/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Антология

Городская Фэнтези 2010

Антон Орлов

Злобными колдунами похищен единорог, обитавший в Подмосковье… Гигантская муха безнаказанно разгуливает по лесам в районе деревни Мухино… Тибетские махатмы активно участвуют в великой астральной войне между двумя империями — советской и нацистской… Вампиров тоже можно понять, особенно если это собственные родственники… Купе скорого поезда превращается в зал Страшного суда, языческие злые духи без труда проникают в квартиры многоэтажного дома, в подвале подмосковного коттеджа обнаруживается ход в параллельный мир, морская дева, по совместительству бизнес-леди, вс тупает в опасную игру с зловещим союзом могущественных магов… Очередная ежегодная антология городской фэнтези предлагает на ваш суд новые произведения отечественных писателей-фантастов, для которых современный мегаполис — не просто бессмысленный человеческий муравейник, а загадочная территория, наполненная невидимой магией и живущая по законам, отличным от повседневных.

ГОРОДСКАЯ ФЭНТЕЗИ 2010

Составитель сборника В. Мельник

ПОВЕСТИ

Антон Орлов

Заблудившийся караван

(Из цикла «Сказки Долгой Земли»)

Раньше я радовался зиме, как пьяный заяц. Круговерть ледяных папоротников на окнах. Сиреневые вечерние улицы в морозном мареве, выманивающие за порог неясными обещаниями. Все оттенки снега — от совершенной нетронутой белизны в алмазных искрах до полуденно-голубоватого, от разлитой на закате музейной позолоты до печально сияющего лунного молока. Восхитительный «Зимний капучино» в моей любимой «Кофейне-на-Бугре». Все это казалось замечательным — до тех пор, пока мы не заблудились в дебрях зимы. Разве можно любить то, что тебя убивает?

Началось с того, что нас догнала наползающая с запада пасмурная мгла. Или с того, что запил Куто Бочка, следопыт каравана? Да без разницы, то и другое случилось одновременно.

Когда небо заволокло облачной ватой в несколько слоев, штурман убрал свои приборы в сундучок до следующего раза: нет небесных светил — нет и навигации. А Куто к тому времени уже дорвался до неприкосновенной капитанской заначки и был хороший. Обычный для караванщиков инцидент, не давать ему больше пить и сунуть башкой в сугроб, чтобы поскорее протрезвел, но у него мозги съехали набекрень, началась белая горячка. Тут еще и компасы «поплыли». Одолев две трети пути от Магарана до Кордеи, мы увязли в этой стылой белизне, как муха в холодной патоке.

— Матиас! — Это Джазмин, моя учительница. — Готовься, сменишь Ингу.

Мы, трое магов — ну, если честно, одна магичка и двое учеников первой ступени, — пытаемся вернуть Куто в дееспособное состояние. Если не получится, всем конец. Дорогу через Лес в облачную погоду найдет только следопыт. Или, как вариант, лесной колдун, но мы же не лесные, мы классические.

Джазмин зябко кутается в большую шубу из черного с серебристыми кончиками меха. Мерзнет. Скверный признак. То есть совсем хреновый. Все мерзнут, но она же колдунья, и если у нее не осталось сил на собственное тепло — значит, вымоталась до крайней степени.

Она высокая, с меня ростом. Сухопарая и фигуристая, хотя под шубой не видно. Удлиненное смугловатое лицо из тех, что называют породистыми. Кожа пожелтела, щеки слегка ввалились, но горделивые скулы и изящный нос с горбинкой по-прежнему производят царственное впечатление, к ней даже капитан обращается «миледи». Большие блестящие глаза цвета крепкого кофе, несмотря ни на что блестящие, хотя на покрасневших белках проступили веточки сосудов. Губы подкрашены вишневой помадой, тоже несмотря ни на что. Тяжелая грива вьющихся иссиня-черных волос ниспадает почти до пояса. Нашей наставнице двести сорок семь лет — подвид С, естественно. Редко бывает, чтобы кто-то из магов не принадлежал к подвиду долгоживущих. По-настоящему ее зовут Ясмина, но она обожает джаз, поэтому переделала свое имя. Еще она обожает сигареты и кофе, в последние две недели переводит то и другое в немереных количествах.

Джазмин держит защитный полог, чтобы нас не почуяли на расстоянии кесейские шаманки, и вдобавок она применила чары полусна, не позволяющие пассажирам удариться в панику. Полусон замедляет мыслительные процессы и скорость реакции, поэтому действовать он должен избирательно, не затрагивая караванщиков. Ей пришлось сплести до умопомрачения сложный узор, распознающий, кого надо убаюкивать, а кого нельзя. Громадный расход сил, так что есть с чего мерзнуть. На сколько еще ее хватит — на неделю, на полторы? А потом кесу и паника сметут нас, как швабра паутину.

Джазмин нервно затягивается, дорогая сигарета с серебряным обрезом слегка подрагивает в длинных тонких пальцах, как будто выточенных из помутневшего янтаря.

— Матиас, ты мне не нравишься. После сеанса с Куто не забудь вздремнуть, договорились?

А сама она когда спала в последний раз? Она ведь не только держит защиту, она вдобавок пытается вытащить тронувшегося следопыта из того бездонного водочного омута, в котором утонула его забубённая душа, и раз даже у Джазмин ничего не получается — дела плохи. И для Куто Бочки, и для всех остальных.

Не подозревал раньше, что она такая сильная. Она свою силу не выставляла напоказ, и сперва я думал, что попал в ученики к колдунье из тех, что практикуют бытовую магию средней руки, создают иллюзии для киношников, могут кого-нибудь подлечить — и ничего из ряда вон выходящего.

Машины стоят, словно вереница уснувших железных зверей, вокруг протоптаны в сугробах тропинки. Опрокинутая чаша небосвода до самого верхнего дна забита мерзлыми облаками.

Из медфургона выбралась Инга. На ней меховая куртка и штаны с начесом — после полученного от Джазмин нагоняя больше не рисуется перед простыми смертными, бережет тепло. Глаза на слегка осунувшемся, но все еще свежем лице сверкают так, словно их обладательница того и гляди врежет тебе под дых.

— Пьянчуга по-прежнему. Сейчас будут обтирать и переодевать. Повесила бы его на ближайшем дереве — как предателя, вниз головой.

— Ты сумеешь разогнать тучи или найдешь дорогу до Кордеи без следопыта?

Не могу удержаться, как будто за язык потянули.

— Нет, поэтому придется отрабатывать этот дохлый шанс до конца. А ты, Матиас, в зеркало посмотрись. У тебя на лице написано: кто-нибудь добренький, заберите меня отсюда!

— Детишки, перестаньте, — машинально, без привычной твердости, роняет Джазмин, стряхивая пепел на снег изящным, но чуточку смазанным из-за дрожи в руке движением.

Мы с Ингой неприязненно переглядываемся, но умолкаем. Посторонние иногда принимают нас за парочку ершистых влюбленных, которые «бранятся — только тешатся». А вот ни фига. Никакого влечения ни с одной стороны не было и в помине, с самого начала. Мы с ней друг друга не принимаем. Это взаимное чувство зародилось на глубинном уровне и не имеет ничего общего ни с соперничеством двух учеников, ни с мелкими личными обидами.

Инга хорошенькая, многим нравится. Сам я, чего там врать, довольно нескладный, физиономия невыразительная — не принц из девчачьих мечтаний, знаю, но и не урод. Здесь все это не имеет значения. Мы с ней словно принадлежим к враждующим расам, все равно что я человек, а она кесу, или наоборот. Нет, даже сейчас выходит не совсем то. У людей с кесу вражда открытая, понятная, из-за биологических и прочих различий, а нас с Ингой разделяет что-то сугубо внутреннее и абсолютно непреодолимое.

Возможно, Джазмин понимает, в чем дело, но вслух не говорит. До того как попасть к ней в ученики, мы не были знакомы, жили в разных городах — я в Юлузе, Инга в Шебаве, да и после наше взаимное неприятие проявилось не враз. Вероятно, когда Джазмин увидела, какие аховые между нами складываются отношения, она пожалела о своем выборе, но отсылать кого-то из нас тоже пожалела.

Мы с Ингой только однажды были заодно. Когда у нас появился общий противник — Ажальбер, книжный упырь. Парень примерно нашего возраста, не колдун, учится в Магаранской Гуманитарной Академии. Сейчас, наверное, уже доучился. Он засел у нас в печенках после того, как глумливо изругал наши любимые книги. Не надо было с ним на эту тему, но мы же не знали. Ажальбер начитанный — нам и не снилось, однако интерес к художественной литературе у него специфический: читает все, что ни попадется под руку, с целью авторитетно порассуждать о том, какая же это дрянь.

Я обычно погружаюсь по самую макушку в те вымышленные миры, которые возникают из россыпи черных значков на белой бумаге, и они для меня становятся как настоящие. У Инги то же самое, хотя нам с ней нравится разное. А у нашего магаранского знакомца Ажальбера интерес к этим мирам специфический: он их кушает.

Мы решили поквитаться за свои любимые книжки. Волшба отпадала, это даже не обсуждалось: если ученика застукают на таком номере, будешь потом целый год прозябать на складе, сохраняя от порчи стратегические запасы продовольствия. Ага, вы правильно поняли, имеется в виду долгий год, в котором тридцать два стандартных по староземному счету.

Зато я додумался до другого способа мести, безопасного для исполнителя и в то же время более изощренного.

Мы подсунули Ажальберу произведение настолько совершенное, что даже он не смог выцедить ни одной мало-мальски обоснованной гадости. «Дорогу к озеру» Рерьяна. Пришлось покупать вскладчину дорогой шоколадный набор для библиотекарши, чтобы одолжила на несколько дней раритетный том из читального зала, но предприятие того стоило. После новелл Рерьяна Ажальбер скис, как забытое возле батареи молоко. Он ведь книжный упырь, а тут вроде скушал порцию, но калорий не получил. Представьте себе медузника, эту летнюю ночную напасть: вот он заплывает через открытую форточку в комнату, присасывается к спящему человеку, а потом обнаруживает у себя в желудке вместо крови шампанское. Медузник, наверное, сдохнет. Ажальбер не сдох, но настроение мы ему основательно так испортили.

Со стороны может показаться, что мы с Ингой ополчились против книжного упыря за одно и то же, только на самом-то деле каждый защищал свои собственные миры, которые мало где соприкасаются.

Пассажиров снаружи не видно. Лишь мы да караванщики, и еще вышла подышать свежим воздухом госпожа Старый Сапог — единственная пассажирка, на которую убаюкивающие чары Джазмин не действуют. Впрочем, она в них и не нуждается. Суровая особа, на лбу написано. Старый Сапог — это я мысленно прилепил ей такое прозвище, а вообще-то госпожу зовут Тарасия Эйцнер. Вначале мне показалось, что она тоже колдунья, но почему тогда не участвует в нашей спасательной работе? Правда, я ведь ни разу не засек, чтобы Тарасия творила хотя бы самую простенькую волшбу.

Непонятно, что она собой представляет. Моложавая, черты лица правильные, волосы гладко зачесаны назад, собраны в пучок. Одета не броско, но и не дешево. Это первое впечатление, а когда присмотришься, становится чуток не по себе. Тяжелый взгляд, и лицо жесткое, как подметка пресловутого сапога. В ней ощущается что-то неистребимо старое, заматерелое. Кто она — судебный исполнитель? Хозяйка подпольного борделя? Надзирательница в женской тюрьме? Не нравится она мне, зато Инга, едва ее увидит, сразу светится, как фонарик.

Инга и сейчас к ней кинулась, срезая путь по нетронутому снегу. Джазмин проводила ученицу взглядом, по которому не определишь, как она отнеслась к этому маневру. А у меня уже не в первый раз мелькнула мысль, что Инга знает о Тарасии Эйцнер что-то особенное, о чем я никак не могу догадаться.

Она вьется вокруг госпожи Старый Сапог с таким восторженно-подобострастным видом, что поневоле начинаешь испытывать неловкость, как будто подсмотрел невзначай что-то интимное. Если это у Инги лесбийское увлечение — еще ничего, простительно. Влюбленность, хотение и все такое прочее. Но если она мечтает не в постель к Старому Сапогу забраться, а преследует ускользающую от моего понимания выгоду — тогда по-настоящему противно. И какой же запредельной должна быть выгода, чтобы ради нее подлизываться с таким энтузиазмом?

Наконец-то задаю вопрос вслух:

— Джазмин, извините… Тарасия Эйцнер — колдунья?

— Не лезь к ней. Тебе сейчас не об этом нужно думать, а о пациенте.

Сперва досадно: не ответила на вопрос, не сказала ни «да», ни «нет». А потом доходит: Джазмин не сказала «нет» — значит, ответила… Таки да. Но какого же тогда черта лесного мы пластаемся втроем, а не вчетвером?!

Об этом спросить не успеваю. Из-за вековых деревьев вываливается группа, ходившая за почками сужабника. Трое охранников, один из шоферов, ученик следопыта Хорхе — долговязый и вечно растерянный четырнадцатилетний пацан, чувствующий себя виноватым из-за того, что не может вывести караван на правильный курс. Он не виноват, он же еще ничего не умеет. Мальчишку в первый раз взяли в рейс, чтобы Куто его натаскивал, а тот на все забил и нажрался, как последняя свинья.

Шестой в этой компании врач. Кроме спятившей Бездонной Бочки, в медфургоне лежит еще один больной, молодой парень из Трансматериковой. Прихватило вскоре после того, как мы заблудились, и врач подозревает, что у него не бронхит, а пневмония. Чего уж там, при нынешнем раскладе этот Эберт не жилец. Джазмин, возможно, сумела бы ему помочь, но сейчас ее на это попросту не хватит. Ей самой бы кто помог, я же вижу, в каком она состоянии. А у нас с Ингой не тот уровень, чтобы лечить пневмонию. Госпожа Старый Сапог? Но она никому не предлагала своей помощи…

Или тоже болеет? Колдунья, утратившая силу, — изредка, но бывает. То-то Джазмин тактично уклонилась от объяснений, а я только сейчас сообразил, в чем дело. Непонятно, что нашла в искалеченной магичке Инга, но мало ли, кто кому нравится — на вкус и на цвет, как известно… А врач все пытается выхаживать Эберта, для того и пошли искать почки сужабника, против инфекций органов дыхания лучшее средство.

Вернулись они слишком скоро. Издали заметно, что встревоженные, словно повстречали в заснеженной чащобе рогатую древесную каларну или медвераха-шатуна.

— Там трупы, — сообщил, подойдя к нам, старший из охранников. — Вы бы на это посмотрели…

Другой сбегал за капитаном, и мы все вместе пошли смотреть, прихватив еще пяток охранников. Старый Сапог тоже увязалась, и капитан каравана, что интересно, слова против не сказал.

Брести по колено в снегу пришлось с полчаса. Женщины шли в хвосте, по протоптанному, потом я, замыкающим — верзила с автоматом на шее и мечом на поясе. Перед тем как тронулись в путь, он похлопал меня по плечу — осторожненько так, чтобы не свалить с ног ненароком, — и сказал, что в случае сшибки моя задача — прикрыть его от чар. Точнее, его автомат, а то кесейские ведьмы умеют насылать порчу на огнестрельное оружие.

Пока тащимся, я не улавливаю ни чужой волшбы, ни какой другой опасности. Громадные кряжистые стволы, заиндевелые лианы, нечесаные бороды лишайника, на снегу птичьи следы и длинные темные хвоинки, над головами нависают елажниковые лапы, каждая размахом с крышу деревенского Домика. Доконавшая нас хмарь едва виднеется в далеких просветах.

Впереди открылась поляна, там они и лежали. Два мертвеца нагишом. На них остались только утепленные армейские сапоги. Вокруг валялись на истоптанном снегу обрезки меха и ткани.

Тела почти не повреждены: промерзли насквозь раньше, чем лесные санитары успели исклевать и обгрызть мертвую плоть, и у каждого небольшой порез в области печени, с запекшейся темной кровью.

— Сможете сказать, что случилось? — Капитан обращается к Джазмин.

Та приседает возле ближайшего покойника, через три-четыре минуты встает, подходит к другому. Глаза прикрыты, полы длинной серебристо-черной шубы волочатся по снегу, словно крылья подбитой вороны. Ей необходимо хоть немножко поспать, она же так сгорит… Караванщики настороженно прислушиваются к лесным шорохам, кто-то цедит сиплым шепотом ругательства в адрес «серых сучек».

— Это не кесу, — обернувшись, говорит Джазмин. — Их убил человек.

Эффект такой, словно весь снег, дремлющий на разлапистых ветвях хвойных великанов, разом обрушился нам на головы.

— Эти двое поссорились с кем-то третьим. — Она рассказывает выцветшим от усталости голосом, не проявляя эмоций по поводу жестокой стычки на затерянной в Лесу поляне. Ее эмоции спят, потому что дошли до предела, хотя сама она ни с какими пределами считаться не собирается. — Дрались на мечах, вдвоем против одного. Он сначала искромсал их одежду, не нанося ран, потом убил их и ушел. Оружие унес с собой, часть лоскутьев утащили к себе в гнезда мелкие звери и птицы. Это произошло около двадцати дней тому назад. Убитые были солдатами лесной пехоты. Вероятно, карательный рейд против кесу.

Джазмин пошатнулась, и мы с капитаном и врачом одновременно ринулись вперед, чтобы ее подхватить, чуть не столкнулись. Такое считывание информации — тоже расход сил, она ведь могла поручить это мне или Инге… Должно быть, побоялась, что мы упустим что-нибудь важное.

Капитан велел ученику следопыта взять охрану и пройтись по широкому радиусу: вдруг найдется колея, проложенная военными вездеходами.

Вряд ли. Поляну не засыпало только потому, что она укрыта многоярусным пологом из колючих ветвей, сюда и свет-то сочится слабо, сумрак средь бела дня, а на открытых участках никаких следов двадцатидневной давности не отыщешь. Кроме того, их не похоронили — значит, либо отбились от своих, либо дезертиры. И в любом случае подразделение лесной пехоты, истребляющее автохтонов в такой дали от принадлежащих людям островов, не будет торчать на одном месте, а то ведь кесу всегда не против нанести ответный удар.

На обратном пути мы с врачом поддерживаем Джазмин под руки.

Возле машин начинается суета, караванщиков созывают на собрание. Таинственная госпожа Старый Сапог скрывается в пассажирском фургоне первого класса, а Инга замечает, возбужденно косясь на пасмурные бастионы елажника:

— Так убить — это что-то потрясающее!

— Гад он, этот третий участник.

Поддерживаю разговор машинально, с усталости, а то бы промолчал. Мы с Ингой как начнем обмениваться мнениями на любую тему, так стопудово поругаемся. Вот и сейчас она презрительно замечает:

— Матиас, не суди других. Ты никогда не убивал, и тебе не понять, что испытывает победитель. Я тоже еще не убивала, но я этого третьего понимаю. Может быть, он что-то себе доказал, а если ты привык жить, как двуногий кролик без перьев, это выше твоего разумения.

— Зоологию ты в школе на отлично сдала, ага? Кролики бывают без перьев и с перьями, спасибо, что просветила…

— А ну, хватит! — обрывает нас подошедшая Джазмин. — Матиас, марш работать с Куто. Инга, поможешь мне, надо защитить тех, кто пойдет искать следы.

У меня екает сердце: это что же, у Джазмин силы совсем на донышке осталось? До сих пор она для такой волшбы не нуждалась в помощниках. Выжимает себя, как лимон, но разве есть другой выход?

А Инга ошибается: я однажды убил, просто никто не в курсе. И вовсе это не праздник души, как ей мнится, а что-то вроде незаживающего свища, только мне по ряду причин не хотелось бы ссылаться в споре на личный опыт.

Это случилось, когда мне было четырнадцать лет.

Юлуза — городишко не из самых интересных, но в то же время не забытая богом дыра. Разноцветно оштукатуренные дома расползлись по косогорам, полно улиц с мостиками, лестницами и акведуками. Жизнь налаженная: магазины, танцклубы, кафе, кинозалы, есть даже два театра. Спросите: как же я умудрился посреди этакой благодати вырасти в душегуба?

Представьте, что ваш отец — старший инспектор городских продовольственных складов, человек безусловных достоинств, примерный семьянин. Повышение по службе получил после того, как по приказу Осеннего Властителя на складах провели повальную чистку и ворье замели на каторгу. Правильная мера, потому что припасов должно хватить на конец осени, на всю зиму и первую половину весны — то есть лет на пятнадцать-восемнадцать, иначе все мы вымрем от голода, к радости красноглазых автохтонов.

Последний Осенний, чья власть закончилась с началом долгой зимы, был сдвинут на вопросе о положительных-отрицательных личных качествах и считал, что человеческие слабости надо искоренять самым радикальным образом, в крайнем случае вместе с их носителями. За доказанный адюльтер госслужащих выгоняли с работы, за появление на улице в «легкомысленной одежде» штрафовали, за «мероприятия, оскорбляющие общественную нравственность» отдавали под суд, и в придачу вышел указ, обязывающий частных предпринимателей взять под контроль моральный облик и досуг своих работников. Вот интересно: был ли сам наш Осенний господин ходячим совершенством, лишенным какой бы то ни было червоточины? Почему-то мне кажется, что вовсе нет.

Не знаю, как в других городах и местечках, а в Юлузе люди опасались оказаться недостаточно образцовыми: если не угодишь на лесозаготовки или рудники, о приличной работе все равно придется забыть.

Представьте, что родители вас, в общем-то, любят, но при этом до холодного кома в животе боятся, что вы своим непримерным поведением втравите их в неприятности. Отец — человек жесткий, чуть что — хватается за ремень. Нарисовал себе умозрительный образ идеального ребенка и все ваши отклонения от идеала воспринимает как личное оскорбление.

У мамы характер помягче, но она привыкла во всем с ним соглашаться — мгновенно схватывает нужную точку зрения и до глубины души проникается, от нее заступничества не жди. Если сравнивать, не самый плохой вариант семьи: пусть медом не намазано, жить можно. Только вы же, на свою беду, еще и в школу ходите!

Представьте, что вы не «звезда», не лидер, не подпевала лидера, внешностью наделены невзрачной, учитесь посредственно, кулаками машете еще посредственней. В неписаной школьной иерархии занимаете место в хвосте: не крайний, не всеобщая жертва, однако находитесь в опасной близости к этой позиции.

Представьте, что за оценки ниже «хорошо» и за любые нарекания вас неминуемо лупят. Впрочем, существуют же всякие ухищрения… Вы наловчились переправлять отметки и подделывать учительские подписи, завели два дневника: один — чтобы радовать родителей, второй настоящий. Парочка одноклассников докопалась до ваших неблаговидных секретов и начала шантажировать. Разве вам не захочется их убить?

Урия Щагер и Яржех Сулосен. Первый был худощав, остронос, пронырлив, это он сообразил, что из моих проблем можно извлечь немалую выгоду. Второй был грузноватый, неряшливый, с тяжелым отвислым задом, страдал дальнозоркостью, и его глаза ворочались за толстенными линзами, словно блестящие жирные личинки.

За молчание о моих махинациях я отдавал им карманные деньги, таскал из дома лакомства, подсказывал на уроках Сулосену (Щагер и сам учился неплохо, зато его приятель числился среди отстающих). Если бы вымогательство ограничивалось только этим, они бы скорее всего остались живы, но им позарез было нужно, чтобы я по двадцать-тридцать раз повторял «я козел» или «я дерьмо» — «иначе все про тебя расскажем!».

Считаете, напрасно я обманывал отца? Лучше бы показывал дневник с оценками и замечаниями, ничего не утаивая? Для этого надо быть или мазохистом, или нереально благородным персонажем, который скорее даст порезать себя на куски, чем отступит от высоких принципов, а я ни то, ни другое.

Ну не люблю я, когда меня бьют, особенно если чуть ли не через день и по каждому поводу.

Магические способности начали у меня проявляться лет с десяти, я их старательно скрывал — вот это уже не от большого ума. Наслушался страшилок о том, каким жутким испытаниям подвергают начинающих колдунов и сколько их гибнет на первом этапе обучения… Враки. Магов рождается не так много, чтобы гробить их почем зря, а на первом этапе, который проходит на продовольственных складах, умереть можно разве что от скуки. Магическая консервация, сохранение в неизменном виде, проверка состояния припасов, расконсервация без ущерба для вкусовых и питательных качеств… Брр, взаправду жуть, хотя совершенно не такая, как в тех детских байках. Но для меня склад уже в прошлом, спасибо Джазмин.

Откуда на задворках котельной взялась последка — честное слово, не знаю. В Санитарной службе потом сказали, что она вылезла из-под земли на соседнем пустыре, разрытом вдоль и поперек для замены водопроводных труб. Так или иначе, я не призывал ее, ни нарочно, ни безотчетно: повелевать лесными тварями могут только лесные колдуны, это прописная истина.

За котельной стояли угрюмые одноэтажные постройки непонятного назначения, вечно запертые, словно склепы, рос бурьян, лежали штабеля старых досок и ничейные бетонные блоки, торчал из лебеды серый остов заброшенной оранжереи. Если свернуть на тропинку, вьющуюся мимо этих достопримечательностей, от дома до школы можно дойти на десять минут быстрее.

Второй год осени, теплынь, еще и желтеть ничего не начало. Щагер и Сулосен потребовали, чтобы я принес им жареных тыквенных семечек, всю дорогу грызли, сплевывая под ноги белую шелуху. Я шел за ними, выдерживая дистанцию в несколько шагов, а то бы начали плевать в меня. Внезапно стена сорняков возле разрушенной теплицы зашевелилась, и оттуда выбралась эта тварь — или, скорее, вытекла, как червь-плавунец на мелководье. В холке она была мне по пояс, длиной около трех метров. Грязновато-желтая, с белесым, словно мукой запорошенным брюхом и четырьмя парами сильных шипастых лап. Последка, переросток. Вместо того чтобы закуклиться, когда подошел срок, она так и осталась личинкой, продолжая расти до наводящих оторопь размеров.

Ученые никак не договорятся, что такое последки — аномалия или нормальный альтернативный вариант развития у некоторых видов, но все сходятся на том, что лучше б их не было.

Плотоядная скотина, сразу видно. В школе нас учили различать опасные и неопасные разновидности, все коридоры плакатами увешаны.

Дальше… Ну, я ведь уже знал, что способен колдовать, а тут еще такой кошмарный стимул! Замер на месте и соткал морок уподобления, словно я не я, а грязный бетонный блок вроде тех, что громоздятся в гуще чертополоха с колючими пурпурными фонариками. В учебниках самозащиты в каждом разделе есть специальное дополнение «Для магов», оттуда я и знал про этот способ. Там все детально расписано, и я уже втайне практиковался, это иногда помогало от школьной шпаны прятаться.

Щагера и Сулосена последка разорвала. В котельной услышали их крики, вызвали Санитарную службу, примчалась бригада, и эту пакость изрешетили пулями. А я все видел с начала до конца: как они пытались убежать, как личинка с окровавленной мордой раздирала и жрала мясо… Еще и запахи чувствовал, куда от них денешься. Хорошо, что в обморок не свалился, а то бы моя иллюзия мигом закончилась.

Спросите, почему я называю себя убийцей, если не убивал? Так ведь я вполне мог их тоже прикрыть защитным мороком. В первый момент чуть так и не сделал, но передумал. Мелькнуло: вот выручу, а потом опять давай им денег и жареных семечек, и оттирай от грязи Щагеровы ботинки, и бегай вместо Сулосена за пивом для его матери, и обзывай самого себя козлом, дерьмоедом, дуриком по тридцать раз подряд, потому что их это развлекает. Мне и жалко-то не было. Я не злорадствовал, но испытывал несказанное облегчение: неужели взаправду закончилась вся эта тошнотворная дрянь, в которой я барахтался несколько лет кряду?

Когда обнаружилось, что я маг, родители были на седьмом небе — им же надо гордиться и хвастать моими успехами перед знакомыми, и вот наконец-то достойный повод! Никому Даже в голову не пришло меня обвинять. Наоборот, похвалили за то, что проявил находчивость и сам не стал жертвой. От необученного мальчишки не ожидалось, что он сумеет заслонить мороком сразу троих, но я-то знаю, что мог это сделать.

Худо мне стало немного позже. Щагеры и Сулосены жили по соседству, и я потом нередко видел родных моих растерзанных врагов. Осунувшегося отца и съежившуюся, в одночасье постаревшую до преддверия маразма бабушку Урии Щагера. Вечно пьяную и зареванную мать Яржеха Сулосена. Они же ничего плохого мне не сделали, и я тоже ничего против них не имел. Если дети — малолетние гаденыши, это еще не значит, что их родители непременно окажутся взрослыми гадами, всяко бывает. Наблюдать, как из-за меня мучаются ни в чем не виноватые люди, было тяжело, хоть головой о стенку бейся. До чего я обрадовался, когда Джазмин позвала меня в ученики, — словами не передать. Думал: прошлое отрезано, теперь начнется другая жизнь.

В медфургоне воздух загустевший, как несвежая патока. Пахнет лекарствами, овсянкой и человеческими выделениями, зато тепло. Пока еще тепло, а вот потом, когда сдохнут аккумуляторы… Но я для того и пришел сюда, чтобы этот страшный вариант «потом» не осуществился.

Горючего до Кордеи хватит, капитан решил не тратить его почем зря, ломясь через Лес наугад, а дождаться, когда или Куто оклемается, или облака расползутся и штурман сможет проложить курс. Второе вряд ли, мы ворожили на погоду, и вышло, что это неохватное облачное стадо в ближайшие месяц-полтора трогаться с места не собирается.

Куто Бочка разметался на койке, его удерживают страховочные ремни, пропущенные через торчащие по бокам скобы. Раскрасневшийся, опухший, мордастый, густо заросший черновато-седым волосом. Время от времени мычит, словно силясь что-то сказать.

Из-за перегородки доносится кашель Эберта, надсадный, безнадежный, рвущий бронхи и легкие. Двадцать три года, потомственный работник Трансматериковой компании, на лицо симпатичный — во всяком случае, был, пока не заболел, на него даже Инга посматривала с интересом. Уже не актуально. Все, чем наделила его судьба, сошло на нет из-за того, что старому алкашу втемяшилось набраться, не дотерпев до окончания рейса.

Я давно разучился завидовать. У каждого что-то есть, и чем кусать локти из-за чужих даров, лучше уделить побольше внимания своим собственным, пока они не утекли, как вода в песок. Впрочем, насчет «разучился» бессовестно привираю, это не моя персональная заслуга. Джазмин отучила, и это было первое, чем она занялась, взяв нас с Ингой под крыло. А то, знаете ли, нет ничего хуже завидущего колдуна.

Кое-как пристраиваю задницу на неудобном откидном сиденье возле Бочкиного изголовья. Вытаскиваю из кармана флакон с «зельем проникновения», делаю глоток, заранее скривившись. Противно. Пакостно. Одна радость, что глотка достаточно. Был бы я прирожденным менталистом, мог бы вторгаться в потемки чужой души за просто так, а иначе — каждый раз принимай эту дрянь. Теперь закрыть глаза, посторонние мысли вон из головы. На все есть свои причины, и если добраться до корней душевного расстройства Куто, возможно — не наверняка, всего лишь возможно — удастся вытянуть его из дебрей кошмаров и забытья в нашу реальность с застрявшим посреди Леса караваном.

…Что-то рваное мельтешит, потом под сомкнутыми веками как будто вспыхивает резкий белый свет — похоже на взрыв. Ого, раньше такого не наблюдалось… Женщина кричит в истерике: «Лучше бы ты сгинул, а он вернулся!» Черно-белая картинка, дерганая, как на киноэкране, когда аппаратура барахлит: заснеженная поляна, стая саблезубых собак кого-то рвет — вид сквозь мутноватое стекло, из машины. Снова зареванная женщина: «Убирайся, это из-за тебя! Ты виноват!» Вслед за этим приходят эмоциональные ощущения, да такие знакомые…

Вот оно. То самое, что называют резонансом.

Царство сугробов и раскидистого елажника, уходящего колючими вершинами в облачную кашу. Холодно, изо рта вырывается белый пар. И внутри у меня тоже все заледенело. Зачем я потащился в Лес — за сужабником для Эберта или за смертью?

Иду по тропинке, навстречу гуськом плетутся те, кто ходил искать колею. Физиономии возбужденные, но не радостные. Нашли вездеход с выдавленными стеклами, до половины похороненный под снегом, и больше никаких следов. Либо солдаты отстали от своих и заблудились, либо кесу их наголову разбили — и, значит, для нас с этих страшных находок никакого проку.

По-деловому бормочу насчет сужабника, отступая с тропинки в глубокий снег. Ни на кого не смотрю. Они слишком устали, чтобы заметить неладное. Направляются к машинам, а я — в противоположную сторону, куда глаза глядят. На душе-то как скверно… Это ведь я угробил караван.

У Куто давным-давно случилась похожая ситуация, из-за этого мы с ним вошли в резонанс. Мои переживания по поводу эпизода с последкой зацепили и потащили на поверхность аналогичную историю из его прошлого.

Как я понял, они с приятелем не поделили девушку, и, когда на того парня напали саблезубые собаки, Куто укрылся в машине и не стал стрелять — вроде как я не защитил мороком Сулосена и Щагера. Девчонка обвинила его и прогнала с глаз долой, после этого он начал пить. Сколько лет миновало? Больше двухсот, это точно, он же из подвида С, а тогда был совсем молодой. И все это время изводился хуже, чем я, потому что девчонку любил, а погибший был до соперничества его другом. Куто маялся, но держался, заливал муку алкоголем, однако резонанс его подкосил. Я же колдун, так что получились непреднамеренные чары.

Я должен рассказать об этом Джазмин. Я не могу рассказать об этом Джазмин. Из-за меня все пропадут, но даже если я сознаюсь насчет резонанса, это никого не спасет, так разве обязательно рассказывать?

Под хвойными сводами царит сумрак и снежная стылая тишина. Озираюсь, высматривая сужабник — нитевидные побеги с почками красновато-шоколадного цвета: если верить справочнику, они должны свисать с лиан, похожих на толстые задубевшие веревки. Пока ничего не свисает.

Единственное, что я могу сделать в нынешних обстоятельствах, застывших и насквозь промороженных, под стать окружающим декорациям, — это хотя бы найти сужабник для Эберта. Ему станет чуть-чуть полегче, и мне с моими угрызениями тоже. Остальное не в моей власти, погубить проще, чем исправить. К Куто мне на выстрел подходить нельзя, так что разговора с Джазмин все-таки не миновать.

Думаю, все заварилось тем вечером, когда мы Бочкой стояли возле похожей на самоходную крепость таран-машины и смотрели на темно-розовый закат, сквозящий за редколесьем впереди по курсу. Облака громоздились на востоке, они упорно ползли следом за нами, но пока еще не успели захватить все небо. Куто возьми да скажи, что здесь водятся каларны, а я возьми да вспомни, что мать Урии Щагера ходила с пятнистой коричневой сумочкой из каларновой кожи. Поневоле начал обо всем этом думать, как обычно, словно у меня в голове включили проигрыватель: я же не хотел ничего плохого матери Щагера, мне только от него надо было избавиться, а вышло, что всем жизнь поломал. Видимо, тогда между нами и случился резонанс, потому что Куто запил на следующий день.

На громадной лапчатой ветке поблескивает пригоршня хрустальных звездочек. Высоко, не дотянешься, а то снял бы шерстяную перчатку двойной вязки — и прощайте, все мои проблемы. На солнце чешуя ледяной змеи отсвечивает радужными переливами, красота редкостная, но в пасмурный день еще лучше: волшебное мерцание посреди мышиного сумрака, словно перезвон колокольчиков, так и тянет подойти, протянуть руку… Изящная змейка похожа на безделушку из кесуанского или шарадского хрусталя, а яд этого прелестного создания убивает за два-три часа. Прохожу мимо.

В поле зрения по-прежнему никакого сужабника, но Хорхе здесь уже смотрел, надо зайти дальше. Найду целебное растение — вернусь по своим следам, не найду — не вернусь. Эта мысль в тот момент показалась мне правильной.

Тропа вывела на поляну с мертвецами. Их положили рядом и прикрыли срезанным лапником, воткнув в изголовье связанный из двух прутьев крест. О жутком происшествии напоминают втоптанные в снег обрезки одежды.

Сворачиваю туда, где ветви над головой перекрывают друг Дружку в несколько ярусов и потому сугробы не слишком глубокие. Через некоторое время впереди как будто распахивается призывно белеющее окно: серые стволы расступились, на открытом пространстве вздымаются устрашающие снежные холмы, посередине торчит верхняя часть заметенного вездехода, а вот и лыжня, оставленная караванщиками. Тут тоже нечего ловить: как утверждает справочник, «сужабник произрастает на лианах семейства мерзлотников в тени сомкнутых крон хвойных гигантов».

В полной тишине смотрю на бесславно утонувшую в снегу армейскую машину. Могу поручиться, что в полной, и когда совсем рядом незнакомый голос произносит: «Что тебе здесь понадобилось?» — чуть не подскакиваю на месте.

Скорее всего этот парень с самого начала прятался за деревом, не мог же он подобраться настолько бесшумно. Я все время прислушивался, а то ведь здесь, кроме ледяных змей, еще и каларны водятся!

Оторопело смотрю на него. Не из каравана, это я понял сразу, хотя далеко не всех наших знаю в лицо.

Высокий, плечистый — в драку на кулаках, без магии, я бы с таким не полез. Мохнатый полушубок из медвераха-альбиноса и шапка, пошитая, видимо, из остатков того же меха. Шкура редкого зверя стоит бешеных денег, а он, вместо того чтобы загнать ее, справил себе одежку, это говорит о многом.

Резкие злые черты худощавого лица, недружелюбные голубые глаза, презрительная линия губ. Злой — вот самое подходящее слово. На поясе сумка и охотничий нож, наискось через грудь перевязь с метательными штуковинами, над левым плечом торчит рукоятка меча. Вся эта экипировка и натолкнула меня на неверный вывод. Наш брат маг не любит таскать на себе лишний металлолом — лениво, и я принял его за простого охотника. За хорошего охотника: если вышел на промысел не с ружьем, а с одним только заточенным железом, это кое о чем говорит, как и белый медвераховый полушубок на зависть городским франтам. Хотя, может, у него просто дробь закончилась, и никакой тут из ряда вон крутизны.

Пока я глазел на него, он меня тоже рассматривал, оценивающе и неуважительно. Возникшую по этому поводу законную обиду смело озарение: раз парень забрался в такую даль и от Кордеи, и от Магарана — он наверняка знает дорогу!

Выражение неземной радости на моей физиономии его озадачило.

— Чему радуешься?

— Хочешь заработать?

— И что ты можешь предложить?

— Ты ведь тут всяких луниц и других белок добываешь, да? Нам нужен проводник до Кордеи. Насчет оплаты поговорим с капитаном. Пошли!

— Если вам что-то нужно, это еще не значит, что мне нужно то же самое.

Его незаинтересованный тон меня взбесил.

— Ты что, не понимаешь, караван с пути сбился! Поможешь — заплатят, не захочешь — заставят.

— Уже заставляли, плохая была идея. Хочешь присоединиться?

— К кому? — растерялся я.

— Вон там лежат, отдыхают. Ты ведь притащился с той стороны, разве не видел?

До меня дошло.

— Это ты убил военных? Да за это…

Я оборвал фразу, решив не тратить силы на ругань: лает тот, кто не может укусить. Свяжу мерзавца чарами, и как миленький пойдет. «Лягушка в желудке» — заклинание на самом деле безвредное, но пугает до колик: ощущения один к одному, будто проглотил взбесившуюся лягву и она рвется на волю.

Смотрю на собеседника в ожидании результата, а он, вместо того чтобы вопить и кататься по снегу, паскудненько так ухмыляется. А потом как оно запрыгает у меня в желудке! Я взвыл не своим голосом, но вовремя опомнился и погасил заклинание, как учила Джазмин. Итак, парень не контрабандист, в обход закона ведущий меновую торговлю с кесу, и не охотник на ценного пушного зверя, а наш (вот уж повезло) коллега.

Блеванув на снег — прощальный спазм таки заставил меня расстаться с гречневой кашей, — я утер рот и выдавил:

— Зачем тебе столько железяк, если ты колдун?!

Он презрительно вздернул светлую бровь:

— Ты же видел зачем. Хочешь наглядную демонстрацию?

Тусклый взблеск выдернутого из-за спины короткого меча. Треск распоротой материи. Я попятился и ахнул навзничь в сугроб, ожидая, что сейчас меня прикончат — или не сразу прикончат, сначала будут долго кромсать, — а в горле застрял горький ком с привкусом рвоты, и в душе какой-то тоскливый провал вместо страха, и седые вершины елажника слегка покачиваются высоко-высоко под облачными сводами. И, потихоньку холодея, уплываешь прочь из этой жизни…

Пинок по ребрам. Приглушенный снегом, поэтому не слишком болезненный.

— Вставай и топай к своему каравану, — процедил мой противник. — Или окоченеть тут собираешься?

— А если собираюсь? Ты против?

Угораздило же меня нарваться на субъекта из тех, кто всегда не прочь переломить чужую волю. Не знаю, как бы он себя повел, полезь я в драку или начни просить пощады. Возможно, сделал бы вид, что собирается меня убить. А может, и убил бы, как тех двух солдат, кто ж ему запретит? Но охватившая меня апатия спровоцировала другую реакцию. Ага, захотел умереть? Значит, не видать тебе скорой смерти!

Меня за шиворот выдернули из сугроба, надавали оплеух и толкнули под сень елажника, точно по направлению к нашей стоянке.

Снова применить чары я не рискнул, слишком легко он перехватил и направил обратно мое первое заклинание.

Поплелся обратно, придерживая обеими руками края длинной косой прорехи на груди, а то холод пробирал до костей. Этот подонок вспорол мою несчастную одежу с хирургической точностью: и куртку с меховой подкладкой, и джемпер, и фланелевую рубашку, и нательную фуфайку, — но кожи не задел. Кожа покрылась гусиными пупырышками, еще и за шиворот набился снег. Я шел так быстро, как только мог, и под конец уже вовсю лязгал зубами.

Не обращая внимания на оторопелые взгляды охранников, кое-как отряхнулся, забрался в наш фургон, постучался в купе. Джазмин, дернул фанерную дверь, скользящую на полозьях, и ввалился внутрь. По «Правилам для пассажиров» в первую очередь следовало поставить в известность об инциденте помощника капитана, но мы, маги, можем иногда пренебречь правилами.

Джазмин с Ингой пили красный чай с живжебицей — сильнодействующий стимулятор, на столике перед ними лежала одна-единственная распечатанная пачка печенья: продукты решено экономить.

— С деревьями в Лесу дрался? — ехидно осведомилась Инга.

Джазмин шевельнула узкой смугловатой кистью в привычном жесте, означающем «заткнись, милая», — и потребовала:

— Матиас, сними верхнюю одежду, налей себе чаю, садись и рассказывай.

Я рассказал. Глаза наставницы, отливающие чернотой спелой черешни, обрадованно вспыхнули.

— Хорошо, детишки, собираемся — и пошли. Матиас, бегом почини свою куртку, я вас этому учила.

— Мы пойдем его ловить? — спросила Инга.

Испугалась, это заметно. Не такая уж она смелая, несмотря на свои излюбленные рассуждения о силе и крутизне.

— Пойдем договариваться. Я знаю, кто это. Надеюсь, он не откажет нам в помощи, несмотря на дипломатические достижения Матиаса.

Инга торжествующе зыркнула в мою сторону, но я не обращал на нее внимания, потому что возился с порезанной курткой. А на шпильки Джазмин я никогда не обижаюсь: все равно она добрая, этого не спрячешь и не отнимешь.

Прореху зарастил кое-как. Больше всего это напоминало келоидные рубцы, только не на живой плоти, а на толстой драповой ткани и меховой изнанке. Сразу видно, что без волшбы не обошлось, только оно скорее недостаток, чем достоинство, любая швея сделает лучше. С остальным возиться не стал, переоделся в запасное — и мы пошли.

Остановившись на краю поляны с вездеходом, Джазмин осмотрелась и отправила в дремлющую глухомань заклинание зова. Оно у каждого свое. У нашей наставницы — похоже на обрывок джазовой мелодии или неоновый росчерк, плывущий через цветные сумерки вечерней улицы.

Лесной мерзавец заставил себя подождать. Джазмин стояла, кутаясь в шубу, а мы с Ингой, чтобы согреться, затеяли играть в снежки. Когда он появился — как и в прошлый раз, внезапно и бесшумно, — я поневоле на него уставился, и Инга, воспользовавшись моментом, залепила снежком мне в лоб.

— Здравствуй, Валеас, — улыбнулась Джазмин.

— Здравствуйте, — отозвался гость — и умолк, с интересом ожидая, что еще ему скажут.

Я только сейчас хорошенько рассмотрел его обувь — кесейские меховые мокасины — и обратил внимание на походку — по глубокому снегу он ступал, как по тротуару, не проваливаясь, хотя весу в нем должно быть побольше, чем во мне. Не отказался бы я научиться таким чарам, чтобы не барахтаться каждый раз по сугробам. Или это специфически лесная магия? Так ведь даже Джазмин не умеет.

— Познакомься, мои ученики — Матиас, Инга. Караван остался без следопыта, и нам очень нужна твоя помощь.

— У вас есть кому вывести караван. — Валеас неприятно ухмыльнулся. — Поищите среди пассажиров. Или вы не в курсе, кто с вами едет?

— У нас есть кому пронаблюдать до конца, как люди погибнут от голода и холода. — В голосе Джазмин прорвалась горечь, а Инга нахмурилась и приоткрыла рот, словно хотела перебить ее, выпалить что-то протестующее, я же ничего не понимал. — Речь не об этом, а о помощи живым, чтобы они смогли жить дальше. Прошу тебя, Валеас, ради памяти Изабеллы… Она бы не отказала.

— Ага. Мать не отказывалась делать добро — и что с ней стало? Хотя ладно, я подумаю.

— По поводу этого, — Джазмин, едва заметно вздохнув, кивнула на вездеход, торчащий из снежной целины, — не беспокойся. У военных своя политика, у Трансматериковой компании своя. Караванщики не станут допытываться, что здесь произошло.

— Те два придурка на меня напали. Потребовали, чтоб я отвел их к себе на заимку, а у меня там ограниченный запас жратвы, личное барахло и красивая девушка, только их туда пусти… Я предложил посмотреть, чья возьмет. — Рассказывает с ухмылкой, следя за нашей реакцией. — Что осталось, вы видели.

— Можно было сохранить им жизнь, — вполголоса, под нос, бормочет Инга.

— На кой они мне сдались? Еще корми дармоедов, а дичи сейчас негусто… Так они хоть поляну украшали, пока вы не пришли.

— Олимпия тоже здесь? — поинтересовалась Джазмин. — Буду рада повидаться. Я с ней познакомилась на похоронах Изабеллы, славная девочка. Валеас, еще одна просьба, если у тебя найдутся почки сужабника — пожалуйста, захвати с собой. У нас один молодой человек подхватил пневмонию. Капитан с тобой рассчитается.

Несимпатичный лесной колдун хмыкнул и, не прощаясь, исчез за деревьями.

— Думаете, он придет? — спросил я с порядочным сомнением.

— Скорее всего, — отозвалась наставница.

Ее опять пошатывает, мы с двух сторон ее поддерживаем.

— Помните историю о девочке из другого измерения, которая оказалась лесной колдуньей? — Из-за поднятого пушистого воротника голос Джазмин звучит приглушенно. — Это и есть Олимпия, о которой я говорила.

Еще бы не помнить, в магических кругах история известная и притом совершенно невероятная. У двадцатилетней туристки с Земли Изначальной обнаружились задатки лесной ведьмы — раньше считалось, что для этого надо родиться на Долгой, а теперь оказалось, что вовсе не обязательно. Был конец лета, порталы один за другим закрывались. Девчонка вернулась в родное измерение, но ее тянуло обратно, и окончательное решение она приняла в последний момент. Каким-то чудом прорвалась на своей стороне через оцепление и ринулась в портал, который уже находился в процессе схлопывания, — представляете, да? Это могло закончиться скверно, однако ей фантастически повезло: выпала оттуда не в виде фарша, а живая и почти невредимая, не считая изодранной в клочья одежды и сплошных ссадин. В общем, счастливо отделалась.

— Валеас и Олимпия — ученики Текусы Ванхи, старейшей лесной колдуньи.

— А кто такая Изабелла?

— Мать Валеаса. Тоже лесная, и тоже училась у Текусы. Ее Убили в конце осени, полтора года назад.

Припоминаю: ага, Джазмин тогда ездила на какие-то похороны, оставив нас Ингой на одном из складов в Дубаве. Уже лег первый снег и вовсю шла консервация последнего урожая, так что работы для магов хватало.

— Почему — убили? — удивляюсь с некоторой задержкой. — Кто?

— Ох, от узнала что-то, чего не следовало узнавать. И позволила себя убить. Лесного колдуна в Лесу никто не найдет, если он сам того не захочет, но Изабелла Мерсмон не стала уходить и прятаться. Опасалась, что они тогда возьмут заложников, и поэтому дождалась убийц у себя дома.

Инга издает невнятный звук, словно из души у нее рвется особое мнение, а я снова спрашиваю:

— Кто?

— Высшие. Матиас, никогда с ними не связывайся.

О Высших мало что известно. Даже Джазмин нам почти ничего о них не рассказывала. Нестареющие маги, на порядок могущественней всех остальных, с немыслимыми способностями к регенерации — практически полубоги. Вот интересно, как становятся Высшими — или это у них врожденное? Я ведь даже такой малости не знаю.

Вспоминаю фразу, оброненную сволочным лесным колдуном, и вспыхивает догадка:

— Тарасия Эйцнер — Высшая?

Джазмин молча кивает.

— Если б она согласилась вывести караван, Трансматериковая расплатилась бы, разве нет? Она же вместе с нами тут пропадет… Почему капитан с ней не поговорит?

— Она не пропадет. А капитан понимает, что это бесполезно.

— Если люди будут каждый раз получать помощь, они развиваться перестанут, — сердитым голосом выдает Инга. Без запинки, словно отвечает заученный урок.

— Так она бы хоть Эберту помогла, что ли, какое там дальнейшее развитие, если он загнется от пневмонии посреди Леса!

— Матиас, это как на экзамене: одни сдают, другие вылетают. — Инга поворачивается в мою сторону, ее глаза воодушевленно светятся.

— Какой еще экзамен, если и для каравана и, в частности, для Эберта речь идет о жизни и смерти…

— Все, Матиас, хватит на эту тему, — ровным утомленным голосом окорачивает меня Джазмин.

Осознаю и замолкаю. Я же трус, никуда не денешься. Боялся отца, боялся Щагера и Сулосена. Валеаса этого не испугался по-настоящему только потому, что в тот момент не хотел жить я он показался мне подходящим орудием для достижения цели. Сейчас суицидное настроение уже прошло, и я быстро схватываю: Изабелла Мерсмон чем-то не угодила Высшим и умерла, я тоже смертен, следовательно… Да, следовательно, надо держать свои соображения при себе. Какая разница — нравится, не нравится, если все равно ничего не изменишь?

— Мы должны расти, а если каждого заплутавшего выводить за ручку и каждого заболевшего лечить, никакого роста не будет! — Инга продолжает прилежно рассуждать, эхо ее звонкого голоса глохнет в морозной тишине под заснеженными хвойными сводами. Отмечаю все сомнительные связки в ее аргументации, но помалкиваю, как велено.

Я тогда решил, что больше не буду принимать ее всерьез. И, как выяснилось немногим позже, сделал еще одну чудовищную ошибку.

Когда выходим к каравану, она сразу устремляется к фургону первого класса, где обитает госпожа Старый Сапог. Джазмин провожает ее ничего не выражающим взглядом и поворачивается ко мне:

— Матиас, насчет помощи Валеаса — это еще надвое, поэтому обнадеживать капитана я пока не буду. Сейчас поработаешь с Куто, хорошо?

— Я не могу.

— В чем дело? — Она вытаскивает тонкую сигарету с серебряным обрезом и смотрит на меня с тревожным недоумением. — Что ж, если так сильно устал, можешь часок отдохнуть.

С трудом мямлю:

— Я вообще не могу… Потому что…

Рассказываю о последке и о резонансе. Это занимает довольно много времени, она успевает выкурить три-четыре сигареты, нервно затягиваясь и роняя пепел на свою серебристую шубу. Пальцы у нее все сильнее дрожат.

— Хорошо… — произносит она свистящим шепотом после долгой паузы. — Хорошо, Матиас, что ты хотя бы сам понимаешь, что натворил.

Киваю. Молча. А что тут скажешь?

— Есть какие-нибудь идеи? — Голос у нее непривычно тусклый, почти безжизненный.

— Наверное, меня надо судить. Наверное… Судом магов, потому что по обычным законам я невиновен. Приму приговор, каким бы он ни был.

— И после этого тебе станет легче, верно? — безжалостно заканчивает Джазмин. — Для суда магов нужен кворум, как минимум четверо. К Куто не ходи. Буду сама с ним работать, если этот лесной разбойник нас не выручит. Теперь хотя бы причина известна, уже что-то.

Сутки проходят, как в дурном сне. Джазмин не стала позорить меня и всем объяснять, почему я отстранен от работы с Бочкой. В результате Инга решила, что Матиаса переутомление одолело, силы истаяли, и задрала нос к самым облакам: она круче. Наверняка уже успела похвастаться перед Старым Сапогом. Ну и наплевать.

Я делю купе с коммерсантом из Танхалы, похожим на квелого мотылька, не успевшего найти себе щель для спячки, все пассажиры такие из-за чар Джазмин. Выбираюсь наружу только по нужде. Иначе, боюсь, увижу Тарасию Эйцнер, выжидающую, когда мы подыхать начнем, и меня невежливо перекосит. Знаю, кто бы говорил, сам подлец, но я хотя бы понимаю, что я подлец, и моя душа из-за этого места себе не находит, а Старому Сапогу хоть бы что. Она Высшая, она выше этого.

Избегая встречаться взглядом с сонными рыбьими глазами зачарованного соседа, смотрю в забранное стальной сеткой окно. Снег в пятнах подмерзших помоев, поломанный кустарник, дальше темнеет сплошная стена елажника. На стекле по краям наледь: обогрев работает в пол-мощности, чтобы аккумуляторы протянули подольше.

На мне многострадальная куртка, шея замотана шарфом, иначе зуб на зуб не попадает. Смешно, да? Остался не при деле и все равно не могу согреться, а еще колдуном называюсь.

С тупой тоской вспоминаю «Кофейню-на-Бугре». Поднебесный переулок прячется среди тесно сдвинутых домов с крутыми черепичными крышами. Узкие тротуары, булыжные мостовые, на всем налет легкой запущенности, придающей местечку ностальгический шарм. На столбах сидят пузатые стеклянные лягушки в железных шляпах — ни в каком другом уголке Танхалы я больше не видел таких фонарей. Чтобы попасть в кофейню, надо подняться по истертой лестнице из розоватого камня, свернуть под арку, обрамленную обветшалой пышной лепниной, и тогда в небольшом проходном дворе увидишь дверь под вывеской из фальшивой бронзы. Какой там кофе разных видов, и классик, и капучино, и глясе, и с пряностями, и по древним староземным рецептам… Какой сногсшибательный горячий шоколад, какие десерты, какая выпечка! Окна выходят на другую сторону: вид с пригорка на уютный квартал, напоминающий, говорят, старинные европейские города, какие были давным-давно на Земле Изначальной. На Поднебесный переулок я набрел случайно, когда знакомился с Танхалой, и на Магаране все мечтал: вот вернусь в столицу — и снова буду хотя бы раз в неделю захаживать в «Кофейню-на-Бугре».

Никуда я не вернусь. Утонули мои мечты в сугробах посреди дремучего Леса.

Стук в расхлябанную фанерную дверь.

— Матиас, выходи! — Голос у Джазмин уже не такой тусклый, как при нашем вчерашнем разговоре. — Пойдем гостей встречать.

Сказать по правде, не верил я в это, но иногда случается даже то, во что не веришь.

Получив магическое послание, Джазмин предупредила караванщиков, чтобы не вышло вдругорядь какой неувязки, и, когда мы втроем двинулись навстречу визитеру, вслед нам смотрел сам капитан с помощниками. Стояли возле машин, за компанию никто не потянулся. И правильно, а то мало ли как оно повернется.

Мне показалось, что Тарасия Эйцнер тоже наблюдает за нами из окошка фургона первого класса, сквозь расписные жалюзи. Кто ее разберет.

Бредем по усыпанной редкими хвоинками тропе, над головой проплывают страшноватые гирлянды седого лишайника и путаница черных лиан, смахивающих на канаты под куполом цирка. Мерещится мне — или тут и в самом деле все каждый раз выглядит немного по-другому, словно на тех картинках, где нужно найти энное количество отличий? Ледяной змейки на прежнем месте уже не видно. На снегу валяется расклеванная шишка величиной с кулак, вчера ее не было.

— Тихо! — Джазмин делает знак остановиться.

Из-за деревьев доносится скрип шагов, все ближе и ближе. Ага, вот они! Скотина Валеас явился не один, с ним девчонка в серой медвераховой шубке и пушистой шапке из серебристой луницы. Из-под длинной соломенно-пепельной челки с любопытством смотрят серые глаза, живые, дерзкие, с хитринкой. На ней тоже меховые мокасины и в придачу кесейские снегоступы: не умеет ходить по сугробам, не проваливаясь, как ее приятель. Симпатичная.

Когда я хорошенько рассмотрел Олимпию, моя неприязнь к Валеасу стала острой, как бритва: не заслуживает этот облом такой девушки! Я вообще-то терпимый, нечасто бывает, чтобы кого-то возненавидел. Щагер и Сулосен не в счет, они были мразью, это я и сейчас повторю, хотя и чувствую себя виноватым перед их близкими. А вчерашний день разбередил то, что раньше лежало в уголке моей души, словно куколка медузника, до поры до времени похожая на сморщенный лаковый стручок длиной с ладонь, нисколько не страшный. Меня распирало желание одержать верх. Ответишь, позер долбанутый, за располосованную куртку. Ладно, махать мечом ты умеешь получше, чем лесные пехотинцы, а как насчет магического поединка? Говоря по правде, только благодаря этому чувству я тогда и продержался, иначе мысли о том, что я натворил, перемесили бы все у меня в голове до полного бедлама. Встретить подходящего врага — это иной раз так же хорошо, как найти друга.

Олимпия бойко и приветливо поздоровалась с Джазмин, обменялась оценивающими взглядами с Ингой, кокетливо усмехнулась мне. Сразу, наверное, отметила, как я на нее вылупился.

Мы пошли к стоянке. По дороге случился инцидент, еще больше настроивший меня против Валеаса. Тот внезапно выдернул из перевязи нож и метнул в гущу хвойных лап, так быстро и с такой силой, что самого движения я почти не заметил, только услышал, как свистнуло в воздухе, и увидел, как Инга шарахнулась в сугроб — решила, что это нападение. Джазмин осталась невозмутима.

Зашуршали ветви, за стволами елажника что-то шмякнулось в снег.

— Сходи, — бросил Валеас, полуобернувшись к своей девушке.

Та без единого слова нырнула под угрожающе растопыренные хвойные лапы.

Инга сердито отряхнулась, независимо вздернув подбородок — мол, не подумайте чего, люблю иногда побарахтаться в сугробах, — и кинулась догонять лесного колдуна и Джазмин. Я остался подождать Олу. Мне очень не понравилось, что она сразу послушалась этого хама, и еще не понравилась его меткость: швырнуть нож на еле различимый звук и попасть в цель— это надо суметь, это ощутимо портит настроение. Следом за Олой я не полез, нечего там делать без снегоступов. Стоял, слушая шорохи, и чувство было такое странное, словно у меня нет будущего, только бесконечно длящийся настоящий Момент, после которого может наступить все что угодно.

Олимпия выбралась на тропинку, держа в одной руке метательный причиндал, в другой, за когтистые лапы, тушку пузатой, как шар, птицы с бурым оперением, величиной с крупную курицу. Снова улыбнувшись мне, сбросила висевший за спиной рюкзачок и сноровисто упаковала добычу.

Я заметил:

— Он мог бы и сам сходить.

— Разделение труда, — возразила девушка, затягивая тесемки. — Вал бьет дичь, я на подхвате. Я же не умею охотиться, нипочем так не попаду. В одиночку я тут хочешь — не хочешь села бы на диету.

— Я слышал, вы можете приманивать лесных животных, чтоб они сами шли в руки. Почему он, вместо того чтобы вас гонять, просто не позвал эту птицу?

— Если хочешь, давай на «ты». А этот прием, о котором ты говоришь, не для убийства. — Она ловко продела руки в лямки Рюкзака, я даже помощь предложить не успел, подобрала и натянула перчатки. — Если нам нужна шкура или мясо — мы охотимся, а если зовем — значит, понадобилась служба и смерть рядом с нами не стоит. Вначале я тоже задавала такие вопросы. Пошли.

Когда мы вышли к машинам, Джазмин, Валеас и капитан беседовали особняком от остальных. У меня сложилось впечатление, что вовсю идет торг: ага, он еще и несусветую цену за свою распрекрасную помощь заломил! Очень хочется, чтобы все поскорей уладилось, но моего враждебного отношения к Валеасу это не отменяет.

Инга куда-то ушмыгнула. Наверняка в гости к Старому Сапогу.

— Матиас! — окликнула Джазмин и, когда я подошел, распорядилась: — Проводи сейчас Валеаса к Эберту. Куто не беспокоить, понял?

Само собой, понял. Я должен закрыться, чтобы не усилить ненароком резонанс, хотя, боюсь, и так уже дальше некуда.

Приглашающее кивнув, потопал к фургону с красным крестом. Возле машины оглянулся: к капитану и Джазмин присоединились оба капитанских помощника с врачом, и они все вместе что-то обсуждают, негромко, но бурно. Какую же сумму этот подлец затребовал?

Перед тем как ухватиться за скобу возле двери, интересуюсь:

— Если не секрет, сколько возьмешь за работенку?

Тон у меня самый невинный, а на уме вертится фраза насчет сквалыг, которые за копейку сами удавятся и других задавят: оброню чуть позже, якобы просто так.

Честно сказать, на ответ не особо рассчитываю и, когда он цедит цифру, застываю столбом перед металлической лесенкой. Нет, не чары, просто перестаю что-либо понимать. Сумму-то он назвал вполне божескую по меркам Трансматериковой компании: насколько я знаю, следопыт у них за рейс Магаран — Кордея примерно столько и получает. С чего тогда торговались? Неужели капитан жмотится во вред и себе, и всему каравану?

Из оцепенения меня вывел, стыдно сказать, подзатыльник. Я чуть не ткнулся носом в рифленую ступеньку.

Оторопело поворачиваюсь, а он, как ни в чем не бывало:

— Долго собираешься медитировать?

Не сцепился я с ним только потому, что в нашу сторону смотрела Джазмин. И так уже напортачил выше крыши, и если, в довершение, полезу в драку с парнем, который, несмотря на свой сволочной нрав, реально может нас выручить, — грош цена мне будет.

Забираемся в фургон. Куто не спит, из-за перегородки доносится воинственное мычание. Угадав нужную дверь, Валеас как есть в полушубке и при своих железяках вваливается в инфекционный бокс.

Пытаюсь его остановить:

— Куда лезешь, ты же не стерильный!

— Когда надо, стерильный.

На шум высовывается фельдшер. Опоздал, надо было раньше не пускать.

Эберт спит, слипшиеся волосы наполовину закрывают бледное исхудавшее лицо. На подушке и на пододеяльнике старые и свежие пятна крови. На столике скомканное полотенце, крошки, миска нетронутой овсянки, граненый стакан в тяжелом блестящем подстаканнике, с мутью недопитого компота. На дне стакана угадывается какой-то размокший фрукт — то ли ломоть груши, то ли черносливина. В сочащемся сквозь заледенелое снаружи окошко сереньком свете этот натюрморт смотрится до того безнадежно… Спертый запах лекарств, несвежего белья и близкой смерти. Знаю, это я виноват. Даже как-то не до Валеаса становится.

Он протягивает руку и убирает волосы с лица Эберта. Больной от этого бесцеремонного жеста просыпается, щурит заплывшие воспаленные глаза, тут же заходится в диком кашле, и тогда Валеас кладет пятерню ему на горло.

Моя первая мысль: что делает, гад… Пытаюсь его оттащить, тогда он другой рукой, не глядя, меня тоже хватает за глотку. Сбоку суетится и что-то говорит фельдшер, за стенкой мычит Куто, а у меня звенит в ушах, и думается: вот сейчас придушит обоих, Эберта — чтобы не кашлял, меня — чтобы не мешал душить Эберта…

Когда он разжал пальцы, я так и сполз по стенке на корточки и схватился за ноющую шею.

— Спасибо, — доносится из бокса слабый голос Эберта. — Теперь лучше… Спасибо вам.

— Я сделал, что мог, — небрежно бросает Валеас фельдшеру. — Тут сужабник, заварите для него.

Тот обеими руками хватает пакет с драгоценным лекарственным растением и тоже бормочет что-то признательное, а после, когда хлопает дверь фургона, спрашивает:

— Э-э, Матиас, вам нужна медицинская помощь?

— Нет! — хриплю яростно и пристыженно. — Я пойду…

Напоследок вижу, что Эберт, неуклюже усевшись на постели, за раз выхлебал компот и набросился на овсянку. Рад за него, словно гора с плеч, хотя на душе пакостно: почему выдающиеся способности иной раз достаются тем, кто их вовсе не заслуживает?

Интересно, это у меня взыграла недобитая зависть или протестует чувство справедливости?

Когда выбираюсь, все еще сорванно дыша, из медфургона, первым делом вижу Ингу.

— Ты чего такой встрепанный? Что-то не так с больными?

— С ними все нормально. — Не буду радовать ее тем, что мне только что чуть шею не свернули. Не знаешь, из-за чего спорят? — киваю на группу возле головных машин. — Он же запросил обычный для следопытов гонорар, если не врет.

— Кроме денег, он потребовал заложника.

Я присвистнул.

— Ни фига себе… Ну и дурак! Это же не лесная пехота, а Трансматериковая компания — дельцы и дипломаты, для которых худой мир всяко лучше конфронтации.

— Второй помощник капитана вызвался остаться, а этот его забраковал. Сказал, сам заложника выберет.

— Он, часом, не охренел?

Инга выразительно хмыкнула и пожала плечами. На сей раз мы с ней сошлись во мнениях. Второй помощник капитана, строгий пожилой дядька с бакенбардами и вислыми усами, самая подходящая фигура, чтобы стать гарантом безопасности зарвавшегося вольнонаемного провожатого. Валеас, что ли, забеспокоился, что его сдадут властям за убийство тех солдат или силком заставят подписать контракт с Трансматериковой, чтобы и дальше на нее работал? Так они же не идиоты — выкинуть подобный фокус с лесным колдуном, тем более таким отъявленным отморозком. И по-любому помощник капитана — идеальная кандидатура, кого еще ему надо… Тут мои мысли перескакивают на другое: а ведь гарант безопасности останется с Олой! Вполне себе здорово, если только для пущей надежности в каменную статую не превратят.

Олимпия бродит вдоль автоколонны, разглядывая машины, глаза лукаво блестят из-под пепельно-пшеничной челки. Подхожу и напрямик спрашиваю:

— На заложника будут наводить чары окаменения?

— Еще чего не хватало. — У нее вырывается фыркающий смешок.

— Тогда я согласен остаться. Как бы еще Валеаса убедить…

— Ой-е… Матиас, ты уверен, что действительно этого хочешь?

Она смотрит как будто с легкой обидой, наполовину наигранной, наполовину настоящей.

Не понимаю, в чем дело, но сердце сжимается. Уже начинает темнеть, пасмурная мгла угрожающе загустела, и к ней примешивается розоватый оттенок, хотя в облачном панцире не видно ни единой прорехи. Я снова мерзну, а Ола, кажется, нет.

— Это из-за того, что я спросил, почему вы не подманиваете животных, когда охотитесь? Не подумав ляпнул, честное слово. Я буду во всем тебе помогать по хозяйству и что-нибудь рассказывать, чтоб не было скучно. Добывать дичь я не умею, но попробуем договориться, чтобы нам оставили консервов из запасов каравана.

— Балда! — Ола неожиданно смеется. — Это же я поеду с караваном, а Валеас останется здесь. То-то я удивилась… Если хочешь со мной пообщаться, никуда не девайся, понял?

— Так заложник ему нужен, чтобы с тобой ничего не случилось?

— Будем считать, что для этого.

Группа, стоявшая возле таран-машины, двинулась в нашу сторону. Джазмин молчит и кутается в свои меха, Валеас время от времени что-то невежливо цедит, а все остальные дошли, кажется, до белого каления и говорят одновременно.

— Это пневмония! — срывая голос, кричит врач. — Вы это понимаете или что? Если оставить его в Лесу без наблюдения специалиста, летальный исход обеспечен!

— Толку было от вашего наблюдения, — презрительно замечает Валеас.

— Я же доброволец! — напоминает о себе отвергнутый помощник капитана, с перекошенным от раздражения раскрасневшимся лицом. — Согласно Уставу нашей компании…

— Еще чуть-чуть, и подерутся, — хихикает Ола, прикрыв рот ладошкой, чтобы услышал только я.

Джазмин и лесной колдун останавливаются около нас, караванное начальство уходит дальше, в облаках пара, как закипевший чайник. Небо постепенно меркнет, словно его заливает текущая поверху темная вода. Елажник превращается в почти призрачный, протяжно шепчущий массив, от сугробов тянет таким нездешним холодом, что начинаешь зябнуть при одной мысли, не дожидаясь ощущений.

— Капитан разрешил нам занять конференц-фургон, — сообщает Джазмин. — Идемте туда, ужин скоро принесут. Нам предстоит не слишком приятное, но важное дело — суд магов. Как раз набрался кворум.

Валеас ухмыляется совершенно по-бандитски. Могу поспорить, решил, что это его хотят засудить. Есть ведь за что — за голые трупы на поляне, за выкрутасы насчет заложника.

— А кто обвиняемый? — с нехорошим воодушевлением интересуется Инга.

— Матиас. Он сам об этом попросил, есть причина.

У меня с некоторым запозданием похолодело в животе. Столько всего произошло, что я и думать об этом забыл… А Джазмин не забыла.

Большую часть конференц-фургона занимает салон с мягкими кожаными диванчиками вдоль стен и овальным полированным столом, кое-где покорябанным, намертво привинченным к полу. Столешница темно-темно-коричневая, сиденья благородного коньячного оттенка, обивка на стенах малиновая с тисненной золотом ромбической сеткой. Золотистые линии местами стерлись, и почему-то меня это болезненно царапает. Занавески задернуты, три плафона на потолке еле теплятся: режим экономии. Ну и пусть. Уж лучше краснеть в полумраке, чем при ярком свете.

Несмотря на свое оцепенело-обреченное настроение, неслабо удивляюсь: я-то думал, что наши лесные коллеги стригутся накоротко, по примеру караванщиков, а Валеас отрастил патлы до пояса. Светлые, прямые, стянуты в хвост на затылке — в детстве я представлял себе с такими прическами мудрых и благостных чародеев, которые творят сплошное добро. Ага, встретил в натуре с точностью до наоборот… У Олы коса покороче, до нижнего края лопаток, вдохнуть бы аромат этих пепельно-соломенных волос, зарыться в них лицом… И тогда Валеас придушит меня окончательно, до летального исхода.

Стюард притащил гречку с тушенкой и чай на пять персон, но мне кусок в горло не лезет. Пока все едят, пошел в уборную — чулан с металлическим унитазом, туманно-тусклым зеркалом и умывальником, похожим на прилепленное к стенке гнездо шмыргалей. Вонь из выдвижного контейнера под полом смешивается с вездесущим запахом бензина. Обмылок в мыльнице замерз, и вода в баке ледяная: растаявший снег. Хорошо, что пока еще есть возможность его растапливать… Эта мысль возникает по инерции. Все же теперь в порядке, с лесными так или иначе договорятся — да хоть сам капитан в заложниках останется, передав свои полномочия первому помощнику, — и поедем дальше, тогда и аккумуляторы зарядятся. Но это всем остальным будет счастье, а у меня ничего не в порядке, меня ждет суд. Я успел малодушно пожалеть о том, что сознался насчет резонанса, однако прятаться в сортире — дополнительное позорище, поэтому как ни в чем не бывало возвращаюсь в салон.

После ужина, когда эмалированные миски и стаканы в гремучих узорчатых подстаканниках сдвинули на дальний конец стола (мою порцию кто-то умял, и я даже догадываюсь кто), Дждзмин произнесла традиционную официальную формулу:

— Суд магов — дело магов и только магов. Воздвигаю сферу.

Устала она все-таки до жути. Ее «непроницаемая для любых проникновений» защитная сфера получилась зыбкой, как Шелковая занавесь на ветру.

Вслед за ней те же самые слова сказал Валеас. Это — его защита? Ну, тогда офигеть… Мы теперь словно в скале замурованы, и захоти он нас убить — даже Старый Сапог вряд ли сюда прорвется, никто ничего не узнает и не поможет.

Защита Олимпии — пушистая и колючая, вроде шатра из хвойных веток. У Инги типичный для начинающих «кирпичный домик», как две капли воды похожий на мой, но я в этом не участвую, я — подсудимый.

После того как приняли меры, чтобы никто не совал нос в наши междусобойные дела, — церемония представления кворума судей, по старшинству, тоже согласно замшелому протоколу.

— Ясмина Гарбуш, ученица Сивела Тентеби, закончила обучение двести шестнадцать лет назад.

— Валеас Мерсмон, ученик Текусы Ванхи, закончил обучение год назад.

— Олимпия Павлихина, ученица Изабеллы Мерсмон, обучение прервалось полтора года назад. Ученица Текусы Ванхи и Валеаса Мерсмона.

— Инга Штарбе, ученица Джазмин Гарбуш.

Пока они друг за другом говорят, чувствую себя странно и неуютно: зритель-то у них один-единственный — я.

— Вопросы есть? — обращается к младшим коллегам Джазмин.

— Да! — Инга чуть было не поднимает руку, словно в школе за партой. — Олимпия, почему у тебя сейчас сразу двое наставников?

Ага, мне тоже интересно. Было бы интересно, не находись я в таком положении.

— Госпожа Текуса Ванха уже не в том возрасте, чтобы путешествовать зимой по Лесу, поэтому она передоверила мое обучение в полевых условиях своему прежнему ученику. — Ола отвечает тем шелковым голосом, каким глянцевые девочки в магазинах зазывают попробовать крохотный бутербродец с новым сортом колбасы или малюсенькую розочку из шоколадного крема.

— И вопрос к Валеасу. — Инге все неймется, а мне уже совсем худо, судили бы поскорее. — Зачем понадобилось убивать тех солдат, да еще так жестоко, если ты мог просто уйти от них и прикрыть мороком свою заимку, раз уж не захотел им помочь?

В другой ситуации он бы отмахнулся или вовсе не удостоил ее вниманием, но сейчас, по правилам суда магов, обязан ответить на вопрос «уважаемой коллеги».

Джазмин порывистым движением сует руку в карман накинутой на плечи шубы, за портсигаром в виде двустворчатой раковины, но спохватывается — курить в салоне фургона воспрещается — и сцепляет в замок худые пальцы, беспокойно щурясь. Как будто она знает, в чем дело, и не хочет, чтобы об этом говорили вслух, но в то же время вмешиваться не собирается: будь что будет.

— Если я встречаю в Лесу бешеное животное, я его убиваю, — спокойно сообщает Валеас, откинувшись на мягкую спинку диванчика.

— Это были такие же люди, как ты, пусть и не способные к магии! — Инга почти шипит.

— Не такие же. Не возражаю, я злодей с отвратными манерами, мне об этом уже говорили, но раскатывать гусеницами вездехода в кровавую кашу малолетних детей — это даже для меня был бы перебор.

Господи, я не сразу понял, что он сказал. То есть слова по отдельности понял, а общий смысл — нет. Когда наконец дошло, ухватился за край стола, словно за перила перед бездонным провалом. Что он несет, не может такого быть! Не может ведь, правда же?

— Это неправда, — вторя моим мыслям, произнесла слегка побледневшая Инга. — Это невозможно…

— Возможно, — негромко и грустно возразила Джазмин, по-птичьи нахохлившись в своей серебристо-черной шубе. — Когда мы ходили на поляну, я считала в том числе эти образы, но рассказала только капитану, с глазу на глаз. Поэтому у меня к Валеасу аналогичных вопросов нет.

— Их бы тогда преследовали как преступников… Где оно случилось?

— В четырех днях пути к юго-востоку отсюда, в стойбище Девятицветной Изморози на Лиловых Ветвях. — После короткой недоуменной паузы Валеас пояснил: — Я перевел, оригинальное название ни о чем вам не скажет.

Я чуть не выпалил, что нет же здесь никаких поселений на много дней во все стороны, однако вовремя вспомнил, что мне полагается помалкивать, пока не спросили. А Инга потрясенно промолвила:

— Так ты говоришь о кесу?! Уф, а я-то подумала… Мы воюем с кесу, и солдаты просто выполняют свой долг. Надеюсь, ты не кесолюб?

— Тот, кто просто выполняет свой долг, иногда может наделать дряни похлеще, чем отдельно взятый злодей с отвратными манерами, — вполголоса заметила Олимпия.

— Кто для вас важнее — свои соплеменники или серые твари? Вы же вроде бы люди!

— В Девятицветной Изморози на Лиловых Ветвях я до недавних пор снегоступы на сгущенку выменивал. Хорошие там делали снегоступы. А теперь, если Ола сломает последнюю пару, придется тащиться в другое стойбище, две недели туда и обратно.

— Значит, ты убил людей из-за снегоступов?! Знаешь, как ты после этого называешься? Живи с кесу, если ты предатель-кесолюб, а к человеческим территориям близко не подходи! И кто тебе позволил сгущенку им отдавать?!

Инга любит сгущенку. За живое задело… И лихо это она ему запретила, особенно если учесть, что без помощи лесных нам отсюда не выбраться.

Валеас даже не усмехнулся, глядит на нее, как на вешалку или кухонный табурет, с унизительным безразличием.

— Разве тебя не учили тому, что надо хранить верность своему народу?

— Народ — довольно сложная структура с уймой слоев, ячеек, уровней. — Смотри-ка, все-таки снизошел до полемики. — Ты считаешь себя колдуньей и не знаешь таких вещей? Скажем так, разные элементы этой структуры вызывают у меня разные реакции, от рвотной до «ладно, пусть оно будет».

— И ты готов сменять нашу сгущенку на кесейские снегоступы?

Обо мне, подсудимом, они забыли. Им и без меня интересно.

— Почему нет?

— Это называется предательством, понял?

Джазмин подняла длинные лаково-черные ресницы — как будто в течение нескольких мгновений она была не здесь и даже успела поймать обрывок какого-то далекого сновидения — и устало, с хрипотцой, произнесла:

— Инга, ты никогда не задумывалась о том, почему караванщики недолюбливают лесную пехоту?

— Еще бы, штатские и военные!

— Нет, милая, это не сводится к популярным анекдотам. Проблема в том, что мобильная и хорошо вооруженная лесная пехота нападает на поселения кесу, а те потом нападают на непричастные к этим делам караваны Трансматериковой компании.

— Да они бы в любом случае нападали на караваны!

— Мы как будто собирались судить этого несчастного парня? — игнорируя распалившуюся Ингу, обратился Валеас к нашей наставнице.

Сам ты несчастный. Этого я тебе тоже не забуду.

Джазмин кивнула, тряхнув волнистой иссиня-черной гривой, и повысила голос:

— Призываю уважаемый суд к тишине!

Уважаемый суд заткнулся, и теперь четыре пары глаз уставились на меня. Хорошо, что сижу, а не стою, а то колени сами собой мелко затряслись.

— Обвиняемый, представься и расскажи о своем проступке.

— Матиас Лутони, ученик Джазмин Гарбуш. — Слова еле проталкиваются через горло. — Я убил своим невмешательством двух человек. И я заблудил наш караван… То есть заплутал караван…

— Заплутил, — подсказывает Валеас, и я, как дурак, чуть за ним не повторяю.

Он смотрит насмешливо, Ола — удивленно и с неожиданной для нее серьезностью, Инга — с недобрым торжеством, словно подтвердились ее давнишние ожидания. Осунувшееся янтарно-желтоватое лицо Джазмин сохраняет подчеркнутую бесстрастность, из всех четверых она единственная похожа на судью.

В каком-то смертном оцепенении наблюдаю, как она вытаскивает из мехового, одной масти с ее шубой, ридикюля плоский темный флакон и три коньячных наперстка в красновато-радужных переливах. «Зелье проникновения», так положено. Если я совру, меня тут же застукают. Можно, конечно, закрыть свой разум, мы с Ингой уже научились, но это не одобряется, и я, в конце-то концов, сам захотел, чтобы меня судили.

А вот это уже из разряда весьма хреновых неожиданностей… За рюмками с зельем потянулись Ола с Ингой — и Джазмин. Понятно, вымоталась до такой степени, что ей сейчас без специального стимулятора не обойтись, но почему Валеас не пьет? Ответ единственный: он в гадком снадобье не нуждается, и так менталист. Ну почему, а? Где справедливость?

— Ее нет, Матиас, — негромко и небрежно замечает лесной колдун.

Глядит с обидной иронией — но все же как на человека, а не на табурет, который надо бы снести на помойку.

Неожиданно меня осенило. Ору ему мысленно: «А то, что ты сделал с теми солдатами-палачами, — что это, если не справедливость?!»

Уел я его или нет, узнать так и не довелось, потому что Инга вскакивает и орет на меня — уже вслух:

— Ты дурак и предатель, Матиас, что ты себе позволяешь думать?! Да ты за одно это преступник!

— Уважаемый суд, прошу соблюдать протокол, — утомленно дотронувшись кончиками пальцев до висков, говорит Джазмин.

— Так он же только что подумал…

В жизни не видел такого чокнутого суда. Когда я трудился на складах, дважды присутствовал на подобных мероприятиях в качестве зрителя: в первый раз судили магичку, замешанную в хищении крупной партии какао-бобов, а во второй раз парня, нарочно сгноившего огурцы, на которые наводил сохраняющие чары его недруг. Там все было честь по чести, без балагана.

— Матиас, расскажи обо всем по порядку.

Рассказываю. Начать пришлось со школьных махинаций с дневником, потом про Щагера и Сулосена, про встречу с последкой, про измученных горем близких Яржеха и Урии, про то, как я догадался насчет резонанса, в очередной раз работая с Куто.

— У кого есть вопросы к обвиняемому?

— У меня, разрешите? — тут же отзывается Ола. — Матиас, ты подозревал, что можешь вызвать у кого-нибудь резонанс?

— Нет.

— Но ты знал о том, что существует такое явление, как резонанс душевных колебаний? — спрашивает Джазмин.

— Да.

— Раньше, до случая с последкой, ты не совершал покушений на жизнь тех двоих? — присоединяется к допросу Валеас.

— Нет.

— А там, около котельной, не вмешивался в течение событий?

— Нет! Это ты мог бы командовать последкой, а я же не лесной.

— У тебя все равно были шансы повлиять на события, — замечает он почти вкрадчиво. — К примеру, ты мог разозлить личинку, используя какой-нибудь внешний раздражитель, или помешать им убежать. Ничего такого не делал?

— Нет.

Разваливается на заскрипевшем диванчике с презрительным выражением на злом худощавом лице. Такое впечатление, что ответь я утвердительно — и он бы хоть чуть-чуть меня зауважал.

— Ты понимаешь, что предал своих товарищей? — неестественно резким театральным тоном спрашивает Инга.

Вот на это я не знаю, что сказать, и молчу, а она ждет, и вдруг вмешивается Ола:

— Шантажисты — не товарищи. Из малолетних мерзавчиков выросли бы взрослые мерзавцы, я на таких насмотрелась и там у нас, на родной Земле, и здесь у вас. Если б Матиас их выручил, стало бы в мире на две кучки экскрементов больше.

— Они же были еще дети! — сердито полыхнула глазами Инга.

— И Матиас тоже был ребенком, их ровесником, поэтому судить его можно не за преступное бездействие, а только за резонанс. За вред, причиненный без умысла, по неосторожности.

— Человек должен быть верен людям, а четырнадцать лет — ЭТО уже не ребенок, в этом возрасте стыдно быть трусом и расчетливым приспособленцем.

— Тогда из твоих слов вытекает, что Урия Щагер и Яржех Сулосен все-таки уже не были детьми, разве нет?

— Да как ни поверни, Матиас ради своей мелочной выгоды и безопасности бросил в беде людей, определенных ему в товарищи! Ничего удивительного, что он еще и резонанс нам устроил, этого следовало ожидать. Большое предательство всегда начинается с малого.

— Опять двадцать пять… — пробормотала Ола.

Инга ответила ей воинственным взглядом: да, опять, а надо будет — у меня их еще целый короб.

— Все выяснили? — осведомилась Джазмин. — Теперь прошу уважаемых судей обдумать услышанное и сообщить свое заключение.

Пока они обдумывают, чувствую себя, как ярмарочный болванчик, подвешенный на нитке. Есть такая игра: кто сумеет, бросив нож, срезать нитку, чтобы кукла шлепнулась в грязь, — получит приз. Я уже не понимаю, зачем мне понадобился этот суд, ведь что бы они там ни решили, для меня по большому счету ничего не изменится.

— Уважаемые судьи, ваши резюме. Напоминаю, что сейчас, согласно протоколу, дискуссии исключены.

— Виновен. — Инга высказывается первой, как самая младшая. — В преступном бездействии, которое равняется убийству из корыстных соображений, и в сокрытии от наставницы факта, который поставил весь караван в ситуацию смертельной опасности. Таких, как Матиас, нужно расстреливать.

— Невиновен, — говорит Олимпия. — От человека нельзя требовать, чтобы он спасал вымогателей, которые ему угрожают. Насчет резонанса он ведь не знал, а как только понял — пошел к наставнице и сознался, это смягчающее обстоятельство. Другой на его месте постарался бы это скрыть.

— Виновен, — роняет Валеас с кривоватой и пренебрежительной усмешкой. — В малодушии. Над ним столько времени измывались, а он пальцем не шевельнул, чтобы это прекратить. Хотя, с учетом того, что Матиас маг, у него была масса возможностей. И что касается резонанса… Мог бы подумать о том, что колдун, которого терзают пресловутые угрызения, для окружающих так же опасен, как носитель инфекции, и должен применять ментальную блокировку, чтобы исключить проецирование. Я бы еще понял, если бы Матиас воспользовался резонансом и вывел из игры следопыта, преследуя какую-то свою цель, но если нечаянно — бить за такое нужно.

Осудил за то, что мой проступок оказался недостаточно злодейским! С ума сойти.

— Виновен, — подытоживает Джазмин. — В том, что скрыл от меня эти обстоятельства на собеседовании и позже. Матиас, ты ведь никогда не давал воли своим переживаниям в моем присутствии — значит, соображал, что могут возникнуть проблемы? Вот они и возникли, причем не только у тебя. Тремя голосами против одного — Матиас Лутони виновен.

Внутри у меня что-то обрывается. А разве могло быть иначе?

Она продолжает:

— Рекомендуемый приговор: в течение долгого года Матиасу запрещается покидать Кордею и путешествовать с караванами по Лесу на любые расстояния, даже на ближайшие острова. Кроме того, Матиас обязан изучить способы блокировки и технику предотвращения проецирования, с тем чтобы применять это на практике. Мнение уважаемых судей?

— Согласен.

— Согласна.

— Не согласна, — вскинулась Инга. — Это слишком мягкое наказание!

— А речь идет не о наказании. — Джазмин выжато, как тень, улыбнулась краешками ярких губ. — Матиас и так шесть лет себя наказывал, и вот чем оно закончилось. Приговор суда магов — это не всегда кара. Чаще это предписание, что тебе делать дальше, чтобы избежать таких проблем в будущем, потому что проблемы неуравновешенных магов нередко так или иначе влияют на других людей, как получилось у Матиаса с Куто. Итак, тремя голосами против одного приговор вынесен. Матиас, с завтрашнего дня мы с тобой займемся ментальными техниками, будешь учиться защищать окружающих от своей рефлексии.

Инга выглядит недовольной, словно ей пообещали кило конфет и обманули. А я… тоже чувствую себя обманутым, потому что по-прежнему не знаю, что мне делать с моей виной перед близкими Урии Щагера и Яржеха Сулосена.

— Это можешь решить только ты сам, — качает головой Джазмин.

А я-то, до сих пор не отдавая себе в том отчета, надеялся, что они снимут с меня этот груз.

— Одного я не понял, — задумчиво цедит лесной колдун. — По правилам Трансматериковой компании следопыт в рейсе должен носить, не снимая, амулеты, защищающие от чар и ментальных атак. Отсюда следует, что теоретически душевные метания Матиаса могли вызвать резонанс у кого угодно, только не у Куто. Интересно бы посмотреть на эти хваленые амулеты.

— Не на что смотреть, пропил он их. Еще на Магаране. Загулял по-черному, остался без денег и начал расплачиваться за водку чем попало. Я это выяснила после того, как Матиас рассказал о резонансе. От начальства Куто скрыл, что амулетов у него больше нет, а второй помощник капитана, проверявший готовность экипажа, поверил ему на слово. Помощник раскаивается и хочет искупить свою халатность, оставшись в заложниках.

— Ну, спасибо, — невежливо фыркнул Валеас. — Только мне здесь всяких кающихся не хватало… Я уже сказал, останется парень, которого я лечил от пневмонии.

А Инга снова принимается за свое:

— Да расстрелять обоих надо, и Матиаса, и Куто, рядышком к стенке поставить! Для примера.

— Все бы тебе, милая, стрелять, — расстроенно вздыхает наставница. — Скверное увлечение. Будь добра, сполосни рюмки. Детишки, от коньяка никто не откажется?

По сравнению с ней все мы и впрямь детишки, даже Валеас. Она достает еще две миниатюрные рюмки из того же красновато-радужного набора, небольшую бутылочку коньяка — ух ты, настоящий, с Изначальной! — и две плитки сбереженного шоколада.

Глоток, другой, и меня вырубает. Все вижу и слышу, но как будто нахожусь невообразимо далеко от остальных, за толстым-претолстым стеклом. Чьи-то пальцы ловко ломают шоколад, протягивают мне темный прямоугольник с изжелта-белыми выпуклостями орехов.

— На, скушай, ты же ничего не ел.

Это Олимпия. Кажется, что глаза у нее позеленели.

Послушно жую шоколад, и в это время сквозь звенящую стеклянную толщу доносится:

— Как по-вашему, детишки, что общего между Лесом и человеческим социумом?

Лучше бы Джазмин ее заводила этот разговор. Лучше б он, едва начавшись, перетек в пустопорожнюю болтовню, тогда «бы ничего не случилось.

Сижу, оглушенный коньяком и всем предыдущим. То слышу, то не слышу реплики остальных, как будто они в соседней комнате и дверь то и дело открывают-закрывают. Словно читаешь книгу, пропуская страницы.

— …Без магов наша цивилизация не смогла бы существовать в измерении Долгой Земли. Единицы вроде тебя, Валеас, сумели бы прокормиться в зимнем Лесу охотой и собирательством, но остальные попросту вымерли бы. Когда среди первых переселенцев выявились люди с магическим даром, это все решило, потому что никакими другими способами, кроме колдовства, не сохранить на такой срок потребную прорву продовольствия.

Свет плафонов снуло отражается в видавшей виды полированной столешнице. Шоколада осталось всего четыре квадратика.

— …Да, Ола, об этих чудесах я наслышана, но сейчас речь идет о нашем мире. Ваши высокие технологии у нас не работают. Сама знаешь, умница…

Блестки на стенной обивке кажутся то праздничными, как дождь из фольги, то жалкими, как остатки облезлой позолоты на старой утвари. Развезло меня, в общем.

— …По-вашему, детишки, я цитирую спьяну школьный учебник? Угу, есть немножко. Но задумайтесь вот о чем: волшебникам и неволшебникам на Долгой Земле друг без друга не прожить, мы как замкнутые в симбиозе элементы биосистемы. Каждая сторона что-то берет и что-то дает, происходит непрерывный обмен. Но, как оно ни досадно, кроме симбионтов, встречаются еще и паразиты — те, кто гребет под себя, ничего не отдавая.

Услышав это, Инга встрепенулась и вперила в меня злорадный взгляд. Ага, для нее раз паразит — значит, я. Честно, не знаю, в чем дело, я же свои обязанности на нее отродясь не сваливал и от работы не бегал.

Джазмин снова разливает коньяк:

— За то, что в нашей компании таких нет.

Вот так-то, Инга обломалась.

После второй порции окружающее меня стекло становится еще толще. Все как будто ненастоящие, даже Валеаса ничуть не боюсь. Разрумянившаяся Ола спрашивает:

— А где они есть?

Ох, не надо бы задавать таких вопросов… Потому что Джазмин отвечает:

— Паразитировать, детишки, можно по-разному. Можно воровать, грабить, мошенничать, или расчетливо эксплуатировать чужие чувства, или обсчитывать своих наемных работников, все это обычные вещи, которые встречаются сплошь и рядом. Но есть еще один способ, на мой взгляд, самый отвратительный. Вращаться среди людей, с жадностью наблюдать за ними, при случае непрошенно влезать в их дела, пить пульсирующую вокруг жизнь, как вино, как бодрящий кофе, как полезный для здоровья бульон, — и ни полушки не платить за выпитое, принципиально ничего не давать взамен. Этакое духовное скопидомство.

На скулах у нее расцвели красные пятна, и она выглядит, словно человек, очень долго державший что-то под спудом, но неожиданно для самого себя решившийся высказаться о том, о чем говорить вслух вообще-то не стоит. Валеас слушает с едва обозначенной угрюмой ухмылкой и скупым намеком на одобрение, Ола — с милой оживленной гримаской, вскинув пушистые ресницы и дожевывая наш последний шоколад. Инга вначале согласно кивает, а потом вдруг перестает кивать и смотрит так потрясенно, недоверчиво, с разгорающимся протестом… Как обычно, когда что-то вызывает у нее возражения. В том-то и дело, что как обычно.

— Кого вы имеете в виду? — Ее голос угрожающе звенит, но так бывало и раньше, если она с чем-то не соглашалась.

— Назовем их упырями. Самое подходящее слово. Если б они жили отшельниками, вдали от людей, это не вызывало бы нареканий, но они трутся среди нас, вмешиваются и в политику, и в межличностные отношения — экспериментируют, словно в игрушки играют. Как вы знаете, они неуязвимы, но Изабеллу они убили, мне кажется, с какого-то очень большого перепугу… Что же такого она узнала, если это настолько их испугало?

— Вы не имеете права так говорить!

Дальше начался спор, но подробностей я не запомнил, потому что клевал носом, еле-еле удерживаясь от того, чтобы не отключиться окончательно. Дискутировали главным образом наставница с Ингой, лесные лишь изредка подавали реплики.

Потом мы все вместе выходим наружу, в холодную беззвездную темень. Кое-где горят костры — оранжевое пламя, треск хвороста, лапника и елажниковых шишек, черные тени расположившихся вокруг караванщиков. Окошки жилых фургонов тускло светятся, остальные машины громоздятся темными глыбами. Мимо нас проходит, скрипя снегом, стюард с корзиной — забрать посуду из конференц-фургона.

Джазмин и Валеас, отойдя в сторонку, беседуют: она как будто пытается уговорить лесного колдуна отказаться от затеи С заложником, тот выслушивает ее доводы с миной «мне наплевать на чужое мнение».

Я тогда еще подумал, что ей надо бы поосторожнее, он крайне опасен, но глупо будет, если я полезу предостерегать наставницу, которая и без меня видит, кто есть кто. Ох, если бы она и в самом деле все видела, как я понадеялся, но она же слишком устала…

— Матиас! — Меня тронули за локоть, и я, повернувшись, увидел рядом Олу. — Спокойной ночи. Я уже никакая, пойду спать. Нас определили на ночь в конференц-фургон, там классные мягкие диванчики. Ты тоже отправляйся-ка лучше спать, до завтра!

Забираясь к себе в фургон, я подумал с привычным холодком о предстоящем суде и тут же спохватился: меня ведь уже судили — и ничего, настолько ничего, что даже забыть об этом умудрился, пусть ненадолго, но все-таки! Ни на угрызения, ни на размышления сил не осталось. Дергаю дверцу, вваливаюсь в купе. Плафон выключен, сосед-коммерсант дрыхнет. Сбрасываю обувь и прямо в куртке, чтобы не терять тепло, устраиваюсь на своей полке, укутав ноги одеялом.

— …Вставай!.. Чтоб тебя, просыпайся… Убили… Да просыпайся ты наконец!..

Меня с воплями трясут. В окошко сочится сквозь рабицу серый утренний свет. Разбуженный сосед, приподнявшись на локте, осоловело моргает и что-то спрашивает у склонившегося надо мной охранника, но тот не обращает на него внимания.

Усваиваю: кого-то убили, и я должен поскорее туда подойти. Первая мысль: бандитствующий лесной колдун повздорил с парнями из каравана (возможно, из-за Олы) — и за нож, много ли такому надо, чтоб человека порешить?

Не задавая вопросов, натягиваю выстуженные, хоть и с мехом внутри, сапоги, вываливаюсь следом за провожатым в коридорчик, потом в пасмурную стылую зыбь. Галдеж невесть откуда налетевших птиц, тихий протяжный гул хвойной пущи, тревожный говор столпившихся людей. Толпа раздается, пропуская меня, — и я вижу совсем не то, к чему приготовился.

…Джазмин лежала навзничь в распахнувшейся шубе, волосы рассыпались волнистой иссиня-черной массой, на свитере как будто вышиты темно-красные маки, которых раньше не было. Черты изможденного лица заострились, в остекленевших глазах отражается небо. Истоптанный снег вокруг подтаял от растекшейся крови, а после снова замерз.

Мне словно врезали под колени и одновременно в живот, чтобы все кишки собрались в захолодевший ком. Это как же так, а?.. Разве может быть, чтобы Джазмин умерла?..

Над ней нависало, как сгусток дыма, невидимое для непосвященных облако чар, не позволяющее разглядеть, что здесь случилось. Без волшбы не обошлось… И ни Инги, ни лесных, вокруг стоят одни караванщики.

— Где они, где эти?..

От сильных потрясений я становлюсь косноязычным, но капитан понял и ответил, что Инги в купе не оказалось и за «здешними» он тоже послал, сейчас приведут.

Появилась Ола в сопровождении охранников. Меня слегка отпустило: значит, она не причастна к убийству. Вот ведь каков подонок, сам сбежал, а ее бросил расхлебывать!

— Парня на месте не было, — доложил офицер.

Почему-то я об этом уже догадался. Ищи-свищи его теперь в Лесу.

Олимпия выглядела рассерженной и деловитой. Отмахнувшись от шагнувшего к ней капитана, присела возле тела Джазмин, потом выпрямилась и повернулась к нам.

— Мертва уже несколько часов. Несколько ножевых ранений. Кто — определить не могу из-за чертова морока. Может быть, Вал разберется, он в таких вещах силен.

— Твой Вал уже далеко, — вырвалось у меня. — Зарезал и смылся!

— Балда ты, Матиас, — процедила она сквозь зубы, копируя интонацию своего приятеля. — Зачем ему убивать Джазмин? И чтобы Вал с первого раза не попал в сердце? Ты же видел как он владеет оружием, а здесь работа какого-то доморощенного мясника-самоучки!

— Где Валеас? — спросил капитан.

— Ну, точно не знаю… — Взгляд Олы метнулся к стоявшему тут же врачу. — Он разве не ночевал у вас в медфургоне?

— К нам он не заходил, — возразил доктор. — Хотя я надеялся, что заглянет. У Эберта спала температура, прекратился кашель. Я еще не встречал колдуна с таким мощным целительским потенциалом. Возможно, он сумел бы и Куто помочь, если бы согласился с ним поработать, но восстановить душевное здоровье — это другое дело, чем одним махом выжечь инфекцию.

— Надо его найти, — распорядился капитан уже не с угрозой, а с некоторым облегчением.

У него, положим, есть повод для радости: парень из семьи, занимающей достаточно высокое положение в иерархии Трансматериковой компании, не умрет во время рейса, и вытекающие отсюда неприятности капитану больше не грозят. Обошлось. А Джазмин уже не вернуть… Кто мог поднять на нее руку?

— Не посылайте за ним, — с едва заметным замешательством попросила Ола. — Я сейчас отправлю ему зов.

Она убрела на десяток шагов в сторону, к деревьям, по щиколотку проваливаясь в снег, я — следом за ней.

— Может, ушел к вам на заимку?

Слова помогают удерживаться на поверхности, как спасательный круг, все равно какие слова, иначе начну будто в ледяной омут погружаться, с головой, все глубже и глубже. Я в первый раз потерял близкого человека.

— Да нет, он наверняка в каком-то из пассажирских фургонов. Щас найдется…

Поссорились? Неужели из-за меня?

— Капитан, я же сказала, не надо! — кричит Ола. — Я уже позвала, скоро придет! — И бормочет, чтобы слышал только я: — Если его застукают без штанов, он же всем головы пооткручивает.

— Так он, что ли, по бабам пошел?

— Типа того.

Не похоже, чтобы Олу этот факт расстраивал, хотя оттенок смущения присутствует. Что у них за отношения такие странные? На секунду цепляюсь за эту мысль, и становится словно бы легче, а потом снова — Джазмин больше нет… Внезапно меня осеняет:

— Извини, наша Инга, наверное, это самое, с ним… Значит, ее можно не звать.

— А что, Инга потерялась? Тогда позови. Не может она быть вместе с Валом.

— Почему?

— Это ему неинтересно.

Ничего не понял, но послал зов Инге. Никакого отклика. Спит? Или с ней тоже что-то случилось?

Кстати, пассажиры все полусонные… Были. Теперь, когда Джазмин умерла, чары, которые она держала, в ближайшее время должны рассеяться, то-то мой сосед по купе полез к охраннику с расспросами, вместо того чтобы индифферентно дремать.

Ощущение, словно смотришь в «волшебный бинокль» — знаете, та оптическая игрушка, завозная с Земли Изначальной, которая меняет местами верх и низ, перетасовывая вдобавок цвета окружающих предметов, это весело и немного страшновато: в мгновение ока все становится совершенно неузнаваемым. И сейчас что-то вроде того, но никакого веселья, одна жуть.

Распахивается дверь дальнего пассажирского фургона второго класса, и на снег спрыгивает Валеас в расстегнутом медвераховом полушубке — никуда не делся, вопреки моим подозрениям.

— Вот видишь, — замечает Ола.

Напряжение отпускает ее, расправляются вздернутые плечи, разжимаются стиснутые кулаки. Сперва я подумал, что она все-таки не была уверена в его местопребывании, но после догадался, в чем дело: Олимпия привыкла находиться под его защитой, и если он рядом — можно хоть чуточку расслабиться, что бы там ни стряслось. Это при том, что отношения у них какие-то нетипичные, и я до сих пор не понял, спит она с ним или нет.

— Дерьмо, — высказался Валеас, увидев труп. — Кто ее?

— Хотелось бы услышать ваше мнение, — сухим официальным тоном произнес капитан.

Он не искал конфликта с лесным колдуном, но замашки этого парня безусловно его раздражали, не говоря уж о требовании выдать заложника, которое вообще ни в какие ворота не лезет.

— Над ней чары, сейчас я эту хрень уберу. Отвалите, чтоб никого не шарахнуло ненароком.

Караванщики отступили подальше, мы с Олой остались, на всякий случай выставив «щиты». Невидимое дымное облако, повисшее над местом убийства, вело себя, как приставшая к подошве пакостная жвачка, ни в какую не желающая отлепляться, но Валеас примерно за полтора часа его изничтожил.

— Я же говорил, дерьмо. Хотите посмотреть?

И прежде чем кто-нибудь успел выразить согласие, он сотворил «окно в минувшее». Сложная, между прочим, штука, не у каждого из опытных получается. Джазмин как-то обмолвилась, что мы с Ингой сможем приступить к освоению таких техник лет через семьдесят-восемьдесят, раньше просто нет смысла.

Туманная по краям живая картинка напоминала проталину на заледеневшем оконном стекле. Въявь пасмурный день, на картинке глубокая ночь, караванщики давно разбрелись по машинам, снаружи никого не осталось, только Джазмин курит возле последнего догорающего костерка.

— Наставница… — У вынырнувшей из темноты Инги вид воинственный и растерянный — и то и другое с заходом в крайность. — Я с вами не согласна!

— Иди-ка лучше спать, — отвечает Джазмин с бесконечной усталостью в голосе.

— У нас нет права судить о Высших, потому что они выше нашего понимания!

— Не считаю так.

Джазмин, кажется, стоя засыпает, а Инга дышит прерывисто, как после бега, и глаза сверкают двумя спятившими звездами.

— В жизни столько враждебного, злого, грязного, и без Высших не было бы вообще никакого света и добра.

— Инга, светлое и доброе вырастает и живет само по себе, как сорная трава в трещинах городского асфальта. На беду или к счастью, оно только в такой форме и может существовать, хотя люди испокон веков притворяются, будто дело обстоит не так. Ты знаешь о том, что никаких армий добра в природе не существует?

— В природе — нет, другое дело в обществе…

— Угу, и в обществе тоже. Добро стихийно и независимо, индивидуальная душевная поросль, чертовски важная для нашего бытия, но не поддающаяся никакой бюрократизации. От означенных попыток оно быстро вырождается и в худшем случае оборачивается своей противоположностью — объединившиеся адепты милосердного бога живьем жгут на кострах людей и животных, победившие борцы за социальную справедливость убивают либо превращают в рабов миллионы так называемых врагов народа. Вспомни историю Земли Изначальной, зачем я, черт побери, заставляла вас с Матиасом все это читать? В менее тяжелых случаях то, чему нет цены, подменяется торжеством формализма и отстаиванием групповых интересов. Общества негодяев разного толка, всевозможные армии зла — этого в человеческой истории пруд пруди, а свет на то и свет, что руками его не ухватишь. Не думай, что во мне взыграл пессимизм, трава-то растет себе и растет, несмотря ни на что… А привлекающие тебя Высшие — всего лишь еще одна тупиковая игра. Помнишь сказку о Стерките-Жмотке, которая бегала угощаться по соседям, а сама даже вчерашней хлебной коркой поделиться жалела? Тебе это никого не напоминает?

— Нет! — враждебно выпалила, почти выкрикнула Инга, ее тонкие ноздри истерически трепетали и раздувались.

— Госпожа Эйцнер вчерашними корками не разбрасывается, — усмехнулась Джазмин.

— Ее помощь надо заслужить! Ничего не должно даваться человеку даром.

— Кстати, заметь, Валеас, которого уж никак добрым не назовешь, когда его попросили спасти умирающего, попросту пошел и сделал, не требуя никакой платы.

— Показал свою крутизну, это само по себе плата. И теперь ему заложника подавай, ту жизнь, которую подарил, он так же легко заберет назад.

— Не думаю, что жизнь заложника будет под угрозой. Валеасу просто нужна компания. Я пыталась поговорить с ним на эту тему, но он не захотел меня слушать. — Она печально покачала головой и затянулась, слегка прижмуриваясь от чада угасающего костра.

— Валеас всего-навсего человек, а Высшие стоят выше добра и зла, к ним нельзя применять повседневные человеческие мерки.

— Угу, здесь ты еще как права. Есть зло, одинокое или групповое, есть добро, свободное, незащищенное и вопреки всему неистребимое, и есть, условно говоря, третья сила, которая очень любит выдавать себя за добро, имя ей — подлость. Высшие осуждают зло и как огня чураются настоящего добра, зато подлость — их родная стихия. Они называют ее неизбежностью и считают, что благовидных целей нужно добиваться максимально дрянными способами, иначе, видимо, удовольствие не то. Расщедрившись на что-нибудь полезное для окружающих, они попутно причиняют страдания и потери, это у них принципиальное правило. Грузовик, который везет хлеб для голодающих, по дороге обязательно должен кого-нибудь задавить, и все в этом роде. Пожалуй, Эберту сказочно повезло, что вылечил его злой Валеас, а не Тарасия Эйцнер. Иначе, вполне возможно, выздоровление так бы ему отлилось, что лучше уж пневмониях летальным исходом. Хуже всего то, что они при этом упорно называют свою деятельность «добром», девальвируя таким образом само понятие и внося путаницу в вечные вопросы. У них цель всегда оправдывает средства — то есть светлая цель является стопудовым оправданием грязной и жестокой практики, которая для так называемых Высших в Действительности куда важнее задекларированных целей. Это старо, как мир, и пошло, как куча дерьма в подъезде многоквартирного дома.

Тут Инга, все порывавшаяся выдать какие-то возражения, с судорожным всхлипом ринулась в объятия Джазмин… Так мне показалось в первый момент. Темень ведь ночная, костерок еле теплится, подробностей не разглядишь. Наставница тоже издала тонкий полувизг-полувсхлип, отшатнулась. Инга шагнула следом и, когда та осела на снег, рванула в стороны полы ее шубы, ударила еще раза три, примериваясь, как будто перед ней манекен кесу на занятиях по самообороне.

Джазмин больше не шевелилась. Сжавшаяся в комок Инга быстро огляделась, потом старательно, словно зарабатывая хорошую оценку, вытерла о мех шубы окровавленный нож, вскочила и вытянула над телом руки с растопыренными пальцами, наводя скрывающие чары. Так себе чары, ученические, вовсе не та вязкая дрянь, которую лесной колдун нейтрализовал с немалым трудом, провозившись больше часа.

Убить двухсотлетнюю магичку — задача из разряда «зубы обломаешь». Безоружная Джазмин могла защититься от сдуревшей девчонки дюжиной способов… Если бы у нее была в запасе хоть капля силы, но ведь она все без остатка израсходовала на караван. Из-за меня.

Ноги подкосились, в голове зашумело, и я повалился в снег на колени. Кажется, еще и отрубился, потому что в следующий за этим момент сижу, прислоненный к снеговику (его в первые дни шоферы слепили от нечего делать), а Ола отпаивает меня из фляжки чем-то крепким, отдающим елажниковой хвоей.

— Моя вина… — Язык еле ворочается.

— Ага, конечно, а эта сучка Инга всего лишь рядышком стояла.

Тарасии Эйцнер и Инги уже след простыл. Свежая лыжня уходила на восток, в ту сторону, откуда мы приехали. Ушли еще затемно, никто их не видел, налегке: у госпожи Тарасии, как рассказал стюард, багажа было всего ничего, элегантный рюкзачок из похожей на серый бархат шкуры кесу, и Инга, отправляясь в новую жизнь, захватила с собой только самое необходимое. Лыжи они украли. Стояло несколько пар возле фургона-подсобки… «Ничего не должно даваться человеку даром», — но на чужие лыжи, надо понимать, это правило не распространяется.

— Как думаете, могли бы мы догнать этих сук? — с нехорошим азартом спросила Олимпия, глядя на две параллельные полоски, уползающие в хмурую даль редколесья, осененную причудливо вырезанными хвойными кронами, седыми от изморози.

— Зачем? — равнодушно бросил Валеас.

И правда, зачем? Он хоть и крут нереально для своих тридцати лет, но все же не настолько, чтобы драться с Высшей. И вряд ли Старый Сапог с Ингой потрюхают на лыжах до самого Магарана. У Высших есть недоступные для нас пути, позволяющие попадать из пункта А в пункт Б, минуя обычное пространство. Доберутся до ближайшего — и будут нынче вечером ужинать за тысячу километров отсюда, поэтому Тарасии было все едино, выберется наш караван из Леса или нет.

Перед тем как повернули к машинам, я на долю секунды поймал взгляд Валеаса, брошенный напоследок на лыжню. От этой тяжкой ледяной ненависти у меня все печенки покрылись инеем, хотя предназначалась она не мне. Когда-нибудь догонит. Не сегодня и не завтра, а когда наберет достаточную силу, чтобы бить наверняка. У него к Высшим свой счет.

Пока охранники и шоферы собирали лапник для погребального костра, мы попытались расспросить стюарда, дежурившего ночью в том фургоне, где ехала госпожа Старый Сапог. Разумеется, ничего он не запомнил — то ли спал, то ли нет, но в памяти осталось блеклое грязноватое пятно, словно на ватмане, где затерли карандашный рисунок. Валеас ухитрился считать кое-какие обрывки: отдельные миллиметровые штрихи, бороздки от карандашного грифеля — все-таки человеческое сознание не бумага, а Старый Сапог стирала второпях, мимоходом.

Инга:…Так говорила о Высших…Яне могла… Быть с Высшими, управлять людьми… Испытайте меня…

Тарасия:…Думаешь, достаточно одного твоего желания?..

Инга:…Переступила через кровь… Докажу…

Тарасия:…Что ж, попробуй… Предупреждаю… Скрывающие чары, тебе еще учиться…

Последний обрывок фразы заставил Валеаса сдержанно 4 ухмыльнуться: он ведь уничтожил, хоть и не без труда, чары Высшей.

В голове не укладывается… Видимо, я это не просто подумал, а пробормотал вслух, потому что Олимпия отозвалась:

— А я, знаете, понимаю… Когда я была маленькая, мы с мамой кое-как перебивались от зарплаты до зарплаты, денег вечно не хватало, а мне хотелось новых кукол, они же красивые. Поганкой я была, как выражается наставница Текуса, и, чтобы мама купила новую игрушку, ломала старые. У Инги мозги сработали в том же направлении. — Глаза Олы поблескивают из-под челки потрясенно, с театральным испугом. — Я поступала так с куклами, но я бы не подняла руку на своего учителя.

— Еще бы ты попробовала, — саркастически хмыкнул Валеас.

— Ага, и попробую… Ты любишь раздавать другим плюхи, а сам еще какую заслужил! Разбойник, блин, с большой дороги… Когда капитан подкатится побеседовать о дальнейшем, разговаривать с ним буду я, пока ты все хорошие перспективы не угробил. Ну, пожалуйста, ведь это я у нас политтехнолог, поэтому пусть в этот раз будет по-моему!

Они пошли к толпе караванщиков, я побрел следом. У них жизнь продолжается, с перспективами… Это для меня она остановилась, как сломанные часы.

Завернутую в шубу Джазмин положили на высокое хвойное ложе. Караванщики стояли полукрутом, самые оклемавшиеся из пассажиров тоже повыползали из фургонов и присоединились. Бывает, что в пути кто-нибудь умирает, это не повод для паники, а о том, что мы застряли здесь еще полторы недели тому назад, они, будем уповать, не догадаются.

— Господа маги. — Капитан говорил вполголоса, чтобы даже свои не услышали. — Понадобятся ваши чары, чтобы о нас не прознали кесу. Раньше этим занималась покойная миледи Джазмин…

— Не тронут вас кесу, — буркнул Валеас.

Три наших огненных сгустка ударили в груду елажниковых лап одновременно. Взметнулось и загудело бледное при дневном свете пламя. Волшебный огонь сжигает быстро, и скоро на снегу осталось только черное пятно. Заодно и в душе у меня что-то выгорело.

— Пепел соберем и похороним? — предложил первый помощник капитана.

— Она была колдуньей, — возразил Валеас. — Нас нельзя хоронить, иначе какая-нибудь хрень на могиле начнется, побочные остаточные эффекты. Пусть ветер развеет ее прах, и пусть ее дух будет свободен, как ветер.

Мы с Олой повторили за ним традиционные слова прощания. В глазах у меня щипало. Олимпия тоже вполне искренне шмыгнула носом, заметив:

— Она была славная, жалко… Лучше б мы тех двух сучек на тот свет проводили.

— Серые наверняка засекли нас, — услышав о сучках, негромко произнес капитан, поглядывая на стену деревьев, опутанных черными лианами и мочалистыми гирляндами зимнего лишайника, с сугробами на могучих лапах и расплывчатыми, как тучи, вершинами.

— Я ведь уже сказал, не тронут. В третий раз повторить?

— Хотелось бы, господин Мерсмон, обсудить вопрос об условиях сотрудничества…

— Сейчас обсудим. — Кошкой втершись между мужчинами, Олимпия улыбнулась капитану задорно и обворожительно. — Только лучше в тепле за чашкой кофе, согласны? Вал, ты бы пока списочек составил, чего купить в городе, а то у меня память дырявая, ты же знаешь. Дома я таскала с собой карманный комп, он за меня все помнил, а тут он в первый же день сдох — ну, еще тогда, летом… Пойдемте?

Она смело ухватила капитана под руку, и тот повел ее к командной машине. Караванщики уговаривали пассажиров разойтись по фургонам и не нервничать, клятвенно заверяя, что «все в порядке, скоро поедем». Большинство проглатывало эту наглую ложь, но наблюдательных не могли не зацепить косвенные признаки истинного положения вещей: подозрительно утоптанное белое пространство между автоколонной и елажником, кострища кучи мусора, мерзлые разводы помоев, монументальный снеговик… Счастье, если никто не запаникует.

Валеас, вытащив блокнот и карандаш, принялся за перечень покупок.

— Ты раньше знал Джазмин?

— Немного, — отозвался он, не прерывая своего занятия. — Видел раза три-четыре. Она была идеалисткой — сильная, но незащищенная, из-за этого и. кончила так по-глупому. И с ученичками ей под конец не повезло… Я бы на ее месте обоих убил: Ингу — потому что дрянь, а тебя — чтобы не мучился.

— Ты же менталист, мог предупредить, что у Инги на уме! Вместо этого умотал трахаться в пассажирский фургон, как будто тебя туда звали… Наверняка у Инги мозги соскочили с петель, еще когда мы все вместе сидели, мог же сказать! Что, разве не так?

От удара в лицо у меня внутри что-то хрустнуло, в глазах потемнело. Небо качнулось, надвинулось, заполняя почти все поле зрения. Хвойные сгустки оторвались от кряжистых древесных башен и поплыли по кругу. В носоглотке такие ощущения, словно нахлебался мыльной воды, во рту привкус крови.

— Я бы сказал, если б был в курсе, — спокойно сообщил Валеас. — Инга закрылась наглухо, как только узнала, что я менталист. Нормальная мера предосторожности, это ты, дурак, до сих пор ходишь открытый. Дай-ка гляну, я тебе ничего не сломал?

— Не лезь!

Игнорируя протесты, он бесцеремонно ощупал мою физиономию и констатировал:

— Ага, сломал. Не дергайся. Сейчас сделаем, как было.

Караванные охранники поглядывали на нас с профессиональным интересом, однако вмешиваться не спешили — оно им надо? Покончив с первой помощью, Валеас опять взялся за список. Я сидел на снегу, хотя небо больше не кружилось, кровь из носа не текла, и ощущение, будто вместо лицевых костей у меня треснувшая яичная скорлупа, тоже исчезло. Лечить он умеет не хуже, чем бить, но все равно гад.

Как выяснилось позже, это Ола попросила его присмотреть за мной, вот он и «присматривал» в меру своего добросердечия.

Сама она, вернувшись, с ходу объявила:

— Тронемся после обеда. Я все уладила. Главное, не забудь кухлярку забрать из моего рюкзака, и пусть ее в этот раз Эберт ощипывает. С ним я тоже поговорила, ага, так что сейчас он отправился уламывать капитана и писать письмо домой, чтобы там не беспокоились. Прикинь, он сам захотел, типа давно мечтал о каком-нибудь таком приключении. Умолчала я только о том, что ему придется завтра вечером возиться с кухляркой, слушая твои понукания, пусть это будет сюрпризом. — Ола хитренько ухмыльнулась. — С Трансматериковой вообще надо дружить и взаимовыгодничать, они будут еще как рады. Не пугай людей разбойничьей рожей, и они сами к тебе потянутся. И скажи спасибо, что у тебя есть свой личный политтехнолог!

— Спасибо, — усмехнулся Валеас.

Вроде без иронии. Чуть ли не с теплотой.

— Ага, и давай сюда список, это ж самое актуальное…

Неприкаянно слоняюсь вдоль вереницы машин, а шоферы и механики с жизнерадостной руганью разогревают моторы, проверяют колеса и прочее свое хозяйство — на их улице долгожданный праздник.

Меня поедом ела тоска. Если б знал, если б не ушел спать, если б оказался рядом, чтобы отобрать у этой дуры нож… Закричали «Обед!», я вернулся в фургон, с животным аппетитом съел миску перловой каши с разваренными волокнами тушенки. Выпил стакан чаю, по случаю завершения нашего стояния посреди Леса заметно более сладкого, чем в предыдущие полторы недели. Потом опять вылез наружу, меня как на аркане туда тянуло: мысленно сфотографировать это страшное место, где осталась Джазмин, и сохранить в памяти. Хотя «осталась» — неправильное слово. Она здесь не осталась, ее нигде больше нет.

Возле снеговика стоят Валеас и Ола — он инструктирует, она слушает и кивает. К ним направляется парень с лыжами в одной руке и разбухшей спортивной сумкой в другой. Физиономия точно знакомая, но не помню, как зовут.

— Привет! — улыбается он, дождавшись окончания разговора.

И смотрит из-под косой челки с вызовом, но не воинственно, как перед дракой, а с каким-то непонятным для меня вызовом, словно дразнит. Нашел с кем играть. Валеас его сейчас зашибет.

— Ладненько, все поняла, — еще раз энергично кивает Ола. — Не боись, не заплутаю. Я так хочу в город, что найду его с завязанными глазами в кромешном вакууме. А ты, Матиас, не убегай, со мной поедешь.

Лесной колдун меряет взглядом подошедшего парня, но вместо того, чтобы одним ударом стереть провоцирующую улыбку, неожиданно ухмыляется в ответ:

— Лыжи оставь, наденешь снегоступы. Там иначе не пройти. А барахло надо было сложить в рюкзак.

— У меня нет рюкзака. Зато есть коньяк и сгущенка, выпросил у капитана. Может, я тогда схожу, поищу рюкзак?

— Давай сюда. — Валеас отобрал у него увесистую сумку и легко закинул на плечо. — На заимке будем завтра, а сегодня заночуем в шалаше, до которого еще добраться надо, так что шевелись.

Теперь до меня дошло, что это Эберт. Я-то привык видеть его умирающим на койке в медфургоне, а тут он живой и здоровый, разве что лицо исхудалое, и ведет себя так, словно собрался на пикник. Интересно, ему хотя бы объяснили, что он заложник?

— Матиас, идем.

Олимпия взяла меня за руку. Я пошел за ней и только после спохватился: «Во время движения каравана пассажиру надлежит находиться в пассажирском фургоне согласно указанному в билете месту».

— Идем-идем, не робей. Я же сказала, ты со мной.

Какой мальчишка не мечтал прокатиться на таран-машине? Но чтобы эта мечта вдруг сбылась, да еще в один день с горькой и страшной потерей… Наверное, из-за этого совмещения у меня в мозгах что-то затуманилось, и все казалось не вполне реальным: чудовищные гусеницы с забитыми снегом сегментами, крепкий запах солярки и мазута, вибрирующая металлическая лесенка, уводящая наверх и в глубь рокочущей громады. Кабина — целая комната с шестью креслами: для водителя, для капитана, для штурмана, для следопыта и еще два для стажеров. Я занял одно из стажерских, в другом сидел Хорхе, ученик спившегося Куто, а Ола устроилась на месте следопыта. Кресла мягкие и глубокие, вдобавок снабжены ремнями, чтобы при необходимости пристегиваться. Панель управления — святая святых, торчащие рычаги, трубка для переговоров с механиком, громадное лобовое стекло-триплекс — без сетки, но толстенное, пуля не пробьет, а если понадобится, его перекрывают выдвижные бронированные створки. Смотришь наружу, словно с высоты третьего этажа.

Двигатели таран-машины взревели в полную силу, и мы наконец-то поехали.

Пробовали когда-нибудь разобраться с собственным душевным раздраем, всматриваясь, словно в схему городского транспорта, в другого человека — в надежде, что вас каким-то чудом подтолкнут к ответам на все вопросы? Бесполезно. Тем более мы с Олой во всех отношениях разные. Я парень, она девушка. Я классический, она лесная. Я коренной долгианин, уроженец Юлузы, она иноземка с Изначальной, выросшая в гигантском городе из тех, что называют «мегаполисами», среди диковин почище всякой магии. Из-за меня караван сбился с пути, она вывела его из заваленной снегом колдовской пущи к Кордейскому архипелагу. Если сравнивать характеры, тоже никаких совпадений, и все-таки я ждал от нее — или, скорее, от своего общения с ней — подсказок, что делать дальше.

После того как первая эйфория схлынула, караванщики посматривали на Олимпию настороженно: справится — не справится, черт ее знает, но на шестой день впереди вырос, выше самых высоких хвойных великанов, причудливый белый гребень — Пьяный хребет. Относительно небольшой горный массив, нанесенный на все карты ориентир. Тогда недоверие сошло на нет.

— Мне сам Лес дорогу подсказывает. У нас взаимная любовь, он меня аж с родной Земли сюда выманил.

— Это правда, что ты прыгнула в схлопывающийся портал?

— Правда. Если б осталась там, я бы сторчалась от тоски. Хорошо, вовремя это поняла. За секунду, прикинь, до «уже поздно».

— Извини, что бы ты сделала?

— Ну, подсела бы на наркотики и все такое.

Я бы не смог ни сунуться в нестабильный портал, ни «подсесть». Но это не потому, что я более рассудительный и нравственный, чем Ола. Просто мы по-разному устроены.

В кабину таран-машины меня пустили только в тот первый раз, а потом я, как полагается дисциплинированному пассажиру, ехал в своем купе. Рядом запертое и опечатанное пустое купе, которое занимали раньше Джазмин с Ингой. Словно за стенкой ледник и оттуда тянет почти потусторонней стужей.

По вечерам, когда караван останавливался, я ходил к Олимпии в гости. Ей предоставили свободные апартаменты водном из фургонов первого класса: две смежные комнатки с персональным туалетом, королевская кровать, расписанный ирисами эмалированный умывальник, круглое настенное зеркало с золоченым ободком, привинченные к полу плюшевые кресла, на окнах лакированные жалюзи, на полу ковры с геометрическим узором в коричневых тонах.

Вначале мы сразу лезли в кровать — и все побоку. Днем думалось: убьет меня Валеас, это для него что муху прихлопнуть, из-под земли достанет и убьет. Но тут же возникала другая мысль, вперебивку: ну и ладно, пусть убивает, зато сейчас у меня есть Ола.

Вскоре после того, как феерические белые фестоны Пьяного хребта остались позади, у нее начались особенные женские дни, и тогда на смену постели пришли разговоры.

— Мы жили на двадцать четвертом этаже, можешь себе представить?

Я кивал: «ага, представляю», хотя видел небоскребы только на картинках и в кино — и то не мог отделаться от впечатления, что это сплошные фантазии, а в жизни такие дома невозможны.

— Мама, папа и я. Папа работал участковым контролером муниципальных мусороуборочных роботов, мама была «карамельной девочкой». «Карамельные девочки» — это те, кто подходит на улице и зазывает во всякие магазины, салоны и так далее. Сколько за это платят, сам догадайся. Они с папой так познакомились, и она бросила этот отстой, но когда мне было пять лет, папе раскроил голову глюкнувший робот. Говорили, что это подстроил наладчик с их участка, сводивший счеты из-за придирок, но доказать ничего не доказали. Мы с мамой остались вдвоем. Она убегала на работу, а меня запирала в нашей маленькой квартирке, потом я стала ходить в школу. За папу платили не ахти какую пенсию, но мама старалась накопить денег на мою дальнейшую учебу. Ей хотелось, чтобы я получила приличную профессию, а не перебивалась, как она, всякой дешевкой последнего разбора. В «карамельные девочки» ее больше не брали, и она подрабатывала нянькой у богатых. Такая мерзопакость… Ей везло на «подкладочников» — так у них в агентстве «Добрая бонна» называли хитрожопых клиентов, которые суют денежку под половик, или в кухонный шкаф, иди еще куда, а потом заставляют тебя там прибраться. Проверка: возьмешь — не возьмешь. Моя мама ни в жизнь не тронула бы чужого, и эти подкладочные фокусы сильно портили ей настроение. Вдобавок детки были под стать родителям и всяко изгалялись, твердо зная, что им ничего за это не будет, а если она хотя бы голос повысит, ее уволят. Однажды ей облили голову акриловой краской. Типа шутка. Хозяева тогда заявили: твоя проблема, мы тебе платим за то, чтобы дети нам не мешали. Маме пришлось срезать волосы почти под ноль, и, что характерно, ни фига за ущерб она не получила, а в суд подавать не захотела. Ох, как оно им отлилось потом… Года через три эта семейка полетела на Луну, купила часовую экскурсию по Морю Спокойствия, и прогулочный модуль разгерметизировался, а помощь опоздала. Я только здесь уяснила, что это была скорее всего моя работа. Когда мама плакала дома после инцидента с краской, я очень-очень сильно пожелала им зла. Кстати, ничуточки не раскаиваюсь, потому что не фиг было с ней так поступать.

Смотрит с затаенным вызовом. Ясные глаза, слегка вздернутый прямой нос, упрямый точеный подбородок. Красивая и чуждая рефлексии, а у меня все наоборот. Нет, никаких подсказок для дальнейшей жизни я у нее не найду, и все-таки мне с ней хорошо. Хоть и убьют меня за это нечаянное дорожное счастье, как пить дать убьют.

— Мне было шестнадцать, когда маму сбила насмерть машина. Меня, как несовершеннолетнюю, упекли в госприют для детей-сирот. Гадючник редкой паршивости. Эти сиротки были намного паскудней твоих одноклассников, которых съела последка. Иерархия хуже, чем у взрослых бандитов, девчонок насилуют, аутсайдеров бьют, макают головой в унитаз и все в этом роде. Учителя и воспитательницы ни хрена поделать не могут — здесь самим бы уцелеть, и благоразумно притворяются, будто в упор ничего не видят. Причем меня запихнули в этот ад не в наказание, а из гуманных соображений, типа для моей же пользы. Я оттуда сделала ноги, потому что понимала свою пользу иначе. Я ведь была новенькая, да еще из домашних, и занять там мало-мальски привилегированное положение мне никак не светило. Естественно, объявили в розыск, но криминала за мной не числилось, так что специально не ловили. Другое дело, если б я попалась — сдали бы обратно, поэтому целых два года мне надо было перекантоваться в подполье. Я тогда объездила автостопом почти всю Европу, иногда воровала, иногда трахалась за кредитки или за еду. Чего у тебя сразу такие глаза? Ну да, я не хотела быть подстилкой для прыщавых вожаков госприюта, а ради заработка — почему нет? Из двух зол я выбрала то, за которое хотя бы деньги платят.

Этого я тоже понять не могу и ни за что бы насчет Олы такого не подумал, пока сама не сказала. И еще я, наверное, не рискнул бы сбежать из приюта, пусть даже совсем гнусного, в полную неизвестность.

— Под конец этого чокнутого квеста я прибилась к банде лесби и болталась везде вместе с ними, а когда мне стукнуло восемнадцать, отправилась выцарапывать свою квартиру. Какой разговорец у нас состоялся с муниципальной дамой из Департамента Опеки, какое охренительное взаимное лицемерие… Она ведь отлично знала, что творится в госприютах, и однако же, глазом накрашенным не моргнув, сплавляла туда таких, как я, — потому что по закону положено. И начни кто кричать направо и налево о тамошнем беспределе, ей станет стремно, поэтому она постарается такого человека упрятать куда-нибудь, типа в психушку. Я это мигом схватила и разговаривала с ней милым доверительным тоном, ссылаясь на свою стеснительность, впечатлительность и все такое: мне, пай-девочке, там было непривычно, поэтому я ушла, и я уже забыла все, что там видела-слышала, а теперь хочу стать полезным членом нашего прогрессивного общества, бла-бла-бла. Она оценила и не стала меня гробить. Вроде как я успешно сдала экзамен на социальную зрелость. Получила документы, снова поселилась дома, потом и работенка по способностям подвернулась. Меня взяли в «Бюро ДСП», расшифровывается как «Движущая Сила Политики». Мы на заказ дурили головы электорату: всякие-разные пикеты, митинги, провокации. Естественно, это неплохо оплачивалось, а в будущем я собиралась стать дипломированным политтехнологом — и на все забила, когда меня позвал Лес.

— Не жалеешь?

— Представь себе, нет.

— И не скучаешь?

— Всяко бывает. Там у нас, конечно, потоки информации, масса интересного, больше наворотов… Зато здесь мне лучше живется.

И после коротенькой паузы Ола серьезно добавила:

— Живется — от слова «жить».

— Кажется, понимаю, — произнес я не вполне уверенно.

— Здесь я отмякла, вытряхнула из себя все лишнее, а там я такой, как была тогда, осталась бы насовсем. Во фразочку выдала, а? — Она сама над собой засмеялась и потянулась за чашкой с жидким, но сладким кофе, в который мы еще и коньяк от капитанских щедрот доливали. — У меня там была куча приятелей, подружек, знакомых, я же общительная, но друзей не было ни одного. А тут у меня есть друг. Эвка. Привезу ей подарков из города, она любит шоколад и картинки с кошками.

— Еще одна лесная ведьма?

— Ага. — Глаза у Олы блеснули так, словно с этой Эвкой связана какая-то тайна, о которой я нипочем не догадаюсь.

— Сколько же вас там, на этой заимке?

— Конкретно двое, мы с Валом. Эвка гостит у нас время от времени. Там настоящие бревенчатые хоромы — восемь комнат, кухня, баня, кладовки, теплый санузел. Жалко, наставница Текуса не с нами. Чудесная женщина, хоть и любит иногда поиграть в Бабу-ягу. В начале зимы она отослала нас в Лес и на прощанье сказала: когда почую свою смерть — позову, чтобы вы пришли меня проводить. После того как убили Изабеллу, она расхворалась и еще больше постарела. — И, словно без всякой связи, Олимпия с ожесточением прошептала: — Мразь эта Инга…

Не Ингу ей хотелось обругать, но недаром же она, как сама выразилась, «успешно сдала экзамен на социальную зрелость».

— Вы там не мерзнете? А то Эберт ведь только-только после пневмонии…

У меня с «социальной зрелостью» тоже все в порядке, лучше увести разговор подальше от чреватой темы.

— Там тепло. Однажды, когда ударили морозы, мы так раскочегарили, что ходили по дому в одних трусах, Эвка над нами смеялась. Снаружи минус двадцать шесть, на окнах сверкают ледяные загогулины, а у нас отдельно взятые тропики. Эберту по-любому лучше было остаться там, чем ехать с караваном дальше. Вал не даст ему заболеть, а в дороге он бы запросто снова простудился.

— Если бы вы пришли раньше…

Подумалось о Джазмин, которая, возможно, не обессилела бы до такой степени и смогла бы дать отпор убийце, появись лесные раньше на несколько дней.

— Нас тут не было, мы на тризну ходили.

— На какую? — растерянно моргаю.

— Ты же слышал о Девятицветной Изморози… Вот по этому поводу и была тризна. К тому же Вал принимал участие в охоте на убийц.

— Вместе с серыми?..

— И скажите ему за это большое человеческое спасибо, потому что иначе они вырезали бы в отместку весь ваш караван.

Я вспомнил госпожу Старый Сапог с ее рюкзачком из бархатной шкурки кесу. Такая деталь взбесила бы автохтонов… А Высших, по слухам, убить невозможно, так что рисковала она отнюдь не собственной жизнью. И Инга променяла Джазмин на это. Выбрала себе новую наставницу в самый раз.

Догадываюсь:

— Эвка твоя — кесу?

— Княжна. Родоплеменная аристократка до кончиков когтей. Владеть холодным оружием научилась раньше, чем ходить. Красивая, лицом на кошку похожа.

— Ола, они же убивают людей! Нападают на окраинные деревни, и после них там одни растерзанные трупы.

— А люди убивают их. Нападают на стойбища, и там после тоже одни трупы, в том числе раскатанные в лепешку. Война. Не бывает, чтобы в такой войне одна сторона была плохой, а другая хорошей. Я лесная колдунья и должна быть мостиком между людьми, которых пустили сюда жить — не помню сколько лет назад, — и тем, что здесь было всегда. Джазмин, наверное, объясняла вам такие вещи, правда? Ты прикинь, сколько смертей с обеих сторон не случилось благодаря тому, что есть мы с Валом, и еще Текуса, и еще была Изабелла… Кроме того, когда я тут поначалу влипла, меня подобрала и пригрела именно та сторона. О людях, которые воюют с кесу, на основе личного опыта ничего положительного сказать не могу, вот так-то.

— А Валеас тебе кто?

Спросил и малость испугался, хотя его сейчас нет рядом.

— Это он притащил меня летом к Текусе. Бабка оказалась классная, особенно когда я перебралась сюда насовсем и узнала ее получше. Валу я тоже по уши обязана, он меня очень крупно и круто выручил. Вообще-то не специально, он хотел укрыться от дождика в какой-никакой халупе и в своем типичном стиле смел с пути все препятствия, тогда мы и познакомились. Иначе мне бы кирдык. Потом Изабелла взяла меня в дочки, и я у него заместо младшей сестренки, хотя по возрасту мы ровесники. Знаешь, тот вариант, когда сестренке всегда готовы надавать тумаков, но в беде не бросят.

— Если вы как брат и сестра… То есть…

— То есть мы не спим, если ты об этом. Вернее, спим, но не друг с другом.

Я чуть не ляпнул «почему?», однако решил, что лучше не докапываться. Вдруг это связано с их лесной магией, из тех вещей, которые нельзя обсуждать с посторонними, тогда Ола может рассердиться.

Так как уже открыл рот, спросил другое:

— Он не собирается стать целителем?

— Ага, дожидайся. Изабелла с Текусой пытались его на это направить, а ему неинтересно. Так-то он запросто может срастить перелом, закрыть рану, убить заразу, даже серые шаманки фигеют, когда на это смотрят, но он не хочет быть лекарем. Подлечить кого-то из своих — всегда пожалуйста, упрашивать не надо. И еще он за интим этим расплачивается. Не знаю, с кем он был той ночью в облезлом фургоне второго класса, но внакладе там не остались. Вал не паразит вроде тех, о ком тогда говорили. Что-то берет, что-то дает взамен.

Как бы она ни выгораживала своего «старшего братца», мне он глубоко неприятен. Не будь он лесным колдуном, мотать бы ему срок на каторге. Есть за что, не сомневаюсь. Да хотя бы за тот ночной визит в пассажирский фургон, нашел себе бордель… Не говоря о сотрудничестве с серыми хищницами и убийстве солдат из карательного отряда. Для того чтобы быть связующим звеном между людьми и Лесом, убивать людей совсем не обязательно.

Вслух я об этом не стал. Ола ведь и сама дружит с княжной Эвкой, которая на самом деле вовсе не Эвка, а носит какое-нибудь длинное изящное имя, как у них принято.

А Валеас мерзавец еще и потому, что не хочет становиться лекарем. Кто его спрашивает, если у него дар? Да если б я позволил себе такие выкрутасы, мне бы живо поставили мозги на место.

На периферии скребется невнятная ускользающая мысль: и не ухватишь, и не уходит. Важная мысль, так что лучше бы она оформилась… Надо ее вытянуть, Джазмин нас этому учила, как и многому другому.

…Закрытое книгохранилище библиотеки Танхалийского университета, куда нас с Ингой пустили по просьбе наставницы, чтобы мы посмотрели там кое-какие раритетные издания по истории магии. Случайно подвернувшийся под руку сборник в неброской обложке: «Кесейские мифы и легенды», переводчик и составитель Изабелла Мерсмон. Мать Валеаса, как теперь понимаю. Меня тогда поразил сам факт существования такой книжки — невероятно, как молочный дождь или растущие на деревьях ботинки, — и я принялся ее листать, пока Инга, охваченная командирским зудом, не шикнула, чтобы я положил «эту ерунду» на место и смотрел, что велели.

Сказание о княгине Оссэвиэдме. Когда враги ее отравили, кланы, прежде объединенные под ее властью, начали между собой воевать, но год спустя старая шаманка по имени Шэкэдикьян-Танса вернула из Страны Мертвых предательски убитую правительницу, и та, вновь воцарившись, положила конец кровавым сварам. Гляди-ка, даже имена сказочных серых бестий запомнил… Мотив возвращения мелькал и в других текстах этого сборника.

— Ты чего? — интересуется Ола.

Запинаясь и путаясь, словно только вчера научился разговаривать, выкладываю свои соображения. Если кесу умеют воскрешать умерших, вдруг и Джазмин можно вернуть? Холодный зимний ветер развеял ее прах, но ведь отравленную княгиню Оссэвиэдме тоже, как сообщает легенда, сожгли на погребальном костре — и это не помешало ее воскресить.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. — Она становится серьезной, как никогда, и я впервые вспоминаю о том, что она старше меня лет на десять, до сих пор это совершенно не чувствовалось.

— А ты знаешь?

В ее глазах мелькает что-то, заставляющее меня сделать вывод: да, знает. Хотя бы приблизительно. Во всяком случае, побольше, чем я.

Уловив, что я это понял, Олимпия с досадой вздыхает:

— Матиас, это совсем не то, что ты думаешь. Никакое не воскрешение и не вызов духа из Страны Мертвых. Я ведь тоже совала сюда нос, из чистого любопытства… — Она слегка покусывает припухлые губы и как будто колеблется, говорить ли дальше. — Специально мне никто ничего не объяснял, я эти знания нахватала по кусочкам, где сумела, потом слепила вместе и спросила у Изабеллы: правильная картинка или нет? Она подтвердила: правильная, молодец. Ну, ладно, поделюсь, но тебе от этой информации не будет ни жарко, ни холодно.

Киваю. Заранее захватывает дух.

— Клянусь, я никому не скажу.

— Не имеет значения, все равно это специфическая волшба кесу, недоступная людям, но ты и в самом деле лучше не болтай. Это называется длиннющим кесейским словом, которое переводится как «выбор одного из двух». Не догадываешься, кто и что выбирает?

Беспомощно мотаю головой.

— А вот я в свое время догадалась… Чтобы выгорело, необходимо соблюсти несколько условий. Во-первых, после смерти того, кого хочешь вернуть, должно пройти как минимум полгода. То есть половина долгого года, шестнадцать человеческих лет. Во-вторых, нужна кесу-шаманка, готовая на крайняк пожертвовать собой, лишь бы все получилось. Для шаманки это смертельно опасный трюк, она должна провести дух того, кого предстоит вернуть, через Страну Мертвых, другого пути нет, и при этом сама рискует. А в-третьих, самое главное… Не понял еще, что в-третьих?

Снова мотаю головой, хотя что-то брезжит… И похоже это «что-то» на бесконечные шахматные поля, уходящие к горизонту, на броуновское движение молекул, на библиотеку из рассказа древнего староземного писателя Борхеса, которого Джазмин очень любила.

— Нужна такая мелочь, как согласие и желание в данном случае самой Джазмин, — продолжает Ола. — Вернее, того человека, которым она станет в следующем рождении. Надо, чтобы она вспомнила, кем была раньше, и захотела бы снова превратиться в прежнюю Джазмин. Потому и называется «выбор одного из двух». Княгиня Оссэвиэдме вернулась не с того света, а с этого, как бы из новой жизни в предыдущую, чтобы разобраться с актуальными княжескими косяками. Сам подумай, понадобится ли оно Джазмин?

Я подумал — и почти зажмурился от подступившего ужаса. Нет. Скорее всего нет… С учениками она потерпела под конец полный крах, тут Валеас прав, хоть он мне и не нравится. Припомнилось постоянное в последнее время выражение безмерной усталости в ее лихорадочно блестящих агатовых глазах. Лучше пусть она будет свободна, как ветер, и пусть у нее в следующий раз все сложится удачней… Эту мысль перебила другая, о нескончаемом круговороте молекул и духов, и я, невольно ежась, как от внезапного холода, потянулся плеснуть коньяка в чашку с остывшей бурдой.

А потом мы сидели в «Кофейне-на-Бугре», пили «Зимний капучино» с пышной кремовой пеной и смотрели на громоздящиеся за окном черепичные крыши.

Этот дорожный кошмар все-таки закончился, и если б еще можно было сказать, что все остались живы… Не все. И я по-прежнему не знаю, что мне теперь делать. Ола не подскажет, она не из тех, от кого дождешься таких подсказок.

— Ничего себе эта ваша Танхала! — Ее глаза светятся из-под челки весело и мечтательно, с предвкушением. — И отель у Трансматериковой вполне ничего себе, мне понравилось. Наперво пойду в косметический салон, потом на разведку по магазинам… Марленский пассаж — это ведь отсюда недалеко?

Капучино с сахаром, а все равно не может перебить привкус горечи. Пшенично-пепельная челка, лукавые и сочувственные улыбочки, не всегда понятные иноземные словечки, скульптурно точеное тело, сильное и распутное, — все это ускользает, уплывает, не удержать мне Олу. Да я знал это с самого начала.

— До пассажа отсюда минут пятнадцать по улице Желтых Мимоз, — отвечаю как ни в чем не бывало. — Ты ведь любишь городскую жизнь, сразу видно.

— Люблю, — и не думает отпираться. — Собираюсь получить все городские удовольствия по полной программе, а потом затоскую по Лесу — и двину обратно с попутным караваном.

— Тогда тебя обменяют на Эберта?

— Наверное. Если он не захочет остаться. — Тут она почему-то ухмыляется, как будто ей рассказали неприличный анекдот, а потом, уже серьезно, добавляет: — Мне и в Лесу, и в городе хорошо, измерение у вас потрясающее, высший класс! То есть не у вас, а у нас, я же теперь тоже здешняя.

— Ты из-за этого так и не стала политтехнологом, как тебе когда-то хотелось.

Сам не знаю, зачем ворошу ее прошлое, напоминаю о несбывшихся мечтах. Возможно, всего-навсего для того, чтобы лишний раз ощутить нашу близость, которая, чувствую, в скором времени рассеется, словно слабенькие ученические чары.

— Еще все впереди. — Выражение лица у нее становится хитрющее. — Кто сказал, что я забила на профессиональный рост? Мне есть на ком тренироваться. Вот увидишь, я еще сделаю из Вала такого политика, что все закачаются и обрыдаются!

— Колдуны в политику не играют, — сообщил я с проблеском превосходства (не все-то она знает лучше меня). — Мы в стороне от этой суеты, так было всегда, с самого начала.

— Бывают же исключения из правил, — она хмыкнула с самоуверенным прищуром из-под челки, — которые вроде как подтверждают эти самые правила, чтобы правилам было не обидно. У Вала ого-го какие задатки, но с ним в этом направлении еще работать и работать. Успеется, мы же подвид С, времени у нас уймища.

— И что у вас за политическая платформа? — Меня и впрямь разобрало любопытство.

— Да без разницы, об этих заморочках Вал пусть сам думает. А я имиджмейкер и консультант по пиару, у меня, если улавливаешь, другая специализация. Если честно, все эти идеологии-болтологии никогда меня не интересовали. Я же не электорат, чтобы грузиться этой мурой.

Немного боязно мне стало от ее радужных планов. Может, лучше не надо бы делать из Валеаса такого политика, чтобы все обрыдались? Сказать об этом вслух не успел, официантка в белом крахмальном переднике положила передо мной счет.

Мы с Олой вместе дошли до Марленского пассажа.

— Ну, пока, Матиас. — Она озорно и тепло улыбнулась. — Главное, не скисай из-за своих проблем. Когда-нибудь еще встретимся!

Я смотрел ей вслед сквозь снежную пыль, искрящуюся в лучах проглянувшего из облачных хлябей солнца. Олимпия направилась к трем стрельчатым аркам, под которыми то и дело открывались и закрывались замызганные стеклянные двери. Над средней, самой высокой, самодовольно белели часы с модерновыми фигурными стрелками. Моя лесная ведьма лавировала в суетящейся толпе, словно танцуя. Поношенные рыжевато-коричневые ботинки (она не пошла гулять по городу в кесейских мокасинах, и правильно сделала) уверенно месили рыхлую снежную кашу, сдобренную солью.

И не моя она вовсе. Если Валеас напоминает смертельно опасного крупного хищника, то она вроде серебристой луницы, верткой, нахальной, любопытной и независимой. Ее не удержишь — выскользнет из рук, оставив память о легком шелковистом прикосновении.

Не думайте, я ведь прекрасно понимаю, что Ола беспринципная, циничная, бессовестная, сообщница Валеаса, подружка серой княжны Эвки, а от ее «гражданской позиции» у кого угодно волосы встанут дыбом. И все-таки есть в ней толика той человеческой доброты, которая, по словам Джазмин, прорастает сама собой, как трава, несмотря ни на что.

А образцово правильная Инга этого лишена — качественный бетон, никакая трава не пробьется. На Земле Изначальной Инга стала бы ярой революционеркой, или террористкой, или несгибаемым функционером какой-нибудь тоталитарной организации, для которой «цель оправдывает средства». А у нас кем станет — Высшей? Господи, спаси и сохрани нас, если это так.

Ола скрылась в дверях Марленского пассажа. Подняв воротник, чтобы снежинки не лезли за шиворот, я подумал о том, что она, если разобраться, честная. Никакого противоречия, она всеми своими штришками невербально предупреждает: «Вот такое я хитрое-прехитрое существо, имейте в виду». А Инга до последнего времени (до тех пор, пока не свела знакомство со Старым Сапогом) смотрела на Джазмин восторженно и преданно, как примерная ученица. Что называется, ела глазами. Вот и съела в конце концов.

И что мне все-таки делать дальше? То есть так-то я знаю, что должен пойти к старейшим колдунам Танхалы, рассказать о своем проступке, о суде, о приговоре, о том, как погибла Джазмин, и после этого меня определят на какой-нибудь продуктовый склад, вдобавок назначат (скорее всего по жребию) временного наставника для обучения способам блокировки, чтобы на будущее никаких резонансов. Вряд ли обучение выйдет за рамки необходимого и достаточного. Я теперь не смею претендовать на что-то большее.

Но что мне делать с самим собой, кто бы объяснил!

Пришедшая вслед за этим мысль так меня поразила, что я чуть не поскользнулся на темной наледи, притаившейся под месивом киснущего на тротуаре соленого снега.

Слова о подлости, которые стоили Джазмин жизни. Убив ее, Инга подтвердила то, что хотела опровергнуть, доказала поступком то, от чего вслух отпиралась. С такими, как она, это случается сплошь и рядом.

Тут я снова вздрогнул: в бледном искрении снежинок, сыплющихся с облачного неба в солнечных прорехах, мне почудилась на миг улыбка Джазмин.

Андрей Фролов

Сибирская быль

Трем женщинам.

Нет еще на свете науки, изучившей любовь. И нет еще человека, который бы точно сказал, что это такое. А если и появится такой «ученый», то будет он проклят человечеством за осквернение самого чистого и прекрасного чувства, на которое способен человек…

Одна из них.

Бывает так, что очень часто не замечаешь очевидных и вполне простых вещей. А иногда просто ошибаешься, принимая одно за другое. Например, добро и зло, свет и тьма — материи настолько труднопонимаемые и настолько же не объяснимые словами человеческого лексикона, его категориями. Но люди зачастую вовсе не замечают тонкой грани меж ними, а то и вообще путают между собой, искренне полагая, что знают истину и имеют право судить.

Говоря так, я, конечно, в ваших глазах сейчас претендую на некоторую объективность… всезнание, что ли, но… если будет угодно или есть особое желание — осудите меня. Спорить ни с кем не собираюсь, незачем. Просто полагаю, что видел немало, а от этого и понимать кое-чего научиться несложно. Только бы голову иметь…

История, которую я хочу вам рассказать, возможно, как раз о таких людях. Вроде бы и неглупые, вроде бы и не дети, вроде в жизни разбираются, а на тебе… Хотя тут судить, конечно, не мне. Я просто продам за то, за что купил.

Слушать и рассказывать — моя жизнь: хлебом меня не кормите, а дайте потрепать языком. Хотя если вы за это еще и кусок хлеба дадите, счастью моему человеческому предела просто не будет.

При этом хочу предупредить, что искренне верю в хорошие финалы, в добрых фей и непобедимых героев, спасающих народы. Поэтому, если я буду улыбаться чаще, чем это нравится вам, прошу, не держите на меня обиды. Я часто улыбаюсь. Что бы ни произошло. Я так привык. Хоть часто и говорю невеселые вещи.

Давайте лучше я сяду к вам другим боком, тогда почти не будет видно недостающего зуба. Это бывает. Когда поживешь на этой земле и кое-что узнаешь о ней, рано или поздно, в детстве или в старости, ты нет-нет да и потеряешь пару белоснежных зубов. Но это я немного отвлекся…

В общем, нам с вами спешить некуда. Если хотите, можете передвинуться вот сюда, на солнце. Тут чисто, поверьте, я сижу на этом месте каждый божий день. Вот уже много лет.

Сказать честно, мне чертовски приятно, что вы уделили мне минутку, это под силу далеко не каждому. Класс людей, к которым имеет честь принадлежать ваш покорный слуга, по ряду определенных причин не особо почитаем в народе. Хотя, если разобраться, жизнь на улице имеет свои неоспоримые преимущества перед… Что? Ах да, простите, перехожу к сути.

Одно я вам скажу точно — то, что вы услышите от меня, вы никогда не сможете… постичь самостоятельно. Если только не захотите в один прекрасный день стать бродяжкой. Кстати, я еще не рассказывал вам о том, как это произошло? Женщина, которую я всю свою жизнь считал своей матерью… хотя это на самом деле немного другая история. Просто я хотел сказать, что годы, прожитые под открытым небом, заставляют много думать. Замечать разные вещи, на которые у вас попросту нет времени, и думать.

Но одно я вам скажу точно: истина все равно непостижима, как поиск этой тонкой черточки, отделяющей добро от зла.

История, о которой я вам хочу поведать, произошла прямо здесь, на новосибирском Шлюзе, — хотя скажу вам откровенно, подобное вполне могло случиться в любом уголке мира, хоть на Камчатке, хоть в Латинской Америке. Да, кстати, я разве не говорил вам, что мои родители несколько лет прожили в Аргентине? Это было нелегкое время. Хотя то, что происходит сейчас, особо легким тоже не назовешь…

Еще одно я вам могу сказать точно: мне нравится жить прямо у моря. Жизнь словно волна — зимой замерзает, летом плещется легко и свободно. Лови рыбу, купайся. Если повезет, некоторое время проживешь у какой-нибудь… ну, в общем… Да и приработки стороной не обходят. Только на месте сидеть нельзя. А еще нужно побольше улыбаться. Примерно как я.

День только и состоит что из поиска пищи, отдыха, бесконечного загара, превращающего тела в бронзовые статуэтки, да наблюдения за людьми. Они спешат, бегут по своим делам, занятые и сосредоточенные, брезгливо обходят меня стороной, изредка одарив монеткой или, что чаще, проклятием сквозь плотно сжатые зубы. Но при этом рассказывают мне много больше, чем если бы я был их исповедником. Даже молча, занимаясь своими делами и совершенно не думая обо мне, люди рассказывают очень и очень многое. Гораздо большее, чем им хотелось бы поведать. Нужно только уметь наблюдать.

Шлюз для меня — все: рай, реже ад. Родина, дом, убежище и место моего существования. Я не променяю его ни на город, ни на другую страну. Да, конечно, в Аргентине тоже можно загорать, но… Спорить не буду, здесь далеко не всегда так хорошо, как летом, а практически не тронутые человеком леса гудят комарами лишь коротким и жарким летом, а в остальное время насквозь пронизаны ветрами, но… Я все равно люблю это место — тихое и доброе, как персональный Эдем.

Иди на пляж, обирай чужие грядки, лови рыбу и помогай шпане мыть машины. Собирай бутылки и блаженно впечатывайся в покрывающий крыши девятиэтажек гудрон. А хочешь побыть с людьми на равных — дуй на нудистский пляж, падай пузом в песок и лениво поглядывай на резвящихся в волейбол обнаженных красоток. О какой Калифорнии вообще может идти речь?..

Нет, не подумайте, на этот раз я не отвлекся. В том-то и дело, что история, что вы великодушно согласились выслушать от столь странного и не очень толкового рассказчика, и заставила нас всех — и старых и малых, считающих новосибирский Шлюз самым тихим местом на земле, — призадуматься. А с тех пор как она произошла, люди начали нервно оглядываться друг на друга, почти не ходят по ночам в магазин и истерически вопят в ночи, заслышав шелест крыльев летучей мышки, которых у нас тут полным-полно.

То, что вы услышите, может на первый взгляд показаться выдумкой или просто побасенкой, что рассказывают бродяги, чтобы выпросить на очередной кусок хлеба. Но я вам так скажу — мне хлеб сейчас не очень-то и нужен, а если вы найдете способ разговорить любого живущего в районе шлюзового автобусного кольца, то поймете, что сказанное — не просто выдумки и сказки.

Я тысячу раз молил господа, чтобы так оно и оказалось, но откройте глаза, войдите в шепчущую толпу, и вы поймете меня…

— Как скоро?

— Почти, почти, родной, осталось совсем немного…

— Я сильно устал.

— Я знаю, родненький, потерпи, потерпи еще немного. — Она поднялась с пола и склонилась над его лицом, касаясь кожи прядью волос. — Я правда знаю, каково тебе, но прошу: потерпи еще чуть-чуть. Все уже готово, нам остается только дождаться…

— Я голоден. — Он почти встал, решительно обрывая уговоры, и отбросил ее волосы со своего лица.

— Еще не время. — Она мягко, но непреклонно надавила на его плечо, заставляя снова откинуться на подушку, и прикоснулась к его щеке, нежно щекоча ее кончиками ногтей. — Я позабочусь о тебе, поверь, ты не останешься разочарован.

Он отвернулся, уворачиваясь от ладони, и прикрыл глаза. Слишком долго… Охватывая внутренности знакомым болезненным туманом, из глубины организма поднимался голод. Он сглотнул и облизнул пересохшие губы.

— Я умираю?

— Нет, родной, ты не умрешь…

Чувствуете, как похолодало? Так всегда происходит, стоит заговорить об этой истории. Да нет, что вы, не волнуйтесь… просто это так… устроено, что ли. Нет, все в порядке… Отчего же не стоит? Я так скажу — придет осень, и люди вообще пеплом эти события покроют. А потом еще и закопают. Для верности. А я, хе-хе, и вовсе до зимы могу не дотянуть.

А что? Всякое в этой жизни бывает… Так что вы слушайте, а потом другим расскажете. Истории умирать не должны… Вы лучше вот сюда передвиньтесь, а то озябнете в тени совсем. Да это ничего, я отодвинусь. Вот так…

Началось все это не летом. Раньше немного. Солнышко еще только-только поглядывало сверху вниз на промерзших и усталых от зимы людей, лениво одаривая их редкими лучами, на каждом углу кричали про выборы, инаугурацию и войну, городом правил другой мэр. А снег вообще начихал на законы природы, равнодушно наблюдал за наступлением весны и совершенно не собирался таять.

Нелегкое время было, та весна. Много моих знакомых, ну вы понимаете, о ком я говорю, с гриппом слегли тогда и вообще не рассчитывали дотянуть до тепла. Шум этот поднялся, операции по поиску террористов среди бомжей, взрывы домов в других городах. Подвалы чистили, нашу братию гнали на улицу. Да, было нелегко. Хотя мы в этом тоже поучаствовали — нашли тут на Шлюзе одного торговца абрикосами, чучело волосатое… хотя об этом не могу рассказать — расписку взяли какую-то, грозились страшно… мол, чтоб людей не пугать. Ладно, в общем, жили помаленьку да лета ждали. Кормился я тем, что помогал за копейку снег с катеров и яхт сбрасывать, вот и не помер.

Убивают, грабят и насилуют везде. Наш Шлюз не исключение, вот только чужаков у нас тут меньше, да и только. Статистику никто не ведет — кому это надо? Ну, в этом месяце столько-то, а в этом столько-то… Но для своих, для знающих половину двора в лицо, произошедшее той весной — не просто цифры о числе умерших.

Вы, конечно, слышали о похоронах Вадима и Ирины. Кто на Шлюзе этого не слышал?

Красивая печальная сказка, коих патологоанатомы могут рассказать сотни. Они жили счастливо и умерли в один день. Молодые и красивые, словно уснувшие в своих гробах — так мне о них говорили. Скажу честно, ужасно жалею, что не был на похоронах. А народу, говорят, собралось… Все провожать пришли. Такие молодые не должны этот мир покидать — рано. Хотя я вам так скажу: жить в нем они тоже права не имели…

— Как он?

— Неважно… Все время порывается вскочить и броситься вон. Иногда даже бредит.

— И что, бывали откровения? — Хлопнула дверца холодильника, гость устроился на табурете, открывая бутылку пива.

— Нет. — Она едва заметно вздохнула, подставила стакан. — Обычный бред. Знаешь… — Их глаза на миг встретились. — Я уже начинаю задумываться, что мы можем опоздать.

— В самом крайнем случае придется поступить проще. — Он многозначительно посмотрел в окно, задумался на мгновение и поднес бутылку к губам. — Ты знаешь, а я, кажется, уже нашел…

— Да ты что?! — Она отставила нетронутое пиво, придвигаясь поближе и сжимая красивые пальцы в кулачки. — Так быстро? Ты можешь начать с нами…

— Это вряд ли… да и необходимости нет. Я, пожалуй, — он улыбнулся, еще раз посмотрев в окно, — сам.

— Да, наверное. — Она все-таки глотнула пива, проследив за его взглядом. — Но отпускать его сейчас нельзя — все испортит…

— Или умрет. — Пустая бутылка переместилась под стол.

— Я приму решение в самый последний момент.

— Ты молишься?

— Постоянно. Он глух к моим мольбам…

— Не отчаивайся и не теряй веру. Вам что-нибудь нужно? — Он поднялся со стула и по-хозяйски проинспектировал холодильник. — Ну, пиво, понятно, а еще?

Она задумалась, накручивая прядку волос на палец. Кивнула.

— Да, пожалуй. Заскочи на рынок, купи говядины пару килограммов. Посочнее…

— И ты, женщина, — он широко и дружелюбно оскалился, — будешь учить меня, как выбирать мясо?

Она неопределенно повела плечами.

— Ладно, — он положил руку ей на плечо, — я пойду. Вечером или завтра увидимся, привет от меня передавай.

Она кивнула и прикоснулась к его руке.

Да вы подождите, не ругайтесь, дослушайте. Помните, сколько версий ходило? Что ни человек — новая сплетня. И о самоубийстве говорили, и о несчастной любви, прямо Ромео и Джульетта. О покушении, о ритуальном убийстве, ну просто все собрали в кучу. А я вам так скажу: что произошло, чего не было, не суть — умерли они именно вместе, как жить хотели, и в этом их счастье.

Ну да, наверное, не с этого начать стоит. Про похороны да про смерть их печальную, поди, наслышаны, а то и сами там были, а вот правду мало кто знает, а кто знает — боится. Нет… хе-хе, мне нечего бояться, не беспокойтесь.

Со свадьбы их начнем, пожалуй. Ага, точно, оттуда. Где-то в начале марта, когда Вадик из армии вернулся.

Сам его видел, ей-богу. На Кольце с автобуса сошел, водиле рукой помахал, обернулся и замер. Красавец такой, парень видный — ну вылитый жених. Я его прямо и не узнал сначала. Чаще бывает, сгибает людей армия, чище чем зона, сушит и болезнями одаривает. А тут просто расцвел паренек, возмужал, в плечах раздался — статный, высокий, даже загорелый. У нас еще морозы вовсю, а он в одной ветровочке и кепке, кроссовки по снегу скользят. Его ветер прошибает, а он стоит и воздух нюхает, будто пес. Да улыбается.

Я вам так скажу: запросто люди такими не становятся, и семи пядей во лбу не нужно быть, чтобы огонек в груди парня не рассмотреть. Такой огонь и снега топит похлеще майского солнца.

Постоял он, огляделся да прямиком домой зашагал. Да не к себе, а сразу к Иришке. Люди смотрят, оглядываются, кто признает, кто просто улыбнется.

Ирина, говорят, как ему дверь открыла, так просто ему на руки и упала. Дождалась, стало быть. А ждала она его, прямо скажем, верно. Все им свадьбу пророчили, за глаза и в открытую сватали, любовь крепкую сразу видно, а время ее, любовь эту, только закрепило. Письма писали друг другу каждую неделю, Иришка места себе не находила, если почта задерживала. С подружками — только о нем, все фотографию при себе носила, прямо на сердце. На других парней даже не смотрела, а уж сколько их было-то…

Звонок надрывался до тех пор, пока где-то за деревянной перегородкой не щелкнула дверь и до боли знакомый голос не закричал:

— Иду, иду, чего трезвонить-то!

Вадим отпустил кнопку и отступил от двери, чувствуя, как ноги предательски подкашиваются, становятся ватными и чужими. Сердце ухнуло и замерло, подумывая, не разорваться ли. За дверью зашоркали тапочки, клацнул замок. Медленно, словно во сне, дверь поползла в сторону.

Вадим еще немного отступил вбок и увидел ее.

— Здравствуй, Ира…

Она так и замерла — прижав выпачканные мукой руки к фартуку, широко распахнув бездонные глаза — ошарашенная и беззащитная. Еще не веря себе, она судорожно втянула воздух, губы ее дрогнули, и она бросилась ему на грудь, уже не пытаясь скрыть слез.

— Вадик, миленький, любимый, вернулся!

Он шагнул навстречу, распахнул руки и укрыл любимого человечка от всего остального мира в своих объятиях. Ирина прижалась к его груди, ее пальцы все гладили Вадима — его волосы, плечи, спину, руки.

— Вадик, Вадик, любимый. — Ирина что-то бормотала, шептала, иногда всем телом содрогаясь от душивших ее слез. Вадим еще крепче обнял ее, поглаживая по волосам.

— Все хорошо, любовь моя. Ну не плачь, я вернулся, вернулся… к тебе пришел. Не плачь, солнышко. — Он осторожно разомкнул объятья и приподнял заплаканное лицо девушки за подбородок. К горлу подкатила противная предательская волна. — Все хорошо, — повторил Вадим и поцеловал Ирину в губы, долго, нежно, чувствуя соль катящихся по лицу слез.

— Я тебя так ждала… — Ира вновь опустила лицо, пряча его на широкой груди парня. Стараясь не испачкать лицо мукой, принялась вытирать глаза. — Любимый…

Обоим стало так спокойно и легко, и они замерли прямо посреди подъезда, прижавшись друг к другу, словно боялись — отпусти, и исчезнет. Холод, сквозняк — все наплевать. Жарче костра горела в тот миг в старом обшарпанном подъезде любовь двух молодых сердец.

— Ирка, чтоб тебя! Рыба подгорает! Марш на кухню!.. — Торопливые шаги, мама в дверях, тяжелое «ох!» и хватание за сердце, а после громогласное: — Гришка! Вадик вернулся! — И снова слезы.

Это от радости.

Ириша красавицей была, что уж тут говорить. Высокая, чернобровая, фигура — прямо оса, а сколько за ней парней увивалось, просто жуть. Ни на кого не смотрела и наговоров не слушала, своего ждала. Вот и дождалась.

Ну как Вадим вернулся, может, слыхали, тут праздник был — хоть в город от шума уезжай. Родители-то молодых люди не бедные, работящие, копейки не зажимают. Устроили встречу, да и помолвку сразу под это дело. Вадька с пацанами половину массива споил в эти дни, гомонили и гуляли с утра до ночи. Идут прямо по улице всей бандой, хвать тебя за рукав — и «Ну-ка, пей, наш Вадик из армии пришел!». Да попробуй не выпить… Иришка на седьмом небе была, и, почти не сговариваясь, все начали готовиться к скорой свадьбе.

Хорошо было, радостно на них смотреть. По молу гуляли, и ни снег, ни ветер им счастья испортить не могли. Тепла не дождались — решили свадьбу прямо так играть…

— И что? Ни разу?

— Да ну тебя, дурака! — Иринка рассмеялась и игриво оттолкнула друга. — Собирает чушь всякую! Иди вон, если такой недоверчивый, людей поспрашивай.

Вадим засмеялся и притянул девушку к себе.

— Да ладно, чего там, я уже поспрашивал. — Он улыбнулся и наклонил голову, стараясь поймать ее губы.

Она увернулась, нахмурилась и в притворном гневе воскликнула:

— Ах, ты еще и следить за мной вздумал! Кольку, поди, своего посылал за мной приглядывать?!

— Ну и Кольку тоже. — Вадим все-таки поймал гибкий стан и притянул к себе, не переставая улыбаться.

Ирина обмякла, вся подалась навстречу и обвила его шею руками.

— Ах вот они тут чем занимаются!

«Парочка вздрогнула, Вадим резко обернулся, но тут же снова притянул Ирину к себе, закрывая плечом.

— А уж это наше дело! Вот соберешься сам жениться, тогда и на тебя посмотрим! — Он неохотно выдернул из теплого кармана ладонь и протянул руку, забирая у подошедшего Николая открытую бутылку «Балтики». Наталья отпустила брата и, бесцеремонно отпихнув Вадима — «отвали, защитник», — протянула вторую бутылку Ире.

— И чего вас в такую погоду на мол потянуло, а? — Она сердито взглянула на парней, поправляя ворот куртки. — Сидели бы себе дома, в тепле, видик смотрели бы…

По расширяющейся глади канала лениво тащилась, оставляя за собой мутный пенный след, старая черная баржа. От воды веяло холодом и унынием.

— С тобой посмотришь! — Николай сделал глоток и поспешно спрятался за спины Вадима и Иры. — Весь вечер вместе с вами комментатор Наташка!

Все засмеялись, а Наталья угрожающе надвинулась на брата.

— Я, к вашему сведению и радости, сегодня вам докучать не буду…

Ребята переглянулись, недоверчиво ожидая продолжения, а Наталья намеренно неспешно приложилась к своей бутылке, всем видом давая понять, что обладает Самым Главным Секретом На Свете.

Жалобно закричала озябшая чайка.

— Да ну?.. — осторожно произнес Вадим.

— И вообще, — Наталья заговорщически посмотрела на подругу, — я вас скоро оставлю…

— Свидание? — Николай вложил в это слово весь сарказм, на который был способен.

— А что, нельзя? Им вот можно…

Вадик рассмеялся, прижимая к себе Ирину. Ветер ударил в лицо, заставляя глаза слезиться.

— Нам родители разрешили, а тебе-то?

— А мне брат не родитель! И вообще, я сама решить могу, опекуны нашлись! Пейте тут свое пиво и, прости, Ир, яйца морозьте, а я пошла. — Резко развернувшись и даже не взглянув на брата, Наталья двинулась к разводному железнодорожному мосту через канал.

— Ну, вертихвостка! — Николай улыбнулся вслед сестре.

Тяжелые холодные волны лениво накатывались на бетонный берег. Словно их зеркальное отражение, по небу ползли такие же волны серых неопрятных облаков. Весной на самом деле едва пахло.

— Прямо ноябрь какой-то. — Ира поежилась, перекладывая бутылку и пряча замерзшую руку в карман. — Может, правда домой пойдем?

Любовь. Я, скажу честно, сколько прожил, а в вопросе этом разбираться так и не научился. Да и вообще хотел бы посмотреть на того молодца, кто подобное смог. Слышал однажды от одного человека, что любовь — это не когда вы смотрите друг на друга, хоть и неотрывно, а когда смотрите в одну сторону. Хорошие слова. Правильные.

Я сам тоже так думаю, а вот про Вадьку да Ирину сказать не возьмусь. Не мне судить, как у них было. А для молодых — это как болезнь: сам не знаешь что такое, но ощущаешь, чувствуешь нутром — попал в западню. Так вот.

Как к празднику покатилось, Ира все дела бросила, с любимым не виделась — все сидели они с Любкой да платье свадебное шили. Вадик чего только не придумывал, чтобы подглядеть, да отстояли девчонки секрет до самого последнего дня.

Что? Ах да, конечно, простите великодушно. Люба — это подруга лучшая Иришкина была еще с самой школы. Бывает, окончатся последние занятия, и нет дружбы, как не было, а у них все правильно было, по-настоящему. Крепко дружили, секреты доверяли. Жизнь друг другу устраивали.

Говорят, что именно Любаша Иру с Вадиком познакомила, в школе еще, на вечере каком-то. С того, видать, и началось. А Люба за подругу рада была больше, чем за себя.

— Любишь его?

— Ой, Любаха, слов нет!

— Ну, подруга, сейчас завидовать начну! Вот прямо сейчас.

Девушки рассмеялись.

Ира вдруг отложила ножницы, придвинула поближе табурет и замерла, положив подбородок на переплетенные руки. Люба улыбнулась, продевая в иглу очередную нитку и искоса поглядывая на подругу.

— Знаешь, Люб, это на самом деле любовь. — Та опустила руки, садясь напротив подруги. — Не так, как в школе там или в книгах, но настоящая. Сколько дневников, песенников исписано, стихов разных — как хотелось-то. И тут на тебе! Прямо захлестнуло!

— А не придумала? — Люба лукаво улыбнулась, но пальцы сами по себе ухватились за ворот платья.

— Не-е! — решительно возразила Ирина, даже привставая со стула. — Сколько раз себя спрашиваю — что это? Любовь? И сама себе отвечаю: да! Это ж не описать — пришло, и все. А что внутри творится, вовсе не выразить, когда его вижу, слышу, чувствую.

— А почему не по-школьному? Вдруг обманулась?

— Да ну тебя! — Ира толкнула по столу ножницы, сминая ткань складками. Отскочив, по гладкой столешнице застучала пуговичка. — Это сильнее гораздо, полнее. Сердцем чую, а оно не обманет. Мой выбор, моя любовь! Сколько вопросов: а есть ли она вообще, любовь-то? А не перегорит ли? А я так считаю, у каждого она вот такая наступить может — когда любишь и навсегда! Вот у меня и наступило, теперь только другим желать можно. Тут даже вопросов никаких — сердце мое мне не соврет…

— А он?

— Ой! Да ну тебя! Я прямо спугнуть боюсь. Все думаю — неужто я счастливая такая, что встречную любовь нашла? Что сама любима? И по-настоящему? Ой! — Ирина зажмурилась и вскинула руки, закрывая пальцами рот. — Любовь ведь — это как? Нельзя ее в одну дорожку, неправильно это. Пусть даже красиво, полно, по-правдашнему, но нельзя — больно слишком, нечестно… А у меня вот…

Она улыбнулась и открыла глаза. Люба сидела напротив, завороженно глядя на подругу.

— Не потеряй. — Люба как-то странно вздохнула и опустила глаза. — Если и вправду любовь, так ее временем, как вино, проверить надо. Так что храни и его любовь береги… Ох, завидую я тебе, подруга. — Быстрым движением Люба вытерла глаза.

— Ну ты чего? — Ирина приподнялась, ласково улыбаясь подруге. — Перестань… Все будет у тебя. Только в сказки да чудеса верить нужно. Все будет.

Она протянула руку и сжала ладонь Любы в своей.

Тут и свадьба апрельская подходит, день за днем, все уже в нетерпении. Ну, конечно, родители молодых пир отгрохали — не поскупились. У Ирочки квартира на первом этаже, возле арки, дом этот знаете — длинный, за кинотеатром… ну так вот, опять всем двором гуляли, и не один день. Ох, шумела свадьба, ох, звенела. А молодые — ну просто картину пиши, загляденье одно. Все за них рады были, вот вам крест, ни одного завистника или чего такого.

Неприятный, конечно, был момент один. И те, кому думать нечем, все именно на него валят. Да только дело-то совсем по-другому было, я вам так скажу. Не, врать не стану — связан этот случай был с дальнейшим, это точно, но вы уж мне поверьте — не так, как всем тогда казалось, это точно…

Повздорил на свадьбе жених со знакомым одним недавним, Максимом его звали. Ну, жених, понятно, выпимши, Максим, понятно, тоже. Мальчишник вспомнили, чуть до драки не дошло, гудели долго, потом умяли. Наташка, Максимова подруга, такой концерт устроила, так на Вадика накинулась, что разнимать пришлось. Ну и ушли оттуда Макс с Наташей, расстроились сильно.

Ну, следом на Вадика все и посыпалось — ты, мол, с Наташкой повздорил, на людях с ней ругался, Максима бить обещал, ты и виноват, кто ж еще?! Знали все, что вспыльчивый мужик был Вадька, да и не из слабых, вот все к нему и сходилось. Но я вам так скажу: нет в том вины его, наоборот скорее… А кому докажешь?

А еще я так считаю: если бы не Иришка, не отмыться бы Вадику потом от наговоров, съели бы парня, точно говорю. Она одна верила и берегла. Но об этом позже…

Ох, тяжело говорить, сам видел. Где уж тут не увидеть? Много ходишь — значит, много знаешь. Так вот, только отгуляла свадьба, через пару дней и нашли Наташку.

Люди еще пир вспоминали, снег подтаивать по-настоящему начал, как тут это. Убили Наташку. В лесу, по дороге на Академгородок. Ночью убили или поздним вечером. Кто скажет, с этого и началось, а я так сужу, раньше все началось, много раньше.

Дорога лесная известная и среди молодежи страсть как популярна. Тихие тропы, лес, воздух, да и спокойно, в общем. А как, скажи, еще до дому среди ночи добраться, с дискотеки там или от друзей? А тут тропы знакомые, хоженые. На машину денег нет, автобусы — халтурщики, вообще в половину одиннадцатого ходить перестают, вот и остается идти пешком. Да я и сам сколько раз ходил, не вспомню, полчаса — и дома.

Да и, говорю вам, тихо было в лесу всегда…

— Он не поторопился?

— Нет, — сказала она, но в ее словах не было даже намека на уверенность.

Он почувствовал это, приподнялся на ложе и попытался поймать ее взгляд.

— Ты уверена?

Она торопливо отвернулась, повела плечами. Он вздохнул, опускаясь обратно на постель.

— Может быть, тогда и мне пора?…

Надежда, сквозившая в этих словах, была настолько перемешана с отчаянием, что она закусила губу.

— Нет, родной, тебе еще рано. — Она снова повернулась к нему, привычным жестом поправила подушку. — Еще немного, я уже начала действовать…

— Мне хуже…

— Мы делаем все, что в наших силах.

— Я знаю.

Порывы ветра раскачивали телевизионные антенны на крыше. Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на окно.

Так вот и Наташа с Городка домой шла, к Максимке, должно быть, торопилась, глупенькая, а тут… Утром ее нашли, кровь На снегу далеко видно. Шум подняли сначала, а потом притихли, от людей скрывать стали.

Да, конечно, слухи ходили, что и говорить. Ага, зарезали ее, это так милиция официальный отчет составила. Дожили, когда на людей спихнуть легче, чем причину отыскать. Нет, за это с меня расписок не брал никто, вот и скажу.

Не резал ее никто, вот что. Но лучше бы резал. Рвали Наташку, и нещадно. Сам видел, как матерых ментов выворачивало, когда на место приехали. На пол-леса ее раскидало, потому и нашли быстро, а вот осталось от нее… мало. И знаете, как она умерла? Загрызли ее. Я уж знаю, сам следы видел, а когда собак милицейских привезли, те прямо взбесились. Зверь это был, точно. Сам слышал и видел, как менты за головы хватались, пока нас с Осипычем оттуда дубинками не попросили.

Собаки это были, целая стая. Менты на том и порешили, а это что значит? В районе действует стая бродячих псов. Для крючкотворов в форме просто беда. Отчет сляпали, место прибрали, а сами так дворы почистили, что с десяток породистых псин, чьи хозяева отвернулись шнурки завязать или газету купить, по клеткам загребли и хачикам на шашлыки и беляши продали. Думали, пронесет…

А я вам так скажу: только слепой, ребенок или полный дурак не отличит собачий след от волчьего. Сам видел, был я там после. Сравнил, потому что ментовские собачки потоптали рядом со следами этого гиганта.

Я видел волков. За последние годы так по Новосибирской области поносило, что и в охотничьи места попадал. И ночью видел, и днем. Жуткий зверь, и если кто скажет, что повыбили всех их из пригородов, можете посмеяться ему в лицо. Просто зверь этот прятаться умеет похлеще нашего брата. Волчий след был там, уж поверьте.

А менты все за собаками гонялись по дворам и заводам. А уж люди…

Максим как узнал об этом, так две недели пьяный ходил в стельку, слова сказать не мог. Ну, допросы, конечно, поиск свидетелей, да куда там… Мамка Наташина поседела вся, а отца в больницу свезли.

Ну и Вадик, конечно. Что там следы — только масло в огонь. Ох, как сложно правду найти в шуме. Накинулись все на Вадьку — ты, мол, с Наташкой вздорил, ругался, тебя она за своего ненаглядного грязью поливала. Именно ты ее со свадьбы спровадил, на нее у тебя зуб точен был.

Парня это подрубило, если бы не жена молодая — увял бы вовсе. Даже Колька и тот почти с ним разговаривать перестал, все молча по лесу шатался, словно заводной. А потом и вовсе уехал — повез захворавших родителей в деревню. Тут-то Вадик и начал чахнуть. И даже милая Ира не по сердцу была, что могла, делала, но помочь была не в силах.

Ох, опять запамятовал, извиняйте. Николай, друг Вадькин, он же брат Наташкин, что ж я не сказал?.. Любил он сестренку, заботился о ней, а тут вот это. Слухам он, конечно, не верил, Вадик все-таки друг лучший с самого раннего детства, родители дружны всегда были, и даже Максима-то, в общем, вдвоем лупить хотели. Но стал Вадика стороной обходить да почти звонить бросил.

А Вадик? Нелегко ему тогда было, я так скажу. Да и словно камень в их с Иркой колесо влетел. Жили они у Иришкиных родителей, да вот только жильем это нормальным назвать сложно стало. Те, кто на Вадима косо глядеть не начал, дружно вздыхали и разводили руками — что поделать, ничего, прорвется молодая семья, окрепнет.

А как все поуспокоилось, Ирина устала. Разлады у них с мужем мелкие да неприятные начались. Стала Ира все больше у подруг пропадать, а Любаха и вовсе сквозь Вадима смотрела. Вот так, стало быть.

— Ты уверена, что все в порядке?

— Ты задаешь этот вопрос уже десятый раз! Ты вообще расслабиться можешь, твою мать?! Еще пойди пива возьми! — Она нервно взмахнула руками, едва не рассыпав стопку лежавших на столе книг.

— Ладно, ладно. — Он примирительно поднял ладони.

Вышел из комнаты, а она поднялась с дивана и замерла у окна. На кухне хлопнул холодильник, звякнула по полу пивная крышечка. Шаги за спиной.

— Ну, прости, больше не буду…

— Кому-кому, а это тебе волноваться нужно — я говорила, подожди еще недельку?! — Она тряхнула головой, отбрасывая прядку. — Чего полез? Невтерпеж?!

— Ну, знаешь! — почти обиженно протянул он. — Есть вещи, которые от меня не шибко-то зависят…

За ее спиной забулькало пиво. Он отставил полупустую бутылку на край стола и вплотную приблизился, обнимая за талию.

— Ему хоть полегчало?

Ответом был едва слышный вздох.

— Наверное, да… Собака, говорит. Ну, это тоже ничего… — Она покосилась на прикрытую дверь. — Тебе привет, кстати.

— Угу… — Он зарылся лицом в ее шикарные волосы.

Ладонь скользнула выше, бережно сжимая левую грудь.

Она прикрыла глаза, откинулась назад, но, вовремя подавив вздох, убрала его руку.

— Я не хочу сейчас… Приходи вечером, ладно?

Он недовольно и очень печально вздохнул прямо ей в ушко.

— Мучаешь меня?

— Не тебя, — в ее голосе зазвенел смех, — не тебя, Максим…

Время, как говорится, лечит. Вот и наши молодые помаленьку начали выздоравливать.

Наташина смерть забывалась всеми, кроме Максима и Николая, живым оставалось живое, а тем, кто не с нами, — то, что за гранью. Я думаю иногда: выйди все иначе, и всем было бы хорошо, но время не повернуть, а предначертанному суждено свершиться. Так вот и случилось. Вы можете сколь угодно обвинять судьбу, злой рок или бога, но иногда достаточно взглянуть себе под ноги, чтобы понять, что где-то свернул не на ту тропку, и вот плутаешь теперь, без выхода, а в собственных бедах виновен сам.

Иринка отошла, словно с талым снегом утекала ее печаль и усталость, стала еще краше и привлекательнее, родители заулыбались вослед и зашептали по углам, что скоро придет пора покупать игрушки да коляски. Вадим устраивался работать, примерялся, пробовал силы. Вот только с Ириной у них все как-то было прохладно.

Так они и жили — Вадик впустую терзался, вновь пытаясь отыскать лазейку к сердцу любимой, внезапно ставшему таким далеким, а Ирина затворничала с подругами, ни надень не разлучаясь со Светланой и Любой.

Люба вздрогнула и открыла глаза. Разогнавшее ее дрему прикосновение не прекратилось, а нежная узкая ладонь продолжала скользить по ноге, все выше и выше. Она потянулась, изгибаясь на прохладном линолеуме, и приподняла голову.

Светлана, избавившись от последней одежды, сидела в ее ногах.

— Я задремала?

— Да, немного… — Света улыбнулась, придвигаясь ближе. Ее ладонь достигла бедра. — Отдохнула?

— В общем, да. — Люба улыбнулась в ответ, слегка раздвигая ноги.

Глаза Светланы приблизились, и, как всегда в этот момент, нечто непреодолимое ударило в голову, закружило и унесло, заставляя раствориться, радоваться и беспрекословно подчиняться этой безумной и мучительной ласке.

Снова зазвучала музыка, свет померк, но предметы стали различаться невероятно четко. Люба вдохнула полной грудью, помогая Светлане снять с себя шелковый халатик.

— Я слегка озябла… — Слова слетали с губ лениво, словно увядшие лепестки, тело стало очень легким, а разум прояснился до чистоты январского льда.

— Сейчас согреешься, — прошептала Света, и в этом шепоте прозвучало обещание всех ласк мира. Тесно прижавшись к телу девушки и не останавливая руку, она наклонилась к самому ее уху. — Когда?

— Ск… скоро, — голова Любы запрокинулась, — бук… ох, мамочки… буквально завтра…

— Ты просто умница.

— О! — Взгляд Любы внезапно остановился на чернеющем у окна ложе. — Как он?

— Плохо, — Светлана даже на мгновение остановилась, — но скоро все будет хорошо…

Люба кивнула в ответ, закрыла глаза и обвила шею подруги руками.

Любовь… Глазу человеческому она незрима, но посмотрите сами — нет ничего более заметного людям, как слияние двух сердец. Так ведь? Это сразу заметно, без домыслов и догадок, только в глаза человеку посмотри.

Так же четко и другое видно — грань, тонкая и незримая, что некогда любящие сердца, словно ножом, отполосовывает друг от дружки. Я вам так скажу: у любви нет объяснения. Она от бога людям дана и, как многое божественное, не шибко-то смертными разумеется. А вот причины конца ее — то совсем земное, приземленное. Это среди нас, человечков, я бы сказал, греховное. Данный свыше дар меж пальцев проскальзывает, и уж этому-то причину отыскать завсегда можно. Только нужно со стороны смотреть, а то, не ровен час, в дрязгах, обвинениях и скандалах погрязнуть можно…

Я не судья людям, я только наблюдаю за ними. Вот и наших молодых судить не возьмусь, чего уж там. Только я вам так скажу — говорят, будто любовь разбивается о суровые реалии быта… Тьфу! Чушь все это. Бред сивой кобылы. Просто те, кто поглубже в суть вникнуть не желают, все к очень простому знаменателю сводят. А я думаю, что ежели так размышлять, то и обезьяну человеком окрестить можно. А что? Проще простого.

Зря на быт наговаривают, не заслужил он того. В людях причины кроются. Или в не людях. Всегда так было…

Девчонки собирались у Светланы, в соседнем доме. Двухкомнатная квартира на последнем, девятом этаже, оставленная родителями Светы своим детям перед отлетом за рубеж, на много весенних дней стала их приютом. Тайны, откровения, бесконечные чаепития и гадания на кофейной гуще — так бы увидели картину те, кто поленился или не захотел бы подойти поближе…

Прошло несколько секунд, защелкал замок, и дверь приоткрылась. На пороге показалась Светлана, как всегда — прозрачный халат, под ним ничего. Мутными, затуманенными глазами она всматривалась в полумрак подъезда.

— Привет, Светик.

— Ой, Иришка! — Светлана отступила на шаг, пропуская девушку в квартиру. — Вовремя.

— Люба тут уже?

— А где ж еще? — Светлана заразительно засмеялась и прикрыла за гостьей дверь.

Взгляд Иры невольно скользнул по прекрасному телу, отлично различимому под прозрачной тканью. Что-то чужое, незнакомое ранее начало подниматься изнутри, и Ирина невольно оперлась о косяк, старательно отводя глаза. Никогда до этого не смотрела она так на своих обнаженных подруг. Это немного пугало, и, справившись с необъяснимым порывом, она принялась подбирать слова.

Точеный Светин пальчик лег на губы, запечатывая их лучше любого замка. Ира подняла взгляд и обмерла еще сильнее — Светлана стояла совсем близко, вплотную, почти прижимаясь к холодному плащу. А ее глаза… Словно два солнца сверкали они сейчас, затмевая своим светом все вокруг. Она сама светилась — прекрасная настолько, что больно было смотреть…

Второй рукой Светлана расстегнула ворот плаща. Пробираясь ладонью за пазуху, коснулась груди Иры, заставив ее тело вздрогнуть, словно от удара током, и притронулась к висевшему на шее украшению. Словно молния пробила Ирину, когда неведомая сила подняла ее над бренной землей, бросая в руки подруги. Ее глаза заблестели, а рот приоткрылся. Падая в объятия Светы, она обвила ее руками, пытаясь найти губами ее губы.

— Ты будешь лучшей… — прошептала Светлана, заглядывая в глаза подруге и намеренно оттягивая поцелуй. — Самой лучшей… я знала…

Дверь в большую комнату приоткрылась, и в коридор ворвался сладкий запах воска. Ладонью прикрывая глаза от электрического света лампы, на пороге стояла Люба.

— И долго я буду вас ждать?..

Вы можете мне не верить, можете обвинить в том, что я наговариваю лишнего, но правды у меня не отнимет никто. Собираясь у Светланы, подружки не просто пили чай и сплетничали. И кое-кому это стало понятно.

Простите, что вы сказали? А, Светлана… Красивое имя, правда? А что, я разве об этом не рассказал? Вот осел, тысяча извинений…

Светлана. Светлая. Свет. Какие жестокие шутки с нами подчас играет жизнь, разочаровывая и обманывая в вещах, считаемых за очевидные. Девушка с таким именем светла, легка и невинна. Она словно фея, она прекрасная подруга, любящая жена, она источает тепло. Так?

Хе-хе. Я тоже так думал. Но бывает, что провалишься в грязь именно там, где сотню раз ходил по твердой земле.

Светлана приехала на Шлюз в конце зимы, незадолго до приезда Вадима. Поселилась в оставленной родителями квартире и сразу же нашла всех старых подруг. А до того, как в школе произвели разделение классов, ее хорошей и верной подругой была Люба. Потом они немного отдалились, затем отец Светы, профессор и солидный человек, улетел в страны Восточной Европы делиться опытом с братьями-славянами, забрав всю семью с собой. Тогда девчонки попрощались, думая, что навсегда. Но Светка вернулась и искренне улыбалась, слыша в трубке звенящий и захлебывающийся от радости голос старой подруги.

Они встретились, поделились сведениями о прошедших годах, в продолжение которых одна практически не выбиралась за пределы Новосибирска, а другая облазила Болгарию, Румынию, Польшу и Венгрию, и Люба познакомила Светлану с Ириной. Именно тогда Люба настояла, чтобы Света непременно пришла на их с Вадиком свадьбу.

Теперь уже ни для кого не секрет, что во время распития пары бутылок вина на девичнике перед свадьбой Вадим был оценен Светой на «все десять баллов». И еще я вам так скажу: она все, что произошло потом, знала заранее. А кто помудрее да постарше, как, во всяком случае, утверждают сейчас, это еще на свадьбе рассмотрели…

Ох, я дурень! Что ж я вам про свадьбу-то недорассказал, запамятовал… Совсем голову напекло. Забыл про свадьбу-то.

Видели, видели, старики говорят, как Светка тогда на молодых смотрела, ну да я им не больно-то верю. Задним умом все крепки, а теперь попробуй проверь. А что сам знаю, вам поведаю.

Говорил уже, Любка Светлану-то на свадьбу пригласила. Ирина обрадовалась тоже, с кавалером, говорит, приходи, ну та и пришла. Одна, правда, без ухажера, но там прямо на свадьбе мигом отыскались — умела кружить головы, чертовка. Ну и без брата, значит: тот, говорит, прихворал, просил поздравления передать, а меня отправил. Пришла, подарки заграничные жениху с невестой принесла, тем понравилось обоим, а Ирка так вообще потом целыми днями в Светином подарке ходила.

Села тихонько в уголочке, ела, пила да от ухажеров отбивалась, что от мух. Не шибко рьяно, надо сказать, отбивалась… А в мухи те кого только не налезло — от гостей до отца Ирки. А как тут не налезть! Светлана уж и нарядилась победнее, ну, чтоб с невестой не соперничать, и то… Волос черный, длиннющий, глаза что два костра. Вилку попросит передать, а ты уже готов ей в любви клясться. Видел я таких, и немало. И так скажу: дело они свое, нечистое, мужиками вертеть, отлично знают. Вот и Светка знала. И кой-чего еще сверху…

Вот люди как в жизни своей устроены? Свет и тьма, зло и добро. Просто все. Живи по-человечески, и то, что рядом, касаться тебя никогда не будет. Отступи в тень — споткнешься наверняка. В бога верь, солнцу радуйся и не позволяй бесам жизнь тебе портить. Сильным будь.

Сколько споров-разговоров, так ни к чему и не приведших, — светлая бог сила или нет? Конечно! Так и я думал… Ну да спорить с вами не буду. Я не церковник, чтобы теологические споры вести, хотя скажу так: свет — оно, конечно, издалека видно, доброта там, любовь. А вот про жертвоприношения там или конец света, когда мы все как бы с солнышком-то попрощаться должны будем, про это меньше говорят. Да и черти, стало быть, не все пакостят — сколько книг да мыслей было об этом. А мысль человеческая есть зеркало наверху происходящего. Или внизу.

Ну да не спорю я. Только так полагаю: прикажет мне бог сына своего в жертву ему принести, любовь чтобы доказать, так я подальше от такого бога держаться буду. А черти — так те вообще ничего делать не смеют без человеческого разрешения. Хитры, конечно, что сказать… но не делают. Так-то. Вот и смотри-всматривайся — где свет, а где потемнее.

Одно точно знаю: есть вещи, которые не то чтобы выше богов там или бесов стоят, а как бы рядом. Вот то же солнце! Есть оно, создателем сотворенное, и будет под ним одинаково жарко что пастуху, что сыну божьему, прости меня за богохульство.

И самая сильная из вещей таких — это любовь. Она подчас посильнее любого будет. Она же и все вопросы в мире ставит.

Вот, к примеру, любовь демонов. Он ее полюбил — да и прихлопнул пару сотен человечков, мешающих им вместе быть. Ну, лезут, бывает, колдунами себя считающие куда не след… Красиво. Он всем сердцем, он только ею дышит, хм… если они вообще дышат… А для прихлопнутых человечков сие не красота любви, а самое натуральное зло. Так вот и переплелось. Сколько предательств, обманов, войн и катастроф, что на небе, что на земле, что под ней. И все она! Ее проклинают, ненавидят, гонят прочь, но ею живут. Она губит людей, разрывает дружбу, толкает на самоубийства, но без нее никуда.

Она, сила эта, как воздух, как солнце. Не ниже, не выше — просто рядом. Кто-то создал — теперь существует, и все ею щедро пользуются. Вот случилось все так-то, а теперь пойди разберись — кто прав, а кто нет, чья вина и кто предал. Всех равняет, никого не щадит, такие каши заваривает… Уверен я — еще немного, и ген какой-нибудь найдут или молекулу вещества этого — любви. Но проще от этого не станет, я так скажу.

Я-то? А то! Конечно. Много раз… Я и сейчас люблю. Всем сердцем. Да, знаю. Про то, собственно, и говорю. Нищ, по-настоящему беден тот, кто этого не пережил, не ощутил, не впитал. А я, стало быть, просто сказочно богат.

На свадьбе той, когда все уже на грудь приняли достаточно, а кое-кто вообще уже ничего не хотел, по круговой здравницы начались, и до Светы дошли. Говори, мол, молодым от сердца. Вокруг веселье, шум, гам, вещи добрые говорят, желают всякого-разного, и тут вот Светлана встает. Все как языки проглотили — тишина упала, словно звук отключили. Ну, она и сказала.

Я не то что думаю, чтобы на свадьбах чего говорить нельзя было, просто странно это было слышать и не понял никто. Тогда.

А Светлана сказала: «Чтобы молодые в жизни своей, — говорит, — истину познали, и ничто им в этой жизни глаза не застилало, когда доведется с правдой встретиться. Она может и сладкой быть, и горькой оказаться, но силу дает огромадную». Так вот сказала. А потом даже «горько» не кричали — все как пришибленные посидели, выпили, значит, поежились, да и дальше гулять давай. Мол, недалекая девчонка, ну и ладно.

А бабка Иришкина после невесту к стене приперла в коридоре, да и шипит: чтоб ноги этой ведьмы в твоем доме не было больше! Никогда! Ну, Ирка с ней, конечно, в спор, ты чего на девушку наговариваешь. Мать пришла, чуть до ругани не дошло. А бабка рукой махнула, перекрестила обеих да на следующий день после свадьбы обратно к себе в Болотное уехала, к деду. Так вот.

Что до этого, так Светлану в шутку иль всерьез не раз ведьмой называли. То мужики, что ей вслед слюни пускали, а то и бабульки у подъездов. Я-то? А что? Люди разные бывают… кто на этот свет вообще не совсем человеком придет, знания имеет, кровь нечистую да силу; кто по самой грани ходит, как вот только различить ее, грань-то? Кто-то сойдется с теми, что незримо близки и знакомы, а кто в тенек отойдет да не пожалеет души своей, чтобы кое-чего узнать да кое-чему обучиться… Оно ведь всяко бывает.

А бывает, что одну ведьмой всю жизнь кличут только за чернющие глаза, а другая в соседях твоих живет, но на самом деле колдовать умеет.

Колдовство? У, разное… Тут же не как в математике — формула, а за ней решение. Тут от многого зависит — всего и не перечислить. Просто, я так думаю, чем глубже в этом вязнешь, чем глубже постигаешь эту… хм, науку, тем больше умеешь. Это вам лучше не у меня — у бабок поспрашивать. Сейчас в этом деле знающих столько развелось! Хоть отбавляй, ага.

Ну, так на чем мы остановились-то? Вот, значит, и жили ребята после свадьбы, а Ирина с подругами все не дома, и так целыми днями. Вадика знакомый один в магазин пристроил, автозапчастями торговать. Парень целый день в этой каморке сидит, деньги пытается зарабатывать, вечером — домой бегом, а там нету его ненаглядной.

Ходил он целыми вечерами по дворам, выпивал иногда, и встречал жену свою уже к полуночи. Ну а как влюбленные встретятся, так тут уже не до ругани. Домой пойдут, и вроде все в порядке. А назавтра то же самое, значит… Так вот и не вязалось у них.

А, точно! Потом вот еще что было, много народу видело, меня не миновало. Долго потом говорили об этом, усмехались. Может, кто и понял, а большинство — ни-ни.

В кинотеатре это было, в «Маяке» нашем, он еще работал тогда. К слову сказать, хороший кинотеатр, недорогой, да и фильмы в нем тогда показывать хорошие, американские начали. Экран, конечно, старый, аппараты барахлят, ну там из щелей дует да кресла скрипят, а что такого? До ближайшего-то в Академ ехать надо, а там, я честно скажу, не шибко-то и лучше. Все одно — старье кинотеатры. А кому охота их в ремонт-то? Вот так. А сеансы стоят вообще копейки, сумку бутылок сдал, и вперед. Считай, любому по карману. Хотя народу все равно не очень-то много. Видики нынче у всех, а в кино, особо в такое, редко кто пойдет…

— Слышь, малец, пойди сюда! — Николай поманил мальчишку пальцем, нервно оглядываясь на широкие стеклянные двери.

Пацан подошел, лениво поглядывая по сторонам, и остановился в двух шагах, почесывая ухо под драной спортивной шапочкой.

— Ты Вадьку с того вот дома знаешь? — Николай махнул рукой.

Мальчишка нехотя обернулся, снова посмотрел на него и кивнул.

— Его кто ж не знает-то? — И улыбнулся, демонстрируя неполный ряд зубов.

— Тебя как звать-то самого?

— А ты чего, из милиции? — Пацан качнулся назад, и Николай торопливо замотал головой.

— Ладно, ладно! Не хочешь — не говори, не шибко-то и надо… Слушай, дело есть.

— Ну, говори, раз дело. — Мальчишка обратился в слух и принялся сосредоточенно ковырять пальцем в носу, рассеянно улыбаясь.

— На мороженое хочешь заработать? — Николай понизил голос.

— Ты чего, дядька, упал? — Мальчишка недоверчиво взглянул на него. — В такой дубак какое мороженое? Лучше на сигареты.

— Да хоть на водку… — Николай неловко выдернул из кармана мятый червонец. — Там, — он мотнул головой на кинотеатр, — где-то Вадик этот сидит. Ты сейчас туда пройдешь, Вадика дернешь, и все. Скажешь, Николай с ним поговорить хочет. Срочно. И пусть один выйдет, я тут ждать буду. Все понял?

Пацан кивнул и потянулся за деньгами.

— Раз плюнуть…

— Все понял? — переспросил Николай, отдергивая руку. Пацан скорчил гримасу и выразительно посмотрел ему в глаза. — Не перепутаешь? Ну, держи. Свалишь — после без задницы останешься, ясно?

Мальчишка еще раз кивнул, улыбнулся, ловко спрятал денежку и скользнул в кинотеатр.

Вот, значит. А что показывали тогда, не шибко-то и помню. Голливудское что-то, со стрельбой там, с музыкой хорошей.

Вот, значит, сеанс уже с полчаса идет, как к Вадику с заднего ряда мальчонок подбирается. Осторожно так, чтобы Светка не услыхала, толкает его в плечо и на ухо шепчет чего-то. Ну, Вадик обернулся, Светка, значит, тоже услышала. Поговорили они с пацаненком, Вадик ему что-то сказал, тот долго головой мотал, отнекивался. Потом пацан к выходу полез, а Вадим снова давай фильм смотреть. Светлана спрашивала чего-то, голос повышала, а он ее успокоил, к плечу прижал, ну она и примолкла.

Пацан этот, шустро так, через выход юркнул на улицу, ну и все вроде. А минут через десять в зал сам Николай зашел. Весь возбужденный такой, даже злой, а за ним мальчонка тот проскочил да на задних рядах затаился. Николай, прямо как вошел, так, даже не пригибаясь, к Вадику направился.

Подошел, значит, и, даже не здороваясь, давай ругаться. И в полный голос. Ну, люди на них оборачиваться начали, шипеть. А Николаю все равно, он, говорят, немного выпивший был тогда — ни на кого внимания не обращал. Ты, говорит, слыхал, что тебе пацан передал? А чего ко мне не вышел? Ну и, значит, разговор у них есть. Люди крутом громче шипят, возмущаются. Вадик вроде друга уговорил потише быть, как тут Света: чего, мол, он приперся, мешает тут? Ну, Вадиму пришлось еще и ее успокаивать.

Вроде утихли, сели даже на кресла. Дальше говорили тише, почти не разобрать было. Но смысл понятен был. Николаю цепочка была Вадикова нужна. Вот вынь и отдай! На свидание он на какое-то собрался, и жизнь ему не мила будет, если не в этой цепи пойдет. Люди тут вообще как на сумасшедших оглядываться стали. Вадим в ступоре. Светка снова в крик. Гони его, говорит, что он еще себе позволяет? Люди опять на них шуметь. И так минут на пятнадцать…

Тут Вадим и не выдержал. Вскочил в конце концов, рубаху расстегнул, да и рванул цепочку. Прямо с крестиком, как была, и бросил ее другу. Держи, говорит, чтобы мы еще с тобой из-за какой-то побрякушки ругались! Светка снова в крик: тряпка ты, кричит, если свое чужим раздаешь, словно попрошайкам! И бежать из кино. Вадька постоял среди них, как осел тот из басни, да за девкой ринулся. Колька цепь подобрал, чуть сам не плачет, посидел немного и следом поплелся.

— Дед, продай ружье!

Дедок недоверчиво покосился на гостя и неспешно почесал бороденку. Парень затаил дыхание, затравленными глазами глядя на старика через щель в двери.

— Если б я тебя, засранца, столько лет не знал — взашей бы выгнал, а не ружье… Почто оно тебе?

— Нужно очень, дед! Ну не людей же я убивать собираюсь! — Николай тяжело привалился к двери. Казалось — еще немного, и взорвется.

Но дед торопиться не собирался.

— Нужно очень… А ко мне потом из милиции придут, в тюрьму сажать станут. Что тогда?

— Скажешь, силой взял… Не знаю я! Не придут! Продай, нужно!

Николай готов был уже на колени упасть, как вдруг дед сдернул с крючка цепочку, распахнул дверь, развернулся и исчез в комнате.

— Не придут… Нужно ему… Того и гляди расплачется… — Похлопав дверками шкафов, он вернулся в коридор, неся завернутое в промасленную простыню оружие. — Тыщу гони.

Николай схватил ружье, словно любимую женщину прижал к груди. Левой рукой торопливо достал из кармана пачку смятых денег и вручил ее деду.

— Ну, выручил, ну, спасибо, отец…

— Да ладно, чего там, — дед быстро пересчитал деньги, — не скулил бы столько — фигу тебе, а не ружье… А мне-то оно и на самом деле боле не надобно.

— Слушай, Никифорыч, — Николай словно проснулся и, вздрогнув, снова обернулся к старику, — а патроны и этот… ну, набор такой, чтоб самому их делать? Пули там лить, гильзы засыпать?

Дед подозрительно посмотрел на Николая, вовсе не торопясь приносить патроны.

— На войну, что ль, собираешься? — Неожиданный покупатель шумно сглотнул. — Ох молодежь пошла… Еще пятьсот!

Николай полез в другой карман, выудил из него мятые деньги. Дед незаметно улыбнулся, поглаживая усы.

— Тут только четыреста, дед, извиняй… Пойми, нужно. После сочтемся, клянусь!

— Смотри, не пробожись. — Старик снова исчез в комнате. — Еще скажи, что на том свете угольками рассчитаешься… — Вернулся, неся в руках большой бумажный сверток. — На вот, только смотри, с порохом осторожнее. Пересыпешь хоть чуток — рванет…

— Спасибо, дед, ох, спасибо! — Николай осторожно забрал у старика сверток.

— На кого охотиться-то собрался, шалопай? Сезон-то уж, считай, вышел весь…

— На волка, дед.

А цепка, я вам так скажу, и правда видная была. Вадик как с армии пришел, так ему родители и подарили, чтоб к крестику подходила. Красивая, плетения хитрого, тяжелая, серебра высокой пробы. А тут вот так… С друзьями сложно иногда. Вот такие вот штуки бывают. Но на то они и нужны — и друзья, чтоб их творить, и штуки, чтоб этих друзей на прочность проверять.

А дальше совсем недоброе началось. Сейчас расскажу, так вы отсюда переедете еще. Нет? Хе-хе… Ну, ладно, путать не буду. Вы, поди, и сами слышали, а коли не верите — в газетах посмотрите.

Дня через два в одном из канализационных люков труп нашли. Обгорелый. Мужчина, лет двадцати пяти. Его застрелили сначала, в живот выстрелили, а потом, значит, бензинчиком окатили и подожгли. А как догорел — в колодец запихали. А слесаря наши полезли туда, починять чего-то, и нашли.

Милицию, значит, вызвали. Собак тоже. Труп этот голый — документов никаких. Замерили все, сфотографировали да в лабораторию повезли — по зубам личность устанавливать. Но менты сразу поняли: не бензином его обливали, а какой-то кислотой — сам видал, как собаки от трупа как ошпаренные шарахались. Едкая, видать, штука была для псов. Так менты думали…

Начали свидетелей опрашивать да маньяков всяких искать. И что вы думаете? Приходит через пару часов в отделение девица одна, зареванная вся, словно из ведра облитая, и заявляет, что убитого знает. А еще знает, кто убил. Во как! И кто бы вы думали, эта девица была?

Так вот часто бывает. Сколько по жизни от людей ни бегай, так или иначе с одними и теми же приходится всю жизнь пересекаться. На небесах такие вещи рождаются, людей на всю жизнь объединяющие. Или под землей… Не знаю точно.

Проплакалась, значит, Светлана и говорит, что убитый этот — Максим, друг брата ее. Тот самый, которого со свадьбы погнали. Ушел, говорит, позавчера вечером и велел не ждать. А у нее прям сердце упало, отпускать не хотела, все держала, брата уговаривала не пускать. Но он пошел. И вот уже два дня ни весточки.

А ушел, стало быть, с парнем одним встретиться. Со знакомым недавним. С кем? Нет, не с Вадимом. С Николаем…

Ну, милиция наша на подъем быстрая — шмыг по машинам и к Кольке. Так вот и взяли его, значит, да в опорный пункт. А у парня свеженький перелом левой руки. Гипс там и все такое. Менты радостные, готов подозреваемый, значит. Светлана снова в слезы, лезет, глаза Николаю выцарапать хочет, словно кошка. А тот молчит только да руку больную придерживает, морщится.

Доставили его к следователю, поговорили: как, что, когда, что с рукой и далее по расписанию. А после обратно на квартиру к Кольке. С обыском. Там обрез-то и нашли.

Вот такие вещи, понимаешь, и творятся. Да только я так скажу: не всякий человек с оружием — зло. И не всякий убитый — мученик святой. Но оперу этого я рассказывать не собираюсь. Он и сам с головой.

Как ружье нашли, отпечатки проверили и еще шире заулыбались. Им ведь что, раскрытое дело — премии да звездочки на плечи. Отпечатки Колькины были, а сам он все отмалчивался, только губы от боли кривил. Его, значит, прямым ходом в лазарет, да не простой, а при СИЗО… Забрали Николая, а квартира их совсем пустая осталась — сначала Наташка, затем братишка ее. Вот так…

Мотив налицо был, орудие, все, в общем, как полагается. Они ведь ругались. А менты еще и до Вадика опять дознаваться стали. На этот раз, правда, недолго — чего там, и так все им, молодцам, ясно…

Как не рассказывал? Да не может быть! Ну, простите, опять промашка. Конечно, конечно…

До свадьбы это еще было… а, ну да, это рассказал. Ну вот, значит, перед самой свадьбой. Вадька-то все по уму хотел сделать, ну и мальчишник устроил. Собрались у Николая, он сестренку к подругам переночевать отправил, водочки закупили, пивка, петард разных, видеокассет. В общем, гулять собрались. Вадик кучу друзей позвал, одноклассников своих, пацанов соседских, детских друзей. Считай, весь двор гулял, человек тридцать сбежалось, да и встречных опять же поили не скупясь. Выпивали, смеялись, Вадика в полон провожали, значит. А шумели, шумели-то — весь массив слышал!

Ну вот, значит, в самый разгар вечеринки Наталья домой забежала — ненадолго, забрать чего-то. Мужики поутихли на время, фильм неприличный выключили, сильно пьяных подальше унесли — устыдились, значит, буйства своего. Да Наталья-то не одна забежала. С Максимом, с другом новым.

А парни как узнали про то, знакомиться пошли, при этом пошатываясь. Ну и познакомились. Максим недавно на Шлюз перебрался: раньше, до развода родителей, в городе жил, а тут родители разбежались, значит, жилье разменяли, вот ему недорогая квартирка-то и получилась. Парень сам видный, красивый, молодой, умный. Спортсменом его хорошим все считали, как по двору пройдется — любо-дорого посмотреть, не на всякую девушку так залюбуешься — идет, словно пес бойцовский, каждой мышцей движется, а в лени той плавной сила проглядывает недюжинная. Ну, как это обычно бывает, девчонки такого парня не пропускают. Вот и Наталья не пропустила, в кафе встретились, а она еще и первая разговор завела, то да се, вот и встречаться начали.

Вот и пришли, значит, Максим с Натальей в самый разгар гулянки этой. Парни вышли, давай знакомиться. Выпить предлагают, шутят. Ну, Максим, пока Наталья чего надо искала, стопочку-то опрокинул, а дальше говорит — все, ему, мол, еще с девушкой гулять, напиваться сейчас не с руки. Парни поднапряглись. А там и началось. Николай с одной стороны давай допекать: ты чего это вообще, мол, с моей сестренкой гуляешь? Кто таков? Я ее, дескать, к подругам отпускал, а она по мужикам бегать?

Вадик с другого боку — в такой день, говорит, вообще о девчонках забыть надо, водку надо пить да радоваться. Так что ты, друг Максим, сейчас с нами оставайся да за мою свадьбу пей, а Наташку к подругам отправим. И без возражений.

Тут и Наталья появилась. Голоса повысили, тут и до хватаний за рукава недалеко. Сестра брата утихомиривает, Вадик к гостю задирается. Ну и, в общем, толкнул лишку да сболтнул сверху. И не то чтобы Максим его ударил… Просто завернул так ловко, прижал и утихомирил. Вроде даже без крови. А Николай как увидел — так и все. Взбрело что-то в пьяную голову — сестру оттолкнул и другу на выручку кинулся. Ну, в общем, и ему немного досталось. Крепкий Максимка парень был…

Покричали немного, соседи выглядывать давай, милицией грозят. Пьяненькие наши все угрожают, руками машут, а Максим Наталью обнял так, отвернул от всего этого и тихонечко увел. И никто ничего ему не сделал.

Вот милиция потом Вадима вместе с Николаем и прижала. Только тут Коля разговорился вроде, рассказал чего-то. Может, вину всю взял на себя или еще что… Только Вадика отпустили и не трогали больше. Тот домой, а сам словно на десять лет постарел. Да и голос вконец потерял. Что? А разве я не сказал?

Ну, это, в общем, не так важно. Да, пел Вадик отлично, ему только гитару дай, все затихают, слушают, а он поет — все красавицы его тут же. Голос у него был такой простой, неглубокий, в общем-то, только за душу тронуть умел, за самые струны, словно не на гитаре играл, а на нервах. Отличный голос был. А как вся эта кутерьма началась, так Вадим сдавать начал. Сначала срывался, фальшивил, потом глотку сорвал, потом струны рвать начал, аккорды забывать. А там и вовсе петь перестал, гитару свою друзьям отдал. А то пропью, говорит, еще ненароком.

Так вот, Вадик сразу к Светлане, ей плохо, ему тоже. Пили много тогда, Максима поминали… Что? А, Светлана… Тут-то, в общем, и сама история начинается. А вы как хотели? Самое из-за чего все…

Именно к Светлане пошел Вадик наш. Именно к ней, а вовсе не к жене своей. Как тут попроще рассказать?.. А никак тут попроще не расскажешь. Такие истории, что камешек драгоценный — миллион граней, и в каждой правда. Только правда всякий раз своя и от другой отличается… Чтоб подобное понять, нужно изнутри взглянуть, прочувствовать. Не решаются такие вопросы с ходу, их осушить надо, как кувшин, а это не каждый умеет.

Со стороны-то что, легко. Название дал, оклеймил, разобрался вроде и дальше живи, а у людей это жизнью называется, а та вообще штука непростая…

Дверь открывалась медленно и, словно издеваясь, тихонечко поскрипывала. Не в силах более сдерживать себя, Вадим рванул за ручку.

— Пришел? — Светлана была, как всегда, обнажена и насмешлива.

Скрестив на высокой белоснежной груди точеные ручки, она небрежно привалилась к косяку, искоса поглядывая на открывшуюся дверь. Вадим хотел было что-то сказать, открыл рот, вдохнул и — тяжело выдохнул, поникнув плечами. Так и остался стоять на пороге — плечи поникли, руки висят, на голове полный кошмар. В голове — тоже. Жалобно глядя на Свету, облизнул мигом пересохшие губы.

— Что такое? — Идеальная бровь лениво поползла вверх, и Светлана повернулась. — Голосок потерял?..

И вновь, как уже происходило много раз, ударило в грудь незримой упругой волной, заставляя сердце зайтись в бешеной пляске. Снова упал Вадим в глаза ее и снова утонул — безвозвратно, насовсем.

— Богиня моя… — Шепот Вадима был едва различим, а ноги начали непроизвольно подгибаться.

За миг до того, как парень упал перед Светланой на колени, она отработанным движением коснулась его плеча, останавливая, и повернулась лицом к свету, кривя алые губы в легкой усмешке.

— Ну, прямо-таки богиня… — В ее голосе наконец послышалось снисхождение, и в этот миг Вадим пожелал только одного — быть навсегда, до самой смерти, порабощенным этой безумно прекрасной, неземной дьяволицей, быть убитым ею, собирать пыль с чудной красоты ножек и никогда не возвращаться домой.

— Я… — Из глотки вылетали хрипы, и Вадим снова замолчал, еще ниже опустив плечи.

Не убирая от парня руки, Светлана удивленно спросила, широко распахнув глаза:

— Ну, что же ты встал, любимый? Иди ко мне, ведь ты так мечтаешь об этом… — По ее лицу вновь пробежала тень неразличимой улыбки, и она приняла упавшего ей на грудь Вадима в свои объятия.

Вадим закрыл глаза и умер, улетел, исчез, полностью растворившись в ощущениях тела, а любимый голос все шептал и шептал, унося его еще дальше:

— Любимый, сильный, красивый… Самый сильный, самый лучший! Ты уже на пути… ты почти готов. Ты будешь лучшим…

Внезапно Светлана чуть отстранила его от себя и едва не вздрогнула, увидев в глазах раба неподдельные слезы откровенной обиды. Наклонила голову, заставляя Вадима опустить взгляд, и левой рукой захлопнула дверь, правой медленно провела по своему атласному бедру.

— Что же мы тут стоим? Идем скорее в комнату…

Словно во сне, Вадим пошел на голос, на ходу скидывая одежду.

Позже, через несколько часов, когда рассеялся туман, а голова налилась неприятной тяжестью, когда тело постепенно вновь обрело чувствительность и начало слушаться, когда Светлана, уставшая и полусонная, калачиком свернулась рядом на полу, лениво поскребывая ногтем живот, только тогда Вадима, как это происходило все последнее время, коснулось прозрение — слабое и нереальное, как давно забытый сон.

Стыд, страх, боль и обида на самого себя. Что он тут делает? Как может он быть таким?! Светлана засыпала, и чары слабли, менялись образы, и вот уже перед внутренним взором Вадима опять улыбалась, чуть печально, красавица-жена. Невероятная, неземной силы любовь вновь наполняла парня, придавая ему силы и возвращая потерянную веру.

— Я полностью твой… — осторожно, стараясь не спугнуть дремоту любовницы, проговорил он.

Светлана пошевелилась и неразборчиво ответила. Подождав, Вадим вновь заговорил:

— Я слово сдержал, Свет, пора и тебе… Когда отпустишь?

Светлана перевернулась на спину и сонно запрокинула голову.

— Зачем она тебе, глупенький?

— Знаешь зачем, — осторожно ответил Вадим, — люблю я ее. Больше жизни…

— Знаю, — она тихонько засмеялась, любуясь своими ногтями в свете свечи, — а как же я?

— Ты другое — сама знаешь.

— Знаю, — из ее голоса так и не пропал смех, — только незачем тебе она… А раз так — пусть идет, не нужна больше…

Вадим едва не вскочил, стараясь ничем не выдать себя. Осторожно поднял руку и смахнул со лба крупные капли пота.

— Это правда?

— Правда, правда. — Она изогнулась и посмотрела ему в глаза. — Только одного не пойму: зачем ты это для нее?..

— Тебе, может, и правда не понять. — Вадим попробовал отвести взгляд, но с нарастающим ужасом понял, что не может. — Я люблю ее и жизни ей хочу. Счастья…

— Жизни? — Она перевернулась на живот и опустила руку ниже. Яркие губы кровожадно сложились в улыбку. — Зачем жизни? Поздно, Вадик, поздно… мертвым жизни не желают. Ни к чему она им, а вот сила твоя мне ох как нужна…

Она на секунду замерла, бросив осторожный взгляд в сторону окна, возле которого темным пятном возвышалось ложе, и вновь приблизилась к Вадиму, лаская его нежно и умело.

— Забудь…

Последних слов Вадим уже не слышал, в очередной раз проваливаясь в бездонные зловещие омуты ее глаз.

Люди говорят, разлучила она их, увела мужика да семью развалила. Но люди еще и не то говорят. Что верно, то верно — разлука там была, ушел мужик к другой, да вот только зачем, не знал никто. До поры. А кто сейчас знает — молчит. Я один не молчу.

Иришке, конечно, непросто в это время было. Красота женская — она ведь штука прихотливая, за ней глаз нужен и рука мужская, покрепче, чтобы было ей на что опереться, как яблоньке под ветром, да дальше цвести… Так вот, не стало в ту пору у Иры твердой опоры. В нелюдимую в один миг превратилась, обаяние да красоту по углам растеряла, словно в воду опущенная ходила, глаз ясных не поднимала. Словно душу из нее вытрясли. Так, заходила изредка к подругам, к Любе и… Светлане. Это еще больше удивляло. Люди шушукаться стали, сочинять разное, толковать о странном…

Задуматься бы тогда обоим супругам — глядишь, и сохранили бы все… Уберегли.

Герой в нашем понимании кто? Иван-царевич, глаза чистые, сердце большое, меч острый да конь верный. Он в путь отправится, зло одолеет и что спасет? А что в наших сказках чаще всего воруют-то? Правильно, жен. Другими словами, любовь воруют. Вот он, значит, в пути, зло одолел, любовь вернул. Сильно, красиво, благородно, доступно, а главное — понятно всем и объяснимо. А возьми Иван да сделай то, чего добрые люди с нахрапу не поймут, так все тут же пальчиками-то у виска начнут крутить, разговоры говорить станут разные. Про него да про любовь его…

Ну да со стороны каждый профессор. Дай бог нам не после подобного в ситуации разобраться, нужную дорожку сыскать, а вовремя да уберечься от чего надо… Ребята вот не смогли.

А ведь сказал Николай ему — беги да жену с собой хватай. Не справиться тебе, сил не хватит, беги, бегите оба. И сказать-то силы нашел, несмотря на болезнь свою злую… Не то поздно будет, говорил. Не побежали. Сел Вадик на своего коня и по-другому решил — не бегством, не умел он бегать. Ни в армии, ни дома…

— Я больше не могу, сестра!

Она неслышно подошла и остановилась за спиной, осторожно положив руки на его худые плечи. Света в комнате не было, но горевшие во дворе фонари освещали все как днем.

— Хватит собак и крыс! Пора начать игру!

— Да, солнышко мое, он уже готов…

— А она?!

Светлана опустила глаза в пол и убрала руки с его плеч.

— Она слаба… Не подходит. Ошиблись мы, видно…

— Ты давно начала врать брату?!

— Прости…

— Забирай!

Светлана вновь прикоснулась к его плечу.

— Жаль, что так с Максимом…

— По большей части он виноват сам.

— Про друзей так нельзя. Особенно про мертвых… — Светлана закусила губу, но быстро справилась с собой. — Завтра.

— У меня нехорошее предчувствие, — он поднял руку, пальцами прикасаясь к ее пальцам, — но ждать больше нельзя…

Она молча кивнула за его спиной.

— Тебе привести его?

Антон помолчал, пристально разглядывая ночной двор.

— Наконец-то… Нет, — он словно очнулся от транса, — просто подготовь обряд. Я сам найду его.

— Как скажешь, брат…

— А сегодня я хочу просто полетать.

Она отпустила его пальцы, отступая в полумрак.

А дальше, в общем-то, и все. Да нет, расскажу, конечно… Просто там дальше день-другой, потом пожар этот, а затем Ирину-то с Вадиком и нашли… По порядку? Ладно.

Пожар, значит? Да, было. А, помните? Ну да, тот самый. А что горела квартира Светланина, никого, в общем, и не удивило. Вот так.

Ясным днем, время к полудню — полыхнуло, а заметили не сразу. Машины, сирены, а этаж-то далеко не первый. Хоть на другие квартиры не перекинулось, потушили. Только вот от Светланиной ничегошеньки не осталось, как еще самой дома не было, а то бы и погореть могла. А причину так и не дознали. Хотя говорят как один — подожгли ее квартиру. И чуть ли не изнутри. Ну, теперь-то многим ясно, а тогда…

А после, через день, и наших молодых нашли. Прямо у себя дома, рядышком на кровати. Лежат и не дышат. Вот так вот. Ну, тут началось! Новые трагедии, новые слезы. Родители в трауре, друзья за головы хватаются, все происшедшее за последний месяц вспоминают, себя винят. Светлана плакала неделю напролет, а после к родным в Красноярск уехала. Наверное, только доблестные милиционеры не сильно расстроились, смерти в статистику занесли, пожар расследовать начали да посетовали, что очередной свидетель пропал. Вадик, значит…

Ах, да… Он же свидетелем проходил по очередному делу, по новому, значит, что опять с Колей оказалось связано. Вот менты и расстроились — теперь все концы точно в воду. Конечно, конечно, простите дурака. Сейчас расскажу. Чуть не запамятовал.

Дело-то, в общем, невеликое, но только для тех, кто не знает ничего. Николай сбежать умудрился ведь. Буквально дней за пять до пожара. Как из камеры-одиночки сумел исчезнуть, да еще со сломанной рукой, опера только за головы хватались. Буквально без следа. А версия пошла, что родичи Максимовы в органах связи свои имели — кого надо отодвинули, кого купили, приехали, парня забрали, подале увезли и свой суд учинили. Но так только говорят…

Вы знаете, в ночевке на детской площадке под шуршащими ветвями, полными набухающих почек, есть и свои преимущества. Скажем, когда два человека встречаются и разговаривают подле соседнего дома, ты все отлично слышишь. И не беда, если не все понимаешь…

В ту ночь Вадик от Светланы домой возвращался. Пьяный, как всегда, — девка его, говорили, прямо спаивает. Идет, покачивается, под нос чего-то бухтит. И вот возле пятого подъезда его Николай и ждал.

Вадик прямо как вкопанный остановился. А Николай из темноты вывалился — сам едва на ногах стоит — и чуть ли не на колени перед другом упал. Вадик к нему — ты чего да как? А тот одно твердит: беги, мол, братишка, да как можно скорее, и про жену не забывай, она, мол, единственное твое спасение. И вдруг как вцепится Вадику в глотку!

Отдай, кричит, и с жены сорви! Тут Вадик его отпихнул да дальше побрел. А Николай постоял немного, другу в спину за цепочку извинился, попрощался и в ночь канул. И все бы ничего, да вот только… Николай странно одет был тогда.

То есть голый он был. Совершенно. Вот так и было, я вам скажу. И это я своими глазами видел, как сейчас вас вижу, а за воротник я в тот вечер не закладывал. Вот так…

И вот, значит, Коля-то сбежал, а милиция первым делом к кому? Правильно — к лучшему другу, как всегда. А тот и вправду ничего не знает. Да только они все равно расстроились, когда Вадик…

А причину смерти Вадима с Ирой так и не обнаружили. Официально. Вы вот скажите, примут в органах правопорядка версию о том, что кто-то кого-то взял и проклял, а тот взял и помер? Вот и здесь ничего не установили. Сердца у них, врач сказал, остановились. Что удивительно — одновременно почти. Скорее всего отравление. Наглотались чего, да и прилегли на кроватку. Прямо Ромео и Джульета, так и сказал…

А менты как в затылках чесали, так чесать и продолжают. А вы хотите верьте, хотите нет.

Знаете, что у Николая при обыске еще нашли? Машинку для отливки пуль. Не поняли?

Дело о смерти Максима в Москву отправили. Уж больно там у него много неясных вопросов появилось. То с зубами чего-то не сошлось, ну, чтоб личность установить, то извлеченные из тела жаканы, пули убойные, вдруг странными оказались. Как? А вот так — серебряными!

И тут бах тебе — главный подозреваемый сбежал, да при этом эффектнее всяких гудини да Копперфильдов, вместе взятых. Как сквозь стену.

Свидетели помирают. Квартира главной обвинительницы сгорела. Вот такие дела…

Ладно, надо вам еще кое-что рассказать, чтоб понялось…

Светка, практически сразу после свадьбы, пару-то счастливую все-таки разбила, в этом люди правы были. Да вот только правда та многогранна. Вы думаете, Светлана мужика Иркиного соблазнила, захомутала да увела? Хе-хе… Много разного на свете бывает, и почему подобному было не произойти у нас, на Шлюзе? Светлана пару разбила, вот только увела она… жену.

Нет, я сейчас не об однополой любви говорю, хотя чего уж там скрывать, и это тоже было. Я о расколе говорю, о похищении самого человека, души его. Вот скажите, есть добро, есть зло. Добро как делается? Задумался — сделал, молодец! Зло, по сути, так же. Но есть люди, кто добро просто так творит, не задумываясь, сердцем. Так ведь и со злом — то же самое… Вот и обвиняй после этого.

Украла Светлана жену Вадимову, нагло и решительно. Все равно люди ничего не поняли. Душу ее прибрала, телом пользовалась… да в сокровенное посвящала.

Ох, чуть не забыл… Вот дурень. Знаете, что интересного у Светланы в квартире после пожара нашли? Одна комната как комната, жилая, мебель там разная, а другая пустая почти — один старый шкаф и… в общем, на полу там знаки были нарисованы. Разные-всякие. Да и нарисованы всяким, а то и кровью.

Пожарные предположили сначала, что от одной из свечей, что в этой комнате полным-полно было, все и загорелось, да только чему там гореть-то? А окно, что снаружи казалось жалюзи занавешено, заколочено было, только форточку не стали заделывать. Такая вот странная комнатка. Вот там Ирина большую часть времени и провела. А чем они там занимались, это уж как бы… Да и Люба с ними была… До поры до времени, пока Светка от Иры слишком многого не потребовала.

А теперь вот смекните. Вадик как все понял, так прямо взвыл. Сел, как говорится, на коня да любовь выручать поехал.

Правда своя у каждого, и человекам учить друг друга жизни — что птицам с рыбами говорить начать. Кто обвинит, кто посмеется, кто похвалит… Подчас дороги, которыми мы идем к достижению наших целей, посторонним кажутся странными, неправильными и просто опасными. Да вот только победителей не судят, а за любовь на Земле еще и не такие безумства совершались.

Решил Вадим свою любовь вернуть, да и отдал себя Светлане как выкуп за душу женину. Вот тебе и острый меч. Не знал он только, что неспроста все это, да на ловушки внимания не обращал. Светка своего дождалась, на девочке-то поводок ослабила, а мужика подгребла. Вот тебе и все…

На чужбине выросшая, Светлана не просто в школах училась да с отцом по дипломатическим приемам ходила. Она была там, куда может позвать только нечто необъяснимое. И оно звало ее, учило, наполняло… Румыния, Венгрия, Австрия, места, куда не добраться и на автомобиле, — везде побывала Светлана со своим братом, отпущенные щедрым родителем в увлекательные пешие походы. И немалому научилась. А после задул ветер…

И провалился Вадик туда, откуда свою любовь вызволить пытался. И отнюдь не пьяный приходил домой по ночам, где Ира лелеяла его, любимого, несмотря на косые взгляды и прямые обвинения. Берегла и, как могла, любила. А поутру он снова уходил…

Николай, видать, первый все понял. Скумекал. В омуте не купаясь, сухим остаешься, вот он и наблюдал. А как понял, что именно его сестренку в лесу на ленточки порезало, так за дело и принялся.

Бывает так: колосится себе поле цветами красоты невиданной, да налетит ветер, принесет семян чужих. Семена те разрастутся, вширь пойдут — и давай цветы душить. И чаще семечко сорняковое не одно прилетает, сразу горсть. Вот и эти тоже вместе были. Разные, конечно, но все равно одной масти…

Всякое бывает на свете, я так скажу, и Шлюз наш — далеко не самое последнее место, чтобы произойти такому. Почему? Есть причина. Меня в свое время верно учили, что жизнь все время по законам строится, Бога или Природы, а кто против них пойдет, рано или поздно это осознает. Испокон веку предки наши закон Солнца знали. Жили по нему, все делали — что чашу передавали, что хороводы водили, что за спину оборачивались. Посолонь жили с Солнцем, со Светом в дружбе состояли. Особое внимание хороводу уделяли — сколько душ в момент пляски по Закону Солнца ходят, возносят ему хвалу. А тут?

Прямо сейчас сходите на наше шлюзовское автобусное Кольцо. Остановитесь, посмотрите внимательно, а затем подумайте, если поймете, на что смотреть. Я, конечно, понимаю — законы государственные не всегда с законами природными совпадают, а подчас до последних им и вовсе дела нет. Правила Дороги построены в соответствии принципам гуманизма и сбережения человеческих жизней… да вот только чего глазу не видно, подчас к гораздо худшим последствиям привести может.

Машина за машиной, автобус за автобусом… Вот сколько человек в автобусе? Сто, триста? А в набитом? Тысячи человек день за днем, с раннего утра до позднего вечера, проходят на этом месте полный круг… противосолонь! Узнай о таком предки наши — не жить нам тут. Зачем Землю пачкать житьем таким?

Вот вам и Шлюз. Против Солнца. Но никто не задумывается. А даже если и задумается… то что? Вот вам и законы. Так почему бы в эту подготовленную почву злым семенам не упасть? Вот, видать, и упали…

Что еще сказать? Вот и поселились здесь те, кого только при свете дня по именам называть можно. Вот и не верь после этого. Казалось бы, сказка глупая, про нежить какую-то, про ведьм. А вы думали, на машину сел человек, на самолете полетел, на ракете по планетам скачет — и все, нет больше рядом тех, кто от создания мира за плечом у него ходит? Хе-хе…

Максима все-таки Николай убил, это точно. Об этом сейчас все говорят, словно так и знали: всегда он убивцем был и только случая ждал. А особо ретивые на него еще и сестренкину гибель вешают: урод, мол, и псих полный этот ваш Коля. Да и вообще все они уроды, компания эта. Раз один за другим перемерли…

А кто правду знает — тот молчит.

— Как догадался-то?..

Как ни готовился Николай к прилетевшему из темноты вопросу, тот прозвучал для него совершенно неожиданно. Парень вздрогнул, едва не отскочив, и обернулся, сунув руку за пазуху.

Максим медленно отлепился от подъездной стены, постепенно проявляясь в слабом, долетающем от детского садика свете. В ночной тишине гулко бухало сердце Николая. Макс улыбнулся и сделал к нему еще пару шагов.

— Не подходи, тварь… — просипел Николай, пригибаясь, словно для броска.

— Да я и не думаю. — Макс остановился, лениво откинул назад волосы, и Николай в очередной раз ужаснулся невероятной грации и пластике его нечеловеческих мышц. — Если не хочешь, конечно, не отвечай. Глядишь — может, сам смекну…

Николай попятился. Максим развел руками:

— Убегать? Ну, ты чего? Не для того, полагаю, ты меня искал, чтобы убечь? Так выкладывай, с чем пришел…

Левой рукой Максим выдернул из кармана целлофановый пакет, а правой невероятно быстро расстегнул «молнию» ветровки. Жужжание «молнии» отбросило Николая еще на несколько шагов назад, а в его руках блеснули стволы обреза.

— Сдохнешь ты сегодня, гад! — выплюнул он. — Вот зачем!

Максим неодобрительно покачал головой, убирая куртку в пакет.

— Вид голого мужчины тебя не сильно смутит? В наше время приходится быть бережливым и осторожным, — поучительно произнес он, расстегивая рубашку.

Николай вскинул обрез, целясь в голову. Макс улыбнулся и отвел взгляд, возясь с пуговицами.

— Еще пара минут, и я так и не узнаю, как ты догадался, башковитый… — Рубаха тоже отправилась в пакет. — А ведь прохладно, не находишь?

Николай дрожащим пальцем взвел курки. Максим расстегнул ширинку.

— Ты что, дурачок, на самом деле не понял? — Он скинул кроссовки и быстро стянул штаны вместе с плавками. — Беги, дурень, последний шанс даю. Ты, видать, не за того меня принимаешь… Что я тебе — маньяк какой-нибудь, что ли? Беги… — добавил он более низким голосом, засовывая джинсы в пакет.

Николай почувствовал, как его начинает бить дрожь, и обеими руками стиснул ружье, не спуская голого парня с прицела. Макс вдруг запрокинул голову, его повело, словно схватила судорога, и он вскинул скрюченные пальцы к лицу.

— Теперь понял? — Максим опустил лицо, и Коля взглянул в багрово-красные, отражающие луну зрачки.

Зверь улыбнулся, проведя языком по клыкам.

— А ты, сука, понял?! — неожиданно для себя прошипел Николай. — Ты если такой умный, в стволы загляни!

Максим, тело которого теперь менялось прямо на глазах, вдруг замер, пристально глядя на обрез. Затем пронзительно взвизгнул, клацнув клыками, и мгновенно исчез в темноте.

Коля нажал на левый спуск. Обрез выплюнул пулю, и подъездную площадку окутало облако дыма. Николай бросился бежать, лихорадочно оглядываясь по сторонам, запинаясь о бордюры и путаясь в кустах. Голос Максима, искаженный до неузнаваемости, бежал наперегонки с ним, прилетая со всех сторон:

— Убить меня захотел?! Беги, человек, беги!

Огромный собачий силуэт мелькал то здесь, то там, и Николай заметался, во все стороны размахивая обрезом. По его лицу катились слезы, перемешиваясь с ледяным потом. За спиной когти заскребли асфальт, тяжелое горячее дыхание обожгло затылок, и Николай стремительно обернулся, левой рукой закрывая голову, а с правой выпуская последний заряд в подкатившуюся смертельную темноту.

Выстрел прогремел оглушительно, парня отбросило отдачей, все снова окутало дымом, а затем раздались два крика — полный боли вопль Николая и дикий рев подстреленного зверя, в агонии пытающегося лапами разодрать себе живот и достать пулю.

Николай вскочил, прижимая изодранную руку к груди, и машинально вскинул разряженное оружие, огромными от ужаса глазами вглядываясь в катающегося при смерти огромного волка.

Через пару минут зверь замер, широко раскинув метровые лапы в луже черной крови. Николай посмотрел вниз, на собственную кровь, заливающую штаны, и опустил обрез. Волк еще раз дернулся и неожиданно начал меняться.

Заткнув ружье за пояс, Николай ухватил Максима за ледяную лодыжку и с трудом потянул в темноту.

Вот жалеете вы парня, Макса-то. Пузо из обреза издырявили, а после еще и надругались — сожгли труп, значит. Человека вам жалко, получается, парня молодого, крепкого и красивого. А что бы вы сказали, если бы Максим не совсем человеком был? Говорите, и котенка жалко? Верно… Только вот у котенка нет злобы такой, чтобы по ночам лунным людей резать да по кусочкам поедать. А ведь тем вечером Наталья не одна из Академгородка возвращалась. С парнем со своим, с любимым, в котором души не чаяла… Так вот и было. А люди до сих пор озираются, через лес только компаниями ходят.

Вот услышишь вещи такие, только призадуматься и остается. Да вы сюда сядьте, тут нагрело солнышком, тепло, а я вот здесь… Ага. Так почти все и рассказал уже. Ну, еще последнее, пожалуй.

История-то наша про любовь была, про молодых, значит, которых при всех наветах всем Шлюзом оплакивали и жалели. Померли, получается, наши любящие друг друга, вместе, как в сказках. Сердца у них, мол, остановились…

Сейчас уже говорить можно, не вернется баба-то, а первое время все как один крестились да отмалчивались. Светка их… сгубила. Тут сказать «убила» язык не повернется. Сгубила, и все тут. Отняла души, словно кости из тела выдернула, вот и обмякли молодые, жизнь потеряли. И я вам так скажу: дай-то бог им сейчас, после смерти, души свои обрести, чтобы на том свете успокоения найти да мира, а то ведь еще и не так бывает…

Ох ты, черт, прости меня, господи… Что ж я вам про подарок-то ведьмин не дорассказал? На свадьбу-то Светка молодым подарки сделала, это я говорил. Только вот что за подарки… Я вот думаю, не произойди того — и не было бы на Шлюзе столько бед. Хотя… как тут не произойти, когда ими все просчитано до последнего хода было? А спасибо и поклон до земли Николаю, что помешать хоть как-то смог. Да вот только не хуже ли сделал…

Что? Смерти их? Да, конечно, нужны были. Я так скажу — Светка потому молодых приговорила, что что-то ее из себя вывело. Прямо напрочь. Иначе она бы на такое не пошла. Квартира-то? Не-ет, это не Вадик был, точно. Люди говорят, помог им кто-то. Он же и ведьму на отчаянный шаг толкнул. Вот и кумекай теперь, хуже этот некто сделал, что молодых чужими руками умертвил, или освободил-таки их, избавил от мучений, существование совместное, небренное обеспечил. Где тут добро, скажите?

Подарок? Ах да… Подарила Светлана молодым на свадьбу амулеты. На шнурках, простенькие такие, но сразу видно — старые вещицы, не один десяток лет этим деревяшкам. Сами незамысловатые, одинаковые — дерева темного, отполированные словно на станке. Только вот не так на станке полировка выглядит, так только кожей да одеждой натереть за долгие годы можно. И еще я вам вот что скажу: подобное кто наденет, тот, считай, пропал. Уже самому не снять. Вот и наши надели. Светкин замысел был. Сработал. Так рабство и началось…

Да только и Светлана-то не о зле думала. Она сначала Иру, а следом и Вадима не просто мучила, на цепи держала — учила она их. Что сама знала, чему ее учили. Зачем? Наверное, не должны эти знания пропасть, вот и искала учеников. А как произошло что-то для нее страшное, так и убила обоих. Может, из мести…

После того, как на четвертый звонок никто не ответил, он быстро опустился на одно колено, вынимая из нагрудного кармана набор тоненьких отмычек. Бросил быстрый взгляд на лестницу, прислушался к гудению лифтовых моторов и принялся за работу.

Отодвинуть язычок, осторожно, придерживая только что смазанные петли, открыть дверь, бесшумной тенью проскользнуть внутрь, опуская на пол десятилитровую канистру.

Коридор, вешалка для одежды, шкаф для обуви. Зеркала нет. Привычным движением оттянул затвор пистолета, сделал шаг в квартиру и кончиками пальцев приоткрыл дверь в маленькую комнату. Мебель, вещи — никого.

Два шага на кухню, разглядывая логово через прицельную планку. Ванная, туалет. Все как у людей.

Зал. Большая комната, запах воска, благовоний и чего-то приторно-сладкого.

Дверь, отлично смазанная, открылась практически без скрипа, бросая в темную комнату полосу ослепительно-белого света.

Наступая на собственную тень, мужчина вошел и остановился за внешним кругом, внимательно разглядывая начерченную на линолеуме пентаграмму. Оплывшие свечи, курильницы. Мебели нет, нет даже люстры, только у заколоченного окна на двух табуретах — то, что и искал мужчина. Но мебелью это назвать сложно.

Он спрятал пистолет в кобуру и подошел к окну, остановившись у изголовья гроба.

Антон вздрогнул, ощутив чужое присутствие, но не проснулся. Мужчина решительно кивнул и расстегнул куртку.

Уже после того, как из поясной сумки был извлечен кол, а проникший в дом навинчивал на киянку набалдашник, Антон открыл глаза. Даже не пытаясь пошевелиться, он тихо спросил:

— Это ты?

Мужчина бросил на гроб быстрый взгляд и продолжил работу.

— Ты подловил меня в самый неудачный момент. — Речь Антона была вялой и сонной. Стараясь не закрывать глаз, он внимательно прислушивался к происходящему.

— Я просто успел вовремя. — Мужчина закрепил молоток и поднялся с колен. — Где твоя сестра?

Антон осторожно улыбнулся.

— Я все равно найду ее. — Человек с пистолетом и молотом равнодушно пожал плечами.

Антон тяжело вздохнул:

— Ребят уже не спасти. Они полностью в ее власти…

Мужчина замер, всматриваясь в лежащего и оценивая сказанное.

— Вы не закончили обряд, — словно зачитав приговор, отрезал человек с умениями взломщика.

— Не важно, — в свою очередь Антон едва заметно пожал плечами, — но на этот раз ты ошибаешься — мы не собирались их убивать. Светлана учила их. Многому, поверь. Она открыла им правду…

Взломщик не ответил, но внезапно отошел от гроба и принялся внимательно изучать расположение расставленных на полу свечей. Кивнул, пожевал губу. Кивнул еще раз.

— Мне все равно. — Он вернулся, встал над Антоном с занесенным колом.

— Ты совершаешь ошибку, охотник. Теперь молодым точно не выжить…

Тот, кого назвали охотником, помедлил, но через мгновение приставил заточенный конец кола к сердцу Антона.

— Мне страшно даже представить, что бы произошло, приди я на пару дней позже. Хотя… дружка вашего убрал не я.

— Не тронь сестру! Пощади, она же не со зла… — Антон изо всех сил боролся с накатывающимся сном. — Отпусти… Она… она полюбила его, клянусь тебе! Не желала она любовь разлучать, ну пойми…

Охотник еще раз внимательно посмотрел на него и вместо ответа резко ударил по колу молотком.

— Ее единственный шанс выжить — это прямо сейчас бежать отсюда как можно дальше, вампир…

Только с тех пор опять Шлюз тихим стал. Померло много народу, это верно, царствие им почти всем небесное.

Светлана сгинула, брат ее тоже с концом, Вадим и Ирина… не знаю я, где сейчас души их, не знаю… Николая не нашли, и слава богу. Просто так не сбегают из одиночных камер, да еще голые — подрал его тогда Максим-то, в драке, вот теперь и Николай тоже… Люди двери трижды запирают, по ночам не ходят, парни до сих пор за друзей и подруг горькую пьют…

А на Шлюзе у нас, аккурат после всей этой чертовщины, церковь строить начали. Неспроста, значит. Знаете где? На аллее, в самом начале. Не видали? Так сходите, проверьте — сейчас недостроенная еще. Ровно после всего этого первый камень и заложили. Всем районом Шлюза деньги вкладывают, всем Шлюзом строят. Вот так вот…

Такая вот история моя. Что попугал слегка — простите, правда — она часто такая, страшная. Может, где напутал чего, может, недосказал — это бывает, но чтоб соврал… Поживешь на улице — еще не такое увидишь.

Ох, спасибо, да ладно, ладно, что вы… Ох, не знаю, как благодарить вас. Спасибо еще раз, мне этого на неделю кормиться хватит. Только я ведь историю эту не ради денег рассказал, хочу, чтобы не умерла она. Грустная, правда, но любовь настоящая редко веселой бывает, я так скажу. Глядишь, и вы ее кому расскажете, так и не умрет. Правильно это, по законам…

Ну да ладно, пойду я, пожалуй, поем чего… Что? Откуда знаю все это? Я же говорю — поживете с мое, посмотрите, послушаете, глядишь, и вам правда откроется. Нужно только оказаться в нужное время в нужном месте. Этому, я вам так скажу, я в свои триста четырнадцать… Что? Говорю, хорошо я этому в свои четырнадцать лет обучился.

А сейчас до свидания. Я улыбнусь и исчезну за тем углом. Теперь люди знают, как было дело, и мне пора. Может, еще свидимся…

Людмила и Александр Белаш

Огонь повсюду

Возрождаться тяжело

Возрождаться тяжело, особенно в первый раз. Вначале не понимаешь, что снова жив; не понимаешь даже, что ты дышишь и слышишь; не понимаешь обращенных к тебе слов. Лишь когда чье-то ласковое прикосновение умерит твою боль, когда по твоему слепому движению и стону поймут, что ты хочешь пить, и дадут тебе воды, когда начнешь осознавать близкие бессмысленные звуки как знаки заботы, которая всегда рядом, — тогда открывается первая лазейка из замкнутого наглухо мира одиночества и страдания в огромный, яркий и шумный мир. Здесь тебя поджидает Большая Боль — настоящая, осознанная до дна души, до мгновенной судороги ужаса, до обрыва дыхания, не успевшего стать криком, потому что, как ни сдерживай пробуждающуюся память, однажды ты вспомнишь свою смерть и поймешь, что потерял вместе с прошлой жизнью.

Но это придет не сразу.

Само возрождение запоминается плохо, глухо, как далекий смутный сон. Темнота. Тупые толчки боли расширяющегося, еще бесформенного нового тела. Нестерпимая жажда, утоляемая жадным питьем. Зуд кожи, слишком тонкой, слишком нежной, не поспевающей за ростом тела; хочется разорвать на себе кожу, но нет рук — и тело корчится; но тебя касается дружеская рука с пригоршней мази, потом из тела, как корни и ветви, выдвигаются ноги и руки, на лице распускаются цветы глаз… Жмурясь и морщась от режущего света, ты с опасливым недоумением изучаешь себя, бессознательно соизмеряешь усилия тела с движениями странных отростков перед глазами; ты впервые видишь своих благодетелей — и пугаешься их, а затем быстро к ним привыкаешь, и память кожи подсказывает: да, это они поили и утешали тебя в пору слепоты.

Возрождение течет быстрее первого рождения; ты не учишься всему заново, а вспоминаешь и, сам изумляясь, стремительно осваиваешь речь, мышление, навыки; все ближе твое прошлое — твой ум уже достаточно окреп, чтобы открыть его. Однажды ты сам спрашиваешь у тех, кто тебя выхаживал: — Кто я?

Имена тех, кто вернул мне жизнь, я узнал раньше, чем свое собственное — оно совсем выгорело, дотла. Мне пришлось назваться самому, чтобы не быть безымянным, и жить так, пока я не нашел свое настоящее имя.

Их звали Вереск и Клен. Вереск, как все Верески, мелкий и худощавый, а Клен высокий, стройный, с кроной-короной вьющихся пышных волос; еще Клен носил залихватские усы, будто гусар.

Они не торопили меня узнать свое прошлое. Я совсем освоился у них — сперва нерешительно, а затем уверенно взял на себя хлопоты по хозяйству. К их приходу еда была всегда готова, а в доме царила чистота; меня хвалили, хлопали по плечу и не отговаривали, когда я наводил себе седьмую порцию крепкого кофе (а чашками им служили вместительные жестяные кружки) с таким количеством сахара, что после осы роились над посудной мойкой. Кофе я взбалтывал не из одной любви к его терпкой крепости, а чтобы достойно проводить очередной четырехэтажный сэндвич.

Но спросил я иначе: «Как меня зовут?», а не «Кто я?»

А то все «ты» да «ты», «дружище» или «парень».

Вереск принялся лепить маску из шоколадной фольги. Клен закурил, внимательно глядя на меня, будто не я от него, а он от меня чего-то ждал. Наконец он сказал:

— Ты помнишь пожар?

Пожар?.. До той секунды я не знал этого слова, но сейчас оно начало жить во мне — так возникает и быстро расплывается на скатерти черное пятно пролитого кофе. Жар — это было знакомо: жар — то горячее и опасное, что пляшет в печи, что вспыхивает на спичке. А по-жар… По-топ — это когда все и вся заливает вода, погром — когда ненависть крушит все вокруг себя, побоище — когда ярость бушует среди людей, по-ветрие — когда никому не укрыться от ветра смертной порчи… тогда по-жар — что-то страшное, когда жар — со всех сторон.

Едва цепочка мыслей привела меня к смыслу пожара, как я все вспомнил; наверное, это стало заметно: Клен затушил сигарету, но поздно — вьющийся над столом слоеный дым и тление последних крошек табака так намекнули моим ноздрям о прошлом, что я замер, раздавленный ударом из глубины проснувшейся памяти.

Огонь! Ревущий, сплошной, наступающий с треском, а между клиньев огня — удушливый дым, крик и кашель! Мой кашель, мой крик!..

— Что это? Что это было?! — со всхлипом вырвалось у меня; я прижал кулаки к глазам, будто хотел протереть их от едкого дыма.

Клен резко схватил меня за запястья:

— Вспоминай! Ну! Ты должен вспомнить!..

Оттолкнув его, я вскочил, бросился в ванную, открыл оба крана на полную мощность и подставил лицо под тугую струю, чтобы вода лилась по мне, много воды!..

Кажется, я плакал — лежа в ванне, в мокрой одежде. Вереск, вертя в пальцах готовую маску — мятое лицо с большими пустыми глазницами, уродливым носом и разинутым ртом-воплем, — стоял, подпирая дверной косяк.

— Он ничего не вспомнит. Ему было слишком больно тогда… ведь так, парень?

Да, да, да, кивал я, не находя слов, потому что понял — тогда было не просто больно и даже не слишком больно; тогда была моя смерть.

— Попробуй вспомнить, — уже мягко, просительно взял меня за руки Клен. — Как начался пожар, с чего? Кто был с тобой рядом до пожара, о чем вы говорили?..

— Нет, — помотал я головой, — я ничего… не помню. Только огонь. Я… умер тогда?

— Да, — тихо произнес Клен. — Почти умер. Почти весь…

— Вот здесь, — показал он прямоугольник на схеме. Черная рамка прямоугольника была грубо, с нажимом заштрихована красным. — Вид сверху. Узнаешь это место?

— Нет.

— Ну не важно — я свожу тебя туда; может хоть на местности ты определишься. Вот это — река… в общем, почти ручей, но зовут эту водяную жилку рекой. Здесь, на левом берегу, — элитный жилой массив, на правом — пепелище.

— Хуже, чем пепелище, — пробурчал Вереск, — мертвое место. Выжжено злым огнем.

Я вопросительно взглянул на него, еще испытывая дрожь после прикосновения к горящей памяти. Вереск пожал плечами:

— Что-то вроде напалма. Он горит даже в воде. Там и земля превратилась в пепел.

— А я?

— Ты — другое дело. Твои останки нашли снаружи от зоны огня, на границе полного сгорания. То ли ты вырвался оттуда, то ли кинулся помочь, но вовремя отскочил…

Хотя говорил Вереск чаще всего четкими, короткими фразами, в его словах мне почудилось подозрение. Он подозревает в чем-то меня?., меня, у кого даже тень мысли о пожаре вызывает озноб?..

— Вот тут — загвоздка, — взял слово Клен, выводивший на схеме жирные знаки вопроса. — Не известно, ни кто ты такой, ни откуда ты взялся — ни-че-го… Все, кто мог знать тебя до пожара, погибли. Имя свое ты не помнишь, а твоя внешность — боюсь, она стала иной…

Я посмотрел на себя в зеркало. Жгучий брюнет. Слово-то какое — жгучий… Брюнет после обработки огнем. Вдобавок еще и смуглый. Опаленный солнцем — опять что-то огненное в названии. Глаза, будто угли. И я понимаю, что этот, в зеркале, — не я. Огарок, головешка…

— Мы надеялись, что ты вспомнишь, когда дозреешь, — вставил Вереск. — Теперь надежды нет.

— Остается заклинание, — поправил его Клен. — Ты сам должен его прочитать, иначе оно не сработает… действует оно только раз в жизни.

— А… что это даст?

— Правду, — отрезал Вереск. — Может, откроется не вся правда, а только часть. Или намек. Но что-то обязательно должно всплыть.

Текст, вскрывающий память, выглядел смешно — десяток блеклых машинописных строк; литеры у машинки шли вразнобой, как расшатанные зубы — «а» выскакивало выше строки, «и» проваливалось ниже. Смысла в тексте не было вовсе: просто набор странных слов, чья вычурность нарастала от строки к строке, словно ребенок забавлялся, выдумывая слова все чудней и чудней: «Ранта деваджа тахмиликонта рантали деварджатари тахмиликонтаридди…» Я старательно прочитал эту абракадабру, с замиранием сердца ожидая прихода чего-то властного и чувствуя себя дураком, которого забавы ради заставили заняться чепухой. Но Вереск и Клен смотрели на меня очень серьезно.

— Я ничего не чувствую, — сознался я с досадой, выждав минут пять.

— Оно придет, — не то утешил, не то обнадежил Клен, пока Вереск хмуро помалкивал.

Остаток дня мне казалось, что я обманул их; разговоры не клеились, даже самые добрые слова звучали натянуто. Спать я лег с таким грузом сомнений на душе, что долго не мог уснуть — давила неясная вина, свербели оставшиеся без ответа вопросы, и еще — в ночь я отправлялся совсем не тем, кем вошел в утро. Еще до обеда я был самим собой, теперь же я был неизвестно кто, потерявший имя, сменивший лицо, замешанный в смертельном деле о пожаре. Никто не сказал этого вслух, но я понимал их молчание — Вереск и Клен разыскивают поджигателя, а я был последним и единственным, чье участие в пожаре было очевидным — и очень подозрительным. Как я мог оправдаться? Уйти из дома в их отсутствие, даже не сказав «прощайте»? Тогда бы они точно уверились, что я виноват и сбежал от стыда и страха. Но разве можно наказывать меня после того, как я умер и родился вновь?..

Наконец меня сморил сон.

Во сне

Во сне я был другим — выше ростом, сильнее в движениях; лица своего я не видел, и никто не произносил моего имени.

И еще — во сне я мог больше, чем наяву. Я чувствовал чужое волнение; я видел не только происходящее, но и то, что Другие хотели сделать или делали невидимо для всех.

Я оказался на трибуне. Место было незнакомое — под открытым небом сцена вроде помоста, а рядом — возвышающиеся ступенями ряды скамей, где сидели зрители. На помосте под медленную, тягучую музыку танцевали четыре девушки; трудно понять, кого они изображали — птиц, или колдуний, или то и другое вместе. С распущенными волосами, в черных трико, поверх которых были оплечья и юбки из черных клиньев, похожих на лохмотья или оперенье, они плавно переступали, то вчетвером, то попарно, сплетались, изгибались, замысловато поводя руками, — и это молчаливое действо под звуки флейты и мерные гулкие удары барабана завораживало, оцепеняло. Впечатление усиливали лица танцовщиц, набеленные и неподвижные, и звуки кастаньет, подчеркивающие щелчком каждый шаг. Одна из них («Новенькая», — говорили о ней в рядах) была с чистым лицом и, в отличие от других — черноволосых, — рыжая. Как-то рядом со мной оказался Клен:

— Следи внимательней, смотри.

Я насторожился. Мрачноватый танец, стоны флейты — это и без его слов заставляло напрячься в тревожном ожидании. Я начал пристально рассматривать лица зрителей, но они, какие-то серые в массе своей, тут же выпадали из памяти, сливались в нечто бесформенное, безглазое, усредненное. Никто не замечал меня. Наконец я почуял, откуда исходит опасность — от высокого старика в переднем ряду. Седой, одетый не по годам модно, с дряблым бритым лицом, он впился глазами в сцену, точнее, в рыженькую танцовщицу, и вел ее взглядом, точно прицелом. Вдруг он разделился — тело осталось сидеть в той же устремленной позе, а полупрозрачный двойник рванулся к помосту, вспрыгнул на него и, схватив рыжую, запрокинул ей голову и впился в шею. Похоже, кроме меня, никто не понял, что произошло, — все увидели только, как она, вскрикнув, пошатнулась и вскинула руки к горлу, словно хотела сорвать с себя удавку. Глаза девушки выражали ужас, тело напряглось, пытаясь удержать равновесие. Партнерши смешались, танец оборвался, музыка нелепо смолкла.

Я почувствовал ее боль как свою и, не раздумывая, выбросил вперед правую руку в отработанном (когда успел заучить?) жесте — плечо на одной линии с предплечьем, ладонь вскинута, пальцы расставлены и скрючены, как когти. Я на расстоянии вцепился в двойника — в мозг, в сердце, в душу; двойник отпрянул. Извиваясь, он взмахивал руками, пытаясь освободиться, но тщетно — я держал его цепко, вложив в свое движение всю ненависть, толчками подступавшую изнутри, и всю волю, на которую был способен; я овладел двойником, как марионеткой, словно не было пространства, разделявшего нас, — и замерший на скамье старик хрипло завопил, вскинулся, судорожно повел глазами по взволнованным рядам, нашел меня — но я сжал холодную жизнь двойника в кулаке, стиснул покрепче. Старик обмяк, не в силах сложить руку в отражающий жест; его ноги вытянулись, глаза косили врозь, с губ потекла слюна — а девушка на помосте справилась с удушьем, подруги подхватили ее и свели по ступеням наземь. Теперь внимание смятенных зрителей соединилось на нас — на мне, вытянувшем перед собой сжатую руку, и на старике, корчившемся со стоном в первом ряду.

— Колдуны! — раздался крик среди недоуменного гомона. Зрители, и не думавшие прийти на помощь рыжей девчонке, вскочили как один, но старику досталось всего несколько ударов — он был слишком жалок, чтобы принять на себя всю их ненависть, — а вот на меня накинулись всерьез. Я успел движением пальцев сломать его душу, как вафлю, прежде чем перейти к обороне; несколько щадящих жестов расчистили мне путь к заднику трибуны — я спрыгнул и побежал, заметив краем глаза, что и Клен не бездействует — валит самых рьяных, прыгнувших вслед за мной.

Он нагнал меня в овраге, на узкой дороге между заросшим склоном и высокими заборами; убедившись, что нас никто не преследует, я, тяжело дыша, перешел на шаг. Идущий рядом Клен положил руку мне на плечо:

— Отлично, парень! Начало вспомнилось — полдела уже сделано.

— А ты… как оказался тут?

— Заклинание прочитано при мне — значит, и я в него вошел. — Похоже, для Клена в этом не было ничего загадочного.

— Здесь все как настоящее, — поежился я, запахивая куртку. — Они могли убить меня?

— Вполне, — серьезно кивнул Клен, — потому что наш сон — не воспоминание, а часть жизни. А ты, оказывается, был умелым колдуном, парень! Знаешь, кого сломал? Самого Пьяницу! Чертов выродок сгубил душ тридцать и так мастерски таился, что мы отчаялись его выследить. На том представлении никого из наших не было, мы в догадках терялись — кто это сделал? Теперь я знаю — ты.

— Не понимаю, как у меня получилось, — словно жалуясь, сказал я. — Точно само собой…

— И понимать нечего, — Клен отмахнулся, — к тебе вернулось искусство.

— Но… ты веришь, что поджог устроил не я?

— Не знаю. — Остановившись, Клен заставил остановиться и меня; мы оказались лицом к лицу. — Пока ясно одно: ты показал свою силу рядом с тем местом, которое потом стало пепелищем. Я знаю день, когда сдох Пьяница; между ним и пожаром — чуть меньше двух месяцев. За два месяца могло случиться все, что угодно, — даже предательство…

— И я должен доказать обратное?

— Да, именно так. Больше некому.

Некоторое время мы шли вместе, спускаясь по овражной дороге в долину.

— Это здесь?.. — почти уверенный, я окинул глазами простор, затянутый вуалью тумана или…

…или дыма.

— Верно; вспомни мою схему.

Из дымки проступали темные силуэты домов, неровные купы деревьев — как будто отступал потоп, обнажая залитое прежде водой. Клен замедлил шаги:

— Сюда я не могу. Почувствуй этот дым…

Я вдохнул глубже — с опаской, чтобы не втянуть в себя лишнего, — и понял, почему Клен не может войти в эту часть сна. Это была смерть, разлитая в воздухе. Долина была наполнена смертью, как чаша; предупредительная дымка не исчезала — лишь всасывалась в окоченевший грунт, приоткрывая мне — и только мне — остановившуюся картину прошлого.

Наверное, во мне проснулось очень многое из того, чем я владел раньше, иначе я бы не осмелился ступить на землю, где даже время умерло. То, что здесь обитает, не принадлежит больше времени — это как клочья газет без дат или вещи, в темноте кажущиеся не тем, что они есть на самом деле.

Не дать обмануть себя, правильно понять увиденное — вот вторая заповедь дерзкого, входящего в потусторонний мир.

А первая — не бояться. Трус обречен. Заживо переживая смертные муки, он останется живым в царстве мертвых без надежды уйти.

Странно: приближаясь к мостику через ту крохотную речушку, я думал о рыжей девчонке, которую чуть не заел Пьяница, — кто она? Как оказалась в обществе трех белоликих кукол, танцующих любовь без страсти?..

— Без имени, — не спросил, а равнодушно встретил меня бесплотный голос у моста. Я даже не стал искать взглядом говорящего — чутье подсказывало, что у него нет ни лица, ни тела.

— Угольщик, — вырвалось первое, что пришло на ум; похоже, новое имя понравилось здешней силе, и я понял, что вход разрешен.

Речушка делала изгиб выше моста (удивительно — вода не утратила способности течь) и вверх по течению разделяла жилой и сгоревший берега; я шел там, где росли деревья и стояли уютные коттеджи; глаза цветов за решетками оград были сомкнуты в вечном сне — ни ветерка, ни звука, ни движения вокруг. Впрочем, пройдя вдоль строя загородок, я заметил, как кто-то поднялся, разогнувшись от земли, — над аккуратной шеренгой кустов белым шаром проплыла коротко остриженная седая голова в очках, с мясистым загривком; подойдя ближе, я увидел рослого, грузного мужчину в синем комбинезоне, с большими садовыми ножницами в руках. Он строго и недоверчиво оглядывал меня сквозь линзы.

— Мое почтение. — Как младший, я приветствовал его первым, слегка кивнув.

— Очень приятно. — Он едва заметно качнул головой, а ножницы в его руках хищно повели браншами. — Юноша, не поленитесь ответить на один простой вопрос: как вы оказались в нашем районе?..

Подвох был очевиден, но я не собирался раскрываться перед этим пузаном, как ребенок. Если он тут спокойно садовничает — это неспроста; обычный человек не способен на такое…

— Я сплю и вижу вас во сне, — ответил я рассеянно.

Очкастый садовник смягчился, хотя глаза его остались жесткими.

— Ну что ж, пожалуйста. Но я считаю своим долгом предостеречь: это плохой сон. Я бы даже сказал — кошмарный. Некоторые случайные посетители так и не проснулись отсюда… Просыпайтесь скорей — искренне вам желаю, юноша!

— Нет, не хочу. — Я покачал головой и огляделся. — Тут так интересно!..

— Может быть, вам помочь? — Он поднял и с намеком раскрыл пошире ножницы.

— Спасибо, не надо — я еще посмотрю… А вам тут как — не жутко?

— Видите ли, — он оперся локтями о верх ограды, держа ножницы нацеленными остриями на меня, — годы не только старят тело, но изменяют сны. Прежде мне снились девушки, всякие приключения, а теперь — только мой сад, притом в скверную погоду… Но — надо примиряться с реальностью, принимать все таким, как оно есть, и, видя кошмары, учиться находить в них прелесть. Вы мне симпатичны, юноша, — если снова уснете сюда и застанете меня, то заходите без церемоний. Честно сказать, мне нравится ваш интерес к ужасным снам и ваше хладнокровие.

«Ложь, ложь, — мерцало в потайном углу сознания, — и тем хуже ложь, что ложь наполовину! Он и врет, и не врет сразу; он почему-то любит этот сон и всякий раз возвращается сюда — зачем? Что он тут стережет? Почему наполнил сон затмением смерти?..»

— За речкой, — показал он ножницами, — найдете много забавного. Вы ведь любитель сильных ощущений, не так ли? Вас привлекает мороз по коже?

— Я… очень признателен! — Взгляд, брошенный в направлении ножниц, упал на какие-то руины, теряющиеся в густой дымке. — Сейчас же и схожу.

— Испугаетесь — кричите, не стесняйтесь. На то ведь и кошмар, чтобы кричать, верно?..

Пробравшись через кустарник, я ступил в воду; речка оказалась мне по колено. Несколько раз в черной воде что-то касалось моих ног, будто ощупывая, и я сдерживался, чтобы не вернуться назад к садовнику. Нет, пусть он поверит, что я люблю смаковать страх!

Место, отмеченное на схеме Клена черным прямоугольником, не было здесь выжжено в пепел; стылый дым словно сгущался вокруг старого пожарища, оберегая его от любопытных глаз и сохраняя в неприкосновенности. Мягкий хруст угля под ногами отозвался во мне холодком неизбежного кощунства — я шел по костям.

Прямоугольник был когда-то домом, большим деревянным домом вроде барака; среди торчащих из пожарища черных столбов не было водопроводных труб — да, верно, одноэтажный барак.

Там, где мои ступни приминали золу, раньше цвела дружная, шумная жизнь. Я видел расплавленные трупы кукол с помутневшими стекляшками голубых глаз, остовы детских колясок в спекшейся коросте пластика, осколки посуды, скорченные обложки книг. Дым веял над скорбным местом, а я, одолевая желание рухнуть и зарыться лицом в прах, кусал губы — здесь лежит разгадка моей тайны, а я не могу понять! Как я оказался тут в день сплошного огня? Почему я не сгорел весь, без остатка? Кто виноват в этом?.. Пепел молчал, тайна оставалась тайной.

Не крик, а тень, слабое эхо крика едва донеслось до меня со стороны реки; я замер, пытаясь разобрать прозвучавшее слово — но оно уже растаяло, растворилось в дыму. Но это было именно слово! Вырвавшийся из-под гнета проблеск связной речи, частичка смысла — кто там кричал? кому?..

Я оглянулся — и увидел…

Смерть не гримасничает, ей это не к лицу. Она ставит точку, командует «стоп» — и живое застывает. Все остальное, что кажется страшным, безобразным — гниение, распад, — к смерти не относится, это уже иная жизнь, жизнь мертвого во власти времени. До поры живое сопротивляется, изменяясь помалу, но стоит перейти грань — и время полностью овладевает плотью, и плоть начинает жить по законам секундной стрелки. Обратного пути нет.

Так я думал до этой встречи.

Но оказалось, что и смерть может оглянуться. Обычно она возглавляет шествие, не оборачиваясь из сострадания, чтоб нам веселее жилось; но в особых случаях она может кинуть взгляд через плечо: «А хороша ли я?»

Это был призрак, беглец из смерти; оттуда не убегают, но те, в ком по воле судьбы сохранилось какое-то желание, какая-то страсть или боль, какой-то неисполненный долг, порой выглядывают из окон уходящего поезда и что-то неслышно кричат нам на прощание.

Обугленная фигура шла безмолвно, словно медленно плыла в белом клубящемся тумане, становясь все ближе и ближе; я видел, как со сгибов осыпаются черные чешуйки. Волос на голове не было, ямами зияли глазницы; неровно обгоревший нос обнажал несуразно большие щели ноздрей, а рот… рта нет, если выгорели щеки. Наверное, если бы это шло прямо на меня, я закричал бы, теряя рассудок, но оно прошло мимо. Когда я, стряхнув оцепенение, оглянулся — услышал одно слово, произнесенное шепотом в сознании, где-то прямо в мозгу:

— Молчи.

И я понял, что давешний крик из-за реки означал то же самое.

Молчи

— Молчи? — переспросил Клен, разминая сигарету. — Звучит приказом, а? Вереск, твое мнение?

— Кое-что прояснилось, — спокойно отозвался тот. — Некоторые детали были известны раньше, но эти две встречи весьма любопытны.

Любопытны! Ему бы их пережить!..

— Во-первых, Жасмин. — Вереск начал загибать пальцы, но тут я не выдержал:

— Сначала объясни, о чем говоришь!

— Не о чем, а о ком, — поправил Вереск. — О том дяденьке с садовыми ножницами. Увидеть его во сне — словно топор или бензопилу. Тебя не потянуло сделать ему вот так?.. — Чтобы «пять ударов в одном» не достались никому из нас, Вереск выбросил руку со скрюченными пальцами в пустой угол.

— Нет, он не угрожал. Но устроить подлость — это он может!..

— Может! — фыркнул Клен. — Еще как может!.. А тебе не показалось странным, что этот тип живет прямо напротив пожарища?

— Мне, — я уже и язвить научился, — было подозрительно, что он вообще там оказался.

— Разумно. — Вереск лукаво прищурился. — Говори дальше, Угольщик.

— Он не тот, за кого себя выдает. Не садовод на покое.

— Так, так…

— Ему зачем-то надо быть во сне. Обязательно.

— Из тебя выйдет классный расследователь, — с легкой насмешкой одобрил Вереск. — Напрягись-ка и вдумайся: кто может бывать там, когда захочет?

— Он… колдун? — неуверенно вымолвил я.

— Вот с этого и надо было начинать. — Удовлетворенный ответом, Вереск откинулся на спинку стула и сгреб со стола заготовленный лист фольги.

— Он большой, — Клен сделал ударение на слове «большой», — колдун среди людей. Специализируется на зловредительстве и, в частности, на порче.

— А между тем, — Вереск сосредоточился на новой маске, — лет двадцать назад это был мелкий муниципальный секретарь. Сперва он использовал свой дар для продвижения по службе, но скоро забросил карьеру, стал колдовать на заказ. Теперь его соседи — судья и прокурор, а сам он — уважаемый человек.

— Душа общества и желанный гость. — Клен скривился.

— Внешне — да, — Вереск поднял глаза, — но чаще предпочитает блистать своим отсутствием. Любит, чтобы люди сами приходили к нему. Поодиночке.

— И тайком, — вставил Клен.

— И дрожа мелкой дрожью, — добавил Вереск. — Он много знает о своих соседях, и многие ему обязаны за… бескорыстную помощь. Влиятельным людям очень кстати бывает чья-нибудь смерть или болезнь, а рассчитаться с ним, если цена не назначена, очень сложно.

— Его не пытались убить? — серьезно, без всякой личной заинтересованности спросил я.

— Трижды, насколько нам известно; причем один раз колдовским путем — наняли какого-то… вроде Пьяницы. Все попытки были безуспешны.

— А Жасмин после каждого покушения рассказывал об очередной новинке в своей коллекции жутких диковин. Наконец с ним смирились как с неизбежным и даже полезным злом. — Усы Клена презрительно изогнулись. — Порой мне кажется, что этим господам жить невмоготу без ужаса — такого, знаешь, ручного ужаса, который можно науськать на других или спускать с цепи в комендантский час. Им даже Пьяница был нужен в роли пугала — там, где бродит полуденный упырь, люди доверчиво жмутся к властям.

— Но ведь есть законы против колдовства… — начал я.

Расследователи дружно, негромко, но как-то особенно обидно засмеялись.

— Старайся запоминать факты с первого раза, — менторски заметил Вереск. — Повторяю: он живет между судьей и прокурором. Оба — лучшие его друзья и не дадут его в обиду, пока он соблюдает светские приличия. Чуть оплошал, хватил лишку — законы сработают, как капкан. Или закажут забойщика из такого глубокого загробья, что даже Жасмин против него не вытянет.

— Жасмин — а почему Жасмин? Разве он из наших?

— Он так из подлости назвался, — пояснил Клен, — чтобы никто в толк не взял, можно его убить или нет. Но с нашими не соприкасался — только по людям работал. И вот…

— Доказательств нет, — одернул его Вереск, — одни подозрения. Подозрения — и Угольщик.

Очень приятно, когда о тебе говорят в третьем лице и по имени, словно ты уже умер или стоишь в строю солдат.

— Можно, я спрошу? — подал я голос, будто пай-мальчик.

— Изволь. — Вереск кивнул.

— Сколько наших там жило?

Они переглянулись, потом уставились на меня.

— Семьдесят два человека, — медленно и как-то осторожно ответил Клен.

— Вы как-нибудь связаны с этим домом?

— Лично мы — нет, — ответил Вереск, принимая на себя роль лица под допросом. — Мы живем довольно далеко от тех мест, работы у нас хватает. Оттуда не было никаких тревожных сигналов.

— Кроме, — покосился на коллегу Клен, — жалоб на обычные притеснения. Всегда найдется кто-нибудь, чтобы сказать: «Под корень!» — или: «Пошел ты на пилораму!» Пяток непримиримых с вечными петициями о вырубке и расчистке. Намеки с ухмылкой о каких-то там планах застройки…

— Я не об этом. Ты говорил про два месяца между Пьяницей и пожаром. Неужели за эти два месяца не было ни вести о пропаже… о моей пропаже, ни новостей о появлении неизвестного молодого колдуна?

— Уже проверено. — Вереск, не прекращавший ваять из фольги, выдавил на маске впадины для глаз. — Ни одна община не заявляла об исчезновении человека с твоими данными.

— А если дело с Пьяницей было моим первым?

— Похоже на то — мастер свалил бы его, оставшись незамеченным.

— Если так, тогда и в пропавших должен упоминаться просто парень.

— А? — Клен локтем толкнул Вереска.

— Что это меняет в розыске? Остается тот же список из десяти-пятнадцати имен. Рассылать твой нынешний портрет — пустая затея. Вспоминай — или останешься Угольщиком.

— Тогда второе, — не сдавался я, — известия из общины о пришедшем колдуне.

— Мы изучили данные за семь-восемь месяцев до катастрофы. — Вереск сказал, как отпечатал литерами по листу. — Никаких зацепок, тем более колдунов. Вполне объяснимо: люди боятся. Стоит похвастать, что у них есть или воспитывается колдун-защитник, тотчас начнутся санкции. Тихая, размеренная жизнь будет уничтожена навсегда. Вот и держат язык за зубами.

— Я бы вернулся к приказу «Молчи», — напомнил Клен, терпеливо ждавший, пока я изучу все тупики ситуации. — Соображай, Угольщик. Выжми из себя, что можешь…

Упершись локтями в стол, я прижал пальцы к вискам. Зрительный образ, во сне объемный и четкий, наяву казался ускользающей тенью, зато пережитые чувства стали яркими и сильными; было в них нечто, что трудно выражается в словах. И смысл, смысл — в чем был смысл слова из сгоревших губ?..

— Первая версия, — глухо начал я, глядя в стол, — наваждение Жасмина. Ложный призрак для испуга.

— Возражаю, — поднял руку Клен. — Входное заклинание читал ты, Угольщик. Даже в пересекающихся снах Жасмин не может извратить смысл явленного тебе. У него… скажем, постоянный пропуск, а ты шел на откровение и был как свеча для мотыльков. Он мог усилить эффект соприкосновения, но не вовсе изменить смысл.

— Присоединяюсь, — кивнул Вереск. — Дальше.

— Вторая версия. — Кажется, мой голос стал совсем шорохом. — Видение настоящее. Меня предупреждают или просят, чтоб я не разглашал… что-то, чего я еще не знаю. И это — кто-то из погибших при пожаре.

— …который знал тебя и знает, что даже после смерти, — Вереск отложил готовую маску, — ты в состоянии вспомнить нечто опасное. Опасное для кого? Поджигателя или заказчика — будем считать их третьими лицами — в расчет не берем. К ним никто из погибших нежных чувств питать не может и защищать их не стал бы. Значит, может пострадать либо душа погибшего — либо ты, Угольщик.

— Слишком много «либо». — Клен поморщился. — Давай проще, Вереск!

Они не встречались глазами и не смотрели на меня. Явно слышалось, что может угрожать безымянной душе или мне, безымянному, — позор разоблачения.

— Нет, — пристукнул я ладонью по столу, упреждая новое логическое сплетение, — тут вообще без «либо». После всего я и без предупреждения глухо молчал бы, даже если бы за мной что-то было, — разве не так?

— Значит, остается одно, — кивнул довольный Вереск. — Призрак просил сохранить его тайну…

— Выходит, ты, Угольщик, был знаком с поджигателем? — Клен посмотрел на меня с явным любопытством.

— Думаешь, я тотчас наплюю на просьбу призрака, как только вспомню?

— Не в том дело. — Взгляд Клена стал еще внимательней. — Просто я вижу, как ты берешь дело на себя и оставляешь нам роль наблюдателей… Понимаешь, за что ты взялся отвечать в одиночку?

— Призраки, — спокойно отметил Вереск, — так же эгоистичны, как и люди. Только корысть у них другая, не в деньгах. Например, они очень озабочены своим добрым именем в посмертии. Призрак может внушить ложное чувство долга, обязать, связать клятвами…

— Разве я отказываюсь работать с вами? — Чего я не хотел, так это остаться без поддержки.

— Можно было бы сказать: «Мальчик, мы тебя без присмотра не оставим», — но это будет неправдой. — За невозмутимостью Вереска скрывалось что угодно. — Мы с Кленом уже примелькались в тех местах. Если мы появимся вновь, причастные к пожару будут выжидать, чтоб не выдать себя неосторожным словом или действием. Поэтому будет лучше, если на место отправишься ты — чужой, никому не известный парень. Настороженность по отношению к чужим иная, чем к расследователям.

— Хотя, честно сказать, не по душе мне это, — вздохнул Клен. — Ты отправляешься неподготовленным, с нулевой наработкой, и мы сами тебя к этому подстрекаем…

— Здравствуйте, мы расчувствовались! На пенсию пора! — Вереск отвесил ему поклон, а мне сказал: — Не слушай его, Угольщик. Он хочет показать, как ему сейчас неловко. А на самом деле рад-радешенек, запуская тебя в работу.

— Не надо разговоров, люди. — Я скривился, пока Клен возмущенно гудел что-то в усы. — Никакая это не работа! Тайна — моя; я должен ее разгадать — и только я. Хочу узнать свое имя, найти родных…

— Ошибаешься, Угольщик, — покачал головой Клен. — Это и есть наша работа — распутывать чужие тайны, как свои. Гляди, не вляпайся после дела в новую тайну — тогда ты совсем пропал…

— Нам, — Вереск улыбнулся, прищурив один глаз, — очень нужен колдун. Так что — гори, но дотла не сгорай.

Мне эти слова не понравились, и я перевел беседу на другое:

— Положим, я найду заказчика поджога — что тогда?

— Тогда обращаешься к нам. — Вереск, как никто способный на мгновенные перемены, тотчас стал деловит и сух. — Мы проверим факты и вызовем палача.

— А если эти факты ведут к имени поджигателя? Мне сказано — «Молчи».

— Тогда… — Вереск взглядом попросил у Клена поддержки.

— Можно, — согласился тот. — Парень правду ищет; он ее умеет видеть.

— Визитку я не дам — опасно. Запомни телефон — 558124. Позовешь Мухобойку, скажешь, кто, где и в чем виновен. Только наверняка. Чтобы потом никаких «Я ошибся».

Наяву

Наяву я увидел пожарище через сутки, когда решил поехать за разгадкой.

Уже на вокзале Клен вдруг загорелся идеей снабдить меня парой крепких заклинаний, но Вереск быстро его урезонил — после таких громобойных заклятий можно сворачивать расследование и улепетывать без надежды на возвращение.

— Никакого оружия, — наставлял меня Вереск. — Никаких поспешных действий. Никаких заклинаний. Помни, что рядом будет находиться мастер порчи и вредительства — Жасмин, готовый поймать тебя на любой оплошности. Смотри, слушай, запоминай, задавай с невинным видом самые дурацкие вопросы. Обдумывай потом, в одиночестве. Старайся использовать каждую ночь для входа в сон — или напрашивайся на приглашение. Ты уже отметился как любитель кошмаров — используй это.

Денег они смогли выделить немного — сами сидели на мели. Именно поэтому был выбран поезд — по железной дороге пусть с пересадками, но дешевле, чем междугородным автобусом. Расстались мы с приходом электрички — с быстрыми сильными рукопожатиями и последними советами: «Если что — сразу звони, лучше из автомата на окраине», «Узнаешь свое имя — не связывайся сам с родней, сообщи нам, мы это уладим».

Потом была дорога — шумная, со стуком колес по стыкам рельсов, с аккордеоном и угощением вином от компании гуляк-попутчиков, с гаснущим солнцем и сперва синевой, а затем и сплошной чернотой за окном, где медленными метеорами пролетают станционные фонари; с холодным и пустым ночным вокзалом, где в зале на массивных скамьях мучительно спали и ерзали ожидающие, где я жевал вялый хот-дог, а в ногах терлась толстая вокзальная кошка. В рассветном тумане подошел к перрону желтый дизельный поезд, снова я оказался у окна, за которым проплывали залитые туманом поля. Я успел согреться, подремать часок-другой, еще раз пересесть — и незадолго до обеда вышел на нужной станции.

Чистый, чинный, опрятный городок в темной липовой зелени. Вначале я прошел по нему, чтоб сориентироваться. Город как город, люди как люди. На меня едва обращали внимание, даже когда я сворачивал в узкие проулки, запоминая их расположение и возможный путь ухода от погони. Когда я спрашивал — где здесь гостиница? где больница? — мне объясняли подробно и вежливо, хотя слегка помятый вид выдавал во мне путешественника без определенных целей, пусть не бродягу, но шалопая. Пару раз доброхоты говорили мне, как пройти к молодежному центру, где ночуют туристы, студенты и прочие рассеянные странники.

Я озирался, я старался вспомнить — но память не возвращалась. Наконец я спросил: где театр под открытым небом? Оказалось, в городском парке.

Театр был пуст, но — я сразу узнал его! Это именно тот помост, те ступени рядов! Легкая дрожь пробежала по телу. Даже голова закружилась от внезапно накатившего чувства узнавания. До этого я готов был поклясться, что никогда не был в этом городке, не видел его домов, улиц, — и вдруг этот театр, возникший из ночного кошмара. Явь и сон перехлестнулись, перепутались в моей голове и в моей жизни. Что мне снилось, а что было в действительности, что я по-настоящему помню, а что являлось мне в миражах сознания — и что еще явится? По мере того как я оглядывался и привыкал к месту, театр становился более реальным, спокойным и переставал быть жуткой Декорацией. Зрение прояснилось, постепенно я успокоился.

Парковый служитель в голубой робе уличным пылесосом Убирал с дорожек палую листву; я заговорил с ним:

— Привет! Сегодня нет концерта?

— Будет в воскресенье, — отозвался он, выключив мотор и разыскивая по карманам сигареты. — Культовые песни и медитанцы — как раз для таких, как ты. Приходи. Только никаких наркотиков, договорились?

— А эти… — я так искренне «забыл», что пауза получилась совсем правдивой, — четыре девушки в масках… видел их на майском празднике.

— А-а, «Грации», — кивнул он. — Да, они тоже будут. Ловкие девчонки.

Я угостился у него сигаретой, хотя курить не хотелось — просто для поддержания разговора.

— А рыженькая — она уже оправилась от порчи?

— Гитта?.. Вполне. Я учился с ее отцом в одной школе, — не без гордости пояснил он свою осведомленность; хороший случай похвастать знакомством — пусть даже шапочным — с танцовщицей, едва не ставшей жертвой упыря, о которой сообщали в местных газетах и по телевидению. — Она даже в больнице почти не лежала — неделю какую-нибудь, а после ее отчитали от наваждения.

Боюсь, он неправильно понял мою улыбку — где ему было понять!.. Но этот след никуда не вел — Гитте некогда было замечать приметы паренька, вставшего из рядов, когда ей стало плохо. Приметы знает полиция, допросившая потом свидетелей, а туда мне идти совсем некстати.

Тело Пьяницы наверняка побывало на экспертизе у государственных колдунов. И Гитту обязательно должны были обследовать. Власти знают, что именно Пьяница был нападавшим, а неизвестный второй — то есть я — помешал ему. Но сто против одного, что они промолчали об этом. Практическое колдовство без патента и надзора властей запрещено законом. А за убийство путем колдовства мне полагается… нет, мне уже ничего не полагается, потому что прежний я умер. Если только меня не поймают в образе Угольщика и не сверят мои данные с отметинами на поганой душе Пьяницы.

Важно другое: Гитта жива-здорова. Не потому важно, что это приятно, а потому, что не ее призрак явился мне во сне. Душа Гитты — в теле, а тело — свободно; она будет танцевать в воскресенье. Успокойся, Угольщик; затуши окурок о подметку, кинь его в пасть пылесоса и иди дальше.

Я отправился старой дорогой — по оврагу, между кустистым склоном и заборами, — и вскоре мне открылась та долина.

Освещенная предзакатным солнцем, она выглядела мирно, даже чуточку сказочно — кажется, именно в такой долине должны стоять пряничные домики гномов. Но здесь жили Жасмин, судья и прокурор.

А на другом берегу, напротив притворно скромных в простоте своей безупречной престижности коттеджей — черно-серое огнище, выжженный пустырь, обросший по краям робким и чахлым бурьяном. Конец моей прошлой жизни и начало новой.

Устав от чужбины, люди возвращаются к своим корням — на родину, к родным, к роднику, из которого вытекли на солнечный свет. Я возвращался в смерть, туда, где из ясности первого бытия сквозь огонь вошел в черную тайну. Черт! Я передернул плечами, стряхивая налетевшую мысль — мысль о том, что мое прошлое лежит по ту сторону смерти и, чтобы узнать его, надо вновь…

Найти коттедж Жасмина было нетрудно — здесь он был в точности таким же, как во сне. Вновь меня на долю секунды охватило чувство нереальности происходящего. Я словно входил в собственный сон — в мир слов без звуков, неестественного пространства, в мир зыбкого марева, где ничему не удивляешься, что бы ни случилось. Глухо, редко залаял за плотной посадкой жимолости большой пес, пока я давил на кнопку звонка у входа. Наконец на крыльце появился хозяин — большой, тяжелый, при этом, казалось, всегда готовый к быстрому хищному движению. Он закрыл своим телом дверной проем и поднял голову.

— Что тебе нужно? — громко спросил он. — Убирайся!

— Мы с вами знакомы! — крикнул я в ответ с улыбкой. — Мы с вами виделись позавчера, помните?

Глаз за очками на таком расстоянии не было видно, но я чувствовал, как он внимательно вглядывается — не только зрачками, но и тем зрением, которое есть у колдунов; я сам мог раскрыть в себе этот темно-лиловый цветок с огнистой сердцевиной, но не смел — наши проникающие взгляды могли столкнуться над клумбами. Тогда останется уповать лишь на приемы отражения и быстроту ног — а Жасмин был очень, очень силен.

— А! Это вы, юноша! — Выпуклые красно-сизые губы Жасмина сложились в задушевную улыбку. — Как же, помню! Заходите, не смущайтесь. — Дистанционный замок калитки щелкнул, и рычаг, похожий на отломленную ногу огромного кузнечика, открыл мне путь.

В ограде было чисто, как в операционной, — на дорожках камешек к камешку, на газонах травинка к травинке, цветы на клумбах выглядели восковыми, как в том мертвом сне. Пес — голова его пришлась мне по пояс — стоял как вкопанный, молча и враждебно разглядывая меня.

— Добро пожаловать! — Жасмин пропустил меня вперед, в прихожую. — Как вы сумели добраться сюда наяву?

— С трудом, — уклонился я от прямого ответа, осматриваясь, будто котенок в новом помещении. Дом изнутри был светлым и просторным, но каким-то нежилым — такое впечатление, что Жасмин сам только что вошел сюда после двух-трех месяцев отсутствия. — Мне повезло, что я проснулся сразу, — многое запомнилось…

— Да-да! — Обходя меня крутом, словно удачно купленную мебель, Жасмин потер ладони. — Проснулись в холодном поту, а?.. Признайтесь откровенно — какие могут быть секреты между смакователями снов? Ну? Чем вас встретили за рекой?.. Вы, вероятно, не ужинали — пожалуйста, не откажитесь разделить ужин. Кико!

Вошел паренек младше меня, почти мальчик — его появление в этом бесшумном доме было столь неожиданным, что я невольно вздрогнул. Вы бы тоже вздрогнули, если бы стоявшее десяток лет на одном месте кресло вдруг деловито затопало из столовой в спальню на кривых деревянных ножках. Длинные волосы, подстриженные по одной линии и уложенные на прямой пробор, делали его похожим на девчонку; он был бледен, лицо равнодушное и полусонное, руки расслабленно опущены.

— Кико, голубчик, ужин на двоих. Вы любите кофе? Кофе на ночь — это, скажу я вам, нечто удивительное! Сердце бьется, трудно засыпать, а что потом снится!..

— Обожаю кофе, — кивнул я. — Вообще я многое пробовал, чтобы сны были сильнее.

— А вот это зря! Зря, юноша! Искусственные стимуляторы — для дилетантов. Профессионалы — если вы хотите стать профессионалом — признают лишь натуральные средства.

— Кофе, господин? — поющим голосом уточнил Кико.

— Да, покрепче. Мы будем полуночничать. — Жасмин улыбнулся. — Пора бы нам познакомиться…

— Угольщик, — наклонил я голову. Нет ничего лучше, чем сказать правду, — люди часто ждут подвоха, а такие, как Жасмин, ждут его всегда. Поэтому расследователь не ошибется, сказав правду там, где должна прозвучать ложь.

— О, великолепно! Угольщик! Карбонарий! — прищелкнул пальцами Жасмин. — Так представляются люди, знающие себе цену!.. Любите баловство с огнем — я угадал?

— Да. — Это признание в моих устах звучало странно, если не сказать — отвратительно, но произнес я его без усилий — почему-то вопрос Жасмина не показался мне глумливым, а собственный ответ — вымученным.

— Я могу называть вас Уголек? Не по какой-то прихоти, просто по праву старика… Да? Очень рад и благодарен… А мое прозвание — Жасмин. Пожалуйте в столовую.

В интерьере Жасмин предпочитал ретро — старинные люстры, старинные портьеры, обои с повторяющимся рисунком пышных цветочных ваз, резная мебель из темного дерева, расписные тарелки на особых полочках; все это стоило больших денег и имело какой-то музейный вид. В такой обстановке легко вообразить себе чопорного лакея в седых бакенбардах и белых перчатках, прислуживающего господину за столом по всем правилам этикета — но нам прислуживал бледный Кико. Кофе. Сливки. Сахар в серебряной вазочке. Домашние вафли. Вафли я поедал без опаски — если бы Жасмин хотел окормить меня порченой едой, он бы отлучился на кухню, а вафли имели бы характерный привкус. (Клен дал мне пожевать для пробы порченый сыр, который следовало не проглотить, а выплюнуть.) Плюс к тому я был голоден после блужданий по городку И сигарет натощак.

— Ну-с, ну-с, — поощрял меня Жасмин, — расскажите, где вам удалось побывать и что увидеть. Подразните меня, Уголек.

— Поначалу, — принялся спокойно врать я, отпив кофе, — надежной методики у меня не было. Я пробовал, ошибался, снова пробовал…

— О, все начинают с ошибок!..

— …потом стало получаться. Я понял, что главное — испытать сильное чувство и сохранить его до ухода в сон; тогда есть шанс вернуться туда.

— Да, да! Именно! Вы на верном пути, юноша. Чем вы пользовались наяву?

— Фильмы, — будто извиняясь за такую банальность, сказал я, виновато понизив голос. — Особенно документальный — «Лики смерти».

— Не могу одобрить, — покачал головой Жасмин. — Начинать следует с малого. Сильные средства определят… как бы вернее сказать… высокий уровень чувства, после них другие, не менее интересные, но не столь сильные средства могут оставить вас равнодушным. Лучше всего начинать с себя, с плодов своего воображения, с детских страхов например. Темная комната ночью — сколько в ней таинственного! Или — пустой дом, достаточно жуткое место. Наконец, подвал! Вы пробовали среди ночи сойти в собственный подвал, не зажигая света, только со свечой в руке? Затем понаблюдать за приездом по вызову полиции или «Скорой помощи»; не приближаясь к месту происшествия и не смешиваясь с зеваками, вы можете представить, какие находки ожидают медиков и полицейских… Представить зримо, ярко, осязаемо — и ни в коем случае не разочаровывать себя, не подглядывать и не пытаться узнать правду! То, что лежит, закрытое простыней, на носилках, — тайна, загадка, подарок судьбы и повод для самых ужасных фантазий.

— А, да! — встрепенулся я. — Пробовал! В соседнем доме умерла одинокая женщина и…

— …и это обнаружили не сразу? Только по запаху? Или по тому, как выла собака? — с лукавой улыбкой прищурился Жасмин.

— Да; я боялся подойти близко. Мы с ребятами глядели из-за ограды и шептались; никто не решался повысить голос.

— Вы поступили правильно. — Жасмин важно кивнул. — Дом с покойником, в который страшно войти, — едва ли не лучший экспонат коллекции кошмаров, которую мы накапливаем в душе; этот дом должен оставаться неприкосновенным, чтобы его очарование хранилось, как бабочка на игле под стеклом. Более высокий трепет может подарить лишь незаконное проникновение ночью в склеп… Ну, а самое шикарное, что коллекционер может себе позволить, это…

— …самому создать экспонат? — порывисто спросил я наугад.

— О, нет, нет. — Усмехаясь, он предостерегающе покачал пальцем. — Просто иметь экспонаты в своем доме.

Дверь, ведущая вниз

Дверь, ведущая вниз, в подземный этаж, находилась в заднем коридоре дома — где кладовки, подсобки и вход в гараж. Скругленный по углам железный щит двери, плитой выступающий над рамой, крепился к ней массивными петлями, плотно герметизированный по периметру резиновым жгутом; кроме обычной, на двери были две большие поворотные рукоятки по обеим сторонам — на уровне средних клиновых запоров, и четыре запора на углах щита. Не зная ни моря, ни кораблей, я решил, что именно такие двери должны быть на кораблях — особо прочные, непроницаемые. Остальные двери в доме Жасмина были обычными, а эта наводила на мысли о тюрьме, темнице, склепе или кабине, где люди в защитных костюмах работают с ядами или чем-то радиоактивным. И то, как Жасмин тщательно и неторопливо снаряжался, чтобы войти в эту дверь, выглядело ритуалом, упусти хоть жест из которого — и запертое за дверью тебя ударит.

Резиновые перчатки — не садовые, а хирургические. Зачем-то стек с плоской кожаной петлей на конце и плетеным креплением на рукояти, чтобы случайно не уронить. Сосредоточенный взгляд исподлобья, поверх очков. Стек в правой руке, наготове; левая поворачивает рукоятки, и тупые железные клыки клиньев освобождают дверь… Невольно я постарался оказаться позади Жасмина. Чего я ждал? Чего боялся? Не знаю.

За дверью было темно и тихо; виднелись лишь ступеньки вниз.

— Уголек, — тихо произнес Жасмин, не оборачиваясь, — вы первый из посторонних, кто входит в мой музей по приглашению. Цените оказанную вам честь. Лучше, если вы будете помалкивать; говорить буду я. Ничего не трогайте руками, даже не тянитесь. Не делайте резких движений. Держитесь ближе ко мне. Вы все поняли?

И вновь я поразился его сходству с Вереском. Не внешнему — они были как небо и земля, — а четкой постановке фраз. Должно быть, это навык людей, знающих свое дело и привыкших командовать.

Изнутри дверь оказалась гладким металлическим щитом. Кико остался у раскрытой двери — молчаливый, равнодушный, странный мальчик, в котором все накрепко заперто и замуровано.

«Запугивает — или сам не может войти сюда иначе?» — думал я, спускаясь по ступеням. В темноте Жасмин нашел на ощупь выключатель, щелкнул — и вход в подвал слабо осветился красным, как фотолаборатория. Оно — там, внизу — боится белого света?..

Наши шаги глухо отдавались в красноватой полутьме под низким потолком. Можно было ждать чего-то вроде «лабиринта ужасов» в луна-парке с муляжами зомби и удавленников, но — ничего похожего. Красный огонь горел вдали, за угловатыми стеллажами, над каким-то столом вроде верстака, а рядом с фонарем на полках кровяными бликами отсвечивали склянки и инструменты.

Оно — на стеллажах? Я пригляделся. Полки между вертикальными стойками вдоль прохода не были пусты — вот перчатка, но не спавшаяся, а будто наполненная распухшей кистью руки; вот свернувшаяся кольцами черная веревка; вон мятая соломенная шляпа на безглазой голове манекена…

— Вы ждали чего-то другого, — произнес Жасмин. — Тут есть и другое, по вашему вкусу. Вон там, в застекленных шкафах. Подойдите туда, но не вплотную.

Стекло шкафов сильно отсвечивало в свете лампы; мне поневоле пришлось приблизить лицо и…

Я отшатнулся. Бурый комок в кубическом сосуде пошевелился, быстро расправился и резко всплыл, будто сквозь густое масло.

— Интересная штуковина… — прошептал я, наблюдая за движениями живой слизи. Жасмин, стоявший у «верстака», тихо усмехнулся:

— Я купил это у одного моряка. Трудно сказать, что оно собой представляет, но погоду предсказывает лучше, чем метеорологи или государственные колдуны. — В последних словах скользнуло явное пренебрежение. — Э, Уголек, не глядите на него слишком долго!..

Оторвав взгляд от шевелящейся массы (она как раз распласталась по стеклу с моей стороны и показывала мне какие-то присоски), я перевел глаза на другие экспонаты. Под колпаком на тарелке — большое насекомое, похожее на богомола, влипшее в смолистую массу и с натугой выдирающее из нее ножки. Дохлый ощипанный цыпленок — замазка по краям колпака уже засохла и потрескалась, а он выглядит свежо, будто умер совсем недавно…

Странный музей, странные экспонаты. Такое и впрямь может присниться — потому что странное и непонятное. Вещи самые обыкновенные — цыпленок, шляпа, эта черная веревка, — но атмосфера коллекции делает их особыми, загадочными. Вот — запыленный телевизор; почему он здесь стоит? Причем не старинный телевизор, которому место в музее электронной техники, а современный, новый… что будет, если включить его в сеть? Вот и розетка… Рядом с некоторыми экспонатами — запечатанные в прозрачный пластик сертификаты, например — «Птенец курицы. Видимость жизни придана с художественной целью. Некромант Альберт Гейер. Региональной Институт паранормальных исследований». Официальное, разрешенное колдовство — не придерешься. Это дорого стоит ограничено массой скрупулезных правил, но состоятельный, вроде Жасмина, человек может позволить себе обзавестись такой «игрушкой». Хорошо хоть из уважения к мертвым запрещено изготовление рабочих-зомби, но слухи о таких рабочих иногда бывают. И Кико выглядит странно, но он — живой.

Интересно, участвовал ли Альберт Гейер из регионального ИПИ в экспертизе трупа Пьяницы? Связан ли некромант с Жасмином? Что он мог сообщить Жасмину частным образом?..

Определенно, кто-то из ИПИ был и при расследовании дела о пожаре. Кто? Какие выводы колдун вписал в полицейский документ? Ах, у нас полная секретность относительно этого… черт бы побрал такую секретность. Давал ли колдун показания под присягой? Принял ли судья во внимание рапорт колдуна? Не тот ли судья, что живет по соседству с Жасмином? Тот самый. Об этом мы до усталости толковали с Кленом и Вереском, но никаких выводов не сделали. Опротестовать результаты экспертизы можно, лишь имея веские основания. А я — если докопаюсь до истины — не смогу их огласить. Дело глухое и темное, как этот подвал.

— Насмотрелись? У вас будет время подумать. Теперь пожалуйте ко мне. — Жасмин перекладывал что-то с тупым стуком на «верстаке». — Взгляните сюда…

Я взглянул — и не знаю, каким усилием воли сдержался. У него в руках…

…была заготовка для деревянной куклы, вернее — статуэтки в две ладони высотой. Обожженная деревяшка, едва не головня, на которой резцом грубо намечены руки, ноги, голова, даже кое-какие черты лица — пустые ямки глаз, впадина вместо носа, одеревеневший в стоне рот…

Мой призрак.

Уменьшенная копия, слабое подобие.

— Это только начало, — гордо заметил Жасмин. — После резца я думаю воспользоваться выжигателем, чтобы сохранить фактуру. Фигурка должна выглядеть сожженной. По-вашему, красиво?

— Страшно, — еле вымолвил я.

— О! Верно сказано, Уголек! Чувствуете, какой болью иссушено дерево?.. — Он радостно вскинул брови. — Страх и страдание! Это памятка о пожаре, который случился за рекой. Когда полиция сняла оцепление, я — ночью, конечно, — прошел на пепелище и взял то, что осталось от конструкций дома. Некоторые обломки оказались негодными, а этот более или менее уцелел…

Там и земля превратилась в пепел, — вернулись ко мне слова Вереска. —Злой огонь.

Он лжет. Он верит, что я — чужой, нездешний, и поэтому лжет не смущаясь. Он не мог ничего унести с пожарища — потому что там ничего не осталось! Я лежал где-то в стороне…

На границе полного сгорания,— напомнил Вереск.

Я был там, я был там один — но взял он не меня.

Тогда кого?

Остается одно: он взял останки того, чье тело не сгорает дотла.

Зажигательная смесь, съедающая все неугасимым огнем — скажем, по рецептуре «Холокост» или «Ге-Хинном», — может пощадить лишь специально подготовленное тело. Негорючая пропитка — или колдовская обработка.

Зачем ему этот остаток тела? Чтобы любоваться? О да, вполне в его духе! Но это не объясняет всего. Молчи — просил призрак, а Вереск сказал: корысть у них другая, не в деньгах.

Душа связана, скреплена, спаяна колдовством с остатком тела. Это явно сделано нарочно — чтобы душа вечно испытывала страх разоблачения и являлась призраком ко всем, кто вздумает раскрыть тайну. Расчет на жалость, на нашу жалость, на то, что мы из сострадания не посмеем назвать виновника, смолчим. Иначе… что — иначе? Случайная находка на пожарище. Полицейские не все просеяли, не все нашли. Некромант Альберт Гейер допросит душу, судья постановит, что нет смысла возрождать человека, убившего семьдесят других, — и статуэтку подвергнут плазменной кремации. Полная смерть — и позор. «По данным дополнительного расследования, виновником гибели семидесяти человек является…» — и тотчас же, обвалом — в газетах, в новостях, в шумных комментариях… новая ненависть одних — и новый, горший, напрасный стыд других за свое естество. Все продумано.

— Оно… похоже на женщину, — заметил я, чтобы мое молчание не было подозрительно долгим. — Грудь, бедра…

— Нравится? — бросил на меня ласковый, понимающий взгляд Жасмин. — А вдумайтесь, почему?

— М-м-м… — Я смешался. — Может быть… мужчины — они агрессивней. Солдаты, полицейские, пожарные — чаще всего мужчины. Они чаще гибнут… насильственным путем. Это… ну, как бы естественно, да?

— Так; вы мыслите правильно, — кивком ободрил Жасмин. — Дальше!

— А женщины — нежные, красивые. — Я сглотнул невольно подступивший к горлу ком. Раньше я был знаком с тем, что стало статуэткой в музее Жасмина, но теперь не мог узнать. — Они — ну, словно образец красоты и нежности. Если с ними что-нибудь случается, их жалеешь больше…

— Сильнее, — поправил Жасмин. — Вы правы, Уголек, — именно так. Пронизывающая жалость! Ради этого стоит пройтись в будний день по кладбищу и поискать могилы девушек; почувствовать, как подступают слезы… — Достав свободной рукой носовой платок, он вытер глаза под очками. — Видите, даже мысль об этом может растрогать. Поэтому я решил придать статуэтке внешность девушки, сгоревшей девушки…

Наверное, в этот момент я мог напасть на него, наброситься, убить. Но не злость владела мной, а холодный азарт шахматиста, молчаливое и сдержанное нетерпение вора, в темноте подбирающего к замку отмычку за отмычкой. Спокойнее, Угольщик. Нельзя ошибиться. Впечатление обманчиво. Он мог получить материал для статуэтки от судьи, от полицейских, чем-либо обязанных ему, — здесь многие знают о его «коллекции». Он вообще может врать с начала до конца — если уверил себя, что эта деревяшка как-то связана с пожаром. Я должен расследовать, пока не узнаю истину.

— В моем сне, — продолжал растроганный Жасмин, — есть слепок этой фигурки; он бродит за рекой.

Нет, не обманешь. Мой сон — особый, я сам его накликал. Мой сон правдив, а ты — врешь, думая, что говоришь с ценителем кошмаров.

«Угольщик, сколько можно обманывать себя? — говорило во мне что-то. — Смотри: твой сон, затем эта статуэтка, все совпадает. Если поджигатель был околдован, Жасмину позарез нужна душа для шантажа. Раскрыв связь поджигателя с Жасмином, ты вынудишь его пойти на разоблачение, причем судья с некромантом скажут лишь половину правды — и душа, заточенная в обгоревшем дереве, погибнет опозоренной. Позвони Мухобойке. Расскажи ей. Пусть она убьет Жасмина».

— Можно подержать? — попросил я, возбужденно глядя на вещь в его руке.

— Пожалуйста, друг мой!

Твердое сухое дерево легло в мою ладонь. Жасмин наблюдал — он хотел насытиться, он ждал, что мои глаза загорятся еще ярче или — что я зашмыгаю носом, стану водить по выпуклостям статуэтки пальцем. Под таким пристальным вниманием я не посмел раскрывать свой лиловый цветок и доверился осязанию.

«Отзовись, — просил я статуэтку мысленно, — дай знак!»

Она потеплела; где-то внутри я почувствовал мерцающий огонек.

Этого не должно быть. Будь она просто мертвым деревом — бессмысленным, бездушным, — этого бы не случилось никогда!

Она меня помнила.

Она, когда-то знавшая меня и мое подлинное имя.

На большее я пока не мог надеяться — и, вздохнув, возвратил статуэтку Жасмину; тот принял ее с улыбкой:

— Хороша, не правда ли?

— Она будет еще лучше, когда вы закончите работу, — улыбнулся я в ответ как можно искренней.

— Обязательно! Только ради этого и стараюсь. Когда она будет готова, я непременно приглашу вас; мы установим ее на удобное для обзора место и будем рассуждать. А теперь вернемся в дом.

Я должен увидеться с ней один на один. Хватит ли у меня сил разговорить ее? Надо попытаться. Но как?.. Сегодня Жасмин не позволит, это очевидно. Похоже, каждая мелочь на полках подвала — навсегда, без права выноса. Ждать, пока он не спеша придаст ей форму, вызывающую жалость?..

Мы шли к лестнице; я замедлил шаги и обернулся, собираясь спросить, скоро ли смогу вновь посетить музей — ведь здесь так много интересного! — когда темнота в углу с шорохом задвигалась и издала мычащий, низкий, угрожающий звук. Жасмин развернулся с неожиданным проворством и рявкнул, подняв стек:

— Сидеть!!! Место!

Затихающе урча, темнота улеглась и вновь стала недвижима.

— Это сторож, — успокоил меня гостеприимный хозяин — На него тоже есть сертификат.

Ночь приближается

— Ночь приближается, мой юный друг. — Жасмин подавил сладкий зевок, жмуря глаза под линзами очков. — Нас обоих ждут дивные сны… Увы, я не могу изменить своим правилам и пригласить вас переночевать; мы еще недостаточно знакомы. У вас есть в городе друзья, родня?..

— Нет, — честно помотал я головой. — Я собирался пойти в молодежный центр…

— Разумно, — одобрил Жасмин, — весьма разумно. Но встреча была мне приятна; я чувствую себя обязанным — и хочу предложить более достойный ночлег, нежели в этом… центре. У меня есть добрый приятель — молодой, неженатый человек; он полуночник, ваш визит не будет для него помехой. Место для сна в его доме найдется получше, чем даже в моем. Он разносторонне развит; предложите ему хорошую беседу — он не станет отмалчиваться. Скажите, что вы от Жасмина, и он примет вас. Это недалеко — улица Инженерная, седьмой дом. До встречи! — помахал он с улыбкой, когда я вышел за калитку.

Помахав в ответ и уже уходя, я заметил, как Кико подает хозяину сигарету, а тот берет, не глядя.

Вышел я уже в ночь, быстро, по-осеннему спустившуюся на город.

Восточная, черно-синяя часть неба поблескивала робкими звездами, а на западе между полосками тихих плоских облаков еще синел последний свет заката. Город засыпал — и без того нечастые на его улицах машины пропали совсем, редко-редко встречались прохожие, да приглушенно бухала танцевальная музыка в барах, мимо которых я шел; улицы холодно освещали бело-голубые фонари. На одном из перекрестков у тротуара стоял полицейский автомобиль — и кокарда на фуражке слабо блеснула, когда патрульный поглядел в мою сторону.

О нет, не тревожьтесь, сержант. Вы же видите — идет какой-то паренек; походка у него прямая — он не пьян и не нанюхался; он не спешит, не озирается и не торопится быстрее миновать вашу зону обзора. Более того, он сам готов подойти к вам с вопросом:

— Добрый вечер! Скажите, как пройти на Инженерную, семь?

Стекло в дверце машины опустилось. Полицейский выглянул, внимательно посмотрел на меня из-под черного лакового козырька фуражки — твердое, скуластое, гладко выбритое лицо, нос с горбинкой; рука в никелированном браслете указала направление:

— Отсюда два квартала и налево, сразу будет этот дом. Парень, а у тебя есть документы?

Начинается… Впрочем, никакой нормальный дом Жасмин и не мог рекомендовать. У колдунов — тем более таких — не бывает добрых приятелей. У них лишь вольные и подневольные пособники.

— Да, пожалуйста.

Сержант сунул мою карточку в прорезь определителя под приборной доской. Пока машина жевала информацию и сверялась с памятью удаленной компьютерной базы, я осторожно прощупал сидящих в машине — пара амулетов легального изготовления, пара нелегальных, сами — чистые на колдовство. А проверить меня вот так же быстро они не сумеют.

Документики Вереск мне достал что надо — на них сломаются и столичные криминалисты.

— Извини за беспокойство, — вернул карточку сержант. — Все в порядке. А… тебе действительно надо идти по этому адресу ночью? Может, лучше утром?

— Нет, мне назначена встреча.

Кажется, я вырос в глазах сержанта.

— О-о, тогда другое дело. Удачи!

Инженерная, семь. Особнячок стандартной постройки, похуже чем у Жасмина. Ни собаки, ни зеленой ограды. Чахлые цветы на клумбе, как на надгробном холмике. Ну, еще бы ведь на табличке выгравировано: «Альберт Гейер, государственный эксперт».

Тут и собаки никакой не надо. А вот домофон — обязателен; такой человек не станет выходить из дома по звонку от ворот.

— Кто вы? — неприязненно спросила коробочка у входа. Назовитесь.

«Мы — свои люди, — подмигнул я домофону, — мы зовемся не по именам! В нашем кругу это не принято…»

— Меня зовут Угольщик, добрый вечер. Я от Жасмина, господин Гейер.

Коробочка щелкнула и умолкла — будто человек на том конце провода поспешил прервать связь, пока не вырвалось нечто вроде: «О, ч-черт!..»

Меня не ждали. Я — сюрприз от Жасмина.

Улыбка некроманта была слишком сладкой, чтобы в нее верить. Рад он мне, как же… Конечно, я могу у него переночевать, о чем речь! Кофе? Сейчас будет кофе! Присаживайся, Угольщик, будь как дома…

Он боялся меня — меня, безымянного с самозваным прозвищем, тощего и смуглого юнца в дешевой куртке, брюках с сезонной распродажи и туфлях «желтого» пошива. Губы его резиново улыбались, как у маски в кукольном телесериале, а маленькие глаза буравили меня, пытаясь просверлить насквозь. Худой и сутулый, в нарочито престижном домашнем халате — типичный колдунишка-неудачник, с первых детских штучек выданный столь же боязливыми родителями властям, обученный в закрытом интернате, выбравший самую несложную, но внешне таинственную некромантию. Вереск называл казенных некромантов — «падальщики».

А кто я? Посланец страшного Жасмина. Неизвестное, новое лицо в обойме садовника. Жасмин пошутил, послав меня сюда без предупреждения; уж такие шуточки у колдунов — только мало кто этим шуткам радуется, кроме них самих.

— Хочешь, посмотри пока телевизор. Я скоро.

Рискнет он подсыпать что-нибудь в кофе или нет? Вряд ли. Побоится.

Я молча кивнул и бухнулся в удобное мягкое кресло; взял пульт — что там у нас по ящику? Недалеко уже полночь с выступлением президента. Клен и Вереск не включали ящик в полночь — чтобы экран не вклинивался в нашу дружескую атмосферу, не разбивал наше маленькое единство на трех выпученных видиотов. Но я защищен. Можно поиграть с президентом в гляделки.

— Зови меня Фонарь, — оправившись, панибратски предложил Альберт, располагая кофе на журнальном столике. — Послушай, Угольщик, ты как-то скверно выглядишь — может, поспишь?..

Еще бы не скверно. Прошлую ночь, считай, без сна, весь день по городу, ужин у Жасмина и подвал. И то, что в подвале.

— Помучаюсь немного, — отозвался я сквозь зубы. — Хочу заснуть — как провалиться. Я был в музее у Жасмина.

— А! — понимающе кивнул Фонарь, в его голосе послышался оттенок не боязни — уважения. Наверное, и впрямь большая честь — войти за железную дверь в доме садовника. — Там есть и мои работы.

— Я заметил. Сторож тоже твой?

— Да. — Улыбочка Фонаря стала гордой. — Причем легальная работа. Гарантия — пять лет.

Только вот так, среди своих, можно узнать, что часть легальной нежити оживлена в обход закона. Газеты бы до хрипа верещали, получи они такие сведения, — но перед репортерами Фонарь будет молчать.

А Жасмин, значит, лицензии не имеет — иначе бы он смело мастерил игрушки для себя. Абсолютный нелегал под крылышком судьи и прокурора. Вот вам и «строгий контроль закона над паранормальными явлениями». Действительно, куда строже…

— Мне кукла-деревяшка понравилась. — Красиво закурив, я откинулся на пышную спинку кресла. — Получше сторожа будет. Страшная вещь.

Фонарь не обиделся; даже скрытой обиды в голосе не прозвучало — скорее почтение:

— Работа мастера! Материал взят с подлинного пепелища — он показывал? Там, за рекой? Там была община этих буратино — очень приличные ребята, — и вдруг…

Глядя на него с веселым любопытством, я замер, боясь пропустить хоть оттенок, хоть какой-то намек в голосе — вдруг он выдаст нечто о пожаре?..

Фонарь развел руками с гримасой недоумения:

— …Ба-бах! Словно огненный шар. Их общежитие лопнуло. Даже подойти нельзя, такой пожар. Пожарные прибыли через семь минут, но тушить было некого. Только мертвое дерево местами устояло.

— Емкость с бензином рванула? — предположил я.

— Сжиженный помойный газ, — уточнил Фонарь. — Большой баллон. Они ведь чокнулись на натуральном и природном; им привозили эту гадость с метан-тэнков. Запаслись на свою голову…

Версию о взрыве баллона с метаном я не только слышал, но и читал — Вереск показывал мне вырезки из «Хроники катастроф». Неосторожное обращение с горючим. Неисправная электропроводка и прочее. Бедные буратины! И бедные читатели, которым эту версию скормили. Кто-то обмолвился, что метан не дает такого горения, но его быстро замолчали. К чему споры и раздоры?

— С моей точки зрения, — болтал Фонарь, довольный, что нашел интересную нам обоим тему, — такое пожарище неперспективно. Из пепла ничего не воссоздашь. Только очень большой, — он выделил это слово голосом, — специалист может найти в предметах — в мебели, деталях интерьера, бытовых вещах — запечатленную боль, мысли, взгляды и выделить их в живом виде. Жаль, это не годится для расследования…

— Но годится для работы, — гнусно улыбнулся я, и Фонарь понимающе рассмеялся:

— Еще как!.. Надеюсь увидеть куклу в завершенном виде.

Мы принялись приятельски болтать о нежити, об искусственных существах, о призраках десяти категорий; мне с прошлой жизни многое было известно — да и, честно сказать, увлеченный парень моих лет теоретически знает все это по открытым публикациям. Колдовства как такового мы не касались — практикующим колдунам неприличны праздные беседы об Искусстве, и я, не раскрываясь, мог казаться сведущим.

Дошло и до господина президента — о нем вспомнили без четверти двенадцать, под гулкий удар напольных часов. Тут мы могли громко говорить все, о чем простые граждане говорят украдкой или намеками. Кому же, в самом деле, как не нам гордиться тем, что наш человек встал во главе государства! Мало ли как его называют помощники и высокие гости — для нас он Повелитель Дождя. Весьма средний колдун, но с небесной водой работает неплохо, погоду может в одночасье испортить. Главный предвыборный лозунг его был: «При мне поля зазеленеют!»

Фонарь переключил ящик на первый канал — почти сразу пошли чарующие заклинательные титры, психомузыка и знаки погружения в транс. Некоторые с этого балдеют, нарочно смотрят президента вместо выпивки; нам же такие заморочки безвредны. После нагрузки появился Сам — немигающие глаза, медленный глухой голос… если ты попался на музыку, загрузился, «поплыл» — слышится нечто мудрое, возвышенное, а если проскочил вводный транс, слышишь: «Анн гианн кэа… Каинн маа-ланн…» Дешевый трюк гипнотизеров, но усилители передающих станций и охват по всей стране раздувают его до уровня всесильного колдовства.

«Где же ты был со своим дождем, сволочь, когда они горели?.. — думал я, стараясь не моргать — глаза в глаза с этим, на экране. — «Гасить огонь — мое призвание», да? Только гасить ты и можешь! Морочь дураков, а меня не погасить, ты понял?»

Нет, без толку. Его взглядом не возьмешь — у него семь степеней защиты и столичный головной ИПИ в помощниках. Ему пять раз на дню подзаряжают ауру, чтоб не потухла. Можно только проверить себя — как ты, крепок ли против профессионалов из столицы? Многие наши в регионах балуются этим на манер гимнастики.

Фонарь сосредоточен; замер, сузив застывшие глаза. Он хочет туда, к кормилу власти. Все хотят туда. Как пить дать, он уверен, что не будет лишним в аварийной группе элитарных некромантов, которые, случись чего, сделают тело президента шевелящимся и говорящим, чтобы тело дотянуло до ближайших выборов. А может, и возьмут его, чем черт не шутит… Он умеет бояться старших и сильных; это главное достоинство мелкой сошки.

Интересно, как его зовет Жасмин? Фонарик? Фонарик, посвети-ка сюда…

— Крут! — однозначно тряхнул головой Фонарь, когда президент сгинул с экрана и пошли знаки выхода из транса. — Но можно было и пострашней сценарий написать…

— Что они в страхе понимают? — фыркнул я. — Ни намеков, ничего… Даже я бы написал сценарий лучше, а уж Жасмин…

— Он ничего не просил передать? — Как бы невзначай Фонарь осмелился проникнуть в мою скрытность.

— Нет. — Я зевнул. — Я по уши набрался — музей, потом господин Дождь… Пора баиньки.

— Таблетку? — спросил он, как знаток знатока; с таблетками сны ярче. Я покачал головой:

— Это для простых ребят. Учитель говорит, сон должен быть естественным…

Поревнуй, Фонарь! Ты, с дипломом и лицензией, ходишь у него в пособниках, а я — зову Учителем!..

— Ну, Угольщик, приятных сновидений! — с кислинкой улыбнулся он. — Как говорится, закрывайте глазки и смотрите сказки.

Люди и призраки

Люди и призраки живут в разных мирах. Иногда эти миры соприкасаются, и открывается проход. Глупо думать, что призракам легко посещать нас — для этого призрак должен быть сильным или очень целеустремленным. Людям тоже непросто уйти в запредел по своей воле: можно преодолеть грань между мирами силой — если ты большой колдун, можно перекликаться с призраками, не переходя ее, — если ты медиум, а можно использовать промежуточную зону сна — но беда в том, что не мы повелеваем сном. Сон овладевает нами и влечет нас, как ветер — опавший лист. Лишь колдун может подчинить себе силу сна и управлять ею. Вереск говорил, что целый отдел столичного ИПИ работал над проблемой поиска преступников в пространстве сна.

Располагался я ко сну — как к вооруженной акции готовился. Надо правильно лечь, сосредоточиться, выждать, пока все вокруг стихнет. Фонарь некоторое время шастал по дому, но наконец и он угомонился. Четко представив себе вход, я начал одними губами говорить заклинание; важно произнести его с точностью до звука, иначе тебя выкинет неизвестно куда.

Меня предупреждали, что будет неприятно, но не сказали — насколько. Я загремел, как человек, упавший в шахту лифта, — жутко, темно и тесно, и непреодолимая сила тянет вниз. Меня швыряло по бесплотным коридорам — то будто трубам, то будто штрекам, — пока я не влетел в ливень и не растянулся на мостовой в кипящей от дождя луже.

Неужели — президент?! Или просто я ждал от него подлости — и встретился с ожидаемым?

Темно, темно. По заклинанию правды я попал в тусклый, но день — теперь была глухая, штормовая ночь. Ветер хлестал густым дождем, раскачивал деревья и трепал тенты летних кафе; фонари гремели на столбах в порывах ветра, вывески раскачивались и искрили замыканиями. Встав на ноги, я едва успел отпрыгнуть от несущегося без огней автомобиля. Черт! Какой сегодня мерзкий сон в этом городе!..

Чувствуя, что быстро промокаю, захлебываясь от хлещущих по лицу струй, я метнулся к ближайшему дому — укрыться под навесом. В ярко освещенном окне был виден чей-то ужас — школьный класс, за партами — серые ученики-тени; мальчик, боязливо озираясь, пытается пристроить на доске учебный плакат, а тот выскальзывает из рук, и чудовищный учитель медленно разевает беззубый рот: «Что ты возишься? сядь на место! сядь на место!»

Хм… не мой ли кошмар? Нет, до души не достает. Мне не страшно — только жалко мальчугана.

Пока я размышлял, глядя в окно, дождь утих, и в улицу, клубясь, стал вливаться плотный туман — как ядовитый дым химической атаки. Значит, все-таки президент. Услышал по обратной связи оскорбление от колдуна — и испортил всем здесь сны.

А, пусть его злится. Главное, чтобы туман и дождь не разладили сон до полного сумбура, в котором не разберешься.

Миновав сгоревшую полицейскую машину со следами пуль и выбитыми стеклами, я рысцой побежал сквозь туман к Молодежному центру; мысли многих вертятся вокруг этого здания — значит, и во сне они должны туда стремиться. Глухой ритм музыки и потусторонние цветные вспышки дискотеки были различимы издалека — вот он, центр.

Никаких билетов, никаких вышибал на входе — это же сон, где можно и дозволено все. На открытой террасе — неторопливая, как в замедленном кино, драка; кто-то сидит, свесив Ноги из окна второго этажа, и плачет. Какой-то парень прислонился плечом к столбу въездных ворот; сигарета во рту потухла и размокла от дождя.

— Привет! Ты знаешь Гитту, Гитту из «Граций»?

— Гитту?.. — бормочет он, не отводя глаз от здания. — А, знаю. Рыжая такая.

— Она здесь?

— Не видел… А ты откуда?

— От Фонаря.

— Скотина твой Фонарь. — Лицо парня из рассеянного стало злобным. — Он меня допрашивал по постановлению суда: докапывался, почему я наглотался таблеток, будто и так не ясно. А ты что с собой сделал?

— Облился бензином и прикурил, — ответил я почти правду.

— Не хило, — с уважением кивнул парень. — Больно было?

— Жуть как. Меня до сих пор корежит. А вообще-то я из дома сбежал, поэтому я — неопознанный. Даже имя свое не помню; зову себя Угольщик.

— А я — Механик, — протянул он для рукопожатия мокрую, холодную руку. — Слышь, Угольщик, — меня туда не пускают; может, ты пройдешь? Там танцует девчонка Марианна — вызови, а?.. Такая худенькая, крашенная под блондинку.

— Если увижу — обязательно, — пообещал я.

Внутри был медленный танец в плывущих бликах зеркального шара. Ни одного знакомого лица. Что значит — память выжжена! Помню только Гитту, только Гитту. Вдруг ее нет? Что тогда делать? Ждать воскресенья?..

Но мне повезло — я увидел Гитту в уголке, раздраженно беседующей с рослым, немолодым уже мужчиной — стильно прикинутый, он был строен и держался с непринужденной легкостью, как это бывает у людей, уверенно владеющих телом.

— …говорю вам — не хочу! Не хочу, и все. У меня дурное предчувствие. И дождь — видели, какой дождь? Бертран, пожалуйста, выключите меня один раз из состава…

— Нет, Гитта, не могу, — настаивал Бертран. — Тебя ждут, хотят видеть; если ты не выйдешь в воскресенье, пойдут слухи.

Ты ценишь свою репутацию?.. Девочка, танцы — не игра, не просто увлечение, это вся жизнь.

— Прошлый раз он на меня смотрел, — упрямилась она. — Я боюсь, когда так смотрят! Все время вспоминаю и боюсь. А вдруг мне снова станет плохо…

— Этого никогда больше не будет; это не повторится.

— А он все равно смотрит и смотрит! — Голос ее звенел, словно она сдерживала слезы. — Он служит у садовника с реки! Бертран, ну вы же знаете кого-то!.. Сходите, попросите — пусть он больше не ходит на мои выступления! Что ему нужно?!

— М-м-м… — Бертран заметно смущлся. — Возможно, ты ему нравишься. Ведь ты красивая…

— Я не хочу ему нравиться! Вы видели его глаза? Ведь я сказала в полиции, что знать не знаю колдуна, который на празднике… почему меня преследуют?

— Я побеседую… — Бертран замялся. — Выясню… Гитта, девочка, ты должна понять: в мире не все так просто, как хотелось бы…

— Ну и что? Поэтому я должна уехать на край света?! Я уже думала об этом, да! Закончу где-нибудь учебу и устроюсь в школу танца!..

Наконец Бертрану наскучило коситься на меня и надоело самое мое присутствие неподалеку, и он повернулся ко мне:

— Что вам нужно, юноша?

— Гитту, на пару слов, — нагловато заявил я, сунув руки в карманы промокшей куртки. Она взглянула с боязливым недоверием, сжав губы и переплетя пальцы.

— Ты хочешь говорить с ним? — посмотрел учитель танцев на ученицу.

— Он непохож на… того. — Гитта быстро пожала плечами. — Можно.

— Хорошо. Я буду рядом — там, — показал Бертран и, еще раз смерив меня взглядом, отошел, будто поплыл, ровно и прямо держа голову.

— Ну, чего тебе? — поинтересовалась она.

— У ворот Механик ждет Марианну, — коротко сказал я — Поможешь ее найти?

— Гос-споди, только-то? — вздохнула она с облегчением. — Мари! Мари, иди сюда!

Да, в точности такая, как сказал самоубийца.

— Привет, а это кто? — подпрыгнула она к нам.

— Дружок Механика; он пришел, ждет тебя.

— А ну его! Подальше. Он вроде живой, а на деле мертвый, противно как-то. Скажи ему, что меня нет, ладно? — Марианна подмигнула. — И приходи танцевать. Ты симпатичный, знаешь?

— Воображала, — тихо бросила ей вслед Гитта. — Она умерла первая, а он — вслед за ней, понял? Ее в ванной током ударило, гадище такое, скрутки кругом; а он думает, это он виноват, от великой любви, — вот и войти не может. Сам себя не пускает. У тебя все? Тогда свободен. Извини, парень, у меня серьезный разговор с Бертраном и…

— У меня серьезнее, — перебил я. — Старика, который душил тебя, уложил я.

— Ты?.. — Она растерялась, даже рот приоткрыла. — Нет… врешь!!!

— Не думай, что я хочу поближе познакомиться, — сделал я предупредительный жест. — Я не хвастун. Я сделал это плохо, меня заметили. Меня до сих пор ищут, поэтому и за тобой следят. Я ведь связан с тобой колдовством; они знают, что… молодой, поэтому вернусь посмотреть на свою работу. Но я пришел не за этим.

— Слушай, спасибо… Ой, не то! — Она крепко стиснула пальцы, у нее вырвался нервный смешок. — Не соображу никак… Это правда ты?

— Правда я. Но ты не бойся ничего — садовник у реки просто следит, не приду ли я, не отражусь ли в твоих глазах. Тут он проиграл — мы встретились там, где он не ждал. Можно теперь поговорить с тобой?

— Конечно! — Она заулыбалась чуть смущенно.

— А Бертран?

— А, не обращай внимания.

— Зря ты так думаешь. Ты говорила — извини, я подслушал, — что он знаком с кем-то… кто может попросить за тебя. Это слухи или правда?

— Отец мне сказал, — Понизив голос, Гитта поманила меня в тень. — Но я сама в курсе, что Бертран вхож к… важным людям; ну, ты понял, да? Он танцует для них, когда они устраивают встречи. Он… — Гитта осеклась, будто спохватилась.

— Говори, — настоял я, почти прижав ее к стене.

— Пусти меня! — Она стала вырываться. — Не тронь!.. Я ничего не знаю! У вас война колдунов, да? А я тут при чем?!

— Вспомни — за рекой сгорел дом. — Я отцепил ее пальцы, впившиеся мне в рукав. — Семьдесят два человека погибли; я был семьдесят третьим, но уцелел. Я должен знать все об этом городе с его чертовыми тайнами.

— Но Бертран… — Она всхлипнула. — Бертран в этом не замешан! Он хороший. Он только…

— Что — только?

— Он… — Гитта попыталась собраться, чтоб голос не дрожал. — Водит танцовщиц к тем людям. А я — рыжая, я некрасивая, меня туда не водят.

Рыжая! Ну, конечно — с рыжими не так-то просто! Рыжие сильней боятся боли, у них слабое здоровье, но они менее восприимчивы к чарам обольщения. Бертран чудо какой хороший — сводит судью и прокурора с танцовщицами, а Жасмин или Фонарь их околдовывают для удобства.

Жасмин не испытывает жалости к рыжей, веснушчатой Гитте. И теперь он посылает Кико на ее выступления. Чтобы глядел, не отрываясь, выводил из себя, истязал воспоминанием о пережитом страхе, доводил до слез, до мольбы о пощаде. Ах, как изящно! Без чар, без колдовства превратить жизнь в ожидание кошмара. А Бертран уполномочен — или холуйским чутьем догадался, что Гитту надо уговорами, посулами или угрозами гнать на сцену, под прицел кукольных глаз. И следить: не вернется ли парнишка-колдун, не почувствует ли ее страх, не станет ли искать источник страха…

— Они скоро отвяжутся, — неуверенно пообещал я. — Скажи, после майских праздников… в городе появился какой-нибудь новый парень?

— Нет, не помню. На майские было много ребят…

— Этот не уехал после; он остался. Водился с буратино. Может, кто-нибудь незнакомый стал приходить на дискотеку? Вспомни! Какой он был, как его звали?

— Да… был какой-то. — Гитта наморщила лоб. — Такой… улыбался одними губами. Я две недели была в клинике, потом в санатории; увидела его, когда вернулась и первый раз пришла в центр… девчонки вытащили, у меня была депрессия. Несколько раз встречала с одной буратинкой…

— Как его звали?

Еще одно усилие — и ко мне вернется имя!

— Крис… кажется, Крис.

Крис. Только бы сейчас не шибануло в голову. Только бы сразу не начать вспоминать все обвалом. Это не главное; этого я не забуду, пока важней другое.

— А буратинка, с которой он гулял? Она из тех, что погибли?

— Да, да — она тоже… ее звали Ракита.

Открытая память

Открытая память ударила по мне как жар из топки. Я — Крис! Крис-Кипарис из рода Вильдер! Зачем я не сказал родителям, что начал колдовать? Зачем вместо этого я удрал из дома?..

Ракита. Да, именно так.

Наверное, вспышка памяти так отразилась на моем лице, что Гитта испугалась:

— Эй… что с тобой?

— Ничего, — прохрипел я, опустив лицо, — пройдет… сейчас…

Но она поняла. Во сне многое понятно без объяснений.

— О, это… кто гулял с ней… ты, да?

Она спросила, заранее зная ответ.

Был май, была зеленая весна. Сок, неслышно вскипая, струился под кожей, сияли наши глаза, сплетались ветви наших рук. Мы были бедные влюбленные — бедно одетые, бедно живущие, но кто в любви помнит о бедности?

Она встретила меня у реки:

— Ты от кого бежишь?

— Не знаю, — выдохнул я.

— Тебе надо спрятаться? — с тревогой заглянула она мне за спину, думая увидеть погоню. — Пойдем в наш дом. Люди зовут меня Рита, наши — Ракита, а тебя?

Я все ей рассказал за сотню шагов — и что колдун, и что беглец, и что натворил у открытой сцены. Было ясно — она не выдаст. В ее глазах цвела весна и отражался я — больше чем первый встречный, больше чем собрат и «в доску свой», как наши говорят. Она прикусила губу, размышляя.

— Пока поживешь у нас, ладно? Старшие решат, как быть… думаю, надо обождать, пока суматоха уляжется. А родным можешь написать, что жив, здоров и у друзей, чтоб не беспокоились напрасно, — и послать письмо без обратного адреса, из другого города, не отсюда.

Мы вошли в дом-коммуну вместе, еще не держась за руки. Но скоро, очень скоро мы прикоснулись друг к другу.

Мой секрет узнали только трое вожаков общины; для прочих я был парень из тех бродяг, что ищут по свету свой сад и свою рощу. Меня приняли так же легко, как приняли бы всякого другого — не приглядываясь, не проверяя, кто такой и откуда. Обычай жить рощей несложен — люби и защищай природу, живи и давай жить другим, помогай — и помогут тебе.

Они и построились на необжитом берегу реки, чтоб не навязывать городу свое присутствие. В таких нешумных, мирных городах власти обычно идут нам навстречу — община гарантирует чистоту, порядок и старательный уход за парковыми насаждениями. Зеленый мир привычен этим городам, они воспринимают общинников как нечто естественное. Где гремят и дымят заводы, где город испражняется в реку, где гарь пропитывает и листву, и легкие — там идет зеленая война; деревья там растут в бетонных ямах, в муфтах железных решеток, и город со скрежетом сжимает крохи зелени, попавшие в его бездушный механизм. Странное дело: люди, посеревшие от городского смрада, издерганные до полубезумия, тоскующие по лугам и рощам, видят в нас угрозу своему искусственному благополучию, а в муниципалитетах заседают, рассуждая, сколько квадратных дециметров травы и кубических — чистого воздуха можно выделить на одного жителя. Ничего общего — все поделено. Всяк росток знай свой горшок! Колдун-буратино, распустивший во всю стену небоскреба дикий виноград, — преступник. Мой последний подвиг в родном городе… я уже трясся в электричке, когда муниципальные рабочие сдирали со стены вольную зелень.

Это я тоже рассказал Раките. Сочувствуя, она подсказала: если совсем невмоготу, можно ускорять рост саженцев в оранжерее.

— А мы всем скажем, что дали новую подкормку!

Так мне нашлась посильная работа для общины. Это не бросалось в глаза; отдав оранжерею нам на откуп, власти интересовались только тем, сколько саженцев передано отделу озеленения.

Мы пропадали там целыми днями; мы возились вдвоем в теплой духоте, мы говорили обо всем на свете — и находили друг в друге все больше общего. Тревога, вызванная явлением колдунов на празднике, быстро улеглась, и мы решились сделать вылазку вдвоем на дискотеку; многие наши туда ходили.

А я еще почти не танцевал, обняв девушку за талию, — ну, раз пять-шесть на вечеринках в школе. Но тогда я боялся чувствовать девушек руками.

И мы пришли сюда, где сейчас туман, гнетущая беседа Гитты и Бертрана, призраки и драка на террасе. Тогда все было иначе — было тесно, весело; даже в тесноте и шумной толчее мы видели только друг друга. Куда-то пропала моя откровенность, куда-то ушла ее бойкость; мы всматривались друг в друга, вслушивались в голоса, с удивлением и скрытым восторгом находя, что мы — живые, не бесплотные. Я набирался смелости заговорить с ней… по-новому, как-то иначе, другими словами…

…Гитта вывела меня из оцепенения, вскрикнув:

— Крис, там что-то случилось!

Я очнулся. От входа на дискотеку веяло угрозой — словно холод ворвался сюда, предвещая приход чего-то страшного. Раздавались громкие, злые, еще неразборчивые голоса, затем грянул выстрел.

— Крис, это он! Я боюсь! — закричала Гитта, пытаясь спрятаться за меня.

Я повернулся к залу. Публика вяло заинтересовалась шумом и выстрелом у входа; беседующий с кем-то Бертран едва оглянулся через плечо.

Вошел Кико — да, тот самый Кико, бледный, равнодушный. Теперь его глаза были скрыты каким-то приплюснутым биноклем, прилаженным к лицу на манер очков; в правой руке он держал наготове «беретту», в левой — круглую банку в сетчатой оплетке, как мне показалось — стеклянную. Он не спеша обвел зал взглядом бинокля — и, конечно, сразу заметил меня.

Жасмин быстро среагировал на вспышку памяти в пространстве сна; возможно, даже что-то сумел прочитать — так или иначе, он сразу послал своего слугу на перехват. На уничтожение.

Теперь он уверен, что колдун, спасший Гитту, вернулся. Не знаю, что он там решил о вспышке памяти, с чем ее сопоставил, — надеюсь, колдовской прибор на лице Кико выявляет только магию. А если он поймет, что паренек на майском празднике и приятель Ракиты — одно лицо?.. Это нетрудно такому опытному специалисту, особенно если…

…он видел нас вместе!!!

Да, в оранжерее.

Я приподнимаюсь, сидя на корточках, и снова вижу, как медленно и страшно, в совершенной тишине, плывет над зеленью голова — воздушный шар с круглыми стеклянными глазами.

Это тяжелое лицо, нависшее над саженцами! Эти грузные белые руки, тянущиеся к росткам! Этот взгляд!..

— Пожалуйста, осторожнее, — попросила Ракита, — не сомните их.

— О, нет, барышня, — вязким, тягучим голосом ответил он, переводя испытующий взгляд с нее на меня и обратно. — Я не затем касаюсь их, чтобы помять. Они нужны мне живыми.

— Вы хотите купить?

— Или обменять. У меня в саду есть редкие цветы. Я вижу, У вас они растут быстрее, чем в открытом грунте…

— Это Жасмин, — прошептала Ракита, провожая его глазами. — Ой, как-то нехорошо получилось… Крис, ты думать, он не почуял? Говорят… он умеет колдовать. Но это только слухи…

— Чепуха; он не колдун, — ответил я беспечно.

Дорого же я заплатил за легкомыслие!

А сейчас я не мог даже отскочить в сторону, даже шевельнуться — я прикрывал собой Гитту.

Пускай во сне, где все не по-настоящему. Но как неощутимая болезнь дает знать о себе во снах, так и рана, нанесенная во сне, даст знать о себе наяву. Еще как даст!

Кико, убедившись, что он нашел нас, прицелился и открыл огонь. Один патрон он потратил в ссоре у входа, осталось четырнадцать — или пятнадцать, если был патрон в стволе.

Меня вместе с Гиттой откинуло к стене; я постарался удержаться на ногах. Если он знал, в кого стрелял, то мог лишь удержать меня, не дать уйти, чтобы уверенно распорядиться своей банкой. Пули одна за другой впивались в грудь, в живот, расщепляя мое тело, а я пытался сложить пальцы для удара «вдребезги»; может быть, он угадал это — и уже замахнулся банкой, но тут она лопнула в его руке.

Смесь, вспыхнув, потекла жидким огнем на шею, разлилась по туловищу. В мгновение ока спокойный убийца превратился в пляшущего огненного человечка; мягкий шорох огня не был слышен в его отчаянном вопле.

Гори, красавчик! Ты так славно вошел сюда — будто в кино, ты любовался собой, наслаждался чужим страхом. Хозяин научил тебя упиваться безнаказанным злом, он дал тебе банку и спросил: «Хочешь посмотреть, как буратино сгорает живьем? Торопись, пока он не проснулся!» Если глаза твои еще не лопнули — погляди на себя в зеркало; зрелище ничем не хуже!

— Бежим! — потянул я Гитту за рукав; она уверенно держалась на ногах. Мы рванули вдвоем через запасной ход, в зале галдящая публика бегала, как детвора вокруг костра, — а в середине корчился на полу черный червь в пылающем коконе.

Жасмин учел и этот вариант — сквозь туман к дискотеке съезжались полицейские машины. Мутно-белый луч прожектора полоснул по нам, поймал нас — и мне осталось только пойти на пробуждение, сразу, вдвоем. Не важно, если Гитта вскинется с постели в крике, в холодном поту; это лучше, чем оказаться в руках полиции во сне — она и наяву-то не слишком вежлива с задержанными, а здесь, не задумываясь, перейдет к допросу третьей степени.

Никакой дремы, никакой сонливости — я мыслил ясно, едва открыв глаза. На часах — полтретьего ночи. Дождь часто стучит по подоконнику — вы уже здесь, господин президент? Загляните-ка обратно в сон — там горит один милый мальчик, который может вам пригодиться; он великолепный камердинер, наверняка певец и уже подающий надежды киллер. Во всяком случае, он очень, очень послушный и милый — такие вам нужны. А для непослушных у вас есть «беретта» и смесь «Холокост». Вы и во сне человека придушить не постесняетесь, словно какой-нибудь Пьяница.

Недолго же мне довелось быть засекреченным. Но и выяснил я много — спасибо Гитте!

Пьяница и Гитта… что-то в этом есть, только не пойму, что именно. Своенравная ученица Бертрана… Талантливая, непокорная и — рыжая, что особенно обидно для любителей юной очарованной красы. Пытались ли ее привлечь к танцам в узком кругу? Она об этом не упоминала — даже во сне человек скрывает некоторые подробности. Не случилось ли чего-нибудь такого перед майским выступлением? Как знать, как знать… Заеденную упырем — не до смерти, всего лишь до беспамятства, — необходимо уложить в больницу, оздоровить магическим путем, а после… убавится гордость, уменьшится стыд, и готова девичья версия Кико.

О другом надо думать! Пока Жасмин прослушивает сон, пока извлекает из сна своего убийцу и приводит его в чувство, пока поймет, что Гитта и неизвестный парень проснулись (ха! пусть попробуют допросить Механика, знающего мое имя, — он теперь свободен от чар и может смачно их послать!), пока позвонит Фонарю и вежливо, очень вежливо попросит присмотреть за ночлежником — за это время мне надо исчезнуть.

Жасмин, раскрой свой внутренний цветок! Напрягись, выслеживая в городе молодого колдуна! Плюйся, чертыхайся, топочи ногами — или хмурься, наливаясь желчью! Ты ждал меня — но прозевал момент, совсем чуть-чуть — и теперь не представляешь, какой удар я могу нанести и откуда. Ты можешь зарыть деревянную куклу, залить ее бетоном в фундамент, отвезти далеко-далеко — но я держал ее в руках, я вспомнил ее имя, и я найду ее, во что бы то ни стало, и узнаю всю правду. А уничтожить куклу ты не сможешь — ведь ты так любишь держать в своих крепких пальцах медленно умирающих от страха и тоски. Когда еще ты сможешь обрести такую куклу!

Мне осталось выяснить немногое. Самую малость.

Я знаю, что ты знаешь обо мне. Рассыпанные бусины событий по одной нанизаны на нить. Майский бой у сцены — свидетели указывают, что колдун-убийца очень молод. Встреча в оранжерее — ты отследил его, этого колдунёнка, поймал на чарованье саженцев, приметил его буратинку. Но сам ты не можешь донести на него официально. Ты — колдун без лицензии, работающий тайком…

Нет, почему же. Донос может сделать любой порядочный и честный гражданин. Многие помогли полиции, указывая ей на подозрительных людей, — немало негодяев поймано благодаря такой наводке. Но ты не донес.

А Ракита подожгла коммуну — и все погибли.

Значит, важно то, что случилось у нас перед смертью.

Наша внезапная и непонятная размолвка.

Я помню — за неделю до пожара… да, не раньше. Тогда мы были почти всегда вместе, старались и на час не расставаться, потому что друг без друга нам было невыносимо.

Потом…

Она вдруг охладела. Стали короче разговоры, реже прикосновения; она избегала глядеть мне в глаза. Я, как дурак, докапывался до нее с расспросами, выклянчивал какого-то признания, хотел понять — в чем виноват? чем обидел? В ответ — «Нет. Ничего. Плохо себя чувствую. Мне нездоровится. Пожалуйста, не приставай, ладно?»

Пару раз замечал, что она плакала, но почему — ответа я не добился и мучился от этого.

Последним был тот день, когда она шла от моста к коммуне, а я, встревоженный ее отсутствием под вечер, шел искать ее — и встретился с ней. Она несла что-то, завернутое в плотную бумагу. Она не захотела разговаривать.

Надо спешить

Надо спешить, пока Жасмин не опередил меня. Бежать сразу по нескольким дорогам.

Первое — выбраться из дома Фонаря. Звонок Жасмина должен быть с минуты на минуту; если я задержусь, придется пробиваться колдовским путем, а это уже повод к вызову полиции и группы захвата из ИПИ. Агрессивный колдун в доме государственного эксперта! Это вам не хулиганские штучки с диким виноградом. Сам факт колдовства у Фонаря мало что значит — сержант наверняка меня запомнил, а запись с регистрационной карточки есть в базе данных «Текущая проверка документов». Донос о подозрении в колдовстве — и с утра будет развернут поиск. Фоторобот состряпают к обеду, а пока раздадут патрулям — станут просто просеивать весь молодняк, задерживать ребят без документов, перекроют выход и выезд из города. Большая охота! Охота на колдуна по наводке мирного садовника Жасмина.

Второе — оружие. Очень нужно, раз эти сразу принялись стрелять. С людьми я еще совладаю, но Жасмин и спецназ ИПИ мне вряд ли по зубам. Вереск из принципа не носил оружия, Клен — тоже; вооружена одна Мухобойка — по роду занятий. Вызвонить ее сюда? Долгая волынка, и потом — могут сцапать на въезде, в условиях облавы-то… Или она — немолодая? Может, ей запрещено передавать оружие другим. Значит, вариант отпадает. Тряхнуть Фонаря? Очень ему нужно иметь оружие, с его-то мрачной славой некроманта…

Третье — Гитта. Жасмин давно следил за ней…

Как же так? Однозначно выходит, что он ждал меня! Ясно — даже он не может в буре огня отследить одну отдельно взятую смерть. Он понял это потом. Он не мог день и ночь караулить у пожарища, или его не сразу пустили туда, а новость о гибели общины буратин уже пошла в утренних передачах и газетах. Клен с Вереском кинулись на разведку и первыми взяли ту головню, которой стал я.

Ну, спасибо, мужики. Еще раз спасибо. А то быть бы мне второй деревянной куклой на полочке в подвале. И стояли бы мы в сантиметре друг от друга, молча глядя и страдая, а Жасмин, любуясь нами, пил бы минералку и приговаривал президентские лозунги: «Вода — это жизнь! Вам нужна вода!»

Стоп, стоп. Ракиту он нашел уверенно, по крайней мере — опознал в горелом дереве. А на мне обломился.

Попробуем представить. Поздний вечер. Пожар. Через семь минут — приезд пожарных. Тушение заняло — с развертыванием техники — примерно час, учитывая, что поджог был сделан специальной смесью. В результате пожарище залито химической пеной и водой; полы прогорели насквозь, и все, что уцелело в доме, рухнуло под пол. Лужи, грязь и тому подобная слякоть. Полиция оцепила место катастрофы. Жасмин следит за пожарными через бинокль, затем звонит прокурору: «Не позволите ли, милейший, мне пройти за оцепление? Чистое любопытство…» Ночью его пропускают — тайно, когда репортеры схлынули. Он ищет дерево…

…зачарованное им.

То, что отмечено его чарами, он сразу узнает, как только увидит!

Он рыщет, роется, копается в грязи, покрытой слоем слипшейся пены, — где этот второй, колдовавший в оранжерее? И все не то, все не то — он не там ищет! Я — на краю пожарища, затоптанный пожарными, вдавленный в грязь колесами огненно-красных машин. Он не чует меня, ведь я не зачарован. Он бесится, но он не может приказать полиции собрать и плазмой сжечь все останки; это нарушит процедуру расследования. Он не может и сообщить в органы правопорядка, что среди буратин был колдун, — обо всех таких находках, даже подозрениях докладывают в головной ИПИ, а он боится подставляться колдунам столицы.

А Клен и Вереск находят меня нашей магией. Они умеют.

Важно то, что Ракита не была ни больна, ни обижена на меня. Она была…

Нет, это нужно доказать.

А Гитту надо вывести из-под удара. Кико через колдовской прибор видел ее стоящей со мной, Жасмин отметил вспышку открытой памяти — он не успокоится, будет выведывать, о чем был разговор. Тут ему — простор. И готово, асфальтовый каток пошел, подминая людей одного за другим.

Все это я думал, второпях одеваясь и прислушиваясь, не зазвучит ли в доме зуммер телефона.

Пока нет, пока нет…

Колдовство в нашей стране запрещено законом, колдовство объявлено преступлением против воли и души, но странное дело — все колдуны состоят в государственном аппарате, и президент наш — тоже колдун. Я полностью лишен свободы — либо я предаюсь властям (а нет — так меня сдадут), либо некромантам. Почему меня заранее лишили права быть тем, кто я есть? Почему они хотят вырвать, вытоптать, уничтожить тот огненный цветок, который растет в моей душе? Почему убили мое счастье и желание творить добро?.. Я могу только служить штатным пристебаем Повелителя Дождя, по двадцать раз в месяц расписываясь в своей лояльности и принося одну присягу верности за другой, — или уйти в мир за рекой, в мертвый сад, утолять тайные прихоти мелких начальников, которые, как известно, лютей самой чумы. И когда я наберусь дряни и гадости по самые уши, когда я узнаю всю изнанку души этих мерзавцев — меня оставят в покое, до поры до времени. Почему им непременно нужно вывалять в грязи любое самое светлое и чистое чувство? Почему здесь всегда идет дождь? Я не дам погасить огненный цветок своей души. Без огня нет души!

Я выскочил в коридор. Где его спальня? Внутренний глаз открылся, стены стали полупрозрачными. Ух ты! А оберегов-то, оберегов! И пентаграммы нарисованы! И сигнализации до черта! Никак господин некромант побаивается своих клиентов типа Механика!.. Ага, вот и он. Спит сном праведника. Заказал заклинанием сон с танцовщицами — и блаженствует. Извини, Фонарь, придется твой сон нарушить!..

— А? — Он привстает. — Угольщик? Что случилось?..

Он не сразу понял, что моя рука сложена для удара «пять в одном»; к такому «с добрым утром!» он не был готов. Ни заблокироваться, ни поставить щит.

— Ты что?!

— Оружие! — Мне много чего хотелось сказать, но только киношные злодеи перед выстрелом в героя два часа нудно излагают свой план захвата мира. — Оружие, быстро!

— А… там, в сейфе…

— Распакуй! И смотри — никаких лишних слов и движений!

Не глядя на мои дрожащие от напряжения пальцы, Фонарь стал медленно выписывать в воздухе фигуру распаковки; на последнем движении я услышал, как спали охранительные чары с сейфа и со слабым звуком раскрылась дверца. Я ударил — слабо, сблизив пальцы в щепоть, — Фонарь со стоном отвалился в забытьи на подушку. Ничего, не околеет; вон сколько на нем наговорено — от простуды, от язвы, от инфаркта и паралича.

Оружие было штатное, арсенала ИПИ; я знал его лишь по картинкам — но как-нибудь справлюсь, в себя-то не выстрелю. Тяжелое, неудобное, оно оттягивало брючный ремень вниз и предательски оттопыривало застегнутую куртку.

Едва я сделал шаг к двери, как зазвонил телефон.

— Алло, Угольщик слушает.

Пауза. Он сопоставляет факты, думает.

— А, привет. — В мрачном голосе Жасмина не было и тени былой вежливости. — Мальчик мой, зачем ты так?.. Ты догадываешься, что тебе конец?

— Мне не впервой, дяденька. Как-нибудь стерплю.

— Ты так решительно настроен?

— А что мне терять?

— Впрочем, есть один выход. — Голос его смягчился. — Один-единственный. Пока никто, кроме меня, не знает, кто ты. И не узнает, если ты прекратишь свою… работу. Ты же понимаешь, Уголек, что не сможешь раскрутить историю с пожаром. Если ты расскажешь все полиции, твою подружку ждет позор и кремация. Некроманты в два счета и — заметь — достоверно, путем независимой комиссионной экспертизы докажут, что она не была околдована и действовала в ясном сознании.

Вот это фокус. Нет, ему нельзя верить, ни единому слову.

— Врете, дяденька. Она не могла…

Он тихо засмеялся.

— Наивный юноша… Колдовство — это Искусство, а не инструмент. Я не признаю никакой грубости, никакой насильной ломки колдовскими средствами. Все было сделано по-человечески, легко и просто. Угадай с трех раз — как?

— Сказали, что меня разоблачите? — выпалил я, ощупывая оружие под курткой.

— Отлично, мой мальчик! Но это лишь часть разгадки. Думай, думай — ты умный паренек, ты должен догадаться…

Я застрял. Не околдована. Запугана. Но пойти на самоубийство, сжечь всю коммуну?.. Она могла убедить меня бежать, скрыться — и пусть я стал бы настоящим перекати-полем, но меня бы не нашли!..

— Сдаюсь. — Я решил не тешить Жасмина молчанием.

— Твоя искренность мне нравится. — Голос его зазвучал отечески серьезно. — Послушай, я хочу предложить… Ты очень перспективен, а я никак не подыщу толкового ученика. Ты зол…

Это еще мягко сказано!

— …и хочешь меня убить. Я понимаю твои чувства, они прекрасны. Если ты станешь моим учеником, я научу тебя многому… очень многому, таким приемам, о которых ты даже не подозреваешь. Ты ведь убил одного человека — если к нему не прибавился и Фонарь…

— Нет, я его отключил.

— Похвальная осторожность… так вот — обещаю обучить тебя всему, что дает власть над плотью и душой. Ты уже знаешь, как это приятно — держать чью-то жизнь в сжатых пальцах. Ты повторишь это не раз, пока не возьмешься за меня. Разве тебе не хочется быть сильным, не ведающим запретов?.. Подумай. У тебя есть время до захода солнца. Чтобы ты не ушел от ответа, я блокирую город. Конечно, люди ИПИ тоже приедут. Надеюсь, ты поведешь себя умно и не станешь стрелять. А на закате я жду тебя в своем доме — без оружия, разумеется.

— А если я не приду?

— Тогда я сожгу куклу, а тебя изловят. Мне будет очень жаль ее сжигать, она такая милая и несчастная, но… без нее все твои показания не стоят ломаного гроша. Ты пойдешь под суд за убийство Пьяницы, а что делают с колдунами-убийцами, Тебе известно.

Хорошо хоть Гитта теперь в безопасности. Ему нечего узнавать от нее. Или… нет, все же следует поговорить с ней — Обязательно.

— Я понял. — В тот миг голос изменил мне, и, боюсь, Жасмин, к радости своей, услышал мою обреченность.

— Жду тебя, Уголек. Уверен, мы поладим. Будем вместе работать в музее и… вообще тебя ждет интереснейшая учеба. В завершение я, возможно, позволю тебе возродить Ракиту.

Не попрощавшись, Жасмин повесил трубку.

Ловил его — попался сам. Вереск, наверное, голову мне оторвал бы, сумей он угадать, чем кончится расследование.

Торопыга, хвастун, глупая тетеря — вот кто я. В ученики, ха! А полицейскую засаду в доме не хотите ли?.. И самая манящая приманка — возродить Ракшу. Под конец, когда он позволит мне убить себя.

Разве я не хочу, чтоб она ожила?

Страшно хочу, впору закричать: «Да! хочу!»

Но только если я приду к нему с повинной. Если буду пить с ним кофе и принимать сигареты от любезного Кико.

И — теперь уж точно — никаких шансов разоблачить его как организатора пожара. Значит, семьдесят две жизни останутся неотмщенными.

Что я могу еще сделать?

От рассвета до заката — мало времени, слишком мало. Мухобойка не успеет… да и не могу я ее вызвать. Последняя разгадка будет ответом на мое согласие стать учеником, а согласие скрепляется колдовскими клятвами, которые нельзя нарушить. Что я скажу ей? Виноват Жасмин, а пронесла бомбу в коммуну Ракита сама, без понуканий? Пока я не выяснил все точно — вызывать ее нельзя.

Фонарь начал шевелиться, выходя из обморока; я поспешил уйти, огибая капканы оберегов и пентаграмм, скрытых под ковровыми дорожками.

Нельзя безнаказанно общаться с тем миром. Нельзя спокойно говорить с ними, беседовать у камина и пить кофе. Раз соприкоснувшись, ты уже становишься другим, измененным. Нельзя их слушать; не верьте ни единому их слову. Бедная Ракита — она думала, что можно договориться с Жасмином… Да легче договориться с гадюкой подколодной, чем с этой гадиной! Куда ей, чистой наивной девочке, тягаться с его темной властью. Они наивных ломают, как вафлю. Встретился — и пропал. Навеки. Плачь от боли и стыда, блуждая обугленным призраком у серой реки, без надежды на спасение. Страшная кара. Вот и я туда же. Влип. Каждый, кто вступает на ту территорию, начинает играть по их правилам и жить по их законам. Но вам меня не сломить. Есть сила превыше морока и обмана. Сила души, ее огонь.

Под дождем, моросящим в тумане, противно ждать рассвета, но и звонить так рано — значит привлекать к звонку излишнее внимание. Я прятался в городском парке, под трибуной театра, прислушиваясь, не донесется ли сквозь шорох капель полицейская сирена. Пару сигарет я стрельнул — опять-таки у u какого-то уборщика, который в плаще с капюшоном отгребал мокрый мусор метлой к коляске с жестяным баком.

— Погодка, а? Президент разбушевался… — подмигнул он мне, весело и с хмельком ухмыляясь. — Что, у девчонки засиделся?..

Звонить пришлось из уличного автомата, прижавшись к стене под колпаком навеса.

— Танцевальная группа «Грации»? — переспросила сонная женщина из справочного бюро. — Студия молодежного центра, телефон 251–652.

— Гитта? — уточнили у меня, когда я набрал указанный номер. — Вы имеете в виду Бригитту Андерсен?

— Да; она такая… рыжая.

— Это — главная примета? — со смехом ответили в трубке. — Что ты хочешь сказать? Гитта — это я. Та самая, рыжая.

— Я друг Механика. Помнишь, как ты проснулась сегодня?

Она примолкла, потом прошептала — наверняка отвернувшись и прикрыв рот с микрофоном ладонью:

— Так ты… не покойник?

— Пока нет. Нам надо встретиться, срочно. Лучше всего у тебя в студии; сейчас это самое безопасное место в городе.

— Ладно. Приходи. Спросишь на вахте, меня вызовут.

Постоянно идти задворками не удалось; когда я переходил улицу, натянув воротник выше ушей, я заметил черный фургон без окон, медленно выруливающий за поворот у светофора. На бортах фургона серебряно-белым была отпечатана чаша над скрещенными жезлами.

Машина ИПИ.

Это правда

— Это правда — то, что ты сказал? — тихо спросила Гитта.

Мы сидели с ней на подоконнике в одном из дальних, непрохожих коридоров молодежного центра — там, где хранилась аппаратура для концертов, а вечерами репетировали музыканты. Здесь было сухо, холодно и гулко — лишь издали доносились звуки ритмичной музыки и чей-то резкий голос, задававший такт упражнениям. За окном в туманной мути лил нудный, совсем осенний дождь; мне было неуютно в насквозь промокшей куртке, а она, похоже, зябла в тонком сценическом костюме.

— Да; пойми, я не могу сказать больше, иначе у близких мне людей будут большие неприятности.

— Но это все… ужасно. — Она потерла пальцами виски. — Я уеду отсюда.

— Есть еще одно — Бертран…

— Не будем о Бертране. — Она соскочила с подоконника. — Он мой учитель как-никак.

— Он паскуда, — безжалостно сказал я. — Ты не попала в его обойму только потому, что рыжая. Еще неизвестно, зачем тебя укусил Пьяница.

Лицо ее стало жалобным, каким-то детским; она не хотела возвращаться наяву к этой истории — страх был рядом, за окном, он плыл в тумане, грозя ежеминутно выдавить стекло и обхватить ее холодным давящим объятием.

— Как это — зачем?.. Крис, не путай меня, не надо! Замолчи об этом!..

— Вы все боитесь, — спрыгнул на пол и я, — вы только притворяетесь, что вам хорошо и весело. Думаешь, мне охота быть бродягой, да? А я ношусь по задворкам, как пес, и связываюсь со всякой сволочью! Я тебе скажу почему. Они убили мою девчонку. Они всех сожгли — может, им место под стройку понадобилось, и они это место расчистили — огнем! Как лес — под пашню. Вчера лишними оказались буратины — завтра лишними станете вы. А вы боитесь и от страха любите — всех этих бертранов, некромантов и прочих. Думаете, если их любить и делать вид, что ничего не происходит, все обойдется, да? Как бы не так.

— Да, мне плевать! — закричала Гитта, наступая со сжатыми кулаками. — Я буду жить и танцевать, ты понял?! Те, кто ходят с Бертраном, — это их собачье дело! Пусть танцуют, а меня оставят в покое! Мне уже тошно от всего, от колдунов, черт бы их побрал, но я не хочу, не хочу в это впутываться! Я получу; свой диплом, уеду!.. Пропадите вы пропадом…

Слезы брызнули из ее глаз едва не струйками; разревевшись, она обмякла, я неловко поймал ее в свои руки.

— Крис, я совсем одна… я рыжая, рыжая… Они завидуют: «Тебя не околдуют, ты счастливая»… ходят, как дураки… девки наши, стервы — сами бегут на свист… теперь и ты… что они сделают с тобой? Тебя убьют?

— Ничего, — ответил я со злобным холодком. — Им колдуны нужны. Не для ИПИ, так для Жасмина. Увидишь, я вернусь, буду снимать девочек Бертрана — одну за другой. Потом они хвалиться будут: «Ах, я с Угольщиком!..»

— Ты… в самом деле? — подняла она испуганные мокрые глаза. — Крис…

— Я пошутил.

— Нет, так не шутят!

— Правда пошутил. Гитта, мне все равно каюк — что так, что эдак. Если я вернусь… лучше не подходи ко мне близко, хорошо?

Она кивнула.

— Они наверняка придут к тебе, будут выспрашивать. Говори только про Пьяницу, а про пожар — ни слова. Это дело мертвое. Но своим запусти как сплетню; вы все тусуетесь, встречаетесь друг с другом — пусть расходится по школам, по лицеям. Больше я ничего не могу придумать, чтобы насолить им. И не спрашивай меня — я ничего не расскажу. Ну, прибавь еще, что я врезал некроманту Гейеру и что он трус — он покойников боится, которых допрашивает.

— Да? — Ее смешок сквозь слезы прозвучал как кашель.

— Точно. Вообще не бойтесь этой своры. Днем они врут, а ночью гадят под себя от страха. Они и твоим слезам, если бы видели, обрадовались бы. Их власть — в тумане и дожде, когда крутом сырость, грязь и в двух шагах ничего не видно.

— Я хочу куда-нибудь, — вздохнув, Гитта прижалась ко Мне, словно попросилась под защиту, — все равно куда, но чтоб сухо и тепло, чтобы все время солнце… Видишь, как мокро и грязно? Я на улицу силой себя волоку — в школу ли, сюда ли… Включишь иногда грельник, ноги к нему придвинешь — и ни-ку-да идти не хочется. С тобой бывает так?

— А вы соберитесь, зажгите огонь. Они, похоже, боятся огня. «Гасить огонь — мое призвание» — помнишь чье? Или костер разведите…

— Ага, и сразу дождь польет, — невесело улыбнулась она, отогреваясь в моих руках.

— Ну вот, сразу и «польет», — я в ответ тоже изобразил улыбку, — сразу ты боишься…

— Разводить огонь на улицах, на площадях и в других местах общественного пользования запрещается, — оттопырив губы по-президентски, пробубнила она; мы вместе прыснули — до того было похоже.

— Ну, двоих-троих я знаю, кто не прочь костер зажечь, — задумчиво прибавила она. — Попробую, а…

— Гитта! — ударил нас оклик из входа в коридор; великолепный танцовщик Бертран, весь иссиня-черный с искоркой и в обтяжку, выразительно постукивал по стеклу наручных часов. — Ты слишком долго отдыхаешь, девочка. А кто этот гость из-под дождя? — Он нахмурился, словно пытался что-то вспомнить.

— Отвали, дядя, — нагло процедил я, — у нас свидание.

— Хм… ты сам уйдешь или тебя с лестницы спустить? — Гибкой походкой Бертран направился ко мне; конечно, я — хлюпик и переросток, меня можно и с лестницы…

Оружие ИПИ — не пистолет, но выглядит внушительно. Бертран осекся на ходу и замер в напряженной позе.

— Парень, ты как-то по-крупному нарываешься…

Узнал. Как пить дать узнал.

Большим пальцем я активировал оружие — уф-ф-ф… сработало! — и открутил колесико мощности до синего свечения. Внимание, ИПИ! Навострите уши и щупальца! Сейчас все ваши слухачи запоют от счастья!

Нет, им такого подарка не будет. Жасмин предупредил — не стрелять. Неужели он в самом деле хочет заполучить меня…

Они нужны мне живыми.

Разумеется, живьем. Он не какой-нибудь падальщик Фонарь. Ему скучно властвовать над мертвой плотью. Он радуется, когда живые служат ему и кланяются.

— Крис, не надо… — еле слышно шепнула Гитта.

— Ты уходишь пешком или остаешься лежа? — спросил я Бертрана.

— Я ухожу, — мирно кивнул он с самой искренней ненавистью в глазах.

О-о, как хотелось по нему вмазать — и не на синем уровне, а на белом!

Я сдержался.

Зато, открыв внутренний глаз, я нашел коробку, где сходятся провода телефонов, — и стукнул ее своим желанием; вышло и сильно, и неметко — боковой волной задело Гитту, как пощечиной. Коробка внутри превратилась в мертвый хаос порванных контактов.

— Ухты!..

— Все, я пошел, мне пора.

— Удачи, Крис. — Поцелуй коснулся моей щеки легким теплым дуновением. — Я буду за тебя молиться.

Может быть, у них получится, может быть. А все-таки здорово, что я тогда пришел на праздник!

Оружие я оставил включенным; пусть рядом с людьми из ИПИ это небезопасно, зато не придется тратить время в острой ситуации.

Дождь стих, будто выжидая, а туман усилился; машины ездили по улицам с горящими фарами. Я отслеживал синие вспышки полицейских мигалок — еще не хватало, чтоб меня загребли под проверку документов. Обошлось — часть времени я просидел в забегаловке, без аппетита жуя остывшие сосиски с жареной картошкой и запивая чаем.

Определенно они выйдут на Гитту. Но она уже в курсе, о чем можно говорить. Главное, чтоб не боялась.

А что делать мне?

Я знал, что мне делать. Похоже, я знал с самого начала, но — как Гитта об атаке на майском празднике — не хотел Даже думать об этом. Чтобы с каждым новым приливом мысли не прибавлялось в сердце страха: если дать полную волю страху. он выжмет из души последние крохи решимости.

Мне все равно отсюда не уйти. Ни живым, ни мертвым. Живой и согласный на сделку — я стану другим, настолько Другим, что впору не смотреться в зеркало. Мертвый — я попаду скорее всего в руки некромантов из ИПИ, и они не отпустят мою душу, пока не выбьют из нее всю необходимую информацию.

Я вызвал их — стыдно сказать, но никуда не денешься — в одноместной кабинке туалета той забегаловки. Долго было извлекать из тайной памяти и читать все сто сорок три слова, да чтоб никто не стал ко мне ломиться, доставая: «Ты что тут засиделся, парень?»

Маленькие, огненно-яркие и нестерпимо горячие — по обряду их следует держать на ладонях. Ожогов они не оставляют, пока не скажешь им «Огонь!», но могут сильно обжечь, если ты вызвал их зря, пустой забавы ради. Но люди Искусства ничего зря делать не должны.

— Что? что? почему? — попискивали саламандры, искря и перебегая по пальцам.

— Я хочу огня.

— Сколько огня ты хочешь, человек?

— До смерти.

— До чьей?

— До моей. Вы возьмете себе все, что будет вокруг, — кроме той вещи, в которой есть душа; это маленькая деревянная статуэтка. Вы отнесете ее туда, куда я подумаю.

— Хорошо! хорошо! — закивали они плоскими головками с огнистыми глазами. — Жизнь — хорошая плата, берем! Договор свят, мы выполним!

— Ты, придурок, — ударил кто-то кулаком в дверь, — ты там что, наркоту куришь?

— Сейчас! — огрызнулся я, отпуская саламандр с ладоней в запредел. Верзила, стучавший в кабинку, был плотно налит пивом; его не хватило даже на пять-шесть новых слов брани.

Солнце заходит

Солнце заходит. Последнее солнце в жизни. Хочется насмотреться на людей, на город, на деревья, хочется позвонить своим и попрощаться — но все оно как-то некстати, не ко времени, и думается: «А!., потом!»

Вот только «потом» не будет. Работа такая — даже умирать приходится по-деловому, в спешке.

Жасмин не пошел на обман — ждет с распростертыми объятиями:

— Уголек, ты сделал верный шаг! Рад видеть тебя. Готов беседовать откровенно; мы оба хотим этого, верно?

Я киваю. Странно он смотрится перед смертью — веселый, жизнерадостный, довольный как слон; так вот посмотришь на кого — и не подумаешь, что ему осталось жить чуть-чуть.

— Хочешь разгадку? О, пожалуйста, ничего скрывать не стану! Я убедил твою подружку, что вещь, которую я даю ей, — не бомба. О бомбе даже разговора не было! Я ей внушил, что это — средство против колдунов, как таблетка против комаров, которая вставляется в розетку. Магическим был только взрыватель — он сработал в доме и пометил ближайшую жертву. Вот и все!.. Она — послушай! — стремилась к тебе и мучилась оттого, что надо расстаться. Видя ее терзания, я сам едва не плакал… Но если бы она не приняла мои условия — представляешь, какой бы удар ждал коммуну? Полиция, расследование, аресты — полный крах и позор. Кико, нам с Угольком — кофе! Самый крепкий кофе, какой можешь сварить.

Ракита, неопалимая моя купина! Сейчас мы встретимся — на миг, не дольше. Надеюсь, мы успеем взглянуть в глаза друг другу. Ты ни в чем не виновата, ты ничего не ведала. Ты достаточно страдала — хватит. Я был причиной твоей беды, я и расплачусь за все. Обвинить тебя будет некому.

Из огня в огонь — какой короткий путь! Как мало мне досталось… Но теперь я знаю — ты меня не разлюбила, ты горевала обо мне. И я — сейчас как никогда — люблю тебя.

Возродись, побывай здесь, подружись вновь с Гиттой, помоги ей уехать в солнечный край. Или нет: помоги прогнать дождь и туман. Помоги как умеешь. Потому что огонь — в нас. Огонь не бывает без дров; мы — пища огня. Грош нам цена, если мы отсыреем и сгнием под этим дождем, не дав и язычка пламени.

— Ты хочешь сказать что-то? — участливо заглядывает мне в лицо Жасмин.

— Да, — с изумленьем слышу я свои последние слова. — Огонь!!!

Они появляются сразу везде — маленькие, юркие, горящие; они бегут по потолку, по шторам, по стенам и оставляют за собой сливающиеся огненные следы. Жасмин, сразу все поняв, ревет от ярости, мечет в них заклинания, но зря — вызванные на смерть, они не знают пощады, их не погасишь.

Ты! Здравствуй — и прощай! Я вижу твою улыбку. Не плачь — это потом, когда-нибудь, когда ты возродишься.

Пламя охватывает мою кожу. Кожа лопается и горит. Так больно, что вам не понять, но я молчу — я гляжу, как бьется на полу отвратительная туша, правившая здесь силой страха и мрака. Он вскакивает, скачет как паяц, рвется в дверь, но пламя тянется к нему и лижет, лижет, лижет.

Ты не уйдешь, Жасмин, — огонь повсюду!

Да будет пожар!

Олег Кулагин

Война теней

Глава 1

После сумрачного коридора прикрытые плафонами стоваттные лампочки казались ослепительно-яркими. Молодая белокурая женщина в форме военного летчика замерла у входа и украдкой бросила взгляд на своего спутника: «Боже, как он постарел!»

— Проходи, девочка моя…

— Только после вас, мой фюрер.

Он чуть улыбнулся и слабо качнул головой:

— Оставим эти условности. Сегодня ты — моя гостья.

Электрический свет беспощадно подчеркивал каждую морщинку на неузнаваемо обрюзгшем лице — казалось, это совсем другой человек. Только черная щеточка усов да глаза, изредка вспыхивавшие странным лихорадочным блеском, напоминали о прежнем вожде.

— Садись, Ханна, — вяло махнул он рукой. Женщина заметила, как сильно дрожит его кисть.

— Благодарю вас.

Шаркающей походкой ссутулившийся человек в измятом кителе пересек комнату, почти упал в просторное кожаное кресло. Ханна осторожно присела напротив, поближе придвинув стул.

«Старик! Совсем старик, а ведь ему всего пятьдесят шесть!»

Он слабо улыбнулся:

— Я очень рад видеть тебя, моя девочка… Выпьешь чаю со мной?

Взгляд из-под полуприкрытых век казался еще живым, но Дряблая, почти землистого оттенка кожа и мешки под глазами говорили о полном физическом и моральном истощении. «Жизнь в бункере не идет ему на пользу», — с горечью подумала женщина.

Старик словно прочитал ее мысли и вздохнул:

— Ты не представляешь, как я устал…

Он закрыл глаза. Ханна терпеливо ждала. Через минуту, будто спохватившись, он искоса глянул на нее и забормотал:

— Все предали меня, Ханна!.. Кругом трусливые ничтожества… Никому нельзя верить! — Он говорил отрывистыми фразами, точно ему не хватало дыхания. — Я не могу…

Лампы мигнули и притухли. Задребезжала о стекло серебряная ложечка в стакане с чаем. Сквозь многометровые бетонные перекрытия отдаленными толчками, как при землетрясении, донесся грохот разрывов. Потом стало тихо, и погас свет. В наступившей темноте Ханна с тревогой вслушивалась в хриплое неровное дыхание фюрера.

«Его надо вывезти отсюда. Во что бы то ни стало! Даже если его пощадят бомбы и снаряды, жизнь в этом крысином логове доконает его сердце…»

Спустя минуту лампы вспыхнули опять, только теперь вполнакала — заработала автономная силовая установка.

— Бедная страна, бедный народ… Если со мной что-нибудь случится — кто встанет во главе государства? Этот боров с фельдмаршальским жезлом?! Да, я сам назначил преемника, но то было еще в месяцы побед… — Серое лицо покраснело, и в голосе старика вдруг прорезалась яростная сила — сила ненависти: — Они украли у меня победу… Генералы! Все сплошь бездари и предатели! Даже этот Лис Пустыни, которого я велел похоронить с почестями… Слышишь, моя девочка, я открою тебе истину — даже он был предателем! И если бы он не принял яд, его бы обязательно вздернули! Вместе с остальной сволочью!

Закрыл глаза. Помолчал. Глухо добавил:

— Я, властелин величайшей империи, посреди собственной столицы прячусь в бункере от вражеских бомб. И это после того, как нашей армии было полшага до победы… Предательство! Если бы не предательство…

На несколько минут воцарилась тишина. Потом он тихо спросил:

— Почему ты не пьешь чай, девочка? Отличный чай на горных травах. Когда я пью, мне кажется, я снова вижу заснеженные вершины…

Ханна взялась за серебряную ручку подстаканника. И отдернула пальцы, будто обожглась.

— Вам не надо тут оставаться! Только прикажите — я доставлю вас в Альпийскую крепость. Страна не должна вас лишиться!

Последние сутки она думала только об этом. Раз за разом мысленно прокручивала весь маршрут. Немногие на ее месте сумели бы прорваться и через зенитный заслон, и через эскадрильи вражеских истребителей. Но Ханна знала: она — хороший пилот. Один из лучших во всем люфтваффе.

Старик успокаивающе взял ее руку. Заглянул в глаза прежним, будто в самое сердце проникающим взглядом:

— Милая девочка, ты из тех, кто пойдет за мной до конца. Я знаю. Но пойми, я — тоже солдат… Я должен подчиняться своему же приказу — защищать столицу. Главная наша битва именно здесь. Я все еще надеюсь, что армия Венка подойдет с юга…

— Но мой фюрер, если танки прорвутся к аэродромам…

— Мы будем сражаться! И даже если нам суждено погибнуть — мы уйдем как герои!

Ханна вздрогнула, прикусив губу и каждой клеточкой тела словно впитывая тепло его прикосновения.

Да, по-другому он ответить не мог. Даже сейчас, раздавленный горечью поражений, он оставался великим. Он держал ее за руку, Ханна слышала его голос. И пока это длилось, огонь и смерть не имели значения…

Четырнадцать лет назад она была еще совсем зеленой девчонкой. Ясным мартовским днем невысокий человек во френче взошел на трибуну и заговорил о простых и понятных вещах… Но как он говорил!

После темных лет Веймара, когда память об отце, умершем от ран, ежедневно втаптывалась в грязь, после существования впроголодь на скудный заработок матери — это было как свет новой жизни, как надежда и откровение!

Ханна слушала, затаив дыхание. А потом этот удивительный человек, склонившись с трибуны, вытянул руку, и толпа Девушек хлынула, чтобы коснуться его ладони. Ханна бросилась вперед, остервенело, беспощадно расталкивая своих подруг локтями, и в последнем отчаянном рывке сумела-таки дотянуться, поймать протянутую кисть, ощутить ее тепло…

Тот день навсегда связал их судьбы.

Ради мгновений, когда фюрер держал ее за руку, когда пристальные его глаза заглядывали в ее душу, стоило жить и стоило рисковать жизнью, прорываясь на самолете в осажденный город… Снова теплая волна пробежала по всему телу Ханны. Усталость и отчаяние последних дней таяли, словно остатки кошмара. Силы возвращались.

«Великий, великий человек!» — слезы выступили у нее на глазах, и сквозь эти слезы даже бледность вождя казалась ей сиянием. Она знала: вот тот, за кого без раздумья, без тени колебания отдаст она свою жизнь…

Ханна не выдержала, быстро склонилась и поцеловала эту небольшую, обтянутую сухой пергаментной кожей кисть.

— Ну-ну, девочка моя… — Старик осторожно высвободил руку и с нежностью провел ладонью по ее белоснежным волосам: — Моя валькирия…

Минуту длилось молчание. Наконец Ханна подняла глаза и увидела, что взгляд вождя, устремленный в пространство, как и четырнадцать лет назад, сверкает неукротимым блеском. Она поняла: ему эта встреча была необходима не меньше, чем ей. Опять прикоснулась губами к его руке и закрыла глаза. На душе у нее было покойно и светло, словно не дымилась там наверху разбитая бомбами рейхсканцелярия. И будто не русские танки охватывали столицу империи железными клиньями, а неудержимые панцер-дивизионы в победном лязге гусениц двигались к Парижу и Москве.

— Извини, моя девочка, я должен идти.

«Все еще может измениться, — затеплился у нее в душе огонек надежды. — Все может повернуться. Главное — не терять волю к победе. Коалиция врагов распадется, и тогда гений фюрера поднимет родину из пепла».

Дверь за ним закрылась.

* * *

куратно протирая их уголком несвежего носового платка. — Ни один из них. Прикажете продолжать? — У эсэсовца непроизвольно вырвался усталый вздох.

Старик не ответил. Внимательным, ненавидящим взглядом пронзил распростертое на кафельном полу тело, едва прикрытое остатками офицерского мундира.

Казалось, это лежит труп — покрытый ожогами и запекшейся кровью, с изуродованным до неузнаваемости лицом… Нет, все-таки он дышал — грудь иногда вздымалась. А еще можно было понять, что это не европеец. Индус со смугловатой кожей и наголо обритым, словно у буддийских монахов, черепом.

Два вспотевших дюжих эсэсовца молча ждали в стороне, готовые возобновить допрос.

Старик криво усмехнулся и ковырнул носком ботинка неподвижное тело:

— За предательство приходится дорого платить…

Взгляд его упал на уныло расслабленные фигуры экзекуторов, и усмешка внезапно пропала. Мутноватые зрачки зло сверкнули, правая рука дернулась, будто разрубая невидимых врагов:

— Мы должны быть твердыми как сталь! И тогда азиатские орды здесь, у стен Берлина, сломают себе шею!

Эсэсовцы испуганно одернули мундиры и замерли по стойке «смирно», готовые выслушать очередную речь фюрера. В последние дни он разражался ими по любому поводу.

Только человек в очках будто не обратил на это внимания. Глянул на часы и, извинившись, быстро достал из металлической коробки шприц, уже наполненный прозрачной жидкостью. Прямо сквозь ткань одежды он сделал индусу укол. Объяснил:

— Колем каждые полчаса. Иначе он может стать опасным.

— Даже в таком состоянии? — недоверчиво нахмурился вождь.

— Лучше не рисковать. Вы же знаете, на что они способны.

— Приведите его в чувство!

На голову узнику опрокинули ведро ледяной воды. Тот шевельнул разбитыми губами и глухо застонал.

— Очнись, падаль! — заорал фюрер, склоняясь над лицом индуса. — Да поднимите же его, усадите на стул!

— Не может он сидеть — кости переломаны. Нам пришлось… Я докладывал: «сыворотка правды» на них не действует, электрошок тоже. Слишком мало времени, мой фюрер…

— Это не я дал вам мало времени, болваны! Это русские танки диктуют нам расписание!

Эсэсовец затих и больше не пытался возражать.

Старик опять склонился над раненым и крикнул, дрожа то ли от ненависти, то ли от нетерпения:

— Ты слышишь меня?

— Слы…шу, — отозвался наконец истерзанный человек. Веки его приоткрылись. Во взгляде сквозь мутную пелену просвечивало странное спокойствие.

— Даю тебе последний шанс! Слышишь, последний! — Правая рука вождя угрожающе сжалась в кулак, левая висела плетью. — Скажи, где находится Амулет. Этим ты спасешь себя и остальных монахов. Несмотря на то что вы предали меня — я обещаю вам помилование!

Человек молчал, продолжая смотреть в пространство — сквозь вождя и белые кафельные стены.

— Я даю слово, что сохраню вам жизни! — повторил старик, постепенно наливаясь болезненной краснотой.

Узник будто только теперь заметил его. Разбитые губы приоткрылись:

— Даете слово?..

— Да! — нетерпеливо дернул головой фюрер. — Если вы вернете Амулет. Слово вождя!

На изуродованном лице монаха появилась тень улыбки. Раздался хриплый смех.

— А чего теперь стоит… ваше слово?

Физиономия старика от ярости обрела багровый оттенок, но индус продолжал говорить — тихо и очень спокойно:

— Вы не сможете сохранить даже собственной жизни… Без нас вы — ничто. Прах под солнцем… И скоро действительно станете прахом… Махатмы уже сделали выбор. — Все шире улыбаясь почерневшими губами, едва различимо он добавил: — Слышишь их голоса?

Что-то ужасное произошло с вождем. Два рослых экзекутора испуганно и изумленно таращились на своего хозяина.

Никогда еще не видели они его в таком состоянии. Старик дрожал как в лихорадке, правая рука то судорожно сжималась в кулак, белея, то безвольно тряслась. Широко раскрытые глаза готовы были выпрыгнуть из орбит и светились одновременно ненавистью и страхом.

Фюрер приоткрыл рот, но не сразу смог заговорить. Наконец, пятясь к выходу, прохрипел полузадушенно:

— Р-расстрелять их всех!.. Расстрелять!!!

Эсэсовцы торопливо потянулись к висевшим в углу автоматам, залязгали затворами, но он, продолжая пятиться, трясущейся рукой остановил их. Глухо забормотал:

— Не здесь… Наверху, под небом Германии… Той Германии, которую они предали! Я сам исполню приговор…

Штандартенфюрер тревожно сверкнул линзами очков:

— Мой фюрер, это опасно!

Тяжелая стальная дверь захлопнулась. Эсэсовец недоуменно качнул головой.

— Ханна, — простонала серая шатающаяся тень на пороге комнаты.

Женщина поднялась навстречу, но не сразу смогла его узнать — казалось, всего за полчаса вождь постарел еще на три десятка лет. Утратившие блеск глаза чернели мертвой пустотой.

— Пойдем наверх, Ханна. — Он оперся на плечо женщины. Уже в коридоре та сумела разобрать его едва слышное бормотание: — Все кончено, моя девочка… Кончено…

Спустя несколько минут они стояли во дворе полуразрушенной рейхсканцелярии. Старик болезненно щурился: глаза отвыкли от дневного света, даже такого, едва пробивавшегося сквозь низкие облака. Свежий ветер играл белокурыми волосами Ханны. После спертого воздуха бункера это было особенно приятно. Но сейчас ничто не могло разогнать охватившей ее тоски.

Эсэсовцы выволокли наверх пятерых узников с одинаково обритыми головами — троих со смуглой кожей, двоих по виду европейцев. Все пятеро — в изорванных, пропитанных кровью остатках одежды. Ни один из пяти уже не мог ходить.

Ханну на мгновение замутило — с тридцать девятого года она так и не смогла привыкнуть к виду крови. Из пилотской кабины война выглядит иначе.

— Здесь, — взмахнул рукой вождь, и эсэсовцы бросили тела у изуродованной осколками бомб стены. Щурясь и прикрывая лицо ладонью, старик взглянул вверх. Тихо проговорил: — Жаль, что облака. Я давно не видел синего неба, Ханна…

«Если бы прояснилось, скорее всего началась бы бомбежка, — с горечью подумала она. — Берлинское небо уже не принадлежит нам…»

— Дайте мне автомат, — сказал вождь, и штандартенфюрер торопливо протянул ему «МП-40». Но старик вдруг заколебался, кашлянул нерешительно. В эту минуту он был похож на провинциала, попавшего на большую распродажу в дорогом столичном универмаге, — жалкий сутулый старичок в жалком поношенном кителе и измятых брюках. Ханна передернула плечами и отвернулась. — Нет… Лучше пистолет. — Он тронул ее за рукав: — Дай мне свой пистолет, девочка.

Ханна медленно расстегнула кобуру и протянула ему новенький «вальтер», из которого не успела еще сделать ни единого выстрела. Вождь трясущейся рукой взял оружие и ближе подошел к узникам.

Эсэсовцы-экзекуторы, более привычные к спокойной работе под сводами подвалов, нетерпеливо переминались, оглядываясь по сторонам. Они чувствовали себя как на иголках — в любую минуту канцелярию могли накрыть снаряды дальнобойной артиллерии.

Ханна расстегнула верхнюю пуговицу мундира и глубоко вздохнула.

И только искалеченные, полуживые люди у стены казались спокойными, и взгляды их оставались незамутненными — словно фюрер с пистолетом, так же как и весь дымящийся Берлин, был лишь частью декорации, за которой они могли разглядеть Вечность…

Старик одернул серый китель. Кашлянул, напрасно пытаясь придать голосу твердость и торжественность, невнятно забормотал:

— Я, вождь германского рейха, Адольф Гитлер… Данной мне властью… Приговариваю эту банду предателей к смерти… — Он поднял руку с оружием, но спустя секунду безвольно ее уронил. Дернул головой: — Нет, не могу… Рука дрожит… — Он обернулся и с надеждой посмотрел на женщину: — Сделай это, Ханна… Для Германии… и для меня.

Ханна молча приняла «вальтер» из его трясущейся ладони. Спустя пару секунд сухие отрывистые хлопки раскололи тишину во дворе рейхсканцелярии…

Низкое небо над Берлином брызнуло каплями дождя.

Глава 2

Вечерело. Отдаленными раскатами доносилась канонада.

Молодой человек в безукоризненном, с иголочки мундире оберштурмфюрера СС обошел развалины многоэтажного дома. Пересек усеянную кирпичом и битым стеклом улицу, оказался в уцелевшем квартале.

Мимо проковыляли несколько заморенных, почерневших от копоти фольксштурмистов с карабинами через плечо. Один из них, с забинтованной шеей, тяжелым взглядом проводил идеально чистый парадный мундир эсэсовца. Повернулся в сторону товарищей — всем телом, чтобы не травмировать шею, и что-то резко проговорил. Другие тоже оглянулись, и сквозь усталость в их глазах проступила ненависть.

Эсэсовец почувствовал это и мысленно выругался — конечно, надо было надеть что-нибудь не столь приметное. Но почти все его вещи были уничтожены во время последнего обстрела, и выбирать было особенно не из чего.

Он ускорил шаги. Благо уже недалеко. Свернул за угол и быстро вошел в полутемный вестибюль жилого дома. Лифт, разумеется, не работал (в городе уже не было электричества). Штурмфюрер поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка. Потом сообразил, что это бесполезно, и постучал в Дверь.

Открыли не сразу. Сначала кто-то долго изучал его через стеклянный глазок. Наконец из-за двери донесся немолодой женский голос.

— Кто там?

— Фрау Дитмар? Вам привет от дяди Вернера.

Дверь распахнулась — на пороге стояла маленькая женщина с бледным изможденным лицом и испуганными глазами. Она приоткрыла рот и выговорила, запинаясь:

— Он уже… оправился после ранения?

— Он здоров, только хромает. — Эсэсовец полез в карман, достал пузырек с наклейкой и протянул женщине. — Дядя достал лекарство для Фрица.

— Прошу вас. — Она отступила, впуская его внутрь. Едва захлопнув дверь, горячо зашептала: — Вам не надо было сюда приходить…

Штурмфюрер вежливо, но твердо выпроводил ее из коридора и прикрыл за ними дверь в гостиную. Снял пилотку, утер лоб и покосился на мягкий диван, застеленный белым кружевным покрывалом:

— Вы разрешите, фрау Дитмар?

— Конечно…

Он сел и с наслаждением вытянул ноги.

— Целый день в бегах… Мне нужен Моряк.

— Вы опоздали. Уже две недели он где-то скрывается… Где именно, я не знаю.

— Могу я поговорить с вашим мужем?

— Невозможно, — покачала головой хозяйка. — Его призвали в фольксштурм. — Она тяжело вздохнула. — Наверное, это даже к лучшему. За ним следили, понимаете? Меня пока не трогают, но я… Мне страшно. Вчера какие-то подозрительные типы крутились у дома… — Женщина робко заглянула в глаза гостю: — Скажите… долго еще ждать?

Не слишком корректный вопрос. И задан не по адресу. Но штурмфюрер все же ответил:

— Скоро… Вы же слышите.

Окна задребезжали от канонады. Женщина вздрогнула. И молодой человек мягко добавил:

— На ближайшие дни перебирайтесь в подвал. Снаряды не различают врагов и друзей…

Выпив стакан травяного чая, эсэсовец попрощался. Пока шел вниз по ступеням, в сотый раз обдумывал ситуацию.

Все хуже некуда. Помощи, на которую он рассчитывал, ждать не приходится. Максимум через неделю город возьмут — времени остается в обрез. А он еще ни на йоту не приблизился к цели…

Первое его по-настоящему серьезное задание… И полный провал?

Если бы все зависело лишь от него…

Лестница кончилась, и штурмфюрер оказался внизу, на площадке перед большим сумрачным вестибюлем. Шагнул вперед и тут же замер — впереди почудился едва уловимый шорох.

Будто холодок пробежал по телу.

«Может, крысы? Или ополченцы выследили?»

В сущности, получить прикладом по башке не самое страшное в его ситуации. Аккуратные люди из гестапо куда неприятнее…

Он осторожно попятился. Запасного выхода нет. Значит, через чердак, в соседний подъезд. Если только дом не окружен…

Что за дьявольщина! Он не может двинуться с места. Ноги не слушаются!

А теперь… Теперь он медленно спускается в вестибюль. Пытается перебороть собственные мускулы…

Холодный пот заливает глаза.

Но все бесполезно. Тело не подчиняется сознанию. А потом и сознание захлестывает приторно-теплой волной.

Что-то звучит в ушах. Неясное… убаюкивающее… Словно чей-то ободряющий голос нашептывает: волноваться не стоит… Все тревоги закончились… Тебя ждут друзья… Друзья помогут…