стремления поставить плотину на пути социально-политического развития человечества. Но это ни в коем случае нельзя признать попыткой республиканцев сохранить статус-кво в современном мире. Для нынешней воинственной администрации такая цель явно не подходит. Наступательная программа американских крайне правых, одобренная в Далласе, была устремлена совсем в другом направлении. Они хотят сокрушить не только объективные тенденции мирового развития, но и статус-кво именно в его социально-политическом смысле, вернуть человечество к мировому господству империалистических сил, прежде всего самого Вашингтона.

Нынешнее руководство республиканцев одержимо поистине маниакальной идеей ликвидации мирового социализма и национально-освободительного движения. Р. Рейган и до Далласа похвалялся стереть «мировой коммунизм» со страниц истории, пойти на него «крестовым походом». Перед съездом он повторил эту «фундаменталистскую» концепцию крайне правых. Он призывал к сплочению рядов под знаменами «национального крестового похода»: «Мы находимся в состоянии войны, войны с самым опасным врагом, который когда-либо мешал людям выбраться из трясины и подняться к звездам». Р. Рейган переводил все это на язык «крестоносцев», жаждущих отличиться на поприще борьбы с «мировым коммунизмом».

Подобные идеи были закреплены в предвыборной программе республиканской партии. Уже не личные риторические упражнения, а платформа партии, стоящей у власти, доказывала, что СССР вроде бы существует по недоразумению. Из окончательного текста программы исчезла, правда, экстремистская формулировка, содержавшаяся в проекте программы: «Советское государство — „аномалия“. Оказалось, что даже конвент в Далласе не может записать в своей программе столь глупый тезис. Но в платформе появилось утверждение о том, что поддержание „стабильных и мирных отношений“ с СССР зависит от „уважения к американской мощи и решимости“. Москва должна, по мысли республиканских лидеров, удовлетворить ряд предварительных условий, выдвигаемых ультимативно Вашингтоном. Только тогда республиканская верхушка будет готова с ней разговаривать.

Программа, принятая в Далласе, — апофеоз разнузданного антикоммунизма и антисоветизма, столь обнаженно проявившегося в последние годы во всей деятельности правых в США, в общей рейгановской политике. Это своего рода усыновление идеи «крестового похода» всей партией, ее легализация и освящение, «мандат» на ее проведение в жизнь, врученный новой президентской команде.

Для насильственного достижения цели ликвидации социализма и предназначается прежде всего американская военная мощь, ракетно-ядерное оружие. Такой тезис в самых различных словесных формах проходил красной нитью через весь далласовский документ.

От правды никуда не денешься: республиканская предвыборная программа целиком проникнута идеей подготовки ядерной войны, наращивания ядерных вооружений. Далласовский документ генетически связан с пресловутым заявлением президента перед микрофоном в Санта-Барбаре о немедленно начинающейся ядерной атаке против СССР. Как бы ни стремился официальный Вашингтон отмежеваться от этого заявления, новая платформа республиканцев явно сродни этой бесшабашной выходке.

Республиканцы вновь прибегли к затасканному и лживому тезису об «отставании» от СССР. Они доказывали, что Р. Рейган «стремительно принял меры», чтобы устранить «эту опасную ситуацию и восстановить эффективный „запас прочности“ еще до 1990 года». Но ведь речь идет на деле совсем не об этом. Вашингтон хотел бы сломать существующий ныне ядерный паритет и добиться в 80—90-х годах вовсе не «запаса прочности», а военного превосходства США. Именно с этим багажом он мог бы отправиться, по его собственным представлениям, в «крестовый поход» против мирового социализма.

Далласовская платформа заявляет об этом без обиняков: «Дутая» армия, которая была при администрации Картера — Мондейла, теперь стала подлинной армией, а наши военно-морские силы быстрыми темпами увеличивают число своих кораблей, приближаясь к цели — 600 кораблей». Программа полна спекулятивных заявлений относительно того, что военная мощь США обеспечивает «средства сдерживания», является «наилучшим стимулом», побуждающим якобы СССР «согласиться на сокращение вооружений». Это сознательно рассчитанная ложь, умноженная на культ военной силы.

Культ военной силы — навязчивая идея республиканской программы 1984 года. «Мы подтверждаем принцип, согласно которому политика Соединенных Штатов в области национальной безопасности должна основываться на стратегии мира с позиции силы…», «Америка вновь стала сильной», «Мы гордимся силой Америки», «…Мы должны быть достаточно сильными…». Президент Рейган всегда вел переговоры «с позиции силы» — с превеликой гордостью провозглашалось в самых различных частях платформы республиканцев.

Внешняя политика рейгановской администрации, осуществляющая со столь явной мегаломанией свой военный замысел, не знает ни пределов, ни сдерживающих мотивов на путях гегемонизма и агрессии. В программе записано: «Мы отвергаем идеи о виновности и необходимости приносить извинения, которые в столь большой мере движут внешней политикой демократической партии». В мировой политике для правых нет сложных проблем, нет опасностей, которых они не могли бы одолеть с помощью «божьей поддержки» и ядерной мощи. И конечно, им не за что извиняться!

Все глобальные и региональные направления внешней политики Вашингтона, как это вытекало из новой предвыборной платформы республиканской партии, были подчинены тем же самым целям, к ним прикладывались те же самые средства. Антикубинская ярость, ненависть к Никарагуа, клевета на положение в Сальвадоре, ликование по поводу «взятия» Гренады — все это содержалось во фрагменте внешнеполитической части платформы, где говорилось о политике США в Южной Америке. Там была предпринята попытка сделать военный захват Гренады отныне чем-то вроде «универсального» подхода США. В платформе доказывалось, что «это пример для всего мира» (подчеркнуто мною. — А. Я.).

В этом вся философия современного колониализма, библия неофашизма, идеология «крестового похода». Ведь это же самое говорил Адольф Гитлер, топя в крови европейские страны — одну за другой. И в Европе «прогнившие» правительства падали перед нацистской демократией штыка. И снова, как и при Гитлере, агрессия, захват суверенной страны, которые ООН единодушно осудила, объявляются «примером для всего мира». И вновь человечество с тревогой задает себе вопрос: какая страна станет следующим объектом интервенции США после Гренады?

Вашингтон оправдывал в программе республиканцев размещение американских ракет в Западной Европе фальшивой угрозой «советского господства», что ведет-де к «раздроблению НАТО», представляет для США «смертельную опасность». Республиканцы ликовали в своей программе по поводу новых соглашений о базах НАТО в Португалии, Испании, Турции и Греции, объявляли это «победой администрации Рейгана — Буша и наших европейских друзей».

Они откровенно гордились тем, что США и Израиль сохраняют основы их «моральных и стратегических взаимоотношений» на Ближнем Востоке, причем они провозглашаются «союзниками» не только в экономическом, но и в широком политическом, дипломатическом и, главное, военном плане. Программа подчеркнула, что американо-израильские группы стратегического планирования координируют совместные усилия этих двух стран.

В платформе республиканцев содержались клятвы в готовности помогать «прифронтовым государствам» а Азии и бассейне Тихого океана — Южной Корее, Таиланду и Пакистану (можно понять, какие «фронты» имеются при этом в виду. — А. Я.), сохраняя свои военные объекты в Южной Корее, Японии, на Филиппинах и в Индийском океане. Республиканская платформа призвала Японию продолжать увеличивать вклад в наращивание своей военной силы в этом регионе.

Если судить по далласовской платформе, то в Африке США под лживым предлогом борьбы против угрозы «трехсторонней оси — Советского Союза, Кубы и Ливии» обязались поддерживать всемерно ЮАР в ее агрессивной политике, добиваться сохранения ряда африканских стран в орбите капитализма, «помогая» там создавать «инфраструктуру демократического капитализма», сея антикоммунизм.

Республиканцы открыто провозгласили на своем конвенте, что «одним из основных элементов наших программ экономической помощи должна быть передача другим благотворных идей демократического капитализма…». «…Мы сократим или аннулируем помощь странам, проводящим внешнюю политику, противоречащую нашим интересам…» Это ли не принудительный экспорт капитализма в африканские страны, экспорт контрреволюции, откровенное идеологическое и политическое вмешательство в их внутренние дела с помощью рычагов экономической помощи?

Во имя борьбы против сил национального освобождения, которым в США приклеивают ярлык «терроризма», платформа республиканской партии требовала «объединенных усилий наших дипломатов, вооруженных сил, разведывательных служб и организаций по поддержанию правопорядка». В связи с этим открыто формулировался тезис о необходимости сломать все внутренние юридические препятствия в «дружественных странах», чтобы бороться с силами сопротивления диктаторским режимам.

В планах республиканской партии были с достаточным цинизмом провозглашены задачи дальнейшего расширения террористической деятельности ЦРУ, подрывных операций во всем мире. «Мы будем и впредь укреплять нашу разведывательную службу, — признавалось в программе, — мы ликвидируем законодательные препоны, мешающие эффективному руководству, работе и сохранению в тайне источников получения разведывательных данных и методов разведки. Мы будем и впредь улучшать нашу способность оказывать влияние на международные события в поддержку наших внешнеполитических целей…»

Далласовская программа была буквально начинена высокомерием, презрением, недружелюбием и прямыми угрозами по отношению к международным организациям, в том числе ООН. ЮНЕСКО названа была при этом «худшей» из таких организаций.

Паранойя политического видения современного мира пронизывает всю программу. В ней четко и откровенно отражена суть внешнеполитической линии США. Программа пропитана пещерным антисоветизмом, ложью, человеконенавистничеством.

Крайне правые силы, прежде всего правое крыло республиканской партии, одержали верх и на выборах 1984 года. Если результаты борьбы 1980 года, которые привели республиканцев в Белый дом, «неоконсерваторы» поспешили тогда назвать «захватом власти», то итоги выборов 1984 года они вполне могут определить как «удержание власти». Команда республиканцев одержала убедительную победу над демократами. Это дало повод правящему клану республиканцев утверждать, будто Р. Рейган получил «мандат нации» на продолжение внутренней и внешней политики. Республиканцы рассматривают победу и как исторический «реванш» за разгром демократами правых во главе с Б. Голдуотером на выборах 1964 года. Тогда в ближайшем окружении аризонского сенатора был, как известно, и Р. Рейган. Теперь именно ему довелось увенчать двадцатилетнюю борьбу правых за власть в Белом доме победой над демократами с «разгромным» счетом. Демократы и б самом деле оказались поверженными, выбитыми из седла, отброшенными в сторону. Трудно даже предположить, когда им удастся собраться с силами, вновь вступить в реальную политическую схватку за власть.

Ход избирательной кампании 1984 года потребовал от Р. Рейгана и его ближайших соратников некоторых нововведений в риторический арсенал. Не отказываясь от старых, привычных им «силовых» милитаристских штампов, он все же дозированно ввел в свой лексикон тему мира и переговоров с Советским Союзом. Необходимо, разумеется, оценивать все это в контексте реальных дел. От того, как подобные заявления скажутся на деле, многое зависит в характере и масштабности практических подходов к важнейшим международным проблемам.

Возникает ли перед нами новый Р. Рейган, кое-что понявший, кое-чему научившийся, не желающий идти сейчас напролом в международных отношениях, стремящийся избежать односторонней конфронтации с СССР и вести свою страну не столь опасным путем, как это было в годы после выборов 1980 года? Идем ли мы к какому-то иному периоду в развитии международных отношений, если не к новой разрядке, то по крайней мере к отходу от лобового противостояния, навязанного американской стороной? Или же речь идет лишь о временных тактических шагах администрации США, которые тоже следует рассматривать в известном плане позитивно, но всегда помнить об их возможной скоротечности, двойственности и двусмысленности?

Представляется, что изменения в риторике скорее всего — плод складывающихся реальностей, от которых нельзя просто отмахнуться.

Так что даже при упрямстве, которым не нахвалятся в Вашингтоне, нельзя не видеть, что «кавалерийская атака» во внешней политике не принесла ожидаемых результатов. Ни бряцание оружием, ни ядерные угрозы, ни «крестовый поход», ни Ливан, ни Гренада, ни Никарагуа не добавили авторитета Вашингтону. Более того, они усиливали морально-политическую изоляцию США. Угроза ядерной катастрофы добавила людям страху, но она же ясно обозначила, как бы высветила источник войны. Возникли трудности и в отношениях с союзниками, которых напугала воинственная прыть вашингтонских политиков. Поэтому и возникла необходимость поставить на испытательный стенд несколько выправленную фразеологию, «успокоительную» систему рассуждений по вопросам мира и войны.

Кроме того, по мнению Вашингтона, он уже разогнал маховик военных программ до той степени, которая позволяет ему «диктовать условия», говорить с «позиции силы». К тому же Белому дому уже нельзя было игнорировать возрастание настроений в пользу мира, усиление требований тех сил, которые хотели бы иметь разумную альтернативу воинственному ядерному курсу.

Но представляется, что обозначившееся маневрирование не поколебало главной оси политического процесса использования «неоконсерваторами» в своих интересах рычагов власти. Стратегическая линия крайне правых осталась нетронутой. Связав полностью свое торжество на выборах с победой крайне правых, американский президент оказался, однако, пленником гонки вооружений и борьбы за военное превосходство. Эта логика и будет, вероятнее всего, доминировать в развитии рейганизма как политического феномена в США, его роли на международной арене. И вряд ли можно предположить какой-то крутой вираж американской политики в стратегическом плане. Системы стратегического оружия запущены в производство, ракеты средней дальности привозились в Западную Европу по графику, подготовка «звездных войн» продолжалась, мораторий на создание космической ПРО не был установлен. Иными словами, остались неизменными основные линии внешней политики: и что касается «крестового похода» и конфронтации с СССР; и гонки вооружений; и поисков «приемлемого» использования рычагов ядерной войны.

Не следует упускать из виду, что крайне правые пока держатся за власть достаточно цепко. Они уже готовят преемника Р. Рейгану и не помышляют отдавать власть и в 1988 году. До сей поры ничто в политической конъюнктуре США не подтверждает предположений, что волна крайне правых внезапно схлынет под влиянием каких-то факторов, уступив место умеренным, которые практически задавлены наступлением «неоконсерваторов», и сегодня, в 1985 году, в гораздо большей степени, чем в 1980-м. Симптомов их возвращения к власти не видно, прогнозировать их появление покуда нет фактических оснований.

Уже в послевыборной деятельности американской администрации немедленно обнаружились противоречия. Нагнетание обстановки предынтервенции в Никарагуа никак не сочетается с кампанией в пользу мира и переговоров. Если это сознательный «баланс», некое «увязывание» между «примирительным» и жестким курсами, то тем самым обнажается подлинный смысл пропагандируемого миротворчества, призывов к смягчению международной напряженности. Если это неумение «сдерживать» себя даже в момент «мирной инициативы», то становится ясным, что антикоммунистические инстинкты продолжают управлять делами администрации.

Как же в таком случае реагировать на те заявления американских руководителей, в которых содержались призывы к миру и переговорам? Видимо, в конкретных условиях середины 80-х годов главный вопрос не в том, верить или не верить американской администрации, хотя он и не являлся праздным. Куда более важно не упустить ни единого шанса в попытках оздоровить международные отношения.

Советский Союз настойчиво и последовательно проводит курс на нормализацию советско-американских отношений. М. С. Горбачев неоднократно подчеркивал, что мы стоим «за развитие политического диалога», готовы улучшать отношения с Соединенными Штатами «к обоюдной выгоде и без попыток ущемления законных прав и интересов друг друга. Не существует какой-то фатальной неизбежности конфронтации двух стран»[119].

В конце 1984 года администрация Р. Рейгана, как известно, откликнулась на предложение советской стороны о проведении в начале 1985 года встречи министра иностранных дел СССР и государственного секретаря США с тем, чтобы выработать совместное понимание предмета и целей переговоров, которые имели бы своей задачей достижение между СССР и США взаимоприемлемых договоренностей по всему комплексу вопросов, касающихся ядерных и космических вооружений. Такая встреча состоялась. Стороны договорились о проведении переговоров.

Советско-американские переговоры уже проходят в Женеве. «Их задача, как ее понимает советское руководство, — отмечает М. С. Горбачев, — прекращение гонки вооружений на Земле и недопущение ее в космосе. Мы пошли на переговоры, чтобы добиться на деле этих целей. Но, судя по всему, администрация США и военно-промышленный комплекс, которому она служит, как раз этого и не хотят. Достижение серьезных договоренностей, видимо, не входит в их планы. Они продолжают осуществлять гигантскую программу форсированного создания все новых и новых видов оружия массового уничтожения в надежде добиться превосходства над странами социализма и диктовать им свою волю»[120].

В целом президентские выборы в США банально похожи одни на другие. Их рутина — не более чем порядком приевшиеся спектакли, рассчитанные на нетребовательное к подлинным принципам демократии сознание, на вкусы, воспитанные шоу-бизнесом. Сгустки лицемерия и ханжества. Празднества обмана и одинаковых улыбок. Монотонное повторение пройденного, столь привычное для американской жизни. Смена команд в Белом доме сама по себе не несет серьезной политической нагрузки. Но если внимательнее всмотреться в политическую жизнь США за более длительный, скажем, послевоенный, период, можно с очевидностью обнаружить заметное поправение, сдвиг в сторону реакции.

Качественный скачок в этом плане обозначили выборы 1980 года, они внесли нечто новое в характеристику партийных перемен. На сей раз выборы оказались заметными с точки зрения продвижения к власти право-консервативной группировки, открыто ориентирующейся на милитаризм, шовинизм и силу в качестве средств политики, на демонстративное оживление идеи мессианской предназначенности этой страны.

Усиление реакционности империализма — явление закономерное, ничего неожиданного в этом нет. Но то, что произошло в США, требует особого и всестороннего анализа. Проигнорировать нынешний крен значило бы не увидеть в какой-то мере нового ракурса, в котором предстает проблема войны и мира в итоге экономического и политического развития цитадели, метрополии империализма в 70—80-х годах. Иными словами, на выборах 1980-го, а затем и 1984 года достаточно выпукло обозначился политический поворот со всеми его образующими факторами, который, будучи сопряжен с механизмом власти и управления, входит в плоть и кровь общего развития страны, что представляет особую опасность и с точки зрения внутренней эволюции этой страны, и с точки зрения воздействия на внешнюю политику, на конкретные позиции США в международных делах. «Неоконсерваторы» в союзе с остальными группировками правых действительно укрепили свои позиции во всем механизме власти и управления. Победивший курс достаточно заглублен в американскую общественную почву, несет в себе повышенный заряд политической силы и влечет долгосрочные последствия. И добавлю, не только для американского империализма, но и империализма в целом, поскольку процесс крутого поправения характерен для всего нынешнего этапа общего кризиса капитализма.

В 80-е годы милитаризм стал и практикой, и политикой, и идеологией, базой интервенционистской стратегии США. Он проник в толщу общественной структуры и государственного механизма, двухпартийной системы. Если Р. Рейган, выступая в Центре стратегических и международных исследований, заявлял, что военная сила прямо или косвенно должна оставаться одним из средств внешней политики Америки[121], то У. Мондейл повторял, по существу, то же самое: «Нам надо быть сильными. Нам надо быть готовыми к использованию этой силы»[122].

Агрессивность американской внешней политики, разумеется, явление неновое. Различные этапы и модификации форм этой агрессивности история фиксирует с тех пор, как США в 1898 году открыли эпоху империалистических войн. Но, пожалуй, еще не было такого уровня эскалации внешнеполитического безрассудства во внешней политике Вашингтона, которым отмечена деятельность администрации 80-х годов. Она унаследовала и довела до состояния истерии неизменный компонент американской внешней политики, ее вектор — антисоветизм.

Господство крайне правых в США сегодня — это дальнейшее укрепление там базы антисоциализма, милитаризма и агрессивности. Победа крайне правых — это углубление, качественное и количественное форсирование гонки вооружений. Победа крайне правых — это институционализация линии Вашингтона на конфронтацию с Советским Союзом, всем социалистическим содружеством. Победа крайне правых — это курс на легализацию инструментария ядерной войны, «звездных войн» как ее новой ипостаси. И нет оснований предполагать возможность принципиально иного развития империалистической идеологии, политики, военной стратегии в их базовых основах.

«Марксисты, — предупреждал В. И. Ленин, — никогда не забывали, что насилие неизбежно будет спутником краха капитализма во всем его масштабе и рождения социалистического общества. И это насилие будет всемирно-историческим периодом, целой эрой самых разнообразных войн — войн империалистических, войн гражданских внутри страны, сплетения тех и других, войн национальных, освобождения национальностей, раздавленных империалистами, различными комбинациями империалистических держав, входящих неминуемо в те или иные союзы в эпоху громадных государственно-капиталистических и военных трестов и синдикатов. Эта эпоха — эпоха гигантских крахов, массовых военных насильственных решений, кризисов — она началась, мы ее ясно видим, — это только начало»[123].

Об очевидном антидемократизме американской политической системы говорит и то, что законодательные органы не только не помеха на пути фашизации страны, но и сами являются составной частью этого процесса. В американском конгрессе ультраправые деятели завоевывают все более сильные позиции. Избирательные кампании проходят во все более удушливой атмосфере, когда кандидаты в президенты, сенаторы, губернаторы штатов в палату представителей предпочитают преподносить себя как людей с правыми, реакционными взглядами, все активнее играют на настроениях шовинизма, ультрапатриотизма, американского морального и военного превосходства. При таком развитии событий претензии американских правящих кругов на мировое господство становятся все более зловещими. Человечество оказывается перед опасностью куда более трагической, чем когда-либо прежде.

Одна из характерных черт современного американского общества — ускоренное сращивание, непосредственное слияние двух аппаратов — монополий и государства. Политические посредники оттесняются в сторону, когда это, разумеется, выгодно монополиям. Происходит процесс прямой узурпации государственной власти верхушкой монополий.

Началось это (заметнее, чем в прошлом) во время второй мировой войны, когда под гром пушек было проще и легче перетасовывать государственный аппарат, заполняя его представителями «большого бизнеса». Война закончилась, но процесс захвата исполнительных рычагов государства непосредственными представителями монополий на убыль не пошел.

В правительстве Трумэна, как известно, было немало крупных финансовых воротил или их прямых поверенных. Активное проникновение в правительство «людей монополий» продолжалось при Эйзенхауэре —президенте США от республиканской партии, при Кеннеди и Джонсоне — президентах от демократов. Замену политических машин финансовая олигархия неизменно использовала для комплектования государственного аппарата преимущественно из представителей «большого бизнеса», военщины и высших чиновников монополий. Эти факты достаточно хорошо известны мировой общественности.

В правительстве Ф. Рузвельта министерские посты занимали Эдвард Стеттиниус, сын партнера Моргана, бывшего президентом «Юнайтед Стэйтс стил корпорейшн», Генри Моргентау, биржевой воротила, владелец огромного состояния, миллионеры Форрестол, Эдиссон, Стимсон, Нокс.

Важнейшие посты в кабинете Трумэна занимали: Д. Форрестол — президент «Диллон, Рид энд компания, Ч. Вильсон — президент „Дженерал электрик“, Р. Ловет и А. Гарриман — видные дельцы с Уолл-стрита, П. Нитце — вице-президент „Диллон, Рид энд компани“, С. Саймингтон — тоже крупный делец и др.

После прихода к власти республиканской партии в 1952 году проникновение непосредственных представителей ведущих компаний на ключевые посты в государственном аппарате резко усилилось. Победа Эйзенхауэра, писал В. Лафебер, была «в значительной степени обеспечена набирающими силу проконсулами возвысившейся американской империи, которые частью были выходцами из армии, частью — из бизнеса»[124]. С Эйзенхауэра, можно сказать, начался качественно новый этап захвата ключевых позиций государственного аппарата «большим бизнесом», процесс, получивший в последующие годы дальнейшее развитие. В наше время ультрабогачи на посту министра или его зама — уже скорее правило, чем исключение. К этому тоже привыкают.

Речь пошла не о десятках, а о сотнях постов, которые ведущие группы монополистического капитала решили отдать своим братьям по бизнесу, отстранив от непосредственного управления страной профессиональных политиков, хотя и служивших им верой и правдой. Дельцы, банкиры, предприниматели направлялись во все наиболее важные звенья государственного аппарата, начиная от кабинета министров и кончая многочисленными ведомствами.

Указывая на разницу между правительством, сформированным республиканцами, и предыдущим правительством, авторы книги «Корпорации-миллиардеры» пишут: «Лица, назначавшиеся Трумэном, были в большинстве случаев представителями второстепенных или промежуточных групп и не являлись сами, за некоторым исключением, экономическими магнатами, стоявшими во главе „большого бизнеса“. Затем руководители главных монополистических групп сами заняли министерские кресла в правительстве США. Правительство Эйзенхауэра представляет самое открытое правление монополистов в истории США»[125], Члены правительства, сформированного Эйзенхауэром, занимапи посты и имели официальные связи в 86 крупнейших корпорациях.

Сам Эйзенхауэр заявил на заседании кабинета через несколько недель после того, как занял пост президента: «Мы все должны помнить, что нас называют администрацией бизнеса. Фактически мы сами дали повод к такому названию, и это хорошо»[126].

Внешнюю политику Эйзенхауэр практически отдал на откуп Дж. Даллесу — главе самой крупной на Уоллстрите юридической фирмы «Салливен энд Кромвел». Эта фирма самым тесным образом и давно связана с Рокфеллерами. Сам Дж. Даллес, а также его младший брат Аллен и их сестра Элеонора введены в директораты важнейших компаний рокфеллеровского семейства. Так, Дж. Даллес до последнего дня своей жизни являлся одним из директоров «Стандард ойл», членом правления «Интернейшнл никель» и ряда других концернов, входящих в рокфеллеровскую орбиту. Именно этому доверенному стряпчему семейства Рокфеллеров и было поручено руководство внешней политикой США, в которой он практически бесконтрольно хозяйничал до последних дней своей жизни. Его брат возглавил важнейшее звено американской государственной машины — Центральное разведывательное управление. Элеонора Даллес руководила в государственном департаменте отделом Европы.

Пост министра обороны в правительстве Эйзенхауэра (глава Пентагона ведает распределением военных заказов между военными концернами и корпорациями США) был вручен крупнейшему промышленнику, президенту «Дженерал моторс», контролируемой семействами Морганов и Дюпонов, Чарльзу Вильсону (однофамильцу Ч. Вильсона из «Дженерал электрик», занимавшему тот же пост в правительстве Трумэна). После того как в 1957 году Вильсон, покинув Вашингтон, вернулся в кабинет президента «Дженерал моторс», на его место был назначен миллионер Н. Макелрой — президент моргановской компании «Проктер энд Гэмбл», член директората «Дженерал электрик» и «Крайслер». В декабре 1959 года на посту главы Пентагона Макелрой был заменен еще одним руководящим деятелем моргановской империи — Т. Гейтсом-младшим, который после отставки правительства Эйзенхауэра занял положение главноуправляющего всеми моргановскими банками и концернами.

Пост министра торговли оказался у лидера бостонских банкиров миллиардера С. Уикса. Министром финансов в правительстве Эйзенхауэра стал лидер среднезападной группировки американских монополий, глава «М. А. Ханна корпорейшн» Д. Хэмфри, личные капиталы которого превышают полмиллиарда долларов. Впоследствии Хэмфри сменил Р. Андерсон — крупнейший промышленник и финансист из Техаса. Пост военного министра был поручен Р. Стивенсу, вице-президенту «Дженерал моторс». Пост министра авиации занял М. Тэлбот, исполнительный директор той же корпорации. Министром почт стал А. Саммерфилд, президент компании «Шевроле»,

Весьма информированная в закулисных делах Вашингтона газета «Нью-Йорк тайме» в дни формирования администрации Эйзенхауэра сообщила, что деловыми кругами страны составлен список кандидатов на 900 высших правительственных постов, не считая членов кабинета. По словам газеты, этот список целиком состоял из дельцов, в нем не было ни одного профессионального политика. Лишь должности, стоящие по иерархии ниже этих 900, считались доступными для политиков-профессионалов.

Процесс невиданного дотоле захвата монополистами постов в государственном аппарате стал нормой государственного управления и продолжал развиваться при всех последующих президентах. Как известно, Дж. Кеннеди сам относился к промышленно-финансовой элите США. Семейство Кеннеди среди 20 самых богатых в стране. Это первый в практике американского президентства случай, когда на высшем посту в государстве оказался представитель правящей финансовой верхушки. Дж. Кеннеди — член семейства, личные капиталы которого превышают 600 миллионов долларов, а через жену он был связан родственными узами с банкирским домом Морганов. Заметим, что Рокфеллерам, чья фамилия стала символом богатства и власти, не удались неоднократные попытки прорваться к вершине власти — в Белый дом. Мешали конкуренты. Братья-политики — Нельсон и Уинтроп Рокфеллеры — удовлетворились губернаторскими постами.

Государственным секретарем в правительстве Кеннеди стал Д. Раск, бывший до этого председателем правления «Фонда Рокфеллеров». На пост министра обороны был назначен в 1960 году Р. Макнамара. Доселе он подвизался на различных должностях в концерне Фордов. О близости Макнамары к братьям Фордам можно судить по такому факту. Он был первым человеком, не принадлежащим непосредственно к этому семейству, которому было доверено президентство в «Форд мотор компани». Будучи на посту управляющего фордовским концерном, Макнамара составил крупное личное состояние в несколько десятков миллионов долларов. Пост министра финансов занял один из крупнейших банкиров Уолл-стрита, глава банкирской фирмы «Диллон, Рид энд компани» Д. Диллон. Министром торговли стал крупный текстильный фабрикант, глава компании «Маршалл филд» Л. Ходжес. Министром почт — один из директоров «Бэнк оф Америка», Эдвард Дэй. На пост специального помощника президента был назначен уолл-стритский банкир А. Гарриман. Министром военно-морского флота оказался Дж. Коннели — наследник миллиардного состояния техасского нефтяного короля С. Ричардсона.

Итак, «большой бизнес» после войны хлынул в правительство. Как уже говорилось, при президенте Трумэне фактическими руководителями страны были те, кто «сделал сказочный бизнес на второй мировой войне, извлекает огромные барыши от нелегкого мира и надеется получить огромные прибыли из предстоящего конфликта. Уолл-стрит — это больше, чем фраза или ораторский прием. Это реальность. Уолл-стрит сегодня — это Вашингтон, а Вашингтон — это Уолл-стрит»[127]. О самом богатом в истории США главе государства, Дж. Кеннеди, и его министрах уже упоминалось. И президент Джонсон — миллионер. Многие министры этого правительства тоже миллионеры. Недаром тот же Джонсон заявил предпринимателям, собрав их на банкет в Белом доме: «До тех пор, пока я буду президентом, руководители промышленности и финансов будут встречать в этом доме самый радушный прием»[128]. В свою очередь, монополии, их властители и поверенные руководствуются, по свидетельству Л. Фараго, автора книги «Это ваши деньги», принципом, который бывшим министром финансов США Дж. Хэмфри сформулирован следующим образом: получать как можно больше, пока сходит с рук[129].

В послевоенной Америке из относительных «низов» в президенты пробились лишь Джонсон, Никсон и Рейган. Что же касается демократа Джонсона и республиканца Никсона, то они профессиональные политики, посвятившие свою жизнь «служению обществу» и получавшие строго ограниченное законом вознаграждение. Но факты есть факты — оба стали миллионерами задолго до избрания президентами, так сказать, доказали свои способности в обществе «равных возможностей». Лакействующие биографы найдут у будущих хозяев Белого дома выдающуюся деловую хватку, блестящие данные писателей и ораторов. Иначе как объяснить, что купленная за гроши радиостанция или адвокатская практика вдруг начинает приносить «золотые яйца», как объяснить фантастические гонорары за статьи, интервью, выступления, как объяснить обязанности и функции профессиональных политиков в десятках директоратов, наблюдательных советов в различных отраслях промышленности, строительства, торговли и финансов, конечно, за огромные вознаграждения. Объяснения простые. Всей своей «многогранной» деятельностью будущие претенденты на президентское место проходили «обкатку», демонстрировали способности удовлетворять запросы власть имущих. Если испытание выдерживается, то и деньги, в них вложенные, возвращаются с лихвой.

Заслуживают внимания некоторые события, которые предваряли выборы 1968 года. С 13 по 20 октября, всего за несколько недель до выборов, в Хот-Спрингсе состоялся так называемый «совет бизнесменов», в котором приняло участие около ста президентов крупнейших корпораций страны. Обсуждался вопрос, кого из кандидатов предпочесть. Решение было единодушным — Р. Никсона. Несколько раньше, 30 сентября — 2 октября, в Чикаго был созван съезд Ассоциации американских банкиров, в котором участвовало свыше 600 ведущих финансовых воротил. Обсуждался тот же вопрос. Решение было как и в Хот-Спрингсе — Никсон. Характерен результат опроса, проведенного в середине октября, за две недели до выборов газетой «Нью-Йорк таймс» среди предпринимателей страны. Бизнесменам был задан вопрос: кого из кандидатов они будут поддерживать на предстоящих выборах? 85 процентов ответов гласило — Никсона.

К власти пришел Р. Никсон. В его правительстве, как и раньше, ключевые посты заняли миллионеры, представители крупнейших банков и корпораций. Государственный секретарь Роджерс — коллега Никсона по юридической профессии, занимавший в правительстве Эйзенхауэра пост министра юстиции, министр финансов Кеннеди — председатель правления чикагского банка «Континентл Иллинойс нэшнл бэнк энд траст компани» и член совета директоров нескольких крупных корпораций. Министр торговли Стэнс — крупный банкир с Западного побережья, президент ряда компаний. Министр труда Шульц — директор нескольких компаний, а министр почт и телеграфа Блаунт — президент Американской торговой палаты. Богатый делец и губернатор Аляски Хикел — министр внутренних дел. Он владелец, председатель правлений и член совета директоров целого ряда торгово-промышленных фирм, Хардин, ректор Небрасского университета, тоже входящий в правление многих корпораций и в попечительский совет «Фонда Рокфеллера», занял пост министра сельского хозяйства. Мичиганский губернатор Ромни, миллионер, связанный с автомобильными корпорациями, возглавил министерство жилищного и городского строительства. Пост министра здравоохранения, образования и социального обеспечения был отдан Финчу, связанному с рядом компаний Калифорнии.

Та же картина и в нынешней администрации. Личное состояние министра обороны Уайнбергера оценивается в 2,2 —3,5 миллиона долларов, бывшего госсекретаря Хейга — примерно в 2 миллиона, нынешнего госсекретаря Шульца — тоже около 2 миллионов, других членов кабинета — от полутора до 9,2 миллиона. Сам Рейган с женой оценивают свою недвижимость в 1,2 — 2,4 миллиона, а движимое имущество — в 0,6—1,1 миллиона долларов[130]. Показателен и разброс этих цифр: за ним сквозит явное желание обладателей состояний по возможности скрыть их от учета, а тем самым и от налогообложения. Как не похоже это на мечту А. Линкольна о «правительстве народа из народа и для народа»!

Кабинет министров в Вашингтоне сформирован из представителей крупнейших корпораций, прежде всего связанных с военным бизнесом. Его состав отражает соотношение сил в экономической элите. Немало там представителей корпораций западных и среднезападных районов, которые проталкивали Рейгана в президенты. Серьезные позиции оставили за собой банковские и промышленные олигархии северо-восточных районов. Отмечается и та особенность, что за Рейганом стоят богачи новых поколений, которые нажили капитал жульническими махинациями, на основе подкупов, взяток, связей с мафией и т. д., что несет в себе большой «скандальный потенциал»[131]. Впрочем, скандалы уже начались.

К лету 1984 года стало известно, что уже более ста высших чиновников правительства республиканцев оказались замешанными в различных должностных преступлениях, связанных с коррупцией.

Слияние правительства с бизнесом становится все более открытым. Сегодня мало кого шокирует практика перехода руководителей корпораций в правительство, а потом — их возвращение в мир бизнеса, но на более высокие посты. Правительство Рейгана, например, часто называют правительством корпорации «Бектел» — ведущие его деятели пришли из этой калифорнийской строительной фирмы, специализирующейся на крупном энергетическом и промышленном строительстве, в том числе и за границей.

Широкое распространение получила в конце 60-х — 70-х годах и такая относительно новая форма взаимосвязей между правительством и деловыми кругами, как организация совместных комиссий — либо для анализа и выработки политической стратегии по каким-либо конкретным вопросам, либо широкопрофильных, универсальных, призванных формулировать политическую стратегию капитала в целом. Среди последних особую известность приобрела «Трехсторонняя комиссия», созданная в конце 1973 года по инициативе семьи Рокфеллеров. Здесь разрабатываются основы современного военно-политического курса империализма. Из недр этой комиссии немало деятелей было рекрутировано в правительство Дж. Картера, среди них прежде всего стоит упомянуть «ястреба» 3. Бжезинского. Не менее «достойно» «Трехстороннюю комиссию» у Рейгана представляет К. Уайнбергер.

Беспрецедентное влияние приобрела на политику Вашингтона военщина. Это отражение небывалого в истории государства взлета милитаризма. Многие генералы и адмиралы занимают важнейшие посты в корпорациях, другие — в правительстве. Союз военных и монополистов принимает все более опасные размеры. Широкое распространение получила так называемая практика «вращающихся дверей»: почти на каждом уровне военно-промышленного комплекса люди свободно переходят с работы в госаппарате на работу в частные корпорации, обслуживающие военную промышленность, и наоборот. Некоторые проходят через эту «вращающуюся дверь» по нескольку раз. В таких условиях чиновники в Пентагоне начинают работать на частную промышленность задолго до ухода с государственной службы. О размерах этого явления свидетельствуют следующие цифры: с 1979 по 1981 год на работу в военную промышленность перешли со своих постов 2,1 тысячи офицеров.

Процесс милитаризации захватил и внешнюю политику. Многие генералы и адмиралы сменили армии и флотилии на дипломатическую службу. Они там сейчас нужнее. Тотальная милитаризация общества нуждается в военных. Теперь уже, замечает Симпсон, президенты «больше ценят советы военных, чем дипломатов»[132]. Назначение военных на дипломатические посты — не простая механическая замена одного чиновника другим. Свой образ мышления вчерашние генералы и адмиралы переносят в сферу международных отношений. Внешнеполитический курс США становится все более воинственным. Гибкость и конструктивность в политике объявляются старомодными.

Военная элита, промышленный комплекс, занимающийся производством оружия, заняли прочное место в структуре власти и влияния в США. Наиболее заметно это проявилось в период правления Р. Рейгана, с самого начала поставившего на пост государственного секретаря бывшего главнокомандующего войсками НАТО в Европе А. Хейга. Если взять сенат на середину 1984 года, то и там бывшие военные играют решающую роль. Их в сенате большинство: из 100 членов этого законодательного органа 69 человек — бывшие кадровые военные. Все они тесно связаны с военным бизнесом. В сущности, милитаристские процессы в США развиваются во взаимодействии с общими реакционными сдвигами в этой стране, активизацией и консолидацией правых политических сил.

Американская действительность дает все новые подтверждения ленинскому выводу о том, что империализм «отличается наименьшим миролюбием и свободолюбием, наибольшим и повсеместным развитием военщины»[133]. Милитаризм реакционен по своей классовой природе. Будучи мощным орудием классового господства, он используется как сила подавления внутри страны и как орудие агрессии и экспансии за рубежом. Реакционность милитаризма резко обострена его направленностью против Советского Союза и социалистического содружества в целом, против сил, борющихся за социальное и национальное освобождение. Для США в наибольшей степени характерно переплетение захватнических и контрреволюционных черт милитаризма.

Соединение силы монополий и силы государства приобрело ярко выраженную военную окраску, что является важной особенностью развития государственно-монополистического капитализма после второй мировой войны. Во всем многообразии переплетающихся связей между монополиями и государством выделилась и получила активное развитие именно военная линия таких связей, сложился военный механизм взаимодействия монополий и государства, или, иначе говоря, военно-промышленный комплекс. Это, с одной стороны, крупнейшие военно-промышленные концерны, сосредоточившие у себя основную часть государственных заказов. Они выполняют роль организаторов военного производства, составляют ядро военного бизнеса и осуществляют групповое монополистическое господство. С другой — высшие военные звенья государственного аппарата, прежде всего Пентагон, которые по масштабам деятельности и средствам несравнимы ни с одним другим американским государственным органом.

Произошло, таким образом, объединение двух крупнейших милитаристских группировок. Естественно, это взаимодействие верхних эшелонов власти и военной индустрии происходит во имя развития и ускорения милитаристских процессов.

Довольно распространены в США попытки представить военно-промышленный комплекс как только лоббистскую группу. Это, конечно, упрощение, причем весьма зловредное, выгодное военно-промышленной элите. Комплекс — не обычное и не имеющее аналогий явление в американской государственно-монополистической структуре. Он представляет собой альянс милитаристских интересов и практического сотрудничества крупных консолидированных партнеров.

Сегодня, если судить по практической политике США, мало говорить об отрицательных общественных последствиях деятельности только Пентагона или только военно-промышленных корпораций. Слитность их интересов, единство действий выдвигают эту социальную группировку в особо опасную силу — деструктивную внутри страны и интервенционистскую за ее пределами. Это мощный государственно-монополистический блок милитаристских сил, имеющий значительно большие возможности и средства воздействия на политический курс США по сравнению с менее консолидированными, нередко действующими раздробленно другими кругами американского правящего буржуазного класса.

В сущности, ни одно из других объединений американских корпораций не имеет столь прямых, развитых и многообразных связей с государственным аппаратом. Дело не ограничивается только профессиональной общностью интересов тех, кто заказывает и закупает оружие и боевую технику, и тех, кто их производит. Общая заинтересованность в развитии и укреплении экономической и политической силы милитаризма превратила отношения высших военных звеньев госаппарата и крупнейших военно-промышленных концернов в слитное партнерство с уникальной устойчивостью и масштабностью взаимодействия. Такая заинтересованность имеет достаточно многообразные проявления, но, в сущности, это вопрос о том, кому выгодна гонка вооружений, кто наживается на военных приготовлениях. Все остальное — защита «национальных интересов», «свободы» и «демократии» и прочее — служит идеологической оберткой защиты прибылей. В США признается, что в военном производстве прибыли значительно выше, чем в гражданском, и скрыть это невозможно. В инструкциях Пентагона по размещению военных контрактов даже подчеркивается исключительно важная роль прибыли как стимула для вовлечения американских корпораций в военное производство.

Прибыли военно-промышленных компаний — это та дань, которую американское общество, американский налогоплательщик выплачивают за частнопредпринимательскую деятельность в сфере военного производства. С этими прибылями связаны корыстные интересы высших должностных лиц и акционеров военно-промышленных компаний, они — источник средств для «подарков» и «гонораров» военным чинам за их «услуги», оплачиваемые также и путем предоставления «теплых местечек» в корпорациях уходящим на пенсию генералам и крупным чиновникам.

Скандальные разоблачения махинаций партнеров по военно-промышленному комплексу показывают, что коррупция стала органической составной частью их взаимоотношений. Военно-промышленный комплекс США представляет собой социальную группировку, прямо заинтересованную в гонке вооружений, это фракция правящего класса, которая непосредственно срослась с милитаризмом и для которой участие в гонке вооружений стало способом существования и выживания. Экономические интересы комплекса сфокусированы на требованиях поддерживать на высоком уровне и наращивать американские военные расходы, увеличивать портфель военных заказов.

Таким образом, реакционная деятельность военно-промышленного комплекса не сводится только к его служебной роли, связанной с общеклассовыми потребностями буржуазии в укреплении аппарата вооруженного насилия, используемого для репрессий внутри страны и агрессии за ее пределами. Развиваясь и укрепляя свои позиции, комплекс выступает уже и в активной самостоятельной роли катализатора милитаристских процессов и пружины американских военных авантюр. Эта инициативная функция комплекса отражает узкоклассовые потребности фракции правящего класса, заинтересованной, особенно экономически, в форсированной гонке вооружений. В своей книге о военно-промышленном комплексе американский историк П. Коистинен называл комплекс «мощной силой, увековечивающей экспансионистскую и агрессивную внешнюю политику и смертельно опасную гонку вооружений»[134]. Иными словами, комплекс сегодня выступает в двойной — общеклассовой и узкогрупповой — реакционной роли.

Эта направленность в деятельности военно-промышленного комплекса не может расцениваться иначе как вызов общественным интересам. Реакционность ВПК проявляется во все большей мере в условиях, когда прекращение гонки вооружений, сокращение вооружений и разоружение стали острейшей международной проблемой, приобрели первостепенное значение как магистральный путь укрепления международной безопасности. Однако комплекс стал мощной экономической и политической преградой для решения этой проблемы. Это не пассивное сопротивление, а воинствующее противодействие, мощная оппозиция практическим мерам в области ограничения и сокращения вооружений. Комплекс постоянно проявляет себя как сила, активно действующая в сторону раскручивания все новых витков в гонке вооружений, реализации новых военных программ, он несет огромную ответственность за усиление угрозы войны, за подрыв международной безопасности.

При всем многообразии факторов, влияющих на формирование и проведение в жизнь внутренней и внешней политики США, нет сомнений в том, что деятельность военно-промышленного комплекса с его программой форсированного милитаризма, гонки вооружений и обострения международной обстановки превратилась в мощный фактор и устойчивую тенденцию реакционного нажима на политический курс страны. Имперские амбиции США неотделимы от такого реакционного давления американских военно-промышленных кругов.

Усиление реакционного воздействия комплекса на политику страны бесспорно, но нельзя, однако, рассматривать его как фатальную неизбежность. Логика и факты политической борьбы показывают, что нет автоматизма и какой-то предопределенности в расширении влияния ВПК. Сам комплекс является элементом, встроенным в государственно-монополистическую структуру США, степень его влияния на общественно-политическую жизнь страны может быть переменной величиной. Это влияние может нарастать или убывать в зависимости от активности противоборствующих сил, их способности противостоять реакционному давлению военно-промышленных кругов, зависеть от тех задач, которые решаются в данный момент правящими силами страны в целом.

В 70-х годах комплекс был вынужден отступить под давлением сил, в том числе и в самих США, выступавших за разрядку международной напряженности. Ему пришлось сдавать позиции, о чем говорит и снижение американских военных расходов в первой половине 70-х годов, и некоторые сдвиги в американской политике в сторону реализма. Начавшееся на рубеже 70-х и 80-х годов ожесточенное контрнаступление военно-промышленного комплекса снова показывает, что ставка ВПК и других правых сил на осложнение международной обстановки и возврат к временам «холодной войны» не является простым процессом. Дают себя знать противодействующие силы.

Деятельность военно-промышленного комплекса ведет к размежеванию сил не только в стране в целом, но и в ее правящем классе. На гонке вооружений наживается лишь часть буржуазии, прежде всего монополистической. В тех ее кругах, которые не связаны непосредственно с функционированием военной машины, растут недовольство и протест по поводу активизации милитаристских процессов. Пробивает дорогу реалистический подход, ширится понимание опасностей милитаризма «без берегов» как в политическом плане в связи с нарастанием военной угрозы, так и с точки зрения все более обостряющихся социально-экономических последствий гонки вооружений. Военно-промышленному комплексу с его своекорыстными устремлениями нелегко защищать форсированный милитаризм. Общенациональные «патриотические» лозунги здесь могут помочь частично или временно.

Капиталистически организованному военному бизнесу, как понятно, чужда социальная ответственность. Это конфликт интересов, где среди противников военно-промышленного комплекса оказываются не только широкие слои трудящихся, но и реалистично настроенная часть правящего класса.

В послевоенные годы правительство США ввело в международную практику, по существу, новый институт, не имевший ранее широкого распространения в мировой политике, — военные миссии. Первая крупная военная миссия США была направлена в Грецию в 1947 году, сразу же после провозглашения «доктрины Трумэна». В настоящее время военные миссии Пентагона созданы во всех странах мира, заключивших с Соединенными Штатами военные соглашения. С их помощью правящие круги США контролируют наиболее важные стороны государственной деятельности своих союзников и подвластных государств.

«Нравится нам это или нет, но применение силы и готовность применить силу лежат в основе внешней политики, и поэтому вырабатывают и осуществляют внешнюю политику США в значительной степени военные»[135] — так откровенно формулирует свою мысль, подводя «теоретическую базу» под засилье военщины в Вашингтоне, профессор Дж. Макками. О том же пишет в книге «Американская демократия под прессом» профессор Блейсделл. «Военное ведомство, — заявляет он, — тратит больше денег, чем другие ведомства, и его воздействие на политику, как внутреннюю, так и внешнюю, сильнее, чем какого-либо другого департамента или любого из исполнительных органов»[136]. Высшие военные заняли «прочное положение среди властвующей элиты нашего времени и вскоре, по мнению осведомленных наблюдателей, вполне могут стать старшими братьями»[137]. Американцы, пишет У. Янг, уже «привыкли ходить по острию ножа катастроф»[138]. Н. Чомски считает, что правительство Рейгана пытается поднять уровень международной напряженности и создать настроения кризиса в стране и за рубежом, хватаясь за любые возможности[139].

Ныне в Вашингтоне многие важнейшие вопросы политики решаются в зависимости от того, как оценивают международную обстановку военные круги. Резкую активизацию военных в жизни страны отмечает Экирч в книге «Гражданские и военные». «Преуспевая, — пишет он, — в атмосфере постоянного кризиса и военной истерии, которая пропитала Вашингтон, военный эксперт с его аргументом военной необходимости обычно занимает первое место при слушании дел в конгрессе». Представители военных кругов ратуют за дальнейшую милитаризацию экономики, что привело страну в состояние «гарнизонного государства» и «всеобщей мобилизации для войны, так долго желаемой милитаристами»[140].

Характерно, что в конгрессе даже сторонники сокращения расходов на военные нужды резко меняют свои позиции, когда дело касается их избирательных округов. Так, Т. О'Нил последовательно выступает за производство самолета F-18, ибо двигатели для него изготавливаются в его штате Массачусетс. А. Крэнстон борется за бомбардировщик В-1, так как его производство осуществляется в Калифорнии. К. Левин отстаивает танк М-1, который выпускается в Мичигане. Естественно, что благодаря такому подходу военные корпорации получают дополнительные рычаги давления на конгресс.

По данным «Нью-Йорк таймс», нынешняя команда Белого дома «потворствует скрытому, однако непрерывному усилению влияния военных в процессе принятия решений по вопросам национальной безопасности»[141].

Американское государство, будучи тоталитарным по своему существу, опирается не только на военных. Основательной опорой правящих сил являются карательные и разведывательные службы. Современное «разведывательное сообщество» США — это примерно дюжина различных организаций, ведущей среди которых выступает ЦРУ. Помимо него, существуют разведывательные организации армии, ВВС и ВМФ, министерства обороны в целом, агентства, занимающиеся управлением разведывательными спутниками, электронным перехватом информации. Свои разведывательные подразделения имеют также госдепартамент, министерство финансов и министерство энергетики. И разумеется, ФБР.

Центральное разведывательное управление, по признанию его бывшего сотрудника Р. Макгихи, представляет собой инструмент президента для осуществления подрывных террористических операций за рубежом. ЦРУ — это организация, обладающая неподотчетным правом вмешиваться в дела других государств, говорит Ивлэнд, бывший агент ЦРУ. Бывший директор этой организации У. Колби подтверждает, что «с конца войны мы, ЦРУ, не делали ничего другого, как только помогали различным… силам в их борьбе против коммунистической угрозы». Только с 1961 по 1976 год ЦРУ провело более 900 подрывных террористических операций против «неугодных» США деятелей и правительств. На эти цели расходуется две трети всего бюджета ЦРУ.

О некоторых методах и фактах этой грязной деятельности рассказывается в работе «Белая книга обеляет»[142], основанной на материалах бывшего сотрудника ЦРУ Филипа Эйджи[143]. Как свидетельствует Эйджи, обычной, рутинной работой ЦРУ является не только терроризм, организация заговоров, компрометация «нежелательных» групп, партий и деятелей, но и фальсификация разного рода документов. Он напоминает о случае, когда иранские студенты в 1979 году нашли фальшивые паспорта в американском посольстве в Тегеране, выданные разведчикам Ахерну и О'Кифу на имена бельгийца Тиммермана и западного немца Шнейдера. Он рассказывает также, как ЦРУ организовало в 1960 году налет на кубинское посольство в Перу, с тем чтобы в похищенные документы вложить список лиц из перуанцев левого направления мысли, которые якобы сотрудничали с кубинским посольством. После опубликования этого списка дипломатические отношения с Кубой были разорваны. Впоследствии фальшивка была разоблачена, но виновные в провокации остались безнаказанными.

Те же методы были использованы и для организации военного переворота в Эквадоре в 1963 году и разгрома компартии. В багаж одного из эквадорских коммунистов был вложен тюбик из-под зубной пасты с «планами захвата» власти коммунистами и уничтожения военных и полицейских начальников. Фальшивка ЦРУ была тоже разоблачена, но позднее, а тем временем левые силы были разгромлены и сотни невинных людей брошены за решетку. Как свидетельствует Эйджи, в американских посольствах ведутся картотеки на лиц с левыми взглядами, которые квалифицируются как «подрывные элементы» и подлежат аресту в случаях кризисных ситуаций.

В этих же целях ЦРУ готовит и содержит террористические организации. Одна из них — «Патриа и Либертад» в Чили — сыграла активную роль в физическом уничтожении демократов, сторонников конституции и республиканского правительства Сальвадора Альенде. Широко известны также террористические организации «Белая рука» и «Око за око» в Гватемале, «Вооруженные силы национального освобождения» в Венесуэле, созданные и финансируемые ЦРУ, Тонтон-Макуты на Гаити, а в самих США — ку-клукс-клан, общество «Минитменов», нацистская партия, которые тоже содержатся на деньги ЦРУ и ФБР и пользуются их покровительством.

За две недели до переворота в Чили генеральный секретарь нацистской организации «Патриа и Либертад» Роберто Тим сказал в интервью: «Наша цель — усилить в стране хаос и спровоцировать как можно быстрее военный переворот». Тим добавил, что ждать достижения этой цели осталось недолго. После переворота другой лидер этой организации с удовлетворением заметил: «Мы достигли своей цели. Наша миссия выполнена»[144].

Правящая элита США уделяет ныне повышенное внимание средствам насилия и провокаций.

Нового здесь мало, а необычного и вовсе нет. Американская тоталитарная система всегда славилась огромной ролью полиции и разведки в системе общественной жизни. Но Р. Рейган дал им еще большую свободу действий, избавил от остатков контроля со стороны законодательных органов. Сегодня американские службы разведки особенно активны в проведении линии на дестабилизацию международной жизни, на такое развитие событий, которое бы соответствовало американским милитаристским планам.

Иными словами, ЦРУ и другие спецслужбы США дождались своего «звездного часа». В 1983 году бюджет на подрывные операции ЦРУ возрос на 25 процентов и достиг 1,5 миллиарда долларов. В 1984 году запланировано израсходовать на подрывные операции за рубежом до 17 миллиардов долларов. Интересно, что темпы роста ассигнований для ЦРУ опережают даже темпы расходов на военные цели. Число сотрудников Центрального разведуправления достигло 16 тысяч человек.

Неотъемлемая часть американского образа жизни — лоббизм. Этим термином называют в США систему давления на законодательные органы и правительство. Такое давление оказывают монополистические объединения, политические организации и группы. В понятие лоббизма входит и практика подкупа законодателей и чиновников.

Казалось бы, в условиях, когда монополисты получили возможность непосредственно решать свои дела, заняв правительственные посты, лоббизм потерял смысл. Однако его активность не только не ослабла, а, напротив, усилилась. В системе американской «демократии» на его долю приходится наиболее скрытная и грязная часть работы по использованию конгресса и правительства в интересах монополий. Лоббисты комплектуются из числа бывших крупных политических деятелей, генералов и адмиралов, имеющих связи и знающих, к кому обратиться в Вашингтоне.

Концерны, фирмы, банки, компании, организации, общественные объединения посылают в Вашингтон представителей для «проталкивания» своих вопросов. «Группы давления» — так обычно американская пропаганда именует лоббистов и финансирующие их организации — называют «третьей палатой» конгресса, служащего лишь «местом для рынка, товары для которого производят везде, главным образом в комитетах и кулуарах»[145]. Особенно большим вниманием лоббистов пользуются партии и правительство. «Дело в том, — говорится в сборнике „Теория и практика американской внешней политики“, — что партии просто должны стоять в стороне и позволять доминирующим группам определять решения»[146].

Многие авторы отмечают, что партия у власти имеет Долги и обязательства перед заинтересованными группами. Партия, успешно идущая к власти, как бы получает «мандат» от таких групп. Когда партийные лидеры попадают в правительственные учреждения, определение политики они оставляют главным образом за «группами давления»[147]. Последние, не чураясь работы и внутри партий, главные силы бросают на помощь то одной, то другой партии в зависимости от того, какая из них кажется более обещающей в данный момент. В американской литературе отмечается решающая роль «групп давления» и в президентских выборах. Эти группы и их доверенные лица не обязательно присутствуют на партийных съездах, они действуют через лидеров партий и делегатов. «Группы давления» стремятся «при помощи денег диктовать назначение кандидата в президенты и обеспечить избрание кандидата, отвечающего их интересам»[148].

«Идеи, — пишет Блейсделл, — которые вошли в наши законы, — это в большой степени их идеи. Мнения и точки зрения на вопросы общества, которые ежедневно путешествуют по воздушным волнам, — это их идеи или отражение их идей. Люди, которые в качестве представителей законодательных органов, адвокатов или прокуроров выступают за эти группы в залах конгресса, в исполнительных департаментах и перед судом, являются их агентами»[149].

Наибольшего расцвета система лоббизма, подкупа, взяток достигла в местных законодательных и исполнительных органах. Американский журнал «Ридерс дайджест» напечатал однажды рассказ местного парламентария. В нем раскрывается «кухня» лоббизма.

Сначала лоббисты оплачивают счета законодателей в ресторанах и отелях, а затем, не колеблясь, «хлещут их кнутами», напоминая, с какой стороны хлеб намазан маслом. «Здесь я обнаружил, что мне можно не платить в ресторанах. Кто-нибудь из лоббистов всегда готов оплатить мой чек. Как наивный новичок, я обходил стороной лучшие рестораны города, куда лоббисты водили законодателей, и мрачно съедал бутерброд с беконом и помидорами в кафетерии. Мои коллеги не терзались подобными сомнениями. Я слышал, как они спрашивали друг у друга: „Идешь на обед? Кто сегодня твой голубчик?“

Когда один не в меру горячий член собрания выступил против лоббиста промышленников, последний передал репортерам копии оплаченных чеков этого законодателя. «Если я сукин сын, — говорил лоббист, — то этот человек был избран в собрание на деньги сукина сына». Он намекнул, что есть и другие, более крупные чеки, которые можно предать гласности». Автор статьи признает, что после долгих «сомнений» и «угрызений совести» он тоже решил брать деньги у лоббистов.

В 1981 году при полном единодушии обеих партий были сняты ограничения на «деловые расходы» конгрессменов, введена специальная налоговая скидка, что дало каждому конгрессмену по меньшей мере 20 тысяч долларов в год. Показательно, что это решение было оформлено как поправка к закону об улучшении обеспечения больных силикозом (I). Своеобразной формой взятки является и организация поездок за границу на казенный счет. Так, в 1982 году группа из 14 конгрессменов побывала в Сингапуре, Бомбее, Каире и Афинах с целью определить «масштабы деятельности Советского Военно-Морского Флота». Американским налогоплательщикам этот круиз обошелся в 300 тысяч долларов. Позорным пятном легла на конгресс США история с подставными шейхами, роль которых играли агенты ФБР. Передав крупные суммы семи конгрессменам, агенты заручились их поддержкой в решении вопроса о проживании мнимых шейхов в США. ФБР пришлось расследовать эту операцию, ибо в публику стали просачиваться факты о массовых подкупах законодателей. Надо было срочно спасать конгресс, по возможности с меньшими издержками.

В 70-е годы «уотергейтское дело», о котором мы уже упоминали, открыло период беспрецедентных разоблачений. Каждый утопающий стремился прихватить с собой «на дно» кого-то еще. Партии, фракции, группировки непрерывно сводили друг с другом счеты. Открылось много любопытного, в том числе и по поводу морали тех, кто претендует на моральное руководство миром. За это десятилетие около 20 конгрессменов были в судебном порядке признаны виновными в уклонениях от уплаты налогов, взяточничестве, нарушении избирательных законов. Еще большее количество дел не дошло до суда, осталось лишь на страницах печати. Было все: связи с преступным миром, содержание любовниц на деньги налогоплательщиков, наркотики, многое другое. Использование служебного положения в целях личного обогащения уже считается чуть ли не само собой разумеющимся. За последние 15 лет в США не было ни одного правительства, члены которого не оказывались бы замешанными в скандальных, а то и откровенно преступных махинациях. Республиканские и демократические администрации различались разве что числом подобных скандалов.

Взяточничество, казнокрадство, подкуп — типичные черты буржуазного общества. Политическая коррупция органически присуща капитализму, так как, по словам американского исследователя Дж. Гарднера, «занимающие выборные государственные должности выигрывают их потому, что получают деньги, а получают деньги потому, что занимают выборные должности»[150]. В США коррупция существовала в государственной, законодательной и судебной власти всегда. Последние десятилетия дали новый, невиданный размах этому позорному явлению. Если с 1941 года по начало 70-х годов в среднем в стране разражался один крупный скандал в два года, то в 70-е годы этот показатель составил уже три политических скандала в год. Особенно этим отличалось президентство «моралиста» Дж. Картера. Попадались не только министры. Брат президента продавал при помощи 3. Бжезинского государственные секреты, сын был обвинен в торговле наркотиками, сестра — в финансовых спекуляциях и т. д.

Пришедшая на смену администрация — этот, по определению американской прессы, «клуб миллионеров» — сразу же побила все «рекорды. Всего лишь несколько примеров, характеризующих подлинное лицо администрации „большого бизнеса“.

Ричард Аллен — бывший помощник президента по Национальной безопасности. Долгое время представлял консорциум португальских фирм в США, получая большие деньги лишь за то, что занимался формированием благоприятного общественного мнения в отношении действий португальских колонизаторов в Анголе. Затем основал фирму «Потомак интернэшнл корпорейшн», которая проталкивала японские товары на американский рынок. Сам Аллен снабжал японцев конфиденциальной экономической информацией, получая за это соответствующую мзду. Отмечались тесные личные связи Аллена и с военными из Западной Германии, что также помогало «коммерческим» успехам фирмы. Он всегда славился безграничным антисоветизмом, который служил прикрытием для подпольных махинаций в бизнесе. Попался Аллен на японских взятках, но и после этого не был уволен, ему был предоставлен «административный отпуск» с сохранением зарплаты. Впоследствии Рейган назначил Аллена своим советником по иностранной разведке.

Уильям Кейси — директор ЦРУ, мощной организации террора и провокаций, давно представляет интересы военного бизнеса. Например, летом 1969 года в американской печати (в 25 газетах) публикуется (на целую газетную полосу) призыв поддержать программу правительства по строительству системы противоракетной обороны. Впоследствии обнаружилось, что воззвание, стоившее немалых денег, подписали директора, другие руководители фирм, субподрядчики, непосредственно связанные с работами по ПРО, осуществление которых сулило сказочные контракты, а также продавцы оружия. Общественная «озабоченность» оказалась циничной корыстью. А воззвание поместил Кейси от имени организованного им «Гражданского комитета за мир в условиях безопасности». Оказавшись затем во главе шпионского ведомства, он продолжает путать свой личный бизнес с государственными делами, не особенно опасаясь последствий, тем более что председателем сенатской комиссии по разведке является небезызвестный ультра Б. Голдуотер. Например, и сейчас Кейси держит в ЦРУ специальную группу, наблюдающую за биржей с тем, чтобы с наибольшей выгодой осуществлять свои биржевые спекуляции, аферы с акциями. Махинации и беззакония, творимые Кейси, приобрели широкую известность. Они вынудили «Вашингтон пост» написать, что Кейси «из пиратского мира частного бизнеса перешел на государственную службу, не ощутив никакой разницы… В отличие от жены Цезаря он не выше подозрений»[151].

Реймонд Доновэн — министр труда, председатель предвыборного комитета Р. Рейгана в штате Нью-Джерси и агент по сбору средств в фонд его кампании. До министерского поста был исполнительным вице-президентом строительной компании. Когда его утверждали министром, один из осведомителей ФБР, ныне осужденный за уголовщину, узнал в Доновэне человека, который вручал ему деньги от фирмы «Шиавон констракшн компани», которые шли профсоюзным боссам за их службу по предотвращению забастовок. Доновэн носил тогда специальную кличку, как это и принято в уголовном мире.

Позднее оказалось, что фирма «Шиавон» связана с мафией, а Доновэн — с миром организованной преступности.

В сокрытии своих доходов был обвинен министр юстиции У. Смит, в присвоении государственных средств — министр внутренних дел Дж. Уотт, в финансовых аферах — министр торговли М. Болдридж, в использовании служебного положения для личного обогащения — министр военно-морских сил Дж. Леман, в махинациях с ценными бумагами — первый заместитель министра обороны П. Тэйер, в незаконных финансовых операциях — специальный помощник Рейгана Т. Рид, в получении взяток — помощник президента Э. Миз. «Счастливая» команда республиканцев оказалась шайкой казнокрадов и взяточников.

В 1983 году стало известно, что ближайшие помощники Рейгана выкрали конфиденциальные предвыборные документы из штаб-квартиры Картера. «Рейгангейт» (по аналогии с «Уотергейтом») нанес определенный удар по Рейгану, попортив лубочный образ «честного парня», созданного средствами массовой информации монополий. Этот факт еще раз обнажил нравы в нынешних коридорах власти. Судя по уровню морали, господствующей в верхнем эшелоне правящей элиты, очередные скандалы еще впереди, хотя уже и сейчас администрация побила по сравнению со своими предшественниками все рекорды по ставшим известными случаям коррупции и жульнических махинаций. Десятки высших чинов из правительственных учреждений уже уличены во взятках. Впрочем, о какой морали правительства можно говорить, если на один из ответственных постов в министерстве торговли назначен человек, который специализировался доселе на чистке конюшни на личном ранчо президента.

Жалкое зрелище. Жалкая демократия. Но жалкая не только сама по себе. Достойно большего сожаления то, что еще многие американцы полны иллюзий относительно этой «демократии». Они всерьез думают, что выбирают своего законодателя, «благодетеля» и «защитника», а он, оказывается, давно куплен.

Таковы некоторые стороны американской жизни. Даже один из братьев Кеннеди — Эдвард, осторожный в формулировках, — в книге «Планы на следующее десятилетие» писал об упадке демократии в США. Для многих американцев управление страной — это «процесс, в котором их участие нежелательно», а правительство, пронизанное «бюрократией на всех уровнях», «отделено от них, часто враждебно им»[152].

Деформируются общество, его институты, весь образ жизни. Основная деформация — движение к неофашизму. Рассматривая факторы, создающие наиболее плодородную почву для произрастания идеологии и политики мирового господства, правомерно еще раз вернуться к этой опасности. Буржуазные идеологи утверждают, что США никогда не примут фашистские формы правления. Рассуждают о психологическом складе американцев, которые, дескать, не склонны к слепому повиновению, слишком индивидуалистичны и т. д. Ссылаются на историю США, на приверженность американцев к «демократии». Было бы, конечно, неправильным отрицать роль традиций, психологических факторов и т. д. Они оказывают определенное воздействие на возникновение тех или иных явлений, поворотов в жизни общества. Кстати, в американских традициях имеется немало такого, что вовсе не противоречит фашистской идеологии, а, напротив, является ее необходимой предпосылкой. Например, культ силы, пронизывающий всю историю этой страны.

При движении на Запад, сопровождавшемся истреблением индейцев, кровавыми стычками между различными семейными кланами, общинами или просто разного рода авантюристами, насилие утвердилось как крайнее проявление буржуазно-индивидуалистической морали, как основа права сильного. Более того, оно превратилось в орудие утверждения американского образа жизни. Показательно, что только американцы из всех западных народов изобрели такой изуверский механизм институционализированного насилия, как виджилянтизм, наиболее известными выражениями которого стали «суд Линча» и ку-клукс-клан. Виджилянтизм, или виджилянтские движения, основанные на принципе отправления «правосудия» самими гражданами, возникли как реакция на типично американскую проблему: отсутствие эффективного закона и порядка в зоне «пограничья».

Культ насилия внутренне присущ общественной системе, основанной на принципах безудержного индивидуализма, «свободной», ничем не ограниченной или же монополистической конкуренции, приоритета частного, эгоистического интереса над интересами всего общества, системе, главным девизом которой является социал-дарвинистский принцип «выживания наиболее приспособленных». Так, калифорнийская, клондайкская, невадская «золотые лихорадки», сыгравшие столь большую роль в становлении американского буржуазного сознания и развитии самого американского капитализма, невозможно себе представить без вакханалии насилия, которой они сопровождались.

Немногим отличался и начавшийся в последней трети XIX века процесс восхождения различных групп монополистической буржуазии и формирования «нового типа» американского предпринимателя. Железнодорожные, нефтяные, промышленные и прочие магнаты добивались богатства и славы гангстерскими методами. Недаром их окрестили не иначе как «бароны-грабители», которые пробивали дорогу, сокрушая все на своем пути. Этот «новый тип американцев, — писал известный историк В. Паррингтон, — отличался грубостью, жестокостью, хищническими повадками и порой недюжинными способностями. То были люди настойчивые в достижении своих целей, зачастую мошенники и негодяи, никогда не проявлявшие слабости, не ведавшие сомнений и укоров совести, не знавшие, что такое хныкать и скулить, — именно из таких, как они, складывалась порода капиталистов и пиратов»[153].

Типично американская тяга к богатству уже сама по себе предрасполагает к насилию, если иными средствами не удается преодолеть помехи, встречающиеся на пути к его достижению. Насилие в Америке приобрело статус «законного» средства или по крайней мере оно не осуждается, если приносит ощутимые дивиденды, то есть если оно служит подтверждению одного из основополагающих мифов о «человеке, сделавшем самого себя» и добившемся богатства и славы неважно какими средствами. Порождением такого мифа явились предприимчивые дельцы самых различных калибров и категорий — бизнесмены, юристы, бутлегеры, гангстеры, лавочники, содержатели игорных и публичных домов, все те лихоимные профессии, для которых существовал лишь один принцип: «Цель оправдывает средства». Даже появление в Америке в XX веке организованной преступности, как указывает Д. Бурстин, представляло собой «лишь один из эпизодов в грандиозной саге беспокойных новых американцев, стремившихся завоевать богатство и место в мире»[154].

Сначала объектом виджилянтских движений были разного рода правонарушители, но постепенно виджилянтизм приобрел политическую и националистическую окраску, стал орудием защиты и насаждения американизма. В этом качестве виджилянтские движения в разные периоды американской истории делали объектами своих нападок католиков, негров, евреев, иммигрантов, политических радикалов, профсоюзных лидеров и нонконформистов всех мастей. Так называемые «нейтивисты», антимасоны, кланисты, антикатолики в XIX веке, многочисленные «суперпатриотические» организации вроде «Общества Джона Бэрча» и «Минитменов» в наше время использовали и используют различные формы насилия для защиты и утверждения «стопроцентного» американизма.

Для того чтобы показать несостоятельность оптимизма идеологов американской буржуазии, отрицающих реальность фашистской угрозы в США и повторяющих тривиальную формулу «у нас это невозможно», за примерами ходить недалеко. Достаточно вспомнить результаты президентских выборов 1964 и 1968 годов.

Комментируя выборы 1964 года, буржуазная печать подняла шум по поводу «невиданной победы» демократической партии, утверждая, что ни один президент не получал такого внушительного большинства голосов, как Л. Джонсон. Не вдаваясь в подробности, можно констатировать, что демократам действительно удалось добиться перевеса в голосах. Однако праздничный фейерверк, устроенный по этому поводу, ослепил либеральствующих идеологов до такой степени, что они проглядели или не захотели увидеть другую особенность избирательной кампании.

Кандидат республиканской партии Голдуотер (кстати, руководителем его избирательной кампании в Калифорнии был нынешний президент Р. Рейган), выступавший под откровенно профашистскими лозунгами (его программа включала в себя и открытые призывы к применению термоядерного оружия, и оголтелый расизм, и требование отмены прав, завоеванных рабочим классом США в результате многолетней упорной борьбы), получил 27 миллионов голосов. Важно отметить, что профашистская сущность программы Голдуотера была незавуалированной, тогда как прежде кандидаты «бешеных» прикрывали крайне реакционный стержень своих программ изощренной и блудливой демагогией.

Следовательно, 27 миллионов голосов, полученных Голдуотером, отданы за открыто профашистскую программу. Зловещая суть этого факта станет особенно наглядной, если вспомнить, что в Германии гитлеровская партия на выборах 1932 года не получила и половины числа голосов, которое собрал лидер американских «ультра» осенью 1964 года.

Разумеется, действительность требует поправок к этой цифре. Низкий политический уровень значительной части средних американцев, не желающих вникать в тонкости программ, их неинформированность. Оторванность небольших городков и местечек от политической жизни. Сила привычки, когда целые семьи, улицы, даже кварталы голосуют не за программы, а по традиции. Склонность к конкретному кандидату, а не к его платформе. Многие избиратели голосовали не за Голдуотера, а против политики демократов. С некоторой долей условности можно учесть эти поправки.

Но и в этом случае, по оценкам наблюдателей, число американцев, отдавших свои голоса барабанщику американского фашизма, колеблется между 5 и 6 миллионами. Откуда возникают эти цифры? Называя их, имеют в виду число людей, входящих в массовые организации фашистского и полуфашистского толка, возникшие в США. Именно наличие массовой базы отличает движение американских «ультра» 60-х годов от подобного движения в 50-е годы. Голдуотеризм от маккартизма.

Говорят, что многие американцы голосовали за профашистскую программу Голдуотера несознательно. Но и здесь не следует искать политического утешения. Во-первых, именно такое безразличие и служит питательной почвой фашизма. Одураченный есть одураченный. Его можно провести и повести куда угодно. Во-вторых, подобная «несознательность» может практически привести к фашизму. После результатов голосования поздно рассуждать, кто и из каких побуждений голосовал. Зато пепла, чтобы посыпать голову, будет предостаточно.

Маккартисты действовали открыто. Их главными методами были провокационная шумиха в печати, скандальные выступления в конгрессе, на пресс-конференциях, в комиссии по расследованию «антиамериканской» деятельности, публичные расследования «подрывной работы», в которой обвиняли всех инакомыслящих.

Фронтальная атака на права трудящихся, на остатки буржуазных свобод захлебнулась, хотя и оставила тяжелый след в жизни нации. Она подготовила новую волну реакции, которая затем пришла в форме «новых правых».

После победы над Голдуотером в 1964 году восторгов у идеологов, кокетничающих с либерализмом, было хоть отбавляй. Они разглагольствовали о «победе американской демократии», о том, что маккартизм навсегда отошел в прошлое. А неомаккартисты тем временем вдали от посторонних глаз, избегая до поры до времени огласки, приступили к перестройке своих рядов, повели планомерную организационную деятельность. Неомаккартисты и не помышляли о том, чтобы покинуть политическую арену. Они готовились вернуться во всеоружии, используя поддержку могущественных сил для того, чтобы попытаться захватить власть и сыграть решающую роль в политической жизни страны. Именно с этим и связано «второе пришествие» маккартистов, о котором заговорила американская печать в 1961—1964 годах.

Осмысливая причины и уроки успеха Л. Джонсона на выборах 1964 года, тогда уже известный своими крайне правыми взглядами Р. Рейган писал в журнале «Нэшнл ревью»: «Мы не собираемся отрекаться от своих позиций, но мы не можем наступать без подкреплений… Сейчас необходима мягкая подача идеологии правых, с тем чтобы у избирателей не создавалось впечатления „наступления радикалов“[155].

В 70-е годы «ненавязчивая продажа» взглядов правых была поставлена на широкую ногу, но в течение некоторого времени механизм ее достаточно успешно скрывался от глаз и внимания общественности. В эти годы правым экстремистам в США удалось создать в отличие от их предшественников эпохи маккартизма весьма разветвленную сеть различных комитетов, коалиций и ассоциаций, поддерживающих и взаимодополняющих друг друга, ведущих масштабную информационную, пропагандистскую и лоббистскую деятельность на самых разных уровнях — от местных органов власти до конгресса и Белого дома.

Взгляд на «новых правых» как на идеологических варваров и политических фанатиков, считает американский обозреватель консервативного направления Д. Бонафид, является упрощенным и далеким от истины. Сила современных правых радикалов во многом определяется тем, что они умеют объединять декларируемую ими идеологическую жесткость с ловким и умелым политическим маневрированием[156].

В 1962 году в США вышла книга И. Сьюэла «Американские ультра». Она содержит интересные данные о деятельности фашистских организаций и их связях. Говоря об отличиях «ультра» 60-х годов от маккартистов, этот буржуазный исследователь пишет: «Маккарти имел последователей, но не имел организации, которая мобилизовала бы его последователей на активные действия. Отличительной особенностью движения крайне правых в настоящее время является создание ими разветвленных и выполняющих широкие функции организаций, имеющих тесные связи с военно-промышленными и политическими кругами»[157].

В последнюю четверть века в США выросли и продолжают расти сотни реакционных организаций, под ура-патриотическими названиями которых скрываются откровенно неофашистские взгляды и воинственные программы. Одни из них невелики, другие объединяют тысячи людей. Они находятся в тесном контакте и с такими старыми отрядами американской реакции, как ку-клукс-клан, «Дочери американской революции» и др. Трудно сказать, в какой степени координируется деятельность таких организаций (это тщательно скрывается), но призывы к максимальной консолидации действий и созданию единого руководства движением на страницах реакционной печати звучат все громче. Из кого рекрутируют заправилы американского неофашизма свои ряды? Массовую базу партий Гитлера и Муссолини составляла, как известно, прежде всего мелкая и средняя буржуазия. В современных Соединенных Штатах общая численность мелких буржуа, включая определенную часть фермеров, превышает 30 миллионов человек. Процессы, происходящие в экономике США, выбивают почву из-под ног этой части общества. Мелкие и средние предприниматели разоряются, их предприятия захватывают крупные монополии. Не менее остра и проблема массового разорения фермеров.

Видный американский социолог Миллс говорил в свое время, что в США возникла своеобразная «люмпен-буржуазия». Многие представители мелкой буржуазии, лишившись своего бизнеса, теряют привычное положение, превращаются в отчаявшихся, озлобленных, на все готовых людей. Они не могут понять истинные причины своего краха. Мелкие буржуа крайне неустойчивы, склонны к шараханью из стороны в сторону. Лишенные былых привилегий, они беспощадны и весьма податливы на демагогию. Взбесившийся мелкий буржуа легко становится слепым орудием крупных монополий, которые стоят за спиной ультраправого движения и являются его направляющей силой.

Но дело не только в существовании фашистских мракобесов и десятков их организаций (включая, по многим сообщениям, и вооруженные отряды потенциальных погромщиков). Бертрам Гросс, в прошлом сотрудник аппарата конгресса США, то есть человек, хорошо знакомый с подлинной структурой и механизмом функционирования власти в Америке, предупреждает, что сама «логика событий… ведет к установлению высококонцентрированного, репрессивного, не чуждого милитаристских форм контроля над обществом, призванного гарантировать сохранение прибылей сверхбогачей»[158].

В книге «Дружелюбный фашизм. Новый облик власти в Америке» Гросс справедливо, на наш взгляд, выделяет три грани этой проблемы. Во-первых, он прав, когда считает главным не форму, в которую выливается фашизм (повторение в современных США во всех деталях того же фашизма, который существовал полвека назад в гитлеровской Германии, маловероятно), а содержание этого социально-политического процесса. Суть же эту Гросс видит в доведенном до логического завершения союзе между буржуазным государством и монополистическим капиталом.

Нельзя не согласиться и с другими утверждениями автора, а именно, что теснейшая связь между «сверхбогачами» и «сверхадминистраторами» в сегодняшних США — это не только тенденция их внутреннего развития, но и уже много лет существующая реальность. Речь идет не об ее становлении, а о дальнейшем закреплении и усилении.

И третье. Узкая элита, финансовая олигархия, заправляющая в США, располагает сейчас самым высокоразвитым и совершенным за всю историю капитализма аппаратом насилия и подавления. Подавления, как справедливо отмечает Гросс, далеко не только физического, но и изощренного психологического, включающего такие методы контроля над массами, как «внутренне подчеркиваемая гибкость системы, дозированное использование реформ, кооптация недовольных в структуры власти различных уровней, творческая контрреволюция и новейшие методы насаждения политической апатии»[159].

Гросс предвидит усиление в ближайшем будущем в США двух тенденций. Это использование против самых широких слоев американцев тех приемов и методов подавления, которые ранее, на протяжении 60-х и 70-х годов, применялись против негритянских активистов, национальных меньшинств — индейцев, «чиканос» и т. п.

Будет использоваться опыт проведенных в последние годы операций против инакомыслящих — таких, как «Хаос» (ЦРУ), «Коинтелпро» (ФБР), «Гарден плот» (секретная служба министерства обороны), «Стресс» (полиция Детройта) и др. Вторая тенденция — применение методов так называемого «поэтапного террора», осуществляемого с нарастающей силой до тех пор, пока человек не будет сломлен: сбор одного или нескольких досье на данного индивида, блокирование его профессионального роста, увольнение с «волчьим билетом», запугивание, превентивные аресты, суд с использованием сфабрикованных «доказательств». Делается все это без огласки, без ненужных «шумовых эффектов», к которым так любили прибегать главари «третьего рейха».

В сентябре 1984 года газета «Вашингтон пост» сообщила, что вскоре после прихода к власти президента Р. Рейгана Торговая палата передала в Белый дом «черные списки» сотрудников ряда министерств. Обвинение было одно — нелояльность к «большому бизнесу» и сомнения в эффективности экономических программ администрации. В ходе чистки все попавшие в «черный список» были уволены. Торговая палата составила этот список на основе характеристик, полученных от руководителей корпораций.

В области политической американские «ультра» нацеливаются на установление неофашистской диктатуры финансового капитала. Правые видят причину неудач США в том, что правительство ведет страну «по ложному пути». «Предательство», «измена» — это основной пропагандистский лозунг «ультра». Р. Уэлч даже Эйзенхауэра называл сознательным агентом коммунизма. К. Кортни, руководитель «Консервативного общества Америки», заявлял, что в конгрессе США масса скрытых коммунистов, которые на 100 процентов голосуют за то, что нужно коммунистам. Бэрчисты и их единомышленники без устали твердят о проникновении коммунистов в руководство университетов, благотворительных обществ и даже в редакции буржуазных газет. Один из самых ярых правых, К. Эндрюс, комиссар по вопросам внутренних доходов в правительстве Эйзенхауэра, заявлял, что «Нью-Йорк таймс» — это «Дейли уоркер» аристократических районов города, добавив, что столица США тоже имеет свою «Дейли уоркер» — «Вашингтон пост».

Расовая ненависть всегда была краеугольным камнем фашизма. Борьба негров рассматривается крайне правыми как проявление коммунистического заговора. Расистский дух настолько пропитал программы правых, что от него не смог избавиться, хотя бы в целях маскировки, и Голдуотер в книге «Совесть консерватора», предназначенной для широкого распространения. На словах признавая решение верховного суда о совместном обучении белых и черных, сенатор в то же время заявляет, что он не видит, как можно осуществить это решение. «Я, — добавляет он, — убежден, что проблему расовых отношений лучше всего оставить людям, которых она непосредственно касается»[160], то есть белым расистам.

Голдуотер, а в еще более резкой форме лидеры правых обществ выступают против всего, что хоть в какой-то мере затрагивает основы «чистого» капитализма и империализма. Их страшат нынешние провалы США в политике и экономике. Они обращают взоры к прошлому, когда положение политической и экономической системы США было относительно стабильным. Ч. Боулс заметил как-то, что эти люди все время порываются сказать: «Остановите мир, мы хотим сойти».

Лидеры ультраправого движения — против любого вмешательства правительства в дела монополий. Они намерены оградить бизнес не только от интервенции правительственных властей, но и от всякого вмешательства профсоюзов. Идеологи «ультра» отрицают право рабочих объединяться, поскольку это, мол, ущемляет «свободу личности». На самом же деле речь идет о беспрепятственном праве капиталистов эксплуатировать рабочих, не опасаясь при этом профсоюзов и их лидеров, даже таких продажных, какими являются нынешние руководители ведущих объединений в США.

Основной огонь своих выступлений по экономическим вопросам руководители правых направляют против подоходного налога. Один из лидеров «ультра», некто Ф. Чодороф, назвал федеральный подоходный налог «корнем всех зол, взятым прямо из „Коммунистического манифеста“. По словам американского журнала „Ньюсуик“, общим для большинства правых организаций является требование отмены подоходного налога на крупный капитал[161]. В городе Далласе на сборище «Конвенции национального негодования» один из лидеров этой организации, Рональд Рейган, ставший в ноябре 1966 года губернатором Калифорнии, а в 1980 году — президентом США, заявил, что подоходный налог был изобретен Карлом Марксом еще 100 лет назад и посему должен быть изничтожен[162].

И наконец, последнее. Некоторые обозреватели, как мы помним, утешались тем, что за Голдуотера «сознательно» голосовали всего 5—6 миллионов американцев. Дальше этого барьера ультристам пройти, мол, не дано. Так говорилось в то время. Но прошло всего четыре года. И правые выставляют своего «чистого» кандидата в президенты, кандидата вне двух основных партий — Уоллеса. Кандидата с откровенно профашистской программой. Он собрал наибольшее число голосов, когда-либо полученных в ходе президентских выборов так называемыми независимыми кандидатами. Никто не должен недооценивать этого факта. Никто не может, опираясь на то, что Уоллес пока еще не мог на равных соперничать с кандидатами республиканской и демократической партий, сбрасывать со счетов реальность неофашистской угрозы в Америке. В 1968 году Уоллес, по его собственным словам, боролся не за Белый дом, а за массовую базу. Этот год был для него репетицией к следующим выборам.

Испуг либеральствующих буржуа, иронизировавших над «угрозой фашизма», оказался настолько сильным, что в США начали поговаривать о возможности краха извечного «политического равновесия» двух партий, так нежно пестуемого американской буржуазией. Этот испуг имел свои основания. За Уоллеса в «чистом виде» проголосовало около 10 миллионов человек. Но эта цифра тоже требует поправки. Ведь многие, кто голосовал четыре года назад за Голдуотера, проголосовали в 1968 году за Никсона.

После открытой пробы сил американские ультра поняли, что победа в «чистом виде» пока не созрела. Начинается собирание сил, их консолидация. В политическую тактику была внесена поправка. Ультраправые решили сосредоточить все внимание на избрании в президенты такой личности, которая бы вполне устраивала их на данном конкретном отрезке истории. Наиболее подходящей фигурой оказался Р. Рейган.

Чувство исторической обреченности определяет политические метания лидеров старого мира. Один из столпов американского неофашизма, генерал Э. Уокер, откровенно заявил: «На нас, экстремистов, в основном производит впечатление то, что способно помочь нам выйти из наших затруднений». Выкарабкаться любой ценой — о большем современная буржуазия не мечтает. Она теряет голову, в панике пытается найти спасение на путях войны и фашизации жизни.

Правые предлагают простые решения, утешительные для национального «я», привлекая тем самым многих из тех, кого угнетает неразрешимость существующих проблем. Простота берет верх.

Иными словами, лидеры американских «ультра» выдвинули авантюристическую по содержанию, но «решительную» по форме программу. В этом они старательно повторяют своих европейских предшественников. Неискушенные люди, воспитанные на слепом преклонении перед силой денежного мешка, перед системой «свободного предпринимательства», увидев прах и крах традиций, которым они поклонялись, теряют почву, и часть растерявшихся и отчаявшихся становится жертвой крайне реакционных демагогов и их простых рецептов.

В начале XX столетия В. И. Ленин охарактеризовал империализм как реакцию по всем направлениям. В полемике с оппортунистами II Интернационала, в частности с К. Каутским, он дал глубокую критику реформистских концепций, которые идеализировали буржуазную демократию, игнорировали глубинные процессы, неизбежно ведущие в условиях империализма к перерождению буржуазного парламентаризма в различные формы тоталитарного правления. Сторонники теорий «чистой демократии» выступали со злобными нападками на ленинские выводы. Они, надо полагать, и не подозревали, что трансформация буржуазного государства в эпоху империализма может привести к возникновению такой античеловеческой формы правления, как фашизм.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

УЛЬТРАПРАВЫЕ: ПЕРЕИГРАТЬ ИСТОРИЮ

Нарастание правых тенденций внутри страны, консолидация реакционных сил, прорыв их к власти оказали прямое влияние на международную политику США. Идеология панамериканизма с самого начала была достоянием крайне правых. Она переплеталась с национализмом, расизмом, шовинизмом, джингоизмом, щеголяла консерватизмом во всех его исторических обличьях.

В маккартизме — тугой узел имперского мышления и действий правого лагеря США. Здесь — исходная точка послевоенных консервативных течений, стремившихся позднее — в 60—80-х годах — овладеть рулем американской внешней политики, направляя ее в единственно возможном, по их мнению, направлении — к сохранению и упрочению американского господства в мире, к мировой гегемонии. Во времена маккартизма была до предела, можно сказать, до абсурда доведена и классово-политическая цель «Pax Americana» (мира по-американски) — антикоммунизм, антисоветизм.

Конечно, сопряженность имперского подхода и антикоммунизма родилась в среде американских правых задолго до того, как сенатор Дж. Маккарти возник в качестве нового «мессии» антикоммунизма дома и на международной арене. Но никогда, должно быть, ранее в американской политической элите имперская идея не была так четко и неразрывно связана с антикоммунистической, антисоветской ориентацией внешней политики США. Сегодня это надо вспомнить, чтобы понять эволюцию американской внешней политики под натиском крайне правых сил в 70—80-х годах.

Американский консерватизм, в том числе и в сфере внешней политики, явление многослойное, исторически менявшееся в организационном плане, а иногда и по своему составу. Разделение его на отдельные «этажи», фракции, сменяющие друг друга течения весьма условно. Взаимопроницаемость, взаимовлияние, наследственность и преемственность почти всегда превращают правых в США в более или менее единый исторический массив. Но различать, видеть разные пласты и ипостаси правых, особенно во внешнеполитической идеологии и практике США, можно.

Правые радикалы и консерваторы, и это надо всегда принимать в расчет, традиционно имеют сильные позиции в «среднем классе» — его взглядах на экономику и политику, хотя воззрения всего «среднего класса», особенно в некоторые периоды американской истории, вовсе не сводились к правой идеологии. Особенно понятна была «среднему классу» «американская мечта», как ее называют в литературе. «Американская мечта» всегда имела сильный «имперский» внешнеполитический акцент, по сути дела воспроизводивший идею «мира по-американски». Консерваторы владеют сознанием значительной части «среднего класса» во многом потому, что он, как уже отмечалось, податлив манипулированию, бездумно воспринимает их интерпретацию политического развития в стране и за ее пределами. Такая восприимчивость к идеологии и политике монополистической буржуазии объясняется прежде всего тем, что сам «средний класс» в известной мере носитель националистических, расистских, шовинистических, милитаристских настроений и устремлений.

В этой среде родились, в ней действовали, получая признание и поддержку, практически все ультраправые организации, возникавшие и действовавшие под руководством различных лидеров в те или иные отрезки времени 50—80-х годов. Все они пропагандировали «имперские» идеи и замыслы. В конце 60-х годов, по сведениям «Первого национального справочника правых групп, публикаций и некоторых лиц», в США насчитывалось около 2600 таких организаций и групп. Кроме уже упоминавшихся в другой связи, среди них можно назвать «Христианский антикоммунистический крестовый поход», «Американцы за конституционные действия», «Мы — народ!», «Национальная студенческая ассоциация», «Американская независимая партия», «Консервативная партия Нью-Йорка», «Крестовый поход христиан», «Лобби свободы».

Иногда считают, что все эти организации объединяли людей, не слишком разбирающихся в политике, действующих по невежеству. И тогда легко сказать: что с них возьмешь, если они не видят исторических перемен, не понимают их причин, требуют от внешней политики США «крайностей» как в целях, так и в методах, инстинктивно тянутся к идее американского мессианства, ибо воспитаны на ней с малолетства.

Спору нет, консерватизм «среднего класса» подчас не имеет интеллектуальной и рациональной основы, не выражен столь отточенно и изощренно, как у правящего слоя монополистической буржуазии. Но нельзя забывать о научных центрах и средствах массовой информации, где сосредоточены «повивальные бабки» правых из интеллектуалов. Они-то и придают примитивизму правого мышления респектабельный «товарный» вид, приемлемый для широкой публики. Глубоко укоренившийся в «среднем классе» консерватизм стабилен, крепок и весьма активен. Это не только объект манипулирования верхов, не только инстанция, к которой они каждодневно апеллируют, не только их постоянная, довольно надежная опора и поддержка, но и проводник идей, питающих имперскую политику вашингтонского эшелона власти, подталкивающих верхи в этом направлении.

В среде американской монополистической буржуазии консерваторы делят власть и влияние с либералами по принципу маятника. Но и здесь разграничение не является простым делом. Политологи, стремясь расщепить волос, улавливают непроверяемые тонкости в определениях, видят — порою придумывают — самые удивительные гибриды: левых и правых либералов, соответственно левых и правых консерваторов. Как они умудряются провести грань между правыми либералами и левыми консерваторами, сказать трудно. Нащупать различие между либералами всех мастей и консерваторами во всем их спектре, опираясь на дихотомию двух буржуазных партий — демократической и республиканской, практически невозможно, если не поддеваться уговорам банальных писаний американских авторов. Перебежки от одной такой неформальной, умственной конструкции к другой для американских политологов вполне обыденное и нехлопотное дело.

Ознакомим читателя с примером подобного «теоретизирования». Известный американский политолог Д. Белл совершил глубокую эволюцию вправо и еще правее. Выступая на симпозиуме «Кто левый, что является правым?», он попытался дать следующее определение правым: «Либеральный консерватор (скажем, Милтон Фридман) верит в свободный рынок и в право индивидов делать с собой все, что им угодно… Консервативный консерватор (например, Лео Страусс) полагает, что массы должны воспитываться философской элитой и что необходима цензура, которая не позволяла бы людям читать порнографические книги. Консервативный либерал (вроде Пола Самуэльсона) убежден в достоинствах смешанной экономики, не зная, впрочем, какова пропорция „смеси“. Либеральный либерал (подобный Джорджу Макговерну) верит в необходимость больших государственных расходов и в систему социального обеспечения»[163].

И самое важное: такого рода разграничения еще имеют какой-то смысл, когда говорят о внутренней политике, особенно об отношении к роли государства. Но совсем иначе, зачастую полностью меняя сложившиеся конфигурации, располагаются демаркационные линии, едва дело заходит о проблемах внешней политики, об «имперском» мышлении с ее сугубым антикоммунистическим, антисоветским контекстом. Правые едины в главном, они отличаются накалом милитаристских и агрессивных притязаний, крайней воинственностью конкретных рекомендаций.

Более или менее очевидную разницу между правыми можно заметить лишь тогда, когда они оказываются в неодинаковом положении относительно власти. Одно дело теория и совсем другое — практика. Одно дело — осуществление внешнеполитического курса как бы извне, издали, опосредованно. Другое дело — повседневное воздействие на механизм принятия решений. И уже совсем иное положение, когда правые внедряются в высшие звенья этого механизма, оказываются на вершине власти в Белом доме, в основных министерствах и ведомствах.

Процесс продвижения правых к власти развивался в послевоенное время неравномерно: были удачи, были и спады. Возьмем краткий отрезок времени, связанный с политикой разрядки, которая рождалась в муках, поскольку правящая элита США стояла перед трудным для себя выбором. Политика, направленная на ослабление напряженности, просуществовала недолго — в начале 70-х годов при администрации Р. Никсона. Ей сразу же стали оказывать сопротивление различные группировки в правящих кругах США. Как уже отмечалось, немаловажную негативную роль сыграл здесь Картер, особенно в два последних года своего президентства. На этой почве произошел поворот к острой конфронтации и военно-силовым принципам внешней политики при администрации Р. Рейгана. И на всех этих этапах внедрение правых в механизм внешней политики имеет прямую связь с действиями США на международной арене.

Американские правые сегодня с сожалением вспоминают о временах Карибского кризиса 1962 года. Именно в нем они видят последний всплеск политики, опиравшейся на ракетно-ядерное превосходство США. Затем наступил перелом, обозначивший к концу 60-х годов равновесие стратегических сил. Поражение в Юго-Восточной Азии привело к «вьетнамскому синдрому». Потерпели провал и провокации против некоторых социалистических стран в Восточной Европе. Это все и вынудило Р. Никсона пойти на разрядку напряженности в мире. Здесь исходная точка современного мышления и действий правых в контексте «Pax Americana».

Карибский кризис был связан с возрождением правых сил в начале 60-х годов, когда усилилась пропаганда тотального антикоммунизма. Их почерк разительно похож на тот, которым правые изображали свои требования к внешней и военной политике в конце 70— начале 80-х годов. В недавно вышедшей в США книге «Достаточно будет лопат: Рейган, Буш и ядерная война» видный американский журналист Р. Шеер, встречавшийся со многими своими «героями» — деятелями правых сил, пишет, что идея «окна уязвимости» США, вытащенная на свет божий правыми в борьбе с ОСВ-2 и в желании подтолкнуть затею с «довооружением», напоминает версию о «разрыве в ядерных вооружениях», которая была разыграна во время избирательной кампании Дж. Кеннеди в 1960 году. Кеннеди тогда предложил простой лозунг, который избиратели могли «купить». Кандидат в президенты от демократов усиленно использовал тезис, что республиканцы допустили якобы «разрыв в ядерных вооружениях» между США и СССР. «Когда он был избран, — отмечает Р. Шеер, — и ознакомился с данными разведки, то обнаружил, что Советы имели лишь немного ракет с сравнении с тысячами наших. Но это не имело значения. Ко времени, когда это было им обнаружено, он стал президентом»[164].

Правые, стремясь ориентировать администрацию демократов на жесткую конфронтацию с СССР, не теряли времени даром ни в ходе избирательной кампании, ни в первые годы пребывания Дж. Кеннеди у власти. Они усиливали нажим на Вашингтон. И в ряде случаев администрация им уступала. Более того, опиралась на их поддержку, искала ее. Именно в марте 1962 года журнал «Лук» в статье «Возрождение правых» отмечал, что возрождение правых «началось 18 месяцев назад и теперь, подобно пожару в прериях, бушует на Юге и Западе»[165]. Журнал отмечал, в частности, активную деятельность правых в Далласе.

Эта география влияния правых в начале 60-х годов весьма поучительна. На Юге, в Далласе, был впоследствии убит Дж. Кеннеди. На Западе, в Калифорнии, деятельность правых была связана с Р. Рейганом. Интересен и отсчет времени: «18 месяцев назад» — это ноябрь 1960 года — выборы, на которых победил Дж. Кеннеди. На правых и была рассчитана версия о «разрыве в вооружениях». Тогда-то и начался подъем в движении ультраправых.

Один из далласских правых, Дан Смут, вел тогда программу в передачах 32 телевизионных и 52 радиовещательных станций. Его соратник Д. Льюис — глава лос-анджелесской фирмы «Льюис фуд корпорейшн», выпускающей консервированные корма для собак, был в числе финансистов этой программы, «Коммунистический заговор в Вашингтоне, — говорил Д. Льюис, — представляет даже большую опасность, чем во времена Алджера Хисса и Гарри Декстера Уайта (их преследовали маккартисты. — А. Я.). Государственный департамент выполняет работу коммунистов лучше, чем они сами».

Сам Дан Смут — бывший служащий ФБР. После девяти лет службы в этой организации он вышел в отставку и стал руководителем передач по радио и телевидению, финансируемых X. Хантом — техасским мультимиллионером. Разумеется, это были крайне реакционные по содержанию передачи. Потом он создал свою организацию, найдя других финансовых «доноров». Он метал громы и молнии по поводу не только Москвы, но и Вашингтона. Крайне правые взгляды Д. Смута относились и к внутренней политике (он неистово нападал на идею усиления федерального правительства, политический курс Г. Трумэна, «Новые рубежи» Дж. Кеннеди, республиканизм 60-х годов, именуя их не иначе как «философией коммунизма, фашизма и нацизма»), и к внешней политике (он требовал, чтобы США вышли из ООН, «силой опрокинули» Фиделя Кастро, бойкотировали бы Россию, если она «не уйдет» из Восточной Европы). Убеждения Д. Льюиса также не оставляли сомнений: бывший президент Д. Эйзенхауэр был «сознательным агентом тайного коммунистического заговора». В области внешней политики выражался еще категоричнее. Например, о Кубе он сказал: «Я бы смел коммунистов с лица земли в 24 часа».

Журнал «Лук» доказывал, ссылаясь на того же Д. Льюиса, что идеи Смута благоприятствуют бизнесу, поскольку «люди так восторгаются постановками Дана, что они скормили бы собачьи консервы людям, если бы им это позволили. Тысячи пишут нам, а сотни тысяч покупают товар, поскольку им нравится наша программа». Это и есть «средний класс» США в его идеологическо-предпринимательском консервативном традиционализме. И сегодня он такой же, каким был в начале 60-х годов, хотя многое изменилось в мире с тех пор.

Ф. Небел в статье о возрождении правых в США в начале 60-х годов не ограничивается этими двумя фигурами. Он описывает множество организаций и лиц, формировавших тогда лагерь правых, делает попытку отличить сторонников крайне правых от «умеренных» консерваторов. Консерватор, по его мнению, убежден, что США «должны посвятить себя победе над коммунизмом», он решительно выступает против экономического диалога с «коммунистическими» государствами. Крайне правый разделяет, как уверяет «Лук», эти воззрения, но идет еще дальше. Он убежден, что внутри администрации США орудуют «коммунистические заговорщики, стремящиеся помешать осуществлению их целей».

На вопрос, чего же хотят крайне правые, автор из журнала «Лук» приводит длинный список требований в области внешней и внутренней политики. Сошлемся лишь на те из них, которые касаются внешнеполитического курса: блокировать Кубу или вторгнуться на нее. Выйти из Организации Объединенных Наций. Объявить войну коммунистическим партиям всего мира. Покончить с дипломатическим признанием России и других коммунистических стран. Сократить до минимума помощь иностранным государствам. Свернуть культурный обмен с СССР. Не вести переговоров с коммунистами. Цель очевидна: создать в мире обстановку предвоенного психоза, предвоенной истерии.

Опять-таки бросается в глаза сходство с тем, что мы слышим от правых в конце 70-х — начале 80-х годов, в том числе и от лиц, облеченных высшей государственной властью. Родство этих подходов несомненно.

Журнал «Лук» попытался тогда ответить на вопрос: что же привело к столь бурной активизации правых сил в эти 18 месяцев? Хотя правые имеют разные мнения на этот счет, Ф. Небел после двух месяцев бесед как с рядовыми, так и с высокопоставленными сторонниками правых пришел к весьма категоричному выводу: Куба оказалась тому «причиной». Но он наряду с этим выводом выстроил и более длительную причинно-следственную связь. Оказывается, на «донышке» причин взлета правых лежит разочарование, подстегнутое неспособностью США выиграть корейскую войну и боязнь «коммунистического нашествия». Провал американского вторжения на Кубу в 1961 году дал правым богатейшую пищу для демагогии. «Искусные лидеры правых принялись за работу, пустив в ход густую заварку антикоммунизма, чтобы поколебать устои правительства», — писал «Лук», как бы предвещая аргументацию и действия правых в США в ситуации 70-х годов.

Характерны в этом отношении сентенции вашингтонского журналиста-консерватора, писавшего в журнале «Америкэн опинион», что возрождение правых произошло вследствие огромного разочарования тем, что Соединенные Штаты стали сползать со своих позиций мирового превосходства, а также возмущения «нашей неспособностью сдержать это сползание. К этому следует добавить тревогу относительно нового правительства, политика которого скорее ускоряет, чем сдерживает, это сползание». Сегодня звучит та же мотивация, та же фразеология, что и тогда, в 60-х.

Это симбиоз маккартизма, гуверовской идеологии ФБР, врожденного упоения силой, гегемонизма. И, конечно, в подобных рассуждениях присутствует достаточно явно образ «Pax Americana», стремление подталкивать правительство к реализации такой идеи, даже если это могло бы привести к опаснейшему ракетно-ядерному кризису вроде Карибского.

К моменту, когда Вашингтон пошел на усугубление Карибского кризиса, кампания правых, на которых и была ориентирована версия о «разрыве в ядерных вооружениях», выдвинутая демократами против республиканцев, была уже в самом разгаре. Не в последнюю очередь правые определили «кризисный» менталитет демократической администрации в 1962 году. Правые шли напролом, они толкали администрацию Дж. Кеннеди к ядерному авантюризму. Когда же лидеры правых обнаружили, что Дж. Кеннеди склоняется к взвешенным действиям, обнаруживает склонность вести переговоры с СССР, президента убрали «старым американским способом».

Правые стали рваться на арену национальной и внешней политики еще более напористо и открыто. В истории правого движения, ориентированного на имперскую» политику, не прошла незаметной попытка Б. Голдуотера завоевать Белый дом на выборах 1964 года. Он шел с программой, пронизанной «имперскими» идеями в самой резкой, недвусмысленной форме. Аризонская группировка крайне правых была поддержана всем конгломератом реакционных организаций в стране. Выборы, однако, были проиграны. Но в американской политической элите считается, что именно тогда правые организационно окрепли.

В имперских, антикоммунистических убеждениях Р. Никсона сомневаться не приходится. Его прежняя близость к Маккарти подавала правому движению некоторые надежды. Но Никсону пришлось действовать в условиях, стеснявших свободу его политического маневра. Эти условия были созданы двумя основными обстоятельствами. Сначала обнаружился факт сложившегося равновесия стратегических сил США — СССР, что в принципе переводило «Pax Americana» в сферу недостижимого военными средствами. Военно-стратегический кризис совпал с военно-политическим из-за поражения во Вьетнаме.

Одна из фракций правящего класса США сделала из всего этого, хотя и на время, более или менее реалистические выводы, была вынуждена пойти в определенных целях и границах на разрядку напряженности в мире. Но крайне правые усмотрели в этом «сползание» США с позиций мирового превосходства, обвиняя Р. Никсона и Г. Киссинджера в том, что они не могут и не хотят остановить это сползание, играя на руку русским. Правые нагнетали в различных слоях населения, прежде всего в «среднем классе», чувства унижения и страха, националистические и шовинистические настроения, переводя их в русло антикоммунизма и антисоветизма. Они усилили обработку общественного мнения в алармистском духе, требуя новой гонки вооружений, чтобы обеспечить «национальную безопасность» США, оказавшуюся якобы под угрозой из-за «роста военной мощи» Советского Союза.

На арену борьбы правых за коренное изменение внешней и военной политики США вышли две группировки, несмотря на некоторые различия, они во многом — и социальной базой своей, и идейно-политической основой, и ориентацией на военную мощь и превосходство США в контексте «имперского» мышления и «Pax Americana» — были схожими, действовали в общем направлении.

От маккартистов и правых 60-х годов тянется нить преемственности в реакционных идеях, включая и апофеоз имперского мышления, к «новым правым». Последние утверждают, что их воззрения в прошлом разделяли многие деятели правого политического толка, которым приходилось бороться против Дж. Кеннеди, Э. Стивенсона, Г. Хэмфри. Предшественники у них, конечно, были и в американской правящей элите, и в «среднем классе». Да и сегодня «новые правые» не единая, монолитная организация с определенной структурой внутренних и внешних связей, а конгломерат различных сил со своим руководством.

Бесспорно, США пережили в 70-х годах кризис традиционного либерализма, во многом утратившего свое значение влиятельного политического течения. Поражение либералов объясняется тем, что они не смогли ни поставить, ни тем более решить назревшие проблемы внутренней и внешней политики, не сумели сохранить и защитить линию на разрядку напряженности. В своей борьбе против либералов «новые правые» имели возможность использовать и ухудшение положения в американской экономике, и явные дефекты внешнеполитических программ. Вырядившись в популярную тогу моралистов и защитников «ценностей» американской семьи, они выступили против порнографии и наркомании, в распространении которых обвинили либерализм, что прибавило им дивидендов. Но основные битвы «новые правые» развертывали вокруг тезисов о «советской угрозе» и «падении американской мощи». Связав эти стереотипы воедино, «новые правые» получили известную поддержку националистических, шовинистических, антикоммунистических сил в стране.

Важным моментом в ходе отвоевания правыми плацдарма в политической жизни был кризис доверия к двум основным буржуазным партиям — республиканской и демократической. «Уотергейт» подорвал авторитет первой, правление Дж. Картера дискредитировало вторую. Либерализм и его «пограничный вариант» — «умеренный консерватизм» оказались в глазах многих американцев несостоятельными.

Отсюда и интерес к альтернативе — «новым правым». Доверие американцев к двум ведущим политическим партиям «продолжает падать, — отмечал известный американский консервативный деятель А. Кроуфорд в книге „Угроза справа“, — и многие обращаются в поисках защиты своих интересов и покровительства к новым политическим силам и новым лидерам. Все чаще адресатами — и эксплуататорами — человеческих тревог и опасений становится новая группа властно утвердивших себя политических лидеров, известных как „новые правые“. По мнению некоторых политических деятелей, „новые правые“ стали в сегодняшней Америке четвертой по могуществу политической силой после двух основных партий и профсоюзного движения»[166].

Сегодня движение «новых правых» — это прежде всего «Американский консервативный союз», «Клуб конгресса», «Национальный консервативный комитет политического действия», «Консервативный кокус», «Молодые американцы за свободу», «Комитет за сохранение свободного конгресса», «Комитет за выживание свободного конгресса», «Моральное большинство», «Католики за христианские политические действия», «Объединенные граждане за ответственное воспитание». Это исследовательские центры вроде «Хэритэдж фаундэйшн», периодические издания «Консерватив дайджест», издательства «Грин Хилл пабликейшн», филантропические фонды, юридические фирмы, «просветительские центры» и т. д. К сети «новых правых» относятся «Комитеты политических действий».

Лидеры «новых правых» вышли не из низов. Но они и не принадлежали к верхушке монополистического капитала. Это представители мелкой и средней буржуазии. Их больше всего манит концепция «Pax Americana», впитавшая присущие им «имперские» вожделения и антикоммунизм. Это и сформировало генеральную тенденцию идеологии и политики всех разнородных организаций и групп, созданных «новыми правыми».

Успех «новых правых» на первых порах определился тем, что они не только выдвинули новую генерацию ловких и изворотливых молодых организаторов вроде Р. Вигери, Т. Долана, Р. Филиппса, П. Уэйрича, Дж. Фалуэлла и других, более эффективно использовали новые технические средства политической деятельности — радио, телевидение, компьютеры, «прямую почту», оставив в этом позади себя иных профессиональных политиков, но и сумели разработать элементарные общедоступные позиции, которые успешно работали прежде всего на «средний класс».

И «средний класс», проявив присущий ему «эгоизм», не желая жертвовать своими доходами для повышения уровня жизни низших слоев населения, направил свои эмоции в том направлении, куда его толкали «новые правые». Тем более что он был унижен, раздражен и взвинчен навязчивой информацией о «падении» военной мощи и влияния США на мировой арене, «ростом» советской военной мощи и динамизмом мирового коммунизма. «Новые правые» с самого начала опирались на спектр политических сил, которые располагаются от центров «академического сообщества» до экстремистских группировок не вполне легального характере, «Новые правые» действуют в самой гуще «среднего класса» — мелкобуржуазных слоях, фермерской среде, в мелких провинциальных городах, особенно южных, в группах служащих и рабочей аристократии. Социальная демагогия «новых правых» рассчитана на то, чтобы использовать эти слои населения для воздействия на правительство.

Небезынтересны идеология, организация, источники финансирования различных ультраправых групп, исповедующих «имперское» мышление, видящих и сегодня в «Pax Americana» реальную внешнеполитическую цель США. Рассмотрим лишь основные.

Детищем Б. Голдуотера является с 1964 года 300-тысячный «Американский консервативный союз», выделяющийся своей реакционной политической ориентацией даже среди крайне правых организаций. В его лоне старые «классические» консерваторы пытаются отстоять свои позиции перед натиском «новых правых». В свое время он был в руках таких людей, как У. Бакли, Дж. Килпатрик, С. Эванс, но постепенно стал переходить, под контроль «новых правых». Им руководит Д. Крейн, член палаты представителей. Старые консерваторы все еще рассчитывают сохранить его вместе с журналом «Нэшнл ревью» в качестве своего пристанища. Но сам «Американский консервативный союз» наиболее охотно сотрудничает с различными организациями «новых правых»[167]. Более того, политических деятелей правой ориентации для всей страны он готовит именно в духе «новых правых». «Американский консервативный союз» создал целую паутину исследовательских центров, пропагандистских рычагов, механизмов по сбору финансовых средств. Он широко использует в этих целях Просветительско-исследовательский институт, через него командует Национальным журналистским центром, который действует под руководством известного правого обозревателя С. Эванса. Здесь молодых журналистов, писателей, публицистов надлежащим образом обрабатывают, а затем продвигают в ведущие средства массовой информации, где они пропагандируют «имперские» взгляды на внешнюю политику США.

В центре политической, в том числе и внешнеполитической, деятельности «новых правых» находятся «Клуб конгресса» и «Национальный консервативный комитет политического действия» (НККПД). «Клуб конгресса» действует уже в самом механизме политической власти в США. Его деятельность носит непосредственно политический характер. Он не замыкается на какой-либо одной партии, а стремится к «двухпартийным» связям. «Клуб конгресса» стал чем-то вроде шлюза между крайне правыми республиканцами и крайне правыми демократами: здесь осуществляется их политическое блокирование, формирование общих политических представлений и замыслов в духе «имперского» мышления, кристаллизация новой политической силы, распространяющей свое влияние на страну. «Клуб конгресса» давно превратился в политическую машину современного технического уровня. Он оперирует сложными компьютерными системами, новейшими приемами сбора финансовых средств. Но при этом клуб сохраняет в своем арсенале и «классические» способы шантажа, клеветы, давления в политических целях, особенно когда речь идет о либералах, «допустивших разрядку» и «снижение» военной мощи страны.

Ежегодные финансовые вложения в политическую деятельность клуба подсчитать нелегко. Но только на поддержку Р. Рейгана в его избирательной кампании 1980 года он дал более 4 миллионов долларов. Это равно половине ежегодных «дотаций» самому клубу от его могущественных покровителей в мире бизнеса. Большие суммы были истрачены на предвыборные кампании нескольких десятков правых кандидатов в сенат и палату представителей конгресса США. Насколько сильнее клуб традиционных партийных механизмов, можно судить хотя бы по тому, что в начале 1981 года, когда республиканцы были уже у власти, этой организации удалось собрать на свои цели на 3 миллиона долларов больше, чем получил Национальный комитет демократической партии[168].

«Как и другие организации „новых правых“, — отмечал Дж. Стакс в журнале „Тайм“, — „Клуб конгресса“ небезуспешно обращает настроения страха в финансовые средства, а набожность избирателей — в свои доходы»[169]. Духовным наставником «Клуба конгресса» является один из самых крайне правых деятелей — сенатор-республиканец от Северной Каролины Дж. Хелмс, обладающий закоренелым мышлением в духе «Pax Americana» в самом экстремистском его выражении. Под его контролем находится и механизм республиканской партии в сенате. Здесь вокруг Дж. Хелмса действуют более 30 крайне правых сенаторов-республиканцев. Среди прочих его должностей — председательское место в подкомиссии по делам западного полушария.

Влияние Дж. Хелмса не ограничивается конгрессом и его кулуарами. Его люди активно действуют в Белом доме — и не всегда только в коридорах, проникают в средства массовой информации. Под приглядом Дж. Хелмса находится целая сеть научно-исследовательских учреждений. Один из институтов разрабатывает для него проблемы внешней политики. Сенатор осуществляет патронат над многими общественными организациями правой ориентации. Он собирает пожертвования от всех сотрудничающих с ним и сочувствующих — более 2 миллионов долларов в год.

Облик Дж. Хелмса описал X. Деуар в статье «Джесси Хелмс — архангел правоверных правых в сенате», опубликованной «Вашингтон пост». «Особенность Хелмса состоит также в том, что ему удалось создать о себе представление как о человеке… который занимается политикой скорее по необходимости, чем по личному желанию, и не стремится любой ценой пробиться в политический истэблишмент. Без тени смущения Хелмс обращается к таким высоким понятиям, как Бог, Патриотизм, Моральные ценности, Свободное предпринимательство, Традиционные добродетели. Конечно, в политических махинациях и закулисной борьбе этот „Дон-Кихот“ может превзойти любого из своих циничных оппонентов, но кажущаяся наивность приносит Хелмсу определенные дивиденды. Он умеет открыто и просто говорить с людьми, уставшими от сложностей современного мира, он всегда „твердо знает“, что хорошо и что плохо, а это выгодно выделяет его среди людей с половинчатыми воззрениями и противоречивыми суждениями»[170]. И что еще постоянно демонстрирует Дж. Хелмс, — это «непримиримость» взглядов, «отвращение» к каким-либо компромиссам с погубившими США как «великую страну» либералами, неистовая вера в «имперские ценности» «Pax Americana». Он готов защищать это всеми средствами. Он и в самом деле стоит на страже казенного американского патриотизма, прав США ввязываться в любые ситуации, защищать свой «интерес» в любом уголке мира.

В «год Уотергейта» крайне правые в республиканской партии создали весьма влиятельную группу всего правого лагеря, состоящую из самих конгрессменов — Республиканский исследовательский комитет. Она вела свои дела в секретной обстановке. Даже в Вашингтоне, как признает теперь бывший руководитель комитета Э. Фельнер (ныне президент «Хэритэдж фаундэйшн»), мало кто знал о ее планах и делах.

Республиканский исследовательский комитет шаг за шагом внедрял коренные идеи консерваторов в государственную политику, программы, законодательство, тесня либералов, подрывая инфраструктуру их влияния в «коридорах власти». Постепенно комитет стал распространять свои щупальца не только на среду правых республиканцев, республиканскую верхушку, но и на руководство конгресса, включая и консервативно настроенных деятелей демократической партии. Он становился одним из важнейших звеньев всего механизма деятельности правых в американской правящей элите, связанным тысячами приводных ремней с другими организациями консерваторов. Со временем комитет превратился в идейного наставника правых, в генератор идей американского консерватизма.

Республиканский исследовательский комитет разрабатывал и помогал проводить в жизнь замыслы крайне правых групп уже с начала 1973 года. Тогда же он принялся и опекать Р. Рейгана. Комитет не смог добиться его победы в 1976 году. Но, продолжая свою деятельность, укрепляя свое влияние в Вашингтоне при администрации Дж. Картера, комитет последовательно и целеустремленно продвигал к власти Р. Рейгана и его группу. Без Республиканского исследовательского комитета, как утверждает в своей книге тот же Э. Фельнер, рейгановская администрация и его программа никогда бы не ожили[171]. Именно этот комитет, пишет всеведущий бывший его глава, был «ключом к начальным успехам Рейгана».

«Национальный консервативный комитет политических действий» строит свою деятельность не только и не столько на лоббистской основе, сколько на погромной реакционной агитации во время избирательных кампаний против либералов. Это особенно обнажилось в 1980 году, когда борьба велась против Ф. Черча, Дж. Макговерна, Дж. Калвера, А. Крэнстона, Т. Иглтона, Б. Бая. Лишь А. Крэнстон и Т. Иглтон прошли тогда в сенат. Зато НККПД удалось провести Дж. Иста, ближайшего соратника Дж. Хелмса, и Дж. Дентона, который тут же возглавил подкомиссию сената по безопасности и терроризму. Сторонники «новых правых» захватили руководство и во многих других подкомиссиях сената. Выборы 1980 года рассматриваются как политическое торжество не только «новых правых», ко и прежде всего самого НККПД.

Конечно, эта «победа» не была полной. Один из духовных наставников «крайне правых», У. Бакли, не прошел в сенат. Б. Голдуотеру удалось сохранить свое место ценой больших усилий. «Новые правые» не смогли «остановить» в Калифорнии А. Крэнстона, а в Колорадо — Г. Харта. Уже к 1982 году «триумф» «крайне правых» сильно поблек, они потерпели поражение на промежуточных выборах.

Внутри аппарата конгресса, оказывая сильное влияние на распространение и реализацию идей «Pax Americana», немалую роль играет такая организация «новых правых», как «Мэдисоновская группа». В нее входят чиновники конгресса высших рангов. Нередко они представляют «крайне правых» членов сената, а иногда оказываются даже «правее» их, позволяют себе действовать более или менее автономно. Один из видных американских журналистов, У. Сэффайр, пишет: «Почти все время своего существования „Мэдисоновская группа“ действовала в качестве самостоятельного центра политического влияния, причем сенаторы не всегда знали (и не всегда хотели знать), чем занимаются их подчиненные»[172].

В организационной структуре «новых правых» особое место принадлежит фирме политической рекламы Р. Вигери, У истоков его карьеры стояли такие крайне правые идеологи и политики, как У. Бакли и Б. Голдуотер. Он собирал для них денежные средства. Р. Вигери написал программу всего движения. Она изложена в книге «Новые правые: мы готовы вести за собой»[173]. Р. Вигери соглашается с П. Уэйричем в том, что Америка и сегодня находится в состоянии войны. «Возможно, что пули и ракеты не пускаются в ход, но тем не менее это война. Это война идеологий, это битва идей, это сражение в защиту нашего образа жизни. И эту войну надо вести с тем же напряжением, как мне кажется, что и войну, в ходе которой гремят выстрелы»[174]. Как уверяют, Р. Вигери и его фирме РАВКО, действующей методом «прямой почты», удается собирать ныне для различных правых организаций 15—20 миллионов долларов ежегодно. Это дает им возможность игнорировать не только связи с большими контингентами населения, но и с буржуазными политическими партиями, партийными бюрократами. Все деньги для правых Р. Вигери извлекает сам с помощью своей фирмы.

В сложном переплетении и взаимодействии разных организаций «новых правых» постоянно возникают контуры «Хэритэдж фаундэйшн» («Фонд наследия»). Созданный в 1973 году, этот центр с самого начала был задуман и финансировался как «фабрика мысли правых». Его роль в идеологическом, теоретическом подкреплении имперского мышления, расчетов на возрождение «Pax Americana» исключительно велика. Помимо теоретического обоснования консервативной политики, «Хэритэдж» имеет возможность оказывать непосредственное влияние на процесс принятия решений в администрации. Более 30 его сотрудников заняли посты в правительстве.

«Хэритэдж» сразу же включился в деятельность администрации Р. Рейгана. В течение первых месяцев ее существования «Хэритэдж» подготовил 20 томов предложений — так называемый «Мандат на руководство», содержащий две тысячи конкретных рекомендаций. Теоретики из «Хэритэдж» писали: «Новая администрация обнаружит, что проблемы внешней политики, как и прежде, будут занимать господствующее положение в общественной жизни»[175], «Хэритэдж» поучал: центральная фигура в определении внешнеполитического курса — президент, но не конгресс. Необходимо восстановить равновесие между СНБ и госдепартаментом. Основное содержание внешней политики — возобновление помощи проамериканским режимам, развертывание борьбы против распространения марксизма в Центральной Америке, усиление поддержки ЮАР, Тайваня и Южной Кореи. Проблема советско-американских отношений провокационно освещается в разделах, посвященных задачам министерства обороны и разведслужб. По утверждению авторов доклада, США в результате односторонней сдержанности (?!) откатились в военном отношении на второе место[176]. Отсюда вывод о необходимости качественного увеличения бюджета Пентагона. «Хэритэдж» настаивал также на расширении сферы полномочий ЦРУ, восстановлении органов контроля за «подрывной деятельностью» и т. д.[177].

«Хэритэдж» оказывает политическое и идеологическое влияние на Белый дом и конгресс, стремясь протолкнуть самые воинственные проекты. После избрания Р. Рейгана на пост президента на второй срок «Фонд наследия» призвал новую администрацию активизировать поддержку антикоммунистической подрывной деятельности, включая использование вооруженных сил для свержения правительств в девяти странах, «угрожающих интересам США». К их числу отнесены Кампучия, Лаос, Вьетнам, Ангола, Эфиопия, Афганистан, Никарагуа, Иран и Ливия.

По мнению «Фонда наследия», даже если усилия США в этих странах не дадут желаемого результата, они ясно покажут, что США впредь не будут мириться со свержением «дружественных» правительств в развивающемся мире. Бывший помощник Рейгана по национальной безопасности Ричард В. Аллен, ставший сотрудником «Фонда наследия», заявил, что эти суждения окажут «очень серьезное влияние» на администрацию[178].

«Хэритэдж фаундэйшн» активен и в издательской деятельности. Ежемесячный «Нэшнл секьюрити рекорд» освещает с самых крайних позиций вопросы внешней политики. У «Хэритэдж» нет проблем с деньгами. 87 корпораций, входящих в список 500 крупнейших американских фирм, финансируют эту организацию. В 1981 году ее ежегодный бюджет превысил 5,3 миллиона долларов. Директор «Хэритэдж» Э. Фельнер не без удовольствия рассказывает публично о своих тесных связях с крупным бизнесом.

Как известно, Э. Фельнер ранее руководил Республиканским исследовательским комитетом, который с начала 70-х годов был важнейшим инструментом теоретического и практического воздействия правых на конгресс, сменявшиеся администрации республиканцев и демократов, на руководство этих буржуазных партий, всю политическую жизнь США, включая и внешнюю политику. «Хэритэдж» действует весьма эффективно в сфере пропаганды. Здесь, пожалуй, нет ему равных ни с точки зрения целенаправленности, ни по изощренности приемов. «Нью рипаблик» отмечает, что «едва ли не каждую неделю одна из крупнейших газет страны помещает статью или передовицу, основанную на материалах, подготовленных его сотрудниками»[179].

На политической сцене США, формируя и укрепляя «имперское» мышление, действует и организованное правое движение религиозных сил. Центральное место в этом движении занимают фундаменталистские баптистские общины (мормоны, южные баптисты, адвентисты седьмого дня). Число приверженцев евангелических церквей достигло более чем 44 миллионов человек. Южная баптистская конвенция, сосредоточив в своих рядах 13 миллионов человек, стала самой крупной в стране протестантской церковью. Конечно, в политическом плане баптизм не сводится только к правым. У него есть и свое «левое крыло», в ряде организаций поддерживается антивоенное движение. Но на севере страны фундаменталистские общины стали опорой «новых правых».

Автор статьи о «новых правых», помещенной в журнале «Крисчен сенчури», назвал методы действия религиозных правых «параноидальным стилем в американской политике». «Имперское» мышление этих группировок основано на таком восприятии мира, согласно которому «существуют некие сатанинские внешние силы, объединившиеся против какой-либо нации, культуры или образа жизни, и их надо во что бы то ни стало любыми средствами остановить, пока они не подорвали самих основ нашего существования»[180].

Это в представлении «параноидально» мыслящих людей из религиозной среды — «мировой коммунизм», СССР, а также все, кто не согласен с «новыми правыми» внутри страны. С этих позиций «крестовый поход» против коммунизма, американское вторжение на Гранаду и в Ливан — вполне объяснимые и правомерные действия. Религиозные силы «новых правых» используют в политических целях радио и телевизионные станции, создавая «электронную церковь». Их смотрят и слушают около 130 миллионов человек в неделю (число посещающих церкви — меньше). По этому каналу текут пожертвования на сумму более 1 миллиарда долларов ежегодно[181].

Среди консервативных проповедников выделяются своими крайне реакционными, «имперскими» взглядами Дж. Фалуэлл, П. Робертсон и Дж. Робинсон. Они постоянно выступают по вопросам «отношения к коммунизму» и военным проблемам. Наиболее колоритна фигура Дж. Фалуэлла, который еще в 1978 году создал религиозно-политическую организацию «Моральное большинство». Дж. Фалуэлл стал политическим проповедником в своей баптистской церкви в штате Вирджиния еще с конца 50-х годов. Он набирал учеников прямо из детских садов и доводил их до колледжа, насаждая в них фашистскую дисциплину и образ поведения. Уже в начале 80-х годов, шаг за шагом внедряясь в политическую жизнь с помощью средств «электронной церкви», он соорудил телецентр стоимостью в 4 миллиона долларов. В настоящее время проповеди Дж. Фалуэлла транслирует ежедневно около 300 радиостанций. С 1975 года он получал по 1 миллиону в месяц. К концу 70-х годов доход церкви Дж. Фалуэлла достиг суммы около 30 миллионов долларов ежегодно, сообщает журнал «Эсквайр»[182]. Пещерные взгляды Дж. Фалуэлла более чем откровенны: он постоянно требует обеспечить эффективное наращивание военных расходов для борьбы с «мировым коммунизмом», прежде всего с СССР. Куба — предмет его особой ненависти. Маккартистская практика преследований всех «инакомыслящих» в стране привлекает Дж. Фалуэлла и тем, что она связывается со взглядами «подозреваемых» по внешнеполитическим вопросам. Помощник генерального секретаря Национального совета церквей США У. Фор подметил у Дж. Фалуэлла важнейшую политико-идеологическую установку — проповедь неизбежности войны между США и СССР, хотя проповедник и прибегает для этого к витиеватым, иносказательным выражениям[183].

«Таким образом, — пишет Эдвард Эриксон, директор Центра моральной демократии, организации, выступающей против „новых правых“, — возникает политическая система, содержащаяся на средства, которыми манипулируют люди, связанные с экстремистскими, религиозными и идеологическими организациями, незаметно действующие через фундаменталистскую церковь, правые организации и печать»[184].

«Новые правые» обладают, конечно, своей внешнеполитической программой, в основе которой лежат идеи «всемирного заговора» коммунистов и «Pax Americana». Но выделить такую программу из всего комплекса консервативных представлений по этому вопросу трудно. Многое их объединяет, выявляет сходство и преемственность. Различия в нюансах чаще всего носят конъюнктурно-тактический, фразеологический характер. Иногда они диктуются историческими условиями, в ряде случаев — вкусами и стилем отдельных правых деятелей, создавая конгломерат пестрых представлений и подходов. Но в этом есть и своя логика.

Лидеры ультраправых вышли на арену политической борьбы с четкой ориентацией и на лозунги, и на людей, которые с их помощью придут к власти. «Новые правые» вполне определенно поддерживали кандидатуру Р. Рейгана на президентских выборах и до момента его реального избрания. Вклад в победу Р. Рейгана «новых правых» хотя и не адекватен роли всех правых сил, сам по себе был значительным. Если послушать самих лидеров «новых правых», то окажется, что это они, и только они, привели Р. Рейгана в Белый дом. Один из лидеров «новых правых», Р. Вигери, отмечал, что президент в значительной степени обязан правому крылу консервативного движения, и в частности «новым правым», своей политической карьерой[185].

«Национальный консервативный комитет» считает своим успехом поражение на выборах 1980 года либеральных сенаторов Дж. Макговерна, Дж. Калвера, Ф. Черча, Б. Бая. По заявлениям «новых правых», они-то и провалили ратификацию Договора ОСВ-2, сплотив против него «общественное мнение». Роль их в этом деле действительно была не такой уж малой.

В представлении «новых правых» они победили «надолго», и никакие политические силы не одолеют их влияния в политической жизни страны. По их мнению, средства массовой информации ныне не враждуют с ними, а готовы к сотрудничеству. Видные либералы сошли с политической сцены или капитулировали перед правыми. Ультраправые убеждены, что именно они являются сегодня главными действующими лицами в политическом развитии страны, хотя, мол, и не представлены напрямую в высших звеньях государственного аппарата США. «Новые правые» атаковали по ряду вопросов «умеренных консерваторов», обвиняя их в предательстве «идеалов» консерватизма.

Они действовали с откровенно экстремистских позиций, проявляя резкую и бескомпромиссную идеологическую нетерпимость. Но это вовсе не значит, что между «новыми правыми» и «умеренными консерваторами» нет точек сближения. В социально-экономических программах, наоборот, их позиции совпадают почти полностью. Правда, «новые правые» стремятся к достижению тех же целей несколько иными средствами. И здесь, конечно, экстремизм «новых правых» очевиден. Известный американский обозреватель У. Пфафф пишет: «Настоящая беда американских правых в том, что они не очень-то разбираются в собственном прошлом и не слишком умны. Полезная классификация правых, существующая в современной Европе, различает правых, ориентирующихся на бизнес, выступающих за свободный рынок, консервативных в своих социальных и политических взглядах. Затем идут националистические и авторитарные правые (французские „бонапартисты“). Наконец, существуют еще интеллектуальные и „реалистические“ правые, в число которых входят крупные мыслители — как Алексис де Токвиль во Франции, Эдмунд Бёрк в Англии, покойный Раймон Арон во Франции. Среди американских правых эквивалентной традиции не существует.

Тем не менее вообще в США такая традиция есть. В современном университетском мире и журналистике США ее представляли Уолтер Липпман, Ханна Арендт, Ганс Моргентау, Райнхольд Нибур и Джордж Кеннан. Но американские правые считают таких людей опасными леваками главным образом потому, что они отрицают воинствующий национализм и манихейский подход к миру, присущий правым.

Результатом этого стало обезглавливание американского консерватизма. В своем нынешнем виде американские правые сочетают экономические доктрины бизнеса с джингоизмом и наивным, но очень злым антикоммунизмом. В интеллектуальном плане они, как и всегда раньше, на вторых ролях.

Это осложняет жизнь тем, кто хочет отыскать глубокий смысл и всеобщую значимость в посланиях, провозглашаемых сегодня из Вашингтона. Люди в Вашингтоне подают заявку на изобретение велосипеда. Зарубежный наблюдатель отмечает, что это изобретение выглядит до боли знакомо; он уверен, что уже видел эту машину раньше. В Вашингтоне говорят: «Мы нашли путь разрешения мирового кризиса». Наблюдатель, пользуясь выражением Гертруды Стайн, проверяет ответ и в результате обнаруживает, что его вообще нет»[186].

Было бы упрощением, однако, считать, что воззрения администрации Р. Рейгана и позиции «новых правых» по вопросам внешней политики США тождественны, что президент лишь механически воспроизводит идеологию и политику крайне правых. При всем сходстве и даже высокой степени заимствования идей из багажа «новых правых» у администрации есть и некоторые собственные позиции. Идеологически и политически они не уступают крайне правым по степени консерватизма и экстремизма одновременно, но имеют определенные особенности скорее по форме, чем по существу. В целом лидеры «новых правых» убеждены, что нынешний президент идет «нужным курсом», хотя и считают, что «авангардисты» и в этом вопросе именно они, а нынешний президент робеет, отстает, плетется позади них и в замыслах и в действиях. Они намекают на то, что не сказали еще своего последнего слова в политической жизни страны и будущее за ними. Правые готовы, с некоторыми коррективами, считать, что дело «Pax Americana» находится в надежных руках Р. Рейгана и его единомышленников. Роль же «корректировщиков» внешнеполитического курса справа берут на себя лидеры «новых правых». Они собираются обойти или «превзойти» Р. Рейгана в его политической философии и действиях, поставить в Белом доме еще более правую фигуру. Возможно, нынешний президент им кажется недостаточно «новым» в среде правых, архаичным и слишком «осторожным» политиком «умеренного» толка. Им нужен гораздо более воинственный и авантюристичный деятель, который бы совместил «имперское» мышление с ядерной войной.

И все же ультраправые ныне всерьез обсуждают, кому же возглавить их движение «после Рейгана». Среди потенциальных лидеров, которые могут сменить Р. Рейгана, оказываются сенатор-республиканец от штата Колорадо У. Армстронг, член палаты представителей от республиканской партии из штата Иллинойс Д. Крейн, сенатор-республиканец от штата Алабама Дж. Дентон, член палаты представителей от республиканской партии из штата Джорджия Н. Гингрич, сенатор-республиканец из штата Юта О. Хэтч, сенатор-республиканец из штата Северная Каролина Дж. Хелмс, сенатор-республиканец из штата Висконсин Р. Кэстен, член палаты представителей от республиканской партии из Нью-Йорка Дж. Кемп, член палаты представителей от республиканской партии из штата Техас Р. Пол, сенатор-республиканец из штата Айдахо С. Симмс. В этом списке был член палаты представителей, председатель «Общества Джона Бэрча» Л. Макдональд, вскоре погибший на южнокорейском самолете, брошенном американскими разведслужбами в воздушное пространство СССР.

Все эти имена хорошо известны. Люди, которых назвал «Консерватив дайджест», принадлежат к крайне правому крылу республиканской партии. Это опытные, тертые политиканы. Почти все они имеют рычаги контроля в конгрессе. Они являются членами ряда влиятельных комиссий и подкомиссий, одновременно руководят крупными организациями крайне правых.

Среди этих людей значится Дж. Хелмс — уже известный нам лидер ультраправых в сенате. Другие, быть может, уступают ему по значению в иерархии власти и влияния. Но они придерживаются тех же убеждений, требуя прямой конфронтации с СССР, отказа от соглашений, наращивания военных бюджетов, неограниченной гонки ядерных вооружений, в том числе и в космосе. У Дж. Дентона, отставного контр-адмирала,—«опыт» войны во Вьетнаме. Д. Крейн в 1978 году был претендентом в кандидаты на пост президента от республиканцев, но отступил, чтобы помочь Р. Рейгану. Дж. Кемп участвовал в работе специальной сессии Генеральной Ассамблеи по разоружению и в сорванных Соединенными Штатами переговорах об ограничении стратегических вооружений в Женеве. Весьма «перспективным» человеком в среде ультраправых долгое время считался и Л. Макдональд, возглавлявший движение «бэрчистов», превратившихся в открыто фашистскую организацию.

Конвент республиканской партии в Далласе в 1984 году придал особое значение фигуре Дж. Кемпа. Он произнес там одну из самых одиозных речей, пронизанную шовинизмом, антикоммунизмом и антисоветизмом, нацеливая республиканцев на новый виток борьбы за власть, осуществление программы крайне правых дома и за рубежом. И сам конвент, и средства массовой информации подавали Кемпа как будущего преемника Рейгана на посту главы республиканской партии и кандидата в президенты в 1988 году.

По своей идеологии, политической карьере, разветвленной системе связей и в кругах ультраправых, и в вашингтонской машине власти, и в военно-промышленном комплексе, многие из кандидатур, подсказанных «Консерватив дайджест», могли бы в случае необходимости захватить руководство в республиканской партии «после Рейгана». Ясно, что вопрос о его «преемнике» уже заботит правые круги. Они хотели бы получить наследника еще правее, чтобы не выпустить власть из своих рук.

Сама постановка вопроса о том, чтобы скорректировать рейганизм «справа», могла возникнуть лишь в определенных условиях. Правые в самом деле овладели многими ключевыми позициями в американском обществе и государстве. Либералы, если они остались ими, потеснены, а некоторые из них переметнулись к правым, пополнив их ряды. Страну захлестнули настроения шовинизма, гегемонизма, агрессии. Усилился диктат монополий, военно-промышленного комплекса. Реакция наступает по всем линиям. Ф. Фитцджеральд отмечал в «Нью-Йорк ревью оф букс»: «Поскольку деятели — организаторы в правом движении — Вигери, Уэйрич, Долан и другие — сами остаются вне политических постов, они оставляют за собой возможность варьировать экстремизм своих позиций»[187].

В либеральных кругах США стремятся все же найти какие-то «демаркационные линии» между «новыми правыми» и Р. Рейганом, но они, по-видимому, сильно преувеличивают существующие расхождения. Либеральный обозреватель А. Тоннелсон в статье, опубликованной в «Форин сервис джорнэл»[188], склонен, например, полагать, будто бы главное различие между консервативными воззрениями президента и «новых правых» заключается в том, что президент и его окружение стремятся обеспечить господство США в рамках существующей ныне системы международных отношений, а «новые правые» не хотят с ней считаться, требуют отказа от «всяких правил» в осуществлении «имперской» внешней политики и руководствоваться исключительно «национальными интересами» США, причем такими, которые можно толковать произвольно.

Похоже, что водораздел между Р. Рейганом и «новыми правыми» здесь все же не обнаружить. Сам президент верит в способность США изменять сложившиеся порядки в международных отношениях в желательном для США направлении. Если система международных отношений 70—80-х годов не укладывается в схему «Pax Americana», то администрация Р. Рейгана готова ликвидировать сложившееся в этой системе прежде всего военное, а затем и политическое равновесие. Это и должно, по идее Вашингтона, привести к тому, что схема «Pax Americana» будет наложена на нынешнюю систему международных отношений, деформируя ее по этому образцу. Нет, граница между Р. Рейганом и «новыми правыми» здесь отчетливо не проходит. «Политика сдерживания» нынешнего президента отнюдь не сводит ее к традиционным вариантам, кстати говоря, тоже ориентированным на «имперское» мышление. Нынешняя администрация мечтает о реализации той же политики, но новейшими ядерными средствами. И это вовсе не поиски обязательств и соглашений, несовместимых с «национальными интересами» США. Наоборот. Это отказ от переговоров, обязательств и соглашений именно для того, чтобы иметь свободу рук на международной арене, навязывать миру «национальные», а по сути, «имперские» интересы США, наращивать ядерную мощь для осуществления нового мирового господства Вашингтона. Это ядерный вариант «сдерживания», ядерный вариант «Pax Americana». И «новые правые» могли бы под этим вполне подписаться, хотя они имитируют свое несогласие с хозяином Белого дома по данному вопросу, даже готовы с ним «ссориться».

Тот же «Хэритэдж фаундэйшн» в сборнике «Первый год», подводя промежуточный итог деятельности Рейгана, одобрил изменение внешнеэкономической стратегии США в отношении развивающихся стран, предпочтение в торговле странам, идущим по капиталистическому пути, указал, что торговля могла бы быть использована в целях отдаления некоторых социалистических стран от СССР. Однако при анализе советско-американских отношений позиция администрации была подвергнута критике за «недостаточную последовательность в проведении жесткого курса» на переговорах об ограничении стратегических вооружений, в области прав человека и в торгово-экономической сфере. Крайнее неудовлетворение «Хэритэдж» выразил политикой правительства в военных вопросах, отставанием роста военного бюджета, сохранением мифического «окна уязвимости» в стратегических силах США, отсутствием необходимых «быстрых изменений» в соотношении сил[189]. Тот же Р. Вигери призывает к «политике военного превосходства» США, скомбинированной с многомиллиардными усилиями в области пропаганды во всем мире для борьбы с коммунизмом[190].

Согласно А. Тонелсону, противоречия рейганистов и «новых правых» кроются в оценке главных неудач внешней политики США на протяжении последних десятилетий. Для ультраправых они коренятся в утере «долгосрочных целей» и «идеологически обоснованных принципов». Это произошло якобы из-за того, что к руководству внешней политикой США в течение всех послевоенных лет приходили профессиональные дипломаты и те, которых сами правые считают «академическими мыслителями». В то же время у руля внешней политики, сетуют «новые правые», не оказывалось людей, обладающих «твердыми убеждениями и последовательным мировоззрением» истинно консервативного толка. Вот где корень тяги к «компромиссам» на международной арене, считают ультраправые.

Правый экстремизм во взглядах на внешнюю политику США — это «инстинктивное неприятие любых переговоров с потенциальными противниками, особенно в области ограничения вооружений, уверенность в том, что в ходе этих переговоров США всегда остаются в проигрыше, а их противники — в выигрыше; неверие а эффективность американских политических и военных союзов, плохо скрываемое презрение к союзникам США в Западной Европе как к „либералам“, „трусам“ и даже „предателям“, стремление во всем опираться лишь на собственные силы; глубокий пессимизм в отношении будущего развития международной системы, ожидание периода дестабилизации, конфликтов и хаоса; безусловная вера в технологические возможности США, которые позволили бы добиться решающего военного превосходства над СССР путем создания некоего „абсолютного оружия“. И отличается этот подход от позиции администрации, быть может, чуть большей степенью „раскованности“ формулировок.

Когда на руководителей дипломатии США навешивается ярлык «предателей», вспоминается, что и Дж. Даллеса в свое время маккартисты считали чуть ли не «красным», уступившим первое место, занимаемое доселе США, «коммунистам». Мы знаем, кем в действительности был этот американский деятель. Но ни один из преемников Дж. Даллеса не уступал ему в уровне правой, антикоммунистической ориентации, в приверженности «имперской» идеологии и политике. Вряд ли эту линию могли бы проводить «новые правые» с большей последовательностью, чем Р. Рейган, К. Уайнбергер, Дж. Шульц.

Можно согласиться, однако, с автором статьи в «Форин сервис джорнэл» в одном: ультраправые в самом деле выступают против «рационального анализа» формирования внешней политики США. Они хотели бы «вернуться к средневековым и непререкаемым догмам»[191]. И если говорить всерьез, то это вовсе не попытка припасть к традиционным истокам политической жизни США, а стремление односторонне опереться лишь на самое худшее, реакционное, агрессивное в этих традициях — концепцию «Pax Americana» с ее новейшим «имперским», антикоммунистическим и ядерным содержанием. Это и делают сегодня Р. Рейган и его единомышленники.

Разумеется, в политической жизни, да и в самом правящем классе США не все развивается так, как хотелось бы ультраправым. Наблюдаются и другие тенденции. «Новые правые», увлеченные открывшимися перед ними политическими горизонтами, не замечают или игнорируют эти тенденции, которые тем не менее способны усиливаться. Сдвиг вправо и впрямь очевиден в США, но политическое размежевание в стране носит гораздо более сложный и противоречивый характер. Идеологического и политического «консенсуса», стержнем которого стал бы сдвиг вправо, в стране не наблюдается. Если в самом деле «консенсус» и существует по ряду важных параметров, то только в правящем классе, да и он не столь устойчив, как, например, в 50-е годы.

«Новые правые» намерены добиваться подъема экономики за счет углубления социального неравенства. Но это подрывает их социальную базу в «среднем классе». В своей аргументации по поводу «советской угрозы» «новые правые» оказались в нитях путаницы, которую сами соорудили. Они лавируют между стереотипами о «климате осадного положения», якобы созданном «ростом советской мощи», и о том, что СССР в экономическом и военном отношениях «не столь уж страшен». Но в общем знаменателе всех этих рассуждений лежит образ американской империи, увлекающий их на самый опасный путь в международных отношениях, который только может быть в ядерную эру.

«Новые правые» не единственная фракция ультраправых, которая хотела бы воздействовать на нынешнюю республиканскую администрацию с целью побудить ее к «строительству новой империи». В гораздо большей близости к центрам принятия внешнеполитических решений оказалась другая группировка, не столь уж отсоединенная от «новых правых», но все же имеющая собственную историю, в том числе и историю взаимоотношений с администрацией, вес и значение в ее деятельности. Это «неоконсерватизм».

«Неоконсерваторы» часто отождествляются с правым крылом республиканской партии. Это верно лишь отчасти. На самом деле эта группировка значительно более пестрая по своему политическому происхождению и связям. Среди них есть и правые республиканцы «со стажем», но есть и перебежчики из рядов левых и традиционных либералов из демократической партии, которые были психологически и политически «сломлены» исходом войны во Вьетнаме и омертвлением либерализма как движения. Ч. Тайролер, один из руководителей «неоконсерваторов», заявлял, что их задача заключается в том, чтобы «просвещать элиту».

Группировка «неоконсерваторов» возникла еще в ту пору, когда зримо определилось поражение США во Вьетнаме, возник «вьетнамский синдром». Их «имперское» мышление связано не с пиком американской «мощи», а с моментом «сползания» от этого пика к гораздо более низкой точке на рубеже 60—70-х годов. Неоконсерваторы жадно искали признаки эрозии влияния США на международной арене и в «„росте советской военной мощи“, и в появлении „окна уязвимости“ США для советских ракет, и в „„утрате“ Анголы, Эфиопии, Кампучии, Ирана, Афганистана, Никарагуа, хотя эти события не имели касательства к «национальной безопасности“ США, отражали настроение освободительной борьбы народов.

Они видели «славное прошлое» США в «холодной войне», в Карибском кризисе. Все остальное казалось им «упадком», «гниением», «оттеснением к обрыву». Но это не пассивная ностальгия по «добрым старым временам», а откровенное стремление вернуться в эпоху, когда военное и политическое господство США в мире представлялось обеспеченным на века. «Неоконсерваторы» сознательно сеяли среди американцев настроения унижения, страха, уныния, отчаяния по поводу «бедствий» родины, пытаясь переплавить их в чувства раздражения, ненависти, национализма, шовинизма, расизма, милитаризма, антисоветизма. В какой-то мере это удалось и на этапе 1976 года, когда Дж. Картер шел к власти, и особенно в 1980 году, когда Р. Рейган, использовав, в частности, ситуацию ирано-американского кризиса и шовинистическо-воинственный психоз в стране, стал президентом.

Главное же для «неоконсерваторов» в 70-х годах было связано с их фанатической ненавистью к разрядке напряженности, от которой и пошли, по их мнению, все «беды». Она, мол, «погубила» военную и политическую мощь Вашингтона, завела страну в ловушку. СССР стал «смертельной угрозой» для США. «Спасти» страну от катастрофы, от прямого «вторжения» СССР может только гонка вооружений, развертывание новых систем оружия для воссоздания военного превосходства над «русскими».

«Имперская» идеология «неоконсерваторов» сложилась на основе исторической ретроспективы «холодной войны». Но это еще не все. Характерной ее чертой стал упор на войну ядерную. «Внезапно, — отмечает. Р. Шеер, — на поверхность всплыла целая клика сторонников „холодной войны“ из числа неисправимых „ястребов“ и „неоястребов“, чьи симпатии никогда не были на стороне усилий в области контроля над вооружениями при правительствах Никсона, Форда и Картера. Члены этой группы категорически отвергают мирное сосуществование с Советским Союзом… Вместо этого они ищут возможности конфронтации, пытаясь путем использования политического и экономического давления и угрозы военным оружием коренным образом изменить характер советского общества… Будучи убеждены в том, что не сама по себе гонка ядерного оружия, а лишь достижение Советами „превосходства“ в этой гонке было бы опасным, они сдвинули акцент в американской внешней политике от необходимости избежать ядерной войны к подготовке подобного исхода событий»[192].

На пересечении линий искусственно нагнетаемого «разочарования» в прошедшем этапе внешней политики, связанного в представлении неоконсерваторов прежде всего с разрядкой и «коммунистическим заговором» и столь же навязываемого представления о том, что с помощью оружия, в том числе ядерного, «мир по-американски» может быть заново создан, и родилась равнодействующая «неоконсервативной» идеологии и политики. Это дало импульс рейгановской кампании на выборах. «Серьезное давление со стороны правых республиканцев было оказано с конца 1975 года до августа 1976 года. Главный формальный успех в этом секторе общественного мнения был достигнут в конце периода во внешнеполитической программе, принятой сторонниками Рейгана на республиканском конвенте», — отмечает английский исследователь К. Белл[193].

Когда в ноябре 1976 года Р. Рейган провалился на выборах, начал действовать «Комитет по существующей опасности». Вокруг него стали концентрироваться увлеченные идеей имперского реваншизма «неоконсерваторы». Здесь встретились люди типа М. Тейлора, Д. Диллона, Г. Фаулера, Л. Керкленда, Д. Паккарда, Э. Уильямса, Ю. Ростоу, П. Нитце, У. Кейси, Ч. Тайролера, Н. Подгоретца, С. Беллоу, Р. Аллена, Р. Пайпса, Ф. Карлуччи, Дж. Кемпа, Ф. Икле, Дж. Киркпатрик, Р. Стилуэлла, И. Кристола, Р. Перла, Э. Роуни, Дж. У. Ван-Клива, К. Грея, К. Эдельмана, Дж. Шульца, А. Уоллиса, Дж. Лемана, М. Новака, М. Кампелмана. Среди них был и Р. Рейган.

В вывеске комитета был свой исторический смысл. Именно так называлась организация крайне правых в дни корейской войны. Теперь мишенью комитета стала разрядка и Договор ОСВ-2. Конечно, это были другие люди, чем в руководстве «новых правых». Р. Шеер подчеркивает, что в комитете слились «в целом изощренная идеология бывших левых и бывших либералов с примитивными, крайне правыми взглядами Рональда Рейгана, его советников и помощников», и это имело далеко идущие последствия для американской политики[194]. Кроме того, у этой группировки и цель была иной — проникнуть непосредственно в «интимный круг» внешней политики США, в самые центры принятия внешнеполитических решений, чтобы не только словом, но и делом продвигать новое «имперское» строительство на ядерной основе.

Для понимания политической устремленности «Комитета по существующей опасности» характерно выступление Н. Подгоретца в журнале «Комментарии — цитадели „неоконсерваторов“: „Утратили ли мы волю защищать свободный мир — да, свободный мир — против распространяющегося повсюду коммунизма? Видя, как сегодня растут изоляционистские настроения в Соединенных Штатах, можно было бы прийти с легкостью к заключению, что мы такую волю и в самом деле потеряли“[195]. Ю. Ростоу считает, что мир живет в обстановке «кануна третьей мировой войны»[196]. В этом заявлении есть и стремление «переиграть» историю. «В особом мире Ростоу и „Комитета по существующей опасности“ кубинский ракетный кризис 1962 года — высший пункт американского ядерного превосходства над Советами, представлялся добрыми старыми денечками… Но к концу 60-х годов отчаяние по поводу поражения во Вьетнаме истощило национальную волю и привело к разрядке и разоружению 70-х годов, наиболее опасному из десятилетий с точки зрения комитета», — пишет Р. Шеер[197].

Уже упоминавшийся на страницах этой книги Р. Барнет, директор вашингтонского Института политических исследований, отмечал в связи с этим, что воссозданный «Комитет по существующей опасности» сыграл важную роль в перестройке общественного сознания в США на более милитаристский лад. Комитет развязал три кампании против сторонников разрядки. Его члены активно участвовали в так называемой группе «Б», составившей доклад о «росте советской военной угрозы» и задавшей тон «игре цифрами», из которых следовало военное отставание США[198]. Затем последовала атака на главу Агентства по разоружению и контролю над вооружениями Л. Уорнке. Самую активную роль комитет сыграл в срыве ратификации Договора ОСВ-2[199]. В результате, по мнению Р. Барнета, правительство Картера было вынуждено отступить от идеи ограничения гонки вооружений[200]. Р. Барнет лукавит. На самом деле и администрация Картера, и «Комитет по существующей опасности» делали общее дело, просто каждый играл свою роль.

Формирование рейгановской администрации в 1981 году походило на тотальную мобилизацию членов «Комитета по существующей опасности». В период от выборов до официального вступления в должность президента около 50 членов комитета работало у него в качестве советников. Если сам Р. Рейган стал президентом США, то на видных государственных постах, особенно в области внешней политики, обороны, разведки, пропаганды оказались люди из этого комитета. Ч. Тайролер, возглавлявший одно время комитет, хвастался, что до прихода Р. Рейгана к власти «небольшая группа поборников „холодной войны“ поставила целью изменить внешнюю политику США, которую они считали чересчур мягкой в отношении русских, и внезапно самые, казалось бы, невероятные их мечты были воплощены в жизнь. Один из членов этой группы стал впоследствии президентом Соединенных Штатов, и он взял с собой многих из тех, кто занимал в комитете определенное положение, чтобы сделать их высшими чиновниками в области внешней политики. Члены комитета поставлены ныне во главе ЦРУ, Агентства по контролю над вооружениями и разоружением, находятся на высших постах в государственном департаменте, министерстве обороны и Белом доме»[201].

Тот же Ч. Тайролер оповестил всех, что «руководители правительства, министр обороны, президент Соединенных Штатов, государственный секретарь, глава Агентства по контролю над вооружениями и разоружением, служащие Совета национальной безопасности, когда им случается произносить речи, говорят в целом то же, что говорили мы в 1976 году»[202].

Две главные цели комитета были, по-видимому, достигнуты с созданием администрации Р. Рейгана: развитие разрядки было надежно прервано; правительство обострило политику антикоммунизма и подготовки к ядерной войне во имя «имперских» планов.

«Неоконсерваторы» опираются в своей деятельности на ряд «мозговых трестов» — Центр стратегических и международных исследований Джорджтаунского университета, откуда вышли такие люди, как Р. Аллен, У. Смит, Дж. Киркпатрик; Американский предпринимательский институт, где находили приют Дж. Буш, А. Бэрнс, М. Новак, И. Кристол; Гуверовский институт, в котором подвизался С. Липсет; Гудзоновский институт, воспитавший К. Грея. Это придает им своего рода особый «интеллектуализм», по крайней мере в глазам публики.

Конечно, Р. Рейган и сам привнес свою «имперскую» идеологию в «Комитет по существующей опасности». Но, в свою очередь, он многое воспринял от комитета, будучи его членом, а потом и став президентом США. Пытаясь представить доминанту всех внешнеполитических и военных устремлений рейгановской администрации, Р. Шеер пишет: «Истоки политики администрации могут быть обнаружены в основополагающем заявлении комитета: „Главной угрозой нашему государству, международному миру и делу свободы человеческой личности является стремление Советского Союза к мировому господству, основанное на беспрецедентном наращивании вооружений“[203]. Эта чушь напоминает старую сказку Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».. В переиначенной наоборот формулировке «Комитета по существующей безопасности» и рейгановской администрации— плохо спрятанная ностальгия по «Pax Americana», попытка оправдать неискоренимую тягу к его достижению любыми средствами.

Но не следует думать, что Р. Рейган и «неоконсерваторы» — одно целое. «Неоконсерваторы» не раз критиковали справа президента и администрацию по вопросам внешней политики. Они всячески доказывают, что действия президента не предел «неоконсервативного авангардизма», что мировая американская империя — желанная, но пока далекая цель, которой администрация добивается недостаточно энергично. Иногда они, впадая в риторику, говорят, что президент продолжает ошибки предшественников и не достиг перелома в процессе «упадка» США. «Нью-Йорк таймс» писала в мае 1982 года: «Правое крыло консерваторов, такие люди, как Норман Подгоретц, редактор журнала „Комментарии, выражают недовольство тем, что Рейган в своей деятельности возвращается к старой линии администраций Никсона, Форда и Картера“[204].

Известный идеолог «неоконсерватизма» И. Кристол в несколько более завуалированной форме также подвергает внешнюю политику Р. Рейгана критике справа: «Внешняя политика как защита чьих-то национальных интересов перестала бы существовать, если бы была полностью заменена дипломатией, преследующей цели примирения интересов всех. Наш государственный департамент в основном действует таким образом, как если бы дипломатия не была больше служанкой внешней политики, а ее хозяйкой»[205].

Не переоценивая разногласий «неоконсерваторов» с президентом, понимая разделение труда между администрацией и «оппозицией» справа, ту игру, которую ведут администрация и «неоконсерваторы», готовя общественное мнение к более жесткой политике США на международной арене, необходимо видеть, что для правых в целом нет пределов движения вправо. Р. Рейган, с точки зрения его оппозиции справа, не достиг еще многого из того, о чем они мечтали, в частности, не продвинулся достаточно далеко в строительстве «мира по-американски».

Бывшие люди из «Комитета по существующей безопасности» ныне разделились на чиновников администрации и «свободных критиков». Одни призваны осторожничать, а другие — подстрекать. Впрочем, такие люди, как Р. Пайпс и К. Грей, и на официальных постах себя не очень-то сдерживали. Работая в Совете национальной безопасности (СНБ), Р. Пайпс однажды разоткровенничался: «Нет альтернативы войне с Советским Союзом, если русские не откажутся от коммунизма». К. Грей, влиятельный консультант аппарата СНБ и министерства обороны, стоящий на позициях «приемлемости» и даже «неизбежности» ядерной войны с СССР, был столь же циничен: «Идея победы США в ядерной войне охватывает все — от восстановления территориального статус-кво в Европе до уничтожения Советского государства»[206]. Любое соглашение с СССР в области; ограничения вооружений, по К. Грею, было бы «крайне опасным». Он считает, будто СССР испытывает неодолимое желание тайком нарушать договоры. К, Грей видит главную проблему американской ядерной стратегии в «уменьшающейся надежности стратегического устрашения СССР». Поэтому США, как он полагает, должны разработать более реальные планы ядерной войны — «ограниченной» и «всеобщей», укреплять материальную основу для ведения такой войны.

Администрация республиканцев замыкает на себе взаимосвязи со всеми руководителями крайне правых, а не только с близкими к ней «неоконсерваторами». Впитывая в себя идеологические и политические позиции правых организаций — «старых», «новых» и «неоконсервативных», она в то же время и сама подхлестывает их деятельность своей внешнеполитической практикой, в главном отвечающей «идеалам» ультраправых. «Имперское» мышление и «имперская» политика Вашингтона настраиваются на волну крайне правых, звучат в унисон с ней. И в то же время администрация сама является камертоном для ультраправых в вопросах «строительства империи». Практика рейгановской администрации — борьба за военное превосходство, развертывание новых систем оружия, установка ракет первого удара в Европе, произвольное определение «жизненно важных для национальных интересов США зон», оккупация Гренады, агрессия в Ливане, помощь контрреволюционным наемникам в Никарагуа и Афганистане, объявление «крестового похода» против коммунизма — все это кирпичики, укладываемые в фундамент «американского века» по схеме крайне правых 70— 80-х годов.

И потому «критика» со стороны ультраправых в адрес Белого дома скорее двусторонний тактический прием. В тех случаях, когда администрацию «критикуют», «наставляют», «подстрекают», «поторапливают» справа, — это зачастую как раз то, что администрация ожидает, даже жаждет получить ради осуществления своих дальнейших замыслов. Деятельность нынешней администрации — своего рода сигнал крайне правым и впредь держаться лозунга «Pax Americana», будоражить и обманывать массовое сознание, побуждать определенные слои населения поддерживать и даже подталкивать администрацию в самых ее воинственных шагах, продиктованных «имперскими» целями. Таким путем — непростым, но достаточно ясным — «имперская» политика с идеологических и политических знамен крайне правых переносится в официальные доктрины и программы американского правительства, в его практическую деятельность на международной арене.

Все общественные явления имеют свои истоки. Истоки глубинные, которые коренятся в самой жизни. Такие истоки имеют и внешнеполитические доктрины американского империализма. Они вскармливаются самим строем, оплачиваются монополиями, произрастают в обстановке антидемократии, роста реакции и милитаризма. Политология не только приучает американца к мысли о незыблемости капиталистического строя, но и делает многое, чтобы его сознание становилось более восприимчивым к различного рода доктринам, планам и действиям корыстного, захватнического характера. Самые откровенные доктрины войны охотнее, легче, с меньшим моральным сопротивлением воспринимаются людьми, которые уже уверовали в «американскую исключительность», «национальное превосходство», «руководящую миссию» в мире.

Буржуазные идеологи хорошо понимают, что доктрины войны и мирового господства требуют подготовки. Тщательной и длительной. По многим направлениям. Надо доказать человеку, что войны и огромные расходы на оружие не только не зло, а даже благо. Войны и вооружения помогают якобы американцу лучше жить материально, укрепляют «авторитет» этой страны в мире, поддерживают американский «боевой дух», необходимый для достижения будущих «великих» целей. Надо подготовить сознание человека, сделав его вполне восприимчивым к насилию вообще. Американский образ жизни и пропаганда настойчиво формируют такую личность, «способную» править миром средствами насилия.

Итак, сегодня руль политического управления Соединенными Штатами Америки находится в руках правых консерваторов и ультраправых. Но их идеология взращивалась давно усилиями многих поколений консервативной и праворадикальной Америки. Что же касается внешнеполитической сферы, в действиях рейгановской администрации также нет ничего особенно нового, кроме разве ковбойской простоты в ведении международных дел. «Имперская» доктрина американского превосходства была предметом заботы всех послевоенных правительственных команд — и в политико-практическом плане, и с точки зрения ее теоретического обоснования. О том, как это делалось, рассказывают следующие главы.

Часть II

ДОКТРИНЫ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ОБМАН, КОТОРОМУ ДЕСЯТИЛЕТИЯ

Доктрины международных отношений, в обилии поставляемые на американский и мировой рынок, вырастают на реальной социальной почве, служат реальным политическим целям, рассчитаны на реальную конформированную личность. Идеология и атмосфера «холодной войны» сузили горизонт мышления до небольшого примитивного набора стереотипов вроде «национальных интересов», «угрозы коммунизма», «предопределения судьбы» и т. д. В этой обстановке легко получают распространение человеконенавистнические доктрины войны, «термоядерного убийства», «всеобщей смерти». Далекие от благочестия проповеди политологов находят свое продолжение в интервенционистской политике правящей элиты, становятся питательной средой антисоветизма и антикоммунизма. Среди многочисленных концепций и стереотипов, разрабатываемых американскими идеологами, первое место занимает миф о «советской угрозе» вообще и «военной угрозе», в частности.

В чем его суть? Каковы причины возникновения и живучести? Как он используется в буржуазной пропаганде?

Миф об «опасности с Востока» и «советской угрозе» — ровесник Советского государства. Сразу же после Октября и до второй мировой войны он подавался в виде «красной», или «большевистской опасности». Изначально в его основу легли установки, которые американский исследователь Д. Йерджин называет «рижскими аксиомами», поскольку они базировались на оценках американских дипломатов, обосновавшихся в Риге после победы Советской власти. По словам Йерджина, эти дипломаты придерживались мнения о Советском Союзе как о государстве, «отрицающем возможность сосуществования и ведущем безжалостную идеологическую борьбу, подчиненную целям мессианского стремления к мировому господству»[207].

Изобретателей, «аксиом» ничуть не смущало несоответствие своих утверждений с действительностью. Их интересовало совсем другое. Они запускали в политический и идеологический оборот выдумки, которые могли бы служить обману общественного мнения западных стран, оправдывали бы агрессивную внешнюю политику империализма, подрывные действия против социализма. Подхватив эти инсинуации и игнорируя тот факт, что Советское правительство во главе с В. И. Лениным с первых же дней провозгласило мирное сосуществование в качестве принципа своей внешней политики, будущий президент США Г. Гувер в марте 1919 года, обосновывая тезис о непризнании Советской власти, употребил такой довод: «Существует опасность того, что большевистские центры, возбужденные сейчас большими эмоциональными надеждами, предпримут широкие военные крестовые походы в стремлении навязать свои доктрины другим беззащитным народам»[208]. Вторя Гуверу, государственный секретарь США Б. Колби в августе 1920 года обратился с посланием к правительствам многих стран, в котором оправдывал позицию США о непризнании Советского правительства. Для правительства Соединенных Штатов, писал он, «невозможно признать нынешних правителей России в качестве правительства, с которым можно сохранить отношения, характерные для дружественных правительств»[209]. В этом официальном документе достаточно ясно была выражена классовая позиция империалистических Соединенных Штатов по отношению ко вновь родившемуся социалистическому государству.

Сформулированный на основе подобных исходных посылок миф о «советской угрозе» использовался для оправдания интервенции стран Антанты против СССР и попыток его изоляции на международной арене. Создание Антикоминтерновского пакта, а затем нападение гитлеровской Германии на нашу страну также пытались «обосновать» необходимостью защиты мировой цивилизации от «советской угрозы».

После второй мировой войны миф о «советской угрозе» стал политической основой развязывания против Советского Союза «холодной войны» империалистическими державами во главе с США и создания агрессивного блока НАТО. Преследуя цели достижения мирового господства, американский империализм особенно настойчиво пропагандирует этот миф в настоящее время.

Между тем известно, что все войны и вооруженные конфликты нынешнего века порождены империализмом, борьбой за передел поделенного мира, за источники сырья и дешевой рабочей силы, поприща приложения капитала, за сферы влияния и господства, получение наивысших прибылей.

Еще в 1906—1907 годах английская дипломатия начала работать на сближение с Францией и Россией, чтобы вместе выбить из седла Германию, ставшую серьезным конкурентом на мировых рынках. Ее успехи в химии, электричестве, строительстве подводных лодок, торговых связях приобретали угрожающий характер для конкурентов. Конечно, империалистические хищники — и англо-франко-русской Антанты, и германо-австро-венгерского блока — искали «причины» войны в чем угодно, но только не в корыстных интересах монополий. Клялись в приверженности демократии, свободе, служении нации, звали к выполнению патриотического долга, защите «чести и достоинства» народа. Война принесла неслыханную наживу монополиям и 9 миллионов только убитыми — народам, не говоря о безмерных страданиях людей, разрушениях, неисчислимых бедствиях гражданского населения.

Практически сразу же после первой мировой войны началось организованное возрождение германского милитаризма, способного, по замыслу прежде всего американского империализма, «расправиться», если ему будет предоставлено «жизненное пространство» на Востоке, с коммунизмом. Уничтожение социалистической державы помогло бы, как планировалось, стабилизировать обстановку в капиталистическом мире. Все делалось для того, чтобы толкнуть фашистскую Германию против Советского Союза.

Впрочем, каждый из западных «игроков» имел свои цели и решал свои задачи. В частности, правящие силы американского империализма, тщательно взвешивая возможные итоги войны и хладнокровно наблюдая за тем, как все воюющие страны уничтожают людские и материальные ресурсы друг друга, выбирали момент своего вступления во вторую мировую войну. Они откровенно надеялись на роль арбитра в споре, покровителя угодных им стран, режимов и политических партий, филантропа, раздающего милостыни попавшим в беду, а в конечном счете — на положение государства, диктующего свою волю всем другим странам мира.

Очередная авантюра империализма стоила более 50 миллионов человеческих жизней, тысяч и тысяч разрушенных городов, заводов, фабрик, музеев, больниц и школ. И вновь золотой поток прибылей устремился в сейфы американских монополий.

Хорошо известно, что, вскормленные на деньги своих братьев по классу, заправилы германского империализма, нападая на Советский Союз, манипулировали банальными лозунгами «свободы», «демократии», «великой миссии народа» и, конечно же, мифами о «большевистской угрозе», «советской опасности» и т. д. Верно то, что правящим силам западного мира было о чем беспокоиться. Если до революции социализм был теоретической возможностью нового общественно-политического устройства, то партия большевиков, трудящиеся России приступили к практической ее реализации. Поэтому мировая, прежде всего американская, буржуазия усмотрела в молодом Советском государстве, его опыте по утверждению принципа социальной справедливости угрозу самому существованию капиталистической системы, системы частного предпринимательства, угнетения и эксплуатации. Наиболее оголтелую форму антисоветизм получил у идеологов и политиков американской буржуазии. В США морально-этические ценности и идейно-политические установки, тесно ассоциируемые с частным предпринимательством, сформировались и утвердились в наиболее «чистой» форме. Они стали интегральной частью американской национальной психологии. Именно эта особенность активно использовалась буржуазными идеологами в работе по нагнетанию враждебности к социализму. В сознание американцев вдалбливалась идея об исключительности путей общественно-исторического развития Америки и ее роли в мировой истории, об особом «предопределении судьбы», «явном предначертании» Соединенных Штатов, призванных облагодетельствовать мир повсеместным утверждением своих «несравненных» принципов демократии и свободы. И единственно, кто угрожает осуществлению этой миссии, — это социализм, то есть Советский Союз, который не только не приемлет этих принципов, в их американской трактовке, но и отвергает их.

По представлению правящей американской буржуазии, особенно благоприятные условия для реализации имперских целей сложились после второй мировой войны, из которой США вышли экономическим лидером капиталистического мира. Но американским расчетам на установление своего полного господства в «свободном» мире не суждено было сбыться, хотя правящим силам США и удалось резко ослабить и тем самым на время устранить своих главных конкурентов из Западной Европы и Японии. Однако заложенные в сложившейся экономической ситуации противоречия неизбежно вели к возрождению борьбы западноевропейских и японских монополий, равно как и других, за свое место под солнцем.

Теперь все членораздельнее говорят о том, что американский капитал находится в обороне, что его интересам серьезно угрожают. Подобные жалобы не лишены оснований. Действительно, американским монополиям сейчас не так уютно жить и не так легко наживаться, как это было еще 15—20 лет назад. Новые «центры силы» (Западная Европа и Япония) заявляют о себе как о равноправных и конкурентоспособных партнерах, а точнее — соперниках, отстаивают концепцию «многополюсности» мира, претендуют на увеличение своей доли в прибылях.

Ход событий затронул важнейшую болевую точку американских монополий — сверхприбыли, которые в значительной мере питают политику агрессии, милитаризм, идеологию исключительности и вседозволенности. Образовался многоплановый и глубокий конфликт, в основе которого лежат обостряющиеся межимпериалистические противоречия. С 1971 года правительство США, чтобы «насолить» своим конкурентам, начало тайком способствовать повышению цен на нефть. В июне 1972 года в Алжире состоялся 8-й арабский нефтяной конгресс. Представитель США Дж. Акинз заявил, что страны ОПЕК собираются поднять цены на нефть до 5 долларов за баррель. Другие участники конгресса услышали об этом впервые, да никто, кроме США, и не планировал подобное. Эта американская акция явилась мощным ударом по западноевропейской экономике, США начали широкомасштабную операцию экономического давления на Западную Европу с тем, чтобы сделать ее более податливой по отношению к американскому курсу на конфронтацию в противовес политике разрядки напряженности, которая всегда противоречила интересам правящей военно-политической и экономической клики США. Как известно, эта американская акция переросла западноевропейские рамки, она так или иначе вылилась в мировой экономический кризис.

В итоге в 1973—1974 годах произошел первый «нефтяной шок». По свидетельству американского журналиста, который собрал конфиденциальные высказывания по этому поводу, «целью Вашингтона было стимулировать разработку нефти и развитие, новых источников энергии путем установления высоких цен на нефть, нанести мощный удар по экономической конкуренции Японии и Европы — районов, сильно зависящих от импорта нефти, и увеличить американский экспорт в страны ОПЕК[210].

Цели американских монополий достигнуты не были, все дело приобрело неожиданный для США поворот. «Мы предали наш союз (имеются в виду Западная Европа и Япония), совершив оплошность космической важности»[211]. Более того, многое повернулось, в частности, против США. И хотя США быстрее других выкарабкались из кризиса, им не удалось навязать другим странам свои порядки на мировом рынке. Западная Германия не преминула использовать нефтяной кризис в собственных интересах, увеличив экспорт (главным образом оборудования) в страны ОПЕК с 2,2 миллиарда долларов, в 1973 году до 11,9 миллиарда долларов в 1978 году. Франция поддержала ФРГ во многих ее начинаниях; усилилась тенденция к самостоятельности японской экономической политики.

Убедившись, что конкуренты играют не по американским правилам, Вашингтон попытался весь мир превратить в своего заложника. Под рукой оказался и предлог — иранская революция. Американские нефтяные компании создали искусственную нехватку нефти, увеличив у себя ее стратегические запасы. Цены подскочили на 60 процентов, что подорвало усилия Западной Европы и Японии по обеспечению положительного сальдо своих платежных балансов, а европейская валютная система, задуманная как противостоящая доллару зона валютной стабильности, оказалась под угрозой краха.

Но вывернуться из кризиса США не удалось. В качестве выхода вырисовывалось повышение учетных ставок и взвинчивание курса доллара, рассчитанное на подстегивание бегства зарубежного, прежде всего западноевропейского, капитала в США. Момент был подходящим: конкуренты, пораженные вторым нефтяным шоком 1979—1980 годов, искали выход. Западноевропейские капиталы потекли в американскую экономику, вытаскивая ее из кризиса и в значительной мере финансируя милитаризм США. Здесь особенно отчетливо проявился механизм переплетения внутренней и внешней политики этой страны. Одни и те же силы — в основном финансовые круги — навязывают дефляцию и спад внутри страны и сразу же заменяют товарный экспорт (слабый доллар), который был главной ставкой в международной борьбе, привлечением капиталов (сильный доллар) из-за границы.

В январе 1979 года в Гваделупе президент Картер согласился с созданием европейской валюты, пообещал подписать Договор ОСВ-2. Западноевропейцы, прежде всего ФРГ, в ответ уступили нажиму США и дали свое «добро» на размещение американских ракет первого удара в Западной Европе. Более поздние попытки объяснить решение о размещении евроракет ссылками на советские ракеты СС-20 основаны на чистейшей выдумке. Приглашение американских ракет было принято вне связи с этими ракетами. «Угроза» со стороны советских ракет была сочинена позднее, через несколько месяцев после закрытого совещания в Гваделупе.

Одновременно на фоне крикливой риторики о «советской угрозе» шло преднамеренное нагнетание международной напряженности. Ложь века продолжала свою разрушительную работу, а тем временем в Западной Европе росла безработица, капиталы утекали в США, подрывая экономическое положение стран субконтинента.

В конце 1979 года «цена» золота резко пошла вверх: если в январе этого года унция золота стоила 225 долларов, то в конце августа цена повысилась на 40 процентов, достигнув 315 долларов, затем в декабре — 524 доллара (+66 процентов), а в январе 1980 года — 850 долларов (+ 62 процента). Общее повышение составило 277 процентов. Это позволило американскому правительству изъять или заморозить значительную часть долларов, находящихся за границей или на счетах богатых американцев. Доллар вступил в полосу счастливых дней. Приток денег с других континентов был использован для модернизации производства, гонки вооружений. И то и другое носило своекорыстный, эгоистический характер в отношении союзников. Западная Европа стала жертвой интересов американских монополий, причем жертвой, с которой обходились и обходятся довольно безжалостно и бесцеремонно.

Все эти маневры американской финансовой олигархии и стоящего на страже ее интересов правительства требовали объяснений. У партнеров по союзу, или, иными словами, у конкурентов, росло раздражение, ибо все обнаженнее становилась эгоистическая суть американской политики. Нужна была сильная отвлекающая операция, которая помогла бы правящей элите США потребовать, а быть может, и добиться «нового единства». В этих целях был использован Афганистан.

Серьезные наблюдатели сходились на том, что ввод по просьбе афганского правительства ограниченного контингента советских войск был направлен на защиту этой страны от американской агрессии, служил интересам афганского народа. Первоначальная, в основном спокойная и реалистическая реакция мирового общественного мнения отражала понимание сути происходящего. Вашингтон, помолчав неделю, пришел к выводу, что на афганских событиях можно погреть руки. Цель до предела очевидна: конфронтация, нагнетание военной опасности, которые являются уникальными средствами прикрытия экономической экспансии и удержания союзников в узде взаимных обязательств перед лицом «советской угрозы». О подписании в Вене соглашения ОСВ-2 еще продолжали говорить как о факте, который зафиксировал военно-стратегическое равновесие сторон, а в Белом доме уже и «вдруг» обнаружили, что СССР-де несет «смертельную опасность», что нужно срочно вооружаться, что в подготовку к войне должны незамедлительно и активно включиться Западная Европа и Япония. Пропагандистский визг на этот счет нарастал с каждым днем.

Нельзя не поражаться легковерию многих людей на Западе, за которое потом приходится платить миллиарды. Можно лишь посочувствовать бессилию и оцепенению, охватывающим господствующие силы некоторых стран перед лицом самоуверенных действий американской правящей хунты. Большую роль, разумеется, играет общность классовых интересов, которая застилает глаза, мешая видеть мир таким, какой он есть в действительности. И все же не может не удивлять близорукость некоторых западных лидеров, неспособных замечать ров, разделяющий национальные интересы той или другой страны и эгоистическую политику США, пренебрегающую любыми интересами, кроме собственных.

В конечном итоге Дж. Картером был сделан поворот к новой, причем весьма острой напряженности международной обстановки. Отказ от Олимпийских игр в Москве, зерновое эмбарго, свертывание научных и культурных связей, расширение диверсионной пропаганды — все это было подчинено эгоистическим интересам американской элиты.

Высокие процентные ставки в США стали магнитом для капитала, они сделали Западную Европу ненадежным местом для его приложения. Огромные потоки денег потекли со «старого континента», выгодно устраиваясь за Атлантикой. Состоятельные европейские семьи завели себе квартиры в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе для укрытия в случае непосредственной военной опасности. Американская недвижимость взлетела в ценах. Спрос на доллары и курс «зеленого билета» полезли вверх. В конечном счете со времени, когда президент Картер объявил о санкциях против СССР, сотни миллиардов долларов покинули Западную Европу. Провозглашенная и организованная правящими силами США, «новая напряженность» до сих пор дорого обходится Западной Европе, снижая ее экономическую и политическую конкурентоспособность с США.

Как известно, больной организм нуждается в каких-то инъекциях. Так и напряженность, зараженная милитаризмом и смертельной бациллой войны, требовала искусственных эмоций, вспышек ненависти. Отсюда — новые инсинуации, бойкоты, выдумки о новых «злодеяниях коммунистов», новые провокации с «правами человека», каждый раз превращаемые американскими политиками в фарс, организация страстей и страхов, скажем, вокруг терроризма, организуемого спецслужбами США, или «дела Антонова», построенного на обыкновенном песке. Все это приносило и приносит значительные экономические прибыли американцам, но одновременно оттирает Западную Европу в сторону от позиций реального влияния на мировые дела, канализируя это влияние на проамериканском направлении.

Так или иначе, американская политика нагнетания напряженности все выпуклее проявляла и свою антизападноевропейскую сущность, не говоря уже об общемировой опасности этого курса. В этих условиях в Западной Европе росло понимание необходимости консолидации вокруг идеи противодействия эгоистической политике США. В самих Соединенных Штатах политическое развитие еще резче поворачивалось в сторону шовинизма. Капиталы, покинувшие Западную Европу, стали откровенно использоваться для подготовки войны.

Определенную специфику имеют американские отношения с Японией. Являясь наиболее агрессивным экономическим конкурентом США, Япония при Накасонэ активно демонстрирует свою военно-политическую преданность Соединенным Штатам. Японский премьер-министр объявил свою страну «непотопляемым авианосцем», всерьез играет формулой, согласно которой «Япония — это щит, а США — меч», грозит в случае войны подорвать проливы и загнать таким образом «в бутылку» советский Тихоокеанский флот, охотно разглагольствует на тему о «советской угрозе». Американскому президенту все это по душе.

В результате японцам удается «удержаться в седле». Япония пока не испытала дестабилизирующих ударов со стороны США, которые являются обычной практикой в отношении стран Латинской Америки, а в последние годы их мощь испытали и страны Западной Европы. Возникает правомерный вопрос: а не собирается ли Япония принести в жертву свой территориальный суверенитет ради американских интересов? Думается, что нет. Японские правящие круги активно подыгрывают американцам, но затеянная игра выгодна обеим сторонам. Японцам ее диктуют торгово-экономические условия, они понимают, что США имеют в своих руках такой мощный рычаг, как огромный дисбаланс в японо-американской торговле в пользу Японии. Он может быть использован в любой выгодный для США момент. США, в свою очередь, нуждаются в поддержке своего конфронтационного, милитаристского курса, особенно в условиях, когда его авантюристичность и крайняя опасность для дела мира становится все шире осознаваемой.

Как долго эти две страны удержатся в одной лодке, сказать пока трудно. Волны истории часто набегают довольно неожиданно, захлестывая и поглощая союзы и вражду, расчеты, надежды и страхи. В любом случае японцы не такие уж простаки, чтобы всерьез согласиться на роль самоубийц, хотя на словах они и пообещали Америке исполнить такую роль. А пока суд да дело, Япония искусно пользуется самообманом Белого дома, стимулирует свой общий экономический рост развитием военной промышленности. Она включилась в торговлю оружием, пытается играть в политику «с позиции силы» в тихоокеанском бассейне. Одновременно полным ходом идет автоматизация производства в самой Японии, размещаются целые его отрасли в развивающихся странах, все шире налаживается сбыт готовой продукции японских фирм. Японские ТНК быстро проникают в Европу и США путем создания там предприятий с высоким уровнем оснащения робототехникой. Более того, Япония, по некоторым оценкам, сможет стать экспортером электронного оружия.

Тем временем, как пишет французский журнал «Монд дипломатик» (№ 5, 1984), президент США форсирует гонку вооружений. Дипломатия ищет новые предлоги, чтобы оболгать Советский Союз. Белый дом формирует глобальные военные условия, обеспечивающие, по замыслам милитаристов, «победную будущую войну». В центре военно-политической деятельности республиканской администрации — достижение стратегического преимущества, она торопится установить как можно больше «Першингов-2», которые в течение нескольких минут могут достичь территории СССР. Как пишет журнал «Тайм», глаза американской делегации на переговорах о разоружении П. Нитце не раз говорил Рейгану, что его предложения неприемлемы для СССР, на что президент однажды ответил: «Вам остается только сказать русским, что вы „работаете на неуступчивого сукина сына“[212]. Наряду с размещением ракет первого удара в Западной Европе правящие силы США пытаются раздвинуть границы своей военной империи за счет космоса, осуществляя программу создания ударного космического оружия, получившую название программы «звездных войн».

Итак, обострение межимпериалистических противоречий с новой силой высветило давно известную истину, что США являются жертвой соблазна мирового господства, «мира по-американски». При этом правящие круги этой страны отчетливо сознают, что главное препятствие на пути реализации «американского века» — Советский Союз. Если до второй мировой войны американская буржуазия усматривала в Советском Союзе главным образом идеологическую угрозу устоям капиталистической системы, то после войны Советский Союз, сыграв главную роль в разгроме гитлеровской Германии, показал, что он способен преградить путь любому агрессору, то есть стал мощной материальной и моральной опорой сил мира. Укрепив свое военно-политическое могущество, СССР в послевоенный период последовательно и решительно выступал против американских имперских и гегемонистских амбиций, попыток правящих сил этой страны развязать новую войну, подчинить своим целям и интересам экономику, политику и идеологию всего мира. На этой корыстной имперской программе и была организована «новая волна» пропаганды мифа о «советской угрозе». Идеологический и военно-политический аспекты этого стереотипа соединились, дополнили друг друга. В итоге в послевоенные десятилетия миф о «советской угрозе» приобрел свои, так сказать, «классические» формы.

По всем линиям усилилась обработка общественного мнения. Одним из основных компонентов мифа стал тезис о «тоталитарном» характере Советского государства, который, мол, и рождает «угрозу». С первых дней возникновения СССР в разработке и пропаганде этого тезиса участвовали как государственные и политические деятели, так и академические круги. В течение многих десятилетий обширная информационно-пропагандистская сеть, стоящая на службе империалистического государства, настойчиво и целенаправленно внедряла в массовое сознание тезис о «тоталитаризме Советского государства». Составной частью этой концепции стали разного рода спекуляции о «несовместимости» демократии и социализма, «отсутствии» свободы слова, «нарушении прав человека» в СССР и т. д. Как писали американские профессора А. Спайро и Б. Барбер, концепция тоталитаризма «использовалась для тотального оправдания американского вмешательства в борьбу против враждебной идеологии, осуществляемого под лозунгом „свободы“[213]. Инструментальный характер этого тезиса состоит и в том, что он служит для прикрытия тоталитарного характера буржуазного государства, в частности нарастания фашистских тенденций и сил в самих США.

Будучи не в силах отрицать имперскую, экспансионистскую сущность общественно-политической системы США, делаются попытки противопоставить «хорошую» американскую экспансию «плохой» русской. «Экспансия как США, так и России, — пишет, например, X. Кон, — носила идеологический характер. Американская идеология основывалась главным образом на идеях Просвещения, а русская — на ортодоксальном христианстве и отказе от Просвещения»[214]. Все оказывается простым и ясным, становится на свои места с точки зрения «просвещенцев» из США. США «открытое общество», а вот «русская идеология» всегда отвергала, мол, все проявления современной мысли — либерализм, демократию, идею народного суверенитета, свободу печати, религии, отражая тем самым психологию «закрытого общества». При этом настойчиво проводится идея о «дьявольской хитрости» и «тайных устремлениях» царской империи, которая, руководствуясь мессианскими побуждениями, организовывала постоянные международные заговоры для подрыва позиций, а то и для захвата европейских стран.

Для придания хоть какого-то правдоподобия утверждению, будто русский народ испокон веков отличается особой воинственностью, на свет снова и снова вытаскивают так называемое «завещание Петра Великого», сфабрикованное в начале XIX века французской дипломатической службой. В этой фальшивке утверждается, будто перед Россией всегда стояла задача захватить Средний Восток и выйти к побережью Индийского океана. Пресловутое «завещание» использовалось еще Наполеоном для обоснования своего похода в Россию. С тех пор оно многократно переиздавалось и использовалось для дискредитации внешнеполитических целей царской России, а после Великой Октябрьской социалистической революции, как это ни кажется смешным, — Советского Союза. К нему апеллировал лорд Керзон для оправдания агрессии стран Антанты против молодой Советской Республики, на него ссылались руководители гитлеровского «третьего рейха», начиная войну против СССР. Оно использовалось американской пропагандой с первых дней «холодной войны». Уже с 1946 года американская пресса по указанию правительства начала печатать статьи о том, что СССР держит свои войска в Иране с целями реализации «завещания Петра Вели кого». Подобные «аргументы» активно использовались и буржуазной политологией.

Большую лепту в популяризацию и внедрение в сознание широких слоев населения всего комплекса изложенных домыслов внесли буржуазные средства массовой информации и пропаганды. Они создали своего рода непроницаемый зонт лжи и дезинформации о Советском Союзе, пробить который отнюдь не простое дело.

В результате всех этих злостных манипуляций у довольно значительной части населения США сложился определенный образ нашей страны, замешенный на негативных представлениях. «Русские, — пишут Дж. Гаррисон и П. Шивпури, — стали народом, которого западная публика любит ненавидеть. Они — современные дьяволы. Они персонифицируют в сознании публики все, что есть зло и чего следует бояться… Это делается спешно, поскольку для многих на Западе русская опасность настолько неизбежна, что вопрос состоит не в том, совершат ли они вторжение, а в том, когда они его совершат»[215].

Ликвидацию Советским Союзом атомной монополии США и приобретение способности нанесения ответного ядерного удара непосредственно по американской территории американские идеологи использовали для дополнительного нагнетания страха перед «нападением» Советского Союза на США. На эту тему особенно изощрялись разного рода советологические и информационно-пропагандистские центры, а также средства массовой информации. Показателем «советской угрозы» была призвана служить целая серия книг, кинолент, телевизионных программ, в которых разыгрывались темы предстоящего советско-американского конфликта. По наблюдениям известного экономиста Дж. Гэлбрейта, «после второй мировой войны среди людей, страх которых перед богом подкреплялся опасениями за судьбу их имущества, легко было распространить страшную боязнь по поводу безбожного коммунизма. Эта боязнь приобрела параноидный характер»[216].

Особая опасность такого подхода состоит в том, что он присущ не только рядовому обывателю, «среднему» американцу, но и многим представителям правящих кругов США, которые внедряют подобную идеологию в основу своей внешнеполитической стратегии. Как отмечает известный специалист по международным отношениям О. Хоффман, в послевоенный период американцы воспринимали противоречия между США и СССР в «почти шизофреническом свете». Господствовала тенденция интерпретировать любые действия противной стороны как «часть хорошо продуманного и широкого плана», направленного против США. Например, корейская война рассматривалась как прелюдия к нападению СССР на Западную Европу, а кубинский кризис — как прелюдия к захвату Западного Берлина. При этом, писал Хоффман, приписывая противнику всякие козни, «мы, американцы, в действительности не ставили под вопрос наше моральное и материальное превосходство»[217].

При всем этом всегда игнорировался тот факт, что не СССР, а США, и только США, представляли и представляют реальную угрозу миру во всем мире.

Соединенные Штаты дважды использовали атомное оружие, а после второй мировой войны угрожали применить его по крайней мере девятнадцать раз: Эйзенхауэр — во время корейской войны, Кеннеди — во время кубинского кризиса, Никсон — во время вьетнамской войны, Картер — в Иране и т. д. При этом правящие круги США предпринимали усилия для наращивания такого ракетно-ядерного потенциала, который позволил бы им избежать заслуженного возмездия. Поэтому есть своя циничная логика в том, что интенсификация пропаганды мифа о «советской угрозе», «ракетном отставании» США, «бреши в ракетных вооружениях», «окне уязвимости», нагнетание страха наблюдаются каждый раз, когда правители США планируют новые качественные и количественные скачки в гонке вооружений. «Коммунистическая опасность, — писал С. Ленз, — должна постоянно поддерживаться в американском сознании, если хотят добиться от страны гор денег на вооружение»[218]. Так было в 1960 году, когда Дж. Кеннеди сделал одним из своих предвыборных лозунгов преодоление «ракетного отставания от Советского Союза». Так обстояло дело в 1969 году, когда была выдвинута программа противоракетной обороны «Сэйфгард». Выступая в марте того года в конгрессе, тогдашний министр обороны США М. Лейрд заявлял, что правительство располагает «новыми секретными данными о стремлении Советского Союза к приобретению способности нанесения первого удара»[219]. Защищая программу «Сэйфгард», Р. Никсон также утверждал: «Мы получили новую информацию, которая свидетельствует о том, что уже к 1973 году Советский Союз сможет нанести по США первый ядерный удар, уничтожив при этом 80 процентов наших межконтинентальных баллистических ракет»[220]. Подобные приемы — обычная практика в политической жизни США.

Пропаганда самоуверенности и вседозволенности настолько криклива и массированна, что даже многие прожженные и ни во что уже не верящие ведущие политики США оказались сами мистифицированными представлениями, что этой стране все под силу. Авантюра во Вьетнаме оказалась сильнодействующим средством, самонадеянность силы обернулась паническим бессилием. Но теперь снова, при Рейгане, берет верх имперская идеология кулака.

Но время не повернешь вспять. События на Ближнем Востоке показали, что, несмотря на свой огромный военный потенциал, США не способны контролировать события в мире. Американская дипломатия потерпела серьезные провалы в Латинской Америке, на Ближнем Востоке, в Африке, что весьма болезненно воспринимается американцами, привыкшими к победам. Глубокий отпечаток на национальную психологию наложили афганские и иранские события. Все это постепенно формирует представления в общественном сознании об утрате Соединенными Штатами контроля над развитием событий в мире. Это убеждение усугубляется пониманием того факта, что достигнутый паритет в стратегических ядерных вооружениях США и СССР положил конец географической недосягаемости Североамериканского субконтинента от возмездия.

Воспринималось все это разными слоями американского народа отнюдь не однозначно. Одна его, более реалистически мыслящая, часть начинала осознавать необходимость пересмотра роли США в мире, отказа от притязаний на мировую гегемонию. Другие же, особенно в правящем классе, воспринимали эту реальность со страхом, как крушение устоев привычного им миропорядка, как угрозу самому существованию США. В этих условиях фанатический американский национализм очутился перед щекотливой проблемой. Хотя ощущение реальности американского всемогущества исчезло, иллюзия его осталась. Самонадеянность силы продолжает присутствовать в речах и действиях американских лидеров. По крайней мере и здесь выходит так, что виноваты русские.

Одурманенные патологическим антикоммунизмом и антисоветизмом, представители этой части американской буржуазии продолжают видеть в Советском Союзе «безбожную» державу и «злую силу», замышляющую уничтожение Соединенных Штатов. Причем в целях гальванизации мифа о «советской угрозе» извращенно истолковываются любые события. В начале президентства Дж. Картера из недр ЦРУ вышел доклад, в котором подчеркивалась мысль о неизбежном падении добычи нефти в СССР и его вступлении в борьбу с Западом с целью достижения контроля над ближневосточной нефтью, чтобы прорваться к «теплым морям», завладеть чужой нефтью. Так был сочинен миф о «советской военной угрозе» Персидскому заливу. Примечательно, что даже антисоветчик такого масштаба, как 3. Бжезинский, вынужден был признать, что упор на «советскую угрозу» Персидскому заливу представлял собой «упрощение сложной проблемы»[221].

Извращенно, гипертрофированно, в истерических тонах воспринимаются многие шаги СССР на международной арене. Та часть правящего класса, которая привела к власти в 1980 году администрацию Рейгана, с середины 70-х годов предприняла широкомасштабные усилия для подрыва разрядки. Совпавшие с ее периодом провалы американской политики в Юго-Восточной Азии, на Ближнем и Среднем Востоке, Африке, Центральной Америке были истолкованы как свидетельство неприемлемости разрядки, недопустимости отказа от военной силы как орудия внешней политики США. Развернув через средства массовой информации шовинистическую кампанию, они выдвинули лозунг возможности силового поворота международных тенденций в пользу США, возврата военного превосходства над СССР. «Если не обратить процесс ослабления Америки вспять, — сетует один из ведущих идеологов рассматриваемой фракции американской буржуазии, Н. Подгоретц, — результат может быть только один: „политическое и экономическое подчинение Соединенных Штатов превосходящей советской силе“[222]. Инициатором этого милитаристского курса, по сути дела, выступил военно-промышленный комплекс, чьи корпорации в период разрядки не сумели приспособиться к конкурентной борьбе на гражданских рынках и потерпели в ней ряд ощутимых поражений.

Наконец, в достаточно широких кругах американского правящего класса крепло убеждение, что нельзя допускать дальнейшего падения роли США в мировых делах, в том числе в соревновании двух систем. Со ссылкой на текущие проблемы социалистической экономики был выдвинут тезис о том, что победить СССР в экономическом соревновании надежнее всего можно в гонке вооружений, которую советское хозяйство технологически и финансово на каком-то этапе «не выдержит». К тому же считалось, что гонка вооружений в любом случае ложится на СССР более тяжелым экономическим бременем, чем на США, а потому и поворота в динамике соревнования двух систем можно добиться пробой сил именно на этом участке, получить одновременно преимущества в военной области, поломать стратегический паритет.

На службу этой стратегии поставлена глобально-гегемонистская идеология. Антикоммунизм и антисоветизм, слепая ненависть к народам, борющимся за свободу и прогресс, придают этой идеологии чрезвычайно злобный характер. В ход пущена колоссальная пропагандистская машина, призванная всячески оклеветать и очернить Советский Союз, другие страны социалистического содружества, представить США как единственного «гаранта свободы народов», навязать всему миру капиталистическую общественную систему, капиталистический образ жизни.

Жупел «советской угрозы» стал, например, центральным элементом проекта «Истина». Особый упор в нем сделан на пропаганду американских целей и идеалов, того, что США — это страна, для которой характерна глубокая верность делу мира, заинтересованность в переговорах о контроле над вооружениями и т. д., и одновременно подчеркивается «советская угроза» стабильности и безопасности в различных районах земного шара. Происходит своего рода реидеологизация мифа о «советской угрозе» в противовес ее некоторой «деидеологизации» в 60-х — первой половине 70-х годов. В этот период идеологический аспект был несколько отодвинут в сторону и «советская угроза» изображалась в геополитических категориях. Теперь же все рассуждения о «советской угрозе» пронизаны остро враждебным содержанием. «Преподнося Советский Союз как конкурирующую сверхдержаву, с которой мы можем заключить прочные мирные соглашения, вместо того, чтобы представить его как коммунистическое государство, враждебное нам по своей природе и пытающееся распространить свое правление и свою политическую культуру на все более обширную часть мира, — писал один из ведущих представителей неоконсерватизма, Н. Подгоретц, — администрация Никсона, Форда и Картера лишила советско-американский конфликт его морального и идеологического измерения, ради которого правительство может обоснованно потребовать жертв, а народ — с готовностью принести их»[223].

При этом намеренно и грубо извращается советская военно-стратегическая доктрина. Р. Пайпс, например, утверждает, что «стратегическая доктрина, выработанная СССР в течение двух последних десятилетий, предусматривает политику, прямо противоположную той, которая была выработана господствующими в этой области в США гражданскими стратегами: не сдерживание, а победа, не достаточное количество вооружений, а превосходство, не возмездие, а наступательные действия»[224]. Ему вторит редактор журнала «Сервей» Л. Лабедз, который пишет, что советские стратеги «упорно отказывались признать тезис о взаимном гарантированном уничтожении в качестве основы советской стратегии и избрали вместо этого стратегическую доктрину, предусматривающую возможность сражаться и победить. Они были готовы „мыслить о немыслимом“[225].

В пропаганде мифа о «советской угрозе» широко используется кинематограф. Милитаризация кино идет быстрым темпом. Кино-, телеэкраны захлестнули психология насилия, воспевание «звездных» и иных войн. Изображение ядерных кошмаров, будто бы возникших по вине Советского Союза, стало прибыльным делом и в художественной литературе. Ядерный призрак стал главным содержанием вышедших за последние годы книг Л. Коминза и Д. Лапьер «Пятый всадник», Н. Колдера «Ядерные кошмары», Л. Р. Бре «Апокалипсис» и др., многих статей, пьес и т. д. Все это способствует созданию определенной психологической атмосферы, благоприятствующей восприятию довольно широкими слоями населения мифов о военном превосходстве СССР над США и соответственно об усилении «военной угрозы» с его стороны самому существованию американцев. В их сознании все активнее взращивается психология неприязни и враждебности к внешнему миру, ура-патриотизма и национализма, психология, помогающая проталкивать все новые и новые военные программы.

Приход в 1980 году к власти правых сил означал победу экстремистских внешнеполитических доктрин, основывающихся на идеях американской исключительности. Политика республиканской администрации, писал западногерманский журнал «Шпигель», «окутана светом и воздухонепроницаемой, затхлой идеологией консервативного мессианства. Ее проповедуют кликуши вроде Джин Киркпатрик, а осуществляют на практике министры, которые по своим мессианским амбициям не уступают главе администрации»[226].

Некоторые западные наблюдатели, которых можно заподозрить в чем угодно, но только не в симпатиях к Советскому Союзу, справедливо усматривают основной порок внешней политики в упрощенном черно-белом подходе к мировым проблемам. Ведущие деятели рейгановской администрации исповедуют заветную максиму правого радикализма, согласно которой американцы — особая, избранная богом, единственная в своем роде нация. Следовательно, Соединенные Штаты в военном, экономическом, политическом плане должны повсюду в мире занимать ведущее положение, поскольку руководить миром и даже спасти человечество от грозящих ему опасностей надлежит им, и только им. Как бы подтверждая эту установку, Рейган как-то заявил, что бог «отдал в руки Америки больное человечество». Такая позиция предполагает не только то, что противная сторона представляет собой «империю зла», но и то, что Америка — «средоточие добродетели». Рисуя мир в мрачных пророческих тонах как арену борьбы между добром и злом, справедливостью и несправедливостью, американский президент окрестил Советский Союз «злом в современном мире», «империей зла». Когда в мире есть такое «зло», утверждает он, то «по велению священного писания и Иисуса Христа мы должны противиться ему всеми силами». «В мировой драме, как он ее понимает, действуют лишь два игрока, заслуживающих внимания, — Америка с ее приверженностью правому делу и свободному предпринимательству и Россия, исповедующая антихристовую идеологию.

Суть этого манихейского кредо состоит в том, что никто не должен иметь дело с дьяволом, что единственный способ справиться со злом — бороться против него»[227].

Игнорируя реальности современного мира, Соединенные Штаты ставят своей целью изменить соотношение сил на мировой арене в свою пользу, установить американское господство в мире, осуществить американскую мечту об «американском веке» — о таком мировом порядке, в котором не останется места для Советского Союза и социалистической системы, любой альтернативы «американскому образу жизни» и капитализму. Рекламируя «прыжок в космос» как средство вернуть США военное превосходство, вашингтонские стратеги распространяют иллюзии о том, будто создание новых дорогостоящих систем оружия «вымотает» русских и «заставит их сдаться», «Рейган, — пишет обозреватель „Вашингтон пост“ М. Макгроди, — утверждает, что место русских „на свалке истории“ и что мы должны „помочь им туда попасть“ при помощи разорительной для них конкуренции в создании все более устрашающих и экзотических вооружений»[228].

Прикрываясь подобными нелепыми рассуждениями, администрация объявила «крестовый поход» против СССР и социализма как общественной системы. Она смотрит на все события, происходящие в мире, через призму советско-американского соперничества. «Если копнуть достаточно глубоко в любом из удаленных очагов напряженности, — заявил Рейган, — то вы обнаружите Советский Союз, преследующий свои имперские амбиции. Если бы Советский Союз просто вернулся восвояси, то в мире прекратилась бы большая часть кровопролитий»[229]. Так был пущен в оборот насквозь клеветнический тезис, что именно СССР стоит за террористами всех мастей во всем мире. По признанию газеты «Вашингтон пост», «прямое связывание Москвы с глобальным терроризмом представляет собой один из аспектов попытки расширить у общественности представление о советской угрозе интересам США, угрозе, которую обычно видели прежде всего в советской военной мощи»[230].

В действительности именно Вашингтон возвел терроризм в ранг государственной политики. Об этом свидетельствуют многочисленные преступления ЦРУ на международной арене, использование силы для подавления национально-освободительного движения, захват Гренады, политика в отношении Никарагуа, Ливана и т. д. и т. п. Показательны следующие данные. После 1945 года в мире произошло 125 насильственных конфликтов. Из них 95 процентов имело место в «третьем мире». Причем в большинстве случаев были использованы иностранные войска. 79 процентов из этих иностранных вмешательств приходится на США и НАТО[231].

Форсирование вооружений оправдывается «необходимостью» с позиции военной силы ограничить сферу советского влияния. При этом миф о «советской военной угрозе» гальванизируется с помощью явной фальсификации соотношения военно-стратегических сил между Востоком и Западом, разного рода передержек. В этом плане показательно содержание пропагандистского 30-минутного фильма «Синдром ОСВ», который в течение ряда лет демонстрировался в США и Западной Европе. Этот фильм, созданный так называемым Комитетом по американской безопасности, ратует за «мир с помощью силы». В нем утверждается, что США и их союзники по НАТО опасно отстали от СССР в военном отношении и лишь широкомасштабная программа вооружений способна удержать Советский Союз от вторжения на Запад. Появившись на экране в одном из кадров фильма, бывший госсекретарь А. Хейг заявил, что ставка Запада на оборону носит «аморальный, пораженческий и разрушительный» характер. А Г. Киссинджер сетует на то, что «редко в истории какая-либо нация так пассивно приняла такое радикальное изменение в военном балансе»[232].

Анализ военных приготовлений самих США и их союзников показывает, что они носят ярко выраженный агрессивный характер. Именно стратегия подготовки к ядерной войне для достижения мирового господства диктует поведение американской стороны на переговорах с Советским Союзом об ограничении и сокращении стратегических вооружений. Прикрываясь ходячими лозунгами вроде «русские признают только силу» или вульгарным запугиванием «русские идут», американские руководители не прочь достичь «абсолютного превосходства над СССР», что, мол, «даст возможность обеспечить мир посредством силы».

Изменение общественно-политической системы СССР и даже его уничтожение возводится в ранг одной из основных целей американской внешней политики. В более или менее «интеллигентной» форме эта цель сформулирована в одном из докладов Трехсторонней комиссии. «В качестве главной установки в наших долгосрочных взаимоотношениях с коммунистическими державами, — говорилось в нем, — Запад не должен удовлетворяться защитой своих фундаментальных ценностей и стремлением воплотить их в явь на собственной территории: он должен поставить себе цель оказывать влияние на естественные процессы изменений в „третьем мире“ и даже в коммунистическом мире в направлении, скорее благоприятном, нежели неблагоприятном для этих ценностей»[233].

Особая опасность такого подхода состоит в том, что довольно влиятельные группы «новых правых» считают ядерную войну вполне приемлемой. По их логике, только наличие оружия для первого удара способно обеспечить безопасность Америки. Как утверждают эти деятели, без конца говорящие о своей приверженности религии, ядерная война вполне совмещается со священным писанием относительно наступления судного дня, возвещающего второе пришествие Христа. Правящие круги США пытаются приучить население страны к возможности и неизбежности ракетно-ядерного конфликта, из которого рассчитывают выйти победителями.

Еще при президенте Картере вступила в силу так называемая «президентская директива № 59», которая предусматривает нанесение точных, «ограниченных» ударов по военным объектам СССР. Особое значение эта доктрина приобретает в комбинации с действующей американской военной доктриной, которая не исключает возможности использования первыми ядерного оружия. Во влиятельном журнале «Форин полиси» под характерным заголовком «Победа возможна» появилась статья сотрудников Гудзоновского института К. Грея и К. Пейна, в которой даются рекомендации по применению директивы № 59. Авторы статьи критикуют «оборонное сообщество Соединенных Штатов» за «тенденцию рассматривать стратегический ядерный конфликт не как войну, а как всеобщую катастрофу». Они рисуют гипотетическую картину советско-американской ядерной дуэли, при которой хоть и погибнет примерно 20 миллионов американцев, но США выйдут победителем, «уничтожив Советскую власть и установив послевоенный мировой порядок, совместимый с ценностями Запада». «Вашингтон, — пишут Грей и Пейн, — должен указывать цели с тем, чтобы в конечном счете обеспечить разрушение советского аппарата власти и установление такого международного порядка после войны, который совместим с западными представлениями о ценностях… Соединенные Штаты должны планировать победу над Советским государством. Причем победа должна быть достигнута ценой, которая не помешает восстановлению США»[234].

Как справедливо отмечают даже некоторые западные политологи, от идеи о возможности ядерной войны и возможности одержать в ней победу до «превентивной войны», «упреждающего удара» остается лишь один шаг. Причем усилия правящих кругов США в этой сфере отнюдь не ограничиваются призывами к богу или молитвами. В документе «Директивные указания в области обороны», в котором излагаются основные цели Пентагона на 1984—1988 годы, подчеркивается, что США должны готовиться вести длительную ядерную войну с СССР. «Соединенные Штаты, — говорится в этом документе, — должны одержать в ней победу и иметь возможность вынудить Советский Союз искать скорейшего ее прекращения на условиях, благоприятных для США»[235].

В конечном счете мировая общественность является сейчас свидетелем организованной империализмом, прежде всего американским, политической аферы международного масштаба. Правящие монополистические круги США и ряда других стран НАТО азартно играют на напряженности и «советской угрозе», мошеннически обманывая народы своих стран, запугивая людей и манипулируя их сознанием. Ловкие дельцы подключились к игре на напряженности. Это любимое детище империализма, и весьма доходное. Что же касается «советской угрозы», то она тут ни при чем.

Что же дальше? Война? Взвинчивание ненависти к социализму? Военно-психологический «крестовый поход» против коммунизма? Однако искусственно организуемый страх перед «советской угрозой» не может продолжаться бесконечно. Время высвечивает обман, снимает с глаз пелену, сотканную ложью, изолирует наемных манипуляторов общественным мнением.

Но пока что Соединенные Штаты и их разрушительная машина пропаганды, дестабилизирующая психологическую обстановку в мире, ведет дело к дальнейшему обострению международной напряженности. И чем скорее это будет осознано, тем ближе человечество окажется к спасению.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ОМУТ АТОМНЫХ СТРАСТЕЙ

В сущности, сами по себе доктрины войны мало кого могут привлечь, кроме их заказчиков. Но рассчитаны они все-таки на массы. Вот почему в основу милитаризма и военной пропаганды в США положен тезис о «национальных интересах». От него веет холодом, он угрожающ, с ним не спорят, под него можно подверстать любое действие, даже такое, которое может быть квалифицировано как преступление.

«Национальные интересы» — самые священные, они позволяют правящим силам и их карательным органам преследовать за все, что можно истолковать как противоречащее «национальным интересам», и освящать этими магическими словами все, что «необходимо» для интересов правящей элиты. Политика креста и меча, силы и доллара апеллирует нынче к «высшим национальным интересам», какое-либо недоверие к которым — предательство. Доктрина «национальных интересов» в концентрированной форме выражает агрессивные устремления американского империализма, волнующе заманчивой целью которых является мировое господство.

Уже в ходе второй мировой войны и после нее не раз утверждалось, что США допустили ошибку стратегического характера, связав себя с Советским Союзом узами антигитлеровской коалиции. Бывший лидер республиканской партии Р. Тафт в книге «Внешняя политика для американцев» напоминает, что он еще 25 июня 1941 года предупреждал: победа коммунистов в войне «будет гораздо опаснее для Соединенных Штатов с идеологической точки зрения, чем победа фашизма». Послушай, мол, тогда американское правительство его, Тафта, совет, все бы сложилось иначе, гораздо выгоднее для интересов США. Бейли в работе «Америка лицом к России» называет совместную борьбу против гитлеризма «противоестественным союзом» и ругательски ругает Рузвельта за то, что тому «недостало» политической мудрости воспользоваться с наибольшей выгодой для США тяжелым положением СССР в 1941 — 1942 годах.

Каким же образом? Ответ можно найти в книге «Войны Америки». Автор Роберт Леки. Он пишет, что после второй мировой войны американцы не смогли установить «мировое господство» только вследствие субъективных причин. Со смертью Рузвельта, замечает Леки, «перестало биться сердце человека, который мог бы приказать американцам идти на Восток»[236].

Повторяя известное высказывание Трумэна, политолог С. Гриффитс пишет, что «было бы намного лучше просто позволить русским и немцам истреблять друг друга»[237]. Взобравшись на президентское кресло, Трумэн, по свидетельству Б. Гарднера, отказывался верить во что бы то ни было, «кроме худшего»[238], когда речь шла об отношениях с Советским Союзом.

Следствием подобного мышления, отражающего вполне конкретные интересы правящих сил, и явилась первая «холодная война», которую развязали Соединенные Штаты Америки. Собственно, сама «холодная война» во многих исследованиях и высказываниях связывалась логически с победой над фашизмом. Еще в 1952 году небезызвестный Маккарти говорил: «Можно уверенно утверждать, что третья мировая война началась с русской победы у Сталинграда»[239]. Некоторое время подобная точка зрения еще смущала своей откровенностью, но уже примерно с 1959 года она была взята на вооружение в качестве «научного» вывода и раскрепощена в политологии. Так, У. Ростоу утверждает, что «начало „холодной войны“ следует отнести к тому времени, когда было решено, что Сталинград продержится, — примерно к началу 1943 года»[240].

Итак, «холодная война» началась, оказывается, в тот год, когда фашистские захватчики получили удар, после которого поражение нацистской Германии стало очевидным даже для поклонников фашизма в США. Не будь Сталинграда, не было бы «холодной войны». Всему виной — победа над нацизмом.

Рассуждения о «противоестественности» союза США и СССР в войне с фашизмом получили в буржуазной политической науке широкое хождение. Они имели точную цель. Надо было готовить американцев к новой войне, но теперь уже против советского народа. Психологическая переориентация приняла после войны весьма широкие размеры. В ход пошло все. Фальсификация событий. Ложь. Вырванные из контекста цитаты. Вывернутая наизнанку логика. Грубая подмена понятий. Низменное подыгрывание шовинистическим, националистическим чувствам. Спекуляция на невежестве. И многое другое.

Программные истоки «холодной войны», как уже подчеркивалось, уходят в речь У. Черчилля от 5 марта 1946 года в Фултоне. Практически идеология антисоветизма, «крестовых походов», «советской угрозы», которая использовалась английским политиком всю его жизнь, послужила сводным кодексом тезисов, аргументов, лозунгов для той части политологии, которая была профессионально ориентирована на антикоммунизм. «Тень упала на землю, еще недавно ярко освещенную победой союзников… Коммунистические партии, или „пятые колонны“, всюду представляют собой угрозу христианской цивилизации. Старая доктрина равновесия сил представляет собой нечто нездоровое. Мы не можем позволить себе удовлетвориться небольшим превосходством сил, потому что мы тем самым рискуем ввести другую сторону во искушение захотеть помериться силами». В этой речи можно обнаружить практически все стереотипы пропаганды послевоенного периода. Здесь и призывы к защите «свободы», «демократии», «прав человека», штампы об «агрессивности» СССР и т. д. Черчилль взывал и запугивал. «В настоящий момент, — говорил он, — Соединенные Штаты стоят на вершине мирового могущества… Вы должны испытывать… и тревогу, как бы не лишиться достигнутых позиций. Сейчас имеется благоприятная возможность… Берегитесь, может не хватить времени. Давайте не будем вести себя таким образом, чтобы события развивались самотеком»6 . Англия тем временем продолжала держать до конца войны в своей зоне оккупации Германии 700 тысяч нерасформированных немецких войск7 , видимо лелея надежду на «благоприятную возможность».

Но и речь У. Черчилля была своего рода лишь сформулированным манифестом «холодной войны». Она выразила то, что практически уже стало внешнеполитическим курсом США. По свидетельству У. Таубмэна, беседу с В. М. Молотовым еще 23 апреля 1945 года Г. Трумэн вел в вызывающей манере, что означало «новый американский подход, который изменил ход истории». Но в то время, по мнению Таубмэна, американскому президенту еще «не хватало уверенности в занятой им жесткой позиции». Однако вскоре провокационная программа Черчилля вылилась практически в «доктрину Трумэна» — первую оформленную политическую директиву, официально начавшую «холодную войну». В марте 1947 года на объединенном заседании конгресса американский президент, оправдывая претензии США на мировое господство, говорил, что «свободные народы» ждут от США защиты «их свобод», призывал к «решительности» в выполнении «лидирующей роли». В конечном счете оратор в конгрессе буквально и по смыслу повторял фултонского оракула.

В июльском номере журнала «Форин афферс» за 1947 год была опубликована статья «Источники поведения Советов». Подпись «Икс». В ней говорилось, что «главным элементом любой политики США по отношению к Советскому Союзу должно быть длительное, терпеливое, но сильное и бдительное сдерживание»[241]. Позднее стало известно, что автором ее был Дж. Кеннан.

Статья положила начало доктрине «сдерживания коммунизма». В словах Кеннана заложены ее основные параметры: «длительность» и «терпение», но «бдительность» и «сила». Вскоре терпение обернулось провокациями, а принцип силы — угрозой термоядерной войны.

Тот факт, что Кеннан предпочел остаться неизвестным, не случаен, поскольку его роль в системе американской пропаганды весьма своеобразна. Будучи опытным дипломатом, умелым оратором и публицистом, он зарекомендовал себя и как мастер обработки общественного мнения. Тесно связанный с правительственными кругами и хорошо информированный о практической стороне внешней политики, Кеннан время от времени выступает с «пробными шарами», зондируя общественное мнение по острым проблемам международных отношений. Как и замышляется, вокруг его предложений развертываются дискуссии. В ходе их политические лидеры США имеют удобную возможность изучить реакцию мирового общественного мнения, проверить «работоспособность» тех или иных доктрин, их возможные издержки и выгоды.

Правящие крут довольны вдвойне. С одной стороны, дискуссия в известной степени амортизирует прямую критику по существу, а с другой — создается удобная возможность прислушаться к настроениям и в случае надобности отойти на запасные пути. Критика текущего международного курса канализируется в выгодном направлении, а заодно проходят испытание на прочность «новые узлы» внешнеполитических планов. Роль Дж. Кеннана в этом отношении во многом сходна с ролью У. Липпмена, в какой-то степени Дж. Уорберга, Ч. Боулса и др.

Итак, счет доктрины «сдерживания» американская политическая наука ведет со статьи Кеннана, опубликованной в 1947 году. Но время опубликования этой статьи — всего лишь вопрос тактики. Фактически доктрина родилась раньше, отражая давнюю позицию правящих кругов США относительно Советского Союза. В своих мемуарах Кеннан признает, что он никогда «не считал, что Советский Союз может быть подходящим союзником либо партнером»[242]. Но его позиция получила полное признание только с наступлением «холодной войны».

Еще в феврале 1946 года он, Кеннан, представил меморандум, в котором утверждал, что только превосходящая военная мощь США сможет «сдержать» коммунизм. Кеннан хвастается, что еще задолго до статьи в «Форин афферс» он «подстрекал» Вашингтон к проведению жесткой линии[243]. Февральский меморандум и был положен в основу нашумевшей статьи. Основная стратегическая надежда обоих документов сводилась к тому, что «перед лицом устойчивой контрсилы» Советская власть «рухнет» через 10—15 лет. Когда же рухнула не власть, а надежда, Кеннан начал изворачиваться. Теперь он обвиняет правительство, которое, мол, неправильно его поняв, сделало главный упор на войну, а не на экономику и политику. «Но, — как пишет Г. Фейс, — предпринятая Кеннаном попытка ограниченного толкования того, что он Написал, неубедительна»[244].

Свои оправдания Кеннан изложил позднее в мемуарах. Конечно, справедливо будет сказать, что Дж. Кеннану при всей его профессиональной функциональности не откажешь в способности и реалистически оценивать ход международных событий, и критически относиться к собственному политологическому наследию. Выступления и статьи Дж. Кеннана в 1979—1984 годах характерны своим антивоенным настроением, в них содержатся призывы к решению спорных международных проблем за столом переговоров, к обузданию гонки вооружений. Но это сегодня, а тогда доктрина «сдерживания» широко обсуждалась в печати, заняла прочное место в университетских лекционных курсах, посвященных истории, теории и практике внешней политики США. Она нашла как последователей, так и критиков.

Среди первых следует назвать Г. Моргентау. В статье «Источники американской внешней политики»[245], поддерживая доктрину «сдерживания», он предложил, по его словам, «активное» ее продолжение. «Сдерживание» Моргентау назвал «реалистическим подходом» к международным делам.

Историю внешней политики США Моргентау делит на три периода. Первый, самый ранний, — «реалистическая ориентация». В то далекое время внешняя политика, по Моргентау, точно учитывала национальные интересы; ее главной целью была борьба за власть, а методом — сила. Второй период он называет идеологическим, когда в политике якобы начали брать верх моральные принципы. Испано-американскую войну 1898 года автор считает началом третьего этапа. С этого времени, утверждает Моргентау, американская дипломатия действовала только на основе моральных абстракций, полностью оторванных от национальных интересов.

Разумеется, эти утверждения лишены исторической правды. Испано-американская война открыла эпоху империалистических войн, послужила началом особенно агрессивной политики империализма. Какое отношение эта война имела к «моральным абстракциям», понять невозможно. Впрочем, и агрессивные войны против Вьетнама, Ливана, Гренады, Никарагуа объясняются моральным диалогом и национальными интересами. Это уже ближе к воззрениям Г. Моргентау. Но экскурс в прошлое понадобился ему лишь для того, чтобы заявить о необходимости возврата к «реалистическому курсу», соответствующему «национальным интересам» без каких-либо изъятий и оговорок.

Г. Моргентау настолько уверовал в концепцию «национальных интересов», что отсутствие крупных столкновений в советско-американских взаимоотношениях объяснял «патологическими извращениями» национальных приоритетов. Как только закончится американская агрессия во Вьетнаме, предрекал Г. Моргентау, США начнут проводить внешнюю политику на базе «рационального понимания интересов» и потому вновь столкнутся в конфликте с Советским Союзом»[246].

Излагая свою концепцию «реализма» в международных отношениях в книге «В защиту национальных интересов», Г. Моргентау в какой-то мере развивает идеи, изложенные в работе «Политика наций», вышедшей еще в 1948 году. По его мнению, политика, основанная на «национальных интересах» и проникнутая «здоровым эгоизмом», преисполнена подлинного морального величия. Всякая другая политика аморальна. Взаимоотношения государств — это только борьба за власть, в которой важна лишь грубая сила. Поэтому политика «национальных интересов» не может быть успешной, если она не подкреплена силой.

С этой точки зрения Соединенные Штаты Америки, утверждает Моргентау, допустили в послевоенное время четыре крупные ошибки. Во-первых, внешняя политика США страдала утопизмом: властители этой страны наивно полагали, что в отношениях между США и другими государствами нет каких-либо корыстных целей, а господствуют «моральные принципы». На этом, мол, американских «моралистов» ловят «реалисты» — другие государства — и надувают их. Во-вторых, «легализм». Суть ошибки: США надеются на некие абстрактные юридические схемы, полагая, что при помощи договоров и законов можно решить все политические вопросы. В-третьих, американских руководителей замучил, оказывается, «сентиментализм»: в неустанных заботах о «всеобщем благополучии» они якобы забывают об интересах собственной страны. И наконец, международная политика США обвиняется в «неоизоляционизме». Старые изоляционисты, утверждает автор, вообще «не хотели общаться с миром», новые же, цепляясь «за иллюзию об американском всемогуществе»[247], хотели бы установить отношения со всем миром только на «американских условиях». «Неоизоляционизм», таким образом, приобретает форму империалистической политики.

Претенциозная терминология, словесные ухищрения, которыми изобилует книга, подчинены одному — призыву к политике, основанной на силе. Особенно характерен пример с «неоизоляционизмом». Моргентау верно подметил, что американские политики хотели бы установить отношения с миром только на американских условиях, и подчеркивает, что такая позиция ошибочна. Но сам же призывает к «реализму» в политике, который формулируется им как политика силы, если этого требуют «национальные интересы».

Доктрина «национальных интересов» оказалась весьма удобной, так как придавала захватническим целям монополий видимость общенациональной заинтересованности. Эта доктрина, подробнее о которой речь пойдет дальше, не только не увяла со временем, но и стала ведущей практической концепцией американской международной политики. Продолжаются обсуждения и тезиса о «морализме», который Г. Моргентау увязывал с «национальными интересами».

В отличие от активной защиты доктрины «национальных интересов» рассуждения о «морализме» носят не столь единодушный характер, хотя, скажем, Р. Рейган в пропагандистских речах постоянно спекулирует на обоих тезисах. Эволюция прежних теорий привела, по мнению Колковича, к «освобождению американского стратегического мышления» от большей части «этического содержания»[248], поскольку центральная идея «новой науки о войне» концентрируется на тотальном ядерном конфликте. Хотя тезис о наличии этических соображений при проведении в прошлом внешней политики США весьма спорен, все же признание автором того, что их нет сейчас, заслуживает внимания.

Г. Моргентау активно поддержал Дж. Кеннан. В книге «Американская дипломатия в 1900—1950 гг.»[249] он писал, что внешняя политика США прошлого страдала «юридически-моралистическим подходом к международным проблемам». Как и Моргентау, такое утверждение потребовалось Кеннану для обоснования «реалистической» доктрины. В основу ее автор положил «силу» как наиболее надежный фактор, определяющий развитие международных событий. Это и есть, по Кеннану, «реализм» политики, наиболее полно отвечающий национальным интересам страны.

Как видно, все сторонники доктрины «реализма» главным арбитром в международных отношениях считают силу. Но подают эту далеко не остроумную мысль в разных обертках. Полно рассуждений об эклектизме, легализме, идеализме, утопизме. Но в итоге «теоретических» построений у всех одна и та же банальная мысль: «угроза» коммунизма диктует политику его «сдерживания», а «сдержать» можно только превосходящей силой. Отсюда вывод: наращивай вооружения, милитаризируй хозяйство и сознание людей.

Удивительно «бесхитростная» логика! Капитал в кармане, а в глазах невинность, да еще сентиментализм с утопизмом. Прибыли от вооружений растут, но якобы не от корысти, а из-за нужд политики, из-за «угрозы» коммунизма. Альтернативы никакой. «Миролюбие» торжествует, по-американски, разумеется. Штыками наружу. А тем временем гремят слова: «защита нации», «оборона от агрессора», «национальные интересы» и т. д. Но для этого нужно оружие. Обычное и ядерное. Много оружия. Только за первые двадцать послевоенных лет на него затрачено в США около 1 триллиона долларов. В последующие пятнадцать — еще столько же. До конца 80-х годов США намереваются удвоить эту сумму.

Трудно понять причину, но доктрину «сдерживания» не один раз обвиняли в «либерализме». Она, мол, пассивна, малопригодна для активных практических действий, передает инициативу в руки противника. Это несправедливый упрек. Тот же Кеннан в статье, положившей начало доктрине «сдерживания», вовсе не отказывается от идеи «мировой империи» и от войны с социалистическими странами. Для него это вопрос времени, и только. «Теория неизбежности постепенного отмирания капитализма подразумевает, что с этим не спешат, — философствует Кеннан. — Силы прогресса еще имеют .время для подготовки последнего удара»[250]. Но… сие не состоялось. Кеннан потом утверждал, что его не поняли. Он, оказывается, и не помышлял об ударах. «Я не видел, — пишет Кеннан, — необходимости советско-американской войны, не видел ничего, что можно было бы достичь с помощью такой войны ни тогда, ни в иное время»[251].

Но это было написано позднее. Пока же шла оголтелая милитаристская пропаганда. Мудреные термины не котировались. В ходу была военная прямолинейность. Незамысловатость аргументов как бы намекала на то, что можно обойтись и без них.

В политической литературе встречаются утверждения, что в первые послевоенные годы американские руководители были преисполнены стремления укреплять сотрудничество с Советским Союзом. И только где-то ближе к первым послевоенным президентским выборам ( 1948 г .) и непосредственно после них, когда СССР стал, мол, заметно проявлять «агрессивные тенденции», США вынуждены были «защищаться» и стали на путь «вооруженного мира».

Заметим: защищаться. Как увидим в дальнейшем, все, даже наиболее агрессивные доктрины обряжались в «оборонительные» одежды. Надо признать, что такой прием с точки зрения влияния на американского обывателя оправдал себя. Буржуазная пропаганда сумела внушить миллионам американцев, что подготовка к войне, огромные затраты на вооружения носят ответный характер.

Ту же палитру красок мы видим и на сегодняшнем полотне американской политической жизни. Оказавшись у власти, республиканцы под флагом «защиты США», необходимости укрепления их «слабеющей мощи» проявили предельное усердие по форсированию гонки вооружений. Создав в стране обстановку милитаристской истерии, резко взвинтили военные расходы, совершив тем самым простейшую операцию перекачки денег из карманов налогоплательщиков в сейфы корпораций. Такая повторяемость политических кампаний приобретает в США определенную систему, совпадая по времени с производством новых поколений оружия.

Мне не раз приходилось беседовать с представителями различных слоев американского общества (рабочими, фермерами, студентами, учителями, врачами, деятелями науки и искусства, политиками и дипломатами). За небольшим исключением, они с той или иной степенью убежденности верят, что Советский Союз просто ждет удобного случая, чтобы послать свои войска к берегам Америки или сбросить на американские города атомные бомбы. Аргументы, опровергающие эти выдумки, американец выслушивает внимательно, но сомнения не исчезают. Таковы деструктивные итоги разлагающей пропаганды, которая лишает американца даже элементарной фактической международной информации, препарируя ее таким образом, чтобы она работала на корыстные эгоистические интересы верхов бизнеса, особенно военного, которые без истерии вокруг «внешнего врага» процветать и даже существовать просто не могут. Подобная обстановка помогает, с одной стороны, без особых трудностей выколачивать деньги на производство вооружений, а с другой — является серьезным препятствием на пути формирования антивоенных взглядов. То и другое идет в политическую копилку правящих сил. .

Подлинных фактов американец знает ничтожно мало. Даже буржуазная политическая наука, не желая того, не раз проговаривалась, что именно стратегия США была направлена на сокрушение Советского Союза, предельно откровенно высказывалась о воинственных вожделениях монополий, убеждала американцев в фатальной неизбежности войны. Бывший посол США в Москве Буллит писал в сентябре 1944 года в журнале «Лайф»[252], что поскольку «западной цивилизации угрожают орды захватчиков, идущих с Востока», то война вполне вероятна и даже неизбежна. Да что там послевоенное время! Еще в декабре 1919 года государственный секретарь США Лансинг писал президенту Вильсону, что «над этой машиной (Советской властью. — А. Я.) может одержать верх только сила»[253].

В 1947 году в США вышла работа «Борьба за мировое господство». Ее автор Дж. Бэрнхэм. Потом за ним признали авторство доктрины «освобождения от коммунизма», активно подхваченной Даллесом и Эйзенхауэром. В этой работе Бэрнхэм яростно пропагандирует необходимость третьей мировой войны ради достижения мирового «демократического порядка», разумеется, под эгидой США. Главная надежда в достижении этой цели — атомное оружие. Другой хорошо известный в США идеолог, Г. Файнер, в книге «Судьба Америки»[254] утверждает, что только США могут возглавить мировое государство. Поэтому не следует останавливаться ни перед чем, дабы завоевать власть над миром.

Правящей клике не терпелось поскорее использовать атомное оружие. Нужна была срочная обработка общественного мнения. Надо было до предела разжечь шовинистические чувства, сыграть на «неповторимости» момента, когда бомба жгла руки, сулила власть над миром. Предмет векового вожделения казался реальным. Идеологические пророки империи очертя голову бросились в омут атомных страстей.

Буржуазная политическая наука, став непомерно самоуверенной, начала убеждать мировое общественное мнение, что господство США — историческая неизбежность, даже благо. Таково, мол, провидение. Создаются работы, в которых утверждается, что сама по себе экспансия всегда отвечала и отвечает теперь национальным интересам США. Она оправдана историческим опытом[255].

Длинная цепь американских агрессий и интервенций всегда находила освещение в доктринах политологов. Например, известный историк Д. Перкинс в книге «Эволюция американской внешней политики»[256] рассуждает так. США никогда не стеснялись в средствах достижения своих целей. Если обратиться к основным доктринам, то суть их всегда была исполнена «разумного интервенционизма». Какое изящное словосочетание!

Доктрина Монро: единоличное господство в западном полушарии. Иначе — война с любым противником, который посмеет посягнуть на это право.

Доктрина Кливленда: любой спор европейского государства с американским передается на третейский суд США, другого арбитра быть не может.

Доктрина Хейса: любой водный путь из Атлантического океана в Тихий должен находиться под контролем США (напомним, что во время второй мировой войны У. Липпман модифицировал эту доктрину, заявив, что Атлантический океан должен рассматриваться как внутреннее американское море).

Доктрина «открытых дверей» — экспансия в Китае. Доктрины «большой дубинки» и «доброго соседа» — вариации доктрины Монро для латиноамериканских стран в конкретных исторических условиях. Доктрина Трумэна — вмешательство в дела любого государства, но под видом «помощи» и «борьбы с коммунизмом».

Добавим к Перкинсу: доктрина Эйзенхауэра — Даллеса — «отбрасывание» коммунизма и «балансирование» не грани войны. Доктрина Рейгана — «крестовый поход» против коммунизма, провозглашение огромных, пространств земного шара зонами «жизненных интересов» США, подлежащих военной защите, угроза первым ядерным ударом в целях достижения победы в войне против Советского Союза.

Трудно сказать, знал ли Д. Перкинс о «реалистической» доктрине Г. Моргентау, особенно о жалобах относительно преувеличения неких моральных аспектов в политике. Но в его изложении американская международная политика «морализмом» не страдала ни в коей мере, а ее характеристика Перкинсом куда ближе к истине, чем рассуждения о «легализме», «сентиментализме» и «морализме», присущих, по Моргентау, внешней политике США.

Согласно Перкинсу, интервенционистская политика США не является чем-то необычным. Без войн и агрессий США никак нельзя. Они принесли стране славу и величие. Значит, не следует колебаться в выборе дальнейшего пути. Ведь и Моргентау, тоже запутавшийся с туманными «измами», писал: морально то, что выгодно.

Но вернемся к тем временам, когда упорно насаждался американский тезис, что ядерная война может послужить эффективным средством сохранения капиталистического строя, лекарством от его неизлечимых болезней. К. Лондон в работе «Как делается внешняя политика»[257] считал, что США могут и должны использовать атомную войну в качестве средства национальной политики, пока у Советского Союза не было атомной бомбы, требовал усиления «холодной войны», дабы подготовить людей к войне «горячей». В книге В. Буша «Современное оружие и свобода человечества»[258] также утверждается, что, поскольку у Советского Союза нет атомного оружия, война не грозит США большими разрушениями и жертвами. Поэтому сложившуюся ситуацию следовало использовать для установления в мире свободы по американскому образцу. Отстаивая гонку вооружений, он всерьез заявлял, что милитаризация американской «демократии» вполне укладывается в понятие и рамки «демократического строя».

Г. Алмонд в книге «Американский народ и внешняя политика»[259] призывает не бояться последствий войны и начать ее немедленно во имя защиты «ценностей» демократии. Пусть человечество «не вознаградит ни любовью, ни уважением» за такую политику, утверждает Алмонд, но американский народ одобрит ее, как одобрит даже превентивную войну против СССР.

Все эти высказывания особенно примечательны тем, что формулировались они в годы, когда американские генералы активно плодили планы атомного нападения на Советский Союз. Если сравнить тексты директив Совета национальной безопасности по этому поводу и систему доказательств политологов в пользу войны, то явственно видны терминологические совпадения. Словом, «свободные» мысли под копирку Пентагона.

Для политологии начала 50-х годов характерна заметная вспышка шовинизма на волне «имперских» амбиций. Например, Дж. Киффер вещает: «Завтрашнее поле битвы — весь мир. А сегодня задача состоит в том, чтобы обеспечить в мире как можно больше стратегически важных пунктов и готовить наши войска к тому, чтобы они удерживали эти территории». Германию автор объявляет трамплином «для дальнейшего продвижения к Балканам и на Украину». Настойчиво советуя «смело применять в международном масштабе политику большой дубинки», автор, впадая в воинственный транс, изрекает: «Нам надо очень хорошо понять, что мы сейчас находимся в состоянии войны и что сейчас условия военного времени»[260]. Т. Дьюи тоже предлагает во внешней политике идти напролом, отбросить в сторону «робость» и «пойти на риск», полагаясь только и всецело на «политику силы»[261].

Но встречались и более завуалированные варианты поджигательской пропаганды. Ф. Бидл, например, в книге «Лучшая надежда мира»[262] трактует захватническую политику США всего лишь как переход от «традиционного изоляционизма» к «гуманной политике поддержания независимости других стран и их экономического возрождения». Другой автор, Г. Уильямс, начинает свои рассуждения о войне издалека, старательно затуманивая суть вопроса. Он пишет, что все этические нормы существуют только в рамках самосознания, поэтому хорошо все то, что хорошо для данного субъекта, будь то даже преступление. Уильямс пропагандирует идею «прогрессивной войны» и создания мирового правительства во главе с США. В этих условиях «успешная война может быть выгодной»[263]. И снова к войне, только теперь через «субъективное самосознание».

Ретивые трубадуры зовут к войне, обсуждают сроки нападения на СССР. По разработанным военным сценариям были созданы планы, известные под кодовыми обозначениями «Чариотер», «Когвилл», «Ганпаудер», «Флитвуд», «Дропшот». Это лишь то, что стало известно сейчас, 30 лет спустя. Причем обращает на себя внимание совпадение по времени предполагаемых сроков ядерной атаки против СССР и взлетами шовинистической пропаганды, оправдывающей и обосновывающей «имперские» амбиции США, необходимость их реализации через всеуничтожающую ядерную войну.

Итак, доктрина «сдерживания коммунизма» вступила в «добродетельный брак» с политикой атомного уничтожения «строптивой державы», посмевшей стать на пути США к мировому господству. Доктрина оказалась удобной, а диапазон ее толкования — весьма широким. И вообще американские внешнеполитические доктрины очень податливы к разного рода толкованиям, нередко противоположным, изворотливы, поэтому весьма удобны для практического употребления. Но их отбрасывают без особой жалости. Так, корейская авантюра прикрывалась доктриной «сдерживания» коммунизма, но, когда аппетиты американского империализма выросли, ее объявили «негативной», «пассивной», «трусливой», «недостаточно твердой».

В мае 1952 года и еще раз в январе 1953 года Даллес охарактеризовал «сдерживание» как «политику, находящуюся на грани провала, потому что чисто оборонительная политика ни при каких условиях не может успешно противостоять политике агрессии». В качестве альтернативы он предлагал бороться за «освобождение» Восточной Европы методами, «близкими к настоящей войне», — войной политической, психологической и пропагандистской[264]. Надо было срочно подыскать новую кличку политике, оставив нетронутой ее главное содержание.

Так родилась доктрина «освобождения». Наиболее активным ее идеологом считают Дж. Бэрнхэма. В книге «Сдерживание или освобождение?»[265] он подвергает концепцию «сдерживания» уничтожающей критике, считает ее «оборонительной», «медлительной», «половинчатой», а главное — «нерезультативной», поскольку она не решает задачу «полного сокрушения коммунизма». Бэрнхэм требует насильственного «освобождения» всех народов, утвердивших или утверждающих социализм в своих странах. Автор предлагает конкретный план расчленения Советского Союза и других социалистических стран. Он уверяет американцев, что предлагаемая им политика полностью отвечает «национальным интересам» США.

Наиболее воинственный вариант «политики силы» можно видеть, например, в обширном труде Р. Страус-Хюпе и С. Поссони «Международные отношения в период конфликта между демократией и диктатурой».

Она рекомендовалась в те годы в качестве университетского пособия. Ее авторы на протяжении всей своей научной деятельности выступают идеологами крайней реакции, поборниками политики силы, сторонниками всеобщей войны и необходимости американского «мирового руководства».

Экспансионистская политика; США, по мнению авторов, естественна и логична, поскольку вся история западной цивилизации — это история непрерывным войн. Внешняя политика любого государства направлена на создание наилучших условий для успешного исхода войны. Война — главный арбитр, предопределяющей судьбы наций. Средством, от которого зависит решение этого арбитра, является сила. Поскольку борьба — закон международного сообщества, а существование каждого государства зависит «от его мощи», следовательно, достижение «оптимального уровня мощи» является важнейшим вопросом стратегии. Сила — «закон и образ жизни общества»[266], утверждают Р. Страус-Хюпе и С, Поссони. Отсюда вытекает и характер отношений с другими государствам»: они могут быть или союзниками, или врагами. А коль существуют враги, нужно вооружаться, накапливать атомные бомбы.

Кстати, книга Р. Страус-Хюпе и С. Поссони иллюстрирует один из важных приемов американской пропаганды, который применяется в течение многих лет. Суть его состоит в следующем: критикуется какая-либо позиция или доктрина, но для подтверждения критики приводятся «факты», взятые из арсенала антисоветизма. Таким образом, на фоне спора о ценности доктрин ведется банальная антисоветская пропаганда.

Скажем, авторы обвиняют американских политиков в том, что они не учитывают достижения современной цивилизации. «Превращение безграмотного кули в авиамеханика, африканского туземца в радиослушателя, а русского мужика в оператора электронной машины является ужасающей психологической катастрофой»[267], а поскольку такие скачки в развитии культуры порождают агрессивность (почему это происходит, неизвестно, конечно, и авторам), то понятна «ошибка» американских политиков, когда они к Советскому Союзу подходят с иной меркой, чем к «туземцам» Африки. «Дикий человек» на все способен, внушают американцу авторы книги.

Р. Страус-Хюпе и С. Поссони ругают политиков США за узость мышления, за то, что они не принимают ответных мер против некой территориальной «экспансии» «мирового коммунизма», конечной целью которой будет континентальная Европа, Англия и Соединенные Штаты Америки[268].

Далее. Рассматривая примеры «политики умиротворения», авторы пишут: верно, что «умиротворение» не останавливает агрессора, укрепляет его в материальном и политическом отношениях путем уступок и капитуляций. Но верно, мол, и то, что зачастую у правительства нет другого выхода и оно вынуждено умиротворять агрессора ввиду своей слабости. Временное умиротворение является, утверждают авторы, «эффективным внешнеполитическим приемом». И дальше заявляют: «Нет сомнения в том, что „политика умиротворения“ нацистской Германии, проводившаяся Англией и Францией в 1938 году, в значительной мере диктовалась военной слабостью этих двух стран». Так изображается «оправданное умиротворение».

В период политики «умиротворения» в отношении СССР в 1945—1947 годах (так авторы называют первые годы развязанной империализмом «холодной войны») Советскому Союзу якобы были сделаны «существенные уступки» на том основании, что он имеет право «на безопасные границы». Возможно, это был «косвенный пособ компенсации русским за их вклад в войну против Германии», — пишут Р. Страус-Хюпе и С. Поссони. Но, как бы то ни было, это «разожгло их аппетиты»[269]. Так изображается «неоправданное умиротворение».

Чтобы представить себе степень реакционности авторов этой книги, можно упомянуть о том, что они оправдывают нападение нацистской Германии на Советский Союз. Это нападение в 1941 году было «в значительной мере превентивной войной», заявляют они. А с военной точки зрения превентивная война — «логичная и разумная вещь». Надо стремиться «нанести врагу удар прежде, чем ударит он»[270].

Вернемся, однако, к доктрине «освобождения». Ее старшая сестра — «сдерживание» — сжигается на костре критики, предается анафеме за «нереалистичность» и несоответствие национальным интересам, поскольку «реализм» предполагает активную политику «с позиции силы». Как писал, например, Ч. Болен в статье «Создание ситуации силы», любая попытка договориться с Советским Союзом обречена на провал, если она не будет базироваться на военной, политической и экономической мощи США. Это и есть, утверждал автор, реализм в современной политике[271]. То же самое повторяет сегодня американский президент.

Усилия политологов были направлены на рекламу «освобождения». Перейти от «безынициативного сдерживания» к «энергичному отбрасыванию» — вот ведущий мотив обработки общественного мнения. Утверждалось, что доктрина, по существу, мол, новая, хотя в основу ее был положен старый принцип — принцип «силы», ее стержнем остались «национальные интересы», а практическим выводом — наращивание военного потенциала США.

«Сдерживание» исповедовали демократы, пока были у власти до 1953 года. «Освобождение» придумано было для республиканцев. Прошли выборы, затихли и споры о доктринах. Но так же исправно, как и прежде, несла свою службу обнаженная пропаганда войны и гонки вооружений. Д. Сарнов, например, довольно откровенно поделился планами усиления конфронтации и подготовки к войне. «Холодную войну» он считает слишком пассивной… и пишет, что можно «замерзнуть до смерти с таким же успехом, как и сгореть до смерти»[272]. С точки зрения Сарнова, лучше сгореть, чем замерзнуть. Он предложил «рассматривать социалистические государства в качестве территории, оккупированной врагом»[273], призывает к диверсиям, террору, подрывной деятельности, шпионажу.

Не ослабевает в это время и пропаганда атомной бомбы в качестве спасительницы западной «свободы» и «демократии». Призывы к ядерной войне становятся все назойливее. Так, Уильбур единственным средством спасения мира считает атомную бомбу. Любое соглашение по запрещению ядерного оружия приведет-де к гибели Соединенных Штатов. Вся политика США должна заключаться в том, чтобы использовать «атомную бомбу в качестве угрозы»[274]. В борьбе против коммунизма в Европе автор призывает полагаться только на Западную Германию, как имеющую наибольший потенциал для этих целей. Уже упоминавшийся Страус-Хюпе сожалеет, что после второй мировой войны США, располагавшие всеми возможностями для завоевания мировой гегемонии, добровольно подарили этот неповторимый момент суду истории[275].

Работы эти — лишь малая толика в потоке милитаристской литературы. Она старательно обслуживала надежды правящей элиты США на ядерную войну, на завоевание мирового господства, соответствующего американским «национальным интересам». Несколько лет спустя некоторым американским идеологам пришлось, подводя безрадостные итоги обеих политик (как «сдерживания», так и «освобождения»), с сожалением констатировать провал расчетов, связанных с этими доктринами. Как пишет Р. Стил, США в последнюю четверть века проводили политику «распространения в мире американских ценностей»[276], что породило доктрины «сдерживания» и «освобождения». Интервенция была «доминирующим мотивом в послевоенной внешней „политике“, но цели и методы ее „оставались скрытыми в тумане путаной риторики“[277]. Считалось, что американцы сдерживают или отбрасывают коммунизм. Но вместо этого они терпели поражения, лишали себя шансов на политические решения, в конечном счете «стали жертвами двух мифов: мифа об американском всемогуществе и мифа о глобальном коммунистическом заговоре». Признание верное, соответствует фактам. Но курс американской политики оставался прежним — агрессивным и милитаристским. Политология продолжала свою привычную работу — обоснование «особой миссии» США в современном мире.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

УПРЕЖДАЮЩАЯ КАПИТУЛЯЦИЯ

У политологических доктрин свои имена и титулы, свои «должности» и функциональные «обязанности», своя иерархия. Одни умирают незаметно, не познав славы или бесчестья. Других осыпают насмешками, они служат в качестве отрицательных персонажей в политических перепалках. Иные возвеличиваются.

Некоторые чрезвычайно тщеславны и высокомерны. Есть доктрины рабочие, промежуточные, общие, частные, доктрины-разведчики, а также рассчитанные на определенный возраст, социальное положение, образование.

Правящий класс не очень озабочен калейдоскопом и судьбой этих доктрин. Запутывая читателя, они несут тем самым свою службу, но если помирают своей смертью или насильственно, то тоже не беда. Но есть доктрина, которая находится на особом попечении. На нее держат равнение все другие. Арбитр безжалостный и непреклонный. «Национальные интересы».

Доктрину «сдерживания» превозносили до небес. Прошло время, и ее отвезли на политическую свалку; оказалось, что она не столь пылко, как это требуется, служит имперским амбициям Вашингтона.

С «освобождением» поступили не лучше. Эта концепция тоже оказалась не в чести у «национальных интересов», поскольку практически продемонстрировала свою беспомощность. «Освободить» по-американски, пока доктрина была на вооружении, никого не удалось. Множество доктрин появилось и после них. «Устрашение», «гибкое реагирование», «контрсила» — все они так или иначе вращались вокруг политики правительства, аправленной на конфронтацию с Советским Союзом. Эти доктрины готовы «отдать душу», как только потребует того политическая обстановка.

Доктрина «национальных интересов» — совсем другое дело. По своей сути и форме она служила и служит шовинистическим оправданием верховной цели США — достижению мирового господства. Все другие доктрины, как и партии, подвержены политической конъюнктуре. Когда приходит время «замены лошадей» на бесконечных политических скачках, уходящие в запас партии и их доктрины ругают за плохую службу «национальным интересам». Обе партии попеременно — жертвы этих стандартных обвинений.

Идеологически и политически необходимо было не только соорудить доктрины, оправдывающие саму войну в высших интересах США, но и проводить постоянные манипулятивные операции по «промыванию мозгов», с тем чтобы убрать препятствия, сдерживающие восприятие необходимости американского «мирового господства», превратить эту идею в общенациональную цель.

Необходимость в такой работе была очевидной. Далеко не всем американцам близка и понятна политика «мировой гегемонии». Убедить в этом — дело нелегкое и требует времени, усилий и средств. Кроме того, продолжает жить идея «изоляционизма», которая время от времени выплескивается на поверхность политической жизни. Главное — на пути к «мировому господству» встала альтернативная политика «мирного сосуществования» социально разнотипных государств.

Политика «изоляционизма» длительное время верно служила правящим кругам. Она способствовала развитию капитализма в США, прикрывала экспансию на континенте, помогала исподволь собирать силы для глобальных, захватнических акций. Уже к 1900 году Соединенные Штаты стали державой, в которой сочетались самым интересным образом консервативная идеология и экономическая экспансия. Подобная комбинация не вдохновляла революций. Интервенции против повстанцев на Кубе и на Филиппинах последовали за заявлением Теодора Рузвельта, что Соединенным Штатам необходимо быть жандармом Карибского региона с целью предотвращения переворотов. Через десять лет Вудро Вильсон рационализировал применение экономической и военной силы против Мексики, идеологически оправдывая его американской традиционной либеральной риторикой[278].

«Изоляционизм» шел рука об руку с консерватизмом и контрреволюцией. Но время шло. Правящим силам стало тесно в изоляционистских одеждах. По мере того как американский империализм все самоувереннее предъявлял свои претензии на мировое господство, громче становилась и критика «изоляционизма».

Политологи рьяно взялись за дискредитацию «изоляционизма». В 1953 году выходит книга Е. Голдмана «Рандеву с судьбой»[279]. В ней рассматривается проблема борьбы «изоляционизма» с интервенционизмом на протяжении всей истории государства. Симпатии автора отдаются интервенционизму. В книге «Политическая война» «изоляционизм» объявляется «глупым и аморальным»[280]. Критикуя «изоляционизм», С. Падовер пытается изобразить политику, направленную на завоевание мирового господства, как фатальную неизбежность[281]. Ростоу и Хэтч также заявляют, что «США как государство, весь американский народ и его отдельные личности должны принять ответственность за другие части мира»[282]. В книге «Мощь и бессилие» Э. Стиллмен и У. Пфафф, рассуждая об «особой» роли США в мире, пишут: «наступил час Америки в истории», она «несет главную ответственность» за будущее человечества[283].

С. Адлер считает, что «изоляционизм» был «продуктом чрезвычайных условий»[284] и, словно ледник, растаял в войнах XX столетия. Вторая мировая война окончательно похоронила его. Адлеру жалко эту политику, но в современных условиях он считает ее нереальной.

Но жалко, собственно, не саму доктрину. Беда в том, что США «еще не нашли соответствующей замены изоляционизму»[285]. Как же быть? В поисках «новой» доктрины Адлер не высказывает собственной точки зрения. Он упоминает книгу Лэтана с весьма многозначительным названием: «От изоляционизма к мировому руководству». По утверждению Адлера, тенденция, выраженная в заглавии книги, особенно быстро наращивала силу после 1945 года. «Стало даже модным говорить, — подчеркивает он, — что американский народ сделал свой окончательный выбор»[286].

Д. Перкинс в работе «Внешняя политика и американский, дух», признавая агрессивный характер американских войн XIX века, в то же время оправдывает их «исторической необходимостью». Американский народ «желает другим народам самим управлять собой» «демократическим путем»[287]. Но поскольку во многих странах такие условия не созрели, Перкинс оставляет за американцами право определять «пути демократии» и назначать сроки получения «свободы». «Когда-нибудь, — пишет он, — мы даруем самоуправление тем, над кем мы господствуем». Он определяет США как империализм «с тревожной совестью»[288].

Любят властители США «раздавать свободу», словно рождественские подарки. Если послушать всех послевоенных президентов, американских идеологов, то другой заботы у США и нет, как приводить другие страны в восторженное состояние, даруя им свободу по-американски. Мозаика хунт и диктаторских режимов достаточно широка и разноцветна, и все они в особо дружеских отношениях с США, не говоря уже о том, что самому своему возникновению они обязаны деньгам, оружию или прямой интервенции США.

Откровенное изложение агрессивной программы представляет собой работа «Сила и цель». Ее авторы, Т. Кук и М. Мус, заявляют, что войны соответствуют «интересам человечества». «Изоляционизм» же стал своего рода «психологическим барьером к ответственному руководству» и является теперь с точки зрения внутренних условий бесполезным, а в международном плане вредным. Эта политика вступила в противоречие с «национальными интересами»[289].

Итак, активизация политики экспансии (напомним: по американским данным, в период до 1941 года США не менее 150 раз вмешивались в дела других государств; с 1945 по 1976 год только с использованием военной силы такое вмешательство имело место 215 раз. А в скольких случаях вмешательство «ограничивалось» применением услуг спецслужб, экономического шантажа, мер политического, пропагандистского, дипломатического давления?) требовала новых лозунгов, соответствующих интервенционистскому курсу правящих сил.

«Изоляционизм» терял свой священный статус догмы и свои позиции как основы политики[290]. Могло показаться, что с этой политикой простились навсегда.

Но «изоляционизм» оказался весьма податливой доктриной, готовой к исполнению любой роли. Интересные замечания по этому поводу есть у У. Липпмана. «Изоляционизм, — пишет он, — означает не пассивность летаргию, а динамику и экспансионистскую энергию американской нации»[291].

В последние годы, особенно при администрации Картера и Рейгана, в США начали вновь поговаривать об «изоляционизме», но на сей раз — об ограниченном. Он касается только Западной Европы, используется в качестве шантажа. Содержание этих «изоляционистских» разговоров очень простое. Западноевропейцев запугивают: вот, мол, мы, американцы, уйдем и оставим вас с глазу на глаз с «советской угрозой». Если же не хотите, чтобы мы ушли, тогда подчиняйтесь, поддерживайте политику Вашингтона, впрягайтесь в американскую милитаристскую колесницу.

В целом же «изоляционизм» оказался поверженным. Доктрина «мирового господства» очистилась от отягощающего груза «изоляции» (пусть даже как психологического феномена), от разлагающего сентиментализма изоляционистских настроений. Впрочем, «изоляционизм» сопротивлялся недолго, поскольку спор-то шел не о существе политики, а всего лишь о психологических наслоениях, оставленных длительной словесной игрой вокруг слова «изоляция».

Но особенность послевоенного времени состояла в том, что американским лидерам и политологам пришлось вести борьбу как бы на два фронта: и против психологии буквально понятого изоляционизма, и против социалистической доктрины мирного сосуществования противоположных общественных систем. Если носителями первой была определенная часть легко манипулируемых американцев и она не представляла особых трудностей, то со второй оказалось куда сложнее. На борьбу с концепцией мира и мирного сосуществования пришлось выделять огромные ассигнования, создавать все новые и новые исследовательские и пропагандистские центры, готовить многочисленные кадры. Американской политологии и пропаганде не раз приходилось перестраивать свои защитные порядки, чтобы хоть в какой-то мере нейтрализовать влияние этой идеи и политики.

Прежде всего идеологи буржуазии стараются извратить причины войн, внушить среднему американцу мысль, что мир всего лишь пауза между войнами. Война же фатально неизбежна, и человек бессилен предотвратить ее. Но есть, конечно, и конкретные «виновники» войн. В современном мире в их роли выступают прежде всего коммунисты, которые хотят сначала усыпить американцев разговорами о мире, а потом покорить их. Этими вымыслами прикрываются зловещие планы создания «американской мировой империи». Утверждается, что мировая война есть единственное средство спасения цивилизации.

В докладе исследовательской группы Колумбийского университета говорилось, что война — главное средство разрешения международных вопросов, а мирное сосуществование — ненужная политика. Война, хотя и «ужасна во всех формах и почти непереносима в своей тотальной форме», не является «худшим из зол». Поэтому война и подготовка к ней — «необходимые составные части политики»[292]. В ее основе — «агрессивность», «первородный грех», «безобразные стороны человеческой природы», которые искоренить невозможно. Только сила всемогуща и в состоянии управлять человеком. Концепцией силы объясняется и стремление «каждой нации к мировому господству». Это положение преподносится как аксиома, из которой следует вывод, что для дипломатии остается лишь деятельность, рассчитанная «на подрыв и ослабление» других государств, после чего их «легче раздавить». Подлинная цель дипломатии состоит в том, чтобы «навязать будущим жертвам свою волю — раздроблять, изматывать и держать их в состоянии обороны»[293].

Этим словам более тридцати лет. Но живут они и по сей день. Администрация республиканцев дала политике силы ракетно-ядерную оркестровку, надеясь, что в этой форме она наконец принесет успех имперским планам.

Шовинистические идеи войны как естественного состояния общества имеют давнюю историю и своих многочисленных апологетов. В сущности, фашизм в основу своей идеологии захватнических войн положил те концепции прошлого, в которых войны рассматривались в качестве органического, присущего человеческому обществу элемента. В период империализма концепция войны как обязательного условия жизни получила активную поддержку «социальных биологов» (представителей так называемой «органической школы»). Войну стали пропагандировать как проявление «универсального закона» человеческой расы, поскольку она служит средством отбора наиболее «приспособленных» к жизни наций и народов. Мировое господство может осуществить огласно этому учению только нация «сверхчеловеков». Эти принципы легли в основу доктрин национальной и расовой экспансии. Еще в начале нынешнего века американский президент Т. Рузвельт призывал своих сограждан к «энергичным стремлениям» в мировом соперничестве. «Если мы будем уклоняться от борьбы, в которой люди должны рисковать своей жизнью и всем тем, что им дорого, тогда более смелые и более сильные народы обгонят нас и завоюют мировое господство»[294].

О «божественном» начале войн, их предопределенности свыше как «бесконечной» расплате за «бесконечные» грехи человека пишут идеологи религиозного толка. Другие утверждают, что войны диктуются «биологической сущностью» людей, их «природным инстинктом» разрушения или жаждой подвига. Война — излюбленная «привычка людей, доставляющая удовольствия и выгоды, — пишет известный историк Ф. Шуман. — Ее огромное превосходство над всеми остальными видами греха состоит в том, что она, включая в себя все пороки, прикрывает их волнующим покровом опасности и блестящим покровом чести, превращая их таким образом в „героические“ или, по крайней мере, дозволенные действия»[295].

В новейших писаниях политологов наряду с утверждениями, что войны и другие конфликты лежат в «греховной» или «психобиологической первоприроде» человека, активно романтизируется «грубая сила», готовая безоглядно, не терзаясь сомнениями, разрушать и убивать; все это прикрывается рассуждениями о «героизме» и «чести». Воспевание насилия помогало выращивать безжалостных убийц во Вьетнаме, Гренаде, Ливане, Никарагуа и других странах мира. Теперь американские лидеры с беззастенчивым цинизмом говорят о «героизме», «чести» и «благородстве», которыми были преисполнены деяния убийц в этих суверенных государствах.

По логике американских идеологов, причинами войн может быть все, что угодно, но только не интересы господствующих классов. Некоторые буржуазные социологи не отрицают, что гонка вооружений — золотое дно для монополий, но утверждают, будто прямая заинтересованность капиталистов в этой гонке продиктована не стремлением к наживе, а более высокими соображениями, заботой о «национальной безопасности». Корысть обнажена до предела, но подслащивается шовинистической фразеологией.

Вариантов рассуждений буржуазных ученых и политиков о причинах войн множество. Однако ныне, когда проблемы мира и войны стали глобальными, общечеловеческими, когда американская военная угроза резко возросла, аргументация, обращенная в прошлое, разного рода «мистические» или «биологические» толкования причин войн становятся все менее убедительными. Приходится учитывать, что уровень образования людей значительно возрос, поскольку читающий и мыслящий мир приобрел больше возможностей для самостоятельных выводов, оценок, сопоставлений. А главное, новый социальный строй — социализм выдвинул и проводит такую политику по вопросам войны и мира, разумность которой очевидна для всех, кто не ищет в войнах удовлетворения корыстных интересов.

В этих условиях буржуазная политология значительно упростила аргументацию, огрубила и до предела политизировала ее. С особым рвением она разрабатывает тезис, согласно которому опасность войны коренится в «мировом коммунизме». Буржуазная наука грубо искажает отношение коммунистов к войнам, представляя дело таким образом, будто победа нового строя невозможна без войн и кровопролития. В книге Дж. Хадсона «Тяжелый и горький мир» утверждается, например, что политика Советского Союза представляет собой синтез «коммунистической революционной веры» и «русского национализма» и направлена на «завоевание мирового лидерства, перед которым должны склоняться все другие народы»[296]. Из этой нелепой посылки автор выводит причины напряженности и возможной мировой войны.

Подобные утверждения рассчитаны не только на невежество и политическую незрелость. Пропаганда «воинственности» коммунизма, «советской угрозы» служит целям гонки вооружений, роста милитаризма, психологической подготовки американцев к мировой войне ради установления мировой империи. При этом мастера, ведающие обманом, прибегают к довольно нехитрому приему. Они приписывают Советскому Союзу как раз то, что лежит в основе американской политики, — гонку вооружений, подготовку к войне, интервенционизм, достижение мирового господства.

В американской политологии можно встретить рассуждения о том, что войны — дело плохое, жестокое».

В то же время книг, добросовестно раскрывающих и показывающих ужасы войн, очень мало, да и спроса на них особого нет. Несравненно больше интереса к примитивному чтиву, культивирующему насилие во всех его формах[297].

Особенно усердно буржуазная политология упражняется на фальсификации советской политики мира и мирного сосуществования, ударившей по самым основам основ империалистической политики. На другой же день после революционного переворота, 8 ноября 1917 года, американская газета «Вашингтон ивнинг стар» писала: «Сегодняшние новости из Петрограда являются самыми печальными. Большевики во главе с Лениным захватили власть в столице… Это новая революция. Самым серьезным аспектом положения является то, что новая власть в России провозглашает „немедленный справедливый мир“[298]. Испуг был настолько велик, что американская пропаганда немедленно начала готовить общественное мнение к «крестовому походу» против большевиков. Уже 10 ноября 1917 года газета «Нью-Йорк таймс» посылает проклятия в адрес революции, а на следующий день взывает к «сильной личности», способной остановить «парад русских Маратов». «Сент-Луис дейли глоб-демократ» требует «одного хорошего залпа картечью, который бы смел большевиков навсегда с лица земли».

Декрет о мире объявляется «тактическим маневром», продиктованным лишь трудностями Советской власти. Утверждается, что объявленная политика мирного сосуществования служила всего лишь удобной формой «советской агрессии» и «мировой революции», «мобилизационной паузой для прыжка». Политика мира преподносится как результат «отчаянного положения»[299], своеобразный нэп в международных отношениях[300]. Как пишет Ф. Баргхорн, советская пропаганда против войны была вынужденной, защитной мерой сравнительно слабого государства перед лицом сильных внешних и внутренних врагов. Ф. Новак же считает ее хитроумным маневром для подготовки следующей фазы экспансии. Пишут и так — будто социалистическое толкование проблем мира и мирного сосуществования включает в себя только конфликты, в конечном счете означает идеологическую подготовку к мировой революции[301].

Ясно, что подобные «изыскания» основаны на домыслах, но буржуазная политология делает свое дело, запугивая западного обывателя угрозой «коммунистического завоевания». Что же касается реальных фактов, то они просто игнорировались. Никто с такой силой не выступал против антимарксистских идеек «экспорта революции», как В. И. Ленин. Он неоднократно подчеркивал, что любая теория подталкивания революции извне находится в полном разрыве с марксизмом и несовместима с интересами и целями социалистического государства.

5 декабря 1919 года VII съезд Советов принял резолюцию, в которой заявил, что социалистическая республика «желает жить в мире со всеми народами и направить все свои силы на внутреннее строительство». «…Вся наша политика и пропаганда, — указывал В. И. Ленин в декабре 1920 года, — направлена… к тому, чтобы… положить конец войне»[302]. «Я не вижу никаких причин, — говорил он, — почему такое социалистическое государство, как наше, не может иметь неограниченные деловые отношения с капиталистическими странами»[303]. Характеризуя ленинскую внешнюю политику, Г. В. Чичерин говорил на заседании ВЦИК в июне 1920 года: «Наш лозунг был и остается один и тот же: мирное сосуществование с другими правительствами, каковы бы они ни были»[304]. На IX съезде Советов в 1921 году В. И. Ленин подчеркивал, что, «взявшись за наше мирное строительство, мы приложим все силы, чтобы его продолжать беспрерывно».

Этот ленинский принцип лег в основу внешней политики Советского государства, его международных отношений. На внеочередном мартовском ( 1985 г .) Пленуме ЦК КПСС М. С. Горбачев подчеркнул: «Мы будем твердо следовать ленинским курсом мира и мирного сосуществования»[305].

Более 60 лет американские пропагандисты, историки, социологи ведут, не переставая, осаду ленинских принципов мира. Дж. Скотт в книге «Политическая война» утверждает, что русские нарочно придумали слово «сосуществование», которое никто не может выговорить»[306]. Небезызвестный К. Сульцбергер называет его «мрачным словом», изобретенным Лениным[307]. Некоторые авторы изображают мирное сосуществование как «зашифровку скрытой агрессии»[308] или как «тактику коммунистической подрывной деятельности»[309], опасную выдумку коммунистов. Политика мирного сосуществования представляет собой лишь «изменение в методах, а не в целях»[310], а по другой формуле — «сложную и утонченную доктрину агрессии и наступления»[311]. Ее называют также «миражем», «троянским конем», «обманным лозунгом».

У. Уильямс в книге «Трагедия американской дипломатии» пишет, что стратегия американских правящих сил строилась в расчете на научно-техническую «отсталость» СССР, на перманентный характер такой «отсталости». Поэтому американцам незачем было идти на такую компромиссную, с их точки зрения, политику, как мирное сосуществование. Верховным арбитром в отношениях между нациями, единственно надежным средством достижения «национальных интересов» выступала сила. Теперь же, когда Советский Союз овладел ядерной мощью, остается одно — согласиться с концепцией мирного сосуществования. Но, приняв ее, надо вложить в эту политику выгодное содержание, рассматривать ее как «продолжение войны невоенными средствами», то есть приспособить к агрессивным планам монополистических сил.

Наиболее грубым вариантом такого «согласия» являются рассуждения Дж. Скотта в книге «Политическая война». Он утверждает, что мирное сосуществование вполне приемлемо для США, поскольку оно якобы включает в себя «постоянную разрушительную политическую войну», в задачи которой входит «ослабление и, если возможно, разрушение врага средствами дипломатических маневров, экономического давления, информации и дезинформации, провокаций и запугивания, саботажа и терроризма, изоляции врага от его друзей и сторонников»[312].

Иное «толкование» проблем мира содержится в работе «Перспективы Запада». Ее автор У. Фулбрайт признает, что в современных условиях западные страны не могут рассматривать свои идеи и ценности как имеющие всеобщее применение. Запад часто строит политику, основываясь на дезориентирующих аналогиях с конфликтами прошлого, отыскивая идентичность там, где есть всего лишь внешнее сходство, в то же время отказываясь видеть в революционных сдвигах века результаты действия новых общественных сил, а не иллюзорные и эгоцентрические похожести.

Фулбрайту не по душе и грубая имперская стратегия. Переделать мир на американский манер невозможно. В наш век практически неосуществимы ни концепция «избранного народа», ни идея «лидирующей нации». Фулбрайт отвергает теорию «золотого века американской цивилизации», тем более что опыт других наций убеждает в несбыточности такой доктрины. Афины Перикла, рассуждает Фулбрайт, достигли высочайших вершин в развитии античной цивилизации, а затем были превращены в руины. Ради чего? Ради погони за славой и завоеваниями. Катастрофой закончилась и попытка гитлеровской Германии продемонстрировать силу путем военных авантюр. И Фулбрайт делает вывод, не лишенный здравого смысла. История, пишет он, судит о величии народа не по завоеваниям и военному могуществу, а по его способности к созиданию, по вкладу в развитие цивилизации.

Фулбрайт, как и другие буржуазные политики, полон предрассудков и обычных пропагандистских клише, которыми оперирует буржуазная пропаганда. Он, например, утверждает, что капитализм и войны мало связаны между собой, а колониальная политика западных держав диктовалась не классовыми экономическими интересами, а соображениями престижа. Он обнаруживает у Советского Союза стремление навязать миру «свою форму» общества[313], попутно приписывая социализму в качестве мотивов международной политики «иррациональные страхи и надежды», «агрессивный национализм»[314] и др. И наконец утверждает, что Америке угрожает «коммунистическая агрессия». Но в отличие от многих других Фулбрайту хватает реализма для отрицания военных способов борьбы с коммунизмом, он решительно выступает за мирное урегулирование возникающих проблем. Бороться с коммунизмом, по Фулбрайту, нужно, но только политическими, идеологическими, дипломатическими методами. А для начала надо навести порядок дома. Только решение внутренних проблем даст США возможность предложить другим народам «американскую цивилизацию)».

Итак, наиболее опытные идеологи не пишут прямо о «неизбежности американского века». Одни рассуждают о «наведении мостов» через реку, разделяющую две общественные системы. Другие говорят о будущем «концерте наций», но с американской режиссурой. А суть одна и та же: стремление направить мировое развитие в русло вожделений американских правящих сил.

Из древних поэм и сказаний известно, как греческий военачальник Одиссей перехитрил троянцев. Ахейцы долго не могли взять Трою. Тогда греки сделали громадного деревянного коня и поместили в него самых, могучих воинов. Затем они сожгли все постромки в своем лагере, сели на корабли и отплыли в открытое море. В бывшем греческом лагере остался только деревяннный конь. Жрецы и воины осажденного города долгое гадали, что делать с конем. Подосланный ахейцами шпион Синон уверял троянского царя Приама, что конь сооружен в дар богине Афине и находится под ее покровительством. Жрец Лаокоон, заподозрив ахейскую хитрость, уговаривал своих сограждан сжечь деревянное чудовище. Но змеи задушили Лаокоона и его сыновей. Троянцы втащили коня в город, для чего даже пришлось сломать ворота. Глубокой ночью ахейцы выбрались из коня, перебили стражу и впустили в город воинов Одиссея. Так пала Троя.

Пожалуй, ни одно другое событие античной истории не подвергается ныне на Западе такой активной эксплуатации, как история с «троянским конем». Еще в 1954 году политический предшественник Голдуотера и Рейгана сенатор Ноулэнд, призывая к разрыву дипломатических отношений с Советским Союзом, говорил: «Мирное сосуществование — это „троянский конь“[315]. Коммунисты, кликушествуют буржуазные пророки, используют идею мирного сосуществования, чтобы взорвать капиталистическое общество изнутри, поскольку, мол, люди на Западе «доверчивы», а идея заманчива.

Период разрядки вынудил американских политологов несколько изменить тон высказываний о политике мирного сосуществования, поскольку ее голое отрицание уже не могло убедить американцев, находившихся под свежим впечатлением позорной и кровавой интервенции во Вьетнаме. В этих условиях предпринимались активные усилия в поисках таких интерпретаций принципов мирного сосуществования, которые бы вымывали их суть, ограничивали и принижали возможности этих принципов. Основной упор в новых трактовках делался на то, как использовать процессы разрядки напряженности для давления на международную и внутреннюю политику Советского Союза, каким образом не потерять в этих процессах «силовые аспекты» внешней политики США.

Апологеты «холодной войны» продолжали развивать тезис о том, что мирное сосуществование — это всего лишь «тактический маневр», рассчитанный на подрыв устоев «западных демократий». Они отрицали возможность действительной нормализации отношений между США и СССР из-за непримиримости двух идеологий. Особенно усердствовали здесь крайне правые политологи вроде Р. Пайпса, Ю. Ростоу, которые при Р. Рейгане стали ведущими идеологами милитаристского курса. В таких изданиях, как «В поисках разрядки», «Оценка разрядки», «Разрядка. Комментарии», была сформулирована программа подрыва мер по ослаблению международной напряженности. Утверждалось, что разрядка напряженности в советском толковании — всего лишь изменение методов, попытка достичь тех же самых разрушительных целей, но идеологическими средствами[316]. Представители правого крыла политики и идеологии выдвинули термин «истинного сосуществования», пытаясь при этом совместить несовместимое. Они, например, в качестве условия «истинного сосуществования» выдвигали наращивание американского ядерного потенциала, а в качестве гаранта таких отношений — «равновесие страха». Эту концепцию активно развивает в своих речах и Р. Рейган. Ее сторонниками была сформулирована и позиция, в соответствии с которой Советский Союз должен «платить дань» за ослабление напряженности, скажем, внести изменения в общественные порядки и законы социализма[317]. В конечном итоге концепция «истинного сосуществования» вела к возрождению «холодной войны».

Другая группа политологов, признавая необходимость налаживания взаимовыгодных связей с Советским Союзом, считала, что этот процесс должен идти в атмосфере нажима на СССР, «жесткого торга» с использованием всех рычагов давления. Оценки целей и мотивов внешней политики СССР не расходились с оценками сторонников теории «истинного сосуществования». Они тоже считали, что советская доктрина мирного сосуществования не является мирной[318], что внешней политике СССР присуще стремление «к напряженности»[319] и т. д. Эта группа (А. Улам, Ф. Колер, Дж. Шлессинджер, Л. Бентсен, П. Нитце и др.) также требовала уступок от Советского Союза в качестве платы за разрядку напряженности. Важнейшим содержанием своей концепции она считала «функциональное проникновение в советскую систему»[320]. Цель такого «проникновения» вполне очевидна. Особое внимание в писаниях проповедников «жесткого торга» или «перманентного давления» на СССР отводилось «экономическим рычагам». Рейгановская администрация взяла на свое активное вооружение и эту разработку политологов правого толка.

Более реалистические круги в политике и идеологии стоят на той точке зрения, что мирное сосуществование может быть разумной основой международной политики США. Рассуждения представителей этой группы (Дж. Кеннан, М. Шульман, А. Гарриман) довольно противоречивы, они выступают за политику дальнейшего укрепления американских позиций в мире, но отвергают военные средства достижения этих целей.

Их концепция — «соревновательное сосуществование». Особенно важным является вывод, который, например, был сделан М. Шульманом. Он заявил, что интересы СССР и американские интересы не приходят в конфликт в общей задаче предотвращения ядерной катастрофы[321].

С акцентом на сотрудничество трактуют политику мирного сосуществования и сторонники концепции «совместного существования». Суть ее можно выразить, например, словами С. Шрайвера, который заявил: «Совместное существование означает, что сосуществования самого по себе недостаточно, что, хотя и сохраняется соперничество в определенных сферах, тем не менее имеют место неизбежные и усиливающиеся императивы сотрудничества…»[322]. Сторонники этой концепции, которую в тех или иных аспектах развивали Э. Кеннеди, У. Мондейл, К. Пелл и др., выступали за меры по ограничению вооружений и по ослаблению угрозы ядерной войны, за мораторий на испытания и развертывание крылатых ракет, за всеобщее запрещение ядерных испытаний. Излагая свое понимание перспектив советско-американских отношений, Э. Кеннеди писал, что «ослабление напряженности только тогда приобретает глубину и значимость, когда советско-американские отношения, будучи интегрированными в более широкие рамки мирового масштаба, позволят решать международные проблемы. Именно это должно стать действительной отличительной чертой разрядки…»[323]. Подобных же позиций придерживался и У. Мондейл. Но, став вице-президентом, он не сумел воплотить эти идеи в жизнь, больше того, оказался в одной лодке с Дж. Картером, который в конце своего правления сломя голову пустился на разрушение процесса разрядки напряженности, расчистив тем самым дорогу оголтелому милитаризму нынешней администрации.

Проблемы, связанные с концепцией и политикой мирного сосуществования, их разнообразными трактовками идеологами и политологами США, всегда увязывались в той или иной степени с вопросами гонки вооружений и разоружения. Пожалуй, ни по одной другой проблеме не проявляется столь отчетливо служебная роль политологии, последовательность агитации за производство оружия. Собственно, вся политологическая, информационная, пропагандистская система антисоветизма, кроме прямой классовой функции, служит обоснованию необходимости гонки вооружений.

Линия Р. Рейгана на достижение американского военного превосходства имеет свою давнюю историю. Единственный путь к разоружению — это наращивание военного превосходства, которое, по мысли американских политологов, только и может быть «подлинной стратегией контроля над вооружением». Так, например, утверждает в сборнике «Перспективы контроля над вооружением» Р. Крейн, ему вторят другие авторы сборника. Догерти: «В действительности и быть не может такой вещи, как полное разоружение»[324]. Кац: «Всеобщее и полное разоружение немыслимо»[325]. Лондон: «Разговоры о разоружении чисто тактический прием»[326]. «Военная мощь Соединенных Штатов является лучшей гарантией дальнейшего существования и роста свободного мира»[327].

Американские правящие круги рассчитывали, что после второй мировой войны Советский Союз будет сломлен экономическими трудностями, не справится с восстановлением хозяйства и пойдет на поклон Западу, Журнал «Форин афферс» писал еще в 1945 году, что в результате колоссальных разрушений, вызванных войной, СССР может превратиться в «одну из самых слабых и самых жалких стран» и будет вычеркнут из списка влиятельных мировых держав.

Один из лидеров буржуазного мира, У. Черчилль, заявил в 1946 году, что отношения западных держав к Советскому государству должны быть основаны на признании русским народом англо-американской силы. Президент США Г. Трумэн провозгласил «доктрину силы» официальным курсом американского правительства. Президент Р. Рейган объявил силу альфой и омегой всей американской внешней политики. Цель этой политики — расчистить путь к мировому господству путем всемерного ослабления Советского Союза, социалистического содружества в целом, подавления национально-освободительных движений. Апологеты планов завоевания «мировой гегемонии», завороженные американской послевоенной мощью и богатством, делали и продолжают делать все возможное, чтобы заблокировать экономическое сотрудничество. Экономические эмбарго, запреты и ограничения в торговле, разного рода манипуляции в кредитно-финансовой сфере, принуждение союзников к единым действиям против социалистических стран в торгово-экономической сфере — все это и многое другое являются составными частями единого плана «удушения» социалистического мира.

Гонка вооружений — неотъемлемая часть экономики капиталистических стран, которая в конечном— счете ведет к ее дестабилизации. Даже некоторые буржуазные экономисты признают, что развитие военного производства носит паразитический характер. В результате каждый пятый американец «живет в нищете», а более пяти процентов трудоспособных граждан «не могут найти работу»[328]. Значительная часть технических специалистов и научных работников заняты в военном производств. В конечном итоге «беспрецедентное сосредоточение научно-технического таланта и нового капитала в военном производстве» неизбежно ведет, как пишет С. Мелман, «к оскудению американского общества»[329]. Г. Хэмфри в работе «Речь идет о человечестве» писал, что «концентрация большинства нашей талантливой молодежи в промышленности, ориентирующейся на оборону», ведет к «умственному истощению» остальной части экономики[330].

Однако голоса в пользу гонки вооружений куда более влиятельны, чем трезвые предупреждения, ибо за первыми стоят реальные интересы могущественных сил — фабрикантов оружия, выделяющих огромные суммы на подкуп издательств и газет, политиков и идеологов. Правящие круги США активно запугивают возможностью разоружения. Как отмечается в предисловии к работе Кокса «Опасности мира», разоружение приведет к такой «депрессии, что волосы станут дыбом»[331]. Американцам внушается, что снижение расходов на военные заказы — это серьезная угроза промышленности. Утверждается также, что разоружение грозит катастрофой и экономике союзников, поэтому первостепенная проблема — «избежать экономического спада в странах», где военное производство действует как наркотическое взбадривающее средство[332]. В книге «Сдерживание и изменение» подчеркивается, что «милитаризованная экономика требует милитаристской политики», а войны «помогают вертеть это колесо»[333]. Особенно активно взбадривается провокациями, всплесками напряженности, угрозами, пропагандой войны рейгановская военная машина.

Навязав всему миру почти непрерывную «холодную войну», поглощающую огромные суммы на военные расходы, империализм приносит огромный вред человечеству, тормозя его развитие. Машина милитаризма работает в полную силу. Гонка вооружений остается золотоносной жилой для монополий. Разоружение «ведет к катастрофе… Само по себе слово „разоружение“ не соответствует основной цели США и искажает ее»[334]. Что же это за цель?

Авторы книги «Передовая стратегия для Америки» отвечают следующим образом: борьба против ослабления международной напряженности, которая ведет к «деморализации» свободного мира; продолжение ядерных испытаний и совершенствование химического и биологического оружия; постоянная готовность к ядерной и ограниченной войне; возможность превентивной войны; передача ядерного оружия НАТО; непрерывная гонка вооружений, ибо она приведет «к удивительно устойчивой стратегической ситуации» и «может сломать хребет советской экономике»[335].

И этим планам более двух десятков лет, но звучат они, как если бы писались или произносились правителями США 80-х годов. Подобная мрачная последовательность в действиях американского империализма порождает вопрос: а не иллюзорна ли сама возможность всеобщего и полного разоружения?

Проблема эта сложная. Сложная потому, что милитаризм — органическая часть империализма и гонка вооружений — наиболее надежное средство обогащения военно-индустриальной элиты США. Сложная и потому, что продолжает жить взаимное недоверие, возбуждаемое империализмом посредством насилия, войн и провокаций: еще многие люди капиталистического мира находятся в плену равнодушия — страшного удела этого мира; еще в полную меру действует пропагандистская машина милитаристов, которая запугивает людей войной, выдумывает всяческие небылицы о социализме, чтобы легче выкачать деньги у налогоплательщиков и готовить народные массы к новой войне за мировое господство.

Но согласиться с неизбежностью гонки вооружений — значит обречь человечество на фатальное ожидание ядерной катастрофы, развязать руки силам оголтелой реакции и войны. Кроме того, в такой альтернативе нет ни грана практического смысла, так как миролюбивые народы, объединившись, вполне могут оказать эффективное давление на милитаристские круги и вынудить американскую олигархию признать реальности эпохи.

Хотя американскому империализму еще удается организовывать вспышки напряженности, нагнетать обстановку милитаристской истерии, но шаг за шагом сквозь дурман шовинизма, ненависти, страха у многих людей пробивается понимание того простого факта, что социализму в силу его природы война не нужна. Уже сейчас могущество социализма и его влияние на общественное развитие способны обезопасить человечество от реставрации отживающих порядков, от попыток вернуть прошлое насилием.

Достигнутый военно-стратегический паритет сдерживает американский империализм, понуждает его лидеров к размышлениям о собственном выживании. С другой стороны, и в среде буржуазии ее наиболее трезвые представители постепенно утверждаются в выводе, что ядерная война не принесет им ни экономических, ни политических выгод. «Мы только обманываем себя, если полагаем, что сможем выжить в результате термоядерной войны»[336], — отмечается в книге «Заложник — Америка». В работе У. Миллиса «Конец оружию» говорится, что сосуществование — «единственно практическая модель жизнеспособной международной политической системы»[337]. Э. Этзиони в статье «Америка в многообразном мире» призывает американцев понять, что Советская власть «не погибнет ни сама собой, ни из-за запрета торговли с Западом, ни из-за передач „Голоса Америки“[338], поэтому мирное соревнование с Советским Союзом — самая разумная политика. Об эт