/ / Language: Русский / Genre:adv_history, det_history / Series: Российские хроники

Клуб избранных

Александр Овчаренко

Что бы ты, уважаемый Читатель сказал, если бы узнал, что мировые процессы регулирует не Организация Объединённых Наций, не международные общественные организации и даже не пресловутые Соединённые Штаты Америки, а созданная самыми богатыми людьми планеты организация, носящая условное название «Клуб Избранных»? Наверное, покрутил бы пальцем у виска и этим ограничил своё общение с человеком безуспешно пытавшимся внушить тебе эту мысль.

Именно в такой ситуации и оказывается Казимир Кондратьев – резидент «Закрытой Государственной Структуры», тайной спецслужбы, негласно действующей на территории Российского государства.

В его руки попадает непроверенная информация, о том, что гибель Президента Приволжской Республики – это не трагическая случайность, а результат хорошо спланированной операции – операции прикрытия. В это время Председатель – глава и основатель тайной организации «Клуб Избранных», которая по своей сути и является мировым правительством, планирует провести многоходовую комбинацию по перепрограммированию мировых процессов на территории Евразии. Резидент Кондратьев в ходе оперативного сопровождения авиационной катастрофы выясняет, что спецслужбы мирового правительства уже начали активную игру по втягиванию России в сферу своих преступных интересов. С целью срыва коварных замыслов зарвавшихся олигархов резидент Кондратьев и его коллеги вступают в незримый бой.

Действие романа «Клуб Избранных» охватывает период от 1825 года и до наших дней, поэтому здесь имеет место исторический экскурс в прошлое. Так история о таинственной смерти императора Александра I получила неожиданное продолжение и в наши дни оказалась одной из составляющих операции по отторжению части территории Российской Федерации.


Литагент «Аэлита»b29ae055-51e1-11e3-88e1-0025905a0812 Александр Овчаренко Российские хроники. Книга 1. Клуб избранных Авантюрно-приключенческий роман с элементами фэнтези и кратким историческим экскурсом ЭИ «@элита» Екатеринбург 2013

Александр Овчаренко

Российские хроники. Книга 1. Клуб избранных

Авантюрно-приключенческий роман с элементами фэнтези и кратким историческим экскурсом

Все события и действующие лица вымышлены. Совпадения случайны.

В ходе работы над романом ни один из прототипов персонажей не пострадал.

Вместо предисловия

Кажется, у Мюнхгаузена в расписании на день был запланирован подвиг. Люди моей профессии никогда ничего героического не планируют. Понятие подвига для нас не существует, поэтому мы не геройствуем, мы просто выполняем свою работу. По большому счёту мы аналитики с оперативным уклоном или оперативники с аналитическим складом ума. Называйте, как хотите. Иногда я думаю, что если снять правдивый фильм о реальной работе разведчика, это будет самый скучный фильм за всю историю мирового кинематографа. Трудно снять что-то захватывающее, если основная задача любой разведки мира – сбор и анализ информации. Сбор и анализ – и больше ничего. Всё остальное придумки Голливуда.

Сотрудники Закрытой Государственной Структуры не являются исключением: только сбор и анализ полученной информации. Возникает законный вопрос: зачем нужна ещё одна спецслужба? Казалось бы, в стране, где существует мощная разветвлённая сеть официальных «силовиков», создание «параллельной» спецслужбы было бы глупостью! Люди, стоявшие у истоков создания ЗГС, именно так и считали. Это было хорошим прикрытие. Ну, кому в голову придёт отбирать нелёгкий хлеб у ФСБ, МВД, наркоконтроля и финансового мониторинга (читай: финансовая разведка)? Ответ: никому! Только сумасшедшему миллиардеру, для которого игра в Агента 007 стала идеей фикс. Поэтому мы и не существуем. Официально нас нет. Вообще нет. На территории собственного государства мы вынуждены работать под прикрытием. Поэтому ни государство, ни его граждане о нас ничего не знают. Об этом знают только сами сотрудники ЗГС, Президент Российской Федерации, и ты, уважаемый Читатель, но ты лицо, пользующееся особым доверием, поэтому мы смело раскрываем перед тобой свои профессиональные тайны.

«Тогда почему ваша служба называется Государственной Структурой»? – спросишь ты, Читатель, и, как всегда, будешь прав. Ответ до обидного прост и банален: понятие «государственная» подчёркивает, что задачи, которые мы решаем по защите безопасности нашего государства, часто бывают государственного масштаба и значения. Мы не ловим шпионов. Этим занимается контрразведка в лице ФСБ. Мы не боремся с наркомафией. Это дело МВД и наркоконтроля. Мы не боремся с теневыми доходами. Налоги – сфера не нашей деятельности. Мы не ищем «золото партии» и подпольных миллионеров. Этим пусть занимается финансовый мониторинг. Чем же мы занимаемся? Тебе уже известен наш секрет, уважаемый Читатель! Только сбор и анализ информации. Сбор и анализ! И ничего более.

Всё остальное от лукавого!

Часть 1

Тайная стража. Истоки

«В таинственной непознанной перекрещиваемости человеческих судеб сокрыто главное таинство мира».

Юлиан Семёнов «Третья карта»

«Каждый исторический роман начинается с сомнений».

Валентин Пикуль «Фаворит»

Глава 1

Император Александр I Гатчину не любил: слишком много тяжёлых воспоминаний таили в себе её дворцы и парки, слишком много тайн, которые Государь хотел бы забыть. Хотел – да не мог! Особенно не любил он Гатчинский дворец, резиденцию августейшего батюшки. Там, в глубине дворца, в бесконечной анфиладе комнат, была небольшая зала, в середине которой на пьедестале стоял большой узорчатый ларец с затейливыми украшениями.

Серым мартовским утром 1801 года, ровно через три дня после смерти Императора Павла I, тихо шелестя траурными одеждами, вошла в залу вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна и установила этот ларец на пьедестал. По Высочайшему указанию был ларец заперт на ключ и опечатан, а вокруг пьедестала на четырёх столбиках, на кольцах, протянут толстый шёлковый шнурок цвета красного, кровавого, преграждающий доступ всякому.

В тот же день Мария Фёдоровна оповестила всех членов царской семьи о последней воле усопшего Императора: вскрыть ларец сей не ранее, чем через сто лет со дня его мученической кончины. И сломать печать на ларце может не кто иной, как Помазанник божий, занимающий в тот год Царствующий Престол в России.

Четверть века прошло с того дня, но не решился Александр нарушить последнюю отцовскую волю. Веяло от ларца холодом могильным да бедой неминуемой. Так и стоял ларец этот в опустевшем Гатчинском дворце, покрытый пылью и тайнами дней минувших.

Мысли о смерти стали посещать Императора с пугающим постоянством. Вот и сейчас, покачиваясь в коляске на рессорном ходу, он мысленно вернулся к чёрному мартовскому вечеру, когда было достаточно Его одного слова, чтобы остановить заговорщиков, и его венценосный батюшка остался бы жив. Одного Его слова! Но он промолчал. Слишком много тайных надежд возлагали на него! Слишком много! Зловещие дворцовые интриги властно вторглись в юную размеренную жизнь, заставляя лукавить, притворяться и хитрить. Он устал жить «на два лица»: ежедневно лавируя между стареющей царствующей бабушкой Екатериной и рвущимся к престолу отцом. Настойчиво и тонко искушали друзья и недруги, противопоставляя его Императору. Он хорошо запомнил тот весенний вечер 1800 года, когда, прогуливаясь по аллеям дворцового парка, граф Пален[1] стал открыто склонять его к участию в заговоре против батюшки. А ведь как заманивал, как соблазнял змей-искуситель, как убедительно и горячо говорил цесаревичу о пользе Отечества, об исторической роли великой Империи Российской в христианском мире, и о том, как в государстве уповают на него, юного цесаревича, все прогрессивные граждане. И ведь убедил! Но не Власти желал он в тот весенний вечер, не Престола, а избавления от унижения и страха: мерещился ему в темноте дворцовых спален призрак царевича Алексея, родным отцом убиенный.

В тот вечер Александр потребовал, чтобы граф дал ему слово, что не покусится на жизнь его батюшки, а ограничиться отстранением оного от престола. Граф слово дал, и ровно через год в час ночи он же без стука вошёл в спальню Александра. Александр в сапогах и мундире ничком лежал на кровати и дремал. Граф тронул его за плечо и сообщил о том, что «…Император умер от сильного апоплексического удара»!

Александр помнил, как в тот момент закрыл лицо руками и заплакал, и как Пален повысил голос: «Хватит ребячества! Благополучие миллионов людей зависит сейчас от Вашей твёрдости. Идите и покажитесь солдатам»!

Коляска качнулась на выбоине и остановилась. Император очнулся от тяжких воспоминаний. Впереди, на фоне угасающего августовского заката, чернел силуэт Александро-Невской лавры. Странная это была поездка: Александр вопреки сложившимся правилам не поехал в Казанский собор, а один, без свиты, приехал в Лавру поздно вечером, словно опасался чего-то. Тяжело было на сердце у самодержца: любимая жена Елизавета Алексеевна последнее время серьёзно больна. Врачи посоветовали лечение в Крыму, но он выбрал милый сердцу Таганрог. После долгой и страстной молитвы испросил Государь у настоятеля благословения. Настоятель благословил Александра, но перед этим по его просьбе возложил на голову Императора тяжёлое, в украшенном золотом и драгоценными каменьями переплёте, Евангелие. На прощание настоятель подарил Александру небольшую икону Спасителя. Государь к иконе приложился и спрятал под полой офицерского плаща.

В ночь накануне отъезда старый камердинер обратился к нему с вопросом:

– Государь наш Александр Павлович, когда прикажете ждать Ваше Величество в Петербург?

– Это одному ему известно, – грустно ответил Император и указал перстом на икону Спасителя.

Рано утром 1 сентября 1825 года императорский кортеж, вместе с немногочисленной свитой, состоящей из двадцати наиболее приближённых к Императору персон, выехал из-под арки Зимнего дворца. Вместе с Государем в открытом экипаже ехали генерал-адъютант Чернышов и начальник генерального штаба князь Пётр Волконский.

Когда выехали за город, Император встал, повернулся, и словно прощаясь, долго смотрел на исчезающий в утреннем тумане золочёный шпиль Адмиралтейства.

В Таганрог прибыли скоро: несмотря на то, что поездка была инспекционной, по пути ни смотров, ни парадов не устраивали. По прибытию Александр поселился в каменном одноэтажном доме, в котором останавливался ранее, весной 1819 года. Вокруг дома был большой, но запущенный сад, который очень нравился государю. Предстоящее восьмимесячное пребывание в Таганроге откровенно радовало Александра, и он незамедлительно стал строить планы на покупку дополнительного участка земли, который намеревался присоединить к имеющемуся саду, планировку и разбивку дворцового парка, и надстройку в доме второго этажа.

Супруга императора Елизавета Алексеевна прибыла позднее, 23 сентября. Государь вместе со свитой и городской знатью выехал встречать её на станцию. Вечером того же дня был устроен бал в её честь, и фейерверк.

После прибытия супруги государь ещё больше оживился. Теперь утренние прогулки по безлюдным улицам города они совершали вдвоём. Потом завтракали, как правило, вместе с Чернышовым, Волконским и бароном Фредериксом, которого государь назначил комендантом. После завтрака, торопливо выслушав доклады, Император вместе с супругой до обеда уезжал кататься в коляске. Государственные дела, которым он раньше отдавался без остатка, теперь его явно тяготили. Как-то вечером, находясь в хорошем расположении духа, государь сказал своему любимцу Петру Волконскому: «Вот удалюсь от дел, поселюсь здесь, а ты будешь у меня библиотекарем»! Князь, как опытный царедворец, удивления не выказал, только с почтением склонил голову, как бы говоря: «Всё в Вашей власти, Ваше Величество».

В конце сентября 1825 года Император, вместе со спешно прибывшим в Таганрог новороссийским генерал-губернатором Воронцовым, отправился в инспекционную поездку по близлежащим городам. Несмотря на дувший с Кавказа ледяной ветер, Император всё время проводил в седле. После посещения могилы госпожи де Крюденер, у Государя проявились признаки сильной простуды. Вечером того же дня лейб-медик Вилье настоятельно рекомендовал ему прервать инспекцию. Александр отказался от услуг лейб-медика и, выпив стакан горячего пунша, лёг в постель. Наутро у Императора началась горячка. Закутавшись в тёплую шинель, Александр забрался вглубь коляски и велел ехать в Таганрог.

5 ноября 1825 года в восемь часов вечера тяжело больной император въехал в город. С этого часа лейб-медики Вилье и Тарасов дежурили возле него неотступно. Однако болезнь прогрессировала, и все усилия придворных лекарей были тщетны. С 6 ноября государь перестал давать пароль, перепоручив это начальнику штаба барону Дибичу. По горькой иронии судьбы последний пароль, отданный государем, был «Таганрог».

Утром 8 ноября Александр был так слаб, что не смог выслушать доклад Волконского до конца, но, приняв каломель и полдрахмы корня ялаппа, почувствовал себя лучше. Но все понимали, что это временное улучшение, коренного перелома болезни не наступило. С каждым днём Император медленно, но верно угасал.

В Петербурге были оповещены о болезни государя, и иностранные дипломаты отправили на родину секретные донесения, в которых тщетно пытались предугадать будущую политическую конъюнктуру в России.

Впервые политический центр находился не в Петербурге или Москве, а в далёком и захолустном Таганроге. Вся Европа замерла в томительном ожидании.

Ох, что-то будет, господи! Спаси и сохрани!

* * *

Поздним вечером 11 ноября 1825 года по неостывшей осенней земле ночного Таганрога глухо простучали конские копыта. Одинокий всадник в мундире пехотного офицера беспрепятственно миновал караул и, въехав на площадь перед серым одноэтажным домом, торопливо спешился. Дворцовый комендант барон Фредерикс провёл ночного незнакомца прямо в покои Императора Александра.

– Ваше Величество, от командира пехотного полка полковника Ротта прибыл офицер с секретным поручением, – коротко отрекомендовал прибывшего Фредерикс.

– Унтер-офицер Шервуд, – щёлкнув каблуками запылённых сапог, коротко представился посыльный.

Несмотря на болезнь, Император был одет в мундир пехотного генерала и сидел за столом. Лицо его в пламени свечей казалось болезненно-жёлтым, а глаза глубоко запавшими. На плечи у государя была наброшена шинель.

– Оставьте нас, барон! – тихо произнёс Император, и Фредерикс послушно скрылся за дверью.

Прошло полчаса, прежде чем Шервуд вышел из кабинета, ни с кем не прощаясь, вскочил в седло и растворился в ночи.

– Барон, вызовите полковника Николаева, а когда прибудет, зайдите ко мне вместе с ним, – потребовал Император.

Это была последняя ночь, когда российский Император Александр I лично отдавал приказы.

Срочно послали за начальником дворцового караула полковником Николаевым.

Была глубокая ночь, когда барон Фредерикс и полковник Николаев вышли из кабинета смертельно больного государя. Каждому Александр I дал по секретному поручению, и в ту же ночь повелел немедленно выехать из Таганрога.

Об этих последних распоряжениях Императора в Таганроге не ведал никто, даже начальник штаба барон Дибич. Какие именно распоряжения отдал своим поданным Александр, так и осталось тайной, даже после его смерти.

По воле Провидения случилось так, что за три дня до объявления о смерти Александра I, в Таганроге скончался унтер-офицер 3-ей роты Семёновского полка Струменский, который при жизни славился тем, что очень походил и лицом и фигурой на государя Императора. Провинившийся унтер был подвергнут телесным наказаниям, или попросту говоря, засечён шпицрутенами насмерть. Было ли это простым совпадением или в ход истории вмешался господин Случай, неизвестно, но только ночью 18 ноября 1825 года, когда Император, по свидетельству лейб-медиков, «лежал в беспамятстве», стоящий на часах солдат Семёновского полка срочно вызвал начальника караула. Став во фронт перед дежурным офицером, как положено по уставу, часовой доложил, что вдоль забора, которым была обнесена резиденция Александр I, прокрался высокий человек в тёмной одежде.

– Что же ты, дурак, не задержал его? – спросил рассерженный поручик, недовольный тем, что его потревожили.

– Как можно, Ваше благородие? Ведь это же царь! – ответил перепуганный солдат.

– Да ты никак пьян? – ещё больше рассердился офицер. – Государь изволит в доме болеть!

На этом ночное происшествие и закончилось, а утром 19 ноября 1825 года без четверти одиннадцать тяжело и печально ухнул церковный колокол: народу объявили, что государь скончался.

В этот же день лейб-медик Вилье и лейб-хирург Тарасов стали готовить тело к погребению. Когда составляли протокол осмотра тела, неожиданно обнаружили, что спина и ягодицы покойного Императора имели багрово-красный цвет. Тарасов выразительно посмотрел на Вилье.

– Холера! – не моргнув глазом, произнёс Вилье.

– Помилуйте, батенька, какая холера! – тихо возразил Тарасов. – Будь это холера, по всему городу уже стояли бы холерные кордоны, да и больных было бы поболее.

Больше на этом внимание заострять не стали, но в протоколе соответствующую запись сделали. После чего Вилье так напичкал тело покойного императора различными снадобьями, предотвращающими разложение плоти, что пожелтели даже перчатки на руках Императора.

Но придворных всё, что было связано со смертью Императора, интересовало только до погребения. После того, как в холодный и вьюжный декабрьский день тело покойного с большими почестями было предано земле, и ворота царской усыпальницы в печально известной Петропавловской крепости закрылись, все взоры устремились к молодому Императору. Теперь самое время восславить нового Помазанника Божьего.

Король умер! Да здравствует король!

* * *

Минуло сто лет, и весной 1901 года произошло событие, которое, казалось, не имело прямого отношение к смерти Александра I.

12 марта 1901 года Николай II вместе с супругой Александрой Фёдоровной и многочисленной челядью выехали в Гатчину. День был весенний, солнечный, и предстоящая поездка представлялась весёлой прогулкой. Когда подъехали к Гатчинскому дворцу, небо неожиданно затянуло тучами, и задул холодный пронизывающий ветер.

Во дворце, в присутствии свиты, Император сломал на установленном посреди залы ларце печать. После чего ему на серебрёном подносе поднесли ключ, которым Николай вскрыл замок ларца. Внутри ларца оказался перетянутый шёлковой красной лентой и опечатанный сургучной печатью конверт. Государь решительно вскрыл пожелтевший от времени конверт и впился глазами в строчки, начертанные сто лет назад Павлом I.

То, что не суждено было сделать покойному Императору Александру I, выпало на долю последнего венценосца династии Романовых.

Содержимое письма для всех присутствующих, кроме Александры Фёдоровны, так и осталось тайной. Известно только, что после прочтения послания Император и его супруга прервали увеселительную поездку и в глубоком раздумье вернулись в Зимний дворец.

Ящик Пандоры был вскрыт! Впереди у Николая II были шестнадцать лет самодержавного правления, но предсказания, начертанные его предком, начинали сбываться.

Смерть Императора так и осталась тайной за семью печатями. Может, это и к лучшему. Что за история без тайн – бухгалтерский отчёт, да и только! И пройдёт не один десяток лет, а может быть и столетий, прежде чем кто-то нетерпеливый и ищущий сможет приподнять завесы тайны и, вторя Пушкину, воскликнуть:

«О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух»!

В каком году какого столетия сие произойдёт, неведомо! Но то, что это будет, не вызывает ни малейшего сомнения, ибо в таинственной русской душе всегда хватало места как духу просвещения, так и духу авантюризма.

Глава 2

ЗГС создавалась на пепелище – пепелище благополучной прежней жизни, когда понятия «терроризм», «ваххабизм» и «сепаратизм» ещё не покидали страниц словаря, а их произношение так болезненно не резало слух и души доверчивым россиянам. Это была вынужденная мера. Раньше, в дремотные времена застоя, никто бы и не подумал создавать новую спецслужбу. Не было в этом никакой необходимости. Граждане великой страны рождались, росли, учились, работали и умирали под неусыпным оком Старшего Брата. Отлаженный механизм не давал сбоев, пока 19 августа 1991 года великий русский язык не обогатился новым понятием – ГКЧП. После этой «черезвычайки» Комитет Глубокого Бурения[2], потеряв статус неприкосновенности, на глазах стал утрачивать свои позиции, а добропорядочная семья из 15 советских республик превратилась в сборище склочных родственников, делящих наследство почившего в бозе главы некогда славного и сильного клана по имени Советский Союз. Ещё до начала дележа каждый из них считал себя обманутым и обделённым. Вырисовывался классический сюжет: старого подыхающего льва готовилась разорвать стая шакалов.

На чистых станицах истории государства Российского реально стали проступать строки и целые абзацы новой главы под названием «Распад государства. Гражданская война». Для заокеанских любителей русской литературы предстоящее чтиво обещало быть чертовски интересным.

Однако процесс распада государства неожиданно вошёл в затяжную фазу. Старый лев сопротивлялся. Его потрёпанная в боях шкура крепко сидела на старых костях. Армия, флот и КГБ по-прежнему были тем скелетом, на котором держалась одряхлевшая государственная плоть. Однако утомлённые ожиданием близкого наследства родственники не собирались полагаться на милость судьбы. Решено было помочь умирающему и сломать ему хребет, конечно же, из гуманных соображений: чтобы не мучился.

Так наступили «лихие 90-е», эпоха всероссийского беспредела. Молодёжь, ощутившая к тому времени в своих чреслах сильную политическую потенцию, осторожно взяла под локоток одряхлевшую «руководящую и направляющую» и задушевно шепнула: «Партия, дай порулить»!

Партия была не против и, передав штурвал в натруженные в подковёрной борьбе комсомольские руки, спокойно удалась под капельницы ЦКБ[3].

Молодёжь до самых ушей напялила на кудрявую голову капитанскую фуражку и лихо заложила крутой вираж. Фрегат под названием «Россия» скрипнув всей оснасткой, стал благополучно заваливаться на левый борт. Шпангоуты старой политической системы разошлись, и борта дали течь. В основном золотовалютную, и в основном за рубеж. Народные денежки, наречённые впоследствии «золотом партии», покидали закрома Родины со скоростью большегрузных самолётов, взлетавших с подмосковных аэродромов с «особо ценным грузом», чтобы бесследно раствориться лондонском тумане.

В силу природной скромности руководство партии не спешило рапортовать об успешно проведённом, сугубо партийном мероприятии.

Да и зачем будоражить страну? Ещё до путча партия, в лице сладкоголосого говоруна, поставила перед страной очередные задачи по оздоровлению экономики и общества в целом. Надо было срочно «начать», «углубить» и, в конце концов, найти этот самый «консенсус».

В ответ на трогательную заботу государства, страна с аппетитом лакала спирт «Ройял», орала демократические лозунги, наивно верила в платёжеспособность ваучера и смачно плевала с экранов телевизоров (и не только с экранов) в лица своим защитникам. Всем! Без разбору, начиная от возвратившихся на Родину солдат-афганцев и кончая прошедшим три войны и сталинские застенки боевым генералам. Причём вероятность быть оболганным и оплёванным была прямо пропорциональна количеству наград, заработанных кровью на полях сражений.

Фрегат «Россия» с вечно пьяным шкипером опасно плутал в тумане политических страстей, рискуя налететь на подводные рифы сепаратизма и обломки рухнувшей в одночасье социалистической экономики. Как сказал в одном из интервью видный российский шахматист: «Мир остался прежним. Только клетки на шахматной доске поменялись местами!».

Чёрное стало белым, а белое – чёрным!

Герои были низложены, ориентиры потеряны! Прекрасное «далёко» было неясным, но уже не коммунистическим. Обитатели кремлёвских кабинетов застыли в тревожном ожидании. С каждым днём всё явственней ощущалась тяжёлая поступь чего-то неведомого и страшного.

А в это самое время огромной полупьяной бабищей с неумытым лицом и оловянным взглядом шагала по России Великая Смута.

* * *

В это смутное время в одном из кабинетов знаменитого здания на Лубянке, повернувшись спиной к окну, сидел в кресле генерал КГБ. Был он ещё не стар и обладал на зависть коллегам хорошим здоровьем и крепкой спортивной фигурой. Несмотря на огромное количество бумаг (в последнее время в Конторе появилась склонность к бумаготворчеству) и заседаний, ежедневно находил время для занятия спортом, поэтому рукопожатие у него оставалось сильным, взгляд ясным, а воля твёрдой.

На столе перед генералом лежал стандартный лист мелованной бумаги, на котором он утром собственноручно написал на имя председателя КГБ рапорт об увольнении из Конторы. Осталось поставить дату и подпись. Генерал умел принимать трудные решения. Он никогда не боялся ответственности и всегда работал на грани фола, рискуя сменить генеральский китель на тюремную робу. Ему везло, за что он вполне заслуженно получал награды и уверенно двигался вверх по карьерной лестнице.

Генерал покосился на «паркер» с золотым пером. Это был личный подарок Председателя ему на сорокапятилетие. Председатель уважал его за светлый ум, профессионализм и полное отсутствие в характере таких черт, как угодничество и чинопочитание. Он не был «паркетным» генералом и любил работать в «поле». Ему не раз приходилось глядеть в глаза смерти, после чего его спина потеряла пластичность и перестала гнуться перед высокопоставленными партийными функционерами. Последние всеми силами старались испортить ему осанку и последующую карьеру. После каждого скандала Председатель срочно отправлял его в очередную командировку «за бугор», а сам убеждал обиженного партийца, особо приближенного к телу Генсека, что не стоит сводить счёты с рядовым исполнителем, который находится на задании, на котором обязательно свернёт себе шею. Обиженный партиец, бряцая многочисленными «юбилейными» наградами, уходил удовлетворённым, и ситуация сглаживалась… до очередного скандала. Он понимал, что если бы не заступничество Председателя, то был бы он где-нибудь сейчас в Чите или на Сахалине простым опером.

В это жаркое летнее утро генерал боялся одного: быть непонятым. Председатель мог расценить его поступок, как дезертирство. Время было трудное, и в Конторе всё меньше оставалось толковых сотрудников. Шёл массовый отток квалифицированных кадров. «Контору» кроили по новым лекалам. Пришедшие во власть люди активно экспериментировали по реформированию спецслужб, не имея ни малейшего понятия о специфики их работы. Так ведёт себя школьник, впервые попавший в кабинет химии. «А что если взять и смешать эти две жидкости? Интересно, что будет, если нагреть этот раствор на спиртовке»?

Разумеется, такие эксперименты ни к чему хорошему привести не могли.

От грустных мыслей генерала отвлёк телефонный звонок. Верный человек из окружения Президента сообщил, что на стол последнему, на подпись лёг Указ о снятии Председателя с поста и назначении на эту должность человека, знавшего о работе спецслужб по фильмам киностудии имени Горького.

– Всё! – сказал генерал сам себе. – Меня здесь больше ничего не держит! – и, пододвинув рапорт, уверенно поставил подпись. После чего легко поднялся из кресла, аккуратно взял со стола «паркер» и бережно спрятал во внутренний карман кителя. Поверх рапорта генерал положил удостоверение, ключи от пустого сейфа (документы он сдал в спецчасть ещё вчера) и вышел из кабинета.

Позади была целая эпоха, впереди – целая жизнь. С этого момента он перестал быть генералом. Больше его так никто не называл. Лёгким пружинистым шагом он шёл по московским, запруженным народом улицам. Ему казалось, что он идёт навстречу людскому потоку. Это было верно только отчасти. Он шёл навстречу Судьбе!

Глава 3

Когда тебя стирают – это больно. Больно, даже если проходишь процедуру не первый раз. Ты знаешь об этом, готовишься, потому что это часть твоей работы, ждёшь момента, и каждый раз это происходит неожиданно.

И каждый раз больно. Разумеется, это не физическая боль. Физическую боль нас приучили терпеть, пока не потеряешь сознание. Больно от осознания, что тебя уже нет. Странное ощущение: ты есть, и тебя вроде бы нет. В один момент рвутся те невидимые ниточки, которыми ты связан с окружающим тебя миром. Ты становишься чужим. Мало того: ты становишься сиротой. У тебя нет ни родных, ни знакомых. У тебя нет даже имени. Потому что тебя стёрли. Стёрли из памяти, из бытия. Тебя никогда не было. Твои детские фотографии аккуратно изъяты из домашнего альбома, из школьного журнала исчезла твоя фамилия, твоё личное дело офицера запаса срочно запрашивается из райвоенкомата для изучения в какую-то «закрытую» организацию и теряется неизвестно где, аннулируется прописка (ты БОМЖ!), брак с любимой женщиной. Даже квитанции из прачечной с твоей фамилией неожиданно оказываются размыты водой до «нечитабельного» состояния из случайно лопнувшей батареи. Разумеется, на эти издержки профессии принято не обращать внимания.

Ты понимаешь, что если тебя стёрли, значит, игра началась, и где-то в одном из электронных сейфов, оборудованном системой самоликвидации на случай взлома, лежит заготовленная для тебя «легенда», твой новый образ, твоя новая жизни.

Я ничего не придумываю: придумывает отделение «сказочников», о котором я расскажу позже. Каждый из нас на очередное задание уходит по правилу «чистого листа»: тебя стёрли, ты не существуешь, и твоя биография на время проведения операции пишется заново. Это очередная легенда, но, «натягивая» на себя чужую личину, я каждый раз умираю и возрождаюсь заново. Не скажу, что это приятное ощущение. В основе правила «чистого листа» лежит жёсткая психологическая ломка, которая не проходит бесследно.

После выполнения первого задания со мной по программе ускоренной реабилитации работал наш штатный психолог по кличке Розенбаум, прозванный так местными острословами за лысый череп и неизменную привычку бренчать на гитаре после третьей мензурки спирта.

– Ты пойми! – внушала мне пиратская копия известного певца, развалясь в плетёном кресле и щурясь под нежаркими лучами сентябрьского солнышка. – В любой ситуации, в любом явлении надо видеть положительные стороны, искать плюсы, даже если их там нет. Иначе количество негативных эмоций превысит все разумные нормы и жизнь превратится в сплошной понедельник. Вот, например, ты, как и все новички, тяжело переносишь процесс стирания. Чувствуешь себя отвергнутым обществом, подсознательно испытываешь чувство вины перед близкими. А если посмотреть с другой стороны? Поискать плюсы? Тогда окажется, что стирание не что иное, как очищение, как пелось в известной бардовской песне, ты оставляешь в прошлом «грусть, тоску, невозвращённые долги». Это возможность начать жизнь с «чистого листа».

– Придуманную жизнь! – не удержался я и перебил любителя бардовских песен.

– Пусть так, – легко согласился он. – Но это твоя жизнь. Пускай на месяц, на два, или на год. Неважно, но эта твоя жизнь, и чем сильней ты будешь в это верить, тем быстрей поверят в твою «легенду» окружающие. А иначе рано или поздно тебе из разведчика придётся переквалифицироваться в экскурсовода.

– Почему в экскурсовода? – удивился я.

– Это фраза из старого чёрно-белого фильма эпохи застоя, – охотно пояснил Розембаум, поглаживая лысую макушку. – Там главный герой, школьный учитель, испытывает чувство обострённой ответственности за социальные язвы общества. Так вот, этот учитель говорит директору школы, что не может лгать детям, излагая официальную точку зрения на историю, да и на жизнь вообще. «Чем так учить, – говорит он, – лучше уйти в экскурсоводы. Там меня будут слушать случайные люди: пришли, послушали и ушли»! И ещё главный герой говорит, что ошибки учителя видны не сразу, они проявляются через годы. Не буду говорить банальности, что значит ошибки в работе разведчика, но мне хотелось, чтобы ты и твои коллеги немного походили на этого доброго чудака из старого советского фильма. Ошибки в нашей работе тоже проявляются не сразу, а платим мы за них полной мерой.

С нами, молодыми курсантами, много работали товарищи с седыми висками и стальным взглядом, которые проникновенным голосом пытались внушить нам любовь к Родине, верность Центру и осознание необходимости выполнения приказа любой ценой. Странно, но я не помню этих бесед. В памяти осталась общая смазанная картинка, а вот безыскусные слова любителя бардовских песен почему-то запали в душу.

Через много лет, находясь на другом краю нашей необъятной Родины, в одном из портовых городов Приморья, откуда с начала тридцатых годов прошлого века уходили транспорты с набитыми под завязку трюмами «врагами народа», мне пришлось исправлять ошибку своего предшественника. Исправлять кровью. На душе было скверно. Я был зол и на предшественника, и на себя, на наше руководство, на сумасшедших «Избранных» миллиардеров, вздумавших поиграть в небожителей, и на весь мир в целом. Тогда-то мне и припомнился наш старый разговор с Розембаумом. Я пошёл в фильмотеку, где долго и путано пытался пояснить пожилой сотруднице, какой именно фильм мне нужен. Запутавшись окончательно, предложил запустить на компьютере поисковую программу.

– Не надо. Я знаю этот фильм, – грустно улыбнувшись, сказала женщина и принесла диск с фильмом.

Меня поразило название: «Доживём до понедельника».

– Вся жизнь понедельник, – почему-то сказал я.

– Сегодня пятница, тринадцатое, – то ли пошутила, то ли поправила меня сотрудница, и неожиданно добавила – Я когда-то тоже была школьной учительницей.

Не могу сказать, что фильм явился для меня откровением. Я многого не понял, но сюжет и игра актёров понравились. Меня умиляла их наивная вера во всепобеждающую силу добра, их духовные терзания, попытки найти ответы на мучившие полудетские души вопросы. Они искали Истину так, как ищет лекарство человек, страдающий сильной болью: долго и мучительно! А лекарства не было.

Я выключил видеоплеер и бездумно сидел в тёмной комнате. Когда глаза привыкли к темноте, я вдруг почувствовал: отпустило! На душе стало легче.

Глава 4

Село Медведково, как и положено русским сёлам, стояло на берегу тихой, но полноводной речки Медведица. Волею судеб Медведково затерялось средь бескрайнего моря сибирской тайги. Именно сюда, на задворки Российской империи, ещё при Александре Благословенном спасаясь от неправедных гонений на истинную веру, пришли староверы. Пришли и осели на долгие годы. Место было благодатное: в речке плескались окуньки да плотвички, в холодных чистых ручьях водился хариус, в лесах резвились многочисленные белки, а где белки, там и куницы. Соболь облюбовал эти места задолго до появления первых поселенцев. Летом в густом малиннике частенько слышался медвежий рык, а в густых зарослях боярышника, похрюкивая и повизгивая, усердно рыли пятачками землю в поисках вкусных корешков дикие свиньи.

Благодать земная! А главное – место тихое, укромное. До царя и его слуг сатанинских далеко, до бога близко. Как-никак, почитай, край земли. Отсюда и молитвы до бога быстрее доходят.

Во главе общины староверов стоял старец Алексий – страстный ревнитель чистоты и устоев истиной веры. Общину Алексий держал в строгости. Был он суров и скор на расправу. Боялись его. Боялись, но уважали за твёрдость духа, за мудрость житейскую, за то, что книги церковные старинного письма, из Византии на Русь привезённые ещё до Раскола, чтил, и молитвы многие наизусть знал.

Привёл Алексий народишко в край таёжный, глухой, куда нога христианская не ступала. Вокруг земли непаханые, да зверьё непуганое. Всю весну община корчевала вековую тайгу. Трудно было: лиственницы в два, а то и в три обхвата, корневищами в землю зарылись – не выдерешь! Работали от зари до вечерней звезды, до кровавых мозолей, до грыжи, многие тогда животы надорвали. А как землицу от деревьев да корней расчистили, Алексий народ созвал, помолились скопом, и где старец посохом ткнул, там молельню и заложили. Строили всем миром, несмотря на то, что сами с дитятями малыми в шалашах ютились. Через месяц Алексий крест старообрядческий на луковку церковную самолично приладил, иконы старинные темноликие на стены повесил, и первую службу провёл.

Так Медведково и зародилось! А кто название такое для села выдумал, того память людская не сохранила. Да и горя в этом мало. Медведково ничем не хуже, чем Верхняя Козловка или Большие Бобыли[4].

Первую зиму пережили с трудом. Как говорил Алексий: «Со страхом в душе и богом в сердце!». В общине в основном были людишки рязанские да псковские, сибиряков мало было. Однако, несмотря на то, что зима выдалась в том году особенно лютая, выдюжили.

Правда, не обошлось без потерь: Еремея Прохорова медведь в лесу заломал. Пошёл Еремей по утру в тайгу капканы проверить, да и повстречался ему медведь-шатун. Еремей без ружья был, оно и понятно: не на охоту собирался. А коли медведь осенью в спячку не залёг – горе тому, кто его повстречает: зверь злой и голодный. Выхватил Еремей нож, да только нож супротив медведя никак не годится. Когда медведь на Еремея навалился, успел он ножом пару раз зверя в бок ударить, да до сердца не достал: короток клинок оказался. Так и помер Еремей смертью лютой да безвременной. Схоронили его на погосте, что сразу за селом начинался. Могилка Еремея на погосте первая, да видит бог, не последняя.

Зато по весне, когда снега сошли и цветущий багульник сопки в розовый цвет окрасил, в семье Евпатия по прозвищу Цыган, мальчонка народился. Нарекли его Андреем. Вот так и появился на земле сибирской первый коренной житель села Медведково Андрей Цыганков: его так в церковной книге старец Алексий записал.

Видно богу угодно было, чтобы в один год в Медведково и первенец появился, и первая могилка.

Оно и понятно: жизнь со смертью завсегда рядышком ходят!

Глава 5

Со временем я научился определять, когда тебя сотрут. Вернее, не сам момент стирки, а предшествующую подготовку. По второстепенным мелочам, которым раньше не придавал значения, стал понимать, что меня готовят к новой операции. На каждое новое задание ты идёшь «чистым», без прошлого. Тебя стёрли в очередной раз. Постепенно я стал относиться к каждому заданию, как актёр к новой роли: творчески и по системе Станиславского.

В нашей организации за «стирку» отвечает «Отдел подготовки и легендирования», сокращённо – «ОПиЛ». Казалось бы, при такой аббревиатуре сам бог велел придумать про сотрудников ОПиЛа что-нибудь про опилки в их служивых головах. Однако вопреки всему к ним намертво прилипло выражение «прачки». Вообще-то нам мало что известно о сотрудниках и структуре ЗГВ. Мы знаем лишь своего куратора, или, как его ещё называют, «звеньевого». У каждого «звеньевого» от пяти до семи подопечных. Сотрудники звена между собой незнакомы. Так в случае провала из общей цепи выпадает только один сотрудник и его куратор. Куратора меняют на нового, семье сотрудника назначают пожизненную пенсию от имени несуществующего фонда, а оставшихся членов звена перетасовывают по другим звеньям. Как говорится, лучше «перебдеть», чем «недобдеть».

В личном контакте, да и то на начальном этапе, мы находились с инструкторами отдела боевой и специальной подготовки. Обучение проходило по строго индивидуальной программе. Каждый курсант занимался со своим инструктором. За всё время обучения я ни разу не столкнулся с другим курсантом или «чужим» преподавателем. Система обучения и жизнеобеспечения построена так, что, даже находясь внутри «учебки», чувствуешь себя, как Робинзон Крузо на необитаем острове.

Ещё мы знаем, что во главе ЗГС стоит Директор, но ни его имя, ни фамилии нам не известны. Никто и никогда его не видел. Нам неизвестно, мужчина он или женщина. Возможно, его вообще не существует, и от имени Директора выступает группа лиц, обладающая особыми полномочиями. А вот про ОПиЛ – «Отдел подготовки и легендирования» мне доподлинно известно, что он состоит из двух подразделений: группы предварительной подготовки – «прачки» и группы легендирования – «сказочники». «Прачки» стирают прошлое, «сказочники» готовят «легенду» – твою новую жизнь. Почему-то так повелось, что «прачек» все недолюбливают, хотя именно они удаляют все документы, по которым тебя можно идентифицировать. Это ёмкий и очень кропотливый процесс. Даже пассивно идущий по жизни человек оставляет за собой целый шлейф справок из ЖЭКа, ГАИ, кожно-венерического диспансера, заявлений в ЗАГС о заключении брака, заявление о расторжении брака, больничных листов, квитанций об уплате за газ и электричество, налогов за шесть соток земли в ближайшем Подмосковье и курятник, гордо именуемый «дачным строением». Ну и, конечно, истории болезни, записи в которой так же загадочны и неразборчивы, как клинопись на древнеегипетских глиняных табличках. Все документы негласно фальсифицируются или на время проведения операции изымаются. Что ни говори, а подготовка к операции – очень трудоёмкая и очень дорогая работа, но игра стоит свеч. После стирания личности любая попытка противной стороны «раскопать» хоть какую-нибудь информацию (кроме той, что существует о тебе согласно «легенды»), обречена на провал.

А дальше… дальше наступает самое интересное: имея при себе только одежду по сезону, минимум денег и порой без документов, ты должен органично вписаться в окружающий тебя социум, легализоваться и ждать. Ждать, когда к тебе придёт гость. Возможно, это будет твой куратор в щегольском плаще, или абсолютно незнакомый тебе человек в помятом костюме и стоптанных туфлях. И вы, сидя на кухне, ночь напролёт будете знакомиться с оперативным заданием, заучивать «легенду», новые паспортные данные, основные и запасные каналы связи. Вернее, всё это будешь делать ты, а гость, сидя на обшарпанном кухонном табурете и попивая кофе, терпеливо отвечать на вопросы. Под утро вы распрощаетесь, и он незаметно для соседей выскользнет из твоей квартиры, чтобы через мгновение растворится в предутреннем сумраке городских улиц.

Второй раз меня стёрли, когда я после напряжённого трудового дня находился в бане. Как и любой сотрудник ЗГС, я каждое утро ухожу на работу, и не только ради поддержания легенды. Все сотрудники нашего несуществующего ведомства находятся на самообеспечении, так что в нашей работе кроме шпионской романтики присутствует суровая проза жизни: надо зарабатывать деньги.

Пять лет назад я в двух кварталах от дома снял подвальное помещение, которое отремонтировал, оснастил сигнализацией, телефонной связью, парочкой компьютеров и другим офисным оборудованием, а в приёмную посадил красивую и в меру глупую секретаршу. Так родилась посредническая фирма «Контакт», генеральным директором которой я являюсь.

Кроме меня в подвале, простите, в офисе, находится мой заместитель, он же исполнительный директор, Сергей Васильевич Коловратов, бывший продавец несбыточной мечтаний и подержанных автомобилей. Раньше господин Коловратов ходил по квартирам и предлагал домохозяйкам пищевые добавки, которые должны были если не вернуть молодость, то хотя бы приостановить наступление старости. Однако спор с Вечностью Серёга проиграл вчистую, и состояния на этом поприще не нажил. Его клиентки благополучно старились и со временем уходили в лучший мир, наглядно опровергая своим уходом рекламный слоган о вечной молодости потребителей продукта.

После того, как вся клиентура сошла на нет, Серёга переквалифицировался на продажу подержанных автомобилей, но проработал в автосалоне недолго. Когда его выпустили из следственного изолятора, господин Коловратов понял, что торговать крадеными автомобилями вредно не только для репутации, но и для здоровья. Я нашёл его в тот период, когда Сергей Васильевич решал непростую жизненную дилемму: «замутить» новый бизнес или сразу броситься с моста головой вниз. По природе своей господин Коловратов был законченным авантюристом, поэтому моё предложение делать деньги «из воздуха» воспринял с воодушевлением.

Секретаршу Элеонору я встретил на мраморных ступенях «биржи труда», куда она пришла в поисках работы после того, как её очередного босса – криминального авторитета по кличке Резаный – по приговору суда отправили в «Чёрный дельфин» на долгие десять лет за противозаконную деятельность, выразившуюся в банальном рэкете и «отмывании» незаконно полученных средств. На прежнем месте работы Элеонора в основном занималась тем, что воплощала эротические фантазии босса на практике, поэтому очень удивилась, когда я не стал с первых дней проявлять к ней чисто мужской интерес и запираться с ней у себя в кабинете. Сначала Эллочка восприняла это, как свидетельство своей женской непривлекательности, но со временем поняла, что мне всё равно, какой фирмы кружевное бельё она носит, поэтому быстро научилась печатать на компьютере и даже пользоваться факсом.

Нельзя сказать, что в таком составе наша фирма срывала звёзды с небес, но худо-бедно в бизнесмены средней руки я выбился. Это позволяло мне вести образ жизни обеспеченного коммерсанта: пару раз в месяц мы с замом посещали казино, где обоим фантастически не везло, и мы с показной лёгкостью проигрывали всю имеющуюся в карманах наличность, раз в год я вывозил семью на турецкий курорт, и раз в три года менял автомобиль.

Положа руку на сердце, можно сказать, что жизнь удалась, но я знал, что это временное благополучие. Слишком долго я жил жизнью обыкновенного человека. Слишком долго! Для людей моей профессии – непозволительная роскошь. Выработанное годами чутьё нелегала подсказывало мне, что если не сегодня, так завтра незримый горнист проиграет для меня «Сбор», и через мгновенье меня сотрут. Такова сермяжная правда жизни, и я к ней привык. Почти привык.

В тот памятный день, после напряжённого восьмичасового рабочего дня в нашем полуподвальном офисе я решил посетить банный комплекс фирмы «Заря», славившийся ненавязчивым сервисом и настоящей финской сауной. Вдоволь напарившись и выпив бутылочку холодного светлого пива «Невское», я бодрым шагом направился домой.

Был конец сентября, и я с удовольствием шёл по осенним улицам родного города, щедро позолоченных опавшей листвой. По пути я решил купить цветы для жены и коробочку любимых дочерью шоколадных конфет «Вечерний звон». Денег в кошельке оставалось 93 рубля, поэтому я направился к ближайшему банкомату. Вставив карточку в щель банкомата, я с удивлением обнаружил, что карточка заблокирована. Не веря своим глазам, я повторил операцию. Безрезультатно! В это время сотовый телефон издал мелодичную трель, оповещая о пришедшем SMS-сообщении.

Холодея от предчувствия, я открыл крышку телефона и пробежал глазами текст: «Фирма «Контакт» в Ваших услугах больше не нуждается. Директор». Текст сообщения мог быть любой, даже самый несуразный. Главным в сообщении была подпись. Руководство нашей несуществующей организации от имени Директора ЗГС отдавало мне приказ о переходе на нелегальное положение.

Я присел на парапет и закурил. По правилам конспирации, мне теперь ни дома, ни на работе появляться нельзя. По всей вероятности, накануне сотрудники «Отделения подготовки и легендирования» (ОПиЛ) – они же «сказочники», посетили мою семью, а завтра посетят на фирме осиротевших без начальника коллег, которым расскажут убедительную историю о том, что я убыл в срочную командировку на остров свободы Кубу для организации подписания договора о поставках в Московскую область дешёвого кубинского сахара. А может, это будет не Куба, а Эквадор, и не сахар, а ракеты средней дальности. Нам, посредникам, всё равно, лишь бы деньги платили. Больно кольнула мысль о том, что теперь неопределённый, возможно, долгий срок, «Вечерний звон» для дочки жена будет покупать без меня.

Надо было подбить положительное сальдо. Итак, что у нас в плюсе?

Одежда. Сегодня на мне любимая кожаная куртка, потёртые джинсы, вязанный женой свитер из собачей шерсти, на голове чёрная кожаная кепка. На ногах прочные немецкие ботинки на толстой рифлёной подошве. Будем считать, что одет я неброско и по сезону.

Финансы. Ну, тут всё просто: карточка заблокирована, в наличии 93 рубля 63 копейки и пустая бутылка из-под пива «Невское».

Документы. С документами ещё хуже, чем с финансами. Ну кто берёт документы в баню? Только лица горно-кавказских национальностей, иначе «париться» им придётся в ближайшем отделении милиции.

Оружие. В кармане куртки я всегда ношу любимый перочинный швейцарский нож с множеством приспособлений и две зажигалки – бензиновую «Zippo» и одноразовую газовую. Страх оказаться без ножа и «огнива» у меня остался с курсантских времён, когда мы проходили «Курс выживания» и нас по одному ночью выбрасывали с самолёта на парашюте в различные климатические зоны нашей огромной страны. Мне досталась тундра! Перочинный нож и зажигалка в умелых руках кое-то значат. На крайний случай из пустой пивной бутылки можно сделать «розочку».

До получения задания нужно где-то жить и что-то есть, желательно сытно и регулярно. Значит, нужны деньги, добытые законным путём, то есть нужна работа! Надо легализоваться, но где и как? Кто возьмёт на работу человека без паспорта, без трудовой книжки, без прописки и без рекомендательных писем? В «Газпроме» и «Роснефти», возможно, и не возьмут, а вот на плодово-овощной базе попытать счастья можно!

Подведя таким образом нехитрый баланс возможностей, я вынул из телефона сим-карту и старательно раздавил каблуком. Такая же печальная участь постигла и сотовый телефон, осколки которого я разбросал по пути на вокзал. Правила конспирации я всегда выполнял тщательно. Это на уровне подсознания заложили в меня с курсантских времён.

С этого момента я перестал быть генеральным директором фирмы «Контакт», любящим мужем и заботливым отцом. Правило «чистого листа» вступило в свои права.

Ночь я провёл на вокзале. Чисто выбритая и умытая физиономия, а также большая спортивная сумка с банными принадлежностями придавали мне вид добропорядочного гражданина, мающегося в ожидании скорого поезда, поэтому доблестные милицейские стражи порядка меня не трогали.

Утром, позавтракав в привокзальном буфете стаканом мутного, но горячего кофе, я на оставшиеся деньги в ближайшем ларьке приобрёл бутылку водки «Стаканыч» и пошёл устраиваться на работу. Плодово-овощная база находилась от вокзала в сорока минутах ходьбы. Видимо, с целью пресечения попыток хищения плодов и овощей, так сказать, на корню, база была обнесена высоченным забором из красного огнеупорного кирпича. На вахте маленький остролицый мужичек в старой армейской фуражке, глубоко осознавая огромную ответственность, которую на его костлявые плечи возложила администрация базы, решительно преградил мне путь и строго спросил:

– Куды? Куды прёшь? Режимная территория здеся!.

– Я так понимаю, товарищ, Вы начальник охраны этого объекта? – произнёс я, стараясь вложить в первую фразу максимум почтения.

– Ну… в общем, доверяют мне! – туманно ответил вахтёр и, выпятив хилую грудь, привычным движением рук расправил под солдатским ремнём складки гимнастёрки образца 1939 года. – А тебе зачем? – проявил похвальную бдительность одногодок Берии.

– Я к вам, товарищ, на работу хочу устроиться. Не подскажете, где у вас отдел кадров? – продолжал я тем же уважительно-почтительным тоном.

– Эх, милок! Тебе к Скобарю надо, а не в отдел кадров. Тут Скобарь решает, кого в бригаду взять. А отдел кадров, что? Да ничего! Кого Скобарь пришлёт, того и оформят. Скобарь мущина сурьёзный! Да ты проходи! Чё стоишь? – вахтёр попятился и пропустил меня на «режимную» территорию.

Скобаря я нашёл в подсобке овощного склада, куда направил словоохотливый вахтёр. В подсобке за грубо сколоченным столом сидели семь потёртых житейскими невзгодами и помятых похмельем мужчин: трое с одной стороны стола, трое с другой стороны. По центру стола угрюмо возвышался мужчина крупного телосложения и неопределённого возраста.

«Ну, ни дать, ни взять пахан на зоне!» – подумал я.

– Мне Скобарь нужен, – с порога заявил я, понимая, что излишнюю вежливость могут принять за слабость и, продолжая глядеть Скобарю прямо в глаза, добавил, – Мне работа нужна и хата!

Скобарь грустным взглядом окинул пустые пивные бутылки на столе и кулинарные изыски, включавшие в себя чёрный хлеб, поваренную соль и перья зелёного лука. Бригадиру и его людям после вчерашнего возлияния явно не мешало «поправить» здоровье.

– Ну, я Скобарь, – разлепил губы бригадир. – А ты что за птица? Говоришь, тебе работа нужна, и хата? А может, тебе ещё и бабу?

Бригада дружно заржала.

Я молча достал из сумки бутылку «Стаканыча» и поставил в центре стола. Лёгкое оживление пробежало по хмурым лицам ударников плодоовощного труда. Шесть пар глаз вопросительно уставились на бригадира. Скобарь

по-зыковски цыкнул зубом и молвил:

– Садись. Этот вопрос надо перетереть не спеша!

Бутылка водки на семерых мужиков – это не пьянка, даже не прелюдия к пьянке, а одно расстройство!

Скобарь вопросительно взглянул на меня. Все ждали продолжения банкета. Я с равнодушным видом снял с левой руки позолоченные часы, приобретённые мной в одной из командировок в ближневосточное зарубежье, и бросил на середину стола.

– Рыжьё?[5] Не жалко? – обратился ко мне Скобарь.

– Для хороших людей ничего не жалко! – серьёзно ответил я и закусил хлебной коркой.

Скобарь передал часы рядом сидевшему коротконогому мужичонке, и тот исчез. Вскоре он вернулся, неся с собой три бутылки горькой настойки «Полынная», батон варёной колбасы и каравай чёрного хлеба. Бригада встретила его одобрительным гулом. На сдачу гонец взял дюжину бутылок пива «Жигулёвское», которые каким-то чудом рассовал по карманам старой армейской куртки и некогда модных кримпленовых брюк.

После второй бутылки «Полынной» к Скобарю вернулась способность мыслить аналитически, и он, отозвав меня в сторону покурить, спросил в открытую:

– Смотрю я на тебя, и никак не пойму, какой ты масти? Ты не блатной, не фартовый[6], не барыга[7] и вообще не уркаган?[8] Цацки у тебя дорогие, шмотьё тоже не с чужого плеча. Чего тебе у нас надо?

– Схорониться мне надо до поры, – честно ответил я, глядя поверх головы Скобаря. – Придёт время, уйду чисто, по-тихому, тебя и ребятишек твоих под монастырь не подведу. Дальше базара не будет. Сам понимаешь, ты не в теме, и тебе это ни к чему.

Скобарь подумал, пожевал губами, и видимо, решив уладить миром, направил меня в отдел кадров. У самой двери он окликнул меня:

– Слышь, деловой, тебя как зовут-то?

– Николаем кличут, – не поворачиваясь, ответил я.

– Вот что, Коля, ты крепко запомни: до бога и корешей твоих далеко, а до травмпункта близко. Очень близко! – произнёс Скобарь нормальным человеческим голосом, без каких-либо зыковских модуляций и «примочек». – Так что если я чего за тобой замечу…! Сам понимаешь.

– Понимаю! – ответил я и шагнул за порог подсобки.

В отделе кадров работало две женщины: одна молодая, неопытная, но симпатичная, другая пожилая, имевшая приличный трудовой стаж и такой же целлюлит. Получив привет от Скобаря, молоденькая инспекторша сразу приступила к оформлению.

– Паспорт и трудовую книжку, пожалуйста, – попросила она.

– Я от Скобаря, – нагло произнёс я, понимая, что моя трудовая деятельность может закончиться, не начавшись. Молодая кадровичка вопросительно взглянула на более опытную подругу. Народная целлюлительница ощупала меня внимательным взглядом и неожиданно низким голосом произнесла:

– Оформляй! Товарищ документы потерял. Завтра в милиции заявление напишет.

– Напишу! – радостно подтвердил я. – Только я документы не терял. У меня их украли, вместе с деньгами. Так что мне и ночевать негде, – произнёс я с невинным видом и вопросительно глянул на симпатичную кадровичку. Девушка по достоинству оценила мою попытку сблизиться и громко рассмеялась.

– Ночевать будете в общежитии: в этом же здании на третьем этаже, – весело сказала она, сверкнув чёрными цыганскими глазами.

На этом оформление и закончилось. Во всей этой истории для меня осталось загадкой, почему опытный кадровик решилась меня поддержать. Возможно, слово Скобаря действительно имело вес, а может, база просто испытывала дефицит рабочей силы.

Вот так я и легализовался. На базе я проработал ровно двадцать девять дней. На тридцатый день меня нашёл связной, который приехал на базу под видом водителя большегрузной фуры. В этот же день, сказав последнее «прости» родной бригаде, я уволился по собственному желанию, не забыв забрать трудовую книжку.

Я твёрдо помнил правило: никогда не упускать возможность получить подлинные документы, даже если у тебя в кармане надёжная «ксива»[9], сработанная родной конторой.

Глава 6

Рабочий день президента Приволжской Тарской республики[10] Рината Хайруллина начался, как обычно: сначала секретарь доложила о небольших коррективах плана работы на день, потом он провёл с членами правительства расширенное совещание.

В 10 часов возле Дома правительства на зелёную лужайку сел президентский вертолёт. Надо было лететь в область, на открытие очередной ветки нефтепровода, но президент почему-то медлил. Старый лис кожей чувствовал непростое развитие политической ситуации. Нынешний расклад ему не нравился. От его внимания не ускользнуло, что министр внутренних дел в докладе проявил небрежность, а премьер-министр стал излишне многословным и самоуверенным. Раньше члены кабинета себе такого не позволяли. Президент был политическим долгожителем, и хорошо знал, что поведение подчинённых – самый точный политический барометр.

«Где-то я допустил ошибку! – мелькнула мысль. – Может, не надо было вступать в открытое противоборство с Москвой, пытаясь выторговать себе право на третий президентский срок?»

До этого момента он всё делал правильно. Умел договариваться с политическими лидерами, какое бы политическое течение они ни представляли. Однажды, в начале 90-х, к нему в кабинет пришла группа депутатов-националистов и стала настаивать, чтобы он, Президент Тарской республики, взял курс на отделение республики от России.

– Может, ещё дань с Москвы потребуем за триста лет… с процентами? – невесело пошутил тогда Хайруллин, хотя было не до шуток. Надо было удержать республику от братоубийственной гражданской войны, не допустить возникновения второй Чечни. Как назло, ситуация стремительно развивалась по чеченскому сценарию: взрыв национального самосознания, призывы к образованию Исламской Тарской республики, агитация народных масс за отделение от России. Но за всем этим Хайруллин видел главное, а главным была нефть! Много нефти! Нефть – кровь и золото республики, её дар и проклятье. Он знал, что за политической мишурой скрывается группа конкретных политических деятелей, желающих стать владельцами нефтяной трубы. Нет, не руководителями республики, а именно хозяевами трубы. На республику им наплевать. Республику можно отдать на растерзание полевым командирам. Это неизбежно приведёт к войне с Федеральным центром. Ну и пусть! Пока не рассеялся пороховой дым, надо качать и качать нефть, можно на Восток, но лучше на Запад. Запад любит, когда в России начинается свара, Западу это нравится! Так что вместе со звонкой монетой можно заработать и политические дивиденды. Надо только разок-другой прокричать с газетных полос о том, как Россия душит маленький свободолюбивый народ и кованым солдатским сапогом топчет ростки демократии. Запад это одобрит и поддержит. А когда пороховой дым развеется и Федеральный центр возьмёт мятежную республику под свой контроль, Запад распахнёт объятия и с радостью примет отважных борцов с российским тоталитаризмом.

Обо всём этом Хайруллин знал. Тогда ему удалось уберечь республику от войны. С теневыми политиками удалось договориться, уступив им часть доходов от продажи нефти. После этого волна национализма в республике пошла на спад. Более того, у Москвы удалось выторговать выгодные для себя условия. Федеральный центр, напуганный провалом первой Чеченской кампании, легко пошёл на уступки, и в бюджете республики появились деньги. Дефицит денежных знаков исчез, после чего Приволжская Тарская республика на фоне всеобщего обнищания стала выглядеть островком благополучия.

Когда в Кремле старого президента сменил молодой и энергичный преемник, диалог с Центром стал конструктивным и двусторонним. Новый президент умел слушать, и тихо, без кампанейщины и газетной шумихи, добиваться реализации поставленных перед правительством и регионами задач. Сказывался опыт работы в силовых структурах.

Не сразу, преодолевая скрытое противодействие на местах и откровенный саботаж чиновников в Москве и республиканских центрах, была восстановлена вертикаль власти. Заржавевший за годы безвластия механизм державной власти заскрипел, провернулся и нехотя стал набирать обороты. Униженная и обесчещенная Россия стала подниматься с колен.

Новый президент импонировал Хайруллину. Он смело летал на боевом истребителе в Чечню, наплевав на реальную опасность быть сбитым первым же «Стингером»[11], уходил на глубину вместе с экипажем атомной субмарины, где в кают-компании наряду с новичками проходил посвящение в подводники и смело глотал из плафона забортную морскую воду, а во время отпуска, вместо того, чтобы сидя в шезлонге на берегу Чёрного моря, нежиться под ласковыми лучами южного солнца, предпочитал лихо спускался с заснеженных склонов на горных лыжах. Хайруллин верил Президенту, Президент верил ему. Политическое будущее обоих лидеров казалось ясным и безоблачным: нефть поднималась в цене, появились первые признаки оздоровления экономики, проводя политику «кнута и пряника», почти удалось загасить в Чечне пламя гражданской войны.

Никто не мог предугадать, что здоровый образ жизни пойдёт Президенту во вред. Подвели горные лыжи. Интересы государства требовали довести до логического конца все начинания, и Президент решил баллотироваться на второй срок. Накануне предвыборной компании он вместе с семьёй и верными соратниками улетел на недельку в Домбай. Вечером, поужинав вместе с представителями краевой Администрации и местными воротилами бизнеса, Президент лёг спать пораньше. Наутро следующего дня были запланированы лыжи.

Ему нравились утренние часы, когда первые лучи солнца несмело касаясь заснеженных горных склонов, окрашивали их белоснежные шапки в нежно-розовый цвет, когда в розовой утренней дымке можно, забыв обо всём, азартно нестись вниз по снежному склону.

В то злопамятное утро всё было именно так: рассвет, розовая предутренняя дымка, хорошо накатанная и проверенная охраной трасса… И было падение – досадное падение в конце спуска. Скорость была велика, когда он услышал хруст сломанной лыжи. Президента с силой бросило вперёд и ударило о твёрдый наст. За время занятия дзюдо он пережил сотни падений, но горный склон – не татами, и падение оказалось для него роковым.

Когда к нему подбежала охрана, он молча глядел в серое утреннее небо, стиснув зубы, чтобы не закричать от нестерпимой боли в позвоночнике.

Потом был вертолёт, экстренная эвакуация в Москву и несколько тяжёлых и безуспешных операций в ЦКБ.

Политические противники ликовали: фаворит выбыл из предвыборной гонки! Такого подарка судьбы не ожидал никто. Предвыборные страсти вспыхнули с новой силой. Политтехнологи не стеснялись в выборе средств. В ход шло всё, начиная от подкупа избирателей и кончая физическим устранением политических противников.

Однако Президент не считал себя поверженным. Через полтора месяца после неудачного падения в Домбае он появился на брифинге в Кремле перед многочисленной журналисткой братией. Это был неожиданный, но тщательно продуманный и выверенный до мелочей ход. Хайруллин был потрясён, когда увидел на широком плазменном экране, как перед объективы камер Президент Российской Федерации выехал в инвалидном кресле. Похудевший, с заострившимися чертами лица, он сидел в кресле, которое являлось точной копией знаменитого кресла Рузвельта. Ноги у Президента, так же, как у Рузвельта, были аккуратно прикрыты пледом. Наступила немая сцена. Журналисты забыли про фотокамеры, и, открыв рты, смотрели на него, как на чудо.

Потом шок прошёл, и раздались первые аплодисменты. Через мгновение аплодисменты переросли в овацию. Российские и иностранные журналисты, сторонники и политические противники Президента, пришедшие на брифинг, отдавая дань его мужеству и стойкости, аплодировали стоя. Впервые за свою политическую карьеру Президент от волнения не мог произнести ни слова. Заготовленный кремлёвскими спичрайтерами текст оказался ненужным. Президент так и не достал его из кармана тёмно-синего английского костюма. В горле стоял ком, по щекам текли слёзы. Политик мирового масштаба плакал, не стесняясь слёз.

Это была странная пресс-конференция: не промолвив ни одного слова, Президент сказал народу больше, чем любой другой кандидат в президенты.

Однако Фортуна – дама капризная, и на президентских выборах она улыбнулась другому кандидату. Россияне не хотели видеть своего кумира в инвалидном кресле. Они жаждали, чтобы их Президент, как и прежде, летал, плавал и, выходя на татами[12] в кимоно, лихо бросал противника через бедро. Мысль о том, что во главе государства будет стоять (вернее, сидеть), президент-инвалид, вызывала у избирателей глубинный протест. России не нужен второй Рузвельт, и она отвергла его.

Выборы выиграл глава крупного нефтяного холдинга «Недра России» Захар Харьковский. Для политологов и кремлёвских аналитиков это было полной неожиданностью. Харьковский не являлся фаворитом, хотя всю предвыборную гонку уверенно шёл в первой пятёрке лидеров. Это был молодой и амбициозный политик, который чем-то неуловимо напоминал прежнего президента. Харьковский так же обожал лыжи. В юности он занимался биатлоном и по-прежнему поддерживал хорошую спортивную форму. У него было открытое лицо русского интеллигента и тонкие пальцы пианиста, а за стёклами очков в тонкой золотой оправе таился внимательный взгляд серо-голубых глаз. Харьковский не носил дорогих костюмов, предпочитая спортивный стиль одежды, и на предвыборных митингах появлялся в серой «ветровке» и чёрной «водолазке».

Как в жизни, так и в политике, Харьковский обожал импровизации. Однажды на митинг, который проходил в центре Москвы, он приехал на спортивном велосипеде. На левой штанине брюк красовалась голубая прищепка. С этой прищепкой он и вышел на сцену. Взяв микрофон в руки, он в течение получаса уверенно говорил о зарплатах, пенсиях и о счастливом будущем России, но москвичи, слушая его в пол-уха, заворожённо глядели на голубую прищепку. Это был знак – отличительный знак человека из глубинки, где нет бронированных «Мерседесов», и россияне, как и полвека назад, вот так по-простому прихватив штанину прищепкой, ездят на работу на велосипеде. После митинга Харьковский сошёл со сцены, сел на велосипед и под бурные аплодисменты электората укатил по делам. Правда, через два квартала он отцепил прищепку и пересел в бронированный «Мерседес», но этого уже никто не видел.

У Хайруллина с новым Президентом Российской Федерации отношения не сложились. При первой же встрече в Кремле, куда Хайруллин был приглашён на инаугурацию, ему почудился некий холодок: что-то мешало ему установить доверительные отношения с новым Главой государства. Позже, при личной встрече, Ринат понял: в поведении и словах нового Президента не чувствовалось личной заинтересованности в успехе общего дела. За стёклами модных очков в серо-голубых глазах Президента плавали две колючие льдинки. По окончании рандеву Хайруллин твёрдо знал: общих дел быть не может. Есть дела московские, есть региональные, и пересечься им не суждено!

Ринат посмотрел на настенные часы, выполненные в форме Спасской башни – подарок мэра Москвы на 1000-летие Казань-града: пора лететь в область. Руководитель президентской пресс-службы красавица Альфия Касимова терпеливо ждала у входа в кабинет. Альфия была дочерью друга юности Ильдара Касимова. С Ильдаром они вместе учились в Институте нефти и газа и вместе ухаживали за русской девушкой Светланой Поляковой. После недолгих, но мучительных колебаний Светлана выбрала Ильдара, и на выпускном курсе вышла за него замуж. По окончанию института судьба разбросала друзей: Ильдар уехал с молодой женой в Восточную Сибирь, где обнаружились огромные залежи нефти, а Ринат поступил в аспирантуру. Через год его, как молодого и подающего надежды, выдвинули в ЦК комсомола республики. Для Рината это был закат научной карьеры и начало карьеры политической.

Через пятнадцать лет Хайруллин стал самым молодым и самым перспективным первым секретарём Казань-градского горисполкома. Однажды под Новый год, к нему на приём пришла статная русоволосая женщина. Он не сразу узнал в ней Светлану Полякову. Из худенькой большеглазой девушки с косой до пояса Светлана превратилась в шикарную даму с бюстом четвёртого размера, одетую в не менее шикарную норковую шубу и итальянские сапоги на высоком каблуке. Но глаза русской красавицы до краёв были заполнены слезами и болью.

– Ильдара больше нет! – с трудом произнесла Светлана и залилась слезами.

Говорить о погибшем друге в казённом кабинете Ринат не захотел, поэтому вызвал машину и увёз Светлану в ресторан «Центральный», где у него, как у первого секретаря, был открыт безлимитный кредит. В ресторане, раскрасневшись и ещё больше похорошев от выпитого коньяка, Светлана рассказала, что незадолго до гибели Ильдар был назначен начальником Восточно-Сибирского Управления по геологоразведке и добыче полезных ископаемых. На подведомственной ему территории проводился эксперимент по отработке новой методике глубинного бурения. Будучи начальником Управления, Ильдар не обязан был приезжать на буровую, но приехал, так как за время работы на различных должностях, взял за правило вникать в каждую мелочь, в каждую деталь. Во время проведения экспериментального бурения произошёл сильный взрыв. Все, кто был рядом с буровой, погибли.

Позже государственная комиссия определила, что во время бурения нефтяники случайно наткнулись на так называемую газовую «линзу» – небольшое локальное залегание газа. Во время бурения герметичность «линзы» была нарушена, и газ под большим давлением устремился по скважине вверх. Случайная искра от работающих механизмов или от выброшенного вместе с газом камешка, чиркнувшего по металлической трубе, воспламенила газовое облако.

– Это называется объёмным взрывом, – пояснила Светлана, закуривая длинную тонкую сигарету. – Я больше не могу оставаться в городе, где всё напоминает о погибшем муже. Помоги! – подавшись вперёд, произнесла Светлана. её глаза и губы были близко, очень близко. Ринат не сдержался и поцеловал пухлые, пахнущие коньяком губы. Она не удивилась, а только закрыла глаза, ожидая продолжения, но продолжения не было. Это был их первый и последний поцелуй. Ринат вовремя понял, что отношения Светланы к нему будут продиктованы скорее благодарностью, чем искренним чувством.

– Я не стану покупать любовь! – сказал он самому себе.

В память о погибшем друге он сделал всё, что мог: помог Светлане с переездом, устроил на хорошо оплачиваемую должность в Институте нефти и газа, через год «пробил» двухкомнатную квартиру в новом микрорайоне Казань-града. Тогда он и познакомился с Альфией – худеньким большеглазым человечком, испуганно глядевшим на непонятный взрослый мир чёрными, как у покойного отца, глазами. Когда Альфия закончила городскую гимназии с английским уклоном, её ждал подарок от «дяди Рината» – поездка в Лондон в одно из престижных учебных заведений, которое последние двести лет успешно «ковало» кадры для английской политической элиты. В Лондоне Альфия рассталась с чёрной, как смоль, косой и остатками провинциального воспитания. Стройная, с короткой модной стрижкой, затянутая в деловой костюм от Версачи, она смотрела на мир чёрными, по-восточному раскосыми глазами без страха и «розовых» иллюзий. По возвращению из Лондона Альфия самостоятельно устроилась на работу в крупную нефтяную компанию. Хорошее знание английского и деловая хватка помогли ей пробиться на должность начальника отдела по работе с зарубежными партнёрами.

Через год Хайруллин предложил ей должность руководителя пресс-службы в Аппарате президента, и она приняла предложение с благодарностью.

– Надо лететь! – громко произнёс Хайруллин, поднимаясь из большого кожаного кресла, и Альфия, улыбнувшись, кивнула головой.

В вертолёте, как всегда, было много народу: члены правительства, их заместители, многочисленные помощники, журналисты, охрана. Альфия не любила терять время зря, поэтому, устроившись рядом с президентом, вставила в уши наушники, включила плеер и, открыв ноутбук, стала печатать, напевая вполголоса на английском языке.

Когда на горизонте показался посёлок нефтяников, и пилот стал делать левый разворот, чтобы зайти на посадку, в работе двигателя зазвучали фальшивые нотки. Через мгновение двигатель «закашлялся» и заглох. Лопасти винта по инерции продолжали вращаться, но вертолёт, не реагирую на попытки пилота выправить ситуацию, быстро теряя высоту, стал заваливаться на левый бок. Альфия уловив некий диссонанс в работе двигателя, вынула из ушей наушники и вопросительно посмотрела на Хайруллина. Когда крен стал большим, и земля стремительно понеслась навстречу, она испуганно ойкнула и по-детски уткнулась ему в плечо. Он обнял её левой рукой и прижал к себе. Правой рукой Ринат торопливо достал телефон и успел набрать номер жены. Жена ответила сразу.

– Береги себя и детей! – от волнения он перешёл на тарский язык. – Да хранит вас Аллах…! Ответа он не услышал. Потом был страшный удар и темнота. Потом наступила Вечность…

Когда жители рабочего посёлка и приехавшие на торжество гости подбежали к месту катастрофы, разбросанные взрывом обломки вертолёта продолжали гореть, пачкая голубое майское небо жирными мазками чёрного дыма. Президента они нашли неподалёку от места взрыва. Опалённый взрывом, он лежал, уткнувшись лицом в жёлтые весенние цветы с горьким названием «мать-и-мачеха», широко раскинув руки, словно пытался напоследок обнять всю землю.

В военном госпитале, куда доставили тело президента, долго не могли разжать правую ладонь, в которой намертво были зажаты обломки сотового телефона.

Глава 7

В отличие от других столиц, Берн жил тихой размеренной жизнью довольного всем провинциала. По чистым мощёным булыжником мостовым, весело позванивая, неспешно катились трамваи; вымытые до прозрачности горного воздуха витрины многочисленных магазинов и магазинчиков светились уютным жёлтым светом, а на узких улочках грассирующая французская речь привычно переплеталась с отрывистыми и резкими, как военный приказ, немецкими фразами. Разношёрстные группы туристов со всех концов света с праздным видом шатаясь по городу, наполняли его весёлым гомоном и призывным женским смехом.

Потомок древнего германского рода, удачливый коммерсант барон Людвиг фон Вестфаль любил приезжать в Берн на рождественские каникулы, когда срывающийся с небес лёгкий снежок делал и без того нарядные улицы города живой иллюстрацией к сказкам братьев Гримм.

Будучи деловым человеком, Вестфаль с вокзала прямиком направился в банк, трезво рассудив, что в рождественскую эйфорию можно окунуться позже, покончив со всеми делами. В банке он достал из бумажника визитную карточку, на которой готическим шрифтом было начертано «Иосиф Фишман. Канцелярские товары». Ниже был адрес и номер сотового телефона.

Губы потомка древнего германского рода тронула улыбка. Даже сам уважаемый всеми горожанами господин Фишман не знал, что номер его сотового телефона – не что иное, как зашифрованный номерной банковский счёт. Людвиг прибавил к первой цифре единицу, ко второй цифре двойку, к третьей – тройку и так до конца. Таким нехитрым кодом он пользовался давно. Номер счёта в банке Людвиг помним наизусть, но в качестве подстраховки на случай частичной или полной потери памяти вследствие возможной черепно-мозговой травмы, внезапно приключившегося инсульта или нахлынувшего старческого маразма, использовал визитку в качестве шпаргалки. В специальном отделении его бумажника лежали ещё несколько «очень важных визиток», которыми он мог воспользоваться в других банках.

Вся прелесть по-детски наивной комбинации состояла в том, что, попади «визитки» в чужие руки, они не представляли бы для Людвига никакой опасности. По указанным на «визитках» адресам действительно проживали уважаемые господа, до которых реально можно дозвониться по указанным телефонам.

Раз в год под Рождество Людвиг посещал несколько крупных швейцарских банков, где у него на номерных счетах хранились очень крупные суммы. За год начислялись приличные проценты, которые он и перечислял в «Альпенбанк». На этом, собственно, и заканчивалась деловая часть поездки в Берн. Дальше можно было расслабиться.

Побродив по городу, вдоволь насладившись рождественским весельем и основательно проголодавшись, Людвиг направился в гостиницу, где у него на все праздники был забронирован номер. На первом этаже гостиницы располагался небольшой, по-домашнему уютный ресторан, с хорошей кухней. Людвиг заказал салат из авокадо, тушёные овощи, поджаренные на углях бараньи рёбрышки и бокал красного вина. Когда официант затопил камин, в зале стало по-настоящему хорошо и уютно. Камин был настоящий, облицованный серым камнем, и потрескивающие поленья щедро отдавали посетителям живое тепло.

Когда Людвиг приступил к салату, за соседний столик села шумная компания молодых людей: двое рослых, по-спортивному подтянутых парней и три девушки. Все были одеты в спортивные брюки и яркие свитера. Людвиг предположил, что компания вернулась с лыжной прогулки. Хотя они свободно болтали по-немецки, он определил, что парни говорят с заметным акцентом.

«Похожи на финнов», – машинально отметил Людвиг и стал пристально изучать девушек. Одна была русоволосая хорошенькая полячка, которая активно мешала немецкие слова с польскими, и часто выражая удивление, вскрикивала: «О, матка бозка»!

Две других девушки были немками: одна обладала рыжими волосами, которые выбивались из-под лыжной шапочки, мощной челюстью и костлявой фигурой. Вторая была коротко стриженной крашеной брюнеткой со смазливой мордашкой и голубыми широко открытыми глазками. Людвиг мысленно примерил на брюнетку парик с двумя золотистыми косами – получалась классическая валькирия. У валькирии под свитером угадывалась большая спелая грудь. Длинными ухоженными пальцами она задумчиво крутила на столе высокий бокал со светлым пивом и украдкой бросала заинтересованные взгляды в сторону Людвига. Людвиг знал, что выглядит моложе своих пятидесяти лет: высокий, импозантный, с лёгкой сединой на висках, он нравился женщинам.

– Почему бы не позволить себе маленькое любовное приключение? – задался вопросом Людвиг, продолжая с удовольствием разглядывать девушку. Она уловила его взгляд, и когда её знакомые собрались покинуть ресторан, она осталась.

– Бай! Бай! – приятным голосом произнесла брюнетка и сделала друзьям прощальный жест ладошкой.

Пару минут Людвиг выжидал, потом, поднявшись из-за столика, подошёл к девушке.

– Простите, фройлен, мою бесцеремонность, но одиночество – не самый лучший подарок на рождество! Позвольте мне скрасить Вам сегодняшний вечер и пригласить Вас за мой столик, – произнёс Людвиг, глядя в её голубые глаза.

– Очень благородно с Вашей стороны, но мне почему-то кажется, что дело не во мне, Вы сами пытаетесь избежать одиночества! – засмеялась она, и, заметив его минутное замешательство, добавила: – Впрочем, я не возражаю!

После первого бокала вина выяснилось, что валькирию зовут Мартой. У Марты оказался весёлый нрав и приятная располагающая улыбка. Людвиг заказал бутылку настоящего мозельского: очень дорогое и столь же приятное на вкус вино.

Они чудесно провели время. Марта много смеялась, показывая идеально ровные зубки, а когда время перевалило за полночь, и Людвиг предложил продолжить вечер у него в номере, легко согласилась. Когда они поднимались по лестнице, Марта напустив на себя ужасно серьёзный вид, спросила:

– Надеюсь, Людвиг, кровать в твоём номере не скрепит? Иначе мы доставим беспокойство другим постояльцам, и они могут заявить на нас в полицию! Он смутился и хотел что-то ответить, но Марта показывая на него пальцем и давясь от смеха, произнесла: – Видел бы ты сейчас своё лицо!

Кровать в номере не скрипела, и они без устали, с каким-то непонятным остервенением, занимались любовью до самого рассвета. Позже, вспоминая эту рождественскую ночь, Людвиг понял: они спасались от одиночества.

Они были вместе, но каждый спасал себя сам.

Глава 8

Президент Российской Федерации Захар Харьковский был не в духе. Внешне он оставался таким же, как всегда – решительным и целеустремлённым. От любимых «водолазки» и «ветровки» пришлось отказаться. Сейчас Харьковский был одет в тёмно-серый костюм из тонкой английской шерсти, серый однотонный галстук и белоснежную рубашку. Но раздражал президента не тугой воротничок рубашки – он не обращал внимания на такие мелочи, – раздражала неопределённость. Захар машинально поправил галстук и взглянул на сидящего напротив Виталия Харченко. Харченко был представителем Президента по Приволжскому округу. До назначения на высокую должность Харченко занимал место прокурора г. Волжанска, где проявил себя как неутомимый борец с коррупцией и милицейским «беспределом».

«Вылитый гоголевский Пацюк! Вареников только не хватает», – подумал про себя Харьковский, глядя на потеющего от нервного напряжения Харченко.

Крупное тело Харченко с трудом помещалось в кресле, от чего он страдал, но не показывал вида. Разговор шёл о трагической гибели президента Приволжской Тарской республики. Нельзя сказать, что регион был проблемным, но после гибели Хайруллина в республике началось политическое брожение. Внеочередные президентские выборы должны были состояться через месяц, но уже сейчас в республике заваривалась нешуточная «каша»: активизировались националисты, опять замелькали в прессе и на телеэкране лозунги о создании Мусульманской Тарской республики. Ситуация осложнялась тем, что националисты вошли в сговор с местным криминалом. Председатель ФСБ докладывал, что интерес к тарской нефти проявили не только казань-градские авторитеты, но и преступные сообщества Самары, Уфы и Петербурга.

Опасней всего были питерские. Почуяв запах больших денег, они играли по-крупному. Питерским не нужна была доля, питерским нужно было всё! Поэтому после жарких политических баталий, сопровождавшихся активным переделом собственности города на Неве, оставшиеся в живых деловые люди Питера решили на предстоящих президентских выборах выступать единым политическим блоком, для чего выдвинули единого кандидата, а чтобы не провоцировать новых «разборок», было решено фамилию кандидата до определённого времени держать в секрете.

– Виталий Андреевич! – обратился Харьковский к Харченко и тем самым прервал затянувшуюся в беседе паузу, – Генеральная прокуратура, разумеется, взяла под свой контроль расследование обстоятельств трагической гибели президента Тарской республики, но и Вы, как представитель Президента, как опытнейший юрист, не должны самоустраняться. Не забывайте, Вам дано право курировать правоохранительные органы, так что держите руку на пульсе расследования. О результатах расследования докладывать мне лично каждую неделю.

Харченко шумно выдохнул, так что зашевелились лежавшие на столе бумаги и, проглотив стоявший в горле ком, быстро закивал головой.

– Кроме того, я хотел бы обратить Ваше внимание, Виталий Андреевич, на сложную политическую обстановку в республике. Скоро президентские выборы, и, как Вы понимаете, мне небезразлично, кто придёт к власти. Возможно, у Вас есть на примете достойный кандидат?

– Да, господин Президент! Есть! – Харченко проглотил накопившуюся от волнения слюну и добавил: – Воронцов Пётр Никодимович, опытный руководитель, рачительный хозяйственник, в прошлом заместитель министра по нефти, то есть по газу, вернее, по нефтегазу, – и окончательно запутавшись, умолк.

– Воронцов, Воронцов.… Это который Воронцов? Не тот ли, что в Думе, во фракции коммунистов?

– Он самый! – обрадовано закивал головой Харченко.

– Помилуйте, Виталий Андреевич! Зачем нам коммунист в президентском кресле? Через год вся республика будет «красной»! Вы этого хотите?

– Нет! Нет, господин президент! Воронцов не закоренелый коммунист. Его «конёк» хозяйственная деятельность, а что касается коммунистов, так фракцию особо не выбирают! Предложили, он и согласился, а так он человек порядочный!

«Порядочная сволочь! – подумал про себя Харьковский. Воронцова он знал, как облупленного. Это был типичный продукт советской номенклатуры. Вся хозяйственная деятельность Воронцова сводилась к своевременным докладам «наверх» и пустому прожектёрству. Краснобай и подхалим – он твёрдо усвоил «правила игры» и, не смотря на свою явную бесполезность, уверенно держался в «обойме» руководителей высшего звена. Секрет карьерного успеха Воронцова был в беспрекословном послушании и высочайшей исполнительности. Именно такие, как Воронцов, с неподдельным энтузиазмом бросались сажать кукурузу за Полярным кругом, а через несколько лет с не меньшим энтузиазмом клеймили с высокой трибуны волюнтаризм бывшего начальника, отдавшего это распоряжение.

– Ну, хорошо! – согласился Харьковский. – Пусть будет Воронцов. Обеспечьте ему поддержку на местном уровне. В конце концов, Воронцов – старая гвардия, такими кадрами разбрасываться не с руки!

Президент легко поднялся из кресла, тем самым давая понять, что аудиенция окончена. Харченко с явным облегчением покинул тесное кресло и, попрощавшись, торопливо скрылся за дверью кабинета.

Оставшись один, Харьковский вновь присел за стол из карельской берёзы, и, прикусив нижнюю губу, задумчиво водил указательным пальцем по полированной столешнице. В кабинет осторожно заглянул бывший референт холдинга «Недра России», а ныне помощник президента Сергей Ястребкович.

– Захар Маркович, к Вам председатель Центробанка, – тихим голосом напомнил Ястребкович.

– Подождёт! – резко ответил Харьковский. – Ты вот что, Серёжа, найди мне Пахома! Срочно!

Помощник понимающе кивнул и скрылся за дверью.

Харьковский чувствовал, что неопределённость, которая его так раздражала в разговоре с Харченко, осталась, но в глубине души стало выкристаллизовываться решение проблемы. Когда в кабинет тихо просочился Пахом, в голове у Харьковского созрел план многоходовой комбинации.

Взглянув на Пахома, Харьковский невольно улыбнулся. Пахом был личностью колоритной: небольшого роста, кривоногий, с до блеска выбритым черепом и перебитым в драке носом, он выглядел карикатурно и никакие костюмы от известных кутюрье не могли этого изменить.

Харьковский знал, что детство своё Пахом провёл на ростовских улицах. Впрочем, тогда он не был Пахомом, а был Витей Пахомовым – мальчиком из рабочего посёлка Нахаловка. Именно тогда к Вите пришла первая и всепоглощающая любовь – любовь к голубям. Сизари занимали всё его свободное, а порой и школьное время. Ну, а где любовь, там всегда проливается кровь. Витя частенько получал по носу, когда пытался вернуть голубку, которую сманил такой же, как он, но более сильный и нахальный голубятник. Но Витя был не просто подростком, он был парнем из Нахаловки, поэтому продолжал смело лезть в драку даже с превосходящими силами противника.

Нахаловка учила жизни грубо, но эффективно: не будешь давать сдачи – тебя заклюют. Именно Нахаловка поставляла в суровый воровской мир достойные кадры, благодаря которым их родной город гордо именовался Ростов-папой. Уже в семь лет каждый «нахалёнок» считал своим долгом носить в кармане залатанных штанов перочинный нож, в десять лет – «первое причастие» – он же первый привод в милицию, ну а в пятнадцать лет каждый уважающий себя пацан готовился к поездке в места не столь отдалённые.

Готовились основательно, по рассказам бывалых пацанов, прошедших «тюремные университеты».

Витя тюрьмы не боялся, но особо туда не стремился. Его больше тянуло в голубятню. Но однажды голубятня оказалась пустой. Сломанный замок валялся на загаженном голубиным помётом полу, рядом с одиноким сизым пёрышком. Витя нашёл обидчика через два дня, и по «нахаловским понятиям» вызвал поговорить после уроков на заднем дворе школы. Похититель сизарей пришёл вовремя, но пришёл не один. Это было нарушением неписаных правил, но Витя решил не отступать. Поэтому, когда его обидчик подошёл к нему вихляющей блатной походочкой и, кривляясь, задал сакраментальный вопрос: «Ты хто такой и чё те надо?» – Витя смело шагнул вперёд, но, получив неожиданный удар в челюсть, упал лицом в серую тёплую пыль. Заготовленная фраза «Я Пахомов из Нахаловки! Верни сизарей!» прозвучала не полностью. «Я Пахом…» – только и успел сказать поборник справедливости. На этом прелюдия закончилась, и все присутствующие стали бить Витю ногами. Джентльменского по нахаловским «понятиям» выяснения отношений не получилось.

Через неделю, когда перестали болеть рёбра и частично сошли синяки, Витёк пришёл в местную секцию бокса. Тренер Борисов посмотрел на Витю и всё понял без слов. На Витином лице поверх синяков и кровоподтёков крупными буквами было написано слово «месть». Борисов не стал прогонять малолетнего мстителя, зная, что многие боксёры пришли в большой спорт именно через желание отомстить обидчикам. Со временем обиды забывались, а увлечение спортом оставалось на всю жизнь.

– Тебя как звать, мальчик? – спросил тренер, вытирая полотенцем пот после спарринга.

– Зовите Пахомом, не ошибётесь! – неожиданно для себя выдал Витёк.

– Ну и чем ты в жизни увлекаешься, Пахом?

– Голубями. Сизари у меня лучшие во всей Нахаловке…были.

– Голуби – это хорошо, а бокс тебе зачем?

– А так, для равновесия!

Борисов засмеялся, и, не став выяснять, какое именно равновесие имел в виду Пахом, записал его в секцию.

Уже будучи взрослым мужчиной, Пахом вспомнил этот эпизод и задался вопросом: откуда он – малолетка, взял тогда это слово «равновесие»? Пахом не спал всю ночь, и под утро решил, что подсознательно он имел в виду равновесие между добром и злом. Всю дальнейшую жизнь Пахом старался поддерживать это равновесие, вот только понятие добра и зла у него так и осталось «нахаловское».

Глава 9

Рождественские праздники подходили к концу. Людвиг и Марта эти дни провели вместе. Они почти не выходили из номера, предпочитая заказывать еду и напитку в номер по телефону. Они без устали занимались любовью. Утолив любовный голод, с жадностью набрасывались на еду, а потом забывались коротким сном. Проснувшись среди ночи, вновь занимались любовью, и казалось, этому не будет конца.

Через несколько дней Людвиг почувствовал, что любовный марафон стал его утомлять. Марта, напротив, выглядела отдохнувшей и посвежевшей.

В один из дней, в очередной раз утолив сексуальный аппетит, Людвиг вернул себе способность мыслить аналитически. Разглядывая одевающуюся Марту, он вдруг вспомнил, что за все проведённые вместе дни, Марта ничего о себе не рассказывала. Все разговоры велись только о нём, о Людвиге. Тогда он не придал этому особого значения, посчитав, что Марта, как всякая женщина, хочет разузнать, есть ли у неё соперница и каковы её шансы стать женой состоятельного холостяка.

Теперь, на трезвую голову, это выглядело подозрительно. Марта не была похожа на охотницу за богатыми мужчинами. Она пила, но никогда не напивалась, никогда не теряла нить разговора и никогда ничего не переспрашивала. Всё, что он говорил, она запоминала с первого раза. Она была весела и раскована, но никогда, даже в минуты страсти, не теряла головы. Как все немки, она была педантична и скрупулёзна, но никогда не была мелочной. Она была типичная немка: и манера поведения, и акцент – всё говорило о том, что Людвиг провёл каникулы с уроженкой баварских Альп.

Людвиг вспомнил вечер, когда познакомился с Мартой. Почему именно она мне приглянулась? – задал он себе вопрос, и сам же ответил:

– Потому, что она была более изящна и более эффектна, чем другие девушки, и одета была со вкусом: яркий свитер, модные в обтяжку брючки, на ногах… Стоп! На ногах у неё были чёрные полусапожки с меховой опушкой на высоком каблуке. Это делало её выше и стройней других девушек, потому что другие девушки, и парни тоже, были обуты в лыжные ботинки! Значит, она присоединилась к ним позже. Вряд ли она забегала в отель переобуться. Если бы зашла к себе в номер, поменяла бы спортивный костюм на вечернее платье. Возможно, поменяла бы, но она была одета так же, как её друзья. А её ли это друзья? Может, она познакомилась с ними за полчаса до встречи со мной? На ней была другая обувь, в такой обуви не ходят на лыжные прогулки, значит, она присоединилась к ним позже. Точно! Было двое парней и две девушки. Марта была лишней, а когда компания ушла, она осталась. Почему она осталась? Вероятней всего, она осталась из-за меня. Я ей понравился. Возможно, и понравился, а может, она искала повод познакомиться со мной. Но я сам пригласил её к себе за столик. А если бы не пригласил? Если бы не пригласил, вероятней всего, она сама нашла бы повод завязать со мной знакомство. Зачем? Зачем я ей нужен? Неужели всё дело в банальной любовной интрижке? Непохоже. А может, у меня паранойя? Восемь лет меня никто не трогал. Почему? Не могли найти? Вряд ли! Парни из «конторы», если захотят, то достанут и чёрта из преисподней. Да я особо и не прятался. Неужели бывшие коллеги? Похоже. Зачем я им понадобился? Вряд ли для консультации по вопросам местного бизнеса. Возможно, решили привлечь меня в качестве помощника в какой-нибудь хитрой комбинации. Может, да, а может, и нет. Лично я им не нужен. Скорее всего, им нужны деньги. Деньги, которые лежат на известных мне счетах.

Жаль! Всё было так хорошо, так стабильно, я даже расслабился. Как там звучала фраза из известного советского фильма про разведчика:

«Пьяный воздух свободы сыграл с Плейшнером злую шутку»!

Не надо себя обманывать! Я знал, что рано или поздно они придут за мной, вернее, за деньгами. Даже странно, что не пришли раньше. Они мне подарили восемь лет. Целых восемь лет относительно спокойной жизни! Выходит, я им должен быть благодарен! Ну что же, коллеги, спасибо вам, и тебе, Марта тоже спасибо. Да, кстати, что там она поёт? Что-то полузабытое, но удивительно знакомое.

Марта что-то напевала и при этом кружилась по комнате.

– Дорогая! Ты поёшь о несчастной любви?

– Нет, милый, эта песня о молодой девушке, которая осталась сиротой и вынуждена зарабатывать себе на жизнь, ублажая мужчин в местном баре.

– Удивительные слова, ты не находишь? Как ты пела: «Я чёрная моль, я летучая мышь?»

– Кажется так, я не очень хорошо помню текст.

– Не страшно, я помогу тебе. Дальше поётся про поручика Голицына, который должен раздать однополчанам патроны, и про корнета Оболенского, который наливает вино всем желающим. Я не ошибся? Марта! Это белогвардейский романс. Его не каждый русский знает. Откуда он известен тебе, молодой немке, судящей о России по газетным заголовкам?

– Ты ошибаешься, Людвиг! Россия – моя специализация. Я переводчик. Во время учёбы неоднократно стажировалась в Москве.

– Неужели! Уж не на Лубянке ли?

– Типичная ошибка местных бюргеров: каждый, кто слышит о Москве или России, сразу вспоминает о КГБ. Да, кстати, Людвиг, а откуда тебе знаком этот романс?

– Мне его напевала моя первая жена!

– Она была русская?

– Ты удивительно прозорлива. Да, она была русская.

– И так же, как ты, работала в КГБ?

– Так же, как и ты, дорогая. Прости, кажется, у этой организации сейчас другое название?

Марта с улыбкой подошла к нему и достала из сумочки тюбик с губной помадой, который зачем-то протянула к его лицу.

– Милый, тебе не кажется, что помада слегка отдаёт карамелью?

Ответить он не успел, так как струя газа ударила ему в лицо.

Очнулся Людвиг, привязанный к креслу. Сильно болела голова и слезились глаза. Во рту пересохло и хотелось пить. В номере, кроме Марты, находилось двое молодых спортивного вида мужчин. Марта подошла к нему и несколько раз несильно ударила ладонью по щекам.

– Очнитесь, коллега! – на чистейшем русском языке произнесла она, после чего большим пальцем правой руки приподняла ему веки и заглянула в глаза.

– Кажется, наш герой в порядке, – сказала она одному из мужчин. В ответ тот кивнул головой.

– Голова болит? – снова обратилась она к Людвигу. – Ничего, это скоро пройдёт. Ну, что поговорим?

– Пить! – с трудом ворочая языком, попросил Людвиг.

Марта поднесла к его губам высокий стакан до краёв налитым холодной минеральной водой.

– Пей, это тебе поможет прийти в себя.

Через пару минут Людвиг почувствовал себя лучше и попытался пошевелить связанными за спиной руками. Бесполезно! Связали его крепко. Оставалось ждать дальнейшего развития событий. Тем временем Марта поставила стул напротив, и села, широко расставив ноги.

– Ты, наверное, догадываешься, Людвиг, что всё, что я сейчас скажу, не доставит тебе удовольствия?

– Неужели ты все четыре дня имитировала оргазм? – невозмутимо спросил Людвиг. – Знаешь, Марта, или как там тебя зовут, когда-то давно, в прошлой жизни, я был самым молодым и самым перспективным генералом КГБ. За моими плечами много успешных операций, и если я мог облажаться, то только не на любовном фронте!

– Смешно, но всё-таки облажался! Как же так, генерал? Где Ваш хвалёный профессионализм? Попался, как зелёный стажёр.

– Я не мог устоять перед твоим обаянием, ты была восхитительна!

– Ёрничаешь? Это хорошо, значит оклемался. Итак, где деньги?

– В тумбочке, дорогая.

– Я так понимаю, что разговора у нас не получится. Зря упорствуешь, милый! Ты ведь знаешь, что мы вытрясем из тебя нужную информацию.

– Знаю! Пока вы не вкололи мне химическую дрянь, которую называете «сывороткой правды», я хочу услышать ответ только на один вопрос. Марта, зачем вам, то есть «конторе», деньги? Вас плохо финансируют?

– Генерал, а зачем Вам столько денег? Я слышала, Ваш антикварный бизнес приносит неплохие доходы?

– Ну, если вы нашли меня, то, наверное, знаете, на что я трачу деньги.

– Знаем! Вы, генерал создали под видом лицея для мальчиков школу малолетних террористов, которых после обучения продаёте во все экстремистские организации мира. Неплохой бизнес, в довесок к торговле иконами.

На этом обмен мнениями закончился, и Марта сделала генералу укол в левое предплечье. Сначала он ничего не почувствовал, потом в области затылка появилось ощущение тепла, которое стало быстро разливаться по всему телу. Комната приобрела искривлённые формы, но предметы стали более выпуклыми и яркими. Потом пришло возбуждение и захотелось общаться, всё равно с кем, лишь бы выговориться. Он слишком долго молчал – целых восемь лет. Нет, он молчал всю службу, всю жизнь. Он стал копилкой государственных секретов. Он так много знает, но он больше не в силах хранить эти секреты, они тяготят его, разрывают его естество, ему срочно надо выговориться. Перед глазами всплыло лицо Марты.

– Милый я здесь! Ты слышишь меня?

Какая она красивая!

– Да, Марта я слышу тебя! Я люблю тебя! Хочешь, я расскажу, как я жил без тебя? Мне очень было плохо без тебя, Марта! Даже когда я уехал из страны, мне не было так плохо.

– Людвиг, куда ты уехал?

– Сначала я уехал к своим родственникам на Украину. Оттуда я перебрался в Польшу, а через полгода в Германию.

– Милый, зачем ты уехал в Германию?

– Я искал тебя Марта, потому что я тебя люблю!

– Чудесно дорогой, но что ты ещё делал в Польше и Германии?

– Я искал нужных мне людей, я перевёл счета из Англии в швейцарские банки, я готовился.

– Ты умница, Людвиг, а теперь расскажи своей Марте, к чему ты готовился.

– Да, Марта, я расскажу тебе… Я готовился… Я готовился к осуществлению своей мечты. Я люблю тебя, Марта!

– Я тоже люблю тебя дорогой, но о чём была твоя мечта?

– Я мечтал создать… я хотел… я пытался… и у меня получилось!

– Что получилось, Людвиг? Что? Дорогой, я здесь! Ты видишь меня? Людвиг!

Но Людвиг уже ничего не видел и не слышал: сердце ветерана тайных операций дало сбой, и он потерял сознание.

– Кажется сердечный приступ, – приподняв веко Людвигу, произнёс один из мужчин.

– Развяжите и уложите в постель, – приказала Марта, а сама под видом работника отеля стала звонить по телефону в больницу.

Покидая номер, один из мужчин спросил:

– Марта, а он тебе нравится?

– Ты хочешь узнать, малыш, почему я не оставила его умирать связанным в кресле? – глядя на напарника в упор, задала встречный вопрос Марта. – А для того милый, чтобы спасти наши с тобой задницы! Если бы наутро горничная обнаружила в номере связанный труп, то к полудню у нас на хвосте была бы вся полиция Берна, а на ужин мы бы хлебали тюремную баланду!

– Марта, мы так и не успели узнать, где он прячет деньги. Мы провалили задание! Центр за это по головке не погладит.

– Спокойно, малыш. Деньги здесь, в Берне, не зря же он полдня ходил из банка в банк. Дело за малым: узнать номера счетов. Ах, как не вовремя он отключился! Но я кое-что нашла у него в бумажнике, – и Марта показала напарнику несколько визитных карточек. – Осталось узнать, как эти люди связаны со счетами в швейцарских банках.

– А ты уверена, что эти визитки имеют хоть какое-то отношение к нашей операции?

– Уверена! Ты бы стал хранить старые визитки в потайном кармане бумажника?

Глава 10

В семнадцать лет Пахома, так же, как и его друзей, которые на момент призыва не сидели в зоне, не ходили под условным сроком и не находились под следствием, призвали на службу в армию. «Непобедимая и легендарная» встретила Пахома неласково. Едва он ступил на территорию призывного пункта, как сразу столкнулся с тремя пьяными призывниками, которые искали деньги для продолжения банкета. Пахом денег не дал, так как на этот банкет приглашён не был. Тогда его оппоненты прямо в казарме попытались разъяснить ему, что он неправ.

Не ведал тогда призывник Пахомов, что обыкновенная по армейским меркам драка послужит ему хорошей рекомендацией. В тот день на призывной пункт прибыл очередной «покупатель» – старший лейтенант с голубыми погонами и эмблемами ВДВ в петлицах. Старлей внимательно смотрел из-за колоны на «дискуссию» Пахома с тремя призывниками и не вмешивался. На своём веку он видел много драк, можно сказать, драки были его профессиональной обязанностью. Старлей хорошо дрался сам, и как инструктор по рукопашному бою ежедневно обучал этой премудрости других. Ему понравились напористость и бесстрашие Пахома. Когда Пахом проходил мимо, офицер остановил его, и внимательно оглядев с головы до ног, задал один вопрос:

– В десант пойдёшь?

– Отчего же не пойти, пойду! – ответил Пахом и шмыгнул разбитым носом. Так Пахом и ещё два десятка призывников попали в сержантскую «учебку»[13].

Тот, кто служил, знает, что тяжелей «учебки» в армии только дисбат. Всё, чем пугали пацанов на гражданке – всё это есть в «учебке».

Прослужив пару месяцев, Пахом понял: самое страшное – не многокилометровые кроссы по пересечённой местности, не прыжок с парашютом на ночной лес и даже не «дедовщина». Страшно, когда всё по Уставу. В «учебке» всё было по Уставу. Сержантские «лычки» зарабатывались кровью и потом. Пахом знал, что через полгода их выпуск отправят в Афганистан, но даже это его не пугало. Он был согласен и на Афган, и на Новую Землю, и на Талды-Курган, лишь бы поскорей вырваться из ненавистной «учебки». Но расстаться с «учебкой» ему не дали. В мае, накануне очередного прибытия курсантов, его вызвал ротный и без долгих предисловий предложил остаться в «учебке» на должности заместителя командира взвода. В армии на предложение старшего по званию принято отвечать согласием. Пахом согласился. Кроме того, сама мысль о том, что он остаётся в «учебке» сержантом, приятно согревала его курсантскую душу. Сержант в «учебке» – царь и бог! Ему принадлежат курсантские тела и души. От него зависит, будешь ли ты жить по распорядку или по Уставу с большой буквы «У». Если по Уставу – пиши пропало!

По Уставу – это значит, что за нарядом по кухне последует наряд в автопарке, потом караул, а после караула – наряд в гарнизонном патруле. Наряды будут чередоваться с небольшими перерывами на сон, строевую подготовку и разгрузку цемента. Через месяц такой службы солдат впадает в прострацию, поэтому задавать ему самый популярный в армии вопрос «Сколько дней до дембеля?», просто не рекомендуется.

В армии Пахом научился многому. На занятиях по рукопашному бою его били и безжалостно швыряли на маты, а иногда и мимо. Зато Пахом научился держать удар и не бояться боли. На стрелковой подготовке его заставляли разбирать, собирать оружие и стрелять до мозолей на указательном пальце. Благодаря этому Пахом владел всеми видами стрелкового оружия, стоящего на вооружении в ВДВ.

Его учили прыгать с парашютом, и Пахом уверенно, без страха выпрыгнул из брюха самолёта навстречу прекрасной и одновременно пугающей, стремительно приближающейся земле. Страх пришёл позже, когда Пахом в поле собирал парашют и с удивлением поглядывал в голубую высь.

После первого прыжка Пахом уяснил простую, но очень важную истину: надо твёрдо верить в себя и в успех предприятия, даже если это прыжок через пропасть.

Но самое главное – в армии Пахом получил первый и бесценный опыт работы с людьми, или, как любил говорить ротный «с лишним составом». Со временем Пахом открыл в себе редкую способность разбираться в людях, какими бы словами и поступками они ни прикрывались. Казалось бы, человек исполнительный, аккуратный, с начальством вежлив, с сослуживцами свой «в доску», но нет у Пахома доверия к нему. «Душонка у него мелкая и гнилая!» – говорит про него Пахом. Проходит время – и солдат оказывается в санчасти! Вот только у бойца не ангина и не простуда, а множественные ушибы и перелом челюсти, которые он получил от сослуживцев, взамен украденных у них ночью денег.

Но хорошо и гладко в жизни не бывает, и если жизнь что-то даёт человеку, то требует от него что-то взамен. Так в характере Пахома появилась нехорошая черта: стал он злопамятен и нетерпим к тем, кто становился у него на пути. Однажды, после отбоя, Пахом вызвал в каптёрку, где с друзьями-сержантами баловался чифирём, недавно прибывшего в «учебку» курсанта. Курсант был на голову выше Пахома, и по весовой категории значительно его превосходил. В нарушителях курсант не числился, но делал всё нехотя, приказания Пахома воспринимал с ухмылочкой, и поглядывал на последнего свысока. Когда курсант зашёл в каптёрку, там сразу стало тесно. Из одежды на нём были синие до колен трусы и кирзовые сапоги с короткими голенищами. Пахом, не торопясь, поставил кружку с чифирём на край тумбочки и подошёл к курсанту.

– Я вызвал вас, товарищ курсант, чтобы обратить Ваше внимание на физическую подготовку, – спокойно произнёс Пахом, подражая командиру взвода.

– Обращайте! – ухмыльнулся курсант.

– Обращаю! – в тон ему ответил Пахом и молниеносно провёл классическую «двойку»: удар левой в солнечное сплетение и второй, не менее сильный удар правой по корпусу. Курсант на мгновение завис всей тушей над Пахомом, после чего рухнул на свежевымытый пол каптёрки.

– Больно? – участливо спросил Пахом, склонившись над поверженным насмешником и не дожидаясь ответа, нанёс третий удар костяшками пальцев точно в переносицу. От такого удара у курсанта мгновенно «заплыли» оба глаза и под глазами образовались два симметричных кровоподтёка цвета ночной фиалки.

– Учитывая Ваше нынешнее физическое состояние, – как ни в чём не бывало, продолжил Пахом, потирая костяшки пальцев, – я Вам настоятельно советую, начиная с завтрашнего дня, в течение месяца, после отбоя делать по десять подходов к турнику для отработки упражнения «подтягивание». Десять подходов по десять подтягиваний каждый. А теперь можете идти.

Когда курсант выполз из каптёрки, Юрка Поляков, земляк Пахома, помедлив, спросил:

– Ты, это… ты, Пахом, не сильно того…? Палку не перегнул?

– Нет, не сильно, но могу сильнее, – спокойно ответил Пахом, допивая остывший чифирь. И все поняли: этот сможет, этому поперёк дороги не становись!

С Харьковским Пахом встретился в «лихие девяностые», когда Пахома попёрли из милиции, где он после армии работал опером. Во время одного из дежурств Пахом взял «братка» прямо над тёплым трупом собутыльника, которого «братан» во время пьяной ссоры замочил из китайского «ТТ». Погибший был осведомителем Пахома, и по оперативным документам проходил под кличкой «Сивый». За секунду до того, как на запястьях убийцы защёлкнулись «браслеты», последний успел сбросить ствол. Пистолет долго искали, но не нашли. Тогда Пахом привёл «братка» к себе в кабинет и приступил к задушевной беседе, во время которой последний не оценил благородных порывов опера, повёл себя безрассудно, чем наплевал в пахомовскую душу. Зря он это сделал. Пахом этого не любил. Не любил и не прощал!

После скоротечного, но безрезультатного допроса «братка» отвезли в реанимацию, где врачи долго боролись за его никчёмную жизнь. Бандит выжил, но Пахому руководство предложило уволиться «по-тихому», не дожидаясь результатов служебного расследования. Пахом сдал в дежурку табельный «Макаров» и подал по команде рапорт об увольнении.

Выйдя из стен родной «ментовки» на широкие ростовские улицы, Пахом призадумался. Гражданской специальности у него не было, да и не лежала душа у него к спокойной жизни. Оглядевшись, Пахом с удивлением обнаружил, что на фасадах немногочисленных ростовских предприятий, выживших после «перестройки», кумачовые транспаранты с надписью «Мы ждём тебя, Пахом!» почему-то отсутствовали. Тогда Пахом зашёл в первый попавшийся на его пути банк. Это был «Ростсельхозбанк» – первый банк, созданный в ту лихую годину Харьковским. Банку требовались охранники. Послужной список Пахома начальнику охраны банка понравился, и он повёл кандидата на беседу к шефу.

– За что из милиции уволили? – напрямую спросил Харьковский, изучив пахомовские документы.

– Да так, за мелочёвку. Одному господину в рыло дал! – честно признался бывший мент.

– Лихо! – подытожил Харьковский. – Ну, а если я тебя на работу возьму, ты и мне по физиономии настучишь?

– Будет за что, настучу, – ответил Пахом, глядя в голубые глаза работодателя.

В других учреждениях после такого ответа приём на работу был бы закончен, и дюжие охранники вывели бы Пахома под белые рученьки за ворота банка, но, к счастью грубияна, это был банк Харьковского, а Харьковский любил неординарных людей. Позже Захар Маркович не раз хвалил себя за то, что взял Пахомова к себе в банк. Как оказалось, Пахом был незаменим для выполнения «особых» поручений и разрешения всякого рода «щекотливых ситуаций».

Карикатурный облик Пахома зачастую играл ему на руку. Мало кто воспринимал низкорослого кривоногого мужичка с лысой головой всерьёз. Из армейского опыта Пахом знал, что недооценка противника ведёт к поражению. Под маской простачка-недомерка скрывался умный и хитрый противник. В драке Пахом был беспощаден. Он не страдал излишним благородством и редко оставлял противнику шанс на отступление. Те, кто этого не знали, платили кровью. Своей кровью.

Однажды «залётные»[14] москвичи решили «пощипать» Харьковского и, как водится, наехали на банк по всем писаным и не писаным правилам. Чтобы клиент был сговорчивее, москвичи провели акцию устрашения: сожгли гараж вместе с «Мерседесом» Харьковского, и поздно ночью, когда в банке не было никого, кроме охраны, пальнули из гранатомёта в окно его кабинета. Из персонала никто не пострадал, но материальный ущерб был значительным.

Обычно после такой обработки клиент теряет волю к сопротивлению и покорно отдаётся в бандитские руки. Над банком или фирмой утверждается «крыша», которая «доит» клиента до последнего деревянного рубля. Но Харьковский не собирался платить. Он был на своей территории, и не мог допустить, чтобы какие-то «залётные» его «обули»[15]. Банкир вызвал Пахома и предложил ему уладить проблему.

– Возьми людей, сколько надо, делай что хочешь, но чтобы после этой разборки ко мне никто не совался! Понятно?

– Понятно! – ответил Пахом. – Только люди мне не нужны. Сам справлюсь.

– А что тогда нужно?

– Нужно помещение, желательно за городом, и деньги.

Помещение нашли быстро: Захар Маркович уступил на время свой загородный дом.

Передавая Пахому деньги и ключи от дома, Харьковский пошутил:

– Только блюдей туда не води!

– Именно это я и собираюсь сделать, – серьёзно ответил Пахом.

Утром следующего дня Пахом на работу в банк не приехал. Пахом трудился за городом. Он добросовестно исследовал участок вокруг особняка Харьковского и остался недоволен. Для операции, задуманной им, участок был слишком открытым. Тогда Пахом вышел за ворота и долго смотрел из-под руки вдаль. Потом, приняв какое-то решение, пошёл по дороге, которая вела в город. Примерно через километр Пахом остановился. Ему приглянулась балочка, заросшая густым кустарником. На краю балочки, как на картинке, живописно расположились две берёзки. Пахом даже крякнул от удовольствия.

«Кажется то, что надо!» – решил он и, сойдя с дороги, тщательно исследовал кусты и балку.

Довольный выбранным объектом, Пахом вернулся в коттедж, где провёл ревизию хозяйских запасов. Огромный, похожий на платяной шкаф, холодильник был забит продуктами до отказа. Спиртного в баре было много, даже слишком много.

– Как бы не перепились господа сыщики! – подумал Пахом и решил большую часть бутылок припрятать.

Закончив с делами, Пахом соорудил себе из хозяйских запасов бутерброд, который размерами напоминал «Титаник», и открыл бутылочку светлого пива. Взвесив на руке чудо-бутерброд, Пахом решил, что в еде стоит соблюдать меры безопасности.

«Такой шмат если на ногу уронишь, перелом будет!» – подумал Пахом и с удовольствием впился в бутерброд зубами.

Покончив с едой, он достал старую записную книжку, сохранившуюся у него со времён службы в милиции, и стал названивать в город. Первый звонок Пахом сделал бывшему коллеге, начальнику уголовного розыска майору Кислицину.

– Понимаешь, Костя, наехали на нас по крупному, помощь твоя нужна. Очень нужна! Прямо завтра и нужна! – вещал в рубку Пахом. – Ну, а шеф мой, как говорится, за ценой не постоит!

– Ты приезжай в Управление, заявление напиши, чтобы всё чин-чинарём было, а детали мы с тобой обмозгуем. – согласился Кислицын.

– Еду! Уже еду! – прокричал в трубку бывший мент и пулей вылетел из коттеджа.

В прокуренном кабинете Кислицина было неуютно: на столе, вперемешку с неубранными пепельницами и немытыми чайными чашками, были разбросаны бумаги, на стенах висели фотографии неопознанных трупов и объявленных в розыск бандитов. Вдоль стены располагался продавленный диван, который частенько использовался операми на дежурстве не только как спальное место, но и как брачное ложе. Не один десяток воровок, мошенниц и просто красивых но беспутных растовчанок прошли через этот диван. Единственное, что отличало кабинет Кислицина от кабинета рядовых оперов, так это наличие холодильника.

В холодильник Пахом выгрузил из своего бездонного портфеля бутылку армянского коньяка, пару бутылок водки «Русский стандарт», солидных размеров окорок и три банки консервированной ветчины. На стол, поверх бумаг, гость водрузил большую банку растворимого кофе, пачку галет и целый шмат любимого Кислициным венгерского шпика.

От такого изобилия у Кости Кислицина потекли слюнки.

– Давай кофе попьём и закусим, а о делах после поговорим, – предложил Пахом, поймав голодный взгляд бывшего коллеги.

Они пили кофе и закусывали галетами. Кислицын не удержался и соорудил себе бутерброд из найденного где-то в недрах стола куска зачерствевшего хлеба и солидного ломтя венгерского шпика. К водке и коньяку они не прикасались: Пахом вообще не любил крепкие напитки, предпочитая пиво, а Кислицын стеснялся пить один, поэтому решил отложить выпивку до вечера.

Допив кофе, Пахом смахнул с губ галетные крошки и приступил к изложению своего плана.

– Я всё продумал. Твоим людям и делать ничего не надо. Приедем на «стрелку», место я выбрал хорошее, и пусть сидят себе в кустах, меня страхуют. Разговаривать с бандюками я сам буду, ну, если что-то пойдёт не по плану, так меня прикроют. Всего и делов!

– Мягко стелешь! – промычал Кислицын, дожёвывая бутерброд. – А если моих ребят перестреляют? Помнишь, как в известном фильме: «Собирайтесь! В Марьиной Роще засаду перебили»!

– Ах, Костя, Константин! – с укоризной произнёс Пахом, – Если что-то пойдёт не так, то меня первого шлёпнут, а мне моя жизнь дорога, как память! Живы будут твои ребята. Живы и здоровы. Это я тебе обещаю. Ну, а за риск у нас доплата по отдельной статье.

С этими словами Пахом вынул из портфеля пухлый конверт и передал Кислицину. В конверте была тугая пачка зелёных американских денег.

– Не надо, Пахом! Зачем? – застеснялся Кислицын и отодвинул конверт от себя.

– Бери Костя, бери! Это не подстава. Будем считать, что ты взял у меня в долг, сроком этак лет на двадцать.

Кислицын был честный мент, и денег раньше никогда не брал, за что его Пахом очень уважал. Костя выделил бы людей и без подарка в конверте, но Пахом знал, что в Управлении второй месяц не выдавали зарплату, и что жена начальника уголовного розыска не может кормить грудью своих девочек– близнецов, так как у неё от недоедания пропало молоко[16].

Вечером этого же дня Пахом положил на стол Харьковского листок с планом местности. На плане была крестом помечена балочка с двумя берёзками.

– Звоните «залётным», назначайте встречу на завтра, часов на семь вечера. Я буду ждать их здесь! – и Пахом ткнул пальцем в крестик на плане.

Второй звонок по номеру, найденному в своей милицейской записной книжке, Пахом сделал из личного кабинета. На дверях пахомовского кабинета висела красивая медная табличка, надпись на которой уведомляла посетителей, что владелец данного кабинета не кто иной, как «Начальник службы безопасности Пахомов В.С.».

Устроившись удобно в высоком кожаном кресле, Пахом набрал полузабытый телефонный номер.

– Алло! Виолетта Павловна? Доброго здоровьица. Как жизнь половая? Как бизнес?

– Чего это ты, волчара, моим бизнесом интересуешься? – неласково спросил его женский голос с приятной хрипотцой. – Тебя из «ментовки» поганой метлой вычистили, а ты всё не успокоишься!

– Об этом, лапушка, мы поговорим с тобой попозже, когда ты придёшь ко мне на шёлковые простыни.

– Что бы я…! Я к тебе…! Да ни за какие деньги! – взвыла невидимая собеседница.

– Поспорим? – усмехнулся Пахом и назвал сумму.

Возникла затяжная пауза, во время которой Пахом хлебнул нарзана прямо из горлышка открытой бутылки.

– Я подумаю, – ответил женский голос из телефонной трубки. – Но ведь ты не за этим звонишь? Я ведь тебя, Пахом, хорошо знаю.

– Вот что мне в тебе, Виолетта, нравится – так это редкое сочетание ума и красоты, и если бы не твоё распутство, я бы к тебе сам посватался!

– Льстец кривоногий! Не тебе меня воспитывать. Говори, чего надо.

– Любви, Виолетта! Большой, и по возможности чистой любви, причём в двух экземплярах. Гости у меня завтра будут, так что ты мне двух своих девочек часикам к двенадцати подгони. Да не шалав вокзальных, а чтобы девочки были с понятием, разговор могли поддержать, ну и во всех других отношениях приятными были.

– Много просишь. Ну да ладно. Есть у меня парочку интеллектуалок с сексуальным уклоном. Работают, правда, без фантазии, по трафарету, но языком молоть горазды.

– Вот и ладненько. Пусть подъедут за город к фазенде Харьковского.

– Харьковского? Мои девочки ещё так высоко не залетали! Неужто Захар Маркович сподобился?

– Причём здесь Захар Маркович? Я же тебе говорю, гости у меня.

– Поняла. Для себя заказывать будешь?

– Я же тебе, Виолетта, не изменяю!

– Ладно, праведник, тебе видней. А то есть у меня девочка-персик, из молодых да ранних, всё при ней, и в любви большая выдумщица. Последнее время «папики» толстопузые её только и заказывают.

– Не искушай!

– Ладно, не буду. Слушай, Пахом… а что, простыни у тебя правда шёлковые?

На следующий день, в обед, Пахом встречал дорогих гостей. Кислицын прислал оперов не самых умных, но верных и умеющих держать язык за зубами. Это были два Шурика – Саша Манкин и Саша Карогод.

Манкин и Карогод были совершенно два разных человека, да и в возрасте между ними была разница в десять лет, но бессонные дежурные ночи и совместно проведённое в засадах время сдружили этих непохожих людей.

Манкин был молод, горяч, и ещё упивался милицейской романтикой. За романтический настрой и лихой казацкий чуб Манкина любили женщины. Манкин отвечал женщинам взаимностью, никогда не разделяя любимых на потерпевших, свидетелей и подозреваемых, коими они являлись. Романы следовали друг за другом непрекращающейся чередой, что очень огорчало жену Манкина. Боевая подруга сыщика неоднократно пыталась вразумить легкомысленного супруга, после чего Манкин появлялся на работе с расцарапанным лицом. Пристыженный Манкин на время затихал, но как только следы внушения на лице заживали, вновь пускался во все тяжкие.

Карогод был коренаст, молчалив и холост. Годы, проведённые в уголовном розыске, сделали из него закоренелого циника, что не мешало ему быть хорошим опером. Начальство уважало Карогода, Карогод уважал охлаждённую водку.

К женщинам Карогод относился индифферентно. «Нет женщины – нет проблемы»! – любил повторять старый опер. На своём милицейском веку Карогод повидал огромное число падших женщин, убийств и самоубийств на почве ревности, преступлений во имя любви, и изнасилований, которые, со слов обвиняемых, тоже совершались «по любви». Всё это наложило на психику ветерана уголовного сыска определённый отпечаток, поэтому если и находилась желающая приголубить старого холостяка казачка, Карогод делал вид, что не замечает адресованных ему знаков внимания и всячески игнорировал бедную женщину.

Пахом принимал гостей с размахом, не потому, что был щедр за чужой счёт, а потому что исполнение роли, которая отводилась гостям в его гениальном плане, должно было начинаться не на «стрелке», а уже здесь – за накрытым столом.

Учитывая уровень воспитания, а также влияние среды и контингента, с которым гостям приходилось общаться практически ежедневно, Пахом не стал доставать из буфета столовое серебро и саксонский фарфор. Стол был накрыт по-простому, но обильно. По центру стола возвышалась многоярусная фруктовая ваза, заполненная апельсинами, яблоками и виноградом. Вершину вазы венчал большой спелый ананас, который придавал сервировке стола лёгкий буржуазный оттенок. При приготовлении горячих блюд Пахом ограничился тушёной картошкой с мясом и зажаренными в духовке цыплятами. Зато холодных закусок было хоть отбавляй!

Здесь было блюдо с нарезкой из ветчины, сочной буженины и окорока «со слезой». Жирная тихоокеанская селёдка, пересыпанная кольцами репчатого лука и украшенная зеленью, мирно соседствовала с огромной миской помидорного салата; матово поблёскивал тонко нарезанный «голландский» сыр, а отделения в хрустальной менажнице были заполнены чередующимися порциями чёрной зернистой и красной паюсной икры, что делало её похожей на колесо рулетки. Сложенные бледно-розовой пирамидкой мочёные яблоки наполняли обеденный зал тонким ароматом ранней осени и ещё чем-то неуловимым, но до боли знакомым. Возвышающаяся над закусками небольшая горка маленьких крепких малосольных огурчиков с пупырчатой светло-зелёной кожицей откровенно провоцировала на рюмку-другую чистой, как слеза младенца, холодной водочки.

Ближе к обеду поспело горячее, и Пахом выставил на стол большое фарфоровое блюдо, на котором, истекая жиром, раскинули крылышки в последнем полёте жареные цыплята. Рядом Пахом поместил неэстетичную на вид, но вместительную чугунную утятницу с аппетитно пахнущей тушёной картошкой с бараниной, которую Пахом щедро сдобрил чёрным перцем, солью, лавровым листом и молодым чесноком. Всё это кулинарное великолепие было дополнено запотелыми бутылками с охлаждённой водкой. Окинув взглядом сервировку стола, Пахом подумал, и для придания мероприятию большего официоза добавил пару бутылок «Советского шампанского».

Гости не заставили себя долго ждать. Карогод и Манкин прибыли в неизменных кожаных куртках, под которыми угадывались наплечные кобуры, отягощённые табельными «Макаровыми». Оружие Пахом сразу отобрал и со словами: «Нечего женщин стволами пугать!» – запер в хозяйский сейф. Гости, увидев накрытый стол, быстро разоружились и, пропустив мимо ушей фразу про женщин, потянулись к закускам. Но Пахом разрешил выпить только по одной рюмке.

– Слышь, Пахом! Мы вроде как на операцию ехали, а попали на банкет. Праздник, что ли, какой? – хрустнув огурчиком, спросил Сашка Карогод.

– Угу, праздник… День святого опера и ментовской богоматери! – в тон ему ответил Пахом, нанизывая на вилку розовый ломтик ветчины. – План такой: сначала гуляем по полной программе, девчонок треплем, а вечером на «стрелку».[17] Тут недалече балочка есть – место тихое, укромное, кустами поросшее. Вот в тех кустиках вы меня и будете страховать.

– А девчонки зачем? – для проформы спросил Манкин.

– Девчонки? Да так, для снятия стресса и поднятия тонуса.

– Нашёл что поднимать! Этот тонус у Санька никогда не опускается! – заржал Карогод, но его перебил мелодичный дверной звонок.

– Ну, вот и дамы, легки на помине.

Пахом поднялся и пошёл открывать дверь.

– Шлюхи! – констатировал Карогод, привыкший называть вещи своими именами.

Через минуту Пахом ввёл в зал под руки двух девушек. Виолетта Павловна не обманула, девушки были чудо как хороши. На вид им было лет по двадцать. Стройные и одетые со вкусом, по моде, они манили к себе, и не было сил противиться их обаянию. Старый опер тихонечко охнул и про себя помянул чью-то маму. Манкин, наоборот, весь подобрался, как легавая на охоте, да так и застыл с вилкой в руке.

– Знакомьтесь! Это Алла, а это Настенька, – произнёс Пахом, довольный произведённым эффектом.

Алла была с огненно-рыжей причёской «а-ля Пугачёва», тонкой талией и высокими стройными ногами, которые умышленно выставляла напоказ, слегка задрапировав мини-юбкой.

Окинув профессиональным взглядом мужчин, она не стала дожидаться, пока выберут её, а предпочла сделать это сама. Оценив молодость и лихой полынный чуб Манкина, решила остановить свой выбор на нём. Покачивая бёдрами, Алла продефилировала через зал и опустилась на свободный стул рядом с оцепеневшим Манкиным.

Настенька была брюнеткой с матовой кожей, широко распахнутыми зелёными глазами и большой аппетитной грудью. Одета она была в лёгкое белое платье с большим вырезом на спине и приличным декольте спереди. Мужчине даже не надо было раздевать девушку, чтобы оценить её достоинства. Платье выгодно подчёркивало стройность фигуры и богатые выпуклые формы. Настя, опустив ресницы, робко присела рядом с Карогодом и, протянув ему узкую ладошку, тихонько произнесла:

– Анастасия. Можно просто Настя!

– Карогод. Александр Иванович. Можно просто… Карогод. – смутился матёрый опер, осторожно пожимая девичью руку своей сильной короткопалой лапой.

– Предлагаю выпить за знакомство, – произнёс Пахом, наполняя фужеры мужчин холодной водкой.

– Мне тоже беленькой! – попросила Алла и подставила рюмку.

– Александр Иванович, налейте мне вина, пожалуйста! – взмахнув ресницами, произнесла Настя.

У Карогода сладко заныло в груди, и сердце старого холостяка забилось чаще. Схватив бутылку шампанского, Карогод сорвал пробку и окропил благородным напитком не только жареных цыплят, но и стоящего напротив Пахома. Пахом крякнул, но ничего не сказал.

– Чудесно! – захлопала в ладоши Настя. – Будут цыплята в винном соусе!

Чтобы скрыть смущение, Карогод хватил сразу полный фужер ледяной водки, но ничего не почувствовал. Настенька, слегка пригубив шампанское, с неподдельным интересом смотрела на Карогода, который неумело пытался за ней ухаживать.

Выпили по второй. За столом стало шумно. Алла с Манкиным стали пить на брудершафт, чем развеселили всех присутствующих. Карогод, не закусывая, опрокинул в себя ещё фужер водки, и почувствовал, как тёплая волна поднимается откуда-то из глубины души и заполняет всё его существо.

– Не пейте так много! – попросила Настя, положив маленькую ладошку поверх руки Карогода.

За время службы в милиции Карогода дважды били ножом под рёбра и один раз кастетом по затылку, он переворачивался в машине, когда пытался достать угонщика, ему прострелили голень правой ноги во время задержания местного авторитета, но прикосновение молодой девушки причиняло ему ни с чем не сравнимую боль – сладостную боль. Матёрый опер смачно крякнул и впервые за много лет понял, что готов без боя сдаться на милость победителю, верней победительнице.

– Не буду! – пообещал Карогод и щедро положил в её тарелку тушёной картошки.

– Ой, как много! Куда мне столько? – засмеялась Настя, отчего на её щеках появились симпатичные ямочки.

От этих ямочек Карогод окончательно потерял голову. Душа старого циника, сломав коросту недоверия, расправила крылья и полетела навстречу чудесным ямочкам.

– А Вы на Аксинью похожи! – расчувствовался Карогод, забыв, что перед ним девочка по вызову.

– Аксинью?… Ах да, Шолохов! Может быть. – улыбнулась Аксинья по вызову и тряхнула волосами цвета безлунной ночи.

Пахом, как опытный режиссёр, внимательно следил за домашним спектаклем, где разгорались нешуточные страсти.

– Ну что Вы, корнет, так торопитесь? Давайте ещё за столом посидим. Вы мне стихи почитаете, – донеслось с другого конца стола, где Манкин пытался определить качество нижнего белья своей подруги на ощупь.

– Александр! Попридержи коней! – осадил Пахом любвеобильного Манкина.

Манкин отлепился от подруги и метнулся к Пахому.

– Пахомыч! Где тут у тебя можно…

– На втором этаже налево по коридору две спальни, – перебил его Пахом., – Выбирай любую, только покрывало снимите. Как-никак Иран, ручная работа!

Манкин пообещав Алле прочесть всего Пушкина и Блока наизусть, утащил её на второй этаж.

– А Вы, Александр Иванович стихи знаете? Прочтите, пожалуйста. – вежливо попросила Настя и заглянула Карогоду в глаза. Карогод тряхнул головой, и с чувством выдал знакомые ему со школьной скамья есенинские строки:

«Вечер чёрные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Не тебя разлюбил ли вчера?»

– Как это грустно! – произнесла Настя и погладила его ладонью по небритой щеке.

– Лучше бы она меня ударила! – подумал Карогод и почему-то заплакал.

– Ну, что Вы, Саша! Не надо! Вам надо отдохнуть. Пойдёмте со мной, я Вас уложу.

В спальне, лёжа поверх иранского покрывала ручной работы, Карогод тихонько плакал, уткнувшись лицом в обнажённую женскую грудь, и ему хотелось умереть от счастья. Впервые в жизни ему было так хорошо. Анастасия гладила его по голове, и ей тоже хотелось умереть, потому что ей в жизни было очень плохо!

Оставшись один, Пахом терпеливо выжидал, пока Манкин закончит «читать стихи». Когда ритмичное постукивание спинки кровати о стенку сменилось богатырским храпом, Пахом встал из кресла и открыл сейф с оружием…

Разбудив гостей на вечерней заре, Пахом напоил их холодным клюквенным морсом, и, открыв сейф, выдал две наплечных кобуры с табельным оружием. Девушек опытный Пахом отправил восвояси заранее, понимая, что теперь две лишние пары глаз ему ни к чему. Вооружившись, опера вышли из особняка и послушно пошли за Пахомом по дороге. В балочке Пахом лично определил место каждому, строго-настрого запретив вмешиваться.

– А если тебя убивать будут? – спросил любопытный Манкин.

– Если будут убивать, тогда палите со всей дури! Но это вряд ли…

Пахом встал на видном месте возле двух берёзок и стал ждать. Вскоре он услышал шум мотора, и к балочке подъехала иномарка с потушенными фарами. Из машины вышли трое мужчин. Двое «залётных» были коротко стриженные накаченные «бычки»[18], с торчащими из-за пояса спортивных штанов рукоятками пистолетов. Третьим был солидный мужчина, примерно сорока лет, одетый, несмотря на тёплый вечер, в длинный кожаный плащ. Незнакомец огляделся, и, увидев Пахома, спрятал руки в карманы плаща. Договаривающиеся стороны сблизились.

– Ты кто такой? – спросил «бычок», догадавшись, что имеет дело не с Харьковским.

– Я начальник службы безопасности банка. Господин Харьковский поручил вести переговоры мне.

– С тобой «базара»[19] не будет! Вызывай Харьковского.

– Не торопитесь, господа. Мой шеф поручил мне сделать Вам очень заманчивое предложение. Давайте обсудим всё спокойно, а чтобы наша беседа носила мирный характер, предлагаю положить стволы на землю.

Бандиты переглянулись, но после того, как Пахом достал из-за спины два «макаровых», быстро выхватили из-за пояса свои пистолеты.

– Я же сказал: спокойно. Стволы на землю, – повторил Пахом, и первый стал нагибаться, чтобы положить около себя два своих пистолета. Бандиты нехотя последовали его примеру, и в тот момент, когда они коснулись воронёными стволами земли, Пахом с поворотом через правое плечо упал на спину, и мгновенно выкинув вперёд руки, произвёл два выстрела. Не дожидаясь результата, он свёл кисти рук вместе и выстрелил поверх головы незнакомца в плаще. Бандит от страха присел, но рук из карманов не вынул.

Пахом перевернулся на живот, и быстро, как кошка, вскочив на ноги, не меняя прицела, произнёс:

– Уходи! Скажешь своим, Харьковский не любит, когда его «доят»[20] Так что найдите себе другую «корову»[21].

Опустив пистолеты, Пахом повернулся к незнакомцу спиной и сделал шаг вперёд. В этот момент бандит выхватил из кармана плаща короткоствольный но мощный «бульдог», и выстрелил Пахому в спину. За секунду до выстрела Пахом спинным мозгом почуял опасность. Слегка согнувшись, он мгновенно сунул руку с ПМ под левую мышку, и, не глядя, выстрелил. Два выстрела слились в один. Бандитская пуля, пролетев поверх пахомовской головы, ударила в берёзку, и с её тоненькой веточки, плавно покачиваясь, упал на землю одинокий, по-летнему зелёный листок. Тяжёлая девятимиллиметровая пуля из пистолета Пахома угодила бандиту прямо в лоб. Незнакомец тяжело рухнул на спину, и бандитская душа незримо отлетела в потемневшие небеса, на которых проступили первые звёзды.

Пахом остался верен себе: он редко кому оставлял шанс на отступление.

Из кустов с треском вылезли бледные и окончательно протрезвевшие Шурики.

– Пахом! Скотина кривоногая! Ты что наделал? Ты же троих человек завалил! – залепетал Манкин.

– Во-первых, не людей, а бандитов. А во-вторых, это не я, а вы их завалили! Так сказать, спасая меня, как ценного свидетеля, вы вынуждены были применить оружие без предупреждения.

С этими словами Пахом протянул операм два пистолета ПМ. Карогод знал закреплённый за ним ПМ, как своё отражение в зеркале, поэтому сразу выхватил пистолет из правой ладони Пахома. В левой руке Пахом держал оружие, закреплённое за Манкиным. Опера рванули пистолеты из наплечных кобур, и с удивлением обнаружили, что у каждого в кобуре находился газовый пистолет марки «ИЖ» – точная копия пистолета «Макарова».

– Ну, ты и сволочь! – процедил сквозь зубы Карогод.

– Ты же нас под статью подвёл! – не унимался Манкин.

– Может, я и скотина кривоногая, но никак не сволочь. Я своих ни под монастырь, ни тем более под статью, никогда не подводил, – спокойно произнёс Пахом и покосился на Манкина. – Я вас, обалдуев, под очередную звёздочку подвёл!.. Досрочно! А за моральные издержки плачу по отдельной таксе.

С этими словами Пахом передал операм два пухлых конверта с деньгами. После этого Пахом заставил заметно подобревших оперов собрать гильзы и положить примерно в полутора метрах слева от предполагаемого огневого рубежа.

– Ты, Манкин, стоял здесь, а ты, Карогод чуть левее. Вы оба сделали по два выстрела. Кладите гильзы здесь и здесь, – поучал Пахом. – Потом ты, Карогод рванулся вперёд и, закрыв меня своим телом, произвёл третий выстрел, попав бандиту прямо в лоб. Бросай гильзу здесь. Всё понятно? Если понятно, вызывайте экспертов и прокурорских. Как-никак, у нас три трупа.

В ожидании наряда милиции, Пахом увёл обоих оперов вглубь оврага и, выудив из кармана штанов пять девятимиллиметровых патронов, заставил их отстрелять. После чего собрал горячие гильзы и спрятал в тот же карман.

– Возможно, эксперт захочет сделать с рук смывы, поэтому на ваших мозолистых руках и благородных лицах должна быть пороховая гарь, – уверенно заключил Пахом. – Да, чуть не забыл! Не забудьте показать эксперту вот эту отметину, – и Пахом ковырнул пальцем пулевое отверстие на берёзовом стволе.

Прокурорская проверка прошла без сучка и задоринки. Применение оружия было признано правомерным, и Карогода с Манкиным «…за проведение операции на высоком профессиональном уровне и ликвидацию вооружённой группы преступников», поощрили премией в размере месячного оклада.

Однако среди ростовской «братвы» прошёл слух, что Пахом по прямому указанию Харьковского завалил московских «гастролёров» без какого-либо предупреждения. Это было «не по понятиям»[22], но больше с Харьковским связываться никто не решался.

Глава 11

С годами Медведково разрослось, окрепло. Бабы детишек нарожали. Мужики тайгу курочили, на освободившейся землице хлеб сеяли да огороды разбивали.

Земля плодородная с лихвой окупала труды крестьянина: хлебушек родился на славу: колосья тучные, зерно налитое, тяжёлое, горох и овёс только посей, а там уж с божьей помощью сами прорастут и созреют. Картошка для человека русского – второй хлеб, без картошки никак нельзя, поэтому сажали её много и ухаживали старательно.

По осени первые свадьбы справлять стали, а по весне новые дома ставить начали: отселяли молодых на вольные хлеба. Обросли хозяйством, и души и тела жирком покрылись. Старец Алексий за всем следил, всё подмечал: не было в людях прежнего смирения, и страха перед Господом тоже поубавилось. Вместе с достатком вползала в дома селян невидимой змеёй леность. Случалось, и про молитву забывали, так Алексий забывчивых посохом вразумлял и наставлял на путь истинный. Строг был старец.

Однако не всем это стало нравиться. Многие роптать начали: дескать, посты и чистоту веры соблюдаем, когда надо, молебен отстоим. Однако пострига монашеского не принимали, и строгости излишние ни к чему. Мирской жизнью живём! Знал об этих разговорах Алексий, и злился очень, кричал на паству свою, посохом стучал об пол и ногами топал. За разговоры бесовские грозился от церкви отлучить, но не было в глазах у мирян страха.

– Уподобились вы свиньям, ибо заботу о брюхе ставите выше, чем о спасении души своей грешной! – в гневе кричал Алексий. – Завтра щепотью креститься начнёте! Прокляну!

Прихожане горестно вздыхали, всем видом изображая покорность, и расходились по домам. За показным смирением видел Алексий в душах прихожан остуду к вере истинной.

– Ох-хо-хо! Грехи наши тяжкие, – вздыхал старец. – В смутное время живём. Помоги, господи!

За рекой, в версте от Медведково, тоже люди селиться начали, да только радости в этом мало. Людишки эти пришлые, в прошлом каторжане были, или старатели лихие. Попытались они в Медведково корни пустить, но Алексий строго-настрого запретил иноверцам рядышком селиться, и из села самолично посохом выгнал. Далеко в тайгу они не пошли, на другом берегу, Медведицы осели. Стали людишки заречные себе домишки ставить. Конечно, не такие, как у медведковцев – похуже, но всё же жильё. Село новое прозвали медведковцы Разгуляевкой, потому как каждый божий день в селе том пьянки да драки. Да стоит ли от людишек разгуляевских чего путного ждать, если они посреди села, вместо церкви, двор постоялый с кабаком поставили. В отличие от домишек разгуляевских «дунь – раскатится», постоялый двор ставили с размахом, основательно, из кедровых брёвен, на века. Хозяином постоялого двора был Васька Карась. Откуда появился Васька, уже никто не упомнит, но в один из дней пришёл Карась в Разгуляевку, тряхнул мошной, и закипела работа.

За одно лето возвели людишки артельные, Карасём нанятые, дом хозяйский в два этажа: на первом этаже нумера для приезжих, да заведение питейное, а на этаже втором покои господские. Рядом с домом конюшню поставили, да амбар, да сарай, да навес для сена. Все строения обнесли забором высоким. Основательно Васька развернулся, можно сказать, по-хозяйски.

Тем временем стали к Разгуляевке тёмные людишки прибиваться. Шёл на огонёк кабацкий из тайги и крестьянин беглый, и каторжанин гулящий, и удачливый старатель. Угощали разгуляевцы пришлых щедро: кому самогонки мутненькой, да капустки кисленькой, кому девку гулящую, а кому и кистенём по темечку.

Росла Разгуляевка, росло и кладбище. Не все, правда, в кладбищенской земле упокоились. Иных ночкой тёмной выносили из хаты, в рогожку завёрнутыми, и до речки Медведицы, а там в ближайшем омуте и хоронили.

Слух об этом по округе пошёл нехороший: дважды урядник из волости приезжал, да всё без толку. Разгуляевские молчат, как рыба карась. Сам Карась елей лил перед урядником, прямо ангел, а не Карась. Потоптался урядник, по домам походил, но ничего запрещённого и предосудительного не нашёл. Тайга надёжно хранила секреты, а речка Медведица жалобщиков давно в море студёное унесла.

Вечером урядник у кабатчика выпил водочки, на кедровом орехе настоянной, похлебал щей с говядиной, принял подношение собольими шкурками, да с тем и уехал.

И опять пошла жизнь в Разгуляевке своим чередом. Каждый вечер на заходе солнца начинал гармонист разгуляевский хмельной и пропащий растягивать меха тальянки. Поёт тальяночка жалобно, с переливали. Далеко по округе разносится песнь каторжанская про Ваньку-разбойника, течёт водочка, пляшут девки пьяные, на любовь скорые, мечутся по стенам тени чёрные, угорелые. Эх, судьба-индейка, а жизнь – копейка!

– Эй, Карась! Ещё водки! Много водки! Пой гармонист, наяривай! Ни за что пропадаем! Держи, кабатчик, последний целковый, сбрызни душу христианскую водочкой! Сегодня гуляем, а завтра что бог даст! Эх, жизнь моя забубённая!

И так каждую ноченьку, до рассвета. А наутро встанет над Разгуляевкой рассвет с кровавым отливом, просыпаются гости похмельные: кто без гроша в кармане, а кто и вовсе без штанов и без креста нательного. Душа русская водочки просит.

– Опохмели, Карась! Отработаю. Вот тебе крест, отработаю! – скулит бедолага обобранный.

Молчит Карась, только глаза холодные рыбьи таращит. Нет в душе его сострадания. Черна душа кабацкая, много на ней грехов, не замолить, не искупить. Оттого и прозвали люди постоялый двор «Волчьей ямой».

* * *

Богата тайга, ох богата: и зверьём, и грибами, и ягодой, и корнем целебным, что женьшенем зовётся. Но не так просто взять у тайги, что ей принадлежит, да и не всё она показывает. Есть в тайге места укромные, для человека заповедные. Прячет в тех местах Зелёная Хозяйка свои тайные кладовые. И лежат до поры до времени богатства несметные, болотами огороженные, буреломом укрытые. Сторожат их леший с кикиморой, да зверь таёжный. Человеку до поры про те кладовые знать не следует, ну а если набредёт случайно, в тайге заплутав, то упаси господи корысти поддаться и с собой взять что-либо, ибо от щедрот этих человеку горе одно, да несчастье.

С некоторых пор стали поговаривать, что Васька Карась стал скупать у старателей золотишко. Золото в этих местах давно искали, да всё попусту. Не давалось золото в руки старателям. Про золото много сказок было: и про Золотую Речку, где золота больше, чем песку речного, и про жилу золотоносную, что залегает не глубоко, а через всю тайгу тянется до самого студёного моря, и про самородки размером с дикое яблочко, что в тайге на речных плёсах находили. Да только неправда всё это. Никто из местных мужиков ни песку золотого, ни самородка никогда не видывал.

Карась от этих разговоров отмахивался. Да мало ли, что люди брешут! Завидуют достатку его, вот и брешут.

Так бы все и продолжали считать рассказы о местном золоте вымыслом, если бы не случай с Демьяном-Недомерком. Был Демьян из числа «диких старателей», это которые сами по себе. В основном золото артелью ищут, или с товарищем надёжным, потому, как дело это тяжёлое и очень опасное. Уйдёт, бывало, старатель с товарищем в тайгу, да и сгинет без следа. По весне, когда снега сойдут, надут охотники скелет, а с ним ружьё без патронов, кисет кожаный да ножик охотничий. Вот по ним и опознают бедолагу, а уж нашёл ли он золото, или из-за чего другого с товарищем заспорил, лишь ветру таёжному ведомо, да господу богу!

Был Демьян росточку махонького, словно малец-подросток. Глядя на таких, люди говорят: «Маленькая собака до старости щенок». За малый рост и прозвали Демьяна Недомерком. Демьян был из пришлых. Где он жил, и есть ли у него семья, никому известно не было. Появлялся он из тайги зимой, увешанный белочками, куницами, да соболем серебристым, и шёл напрямую к Ваське Карасю. Демьян всю добытую в тайге пушнину Ваське сбрасывал, получал деньги, и здесь же на постоялом дворе пропивал их. Был Демьян невоздержан к выпивке, и если начинал водочку пить, то пил, пока в кармане водилась копеечка, а как деньги заканчивались, шёл Демьян в баню, где долго парился пихтовым веником. После бани выпивал огромный кувшин кваса с редькой и ложился спать. Через сутки Демьян просыпался, молча собирал свои пожитки, и, ни с кем не попрощавшись, уходил обратно в тайгу.

Карась не то чтобы уважал Демьяна, но обиды ему никогда не чинил, и от лихих людей, что в кабак к нему заглядывали, оберегал Недомерка.

Летом Демьян искал золото. Об этом знала вся Разгуляевка. Золото было страстью Демьяна. Много лет безуспешно искал Демьян золотишко, не из корысти искал, скорее, из азарта. Когда начинались холода, Демьян, понимая, что и в этот сезон ему не подфартило, возвращался в Разгуляевку. Оборванный, отощавший, искусанный гнусом, он несколько дней отлёживался у Карася на постоялом дворе. Летом Васька с Демьяна денег не брал: кормил, поил и лечил его, зная, что придёт зима и по первому снегу расплатится с ним Демьян сторицей. Отлежавшись и отъевшись на Васькиных хлебах, Демьян брал ружьишко, котомку с провизией и опять уходил в тайгу.

– Прощевайте, господа хорошие! Ждите зимой старателя!

И так год за годом.

Но однажды, под вечер, заявился Демьян к Ваське на постоялый двор раньше времени. На дворе стоял декабрь – самое время белковать да добывать соболя. Явился Недомерок встревоженный, без добычи, и сразу попросил у Васьки водки. Васька печёнкой почуял, что разговор будет не из простых, пригласил Демьяна к себе на второй этаж, подальше от чужих ушей и глаз.

Выставив на стол, покрытый белой скатертью, штоф с водкой, миску огурчиков солёных и целое блюдо жареной баранины, Карась навалился грудью на край стола и приготовился слушать. Недомерок жадно хватил первый стакан, покосился на баранину и закусил хлебной коркой. Васька Демьяна не торопил: видел, что встревожен чем-то старатель, боится чего-то. Тем временем Демьян налил ещё половину стакана водки и решительно опрокинул в себя.

– Закуси, – пододвинул Карась блюдо с бараниной. Демьян покорно взял баранье рёбрышко и, показав порченные цингой дёсна, осторожно откусил кусочек.

– Значить, такое дело, Василий Степанович, – уважительно начал Демьян, опасливо покосившись на дверь и понизив голос до шёпота. – Давеча ушёл я в тайгу белочек пострелять. Далече ушёл, аж за Яблоневый хребет меня понёс нечистый. До вечера бродил, да всё впустую: нет зверушек. К вечеру пуржить стало. Ну, думаю, пора на ночлег собираться, а места-то мне чужие, незнакомые. До ближайшего зимовья вёрст двадцать с гаком. Забился я в ложбинку, что под обрывом речным, костерок запалил, сижу, значит, греюсь. Вдруг вижу: дым от костерка по земле стелется. Пригляделся я, вижу – нора, и в нору эту дым-то и тянет. Я поначалу думал, зверь какой на зиму залёг. Пошугал я зверя-то, в норку головешкой потыкал, но нет никого. Стало мне интересно, и норку эту я раскопал. Оказалось, приличная по размеру норка: волк или другой какой крупный зверь в нору запросто пролезет. Тут меня нечистый и торкнул по темечку! Захотелось мне, Василий Степанович поглядеть, что в норе той. До смерти захотелось! Ну, я перекрестился, тулупчик сбросил и полез внутрь. Сам-то я махонький, вот и пролез до конца норы. А когда полз, почуял воздух свежий, водицей пахнущий. В конце норы землица подо мной рухнула, и упал я на дно пещеры. Отдышался, я, значит, свечку, что с собой ношу в кармане, запалил. Вижу небольшая пещерка-то, водой, видать, промытая. Человек в ней в полный рост не встанет, но по-собачьи двигаться можно. По дну пещерки ручеёк бежит, шустрый такой ручеёк, и уходит он в дыру, что меж двумя валунами вода пробила.

Тут Демьян шумно вздохнул и проглотил набежавшую слюну.

– Промочи горло, – сказал Васька и налил рассказчику полный стакан.

– Благодарствую, – произнёс Демьян и аккуратно принял содержимое стакана внутрь.

– Посветил я, значит, свечечкой, и вижу, что на дне ручейка что-то поблёскивает, – продолжил старатель. – Черпанул я тогда ладошкой камешки со дна, поднёс к глазам, и вижу – крупа золотая!

– Брешешь! – не выдержал Карась и налил себе и Демьяну водки.

– Пёс брешет, Василий Степанович! А я и побожиться могу! – с чувством произнёс Демьян и попытался перекреститься полным стаканом. – Тут у меня разум помрачился, и стал я карманы золотом набивать! Как полз по норе назад, убей, не помню, только у костра и очухался. Утёрся я снежком, малость успокоился, а когда меня колотить перестало, стал из карманов добычу доставать. А золотишка-то и нет! Вместо золота полные карманы песка да речной гальки себе насовал.

– Что же ты, варнак, зря душу мне мутишь? – расстроился Карась и, крякнув, выпил свою порцию водки.

– Я поутру в нору ещё разок слазил. Не может быть, думаю, чтобы мне золото померещилось! Я ручеёк этот весь осмотрел, каждый камушек перевернул.

– Ну, и …? – напрягся Васька, и зрачки его жадных глаз ещё больше сузились.

– Вот тебе и ну! – гордо произнёс Недомерок, и, достав из-за пазухи кожаный кисет, вытряхнул на скатерть три золотых самородка.

Карась на мгновение замер, потом одним движением короткопалой руки сгрёб золото со стола. Самородки были размером с перепелиное яйцо: один грушевидной формы, второй напоминал два смёрзшихся между собой сибирских пельменя, а третий – самый большой, по форме походили на собачью голову.

– Ох, удачлив ты, Демьян! Ох, удачлив! – произнёс осипшим от волнения голосом Васька. – Ты, Демьян золотишко мне продай, неровен час, отберут лихие люди, и тебя не пожалеют, или по пьянке где утеряешь, а у меня всё одно надёжнее, – и сунул в руку старателя червонец. – Возьми задаток! Только, Демьянушко, ты про золотишко никому не говори, не надо! Народец, сам знаешь, какой: налетит, разграбит, нас с тобой по миру пустит. Я сейчас половому скажу, тебе нумер отдельный подготовят, еду и питьё прямо в нумер к тебе носить будут, ты только прикажи. Эй, Мишка! Рожа басурманская, где тебя нелёгкая носит! Срочно нумер для Демьяна Кондратьевича! Самый лучший! И всё, что они ни попросят, исполнять в один момент.

Прибежавший на зов хозяина молодой татарчонок часто закивал обритой головой.

– Желаю ушицы из белорыбицы и каши со шкварками! – закочевряжился захмелевший Недомерок. – Да чтобы не в глиняной плошке, а по благородному, на фарфоре!

– Будет, всё будет, Демьян Кондратьевич! – успокоил его Васька. – Ты вот, что Демьян, сегодня гуляй, сколь твоей душе угодно, а завтра поутру мы с тобой вдвоём на лыжах пробежимся, и ты мне эту пещерку покажешь. Я опосля в губернию съезжу, бумаги все, какие надобно, выправлю. Участок мы этот с тобой на паях застолбим, драгу поставим. Всё золото, Демьян, наше будет! Нутром чую, на Золотую речку ты, Демьян, набрёл. Вот она, оказывается, где – под землёй, родимая, а наши дурни её по всей тайге ищут.

Определив Демьяна в нумер, Карась вместе с самородками куда-то исчез. Демьян повалялся на мягкой перине, похлебал принесённой татарином ухи, допил штоф, и стало ему скучно. Душа просила праздника, а на постоялом дворе был как раз тот редкий день, когда никто не пировал. Да и пировать было некому, постояльцев вместе с Демьяном было три человека. Накинул Демьян тулупчик и вышел во двор.

Зимний вечер уже вступил в свои права, и на дворе вовсю хороводила метель. Постоял Демьян, потоптался, малую нужду справил за углом амбара. Скучно! И тут почудились Демьяну звуки тальянки, и что вроде бы на другом конце Разгуляевки высокий женский голос затянул песню жалобную.

Встрепенулся Демьян, и пошёл туда, где песни развесёлые, да пляски до утра, где девки молодые да горячие. А вокруг ночь, вьюга и только месяц-бродяга в голубом сиянии бредёт заодно с Демьяном по бездорожью. Остановился Демьян, огляделся и видит, что забрёл за околицу, вокруг могильные холмики, да кресты в лунном свете зловеще чернеют. Испугался Демьян, назад поворотил, не до праздника теперь ему, дай бог назад живым вернуться.

Долго брёл Демьян, да только Разгуляевка где-то в ночи затерялась: ни огонька, ни лая собачьего. Остановился Демьян передохнуть, огляделся: вокруг ночь, да вьюга-злодейка завывает. Знал Демьян, что нельзя останавливаться, нельзя на снег садиться, да только сил нет, и водка в сон клонит.

– У-у-с-ни-и-и! – завывает вьюга!

– Нельзя спать! Нельзя! – бормочет Демьян, но ноги сами подгибаются, манит постель белая снежным пухом.

– У-у-с-та-а-а-л! – поёт вьюга, и сон мягкой лапой валит Демьяна на снег.

– Нельзя спать, никак нельзя! – чуть слышно шепчет Демьян и проваливается в смертельный сон.

Снится Демьяну, что вокруг весна, и что не снежинки кружат, а яблоневый цвет облетает. Солнышко тёплое, ласковое, нежно касается его своими лучами, и сам он, молодой и красивый, в красной вышитой рубахе и сапогах лаковых, стоит на пригорке, а на лугу в ярких лентах и сарафанах нарядных девки хоровод водят и песни поют. Светло и празднично вокруг, и каждый стебелёк, каждая травинка любовью дышит. И стало на душе у Демьяна от этого так хорошо, так легко стало, что раскинул он руки, оттолкнулся от земли-матушки и полетел прямо к ласковому солнышку.

– И чего это я всю жизнь по земле бродил, чего искал? Вот оно, счастье! – успел подумать Демьян перед тем, как солнце взорвалось ослепительной сиреневой вспышкой, и наступила тьма.

Нашли Демьяна по утру, недалеко от кладбища. По следам видно было, что долго плутал Демьян вокруг погоста, пока не лёг на снег и не замёрз. По воле случая, в этот день в Разгуляевку урядник из волости пожаловал. Он сразу же следствие учинил по факту смерти крестьянина Разорёнова Демьяна Кондратьевича. При осмотре тела каких-либо следов насилия обнаружено не было, но в карманах армяка умершего обнаружили банковский билет достоинством в десять рублей, и остатки речного песка, перемешанного с несколькими зёрнами золотой крупы. Золото и деньги урядник, как вещественные доказательства изъял и в волость увёз, а Демьяна похоронили на кладбище, недалеко от того места, где он и замёрз.

С тех самых пор разговоры о золоте по селу пошли гулять с новой силой, отчего нашло на разгуляевцев умопомрачение, словно кто злой наговор на село наслал. Каждый год, как только пригреет солнышко, сойдёт снежок и оттает землица, берут мужики разгуляевские лотки самодельные да заступы, и уходят в тайгу золото мыть по таёжным речкам и ручьям. Каждый из них в глубине души надеялся на свой фарт. Ну, тут уж как повезёт: удача – дама капризная и не каждому лицом поворачивается и не приманить её ни ласковым словом, ни тайным заговором.

Один только Васька Карась свысока, поглядывал на эту мирскую суету. Молчал Васька, только глаза свои рыбьи таращил, но и его поманило золото призрачным блеском, и нет никаких сил противиться его зову, потому, как имеет золото над людьми тайную власть. Так было, так есть и так будет!

К сожалению!

Глава 12

Осень на Урале короткая и холодная: дуют ветра северные со студёного моря вдоль хребтов уральских, несут холод лютый да снега преждевременные. Казалось бы, только третьего дня сорвал ветер-озорник жёлтые листья с берёз, а уж сечёт стылую землю снежная крупа, до весны сковал крепкий лёд речки да озёра, потрескивают по ночам от мороза деревья, покорно снося ледяное дыхание Севера. Но на Покров лягут лебяжьим пухом снега белые, укроют стылую землю до весны бескрайним одеялом, и вздохнёт природа: «Приходи Зимушка-зима»! Но до той поры колобродит осень, словно баба гулящая, бросая в лицо одинокому путнику пригоршни дождя и снега, гнёт к земле холодный пронизывающий ветер, одно слово – Урал!

В один из таких ненастных осенних дней 1836 года поручик Рейнгольд – достойный отпрыск славного немецкого рода, попавший в Пермскую губернию по злой воле рока и высокого начальства за чрезмерную любовь к картам и другие увлечения, задумчиво барабанил пальцами по крышке казённого стола, украшенного намертво въевшимися в столешницу чернильными кляксами.

– Чёрт знает что! – бормотал бравый поручик, поглаживая стрелочки щегольских усиков. Ещё полчаса назад в тиши кабинета он сочинял любовные вирши, которыми вечером намеревался сразить наповал Василису Лукерьевну – дочку местного богача, развернувшего по всей губернии скупку мехов и выгодную перепродажу последних через собственные магазины в Москве и Нижнем Новгороде. Василиса Лукерьевна была жеманной, но не лишённой привлекательности особой осьмнадцати лет, за которую Лука Игнатьевич давал очень и очень большое приданное. У поручика холодело в животе, когда он представлял кучу денег из сторублёвых ассигнаций. Выгодная женитьба давала поручику верный шанс расплатиться с карточными долгами и вырваться на просторы Невского проспекта, где он намеревался поселиться после женитьбы и выхода в отставку.

Неожиданно честолюбивые планы поручика были грубо нарушены с грохотом ввалившимся в комнату начальником конвоя, лицо которого было укутано башлыком, а на папахе вырос маленький снежный холмик.

– Однако метёт по-зимнему, – произнёс он, протягивая одной рукой Рейнгольду пакет, а другой пытаясь размотать башлык.

На душе у поручика стало тоскливо: серый казённый пакет щедро украшенный множеством штемпелей и печатей, не сулил ничего хорошего. Стараясь не терять присутствия духа, Рейнгольд вскрыл пакет и углубился в чтение. В пакете находилось предписание губернского суда, согласно которому бродягу, назвавшегося Фёдором Кузьмичом[23], следовало препроводить под конвоем в Тобольск.

– С чего бы такая честь для простого мужика? – удивился поручик. – Включили бы в очередной этап каторжан, и дело с концом!

Начальник конвоя молча пожевал губами, отряхнул от снега папаху и, приоткрыв дверь в сени, крикнул конвойному:

– Опанасенко, заводи!

Солдат, бряцая заиндевевшей винтовкой, ввёл в комнату высокого мужчину, лицо которого было скрыто высоко поднятым воротником поношенного тулупа, а на голове до самых глаз была надета простая войлочная шапка.

– Покажитесь, милейший! – сдержанно, но с затаённым уважением обратился к мужику начальник конвоя.

Мужчина вздохнул, не торопясь, оправил воротник и снял шапку. Сквозь светлые спутанные волосы и нечёсаную бороду проступали тонкие благородные черты лица. Синие глаза глядели на поручика спокойно и без страха. Незнакомец ещё раз глубоко вздохнул, расправил плечи и, осматривая комнату, медленно повернул голову.

Рейнгольд мысленно ахнул. Под поношенным тулупом явно угадывалась офицерская выправка, а благородная посадка головы и широкие плечи в сочетании с высокой грудью никак не могли принадлежать простому мужику. Что-то до боли знакомое было в чеканном профиле незнакомца. В следующее мгновение Рейнгольд понял, на кого похож конвоируемый, но вслух произнести не решился.

– Царь! – заорал вдруг дурным голосом Опанасенко. – Это же наш батюшка Александр! Так он не умер!

Начальник конвоя не побрезговал, лично соизволил кулачком нижнему чину в зубы ткнуть. От полученной зуботычины Опанасенко отлетел к печке и выронил винтовку. Незнакомец поморщился, натянул войлочную шапку по самые глаза и опустил голову. Вмиг и наваждение пропало: перед поручиком стоял незнакомый двухметровый мужчина в поношенной крестьянской одежде.

– Ну, что, Опанасенко, понял, кто у нас царь? – спокойно спросил офицер, оттирая с перчатки капельки солдатской крови.

– Понял, Ваше благородие! – ответил конвоир, выплёвывая на чисто вымытые половицы выбитый зуб. – Как не понять! Спасибо за науку!

– На этом моя миссия закончена, а вам, сударь, надлежит препроводить конвоируемого установленным порядком в Тобольск. – обратился начальник конвоя к Рейнгольду. – Я же, с вашего позволения, возвращаюсь в губернию. Желаю здравствовать! – и, небрежно козырнув, офицер вместе с конвоиром вышли из хорошо протопленной комнаты в снежную круговерть.

– Чёрт знает что! – повторил поручик, косясь на необычного посетителя.

Свидание с Василисой Лукерьевной откладывалось на неопределённое время.

– Извольте присесть… Ваше величество! – иронично произнёс поручик, указывая кивком на стоящую возле печи лавку.

Незнакомец поблагодарил поручика кивком головы, и с достоинством опустился на отполированную седалищами многочисленных посетителей деревянную лавку.

И чем больше поручик всматривался в незнакомца, невольно подмечая, как он держит прямо спину, как машинально поглаживает большим и указательным пальцами давно не стриженые усы, на гордо поднятый подбородок, тем больше убеждался, что перед ним находился не самозванец, а аристократ по крови. Рейнгольд глубоко вздохнул и покосился в окно: где-то там за Уральским хребтом, укрытым от глаз снежной круговертью, его ждал Тобольск.

Поручик ошибался: Тобольск ждал не его, Тобольск ждал странного незнакомца с тонкими и красивыми чертами лица, заброшенного волею судеб на задворки Российской империи и скромно называвшим себя Фёдором Кузьмичом.

Глава 13

Надо отдать должное нашему аналитическому отделу. Я не знаю, что за специалистов привлёк наш Директор, но свой хлеб они отрабатывают с лихвой. Вот и сейчас по заданию Центра я еду в Казань-град, искать причину беспокойства наших аналитиков. Короче, пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.

На этот случай существует чёткая схема действия сотрудника ЗГС. Казалось бы, всё просто: приехать, легализоваться, внедриться в интересующие тебя структуры, собирать и анализировать полученную информацию, далее действовать по обстановке, не забывая информировать Центр. Элементарно, Ватсон, но это на первый взгляд. За каждой строчкой инструкции встаёт масса проблем, которые надо решать «на высоком профессиональном уровне». На этот раз назревает действительно что-то серьёзное. Не зря ведь меня «стёрли», не дожидаясь выхода из больницы, куда я попал с почечными коликами. Хорошо хоть оставили данные в стационаре, а то бы выписали со скандалом на следующий же день.

О том, что меня «стёрли», я догадался после того, как меня перестала навещать жена и маленькая пухлощёкая дочурка. Через три дня в палату пришёл мой школьный товарищ, который принёс апельсины и шумно возмущался, почему я не сообщил ему о болезни.

– Ты же знаешь мои связи, я бы всё устроил, и тебя уже неделю носили бы на руках самые красивые медсестры и лечили лучшие в городе врачи! – ораторствовал школьный друг и дружески похлопывал меня по животу.

Я морщился от боли и старался улыбаться. Школьного товарища я видел первый раз в жизни. Соседи по палате тактично оставили нас вдвоём и за полчаса мой «старый друг» успел передать задание Центра и кое-какие инструкции.

Этого было мало. Это понимал и я и прибывший связной. Более подробный инструктаж я должен был получить после прибытия на место проведения операции. Вместе с апельсинами связной передал толстый потрёпанный том с интригующим названием «Целебный источник. Тысяча и один способ поправить здоровье при помощи уринотерапии».

– Ты здесь найдёшь много для себя полезного, – сказал на прощание «школьный товарищ», протягивая книгу.

Вечером, когда соседи по палате дружно убыли в столовую на ужин, под обложкой книги я обнаружил новый паспорт на имя Кондратьева Казимира Радомировича, 1978 года рождения, уроженца города Кишинёва Молдавской ССР, военный билет, водительские права, диплом об окончании Московского института стали и сплавов, дающий мне законное право называться металлургом, трудовую книжку, сберегательную книжку на предъявителя, а также свидетельство о разводе с гражданкой Кондратьевой Стефанидой Дормидонтовной, 1984 года рождения. В свидетельство была вложена фотография моей бывшей и довольно симпатичной жены, а также краткое изложение нашей короткой, но бурной семейной жизни. Видать, что-то не сложилось у меня со Стефанией, ну да и бог с ней! Хорошо хоть детей нет. Холостому в жизни устроиться проще.

Пролистав военный билет, я узнал, что служит мне пришлось в Свердловской области, в в/ч 85344, и моя военная специальность – водитель танка. Судя по дате увольнения в запас, женился и окончил институт я после армии. Ну что же, вполне разумно.

Спрятав документы обратно под обложку, я положил книгу в тумбочку и целую неделю, до самой выписки, выходя из палаты, брал её с собой, с маниакальной настойчивостью проповедуя при каждом удобном случае всем больным и медсёстрам чудеса уринотерапии. Скоро это всем надоело, включая главврача, который положил конец моему знахарству, пообещав перевести меня в психиатрическое отделение.

После выписки, поблагодарив медперсонал и прижав к груди, словно верующий библию, пособие по уринотерапии, я отправился на вокзал. На вокзале, изъяв из-под обложки документы, я с чистой совестью продал надоевшую мне до печёночных колик книгу какому-то подозрительному типу с бегающими глазками, видимо, мечтающему открыть в нашем городе центр по излечению всех известных человечеству болезней при помощи мочи. Не так глупо, как кажется с первого взгляда, тем более что медикаменты, как говорится, всегда при себе.

На вокзале я приобрёл билет в один конец – до Казань-града. Прощай, любимый город! Я не знаю, когда вернусь, но буду к этому стремиться. Такая уж у меня привычка: возвращаться живым. По крайней мере, раньше у меня это получалось.

* * *

Я не люблю вокзалы. Они рождают во мне смутное ощущение тревоги и беспокойства. Здесь другая жизнь, другие правила, другой воздух, здесь даже время течёт по-особому, потому что определяется железнодорожным расписанием поездов. Все люди, переступившие порог вокзала, попадают в одну из трёх категорий: прибывающие, отъезжающие или провожающие. После чего, невзирая на статус, все обитатели вокзала, соблюдая местные традиции, посещают вокзальный буфет и туалет, причём в любой последовательности и с произвольной частотой. Об этих местах можно слагать легенды, до того они удивительны и самобытны. Ни одно придорожное кафе, ни один современный нужник не смогут сравниться со своими вокзальными собратьями. Потребление пищи и последующее оправление естественных надобностей под пронзительные тепловозные гудки, непрекращающийся перестук вагонных колёс и неразборчивые выступления дикторов по вокзальной радиотрансляции, периодически порождающие среди пассажиров панику, насыщают эти два процесса неповторимым вокзальным колоритом.

Территория вокзала, давно освоенная местным криминалом, таит в себе много удивительного и непознанного. Только на вокзале вам могут предсказать судьбу по руке и продать подлинный «Ролекс» по цене бутылки водки, только на вокзале, выпрашивая подаяние, бродят неизлечимо больные и погорельцы со всей России, в унисон им «подпевают» отставшие от поезда начиная со смутных времён Гражданской войны и кончая прошлым понедельником, именно здесь обосновалась особая каста глухонемых людей, занимающихся исключительно распространением товаров «Союзпечати».

Ах, вокзал, вокзал! Я не люблю тебя, но и обойтись без тебя не могу!

На этот раз я был отъезжающим, чтобы через двое суток в Казань-граде стать прибывающим. Заняв место в купе и глядя на убегающий перрон, я понял одну простую истину: я не люблю уезжать, я люблю возвращаться. Усвоив эту глубокую мысль и выпив стакан железнодорожного чая, я стал сладко засыпать под стук вагонных колёс. «Вагончик тронется, перрон останется». Вот и славно. Всё остальное я додумаю и доделаю завтра, а сейчас спать. Да здравствует нижняя полка!

Через два дня, ровно в шесть часов утра, как и предсказывало расписание поездов, я прибыл на железнодорожный вокзал столицы Приволжской Тарской республики. Каждому из нас знакомо чувство, когда спускаешься со ступеньки купейного вагона и попадаешь в чужой, незнакомый и неприветливый для тебя город. Хотите бесплатный совет? Никогда не считайте город чужим. Представьте, что вы вернулись домой после долгого отсутствия. Улыбнитесь привокзальной площади и стоящему на ней памятнику вождю мирового катаклизма, улыбнитесь и скажите: «Здравствуй! Я вернулся»!

И, поверьте старому бродяге, город примет Вас, как родного.

Именно так я и поступил. Если бы я мог, я бы произнёс приветствие по-тарски и, сняв тюбетейку, поклонился в пояс, но языка я не знал, а на моей голове была легкомысленная бейсболка с длинным козырьком. Поэтому я ограничился традиционным приветствием. Это сработало. Город явил мне знак своего расположения в лице местного таксиста, который, улыбнувшись и продемонстрировав десяток рандолевых зубов, вставленных на воркутинской пересылке за три пачки чая, задал не отличающийся особой оригинальностью вопрос:

– Ну, чо, братан, куда поедем?

– В самую лучшую гостиницу, братан! – ответил я в той же тональности.

– Это в «Империал», что ли? Ну, если бабки водятся, поехали!

Я не зря выбрал лучшую гостиницу. Сам-то я неприхотлив, и вполне мог обойтись койкой в Доме колхозника, но интересы дела требовали определённого размаха.

Расплатившись с таксистом, я вошёл в фойе, напоминающее по оформлению и убранству лучшие отели старой доброй Англии в период колониального расцвета.

Без труда, поселившись в двухместном «люксе» и с удовольствием приняв душ, я стал подсчитывать «пиастры». В сберкнижке на предъявителя было пятьдесят тысяч рублей. Да, не густо. Учитывая значимость операции, могли бы и расщедриться. Ладно, деньги я заработаю сам, это я умею. Главное сейчас правильно выработать тактику поведения. Итак, кто я? За местного выдавать себя глупо, более разумно остаться приезжим. Значит, я приехал в Казань-град для…, а для чего я приехал?

Я вспомнил, как связной шепнул мне в больничной палате: «Легенду выработаете сами, в зависимости от обстоятельств». Мило, очень мило! Зачем, спрашивается, существует целый отдел «сказочников»? Легендирование – это их хлеб. Кстати о хлебе насущном, пора дегустировать блюда в местном ресторане.

Я спустился в полупустой ресторан и заказал плотный завтрак, состоящий из омлета, творога со сметаной, халвы с изюмом, оладьей с вишнёвым вареньем и чая с лимоном. Оладьи и омлет удались на славу, а вот чай был жидковат. Я подозвал официанта и, оплатив счёт, дал чаевые, превышающие стоимость всего заказа. Парень оказался смышлёным, и, спрятав деньги в карман, скромно произнёс:

– Я в Вашем распоряжении.

– Понимаешь, дружок, – задумчиво начал я, – в вашем городе я впервые. Хотелось бы познакомиться с нужными людьми, завязать нужные связи.

– Для бизнеса или для какого-либо другого удовольствия?

– Для бизнеса, – ухватился я за предложенную ниточку, – но, сам понимаешь, без протекции трудно. Хотелось бы избежать ненужных трений с местными «олигархами» и себя не обидеть.

– Понимаю Вас. Мне кажется, я смогу быть Вам полезен. Дело в том, что наш ресторан издавна на особом счету у деловых людей. В прошлом году открыли новый развлекательный центр «Аэлита», но я Вам туда ходить не советую, контингент не тот – одни мелкие уголовники и малолетки. В нашем заведении цены значительно выше, чем в других местах, поэтому к нам захаживают люди солидные, обеспеченные, в основном крупные бизнесмены, но бывают и из Администрации президента. Советую обратить внимание на господина Аверина по кличке «Скотч». Господин Аверин у нас контролирует весь местный бизнес, без его разрешения ларька открыть никто не посмеет. Он у нас почти каждый вечер с компаньонами бывает, вон за тем столиком, рядом с эстрадой.

– А почему кличка такая необычная, Скотч?

– Господин Аверин очень этот напиток уважает, и никакого другого алкоголя не признаёт.

– Ну, и с какого боку к этому господину подойти? – протянул я официанту ещё сотню.

– Господин Скотч, простите, Аверин уважает сильных людей с деловой хваткой, он сам из таких. Прочие ему неинтересны, но есть у него маленькая слабость: русский романс под гитару. Особливо если дама исполняет.

– Блондинка? Брюнетка?

– Лучше шатенка, не старше двадцати пяти, и чтобы голос с хрипотцой был, – уточнил официант, чем заработал ещё сотню.

Вечер я провёл в ресторане. Кухня здесь отменная, к тому же играл неплохой ансамбль. Весь вечер я наблюдал за столиком у эстрады, а чтобы не бросаться в глаза, пригласил за свой стол неприступную с виду даму, растопив её гордыню двумя сотнями долларов. Заметив мой интерес к компании, среди которой выделялся импозантный господин с седыми висками и золотым «Ролексом», моя гостья тихонько спросила:

– Ну, и кого мы там увидали? Неужели знакомого?

– У меня нет знакомых в этом городе. Я приезжий. Интересно, кто эти люди?

– Эти? Разве это люди? Мразь! Весь город их кормит, вот они каждый день здесь и жируют. Скотч это, со своими дружками.

– Рэкет? – коротко осведомился я.

– Он, родимый! Только Скотч всегда остаётся чистеньким. Вроде как ни при чём. Официально он преуспевающий бизнесмен – лесом торгует, но последнее время стал интересоваться нефтяным бизнесом.

– Откуда такие познания?

– Меня, между прочим, Лаурой зовут. Когда я моложе была, ходил у меня в любовниках хлыщ один из Администрации, редкая сволочь. Любил он перед сексом наболевшим поделиться, так сказать, душу излить, вот он мне все новости и пересказывал. Правда, потом наступала вторая часть нашего свидания: бывало, свяжет мне руки за спиной и голой на колени поставит. После этого я должна была признаваться ему в измене, причём каждый раз должна быть новая история. Боже! Чего я только не выдумывала! А он, гадёныш, сначала слушал, а потом начинал орать, вроде как припадок у него начинался, ну и, конечно, бил меня. Сильно бил, всё старался ногой в низ живота ударить. Извращенец, одним словом. Правда, платил хорошо, оттого и терпела. Я его однажды с семьёй видела: с виду приличный человек, жена, двое детишек.

– А теперь не бьёт?

– Теперь не бьёт. Его Скотч где-то за городом закопал, не поделили они что-то меж собой.

– Весело тут у вас.

– Да, уж скучать не приходится!

В это время на эстраде зазвучала гитара, и я заметил, как подёрнулось грустью породистое лицо господина Аверина. Какой-то сильно выпивший бизнесмен с татуированными на пальцах перстнями попытался громко исполнить тюремный шлягер, типа «Голуби летят над нашей зоной», чем вызвал явное неудовольствие всех присутствующих. Эстет Аверин недовольно дёрнул щекой, и двое дюжих молодцов под руки вывели любителя тюремного фольклора из зала. Когда гитарист закончил исполнять произведение, и стихли аплодисменты, татуированный бизнесмен вернулся. Его белая рубашка была забрызгана чем-то красным, а нос значительно увеличился в размерах.

– Прости, Скотч, бес попутал! – прошепелявил он разбитыми губами.

– Бог простит, Куцый! А у тебя с завтрашнего дня взнос увеличивается на два процента!

– За что, Скотч?

– За нелюбовь к искусству, Куцый.

– Строго, но справедливо! – зашелестела братва за столом.

Вечер продолжался своим чередом.

– Пойдём в номер, устала я что-то, – томно произнесла Лаура.

– Хорошо, пойдём, – согласился я, понимая, что отказываться от интимных услуг такой шикарной женщины было бы подозрительно.

Глава 14

Самым ярким воспоминанием из детства для Вальки Аверина остался песчаный карьер. Валька жил вместе с матерью в рабочем посёлке, который располагался прямо на краю карьера. На противоположной стороне карьера возвышался кирпичный завод № 4, который в две смены выпускал белый силикатный кирпич. Страна возводила новые Черёмушки и пятиэтажные «хрущёвки», поэтому спрос на кирпич был огромным. Местные власти, осознав и усвоив задачи очередного Съезда, возвели в пяти километрах от кирпичного завода № 4 кирпичный завод № 6. Куда делся завод № 5, никто не знал. Рядом с заводом разработали ещё один песчаный карьер, на краю которого вырос рабочий посёлок – точная копия посёлка, в котором жил Валька.

Всё население посёлка проживало в бараках, которые в отчётах у начальства почему-то именовались финскими домиками. Жили одинаково бедно и однообразно. Взрослые работали или в карьере или на кирпичном заводе. Детвора всё время проводила в заброшенном участке карьера, где выработка прекратилась, и из земли стали проступать грунтовые воды. В результате образовалось два неглубоких, но чистых озерца, в которых целыми днями плескались малыши и головастики. Валькина мать работала на заводе, поэтому приходила домой усталая и, выпив чаю, частенько засыпала за столом. Валька был предоставлен самому себе, поэтому жил обычной жизнью поселкового мальчишки: играл в карьере в войнушку, в казаки-разбойники, втихомолку курил «Беломор» и дрался с пацанами из соседнего посёлка.

Чтобы как-то различать два архитектурных убожества, посёлки назвали по номерам заводов – посёлок № 4 и посёлок № 6. Малолетние жители посёлка № 6 обзывали своих противников «четвертаками», которые в ответ презрительно именовали их «шестёрками». Трудовые коллективы двух заводов вели между собой бесконечное социалистическое соревнование за переходящее красное знамя, а молодёжь периодически доказывало своё превосходство в кулачных боях.

К дракам в обоих посёлках привыкли. Очередной конфликт между поселковой молодёжью ждали так же, как ждут получку или аванс: азартно и с интересом. Руководители предприятий чтобы примирить враждующие стороны, совместно выстроили на границе двух посёлков современный двухэтажный Дом культуры. После этого бессмысленный мордобой приобрёл чёткую мотивацию: теперь молодёжь доказывала свои права на привилегии в местах культурного отдыха трудящихся, и драки стали происходить регулярно по субботам, когда жители обоих посёлков стекались в Дом культуры на танцы.

Повзрослев, Валька охладел к кулачным боям местного значения и неожиданно для себя увлёкся чтением. Перед мальчиком открылся волшебный, доселе неведомый мир, населённый сказочными драконами, храбрыми рыцарями, восточными красавицами, а также жутко хитрыми и коварными отрицательными персонажами. А ещё в книгах описывалась любовь, которую Валька не понимал, и поэтому страницы с описанием любовных переживаний и жарких признаний пропускал без всякого сожаления.

Однажды ему в руки попала потрёпанная книжица без обложки. На титульном листе красовалась слегка расплывшаяся надпись, сделанная чернильным карандашом «Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц». Валька прочитал книжку и ничего не понял. Эта книга была написана другим языком: вроде бы сказка, но для взрослых, и персонажи в ней какие-то странные, не от мира сего. Отбросив прочитанную книжку, Валька пошёл поливать маленький огородик, который примыкал к их бараку и был предметом острой зависти соседей. Он поливал помидоры, а сам думал о Маленьком Принце.

– Грустный он какой-то, но добрый, с Лисом вот подружился, – рассуждал про себя Валька. Через день Валька вновь прочитал «Маленького Принца» и вновь остался в смятении. Четырнадцатилетнему мальчику не хватало ни жизненного опыта, ни образования, чтобы понять глубинный смысл гениального произведения, но интуитивно Валька догадывался, что в книге есть какая-то загадка, которую он рано или поздно должен разгадать.

Помаявшись, в полном смятении духа, он взял книгу и пришёл к старой еврейке Розе Абрамовне, имевшую среди поселковых жителей репутацию образованной женщины. Работала Роза Абрамовна фельдшером в заводской медчасти и жила по соседству с Авериными.

– Вот прочитал, – протянул Валька книгу соседке, – прочитал и ничего не понял.

Роза Абрамовна взяла потрёпанный томик и, прочитав название, улыбнулась.

– Хочешь понять, о чём эта книга? – спросила Вальку одинокая, но мудрая женщина.

– Очень хочу! – горячо откликнулся Валёк и шмыгнул носом.

– Эта книга о любви, мальчик. О большой любви и ответственности за любимых. В ней есть гениальное выражение «Мы в ответе за тех, кого приручили». Придёт время, и ты всё поймёшь, а сейчас просто запомни: каждый человек в ответе за другого.

– Э-э, нет, так не пойдёт! – не согласился Валька – Получается, я отвечаю за всех, за весь мир, так что ли?

– Именно так, – улыбнулась Роза. – Маленький Принц это понимал, поэтому у него и была целая Планета.

Пройдёт много лет, и Валька Аверин по кличке Скотч построит свою криминальную планету. Это будет его мир – жестокий и коварный, в котором не будет места для любви и сострадания, и в котором он, единовластный хозяин, будет править сильной рукой, не замечая слёз и не гнушаясь крови. Вот только тоска о Маленьком Принце, который умрёт в нём после первой «ходки» в зону, будет напоминать о себе, больно сжимая сердце, особенно, когда зазвучит гитарный перебор.

Сколько Валентин себя помнил, он всегда карабкался вверх, не шёл по лестнице успеха, а именно карабкался, ломая ногти и раздирая в кровь руки и душу. Случалось, что жизнь сбрасывала его с завоёванных высот, но он поднимался, сплёвывал с разбитых губ кровь, и вновь шёл на штурм очередной вершины. Его жизнь была бесконечным восхождением. Маленькие радости побед тесно переплетались с горечью поражений и болью от предательских ударов в спину. Так было всегда, и другой жизни для себя Валька не представлял.

По окончанию школы он поступил на экономический факультет института имени героя гражданской войны, который в двадцатые годы где-то в этой местности лихо рубал «беляков», и не имел к экономике и к науке никакого отношения.

Слух о том, что Валька Аверин решил поступать в институт, вызвал у жителей посёлка явное недоумение. Его сверстники после школы шли по проторённой тропе «завод – армия – карьер» или «карьер – армия – завод». Конечно, среди жителей рабочего посёлка № 4 порой случались карьерные взлёты, когда призванный в армию юноша, отслужив положенный срок, оставался на сверхсрочную службу или молодая девушка умудрялась выйти удачно замуж за старшего кладовщика или за товароведа, но чтобы пойти учиться в институт, такого раньше не бывало! Даже мать не поняла Вальку.

– Ты бы, Валя, шёл лучше на завод! Чего людей смешить? Всё равно ведь не поступишь в институт свой, – сказала как-то она за ужином, когда Валька с аппетитом поглощал любимую жареную картошку со свежим огурцом. Валька пропустил материнский совет мимо ушей и, отложив вилку, неожиданно спросил:

– Мама, а кто мой отец?

– Зачем тебе это? – удивилась мать.

– Надо! Анкету для поступления в институт заполнить просили.

– Ну, разве что для анкеты. Напиши: отец Кондаков Валентин Андреевич, русский, из рабочих.

– А какого он года рождения, где родился, образование у него какое? – не отставал Валька.

– Да не знаю я! – неожиданно разозлилась мать. – Напиши, что не живёт он с нами! Давно не живёт.

Не знал Валька, что разбередил у матери старую сердечную рану. Не могла мать рассказать Вальке, как скоротечно было её бабье счастье, как молоденькой девчонкой повстречала своего «командировочного принца», как всего лишь месяц отпустила ей судьба, чтобы узнать что такое любовь, и что у неё не возникало мысли расспросить любимого, откуда он родом и кто его родители. Она была бесконечно счастлива оттого, что он рядом, что сильные мужские руки касались её молодого, не познавшего любви тела, счастлива оттого, что в короткие июньские ночи она засыпала и просыпалась в его объятьях. Она была счастлива и не верила в своё девичье счастье.

– Очнись дурёха! У него в каждом городе таких, как ты, по десятку на каждый палец, – увещевали подруги.

– Ну и пусть! – отвечала она. – Хоть месяц, да мой!

Месяц пролетел незаметно, и принц уехал, не оставив ни надежды, ни адреса. Да она и не просила его, понимала, что счастье не вечно. А когда осень позолотила в городском парке клёны, у неё под сердцем шевельнулась новая жизнь. Сына она назвала Валентином, в честь своего «принца». Не могла мать рассказать об этом Валентину, да и как об этом расскажешь! Какими словами объяснить это счастливое сумасшествие, эту сладостную болезнь, которая, как река в половодье, неожиданно накрывает человека с головой, и нет от неё спасенья.

Любовь – она ведь такая, ни у кого разрешения не спрашивает.

Решение о поступлении в институт Валька принял после девятого класса. Летом он, как и весь класс, проходил практику на кирпичном заводе. Мать упросила руководителя практики, чтобы Вальку определили в её бригаду.

Первый день практики он запомнил надолго. Завод неприятно поразил его грязными задымлёнными цехами, в которых от работающих механизмов стоял непрекращающийся грохот. Нормально говорить в цехе было невозможно, надо было кричать собеседнику в ухо. Бригада, в которой предстояло работать Вальке, занималась посадкой кирпичей в печь, поэтому их называли «садчики». Это была тяжёлая и грязная работа. После первого трудового дня у Вальки болели все мышцы, а в голове стоял противный звон.

– Привыкнешь! Все мы так начинали, – успокоила мать.

Но Валька привыкать не собирался. Для себя он решил, что на заводе работать не будет, уж лучше в карьере, на свежем воздухе, но только не на заводе!

А вскоре произошёл случай, который перевернул всё Валькино представление о жизни.

В тот день на завод должна была приехать какая-то важная комиссия, поэтому рабочим выдали чистые спецовки, а при входе в цех повесили кумачовый плакат «Пятилетку – за три года!».

– Эх, мне бы этот лозунг в Воркуту, когда я там «пятерик» мотал[24]! – горько пошутил один из рабочих и с досадой клацнул вставными металлическими зубами.

Валька укладывал кирпичи на поддон, когда к цеху подъехала чёрная «Волга», а за ней серебристо-серая «Победа». Из машин торопливо вышли заводское начальство и немногочисленные члены комиссии. Последним из «Волги» не торопясь, вылез председатель комиссии – представительный высокий мужчина в светлом костюме и белоснежной рубашке, ворот которой был демократично расстёгнут.

Мужчина Вальке понравился. Был он по-мужски красив: зачёсанные наверх светло-русые волосы открывали широкий выпуклый лоб и выгодно подчёркивали черноморский загар, серые глаза смотрели на мир с добрым прищуром, а в уголках полных и красиво очерченных губ притаилась улыбка. Вокруг него суетились директор и парторг завода, пытаясь что-то пояснить и увести подальше от грохочущего и пышущего дымом цеха. Однако председатель комиссии решительно двинулся внутрь заводского корпуса, и вся комиссия потянулась за ним. В цехе он остановился возле только что вынутых из печке стеллажей с кирпичами и сильным голосом прокричал находившемуся рядом со стеллажами «садчику»:

– Товарищ! Возьми кирпич! Да любой возьми!

– Не могу! Горячий! – прокричал в ответ рабочий.

– А ты не держи в руке, брось на пол! – настаивал председатель.

«Садчик» быстрым движением смахнул крайний кирпич со стеллажа. На глазах у всех кирпич от удара об пол раскрошился, как сухое печенье. Председатель поманил директора завода пальцем и, показывая на обломки кирпича, прокричал ему в ухо: «Вот результат ваших рационализаторских нововведений»! Потом кивнул одному из членов комиссии, и тот достал из портфеля завёрнутый в газету белый силикатный кирпич.

– Давай! – прокричал председатель, и кирпич полетел на бетонный пол. К удивлению присутствующих, кирпич остался цел.

– Ещё! – потребовал председатель, и кирпич повторно полетел на бетон. От удара от кирпича откололось несколько мелких крошек, но он по-прежнему оставался целым.

– Выше! – приказал председатель, и кирпич взлетел под самый закопчённый потолок. Упав с высоты, кирпич звонко раскололся на две аккуратных половинки.

– Вот такой должна быть продукция! – прокричал председатель, и заводское начальство согласно закивало головами.

– А вы что делаете? Вредители вы! Вас за такую халтуру под суд надо отдать, жаль, не те времена. Парторг! Где ты там? Почему в цехе повышенная задымлённость? Где вентиляция? Это забота о людях? Почему у Вас во вторую смену столовая не работает, а душевая на сортир похожа?

Валька смотрел на него во все глаза, впервые он видел настоящего хозяина, не начальника – а именно хозяина! И в этот момент Валька почувствовал, что ему ужасно хочется быть таким же сильным и умным, ходить в чистом светлом костюме и распоряжаться если не людским судьбами, то хотя бы самими людьми. В тот день Валька впервые пожелал власти.

После этого случая Аверин по-новому взглянул на себя и окружающих. Он вдруг увидел, что родительский дом, в котором он родился и вырос – настоящая трущоба, что люди, которые его окружают, примитивны и ограниченны, что сам он в свои шестнадцать лет бедно одет и плохо пострижен. Где-то там, далеко был другой мир – светлый и чистый, с хорошей едой, красивыми женщинами и дорогими курортами, мир, в который ему и остальным жителям рабочего посёлка № 4 не было места.

В сентябре, когда для Вальки начался последний учебный год, он нацепил комсомольский значок на рубашку и пришёл в комитет комсомола.

– Дайте мне комсомольское поручение! – потребовал он от сидящего за письменным столом секретаря.

– Чего? – удивлённо переспросил секретарь, деятельность которого не распространялась дальше заполнения протоколов комсомольских собраний.

– Дайте мне комсомольское поручение! – продолжал настаивать Валька.

– Какое ещё поручение? Ты что, смеёшься? – недоверчиво спросил секретарь. На его памяти не было случая, чтобы кто-то добровольно напрашивался на общественную работу.

– Я серьёзно. Хочу работать по комсомольской линии, – упорствовал комсомолец Аверин.

– Ну, если серьёзно, тогда организуй в ближайшее время субботник по наведению порядка на школьной территории, – выдал секретарь, сверившись с планом мероприятий на сентябрь. – От имени комитета комсомола можешь привлекать всех! Так что действуй смелее.

Обличённый высоким доверием, Аверин в этот же день на автобусе уехал в лесопитомник, который находился в тридцати километрах от поселковой школы. А ещё через день Валька, поправив комсомольский значок и расчесав пятернёй волосы, входил в кабинет директора завода.

– Тебе чего, пацан? – спросил удивлённо директор, оторвавшись от вороха документов.

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, – серьёзно начал Аверин, сделав вид, что не заметил со стороны директора пренебрежительного отношения. – Я к Вам по поручению комитета комсомола.

– А-а, понятно, ну, раз по поручению, тогда садись поближе. Слушаю тебя.

– Понимаете, Виктор Сергеевич, комитет комсомола на последнем собрании решил сократить объёмы бумаготворческой деятельности и перенести центр тяжести своей работы в практическую плоскость…

– Как ты сказал? – перебил его директор, владеющий партийно-бюрократическим сленгом не хуже первого секретаря горкома, но пользующийся им только в случае партийно-хозяйственной необходимости.

Эту фразу Валька вычитал в передовице газеты «Правда» и весь вечер репетировал перед зеркалом.

«Кажется, перестарался!» – мелькнула мысль в светлой голове комсомольца Аверина.

– Вот что паренёк, ты не на трибуне, а я не в президиуме, так что давай изъясняться русским языком. Ну, так что вы там у себя в комитете запланировали?

– Мы хотим школьную территорию облагородить, саженцев закупить. Я думал, сосновая аллея – это красиво.

– Значит, ёлочки сажать будете, – задумчиво произнёс Виктор Сергеевич.

– Нет, не ёлочки – сосны. У нас грунт песчаный, ёлки не приживутся.

– Да, да сосны, – согласился директор. – Это ты верно заметил. До войны на месте карьера сосновый бор был, сюда люди из города отдыхать на выходные выезжали. В сорок втором немцы все сосны вырубили на блиндажи да на дрова. Ну да ладно! Денег сколько просишь?

– Я всё посчитал, надо шестьдесят четыре рубля тридцать копеек, – встрепенулся Аверин.

Директор поднял телефонную трубку и заговорил повышенным тоном:

– Алё, бухгалтерия? Анастасия Павловна, завтра перечислите в лесопитомник деньги на покупку ста пятидесяти сосновых саженцев. Что? Какую сумму? Сумму сами уточните. Будем заводскую территорию облагораживать. Да, чуть не забыл, пятьдесят саженцев передайте поселковой школе, в порядке шефской помощи. Да, всё правильно поняли, и пускай их в школу на нашей машине завезут. Всё, исполняйте.

На прощание директор пожал Вальке руку, как равному.

Так на школьном дворе появилась сосновая аллея. Со временем забылось, кто подал и реализовал эту идею, но это было не главное. Главным была отличная школьная характеристика на комсомольского активиста Аверина В.В. и производственная характеристика на Аверина Валентина Валентиновича, подсобного рабочего цеха № 6 кирпичного завода № 4, подписанная лично директором предприятия и заверенная синей гербовой печатью.

Когда в институте после сдачи вступительных экзаменов решалась судьба абитуриента Аверина В.В., эти две характеристики сыграли решающую роль, и абитуриент Аверин стал студентом.

По поселковым меркам – это было круто, даже круче, чем выйти замуж за товароведа.

* * *

Однако студенческий билет Аверин носил недолго. На втором курсе во время сдачи зимней сессии у него случился конфликт с преподавателем политэкономии.

К этому времени Валька много прочёл литературы по вопросам экономики, и стал смутно догадываться, что такой науки, как политэкономия, не существует, потому что экономика развивается по законам, которые не подвержены сиюминутным интересам политиков, и политический базис с надстройкой здесь ни при чём.

Экзамен по политэкономии принимал доцент Порфирьев – серый невзрачный тип, после общения с которым оставался неприятный осадок. Валька уверенно рассказал о прибавочной стоимости, о капитале, и о том, что каждый доллар, заработанный капиталистом, обманным путём изъят из кармана рабочих. Порфирьев удовлетворённо кивал головой и уже собирался поставить в зачётку «отлично», как Аверин неожиданно стал высказывать свою точку зрения, которая не совпадала ни с официальной точкой зрения, ни с институтской программой.

– Понимаете, Маркс ведь не воспринимал рабочих, как равноправных участников создания материальных благ. Для него они были, ну как потерпевшие, то есть униженные и оскорблённые, а я считаю, что, вступив в процесс производства полезного продукта, рабочий добровольно заключает договор на предъявленных ему условиях. Получается, что никакого обмана нет, рабочий продаёт свой труд и получает часть прибыли в зависимости от производительности труда. Или, например, возьмём прибавочную стоимость, которую Маркс рассматривает как абсолютную величину, не производя из неё вычеты на амортизацию оборудования, закупку и доставку сырья, уплату налогов, отчисления в пенсионный фонд, компенсацию безвозвратных потерь, которые неизбежны на любом производстве, и получается, что прибыль у капиталиста в этом случае минимальна, и …

– Молчать! – зашипел Порфирьев. – Молчать! Да как ты, недоучка, смеешь оспаривать теорию великого Карла Маркса? Ревизионист! Это что ещё за отчисления, в какой пенсионный фонд?

– Коммунистической партии Америки, и остальные трудящиеся в ходе последней забастовки открыто требовали от работодателей увеличения процента отчисления в пенсионный фонд, – попытался защититься Валька.

– Молчать! Гнида троцкистская! Да тебя гнать из института надо! – брызгая слюной, закричал доцент и швырнул в Аверина зачёткой.

После этого случая Валька дважды безуспешно пытался пересдать политэкономию, но что самое плохое – он лишился стипендии, а значит, средств к существованию. Помыкавшись и поголодав, Аверин пришёл на поклон к Крыжевскому Валерке, которого все называли просто: Крыж. О Крыжевском ходили слухи, что он не брезгует валютными операциями, но прямых доказательств не было, и поэтому его, как ни старалась, отчислить из института не могли.

– Возьми меня с собой, – при первой же встрече напрямую заявил Аверин Крыжевскому.

– Куда взять? Не понял! – придуривался Крыж.

– Крыж, я серьёзно! Мне жрать нечего. Возьми с собой к «Интуристу».

– А где же Ваша повышенная стипендия, надежда всего курса? – издевался Крыж.

– Мою стипендию Порфирьев на ноль помножил и ещё грозился из института отчислить!

– Если нужны деньги – иди на вокзал, разгружай вагоны, – продолжал упираться Крыж.

– На вагонах много не заработаешь, скорее грыжу наживёшь, да и на лекциях спать после разгрузки – не выход.

В тот раз Крыж Вальке отказал. Аверин был готов к такому повороту и стал ждать развязки событий.

Через три дня Крыж поймал его возле аудитории и позвал на лестничную клетку перекурить. Вместо сигареты Крыж сунул Вальке в руки червонец.

– Это тебе на обеды. Отдашь, когда разбогатеешь, а сегодня вечером приходи ко мне в общагу, поговорим.

Вечером в общежитии Крыжевский разлил по стаканам коньяк и разломал на закуску шоколадку.

– Предлагаю выпить за успех нашего безнадёжного предприятия! – произнёс Крыж шутливый тост и поднял гранёный стакан. Валька раньше коньяка никогда не пробовал и поэтому сразу захмелел. После этого последовал короткий инструктаж: – Работать будешь только со мной. Если засыпешься – молчи! Твои действия ещё доказать надо, да и за группу лиц дают больше, – поучал Крыж. – Валюту будешь отдавать мне, от меня будешь получать рубли по курсу. Сильно не трать, чтобы не светиться. Лишних вопросов не задавать. В институте продолжай играть роль активиста и отличника. Учись, одним словом.

И Валька учился, но уже не только экономике. Он быстро усвоил схему получения незаконных доходов и успешно реализовал на практике. Его внешний вид внушал доверие, и доллары потекли Крыжу в руки.

– Да ты у нас счастливчик, баловень судьбы! – подшучивал довольный Крыж, пересчитывая выручку. На первый «гонорар» Валька купил тёмно-синий бостоновый костюм, голубую рубашку и в этой обновке заявился к Крыжу в общежитие. Крыж придирчиво осмотрел Вальку и неожиданно спросил:

– Деньги ещё остались?

– Деньги? Деньги ещё есть, – ответил Валька, удивлённый постановкой вопроса.

– Ну, если остались, топай в универмаг и купи себе «шузы».

– Чего купить? – не понял Валька.

– Я говорю, туфли себе купи, а то выглядишь, как крестьянин. – повысил голос Крыж.

Валька перевёл взгляд на свои ступни. Крыж был прав: стоптанные ботинки, купленные два года назад на выпускной вечер, в настоящее время никак не гармонировали с новым костюмом. Вальке стало стыдно, но после этого случая он научился придавать значение второстепенным вещам. Даже находясь в зоне, Аверин не ленился лишний раз постирать робу и всегда ходил опрятно одетым, за что заслужил первую кличку – Красавчик.

Чем дольше работал Валька возле «Интуриста», тем больше в нём зрела уверенность, что Крыж его использует «втёмную». Оперативники стали замечать молодого парнишку в синем костюме, Валька стал замечать оперативников. Понимая, что, продолжая «бизнес», в перспективе можно «погореть», Валька решил напоследок подзаработать, и в один из дней поставил перед Крыжевским вопрос о доплате за риск.

– Не было такого уговора! – заупрямился Крыж. – Твою долю я плачу тебе честно! Кроме того, с тебя месячный взнос в «общак», – и Крыж назвал сумму.

– Какой ещё «общак»? – удивился Аверин.

– Каждый из нас ежемесячно выделяет «смотрящему» долю в общественный котёл, называется «общак», – поучал Крыж. – На адвоката, если кто-то из наших «засыпется» и на зоне «греть»[25], тоже деньги нужны.

– Мне никто не помогал, и я никому ничего не должен! – в запальчивости заявил Валька. – Отныне я работаю самостоятельно и пошли вы все куда подальше!

– Ладно! – неожиданно легко согласился Крыж. – Как знаешь!

Вальку взяли через пару дней, на первом же выходе к «Интуристу». Весёлая стайка молодых парней, которых Валька принял за посетителей ресторана, быстро скрутила его, профессионально заломив руки за спину, так что сбросить находившиеся в кармане доллары Аверин не успел. Как из-под земли появились двое понятых, среди которых Валька узнал свою однокурсницу, Смолякову Люську. После составления протокола изъятия валюты, Аверина на ночь поместили в КПЗ[26], а через день он переступил порог своей первой «хаты»[27] в следственном изоляторе.

Учился Валька тюремным премудростям быстро. В первую же ночь, когда его поставили на «прописку», и вся камера с упоением пинала Вальку ногами, он из последних сил вцепился одному из обидчиков в глотку, пытаясь задушить. Сильный удар по голове отправил Вальку в спасительное беспамятство.

Очнулся он на нарах, которые в камере все называли «шконкой».

– А ты паря, молодец! – похвалил его старший в «хате», по кличке Синий. Синий провёл большую часть своей никчёмной жизни на зоне и был расписным[28]. Каждый сантиметр его тела украшали наколки, которыми Синий очень гордился.

Ещё через день пара «отморозков» попытались снять с Аверина его синий костюм. Валька прижался спиной к стене и сражался с отчаяньем обречённого, но силы были неравны, и вскоре, пропустив удар в челюсть, он сполз по стене на пол. В это время неожиданно подал голос Синий:

– Эй, шпана, завязывай, а то костюмчик помнёте!

«Отморозки» нехотя подчинились. Больше Вальку в «хате» никто не трогал. Когда Аверин пришёл в себя, Синий позвал его в свой угол, отгороженный от остальной камеры одеялом. Там Валька рассказал Синему свою историю, как на духу.

– Да, паря, влип ты конкретно, по самую маковку! – процедил Синий, мусоля «беломорину».

– Я знаю, по статье мне большой срок «ломится», – согласился Аверин.

– Да что срок! Я твой срок на одной ноге отстоять бы смог! Не в этом дело, – вздохнул Синий. – С воли малява[29] пришла, чтобы тебя в хате прессанули[30], но пока я здесь старшой – мне решать, кого под «пресс», кого головой к параше. А, ты, я вижу, не фраер! Держишься хорошо. Одним словом – Красавчик! – окрестил его Синий.

Через несколько дней Аверина вызвали из камеры. Валька думал, что поведут на допрос, но его ждала желчного вида женщина.

– Вы, Аверин? – спросила она. – Тогда давайте знакомиться, я адвокат Стороженко Людмила Даниловна, – и протянула руку.

Валька пожал узкую сухую ладошку и почувствовал, что в ладони что-то есть. Это «что-то» он незаметно зажал в руке.

– Вы по назначению? – уточнил он.

– Нет, меня наняли Ваши родственники.

– Какие родственники? – удивился Аверин.

– Дальние! – усмехнулась адвокат и кивнула на зажатую Валькой в кулаке записку.

Валька украдкой под столом развернул «маляву». В записке незнакомым подчерком было написано: «Доверься почтальону. Друзья».[31]

На суде Валька получил минимальный срок: пригодились отличные характеристики с места учёбы, и адвокат сумела доказать, что на противоправные действия его толкнула не жажда наживы, а тяжёлое материальное положение.

В зоне он попал в один отряд с Витькой Желтовым, который на воле проживал в рабочем посёлке № 6 и был потенциальным противником. Однако в отряде они стали корешковать и со смехом вспоминали несерьёзные мальчишеские «разборки». Витька вступил на криминальный путь на пять лет раньше Аверина. Это была его вторая «ходка» по «уважаемой» статье, и Жёлтый среди воров пользовался определённым доверием.

Однажды Жёлтый пришёл к Вальке после отбоя.

– Проснись, земеля, – толкнул Жёлтый Аверина в бок. – Базар есть! Пошли на воздух, покурим. – Значит такие дела, – начал Желтов, – Весточка с воли пришла, а в ней прописано, что сдал тебя Крыж. Знакомая кликуха[32]?

– Врёшь, Жёлтый! – сжал кулаки Аверин.

– Я, земляк, за базар отвечаю! Ещё там прописано, что ты пацан нормальный, на суде и следствии за собой никого не потянул, хотя мог. Если Крыж cсучился[33] и тебя подставил, то большого греха в этом не было бы…

Через много лет, когда Аверин из Красавчика превратился в законника по кличке Скотч, ему привезли Крыжа, связанного по рукам и ногам и с кляпом во рту. Крыж крутил головой и мычал. Потом его раздели и бросили голым в свежевырытую могилу. Могилу вырыли на краю кладбища, где хоронят безымянных и самоубийц. Скотч аккуратно, чтобы не запачкать щегольские туфли из крокодильей кожи, встал на край могилы.

– Я полагаю, обойдёмся без долгих предисловий? – спросил он у Крыжевского, который уже простился с жизнью и дрожал скорее от холода, чем от страха.

Крыж молчал.

– Скажи что-нибудь напоследок. – настаивал Скотч.

– Ты тогда был не прав! – трясущимися губами промолвил Крыжевский. – Я свой грех признаю, но и ты, согласись, ты был не прав. Ты по молодости тогда «накосорезил», а за такие дела надо было учить. На моём месте ты сам бы так поступил.

Скотч помолчал, поглядел на звёзды, на обнажённого Крыжевского и неожиданно согласился.

– Возможно, Крыж, ты и прав. Мы оба тогда с тобой были молодые, горячие.… Верните ему одежду! Ты хорошо держался, я тебя прощаю! Можешь идти.

Крыж кое-как натянул брюки, и, схватив в охапку остальные предметы туалета, метнулся за кладбищенскую ограду, где и напоролся на милицейский патруль.

– Опа-на! – картинно развёл руками сержант, увидев полуголого Крыжевского. – А ну, иди сюда, голубь сизый!

Крыжевский бросился в кусты, но далеко убежать не смог. Удар резиновой палкой по икрам свалил его с ног, и через мгновение на руках защёлкнулись наручники.

– Ты, конечно, пришёл на кладбище полуголым, в два часа ночи, чтобы навестить могилу своего дедушки? – отряхивая брюки от налипшей грязи, спросил сержант.

– Бабушки! – почти весело ответил Крыж, которого после чудесного воскрешения уже ничего не пугало, и убегал он от милиционеров скорее по привычке, чем по необходимости.

Милиционер осмотрел вещи задержанного, и к удивлению Крыжевского выудил из кармана его пиджака кружевные детские трусики. – Не маловат размер… для бабушки? – для проформы спросил сержант и коротко, без замаха, врезал Крыжевскому по печени.

Вызванное нарядом подкрепление, после недолгого прочёсывания местности, обнаружило в кустах вблизи кладбища мёртвую девочку со следами изнасилования.

– Это не я! – в ужасе заорал Крыж при виде мёртвого детского тела.

– Если не ты, тогда кто? – холодно спросил сержант. – Или, кроме тебя здесь ещё кто-то голый бегал?

– Это не я! Поверьте, это сделал не я! – бился в истерике Крыж.

– Конечно не ты! Ширинку только застегни, – миролюбиво предложил патрульный и сильно ткнул носком сапога Крыжевскому в пах. Крыж ойкнул и завалился набок.

В ходе следствия Крыж всё отрицал.

– Напрасно Вы упорствуете! – задушевным голосом пытался его образумить следователь. – Вот смотрите – это заключение биологической экспертизы. В нём чёрным по белому зафиксировано, что ДНК крови потерпевшей совпадает с ДНК образцов, изъятых с Вашей одежды, по-русски говоря, на вашей одежде обнаружены следы крови потерпевшей. А это заключение химической экспертизы. Здесь прописано, что химический состав земли на месте преступления совпадает с частичками грунта, изъятых для проведения экспертизы с ваших брюк. Согласны? Или это кто-то другой в ваших брюках малолетку трахал? Я уже не говорю о детских трусиках, изъятых у Вас при досмотре. Ну что, будем упираться дальше, или чистосердечно раскаемся?

Но Крыжевский продолжал упорствовать, и вскоре следователь потерял к нему интерес.

– Предварительное следствие закончено. Вам осталось ознакомиться с материалами дела. Предупреждаю сразу: смягчающих обстоятельств в ходе следствия мной не выявлено, так что получите по максимуму, – сказал на прощание следователь и покинул кабинет для работы с подследственными.

В конце следствия Крыжевского неожиданно перевели в одиночную камеру.

– Это чтобы тебя свои же раньше времени не порешили, – пояснил пожилой инспектор, запирая Крыжевского в одиночку. В этот же вечер Крыжевскому вместе с ужином пришла «малява». «Аз есмь воздам»! – гласил короткий напечатанный на машинке текст.

– У-у-у! – по волчьи завыл Крыжевский и заплакал…

Утром тучный инспектор обнаружил в камере труп подследственного Крыжевского, который повесился на оконной решётке, разорвав простынь на полосы. На столе покойный оставил подробную предсмертную записку, которая начиналась словами: «Я не виноват». В записке Крыжевский подробно описал роль Аверина в истории с убитой девочкой и высказал предположение о причастности последнего к совершению данного преступления. Инспектор не торопясь прочитал предсмертное послание, потом аккуратно оторвал фрагмент листа с первой фразой и вложил его в карман самоубийцы. Остальную записку инспектор, скомкав, спрятал в карман, и лишь после этого нажал кнопку сигнала тревоги.

Глава 15

Когда в кабинет тихо просочился Пахом, в голове у Харьковского созрел план многоходовой комбинации.

– Вот что Виктор, возьмёшь пару-тройку толковых ребят и съездишь на рыбалку… в Казань-град. Волга там широкая, рыбалка должна быть удачная. Ну, а между делом присмотрись к местным товарищам. Мне нужен верный человек вместо Хайруллина. Официально будем двигать Воронцова. Пусть все так и думают, но на выборах мы его «прокатим» и выборы должен выиграть местный кандидат, которого ты и подберёшь. Местные избиратели будут бороться против ставленника Москвы, и голосовать за земляка. И все будут довольны! – с улыбкой закончил Харьковский. – Да, чуть не забыл, перед выездом ознакомься с оперативной обстановкой в республике. Там сейчас криминальная каша заваривается, так что будь осмотрительней.

– Может, подключить ЗГС? – осторожно предложил Пахом, который был в курсе существования «параллельной» спецслужбы.

Харьковский нервно дёрнул щекой.

– Мне кажется, они сами подключились, не дожидаясь моих указаний. – раздражённо заметил Харьковский. – Не нравится мне всё это: какая-то таинственная спецслужба, которая не имеет ни штаб-квартиры, ни офисов, ни Директора. Впрочем, Директор есть, но его никто не знает. Сегодня они работают на Президента, а что будет завтра? Мы ведь не знаем ни численности сотрудников ЗГС, ни размер бюджета, ни устава организации, ни стоящих перед ними задач. Они никому не подчиняются. Ты можешь дать гарантию, что завтра таинственный Директор не захочет стать Президентом, и они не организуют в стране переворот? Тут не во мне дело. Ну, допустим, они меня сместят…

– Это вряд ли! – перебил его Пахомов.

– Я сказал: допустим! Какую власть они установят – коммунистическую, демократическую, конституционную монархию, или фашизм? Поверь Пахом, пока мы не накинули на руководство ЗГС узду – для нас это «пятая колонна». Ладно, езжай! Я тут сам разберусь.

Когда Пахом ушёл, Харьковский вызвал помощника Ястребковича.

– Вот что, Серёжа, пригласи-ка ты ко мне сегодня на ужин Ромодановского. Давненько мы с ним шашлычков не ели.

Помощник понимающе кивнул и беззвучно выскользнул за дверь.

В кабинет директора ФСБ торопливо вошёл секретарь и передал срочное сообщение. Павел Станиславович быстро пробежал глазами текст. Президент приглашал его в 21 час в загородную резиденцию.

– Машину и сопровождение готовить на восемь тридцать? – уточнил секретарь. Ромодановский молча кивнул. Был он медлителен и немногословен. Природа наградила его грузным телом и острым умом. Обладая превосходной памятью, Ромодановский держал в уме массу информации, которой умело пользовался. Никто лучше Ромодановского не мог быстро проанализировать ситуацию и увидеть причинно-следственную связь с абсолютно далёкой от данного события области. Ромодановский даже в повседневной деятельности постоянно просчитывал ситуацию на несколько ходов вперёд. На должность Директора Ромодановского назначил ещё предшественник Харьковского, а оперативному чутью предшественника Захар Маркович доверял. Поэтому Павел Станиславович и вошёл в число тех немногих счастливчиков, которые остались на ключевых постах после инаугурации нового Президента.

Как и все крупные люди, Ромодановский обожал плотно поесть. Из напитков Павел Станиславович предпочитал самогон двойной перегонки. Вообще-то напиток, который ему готовил один из многочисленных поваров, самогоном назвать было нельзя. Скорее это было виски домашнего приготовления. После двойной перегонки и тройной очистки от сивушных масел, запах которых Павел Станиславович не любил, данный напиток около двух недель настаивался на мелкоизмельчённом женьшеневом корне, после чего вновь подвергался очистке. Далее в настойку добавлялась строго определённая порция свежей клюквы, и её оставляли настаиваться в темноте ещё две недели. После того, как напиток становился вязким и приобретал рубиновый оттенок, его вновь фильтровали, добавляли немного корицы, чуток шафрана и ещё чего-то такого, о чём знал только повар да Ромодановский. После чего напиток разливали по глиняным бутылкам и давали отстояться ещё месяц. Ромодановский очень гордился своей «клюковкой» и запретил выдавать рецепт её приготовления.

Резиденция Президента, Чистые Криницы, находилась в ближнем Подмосковье. Поездка от Дома на Лубянке до Чистых Криниц занимала ровно двадцать пять минут, поэтому Ромодановский прибыл за пять минут до назначенного времени. Его ждали, поэтому сразу провели в летнюю столовую.

Президент встретил его радушно. Ромодановский улыбался в ответ, но оставался настороже. Ему не нравились спонтанные приглашения на ужин к начальству. Позднее время, уединённость – всё говорило о том, что на десерт хлебосольный хозяин приготовил сюрприз, а Ромодановский не любил сюрпризов.

– Я к Вам, Захар Маркович, не с пустыми руками, так сказать, по русскому обычаю… – прогудел Ромодановский, кивнув на стоящего сзади помощника, в руках которого, заботливо укутанная белоснежной салфеткой, покоилась пузатая глиняная бутылка, украшенная сложным орнаментом и запечатанная сургучом.

– Неужели та самая знаменитая «клюковка»? Слыхал, слыхал про Ваш чудо-напиток. Она сегодня, как никогда, к месту: у меня день русской кухни.

Деревянный стол в увитом плющом небольшом павильоне был накрыт ослепительно белой скатертью, на которой, радуя глаз изысканной сервировкой и разнообразной цветовой гаммой, размещались многочисленные блюда. По центру стола, распространяя умопомрачительный запах, громоздилась укрытая накрахмаленной салфеткой свежеиспечённая кулебяка. Рядом возвышалась горка пирожков с зайчатиной, требухой и тетеревиным мясом. Три небольшие белые фарфоровые супницы, украшенные золотистым орнаментом, были до краёв наполнены варениками с творогом, тутовником и вишней.

Ромодановский отметил, что за столом были только исконно русские блюда: никаких каперсов, оливок, устриц и прочей заморской закуски не наблюдалось. Так, рядом с блюдом, на котором, укрывшись веточками укропа и привольно раскинув крупные клешни, краснели варёные раки, соседствовал салат из редьки, укропа, зелёного лука и щавеля, заправленный подсолнечным маслом, от которого аппетитно пахло семечками. Русские блины с чёрной икрой, свёрнутые в аккуратные трубочки и политые растопленным маслом, манили запахом и золотистым цветом. На горячее была подана нашпигованная кабаньим салом и тушённая с зеленью лосятина. Повар-кудесник сознательно не использовал чеснок, чтобы не перебить аромат мяса, а употребил только ему ведомые корешки и травки.

Ромадановский склонился над блюдом и шумно втянул носом воздух. Павел Станиславович считал себя отменным кулинаром, и в свободное от службы время любил на даче блеснуть перед многочисленной роднёй и знакомыми приготовлением шашлыков по своему особому рецепту, но предложенное блюдо превзошло все его ожидания. На мгновение ему показалось, что он ощутил насыщенный ароматами молодых трав лесной воздух, в который гармонично вплетались флюиды жаренного на углях мяса и пряный запах опавшей листвы.

– Да уж…! – только и смог сказать гость.

На гарнир к мясу подали жаренные с луком грибы, украшенные перепелиными яйцами. Президент предложил испробовать «клюковку» и гость охотно его поддержал. После первой стопки, которая живительным огнём побежала по всему телу, Харьковский почувствовал, как накопившаяся за последние дни усталость куда-то улетучилась, уступив место зверскому аппетиту. Хозяин и гость с жадностью набросились на еду, запивая проглоченные куски мяса деревенским квасом из больших деревянных кружек. В виду секретности предстоящего разговора, Харьковский отпустил прислугу, поэтому за столом каждый обслуживал себя сам.

– Эх, хорошо! – выдохнул Ромодановский и щедро положил себе на тарелку блинов с икоркой. – Жаль, картошечки варёной нет!

– Картошка овощ иноземный, на Русь царём Петром завезённый, а у нас с Вами русская кухня. Давайте лучше повторим! – предложил Президент.

– Не возражаю и зело поддерживаю! – пошутил Ромодановский, наливая по второй стопке «клюковки».

После второй стопки Харьковский неожиданно для себя ощутил необычайный прилив сил и ясность мыслей. Перед тем, как приступить к обсуждению дел, Харьковский положил себе на тарелку несколько вареников с вишней и ткнул в один позолоченной вилкой. Из вареника, как из колото-резаной раны, на салфетку и белоснежную скатерть обильно брызнул вишнёвый сок.

– Как это напоминает кровь! Не правда ли, Павел Станиславович?

– Напоминает! – пробасил Ромодановский. – Только Вы это к чему про кровь упомянули? Лично я крови не боюсь, и ради дела ни своей, ни чужой не пожалею!

– Я об этом знаю, Павел Станиславович, поэтому Вас сегодня и пригласил, – произнёс ровным голосом Президент, вытирая салфеткой после вареников кроваво-красные губы. – Разговор у нас с Вами мужской, без чистоплюйства.

– Я слушаю Вас, господин Президент.

– Павел Станиславович, что Вам известно о ЗГС?

– К сожалению, о ЗГС нам известно немного, – задумчиво произнёс глава всесильной спецслужбы и откинулся на спинку плетёного кресла. – Раньше считалось, что это пенсионеры-отставники балуют, так сказать, не могут простить, что их со службы попёрли, вот и куролесят. Однако со временем наши аналитики пришли к выводу, что это многочисленная и хорошо законспирированная организация, работающая на территории Российской Федерации. Во главе организации стоит Директор. Директор имеет заместителей по оперативной работе, материальному обеспечению, хозяйственно-коммерческой деятельности, боевой и специальной подготовке, а также заместителя по планированию и анализу. Персоналии нам неизвестны, так же как неизвестны имена и фамилии начальников отделов и рядовых исполнителей. Весь личный состав рассредоточен по субъектам Российской Федерации и работает под прикрытием. Где находится их мозговой центр, тоже неизвестно, но мы предполагаем, в Москве или Петербурге. На днях наш агент установил, что на территории Австрии находится один из центров подготовки оперативного состава ЗГС. Во главе центра стоит бывший генерал КГБ, а ныне гражданин Австрии Людвиг фон Вестфаль. Финансирование учебного центра производится за счёт выплаты несколькими швейцарскими банками процентов от находящихся на их счетах довольно крупных сумм. По нашим предположениям, что-то около полутора миллиарда дойчмарок.

– Ого, не мало! А откуда такие деньги у бывшего вашего коллеги?

– Долго рассказывать. Одним словом, золото партии! Он имел доступ к счетам и, перебравшись в Германию на ПМЖ[34], увёл с известных ему счетов лондонских банков все деньги, которые осели на номерных счетах в банках Швейцарии. К сожалению, номера счетов и банковские коды нам неизвестны. Доказать, что эти деньги принадлежат нам, то есть государству, тоже не можем. Рассматривался вариант принудительного перемещения Вестфаль из Австрии в Москву, но от этого варианта пришлось отказаться из-за болезни сердца нашего подопечного. Он не перенесёт переезда, скорее всего, предпримет попытку самоубийства, но номера счетов не выдаст.

– А нельзя ли через нашего общего друга выйти на Директора или хотя бы на заместителя по боевой подготовке. Ведь он куда-то направляет своих выпускников после окончания обучения?

– Мы пробовали отследить маршруты передвижения выпускников этой «Альпийской академии», но после пересечения польской границы они растворяются без следа: очень хорошая оперативная подготовка. Возможно наличие перевалочных баз на территории самой Польши. Одно могу сказать определённо: все движутся в сторону нашей западной границы. Вероятней всего, под видом добропорядочных граждан оседают на территории нашей бескрайней Родины.

– Павел Станиславович, а кто финансирует всю организацию? Это ведь очень дорогое удовольствие!

– Они сами себя финансируют. Для этого существует коммерческая служба, которая организует фирмы по всем направлениям коммерческой деятельности – начиная от торговли антиквариатом до участия в крупных исследовательских проектах. Кроме того, все материальные ценности и деньги, добытые агентурой в ходе оперативной деятельности, поступают в кассу службы материального обеспечения. Вся агентура работает или служит на российской территории, причём, как мы предполагаем, на хорошо оплачиваемых должностях. Человек с такой подготовкой просто не может прозябать, где-нибудь в ЖЭКе сантехником.

– Получается, что мы, государство, содержим весь оперативный состав ЗГС?

– К сожалению, не только оперативный, но и руководящий тоже.

– Какие цели преследует руководство ЗГС?

– Исходя из анализа информации, которую удаётся добыть, и направлениям их оперативной работы – защита государственных интересов и конституционного строя.

– Если не ошибаюсь, уважаемый Павел Станиславович эти функции возложены на вашу службу.

– Совершенно верно, господин Президент, но если Вы хотите узнать, почему они этим занимаются, ответить точно я не смогу. Лично я им свои полномочия не делегировал. Могу предположить, что костяк ЗГС составляют люди, для которых защита государства не работа, а смысл жизни. Они рискуют не за зарплату и не в угоду какому-либо политическому лидеру. Если хотите, они санитары нашего общества…

– Вы их защищаете? Может, Вы с ними и сотрудничаете? – перебил Ромодановского Президент.

– Нет, господин Президент. В тесном контакте мы не находимся, но иногда на сайт ФСБ приходят целые блоки закодированной очень ценной информации, которая является для нас хорошим подспорьем. Причём закодированы нашими кодами, а это значит, что…

– Это значит, что в вашей службе завёлся «крот»[35], и возможно, не один! – вновь перебил Президент. – Павел Станиславович, Вам не страшно? В стране свободно действует подпольная организация, состоящая из высококлассных специалистов, с огромным бюджетом, которая никому не подчиняется и которая контролирует все государственные структуры, включая ФСБ. И вы лично и вся ваша служба ничего не делаете для её нейтрализации.

– Так не было команды, господин Президент. Ваш предшественник относился к ЗГС лояльно.

– Тогда было другое время, уважаемый Павел Станиславович – обвал рынка, дефолт, разруха, обнищание народных масс, и как следствие, обострение криминальной обстановки и сепаратистских настроений. «Силовики» не справлялись, поэтому и перекладывали на сотрудников ЗГС часть своей работы. Сейчас с «партизанщиной» надо кончать: или ЗГС работает под государственным контролем, или… Вы меня поняли? У меня здесь не дурдом, и санитары мне не требуются. Для начала предложите им пойти на открытый контакт. В случае удачи проведите переговоры. Можете обещать, что весь командный состав останется на своих местах. Пока останется.… Потом проведём реорганизацию и легализуем их, создав новую спецслужбу, которая будет подчиняться непосредственно Президенту. Вернее, только Президенту.

– Я Вас понял, господин Президент. Разрешите действовать?

– Действуйте!

Ромодановский живо поднялся из-за стола. Было видно, что начать действовать он собирается немедленно.

– Павел Станиславович, куда Вы?… А на посошок?

Ромодановский взглянул на Президента и протрезвел: за стёклами модных очков плавали две колючие льдинки.

Глава 16

«Братва! Не стреляйте друг друга…» Голос певца метался в салоне автомобиля, надрывно призывая участников ОПГ[36], возлюбить ближнего. Аскольд поморщился: уж кто-кто, а он знал, что когда на кону большие деньги, братва своего не упустит и ни перед чем не остановится. Было время, когда он сам ходил на разборки, сам «забивал стрелки», сам нажимал на курок. То, о чём поёт певец, для Аскольда было привычной работой. Это ещё хорошо, когда начинали палить лоб в лоб, хуже, если где-то с боку или с тыла сидел «засланный казачек» с автоматом, и в самый ответственный момент начинал поливать длинными очередями. Порой доставалось и своим и чужим. Менты предпочитали в разборки не вмешиваться, действуя по принципу «Чем больше «разборок»[37] – тем меньше бандитов!»

Как он выжил, Аскольд и сам не мог объяснить. В Казань-градской первой республиканской больнице к нему привыкли, и встречали, как старого знакомого.

– Вы бы, молодой человек, приобрели у нас годовой абонемент на посещение хирургического отделения, – шутил врач, удаляя из тела Аскольда очередную пулю.

Смерть долго обходила Аскольда стороной. Видимо его ангел-хранитель на небесах был в авторитете. Однажды Аскольд оглянулся и не увидел никого, с кем начинал сколачивать бригаду[38]. В бригаде осталась одна молодёжь. «Старички» полегли на «стрелках», а кому повезло больше, отбыли на долгие годы в солнечный Магадан. Аскольд призадумался: ему скоро тридцать три, что ждёт впереди, что маячит на горизонте?

На горизонте маячил знаменитый Казань-градский нефтеперерабатывающий завод имени Серго Орджоникидзе. С химией у Аскольда были нелады, и что такое крекинг, он не знал, зато умел хорошо считать деньги, даже в уме. Особенно ему нравились шестизначные числа, а именно на такую сумму с шестью нулями могла рассчитывать аскольдовская «крыша». Магия чисел была так велика, что Аскольд, не дожидаясь предварительной обработки руководящего звена завода, сам отправился на приём к директору.

Не хотел Аскольд крови, в этот раз не хотел, но директор не стал его слушать и посоветовал все вопросы решать с его заместителем по безопасности. В замах у директора ходил Иннокентий. Когда-то Иннокентий был таким же бригадиром, как и Аскольд, только был опытней и завод под себя подмял годом раньше.

С Иннокентием нормального разговора не получилось. Старый лис сразу понял, зачем явился Аскольд, поэтому беседа протекала в слащаво-мармеладном тоне, от которого Аскольда тошнило.

– Здравствуй, Аскольдик. Каким ветром в наши палестины? – улыбаясь, начал Иннокентий.

– Привет Кеша! Говоришь, каким ветром? Так попутным, Кеша, попутным.

– Зря ты, Аскольдик, забрёл на чужую территорию! Не по понятиям это.

– Как знать, Кеша, как знать! Сегодня чужая земля, а завтра, глядишь…

– Насчёт завтра даже не думай! Посмотри на себя: где ты и где завтра.

– Значит, не договорились?

– Не о чём мне с тобой договариваться! – серьёзным тоном закончил Иннокентий и вызвал охрану, которая вежливо проводили Аскольда до дверей.

– Заходите! – издевательским тоном попрощался Иннокентий.

– Обязательно зайду! – в тон ему ответил Аскольд. – На днях непременно зайду. Ждите!

Ждать пришлось недолго. Через пару дней, вечером, Аскольд вместе со своими бойцами зашёл в кафе «Вечернее», которое являлось штаб-квартирой Кешиной бригады. Натянув на лица маски модного покроя «а-ля ОМОН», аскольдовцы выгнали из кафе всю обслугу, включая официанток, и заперли все двери. Запасной выход просто завалили пустыми деревянными ящиками. Иннокентий в это время, ни о чём не подозревая, вместе с единомышленниками (мысль была одна на всех – как бы чего урвать на халяву) сидел в банкетном зале в ожидании горячего.

– Поди, заждался болезный! – глядя на Иннокентия через окно выдачи заказов, притворно сокрушался Аскольд. – Выдайте, ребята, ему погорячее!

И ребята выдали: в банкетный зал полетели бутылки с бензином. Одна из них разбилась возле бригадирских ног, окатив резко пахнущей жидкостью его брюки и туфли.

«Это что за «беспредел»[39]?» – удивился про себя Иннокентий, но додумать мысль не успел, так как в следующее мгновение по глазам резанула ослепительно яркая вспышка. Это была «Заря» – световая граната, которую Аскольд по доброте душевной щедро добавил к бутылкам с бензином.

Помещение было старое, сложенное ещё до исторического материализма из хорошо высушенных морозом брёвен, поэтому сгорело быстро, до приезда пожарного расчёта.

– Да, погорел Кеша, как есть погорел, в полном смысле этого слова! – каламбурил Аскольд, не спеша покуривая и глядя на пожар из окна своей машины.

Утром Аскольд вновь явился к директору нефтеперерабатывающего завода. По пути к директорскому кабинету Аскольд отметил, что охранники бродили понурые и исполняли свои обязанности без прежнего рвения.

– Я слышал, у Вас несчастье – Иннокентий умер. Сочувствую, – скорбным тоном начал Аскольд, хотя у самого в глазах сочувствия не было ни капли. – Вот она какая – жизнь! Вот так живёшь, живёшь, а потом бац…

– Вторая смена! – перебил его директор.

– Какая вторая смена? – не понял Аскольд.

– Никакая! Всё, проехали. Хочу предложить Вам должность заместителя по безопасности. Как Вы на это смотрите?

– Даже не знаю, мне надо подумать, – закочевряжился Аскольд. – Но думаю, что соглашусь, уж больно предложение заманчивое.

Директор был старый и опытный руководитель. В период дикого российского капитализма его завод сменил не одну «крышу», поэтому процесс передачи власти от одного бандита к другому был ему не в новинку.

– Да уж соглашайтесь! А то мы без Вас, как без рук! – горько пошутил директор и достал из сейфа бутылку коньяка. – Помянем Иннокентия, вечная ему память! – и они выпили, не чокаясь.

На следующий день Аскольд в новом кабинете сменил всю мебель, а потом решил не мелочиться и поменял всю охрану завода.

«Так спокойнее!» решил про себя Аскольд, разглядывая дорогие обои, сквозь сложный узор которых зримо проступали милые сердцу шесть нолей.

В ознаменование новой должности Аскольд приобрёл дорогое кашемировое пальто горчичного цвета, чтобы было в чём выйти перед людьми, и золотой «паркер».

– Ну не шариковой же ручкой документы подписывать. – пояснил он удивлённой братве. – И вообще, вы теперь не на «дело» ходите, а на службу! Так что «стволы» спрятать, кожанки поснимать, по территории завода ходить в форме.

Братва пожала плечами, но подчинилась. Некоторые из них впервые устроились на работу, и многое для них, включая аванс и получку, было в новинку. Новоиспечённым охранникам труднее всего было научиться носить костюм и изъясняться, не прибегая к «фене», поэтому в коридорах заводоуправления ещё долго витали выражения типа «гадом буду» и «век воли не видать».

Всё это Аскольд вспомнил мимоходом, глядя в окно лимузина. Казалось, это было вчера, но прошло два длинных и трудных года. Оказалось, что «взять» завод просто, гораздо сложнее удержать. За эти два года он превратился из лидера криминальной группировки в думающего и просчитывающего каждый ход бизнесмена. Пришлось на ходу осваивать премудрости маркетинга и коммерческой деятельности предприятия. Жизнь заставила – и Аскольд подчинился. Казалось бы, зачем ему, заместителю по безопасности и режиму, такие понятия, как рентабельность, прибыль, безвозвратные потери, и цена нефти за баррель на мировом рынке.

За эти два года он пережил попытку рейдерского захвата предприятия, диктат со стороны поставщиков сырья и ценовой «беспредел» со стороны московского министерства. Дважды завод пытались «подмять» под себя московские группировки. Всё это время Аскольд был рядом с директором: вникал во все вопросы, интересовался непонятными ему вещами, познавая в короткие сроки на практике то, что годами преподают студентам в Институте нефти и газа. Он учился, старательно учился, потому что это был его завод, его деньги, а деньги Аскольд из своих рук выпускать не привык.

Когда ОАО «Тарнефть» взвинтила цены на сырьё, а саму нефть стала сбывать по выгодным ей ценам «за бугор»[40], Аскольд, не понимая всей подоплёки проблемы и её «глубинных течений», интуитивно ощутил опасность. В этот же день, точнее, вечер, он пригласил в дорогой ресторан ведущего экономиста завода. Ведущий экономист была разведённой женщиной тридцати пяти лет, и обладала одним недостатком: для женщины она была чертовски умна, поэтому все попытки мужиков поиграть с ней «вхолостую», определяла мгновенно и пресекала на корню. К её несчастью, она была красивой женщиной, поэтому попыток было много, а она одна.

Предложению Аскольда пойти в ресторан она не удивилась, так как догадывалась, что этот широкоплечий красавец с криминальным прошлым и взглядом опытного самца вряд ли пройдёт мимо неё.

– Аскольд Арсеньевич, если Вы таким образом, пытаетесь затащить меня в койку, то зря стараетесь! – прервав телефонный разговор и прикрыв ладонью трубку, произнесла она, не повышая тона. – Советую зайти в бухгалтерию, там девочки поглупей и моложе.

– Благодарю Вас! Когда мне понадобится девушка на одну ночь, я непременно воспользуюсь вашим советом. Кстати, почему только в бухгалтерию? В плановом отделе тоже есть неплохие образчики женской привлекательности.

Она не ожидала такого обстоятельного ответа, поэтому взглянула на него с интересом.

«Однако! Не удивлюсь, если он ещё и книжки читает, – промелькнула мысль в её красивой головке. – Надо бы познакомиться с ним поближе. Хотя стоит ли? Говорят, он из группировки. Господи, что за времена пошли, не разберёшь кто чёрт, а кто ангел!»

– Ровно в восемь, – неожиданно для себя произнесла она и уже по-деловому добавила: – Заедете за мной на квартиру. Надеюсь, адрес говорить не надо?

Ровно в восемь часов вечера Аскольд зашёл в подъезд её девятиэтажного дома и, игнорируя лифт, пешком поднялся на пятый этаж. Соловьиная трель дверного звонка продолжалась даже после того, как она открыла ему дверь. Остолбенев от увиденного, он продолжал давить на кнопку звонка. Она всё поняла, и, усмехнувшись, осторожно убрала его руку.

– Будете говорить комплименты сейчас или дождётесь понятых? – пошутила она, намекая на потревоженных соседей.

– Я не знал, что женщина может быть так красива! – срывающимся голосом произнёс Аскольд, и от переполнявших его чувств поцеловал ей руку.

– А Вы считаете, что хорошо знаете женщин?

– Каюсь, до сегодняшнего дня именно так и считал.

Она была действительно красива: длинное вечернее платье тёмно-вишнёвого цвета с разрезом до самого бедра не только подчёркивало стройность её фигуры, но и убедительно доказывало, что его владелица является обладательницей пары красивых и стройных ног. Искусный вырез спереди умеренно открывал для жарких мужских взглядов покрытую ровным заморским загаром налитую грудь, а изящное золотое колье с рубинами нежно охватывало её длинную шею и, спускаясь на греховную ложбинку, удивительно тонко гармонировало с платьем. Комплект дополняли два небольших рубина, которые были оправлены в белое золото, и как две капельки алой крови свисали на длинной золотой нити с мочек аккуратных розовых ушек. Густые тёмно-каштановые волосы, уложенные рукой опытного мастера, придавали их владелице особый светский шик, навевая смутные ассоциации с блоковской Незнакомкой.

В лимузине они не сказали друг другу ни слова. Он осторожно держал её за руку и уже за одно был ей благодарен. Она, прикрыв глаза, покусывала нижнюю губу и молила бога, чтобы он ни о чём её не спрашивал. Потому что на вопрос надо будет что-то отвечать, а начавшийся разговор разрушит то зыбкое, почти призрачное ощущение счастья, которое испытывает каждая женщина, находясь рядом с ещё не родным, но почти любимым мужчиной.

«Господи, ну до чего же мы, бабы, дуры! Куда мы в этой жизни бежим? Кому и что мы хотим доказать? Замуж надо! Раз создал нас бог такими, то надо рожать детей, по ночам ласкать мужа, а днём варить борщи и стирать пелёнки. Наверное, это и есть наше бабье счастье», – думал ведущий экономист завода, украдкой поглядывая на сидящего рядом Аскольда.

В ресторане они что-то пили, чем-то закусывали и о чём-то говорили. Она не запомнила ни вкуса еды, ни темы разговора. Она ждала окончания вечера. Ждала, потому что знала: этим вечером она его не отпустит, этим вечером он будет с ней!

«А завтра? Что будет завтра?» – спросила она себя. Она представила, как утром он выкурит сигарету, молча поцелует её в щёку и исчезнет из её жизни. Он исчезнет, а она останется.… Останется, чтобы холодными пустыми вечерами бродить по огромной квартире, пить в одиночку коньяк и выть от одиночества.

«Да, наверное, завтра всё будет именно так, – сказала она сама себе. – Но это будет завтра, а сегодня я хочу быть женщиной, женщиной, которую любят! Пускай не всю жизнь, пускай только до утра, но любят!»

Когда лимузин притормозил возле её подъезда, и он, выйдя из машины, подал ей руку, она вцепилась в его ладонь, как утопающий в спасательный круг и, теряя последние остатки самообладания, неловко ткнулась носом в его щёку.

– Не уходи! Слышишь, не уходи! Завтра можешь меня презирать, а сегодня не уходи.

Ему очень не хотелось отстраняться от её лица, но он сделал над собой усилие, чтобы отослать водителя лимузина в гараж. За свою сознательную жизнь он десятки раз принимал предложение «зайти на чашечку кофе», и ему не хотелось услышать эту избитую фразу именно от неё, но она сказала: «Останься». От этого слова повеяло чем-то добрым, домашним, и он остался.

Через час они, разгорячённые и обессиленные, лежали на смятых атласных простынях. По её щекам катились слёзы, а он гладил её по волосам и пытался утешить, и чем больше проявлял участия, тем больше было слёз. Он не знал, что женщины плачут не только когда им плохо, иногда они плачут от счастья! А когда все ласковые слова закончились, он отстранился от неё и серьёзно сказал:

– Клянусь! Я никогда не пойду в бухгалтерию!

Она сначала удивилась, потом перестала реветь, а потом захохотала.

Под утро он получил от неё то, ради чего и затевал весь этот вечер: она простым доходчивым языком разъяснила ему ситуацию с «Тарнефтью».

– Сырьё продавать проще, чем готовый продукт, потому что готовый продукт, то есть бензин, должен соответствовать определённым стандартам, – лёжа на животе, терпеливо разъясняла она Аскольду.

А он, не обращая внимания на её соблазнительную наготу, старательно внимал каждому её слову.

– На западе эти стандарты гораздо жёстче, чем у нас в стране. Спрашивается, ради чего напрягаться, когда можно продать вместо бензина нефть? Это аксиома. На Западе нашу нефть покупают охотнее, чем наш бензин. Точнее, его там вообще не покупают. Бензин, произведённый за рубежом, более высокой степени очистки, и отличается от нашего, как родниковая вода от водопроводной. В нём меньше примесей, а следовательно, в выхлопе меньше содержание вредных веществ. За экологией на Западе следят очень строго. Почти вся продукция нашего завода реализуется на российской территории. Основные поставки сырья идут от ОАО «Тарнефть». Можно заключить договоры с другими поставщиками, но это будет нерентабельно. До начала второго квартала «Тарнефть» не меняла правил игры и поставляла нефть в полном объёме, согласно договора, по согласованным ценам. Вопрос первый: что же произошло во втором квартале? А во втором квартале «Тарнефть» взвинтила цены на сырьё, и пока мы ищем с ними консенсус, они качают нефть зарубежным потребителям. Это быстрые деньги. Ты думаешь, руководство этого нефтяного открытого акционерного общества раньше не знало о быстрых и относительно лёгких деньгах? Знало! Ещё как знало, но кто-то очень сильный и авторитетный заставлял их играть по выгодным для нас правилам. Не исключено, что этот же человек дал команду прижать нас. Зачем это делается, я не знаю, но очень похоже на диктат. Возможно, на днях откроется дверь и в кабинет нашего директора войдёт бойкий молодой человек, который предложит быстро и безболезненно решить возникшую проблему, в обмен на определённые с нашей стороны уступки. Что именно они потребуют, никому не известно, может, членство в Совете директоров, а может и контрольный пакет акций. Вопрос номер два: что заставит «Тарнефть» вернуться «на круги своя» и играть по одним с нами правилами. Ответ – только взаимовыгодные условия. Догадываешься, какие?

– Даже не представляю!

– Поясню! До брака мужчина и женщина тратят деньги независимо друг от друга, не согласовывая, какие суммы и на что потратят. Это ведь их деньги и они вправе распоряжаться ими, как захотят. Но после того, как затихли звуки марша Мендельсона, и первая брачная ночь позади, молодые начинают считать деньги. Теперь у них общий бюджет и все траты они должны между собой согласовывать. Понимаешь?

– То есть ты предлагаешь, чтобы мы взяли в жены «Тарнефть»?

– Образно говоря, да. По-научному слияние двух и более компаний называется холдингом.

– Они не согласятся. Зачем им этот геморрой?

– Значит, надо создать для них такие условия, чтобы они свою головную боль променяли на наш геморрой!

– Легко сказать! Диверсию им устроить, что ли?

– Примитивно и в целом глупо. Тебя вычислят и посадят, а они как диктовали нам условия, так и будут диктовать. На месте директора я бы подала жалобу в Федеральную антимонопольную службу, а когда ФАС возьмёт их «за жабры», предложила бы слияние. В случае согласия жалобу можно отозвать. Это, конечно, не приостановит проверку, но штрафные санкции в отношении «Тарнефти» будут минимальны.

– А не получится, что они согласятся заплатить штраф, но от слияния откажутся?

– Не думаю. Если ФАС усмотрит в их действиях нарушение закона, то последует возбуждение уголовного дела, а это пахнет не только многомиллионными штрафами, но и лишением свободы.

– Гениально! Я думаю, это должно сработать.

– Я тоже так думаю, – с грустью произнесла она и погладила его по щеке.

Когда наступило утро, он выкурил сигарету и… остался на завтрак. На работу они поехали вместе. С того памятного вечера они больше не разлучались. Она настояла, чтобы Аскольд переехал к ней. Сначала он возражал, но потом оглядел свою большую, но пустую и неухоженную квартиру, в которую возвращался только переночевать, и согласился на переезд. Их медовый месяц растянулся на полгода. Она перестала задерживаться после работы и спешила домой, чтобы к его приходу приготовить ужин. По выходным она гладила его рубашки и светилась от счастья. Аскольд, как умел, заботился о ней, но, несмотря на его заботу, она стала быстро утомляться, приступы тошноты и головокружения стали регулярными, и он настоял, чтобы она записалась на приём к лучшему специалисту города. Это было вчера, а сегодня он узнал, что причина всех недомоганий его жены – беременность! Его жены? Да, да, именно жены. Она ему не сожительница – она жена! Какое хорошее слово…

Внезапно на дорогу выбежали двое мальчишек, в руках у которых было по пачке газет. Они, перекрикивая друг друга, навязчиво стали предлагать свой товар. Аскольд удивился, так как место было не самое людное, скорее глухое, и торговать здесь было невыгодно, но он притормозил, и, чтобы быстрее спровадить нахальных продавцов, купил у каждого по газете.

Он отъехал с десяток метров, когда его вновь что-то насторожило. На мгновение показалось, что в зеркале заднего вида мелькнула неясная тень. Тень мелькнула и пропала. Аскольд затормозил и вышел из машины. Чутьё подсказывало ему, что где-то рядом притаилась опасность. Он обошёл вокруг машины, заглянул под днище.

– Надо бы более тщательно проверить. – подумал он, но не захотел пачкать новое кашемировое пальто в осенней грязи. Он торопился домой. Его ждала семья.

«Братва! Не стреляйте друг в друга!..» продолжал надрывно завывать голос популярного певца. Где-то на середине куплета, в одно мгновенье вдруг резко заложило уши, и привычный мир неожиданно превратился в яркую вспышку.

Боли Аскольд не почувствовал, потому что через мгновение его молодое и сильное тело разметало взрывом на десятки кровавых фрагментов.

В этот момент высоко-высоко на небесах горестно вскрикнул и, опустив крылья, навеки затосковал его ангел-хранитель.

Не уберёг!

* * *

– Сработало! – удовлетворённо произнёс один из двоих мужчин, наблюдавших за горящей машиной из ближайшего перелеска.

– Всегда срабатывало! – меланхолично добавил второй мужчина и закурил.

– Не нравится мне здесь. Скорей бы домой, в Питер! – произнёс некурящий.

– Какая разница? – равнодушно спросил тот, что с сигаретой. – Бабы и водка здесь не хуже, а осень – она везде осень. Терпеть не могу эту слякоть! Вот если бы на юга, куда-нибудь к тёплому морю!

– Не скажи! – не согласился напарник. – Дома всё родное и близкое, даже менты! А местные бабы мне не нравятся, «невкусные» какие-то, да и водка здесь бензином попахивает. Меня после местной водки изжога замучила.

Они ещё немного попрепирались между собой, обсуждая достоинства и недостатки Казань-града по сравнению с Питером, лениво наблюдая, как догорал «Мерседес», потом сели в неброскую «шестёрку» с забрызганными грязью номерами, и поехали в сторону центра.

Когда машина скрылась за поворотом, из соседних кустов вылез молодой человек, одетый в армейский маскировочный костюм. Сбросив с головы пятнистый капюшон, незнакомец достал из кармана на предплечье левой руки сотовый телефон и набрал номер.

– Алё, «Гараж»! «Околица» на связи. Наши друзья «стёрли» Аскольда! Напрочь «стёрли»… Да, именно так… Точнее не бывает. Всё! Конец связи.

– Конец связи, – подтвердил Пахом на другом конце линии и выключил сотовый телефон.

Часть 2

В коридорах власти

«Работа и зарабатывание денег не имеют между собой ничего общего»

Боб Проктор – издатель Networking Times, писатель, предприниматель, бизнес-консультант

Глава 1

В Петербурге с утра моросил мелкий осенний дождь. Высокий мужчина пятидесяти лет, с волевыми чертами лица и колючим взглядом бледно-голубых глаз, стоял у огромного стрельчатой формы окна с пуленепробиваемыми стёклами. Из окна хорошо просматривалась территория порта. Позади мужчины с блокнотом в руке терпеливо ждал секретарь. Мужчина скосил глаза на девушку, которой минутой раньше диктовал деловое письмо партнёрам, и подумал, что отдай он ей приказание пройтись голой по Невскому проспекту или убить посетителя маникюрными ножницами, она бы выполнила, не задумываясь. Он всегда умел подбирать людей, с которыми предстояло работать, поэтому и дожил до пятидесяти лет.

Судьба наградила его редким даром убеждения, поэтому люди, однажды пообщавшись с ним, оставались ему верными до конца жизни. Даже враги, коих у него было предостаточно, уважали его. Правда, это не мешало им регулярно пытаться физически его устранить, но бог и служба безопасности хранили его.

– Генрих Вольфович, если добавлений не будет, то, с Вашего разрешения, я пойду? – спросила разрешения секретарь.

– Да, да, Лариса, идите и принесите кофе. Зябко мне что-то, – задумчиво произнёс мужчина, которого секретарь назвала Генрихом Вольфовичем.

У него было много имён. В детстве мать звала его Геной, так как в Советской России не приветствовались иностранные имена, и мама боялась навредить будущей карьере сына. В пору бурной молодости за любовь к немецким предкам и чисто немецкую педантичность коллеги по криминалу называли его Гансом. Позже, когда он увлёкся коллекционированием антиквариата, недоброжелатели прозвали его Эстетом, а когда он «подмял» под себя половину Питера, включая порт, клички отпали сами собой, и теперь все, даже враги, его называли только по имени и отчеству, а за глаза по фамилии – Кох.

После того, как им была выиграна битва за питерский порт, он создал ЗАО «Петропорт». На первом же собрании акционеров Кох был единогласно избран председателем совета директоров, после чего переехал в просторный, со вкусом обставленный кабинет на шестом этаже. Ремонт кабинета он сделал заранее, так как был уверен в успехе рискованного предприятия. Он редко проигрывал, потому что всегда точно просчитывал каждый свой ход и ответные действия противников.

Порт был ключевой, стратегической точкой в экономике города, поэтому достался ему тяжело. Кох не был сторонником криминальных разборок, но если его втягивали в драку, то действовал жёстко, без угрызений совести и прочей, как он выражался «достоевщины». Его бойцы без жалости, методично отстреливали конкурентов на площадях и улицах родного города, чем окончательно закрепили за Питером славу криминальной столицы. Кох не хотел делиться ни с кем, поэтому противопоставил себя всему криминальному сообществу города на Неве, и вёл войну на несколько «фронтов» одновременно.

Как-то в Смольном, куда Генрих Вольфович частенько заходил для «согласования» различных вопросов, его пригласил к себе в кабинет заместитель губернатора, в веденьи которого была вся городская собственность.

Кох надолго запомнил этот разговор. Тихим, но властным голосом заместитель потребовал от него прекратить попытки силового захвата городской собственности. С точки зрения юриспруденции Кох был чист, и привлечь к уголовной ответственности его было нельзя. Заместитель об этом знал, но, в отличие от других «отцов города», не стал закрывать глаза на кровавый «беспредел», учинённый в городе Кохом.

– Мне плевать на Вашу депутатскую неприкосновенность! Если надо, я найду возможность привлечь вас к ответственности, – заявил в конце разговора заместитель губернатора. Они стояли друг против друга: два достойных противника, и не было в мире силы, способной примерить этих мужчин.

У каждого из них была своя правда, своя жизненная философия, за которую они были готовы бороться до конца.

Заместитель губернатора после памятного разговора прожил всего неделю и скоропостижно скончался. Виной всему была автоматная очередь неизвестного киллера, которую последний выпустил по служебной машине заместителя, ехавшего утром на работу в Смольный.

В знак уважения к поверженному противнику Кох положил на его могилу букет кроваво-красных роз, перевязанных траурной лентой. Никакого кощунства в своих действиях Кох не видел. По его понятиям, именно так поступали мушкетёры короля, салютуя окровавленной шпагой поверженным гвардейцам кардинала.

Через месяц на благотворительном банкете в пользу больных лейкемией, новый заместитель губернатора с бокалом в руке подошёл к Коху и, улыбнувшись, тихонько произнёс:

– Ну что, Вы, батенька устроили в городе? Мы ведь не Чикаго. Петербург, знаете ли, всегда был культурной столицей. Милосерднее быть надо, милосерднее!

– Милосердие – поповское слово! – с удовольствием процитировал Кох сыщика из популярного кинофильма. – А я попам не верю, – после короткой паузы добавил он и пристально посмотрел чиновнику в глаза. Заместитель стушевался и под благовидным предлогом отошёл в другой конец зала. Сам Кох верил только в холодный расчёт, всепобеждающую силу денег и безотказный «Вальтер», который не раз выручал его в трудных ситуациях.

В кабинет тихо вошла секретарь и поставила на стол чашечку чёрного кофе и маленький изящный бокал с капелькой бренди на донышке. Вкусы и пристрастия шефа она знала наизусть.

Кох выпил бренди и с удовольствием почувствовал, как напиток живительной влагой разливается по всему телу, после чего сделал маленький глоток кофе.

В этот момент на блёклый северный небосклон из-за туч выкатилось солнце, и мир сразу заиграл весёлыми разноцветными красками. Солнечный лучик, упав на полированную столешницу огромного письменного стола, осторожно коснулся левой руки хозяина кабинета. Кох пошевелил пальцами, и чёрный бриллиант, оправленный в золотой перстень старинной работы, полыхнул неземными красками. Этот перстень Кох всегда носил на безымянном пальце левой руки и никогда не снимал. Начиная с восемнадцатого века перстень передавался по наследству от отца к сыну, и, по преданию, служил оберегом для мужчин династии Кох. Генрих Вольфович в сказки не верил, но пару лет назад попал в переплёт, после которого уверовал в мистические свойства перстня.

Коха всегда пытались устранить. Это стало привычным ритуалом. Примерно раз в год кто-то из заклятых друзей заказывал Генриха Вольфовича и терпеливо ждал его безвременной кончины. Оставшись в живых после очередного неудавшегося покушения, Кох делал ответный ход, и заказчик умирал. В тот раз конкуренты почти его достали, спасла случайность.

В тот достопамятный день Кох приехал в один из обширных парков в Парголово, и, сидя в бронированном «Мерседесе», ждал, когда подъедет нужный человек. Джип с охраной где-то застрял. По инструкции его следовало подождать, но Генрих Вольфович торопился, и приказал водителю ехать к месту назначенной встречи. В салоне работал кондиционер, но Кох решил подышать чистым воздухом и приоткрыл дверцу автомобиля. В этот момент перстень неожиданным образом соскочил с пальца и упал в траву. Генрих Вольфович удивился, так как снять перстень с пальца было очень трудно. Нагнувшись, он пошарил в траве, нашёл перстень и как только надел на безымянный палец, в кустах раздался сильный хлопок. Оставляя за собой дымный след, граната устремилась к капоту «Мерседеса». Это была «Муха» – одноразовый гранатомёт, способный поразить современный тяжёлый танк. Раздался сильный взрыв.

Благодаря тому, что задняя дверца автомобиля была открыта, Коха не размазало избыточным давлением по стенкам салона, а выбросило из автомобиля. Оглушённый и обгоревший, он лежал на траве, когда к нему подошёл человек в маске. Незнакомец придирчиво оглядел лежащего на траве Коха и, нагнувшись, попытался стянуть с пальца перстень, но палец распух, и перстень не снимался. Мародёр ругнулся матом, и, намереваясь отрезать палец, вытащил из висящих на поясе ножен блеснувший на солнце клинок. Дальше начались чудеса: неожиданно убийца выронил нож, схватился за сердце, и, захрипев, повалился рядом с Кохом в траву.

Когда подъехал джип с охраной, киллер был мёртв. Сердечный приступ настиг его в самый неподходящий момент. В ближайших кустах нашли несколько окурков и пустую трубу от гранатомёта.

Заказчика установили и нашли через три дня. Он тоже скоропостижно умер от проблем с сердцем. Пуля, выпущенная снайпером из старой, но проверенной СВД[41], разорвала его чёрное сердце в клочья.

Залечив наскоро ожоги и контузию, Кох выписался из больницы и первым делом приехал на Староневский проспект, где располагался старинный двухэтажный особняк его предков. В годы диктатуры пролетариата кухаркины дети с революционным задором в сердце и маузером в руках уплотнили хозяев дома, оставив им одну комнату. Туалет, кухня, и ванная комната с бронзовыми водопроводными кранами в виде львиных голов, стали общими. После благополучно почившей в бозе перестройки, Генрих Вольфович выкупил весь особняк целиком и сделал ремонт, вернее, не ремонт – реставрацию дома. Когда Кох впервые зашёл в обновлённый особняк, больше всего его поразила ванная комната, где знакомые с детства львиные головы весело приветствовали его начищенной до блеска бронзой.

Родители Коха давно умерли. Перед смертью отец в больничной палате шепнул ему на ухо:

– Скажи Марфушке, чтобы передала тебе архив. Я всё завещаю тебе. Там всё… Прочтёшь, сам всё поймёшь! Но чтобы ни случилось, помни – ты Кох!

Разобраться с архивом Кох не успел. Сразу после похорон его арестовали за фарцовку, и в Ленинград он вернулся только через пять долгих лет, опалённый зоной и колымскими морозами. Первую неделю Кох только и делал, что пил водку, досыта ел домашнюю стряпню и отсыпался за все пять лет. Домработница Марфуша всё понимала, и как могла, помогала Геночке вернуться в нормальное русло жизни.

Через пять дней, когда Гена мучился похмельем, Марфуша принесла в комнату большой запылённый, инкрустированный серебром деревянный ларец.

– Вот, это тебе, Гена, покойный родитель завещал, архив, значит. Ну, а что там и зачем – сам разберёшься, – тяжело вздохнула пожилая женщина, вытерла руки фартуком и ушла на кухню.

Кох брезгливо приподнял пыльную крышку: ларец до самого верха был забит пожелтевшими бумагами. Возиться со старыми бумагами у Гены не было никакой охоты. После Колымы его манил призывно звучащий по вечерам женский смех и яркие огни знаменитых ленинградских ресторанов. Однако, пересилив себя, Кох запустил руку внутрь ларца и стал шарить под кипой старых газетных вырезок. На ощупь он нашёл что-то круглое и тяжёлое. Это «что-то» он немедленно извлёк на свет. Генрих Кох не был ювелиром, но догадался, что полыхающий неземным огнём чёрный камень, обрамлённый в потускневший золотой перстень, стоит очень дорого. Надев перстень на безымянный палец левой руки, он неожиданно почувствовал, как мучавшее его похмелье куда-то улетучилось, а в голове появились трезвые мысли.

В этот день Генрих не пошёл в ресторан. Побрившись и приняв душ, он поехал в институт городского хозяйства, где проучился три года и был отчислен с четвёртого курса по причине судимости. В институте декан покосился на массивный перстень и задумчиво произнёс: «Сейчас, в середине учебного года, сами понимаете, восстанавливаться нет смысла. Может, что-нибудь смогу для Вас сделать к началу нового учебного года, а пока подайте в секретариат заявление».

Во второй половине августа Кох вновь навестил декана и передал ему в знак благодарности пухлый конверт с красными десятками и симпатичными сиреневыми двадцатипятирублёвками, после чего был зачислен на четвёртый курс родного института.

Деньги Кох раздобыл в том же ларце. На самом донышке в старой жестяной коробке из-под монпансье он обнаружил колье из тусклого светло-серого металла с прозрачными камешками и такие же серёжки. Не мудрствуя лукаво, Кох отнёс находку ювелиру, адрес которого ему нашептали в зоне. Раньше Кох камнями и «рыжьём» не занимался, но адрес на всякий случай запомнил. Ювелир долго рассматривал драгоценности в лупу, после чего, откинувшись на спинку стула, восхищённо произнёс:

– Вещь редкая! Поразительная работа, но больше десяти тысяч дать не могу!

Генрих смекнул, что «редкая вещь» стоит гораздо больше, поэтому подавил в себе желание немедленно согласиться и получить по советским меркам целое состояние.

– Хотите получить хорошие комиссионные? – напрямую спросил он ювелира. – Если согласны на десять процентов, то в течение недели найдите мне покупателя, который бы дал настоящую цену.

Через неделю ювелир выложил перед Кохом двадцать две с половиной тысячи рублей.

– Свой процент я уже снял! – пояснил ювелир опешившему от такой суммы Генриху. Колье оказалось платиновым, а невзрачные камешки – бриллиантами чистой воды.

В отреставрированном особняке Кох поселил домработницу Марфу, которая к тому времени почти оглохла, но продолжала заботиться о нём, как о родном сыне. Кроме Марфы, в доме поселились два охранника, повар и горничная. Сам Кох бывал в особняке наездами. В основном жил в загородном доме, часто ночевал на работе, в комнате отдыха, которая по размерам и убранству ничуть не уступала апартаментам арабских шейхов. На Староневский он приезжал, когда хотелось тишины и покоя. В эти дни Марфуша отстраняла повара от дел, лично кормила его нехитрой домашней стряпнёй и ему казалось, что он снова вернулся в детство.

На этот раз Кох с порога потребовал принести ему ларец. Марфе тяжело было таскать набитый бумагами и тайнами сундучок, поэтому она взяла с собой охранника Василия. Порывшись у себя в кладовой, где она хранила всякие ненужные вещи, включая детские костюмчики «своего Гены», Марфа извлекла на свет божий ларец и передала его Василию.

Кох, как-то сказал Марфе:

– Отдала бы ты весь этот хлам куда-нибудь, хоть в детский дом!

– Скажешь тоже, в детский дом! Это память моя, и я её никому не отдам! Ну, а если хочешь сиротам гостинчик послать, то купи новые костюмчики. Ты ведь, Гена, человек не бедный, господь зачтёт тебе доброе дело! – пробурчала Марфуша и спрятала ключ от кладовой к себе в карман.

В тот день Кох впервые подумал, что грехов у него столько, что одними гостинцами сиротам у бога прощения не вымолишь.

Пока Кох торопливо снимал дорогое пальто, которое потом небрежно бросил в кресло, охранник поставил ларец на письменный стол и тихо удалился. Генрих чувствовал, что он стоит на пороге какой-то тайны, и его потряхивал нервный озноб. Чтобы успокоиться, он достал из бара початую бутылку армянского коньяка и опрокинул в себя рюмашку ароматного, пропитанного солнцем напитка.

Глубоко вздохнув, Кох придвинул ларец и медленно стал перебирать содержимое. Здесь были старые закладные бумаги, потускневшая серебряная медаль купца первой гильдии, свидетельство об окончании коммерческого училища господином Кохом А.Д., старые фотографии и пожелтевшие газетные вырезки.

На одном из снимков во весь рост был запечатлён белокурый молодой господин, примерно тридцати лет, с выразительными глазами, одетый в длиннополый сюртук, белую рубашку со стоячим воротником и полосатый, заколотый булавкой галстук. Рядом с ним в кресле сидела молодая симпатичная девушка, с круглым лицом, маленьким, слегка курносым носиком, и смеющимися глазами. На девушке было нарядное платье, а на прелестной головке красовалась пышная причёска по моде тех далёких лет. Правая рука молодой дамы на подлокотнике кресла лежала так, чтобы все могли видеть обручальное кольцо на безымянном пальце. На оборотной стороне фотографической карточки пером была сделана аккуратная надпись. Однако чернила выцвели, и Кох с трудом разобрал текст «Супруги Е.В. и И.А. Кох. Нижний Новгород. Октябрь 18 (неразборчиво) года».

К фотографии была приколоты две вырезки из газеты «Волжский вестникъ». Одна из них была озаглавлена коротко и броско «Сделка века». В ней неизвестный автор с восторгом описывал коммерческую операцию И.А. Коха, в результате которой последний заработал более одного миллиона рублей. Ниже была помещена фотография молодого человека на фоне речной пристани. Молодой человек загадочно улыбался и картинно опирался на трость.

Вторая вырезка принадлежала автору со странной фамилией – Волгарь-Залесский и называлась «Славный почин». В ней сообщалось, что удачливый коммерсант Иван Алексеевич Кох на вырученные от продажи пшеницы средства организовал в Нижнем Новгороде торговое предприятие «Кох и компания» для перевозки по Волге коммерческих грузов, и для этой цели закупил за границей дюжину речных пароходов. В честь этого знаменательного события господин Кох И.А. в купеческом клубе дал обед на сто персон и преподнёс в дар местному храму икону «Пресвятой богородицы», оклад которой сделан из чистого золота и украшен драгоценными каменьями.

Генрих Вольфович махом выпил вторую рюмку коньяка и удовлетворённо мотнул головой.

– Да, силён был предок! Масштабно мыслил, не то, что нынешнее племя, – сказал вслух он сам себе.

Порывшись в ларце, он нашёл ещё одну небольшую газетную вырезку, в которой сообщалось, что торговое предприятие «Кох и компания» переименована в «Нижегородское пароходство «Кох и сыновья». Судя по всему, дела у Ивана Алексеевича шли неплохо, и он значительно расширил бизнес.

В пожелтевшем конверте без адреса Кох нашёл ещё одну фотографическую карточку тех далёких лет. Фотография была без рамочки. На фоне домашнего фикуса было запечатлено всё семейство Кох: слегка пополневшая, но не потерявшая очарование супруга Екатерина Васильевна, погрузневший и отрастивший небольшую аккуратную бородку глава семейства Иван Алексеевич, и три его наследника – Марк, Илья и Дмитрий. Три очаровательных карапуза, открыв ротики, мило таращились в объектив фотографической камеры.

Глядя на старую фотокарточку, Кох подумал, что, наверное, после того, как погасла магниевая вспышка, все трое дружно заревели. Он знал, что будущие наследники торговой империи, основанной прапрадедом, были погодками. Самый младший, Дмитрий, приходился Генриху прадедом. Судьба была к нему наиболее благосклонна: он единственный из братьев выжил, пройдя три войны – японскую, Первую мировую и гражданскую. Во время гражданской войны он перешёл на сторону Красной армии и, будучи военспецом, участвовал в защите Царицына. Там он и познакомился с Кобой. Вернее, с товарищем Сталиным. Кобой его называли только самые близкие товарищи, прошедшие с ним горнило революционной борьбы и царские застенки. Правда, таких с каждым годом оставалось всё меньше и меньше. Сталин не хотел, чтобы потомки запомнили его, как малограмотного грузина, который в ссылке жутко страдал от одиночества, а ещё больше от сибирских морозов, поэтому спал в шерстяных носках.

Генрих помнил рассказ деда, Алексея Дмитриевича, о том, как душной июньской ночью лихие сотрудники НКВД вытащили прадеда из постели и, объявив немецким шпионом, увезли в Бутырскую тюрьму. Его жена Елена Андреевна Кох, столбовая дворянка, знавшая пять иностранных языков и по этой причине допущенная работать в один из отделов тогда ещё нераспущенного Коминтерна, написала Сталину письмо. Благодаря дальнему родственнику по материнской линии, который работал в секретариате вождя, письмо дошло до адресата. Это был тот редкий случай, когда Сталин лично вмешался, и судьба прадеда была решена одним телефонным звонком. Возможно, Сталин вспомнил Царицынский фронт и толкового военспеца, который по старорежимной привычке регулярно отдавал ему честь и уважительно величал Иосифом Виссарионовичем, или его позабавили выражения «милостивый сударь» и «покорнейше прошу», от которых прабабка так и не смогла избавиться до конца своей жизни, и которые в изобилии встречались в тексте письма.

Так или иначе, но утро 22 июня 1941 года Дмитрий Иванович в звании полковника встретил в Белоруссии, где и погиб, выводя остатки своего полка из окружения.

Однажды, в детстве, Гена Кох вернулся домой из кинотеатра возбуждённый. В тот день он впервые посмотрел фильм «Живые и мёртвые».

– Ну, что, видел прадеда? – грустно улыбнувшись, спросила проживавшая с ними в старой питерской квартире бабушка Лиза.

– Какого прадеда? – не понял он.

– Как какого? Серпилина! Это и есть твой прадед. Дмитрий Иванович был прообразом Серпилина, это я доподлинно знаю. Мы тогда в Москве жили, я совсем девчонкой была, но помню, как автор романа к нам в гости захаживал. Красивый мужчина был, видимо, дамский угодник. Вот он всё с Алексеем Дмитриевичем, отцом моим, водочку попивал, да про Дмитрия Ивановича выспрашивал. Правда, в книжке своей он кое-что поменял, оно и понятно: нельзя было тогда писать, что прадед наш на верность Николаю II присягал и много лет верой и правдой ему служил. Да и в фильме Серпилин на Дмитрия Ивановича не похож. Прадед твой – орёл был, профиль такой, что хоть на монетах чекань! А то, что он с немцем воевал, и в белорусских лесах сгинул, то истинная, правда. Настоящий русский офицер был! Царствие ему небесное!

Вспоминая старые семейные предания, Кох продолжал перебирать содержимое ларца, пока на самом дне не обнаружил тетрадь в сафьяновом переплёте и продолговатый кожаный футляр. В футляре хранился именной Указ государя императора Александра III, коим купцу первой гильдии И.А.Коху было пожаловано дворянское звание. О том, что он происходил из дворянского рода, Кох знал.

Когда ему исполнилось шестнадцать лет, мать и бабушка под большим секретом поведали ему, что он не просто молодой человек, имеющий ленинградскую прописку – он наследник дворянского рода!

– Придёт время, и вновь воссияют на скрижалях истории фамилии старинные, дворянские! Возродится дворянство российское, а с ним и самодержавие! – страшным шёпотом вещала бабка Елизавета, потрясая скрюченным от старости пальцем.

С годами Гена Кох понял, что все его родственники по политическим убеждениям являлись ярыми монархистами, хотя некоторым это не мешало делать карьеру в государстве рабочих и крестьян, активно сотрудничая с Властью.

Тетрадь в сафьяновом переплёте оказалась не чем иным, как дневником его деда, Алексея Дмитриевича Коха, который тот вёл с большими перерывами. Предпоследняя запись, сделанная дедом, напоминала отрывок из автобиографической повести. Видимо, сказалось близкое знакомство с известным советским писателем.

Генрих Вольфович расчистил на столе место от бумаг, положил перед собой сафьяновую тетрадь и углубился в чтение.

Глава 2

Из записок А.Д. Коха

«Предок наш, Иоганн Кох, был родом из богатого торгового города Лейпцига. Был он третьим ребёнком в семье уважаемого гражданина, преподавателя математики городской гимназии Вальтера Коха. Семья жила честно, но небогато, поэтому по достижению шестнадцати лет Иоганн, получив родительское благословение и пятьдесят талеров в придачу, сел на торговое судно и отплыл в таинственную заснеженную Россию. В веке осьмнадцатом Россия нуждалась в просвещённых юношах, поэтому, прибыв в Санкт-Петербург, Иоганн легко разыскал своих земляков, коих в Петербурге было к тому времени не меньше, чем в Лейпциге.

Когда родительские талеры были на исходе, Иоганну сквозь извечную петербургскую непогоду улыбнулась госпожа Удача. Земляки по протекции устроили его на полный пансион к одному богатому русскому вельможе, у которого было пятеро детей и роскошный особняк в Ораниенбауме. В обязанности Иоганна входило обучение двоих дочерей и троих сыновей вельможи математике, немецкому языку и этикету. Трудность состояла в том, что наш прадед сам нуждался в обучении. Русский язык он знал плохо, но постоянное общение с вельможными дочерьми, Анной и Марией, которые вошли в возраст Венеры и не чаяли души в белокуром немецком юноше, помогло ему освоить труднопроизносимые обороты русской речи и значительно пополнить словарный запас. Уже через месяц Иоганн беззаботно болтал с барышнями и только по лёгкому акценту и правильности построения фраз можно было опознать в нём иностранца.

Окажись на его месте кто-либо другой, то непременно постарался бы составить партию одной из дочерей русского вельможи и тем самым обеспечил бы себе безбедную жизнь. Но наш прадед был человеком строгих правил, к тому же он был честолюбив и всего хотел добиться сам. Как ни плакали Анна и Мария ночами в девичьи подушки, сколько бы ни посылали «дорогому Иоганнчику» надушенных розовых конвертов с любовными признаниями, стрела Амура так и не коснулась груди немецкого юноши.

Предчувствуя, что безрассудное поведение влюблённых девушек может бросить тень на его незапятнанную репутацию, Иоганн сам пришёл к благородному отцу и в самых учтивых выражениях объяснил, почему вынужден покинуть его гостеприимный дом.

Вельможа был безутешен. За два года он полюбил юношу, как сына, и готов был выдать за него любую из дочерей, но бедность жениха и отсутствие дворянского звания мешали исполнению родительского желания. В благодарность вельможа помог Иоганну получить доходное место в Петербурге, после чего благородный юноша навсегда покинул Ораниенбаум.

В течение трёх лет Иоганн каждое утро прилежно ходил на службу, а после трёх часов пополудни, отобедав в трактире, шёл к себе на скромную квартирку, которую снимал в доходном доме на Васильевском острове. Вечерами Иоганн много читал, что-то вычислял, и когда стеариновая свеча сгорала до половины, лист бумаги покрывался цифрами, понятными только ему. Любимым времяпрепровождением юноши, как ни странно, было чтение «Биржевых ведомостей». Иоганн с упоением следил за курсом цен на пшеницу, чугун, уголь и мачтовый лес. Для себя он делал биржевые прогнозы и очень радовался, когда они сбывались.

Бережливость и скромность в желаниях позволили ему за три года скопить приличную сумму. Иоганн никогда не играл на бирже, хотя искушение сорвать приличный куш было очень велико. В отличие от других иноземцев, приехавших в Россию «на ловлю званий и чинов», наш предок уже в свои младые годы считал Россию второй родиной и твёрдо намеревался пустить здесь корни. Природное чутьё коммерсанта и острый ум подсказывали ему, что Россия – то самое место, где сбываются самые невероятные мечты. За покосившимися заборами и облитыми помоями сугробами Иоганн видел большие коммерческие перспективы. Страна Нереализованных Возможностей завораживала Иоганна своим размахом и одновременно пугала безалаберностью.

За время пребывания в России Иоганн полюбил русских людей: добрых, немного ленивых, и во многом простодушных, но он никогда не понимал их бесшабашного отношение к жизни. Русская душа была нараспашку и жила одним днём. Немецкий практицизм Иоганна не мог принять русскую разухабистость. Для русских людей неважно было, чем заниматься: и в войну, и в любовь они бросались очертя голову, зачастую не думая о завтрашнем дне.

Иоганн знал, что каждый наступивший день даёт ему ещё один шанс: шанс стать богатым, поэтому юноша был очень осмотрительным и не позволял себе транжирить время, а значит и деньги, попусту.

Однако, живя в России, нельзя оставаться долго «застёгнутым на все пуговицы». Вдыхая промозглый петербургский воздух, Иоганн не заметил, как стал пропитываться русским духом. Однажды он с удивлением отметил, что «Биржевые ведомости» не манят его, как прежде, и оставаться вечером одному в маленькой квартирке ему невыносимо скучно. Душа просила праздника. Друзья давно уговаривали его поехать вместе с ними к графине N.

Дом графини находился на Мойке, недалеко от дома, в котором квартировал знаменитый литератор и издатель журнала Пушкин. Графиня была богата и, несмотря на преклонный возраст, была большая охотница до балов и маскарадов, на которые щедро тратила каждую зиму целое состояние. По четвергам у графини играли в вист. Собиралась почтенная публика, среди которой было много молодёжи. Светские львицы с удовольствием привозили к графине заневестившихся дочерей, где устраивались негласные смотрины.

Наш прадед не чурался модных веяний ни в искусстве, ни в одежде, поэтому для особо торжественных случаев у него был приготовлен чёрный фрак и тёмно-серый костюм, пошитый на англицкий манер. Прадед никогда не покупал одежду в магазине готового платья. В юные годы он заказывал сюртуки и костюмы у старого еврея Моисея Ароновича Фишмана, проживавшего в подвале дома на Старо-Невском. Моисей Аронович был из числа тех портных, которые в каждую изготовленную им вещь – будь то сюртук, жилетка или пиджачная пара, вкладывал частичку своей еврейской души. Пошитые им вещи носились долго и с удовольствием.

Фишман любил поговорить с клиентами о бренности бытия и горьком еврейском счастье. Когда Иоганн примерял перед старым замутнённым зеркалом готовый фрак, Фишман, критически оглядев творение рук своих, задумчиво произнёс:

– Если молодой человек спросит старого Моисея, что за лапсердак он пошил ему прошлой ночью, так я отвечу. Чует моя душа, шо я сшил Вам не просто фрак. В нём Вы войдёте в высший свет, да там и останетесь. Не верите мне? Так спросите у моей Цили, и если я соврал, чтоб мне до конца дней своих работать по субботам! Так и я хочу у Вас спросить: оно Вам надо? – и Моисей воздел руки к небу.

– Вы пророчите мне успех в высшем свете? – спросил Иоганн, критически разглядывая себя в зеркале.

– Увы, молодой человек! И успех, и богатство, но быть богатым – это не есть хорошо. Богатство – это суета и большие хлопоты, уж поверьте старому еврею, кормящемуся от трудов своих! Богатые забывают о душе и перестают ходить в синагогу, – грустно произнёс портной, принимая от клиента кредитки.

В тот судьбоносный февральский вечер Иоганн надел фрак и вместе с шумной компанией друзьями поехал к графине N. Он был представлен графине, которая придирчиво оглядела белокурого молодого красавца, одетого по последней моде, и милостиво допустила к руке.

Надо сказать, что каждый, кто посещал этот гостеприимный дом, знал об одной маленькой тайне. Раз в четыре года, 29 февраля, ровно за два часа до полуночи, в салоне у графини появлялась таинственная молодая дама. Вероятно, она была красива, но никто не видал её лица, так как незнакомка никогда не снимала шляпку с вуалью. Незнакомку всегда сопровождали двое молодых молчаливых мужчин, одетых в штатское платье, под которым угадывалась военная выправка. Она присаживалась за карточный столик и до полуночи играла в вист, легко проигрывая значительные суммы. Казалось, выигрыш её не интересовал, но независимо от результата игры, как только позолоченные часы на камине начинали мелодично наигрывать «Песнь пастушка», и в Петербурге наступала полночь, незнакомка бросала карты, и, ни с кем не прощаясь, покидала салон.

Лишь однажды она сделала исключение, для молодого гвардейского офицера. Поручик проиграл большую сумму казённых денег и умолял её дать ему шанс отыграться. Незнакомка сжалилась, и согласил сыграть с ним ещё одну партию, но при этом выдвинула свои условия. Каковы были условия таинственной сделки, никто не знает, но поговаривают, что, услышав на каких условиях, придётся ему играть, поручик побледнел, как снег, но согласился.

Сели играть. На кон незнакомка поставила весь свой выигрыш за тот вечер – около ста тысяч рублей, что было значительно больше суммы, проигранной гвардейским офицером. Что поставил на кон против ста тысяч поручик, так и осталось тайной. Друзья уговаривали его отказаться от игры и не испытывать судьбу, но молодой человек был непреклонен. Перед тем, как метнуть карты, дама двумя пальцами левой руки слегка приподняла вуаль и приятным голосом произнесла:

– Мсье! Вы решительно собираетесь играть на моих условиях? Всё ли Вы обдумали? Ставка слишком высока!

– Сделайте одолжение мадам, сдавайте карты! Мне не терпится сорвать банк, – высокомерно произнёс поручик.

– Воля Ваша! – согласилась незнакомка и опустила вуаль.

В салоне стало тихо. Игроки за соседними столиками прервали игру и с интересом наблюдали за исходом поединка. По правилам, понтировала дама, как выигравшая предыдущую партию. Сдали по тринадцать карт. Последнюю карту таинственная незнакомка, театрально выдержав паузу, открыла, чем обозначила козырь и при этом многозначительно усмехнулась. Поговаривают, что это была пиковая дама.

Но напрасно молодой человек жаждал реванша. В тот вечер госпожа Удача отвернула своё капризное личико от молодого офицера, и карта ему шла откровенно плохая.

Масть заказывала незнакомка, и поручик вынужден был отдавать взятку за взяткой, так как у него не было ни требуемой, ни козырной масти. Незнакомка взяла двенадцать взяток подряд. Все были поражены: дама успешно разыграла «малый шлем».

– Партия! Вы проиграли, мсье! – произнесла таинственная дама, поднимаясь из-за стола.

Надо отдать должное поручику: поражение он принял, как полагается дворянину, с достоинством.

– Отныне Вы в моей власти! – тихо, но властно произнесла дама и протянула поручику затянутую в сиреневую перчатку, руку для поцелуя. Свидетели того необычного вечера утверждают, что в этот самый миг на безымянном пальце незнакомки появился ослепительно красивый перстень с большим чёрным камнем.

Юноша поцеловал руку и покорно последовал за незнакомкой. Что стало дальше с гвардейским поручиком, никому неизвестно, но после того вечера он не появился, ни в полку, ни в имении у своего батюшки. Командир полка хотел подать рапорт в жандармское управление, так как вместе с пропавшим офицером исчезла большая сумма казённых денег, но офицеры упросили его не делать этого, дабы не ронять честь полка и покрыли растрату из своих сбережений.

Весь вечер Иоганн был беззаботно весел, переходил от стола к столу, делал небольшие ставки и очень удивился, когда обнаружил, что оказался в небольшом выигрыше. Неожиданно все замерли, и по салону прокатился ропот. В залу вошла дама примерно тридцати лет, сопровождаемая двумя статными молодыми мужчинами с офицерской выправкой. Незнакомка была одета в сиреневые платье и элегантную шляпку с вуалью, скрывавшую большую часть лица. На руках незнакомки были тончайшие перчатки из неизвестного материала, тоже сиреневого цвета. Иоганн мимоходом отметил, что одета дама со вкусом, по последней парижской моде.

– Чёрт! – тихонько выругался над ухом Иоганна его товарищ Серж Скавронский, заядлый картёжник и большой женолюб. – Я совсем забыл, что сегодня тот самый день! Неужели это она? Клянусь честью, здесь попахивает чертовщиной!

– Что ты имеешь в виду, Серж? – переспросил Иоганн, чувствуя, как вечер перестаёт быть томным.

– Я имею в виду високосный год, дорогой Иоганн! Чёрт бы его побрал. Сегодня 29 февраля, и заметь: ровно два часа до полуночи. А хороша, чертовка! Много бы я дал, чтобы увидеть её глазки!

Скавронский ещё что-то продолжал говорить, но Иоганн уже не слышал его. Всё его внимание было обращено на таинственную троицу. История, которую он по большей части считал выдумкой, на глазах обретала реальные контуры.

– Она никогда не изменяет сиреневому цвету. – услышал Иоганн чей-то голос и невольно обернулся.

– Заметьте, Натали, её наряды меняются, подчиняясь диктату изменчивой моде, но цвет… цвет остаётся прежним, как и четыре года назад, и восемь лет…. И вуаль. Интересно, какую тайну скрывает она под вуалью? Почему постоянно прячет взгляд? Ах, в этом определённо что-то есть! – произнёс невысокий кудрявый господин с пышными бакенбардами и горящим взглядом.

– Александр, мне страшно! Давайте покинем этот дом! – испуганно произнесла очаровательная спутница кудрявого господина и взяла его под руку.

– Нет, нет, Натали! Прошу Вас, давайте останемся! Какой замечательный сюжетец вырисовывается! Право же, из этого может получиться неплохая вещица!

– Ах, Александр! Вы такой несносный! – и дама обидчиво надула губки.

Между тем таинственная незнакомка присела за карточный столик, и сразу нашлось несколько молодых людей, желающих составить ей партию. За спиной у незнакомки неотлучно находились сопровождающие её мужчины: жгучий брюнет с мужественными чертами лица и блондин, с нежной по-девичьи розовой кожей и застенчивой полуулыбкой. Они были одеты в одинаковые фраки чёрного цвета и белоснежные манишки. У каждого в петлице, была приколота сиреневая орхидея. Брюнет постоянно кого-то искал в толпе взглядом, медленно поворачивая голову. Когда Иоганн натолкнулся на взгляд, то невольно вздрогнул. Ему показалось, что он заглянул в ствол пистолета.

Блондин был, напротив, тих и печален. Опустив ресницы, он к чему-то прислушивался, словно пытался уловить в многоголосом гомоне адресованное лишь одному ему известие. В правой руке он держал пустой бокал, с которым почему-то никогда не расставался.

Между тем время близилось к полуночи. Незнакомка легко выигрывала большие суммы и так же легко расставалась с деньгами при проигрыше. Деньги её действительно не интересовали. Иоганн с удивлением отметил, что чем больше он рассматривал эту женщину, тем больше его к ней тянуло. Поистине, от неё веяло какой-то магической силой.

Когда до полуночи оставалась четверть часа, Иоганн ощущая в душе смутное желание, и, не до конца понимая своих намерений, подошёл к незнакомке и, поклонившись, учтиво произнёс:

– Мадам! Я редко выезжаю в свет, и не имел чести быть Вам представленным ранее, поэтому не сочтите за дерзость бедного юноши и позвольте мне сыграть с вами партию!

Позже Иоганн рассказывал, что ему удалось рассмотреть краешек неестественно алых губ Сиреневой Дамы, которые дрогнули в улыбке. Незнакомка величаво кивнула в ответ.

– Хотите испытать судьбу? Извольте! Что желаете: штосс, вист, фараон, покер[42]? – спросила незнакомка и изящным жестом указала на стоящее напротив кресло.

– Я действительно хочу испытать судьбу, так давайте сыграем в «двадцать одно» – игру, где нет места трезвому расчёту, и всё решает Его Величество Случай.

Краем глаза Иоганн увидел, как Скавронский в ужасе схватился за голову. Всё дальнейшее, по словам нашего прадеда, происходило с ним, как во сне. Когда он взял в руки колоду, то пальцы его тасовали карты так же умело и непринуждённо, как если бы на его месте находился опытный шулер. Карты были послушны ему, как верные слуги. Едва коснувшись рубашки карт, он уже знал, какая комбинация ему выпала. Тузы и десятки не сходили у него с рук, и какая бы карта ни приходила к нему при очередной раздаче, комбинация ниже двадцати очков не опускалась. Воистину госпожа Удача любит рискованных и дерзких.

В этот вечер Иоганну везло, как не везло никогда ранее. Ангел-хранитель распростёр два белых крыла, тщетно пытался уберечь юношу, который в одно мгновенье превратился из осторожного и рассудительного немца в безрассудного русского повесу. После очередной партии, когда сумма проигрыша таинственной незнакомки достигла ста тысяч рублей, она пальцами левой руки слегка приподняла вуаль и с удивлением взглянула на Иоганна.

– Интересно! Очень интересно! Да Вы, сударь оказывается… не в моей власти. Давненько я не встречала таких господ, как Вы! – приятным голосом произнесла Сиреневая Дама. – Однако пора и честь знать! Близится полночь и я вынуждена покинуть Вас, хотя что-то подсказывает мне, что наша с Вами встреча не последняя, – и дама легко поднялась из-за стола.

– Умоляю Вас, останьтесь! – вскочил из-за карточного стола Иоганн. – Ещё одну партию! Только одну! Я поставлю на кон весь свой выигрыш!

– Что же Вы хотите взамен, мой безрассудный друг?

– В случае проигрыша Вы откроете мне своё лицо!

В ответ Сиреневая Дама только рассмеялась и, повернувшись к сопровождающим её кавалерам, произнесла:

– Право же, меня всегда поражала эта неискоренимая черта русского характера: прилюдно совать голову в петлю! Вы даже не представляете, о чём Вы просите! Нет, милый юноша, я не стану больше играть с Вами. Вы не в моей власти, а значит, я всё равно проиграю. Наша главная встреча ещё впереди, и поверьте моему слову – не стоит её торопить! Прощайте, милый друг! Я буду помнить о Вас, – и дама протянула ему руку для поцелуя.

На безымянном пальце незнакомки полыхнул неземным огнём чёрный камень, обрамлённый в золотой перстень старинной работы. Иоганн был готов поклясться на Библии, что во время карточной игры на руке у дамы этого перстня не было.

Оставив счастливчика в большом замешательстве, Сиреневая Дама и её спутники стремительно покинули дом княгини. Иоганн, не надевая шинели, бросился вслед, но успел увидеть только краешек кареты, завернувшей за угол дома на Мойке. Не замечая мороза, он выбежал за угол, но прямой, как стрела прошпект, некогда так любимый царём-реформатором, был пуст. В этот момент Иоганн услышал, как часы на Адмиралтействе пробили полночь, и он побрёл обратно. Больше в этот вечер Иоганн не играл. Не простившись с друзьями, он нанял извозчика и уехал в свою квартиру на Васильевский остров.

Следующей ночью с Иоганном приключилась сильная горячка, и он впал в беспамятство. Хозяйка квартиры, госпожа Виннер, опасаясь распространения среди жильцов дома какой-либо заразной болезни, вызвала своего приятеля, доктора Ивана Карловича Зибермана. Доктор осмотрел больного и сказал, что в лёгких молодого человека скопилось много мокроты, которая мешает дышать. Посоветовав обтирать больного уксусом и водкой, Зиберман пустил Иоганну кровь, после чего уехал. Госпожа Виннер убедившись, что эпидемия жильцам не грозит, удалилась в свои апартаменты, оставив подле больного старенькую сиделку.

В первую мартовскую ночь, когда наш прадед находился на гране между жизнью и смертью, ему было видение.

Я хорошо помню воспоминания нашего дорогого прадеда, так как, будучи младым отроком, неоднократно при этом присутствовал, сидя у него на коленях. Каждый раз, когда наступало 29 февраля, и ветер тоскливо завывал в каминной трубе, а уходящая зима щедро бросала в замёрзшие окна снежную крупу, глава нашего славного рода Иван Алексеевич Кох (так теперь звали Иоганна), собирал в каминном зале всех домочадцев и, подкрепившись стаканчиком тройной перцовки, начинал удивительный рассказ.

Как я уже упоминал, ночью у нашего прадеда был сильный жар. Бедняга метался в горячечном бреду, и в тот момент, когда душа его почти собралась покинуть бренное тело, привиделось ему, что из-под двери, ведущей на чёрную лестницу, сочится голубовато-сиреневый свет.

Иоганн встал с постели и, не чувствуя своего тела, подошёл к двери. Дверь перед ним распахнулась сама, и наш прадед оказался в огромной пустой зале, наполненной дивным свечением. В центре залы располагалось кресло из красного дерева с высокой резной спинкой, в котором восседала Сиреневая Дама, а за её спиной находились два её верных пажа. От всех троих исходил голубовато-сиреневый свет. По словам нашего прадеда, первое, что он испытал – смущение, ибо одет был не в чёрный фрак с белоснежной манишкой, а в застиранную ночную рубашку, из-под которой торчали голые ноги.

– Вот мы и свиделись, мой юный друг! Не думала я, что наша встреча произойдёт так скоро. – произнесла Сиреневая Дама, казалось, не замечая ни непрезентабельного вида ночного гостя, ни его смущения. – Не пугайтесь, милый Иоганн! Сегодня я пришла не за вами. Как я уже говорила, наша главная встреча впереди, и она произойдёт нескоро.

– Кто Вы? Почему мне кажется, что я Вас знаю, но в то же время мы незнакомы? Откуда Вам известно моё имя?

– Ах, как много вопросов! – томным голосом произнесла незнакомка и взмахнула сиреневым веером. – Люди, вы так предсказуемы и так недальновидны. Вы согласны заплатить любые деньги, пойти на любую подлость лишь бы продлить процесс, который называете жизнью. В то же время вы день за днём бездумно транжирите этот поистине бесценный дар на исполнение собственных капризов. Вино, карты, продажная любовь, интриги и сплетни – вот ваши вечные спутники. Каждый раз человек, находясь на краю могилы, продолжает цепляться за призрачные идеалы, не осознавая того, что жизнь – всего лишь дорога, ведущая ко мне, и с каждым днём я становлюсь ближе, ближе и желанней! Поверьте, cher ami, я знаю всё, что Вы скажете, и это так скучно!

Дама ещё раз взмахнула сложенным веером, и перед взором юноши предстали несколько живописных картин. На одной из них была изображена гибель целого города под вулканическим пеплом, на другой смерть тирана, на следующей – пытки и казнь еретиков. Далее следовали изображения гибели судна в морской пучине, избиение младенцев царём Иродом, сожжение на площади девы-предводительницы воинов, пир во время чумы, и бесконечная череда батальных сцен. На каждой из этих картин в различных одеяниях и позах была изображена Сиреневая Дама.

– Я вспомнил! Я знаю, кто Вы! – закричал поражённый внезапной догадкой Иоганн.

– Ваше имя…

– Смерть! – перебила его Незнакомка. – Так вы, люди, меня называете, хотя у меня много имён и много лиц. С лёгкой руки одного доминиканского монаха меня часто изображают безносым скелетом с косой в костлявых руках. Какое убожество человеческой фантазии! Ни коса, ни меч, ни какое другое оружие мне не требуется. Я не убиваю ни людей, ни животных, ни тварь бессловесную. Это делаете вы, люди! Я иду следом за вами по грешному земному пути и собираю ваши жизни.

– Так значит, всесильная Смерть всего лишь сборщик душ человеческих? – удивился Иоганн.

– Типичная ошибка человека! – рассмеялась Смерть, откинувшись на резную спинку кресла. – Нет, Иоганн! Я собираю не души и бренные тела, я собираю жизни. Души мне неподвластны. Души отлетают к Творцу, который может даровать им новые тела, но не в этой жизни.

– Так значит, Смерть не подвластна даже Создателю?

– Нет! С незапамятных времён я верно служу только своей Госпоже, имя которой – Вечность!

– Если Вы так добры и рассудительны, сударыня, то отчего же Вас все боятся?

– Вы, люди, странные создания! Вы не боитесь жизни, которая до краёв наполнена болью и страданиями. Когда же страданиям приходит конец, вы воспринимаете это как трагедию. Вы рождаетесь, живёте и умираете в муках и при этом продолжаете боготворить жизнь.

– Послушать Вас, сударыня, так Смерть – сплошная добродетель!

– А что есть добро, юноша? Вы можете различить свет и тень, жизнь и смерть, но вряд ли отличите доброе дело от злого. Зачастую злодейство рядится в белые одежды, а добродетель покрыта мраком.

– Мне кажется, сударыня, Вы всё усложняете. Человек всегда умел отделить зёрна от плевел. Добро всегда останется добром, в какие бы одежды его ни рядили, а злодеяние никогда не сможет обернуться добродетелью!

На какое-то мгновение Смерть задумалась, а потом взмахнула веером, и перед взором прадеда предстали живые картинки. Сначала Иоганн увидел крыльцо особняка, на которое молодая девушка поставила корзинку, после чего перекрестилась и нерешительно постучала в дверь. Когда за дверью раздался звук шагов, девушка поспешно скрылась в ночи.

– В корзинке младенец, мальчик, – пояснила Смерть. – Родная мать подбросила младенца богатой но бездетной супружеской чете. Скажите, Иоганн, что совершила молодая женщина – добро или злодейство?

– Мать, бросившая чадо своё, во все века была достойна осуждения.

– Хорошо! Но ребёнок болен, а молодая женщина бедна, и не имеет средств для лечения сына. Через неделю ребёнок должен умереть, но он не умрёт благодаря заботе его приёмных родителей. Так является ли молодая мать злодейкой? Молчите? Смотрите и слушайте далее.

Смерть снова взмахнула веером, и перед взором Иоганна предстали виды Парижа и Рима.

– Приёмные родители воспитывали мальчика, как родного сына, и юноша получил образование в Европе. Так как Вы оцените поступок приёмных родителей?

– Добродетель этих людей будет вознаграждена!

– Вознаграждена? Несомненно, но не так, как Вы предполагаете! Юношу учили лучшие художники и музыканты. Он хорошо рисовал углём и писал стихи о неразделённой любви. Однако в день совершеннолетия он пришёл к приёмным родителям и заявил, что намерен посвятить себя военной карьере.

Новый взмах сиреневого веера открыл перед Иоганном картинки полковой жизни.

– Поступив в полк, молодой офицер рьяно взялся за изучение военного дела и вскоре достиг заметных успехов, а когда в стране началась война, он, не щадя собственной жизни, первым бросился на защиту Отечества. Количество ранений, полученных им в схватках с врагом значительно превышало количество наград на его мундире. В конце короткой, но кровопролитной войны он стал самым молодым и самым известным в стране генералом. Ответьте мне, Иоганн: кто этот генерал – злодей или национальный герой?

– Пролить кровь за Отечество – есть высшая добродетель!

– Казалось бы, ответ очевиден и не вызывает сомнений. Но молодой генерал, окрылённый первыми победами, жаждал славы. Генерал не жалел ни себя, ни своих солдат, и чем больше убитых и раненых оставалось на поле боя, тем громче звучали фанфары в его честь. Когда настал час решающей битвы, он без колебаний бросил в бой все резервы и выиграл сражение.

Новый взмах веера открыл перед Иоганном картину поля битвы, густо усеянное телами павших солдат, над которыми кружило вороньё.

– Враг был повержен, но какой ценой! – продолжала Смерть. – Армия полностью пала на поле битвы, а сам командующий, перепачканный кровью и пороховой гарью, в простреленном мундире и со шпагою в руке, стоял по колено в крови и был счастлив. Вокруг него, истекая кровью, ползали безрукие, безногие, с выжженными глазами и вспоротыми животами его солдаты и молили о смерти, но генерал не слышал их стенаний. Он был безумно счастлив и жалел только об одном – об окончании войны!

По возвращению домой генералу устроили триумфальную встречу, но на следующий день к дому его приёмных родителей пришли вдовы и дети солдат, которых генерал оставил на поле боя, в обмен на немеркнущую славу лучшего полководца всех времён и народов. Вдовы прокляли приёмных родителей генерала и весь его род до седьмого колена.

В эту же ночь молодая вдова от горя и пережитых страданий досрочно разрешилась от бремени. Новорождённого мальчика она завернула в пелёнки, положила в корзину и подкинула на крыльцо богатой, но бездетной семейной паре…

А теперь скажите, Иоганн, должен этот младенец жить или умереть?

– На всё воля божья! – только и сумел ответить растерявшийся прадед.

– Да, вы, люди, любите уповать на бога. Это очень удобно: понаделать ошибок, а потом представить всё, как божий промысел. Возьмите, например, моих верных вассалов, – и Смерть указала веером на стоящих за спиной слуг.

– Это Поль, – произнесла Смерть, и брюнет, услышав своё имя, вздрогнул. – При жизни Поль был первый любовник и дуэлянт, но слишком часто испытывал судьбу, поэтому и погиб. Глупо погиб! В последний вечер февраля Поль должен был стреляться со своим обидчиком. Была публично задета честь офицера, и Поль не мог простить такого оскорбления. По жребию первый выстрел достался Полю, но как только прозвучала команда секундантов «К барьеру», противник Поля неожиданно выстрелил первым и смертельно ранил его. Это было прямое нарушение дуэльного кодекса, но секундант Поля струсил и промолчал. К тому же дуэли среди дворян по высочайшему распоряжению Государя Императора были строжайше запрещены. Обливаясь кровью Поль пытался нажать на курок, но сил не хватило. Он так и умер с пистолетом в руке. С тех пор Поль ходит со мной по земле и ищет своего обидчика. Последний выстрел остаётся за ним.

– Николя тоже умер 29 февраля, но по своей воле, – непринуждённо произнесла Сиреневая Дама и указала веером на блондина. Блондин тоже вздрогнул и чопорно поклонился госпоже. – Николя был наследник древнерусского княжеского рода и в жизни ни в чём не нуждался. Он был молод, богат, ему везло в любви и картах. Счастливчик служил в кавалергардском полку, но у него было слишком большое и любящее сердце. Однажды Николя влюбился, причём влюбился по-настоящему. Предметом его обожания была милая девушка из обедневшей дворянской семьи, которая никак не могла допустить мысли, что её полюбит блестящий кавалергард, и все ухаживания Николя воспринимала, как насмешку пресытившегося жизнью молодого повесы. Тогда Николя отправил своей возлюбленной письмо, в котором обещал покончить с собой, если девушка не придёт к нему до полуночи. Девушка прочитала письмо и не пришла, сочтя обещания Николя пустым позёрством. Ровно в полночь Николя выпил яд. С тех пор его бокал всегда пуст. Как и Поль, Николя ходит со мной по свету, и всё время прислушивается, надеясь уловить «средь шумного бала» стук каблучков своей любимой.

Кроме Поля и Николя меня сопровождает третий спутник, но я никогда не беру его с собой в приличное общество, его место на козлах. Я упросила госпожу Вечность включить его ко мне в эскорт так же, как Поля и Николя, – Смерть неожиданно улыбнулась. – Это литературный критик Медунов-Мамлинский! Можете это считать моим капризом, но я уверена, что на козлах ему самое место. Видите ли, мои кони очень свирепы, простой смертный не может управиться с ними, а у Медунова-Мамлинского даже после смерти столько яда и ненависти, что эта работа как раз для него. Иногда я выезжаю в свет поиграть в вист и послушать последние петербургские сплетни. Поль и Николя сопровождают меня, а Медунов остаётся ждать на козлах и каждый раз устраивает склоку и бывает бит другими возничими.

Иоганн много слышал о критике Медунове-Мамлинском, который, не написав ни одного литературного произведения, присвоил себе право казнить и миловать собратьев по перу. В начале карьеры Медунов обливал грязью всех знакомых и незнакомых литераторов, чьи труды имели несчастье попасться ему на глаза. Виной тому была его неуёмные зависть и злоба, но неожиданно для самого себя он заслужил репутацию критика-вольнодумца, смело ниспровергающего авторитеты. Позже Медунов избрал беспроигрышную тактику: маститым и известным поэтам и прозаикам он пел дифирамбы, а молодых и начинающих нещадно бил. На совести у Медунова был не один десяток сломанных жизней и загубленных молодых талантов. Несколько лет назад, весной, Медунов умер от чахотки, но Иоганн был уверен, что критик захлебнулся собственным ядом.

– Как видите, и Поль и Николя, и даже Медунов-Мамлинский сами вершили свою судьбу. Николя мог не травить себя ядом, Поль вполне мог обойтись и без дуэли, а Медунов мог быть добрее и объективней к литературным собратьям, но каждый из них вытянул свой жребий, и бог здесь ни при чём. Поверьте моему многовековому опыту, человек сам является вершителем своей судьбы.

– Как же я могу располагать судьбою, когда в любой момент можете вмешаться Вы, сударыня? – удивился юноша.

– Милый, Иоганн! Ответ на Ваш вопрос и есть цель моего визита. Мне поручено открыть Вам тайну вашего предназначения. Вы избранный. На Вас и ваших потомков возлагается особая роль. Отныне всё, что Вы будете делать, так или иначе будет влиять на жизнь той страны, в которой родится ваш первенец. Во всех начинаниях Вам будет сопутствовать удача, но потомки ваши познают как славу, так и забвение, холод тюремных застенков и хитросплетение коридоров Власти, предательство и большую любовь. Высшими Силами мне поручено передать Вам этот знак, – и Сиреневая Дама взмахнула рукой.

В этот же момент на безымянном пальце левой руки нашего прадеда вспыхнул неземной красоты чёрный камень, обрамлённый в старинный золотой перстень.

– Этот чёрный бриллиант оправлен в золото, добытое из осколка звезды, упавшего в пустыню в год начала строительства пирамид, – продолжила Смерть. – Он мне достался от молодого фараона, который после осмотра строящейся для него пирамиды в шутку пообещал его в награду Смерти, если она будет к нему милосердна. Сам не ведая того, молодой правитель заключил со мной сделку. Я выполнила все его условия и была к нему милосердна.

Он умер следующей ночью, даже не осознав, что произошло. Верный раб и телохранитель убил спящего господина одним ударом кинжала. Узкое и смертельное, как жало скорпиона, лезвие кинжала вошло за левое ухо фараона, даровав ему безболезненную смерть, а мне этот перстень.

В обмен на смерть фараона рабу была обещана свобода и сердце прекрасной дочери верховного жреца, в которую он был безнадёжно влюблён. Однако впоследствии жрецы решили вместо свадебной церемонии удостоить раба чести сопровождать своего господина в загробном мире, и умертвили его вместе с несколькими сотнями других слуг.

Отныне это ваш перстень, и пока он будет передаваться между вашими потомками по мужской линии, ваш род не прервётся. Когда же предназначение вашего рода будет исполнено, я приду и заберу перстень вместе с его последним владельцем. Больше мне нечего Вам сказать. Я исполнила поручение, и теперь должна покинуть Вас.

– Постойте! Так в чём же суть моего предназначения? К чему я должен стремиться и чего должен добиваться?

– Эта тайна мне неизвестна. Живите так, как сочтёте нужным. Ваша судьба сама найдёт Вас, какой бы дорогой Вы не пошли. Прощайте, мой юный друг! Да хранит Вас Провидение!

С этими словами госпожа Смерть и её верные слуги растаяли в сиреневой дымке, а наш прадед очнулся в мокрой от пота постели.

Всё вышесказанное можно было принять за бред больного, если бы не перстень неземной красоты с чёрным камнем, который Иоганн обнаружил утром у себя на безымянном пальце левой руки.

С той памятной ночи здоровье нашего прадеда пошло на поправку, а когда мартовская капель сменилась погожими апрельскими деньками, прадед наш, почувствовав себя окрепшим, отправился прямиком в храм, где крестился и, приняв православие, превратился из Иоганна в Ивана Алексеевича.

Выигранные в карты сто тысяч рублей Иван Алексеевич разделил на три части: одну часть он положил в банк, вторую часть суммы ссудил в долг под очень хорошие проценты, и остаток денег решил потратить на лечение.

В начале мая 18** года Иван Алексеевич уехал в Италию, где и пробыл всё лето. Здоровый итальянский климат и потребление лучших сортов виноградного вина вернули Ивану Алексеевичу веру в себя и хорошее расположение духа.

В августе, почувствовав себя окончательно выздоровевшим, Иван Алексеевич решил навестить родителей и, покинув солнечную Италию, уехал в родной город Лейпциг. После того, как Иоганн (в Германии он не посмел открыться близким и продолжал оставаться Иоганном) прижал постаревших фаттер и муттер к груди и вдоволь усладил слух родной речью, в его душе зародилось смутное желание, следуя которому он посетил биржу, порт, местный рынок и оптовые склады.

Иоганн свёл дружбу с местными коммерсантами, которых за кружкой пива долго и обстоятельно расспрашивал о пошлинах на ввоз пшеницы, цены за фрахт торговых судов и о предполагаемых выгодах в торговле с Россией. Лето в Германии в тот год выдалось дождливое, и коммерсанты, прихлёбывая пиво и посасывая чубуки трубок, горестно сетовали, что из-за неурожая цены на хлеб опять поднимутся, а значит, придётся закупать зерно за границей, что само по себе влечёт дополнительные расходы.

Иоганн внимал каждому слову соотечественников, которые, умудрённые жизненным опытом, считали каждый пфенниг, но в то же время понимал, что при такой экономии поставить торговое дело на широкую ногу невозможно. Чтобы уничтожить конкурентов и закрепиться на рынке, требовались большие финансовые вложения.

От коммерсанта, затеявшего такое рисковое предприятие, требовалась смелость, граничащая с безумством. Ни один уважающий себя коммерсант из Лейпцига или Берлина не стал бы рисковать капиталом, но Иоганн слишком долго дышал хмельным воздухом бесшабашной России, и поэтому, помолясь богу, пустился в, казалось бы, безнадёжное предприятие.

По дороге в Россию он с удовольствием отметил, что дожди господствовали на территории всей Прибалтики, и только после того, как он миновал Ригу, установилась хорошая солнечная погода.

По прибытию в Петербург, Иван Алексеевич, попарившись в русской баньке и отоспавшись после долгого путешествия, решительно занялся устройством личных дел. В первую очередь, получив с должников деньги и причитающиеся проценты, внёс всю сумму на свой счёт в банк. После чего посетил биржу и в течение всего дня отслеживал колебание цен на пшеницу. Вечером усталый, но удовлетворённый, он пришёл в свою маленькую квартирку на Васильевском острове, и что-то долго считал на осьмушке бумаги. Когда утренняя заря позолотила серый петербургский небосвод, Иван Алексеевич с хрустом потянулся и, глядя в окно, громко сказал: «Пришло время поменять квартиру»!

На следующий день, к удивлению друзей, Иван Алексеевич неожиданно собрался и уехал в Нижний Новгород, откуда на торговом судне спустился вниз по Волге до самой Астрахани.

Через месяц, вернувшись в Петербург похудевшим и загорелым, Иван Алексеевич вновь посетил биржу и, убедившись, что цены на пшеницу упали, довольно потирая руки, вновь произнёс странную фразу о новой квартире. Вечером этого же дня Иван Алексеевич снял нумер в ресторации, куда пригласил известного на весь Петербург коммерсанта – купца первой гильдии Алексеева Акафия Ананьевича.

Был Алексеев известен не только коммерческим чутьём, но умением вести дела честно: лишнего не заламывал, но и своей выгоды не упускал. Дорожил Алексеев купеческим званием, поэтому отобедать с ним было не просто: не со всяким коммерсантом Акафий Ананьевич соглашался за один стол сесть. Однако приглашение Ивана Алексеевича принял. Очень уж Алексееву хотелось посмотреть на молодого человека, который в один вечер сто тысяч выиграл, да тут же их в рост и пустил. Уважал Акафий Ананьевич такой серьёзный подход к финансам.

Какими наливками угощал наш прадед купца, и о чём говорили два коммерсанта в ресторанном нумере, осталось тайной. Известно только, что на следующее утро Иван Алексеевич поехал в контору Алексеева, где получил от него ни много ни мало, а ещё сто тысяч рублей сроком на три месяца, под не очень большие проценты. По-божески поступил Акафий Ананьевич: лишнего не взял, но и своей выгоды не упустил.

На утро 12 августа 18** года Иван Алексеевич наметил «генеральное сражение». Поднявшись вместе с зарёй, Иван Алексеевич тщательно выбрился, испил кофею и, надев деловой аглицкий костюм, поехал в банк, где снял со своего счёта всю наличность. Из банка Иван Алексеевич прямиком отправился на биржу. На бирже уже начались торги, и вёрткие маклеры, пытаясь, перекричать друг друга, покупали и продавали не принадлежащий им товар. Среди этой суеты Иван Алексеевич отыскал знакомого маклера Федуненко, которого отвёл в сторону и добрых десять минут что-то шептал на ухо.

– Помилуйте, Иван Алексеевич! Какая пшеница! Цены каждый божий день падают. Урожай-то, говорят, небывалый, – удивлённо ответил на странное предложение опытный маклер.

– Вот и хорошо, что цены падают, – не смутился Иван Алексеевич. – Пока цены падают, надо покупать.

– Да ты по миру пойдёшь, мил человек! Я же тебе русским языком говорю: урожай небывалый! Ну, купишь ты пшеничку, и что? Сгниёт она у тебя, так как дороже ты её не продашь, а дешевле торговать – себе в убыток!

– Не сгниёт! – упирался Иван Алексеевич. – Покупай смело, – и назвал сумму.

Федуненко удивлённо покачал головой, но предложенная сумма комиссионных заставила ринуться опытного маклера в гущу торгов. Через час Федуненко по удивительно низким ценам скупил всё выставленное на продажу зерно. Биржа гудела, как улей, но всё было по чести, и торги приостановлены не были. Иван Алексеевич щедро расплатился с маклером и вечером того же дня отбыл в Нижний Новгород.

На следующий день специально нанятые приказчики стали свозить купленную пшеницу в арендованные Иваном Алексеевичем склады в Москве, Петербурге и Нижнем Новгороде. В эти дни не было в Петербурге ни одного трактира, в котором бы купцы, отдыхая после трудов праведных возле ведёрного самовара, не предрекали бы предприятию нашего прадеда крах, и только купец первой гильдии Акафий Алексеев был спокоен. Он твёрдо верил в молодого коммерсанта, в душе которого причудливо переплелись немецкая аккуратность и расчётливость с присущей русскому характеру жаждой оправданного риска.

Сам Иван Алексеевич, казалось, забыл о сделке. Находясь в Нижнем, он с удивительной напористостью стал ухаживать за Катенькой Николаевой – дочерью купца Николаева, пароходы которого плавали по матушке-Волге от Нижнего до самой Астрахани.

Катенька не имела аристократического воспитания и утончённой красоты петербургских модниц. Несмотря на богатство отца, девушка была воспитана по-простому, в купеческом духе, но Иван Алексеевич разглядел в будущей супруге два неоспоримых достоинства: крепкое здоровье и жертвенность, присущую только русским женщинам. Тёмно-русая, среднего роста, с ладной фигуркой и простым курносым лицом, Катенька не дотягивала до роли хозяйки модного петербургского салона, но именно такой виделась Ивану Алексеевичу мать будущего большого семейства Кохов.

Как ни странно, но будущей женитьбе Ивана Алексеевича едва не помешало приданое, которое по слухам достигало полмиллиона рублей. Охотников за богатым приданым хватало, и Катенька с шестнадцати лет не испытывала недостатка в женихах, поэтому Ивану Алексеевичу пришлось изрядно потрудиться, чтобы убедить будущую невесту в серьёзности своих намерений.

Через неделю Катенька уже не воспринимала Ивана Алексеевича как «столичную штучку, приехавшую посмеяться над бедными провинциальными барышнями». Через две недели уже не понимала, как раньше могла обходиться без внимания белокурого красавца, а через три недели Катенька Николаева была готова уехать с Иваном Алексеевичем из родного дома даже родительского благословения. Но, как я уже упоминал, наш прадед был достаточно хорошо воспитан и достаточно щепетилен в вопросах чести, поэтому через месяц, как и положено, посватался.

Будущий тесть Василий Фёдорович принял его радушно, но насторожённо.

– Слыхал я о твоей сделке с пшеничкой, слыхал! – задумчиво произнёс Николаев, наливая гостю домашней перцовки тройного перегона в изящную хрустальную рюмку. – А не боишься прогореть? Дело-то рисковое!

– Не боюсь, Василий Фёдорович! Дело и правда рисковое, так ведь в случае удачи риск большими барышами обернётся. Если всё по-моему получится, в миллионщики выйду!

– Прямо уж и в миллионщики! – засмеялся Николаев. – Чего же ты тогда мою Катьку сватаешь? Она девка простая, а тебе при таких капиталах к графьям в родственники набиваться надо!

– А потому и сватаю, что вижу Катерину Васильевну и детей наших будущих дворянского звания, кое мне самим Государем за труды пожаловано будет.

– Ох, высоко летаешь, зятёк дорогой! Как бы крылья не подпалил. Ты ещё ни одного пуда пшенички не продал, а уже в дворяне метишь!

Иван Алексеевич на слова обидные не ответил, только перцовочку одним махом выпил, да хлебной корочкой занюхал.

– Это Вы правильно заметили, уважаемый Василий Фёдорович, я птица высокого полёта! – молвил Иван Алексеевич. – Сердцем чую: планида моя счастливая и в делах удача мне будет. Я ещё пароходы по Волге гонять буду, не хуже ваших николаевских! Ну, а если с пшеничкой не сладится, я к вам в приказчики наймусь, но от Катерины Васильевны всё одно не отступлюсь!

На том порешили, и по купеческому обычаю ударили по рукам. Свадьбу решили сыграть по осени, когда отшумит-отгуляет знаменитая на всю Россию Нижегородская ярмарка.

Вечером того же дня Василий Фёдорович укладываясь на перины, ткнул молчаливую жену локтем в бок и тихонько сказал: «Слышь, Евдокия? Может, и правда пришло время нашим детям из волжских буераков выбираться! Вот нарожает нам Катька внуков дворянских кровей, и поедем мы с тобой, старая, в самую что ни на есть столицу, в Санкт-Петербург»!

Евдокия, которая за всю жизнь нигде дальше Астрахани не была, со страху икнула и испуганно закрестилась на висящую в углу спальни потемневшую от времени иконку.

В середине сентября в Петербург, Москву, Нижний Новгород и даже в далёкий Архангельск потянулись иноземные купцы за товаром. Дорожка знакомая, проторённая ещё при государе Петре Алексеевиче. Поначалу всё как всегда было: мёд, воск, пенька, лес мачтовый, рыбий зуб, да меха песцовые – всё скупалось за медную и серебряную денежки. Цены был прошлогодние, самые что ни на есть низкие. Купцы уже в уме подсчитывали выручку, когда выяснилось, что ни одного пуда пшеницы на продажу не выставлено. Были, правда, оптовики мелкие, но товар у них был залежалый, прошлогодний, да и того – кот наплакал. Кинулись купцы иноземные хлебушек искать, а весь хлеб в амбарах у Ивана Алексеевича. А товар хорош – зёрнышко к зёрнышку! Иван Алексеевич сам цену установил втрое выше прошлогодней, и снижать её не собирался.

Посовещались купцы меж собой, да и пришли на поклон к Ивану Алексеевичу. Дескать, так, мол, и так, Иван Алексеевич, скинь гривенник, а мы у тебя пшеничку всю оптом купим. Даже при такой цене, ты, уважаемый Иван Алексеевич при больших барышах останешься. А Иван Алексеевич им в ответ на чисто немецком наречии отвечает:

– Нет, господа негоцианты! Не то, что гривенник, копеечки не уступлю!

Затрясли париками купцы иноземные, заругались на языке немецком и голландском, чёрта помянули, ногами затопали, да сделать ничего не могут. Стали опять торговаться, цену подняли, но Иван Алексеевич твёрдо на своём стоял.

– Или вы, – говорит, – купцы, пшеничку у меня сегодня по моей цене покупаете или завтра, но завтра я к цене нынешней копеечку накину!

Опять зашумели купцы, сгоряча дом покинули, дверью хлопнули, но потом посчитали, вернулись.

– Быть по-твоему, Иван Алексеевич, – говорят купцы. – Обхитрил ты нас, объегорил. Закупать в другом месте, может, и дешевле, но перевоз дороже выйдет.

Ударили по рукам, и в тот же день открылись амбары хлебные в Петербурге, Москве и Нижнем Новгороде, и потекла русская пшеничка в трюмы судов иноземных, а далее морем в земли немецкие, голландские, да аглицкие.

Да, было время, когда Русь-матушка хлебом всю Европу кормила!

Давно это было, многие уже забывать стали.

На следующий день, когда серое петербургское утро заглянуло в окна конторы купца Алексеева, старший приказчик доложил Акафию Ананьевичу, что «…товар господина Коха, что до сентября придержан был, уходит по цене высокой, втрое выше прошлогодней-с»!

Ничего не ответил Акафий Ананьевич, только головой кивнул, да на счетах костяшками веселей защёлкал. Не подвело чутьё Акафия. Быть ему и в этот раз при больших барышах!»

На этом месте запись обрывалась. На следующей странице чернилами другого цвета была сделана последняя дневниковая запись. Запись была сделана размашистым торопливым почерком. Так пишет человек, переживший сильное душевное волнение. Наверное, именно так и чувствовал себя Алексей Дмитриевич, когда писал эти строки.

«Сегодня в полночь жена моего старшего сына Вольфа – Варенька Кох, благополучно разрешилась от бремени! – писал прадед.

Роды были тяжёлыми, и я уже винил себя в том, что не отправил её в родильное отделение Первой Петроградской больницы, где работал мой друг юности Алесь Задригайло. По малодушию, а может быть из желания следовать традициям нашего рода, я пошёл на поводу у дочери Елизаветы.

– Все женщины нашего рода, начиная с Екатерины Васильевны, рожали в стенах родного дома, не считаю, что Варенька должна быть исключением! – упорствовала Лиза.

Это было правдой: в спальне с незапамятных времён находился огромный кожаный диван, на котором появились на свет все члены нашей семьи, включая меня. Схватки у Вари начались после вечернего чая. Две нанятые мной акушерки, дежурившие в доме последние три дня, увели её в спальню и потребовали горячей воды. У Вареньки были первые роды, поэтому все домашние очень волновались: Вольф, не переставая, курил, а Лиза тихонько молилась за здравие роженицы и младенца.

Признаться, нервные хлопоты меня утомили, и я незаметно для себя задремал в кресле.

Проснулся я, когда в оконный переплёт неожиданно с силой ударилась ночная птица, а напольные часы стали хрипло отбивать полночь. Все домашние замерли, и как только в ночи растаял звук последнего двенадцатого удара, сквозь ночную тишину и томительное ожидание прорезался крик младенца. Родился мальчик! Слава Создателю, мать и младенец были живы и здоровы! Вольф хотел назвать сына Давидом, но Варенька, большая поклонница немецкой поэзии века прошедшего, упросила мужа назвать его Генрихом. Добро пожаловать в этот мир, Генрих Кох! Что ждёт тебя на жизненном пути, какую судьбу уготовило для тебя Провидение? Ведь не зря же ты родился на изломе ночи, в день, который приходит к нам раз в четыре года».

* * *

Потрясённый прочитанным, Генрих какое-то время сидел молча, тупо уставившись в тетрадь, потом захлопнул её и сделал большой глоток из горлышка коньячной бутылки.

– Господи, кто я? Зачем живу на земле этой грешной? К тому ли берегу прибился? Какое предназначенье уготовано мне в этой суетной жизни? – беззвучно шептал удачливый коммерсант и политик Генрих Кох, с мольбой взирая за неимением иконы на висевшую с незапамятных времён в кабинете репродукцию известной картины Крамского «Незнакомка». То ли от перенесённых переживаний, то ли от выпитого коньяка, то ли сказались последствия недавно полученной контузии, но Генриху на мгновенье показалось, что картина озарилась сиреневым светом, и изображённая на ней красавица двумя пальцами левой руки осторожно приподняв край шляпки, посмотрела на него пристально и с интересом.

Неисповедимы пути твои, Господи!

Глава 3

Чтобы осесть в Казань-граде под видом коммерсанта, нужно было получить разрешение бандита по кличке Скотч. Я понимал, что обойти мне его не удастся, и на честный поединок тоже надеяться не стоит. Как ни мерзко, а придётся мне с ним подружиться. В голове витала услышанная когда-то подленькая фраза «Не можешь победить – присоединяйся»! Ну что же, сыграем на слабостях господина Аверина. Что там у нас, русский романс под гитару? Да Вы, батенька, эстет! – мысленно обратился я к Аверину. Ладно, будут Вам «Очи чёрные» с хрипотцой и со слезой в голосе. Стоп! Ошибочка вышла, товарищ разведчик. Романс должен быть русский, и никаких цыганских напевов. Короче: мне нужна исполнительница русских романсов, но не в классической манере, а скорее певичка ресторанного типа, или женщина, которая могла бы сыграть (и спеть) эту роль. Значит, пришла пора культурного отдыха. Придётся навестить театр, а заодно и филармонию.

С этой мыслью я ненадолго покинул Казань-град, Для задуманной мной постановки требовалось свежее нездешнее лицо, желательно не старше двадцати пяти, с музыкальным слухом и приятным голосом.

В Волгоградском театре музыкальной драмы и комедии было тихо, безлюдно, и пахло пылью. Старый паркет угрожающе скрипел под ногами, а лица актёров натужно улыбались с пожелтевших афиш. Весь облик театра говорил, что его былая популярность осталась далеко в прошлом.

Я беспрепятственно вошёл в украшенное лепниной здание театра, не встретив на пути ни одного человека. Театр тихо умирал. В бывшем храме Мельпомены царило уныние и запустение. Поплутав по театральным коридорам, я забрёл в зрительный зал, где на откидном кресле, обтянутом красным потёртым бархатом, сидел пожилой человек в не менее потёртом костюме. Мужчина молча глядел на пустую сцену и задумчиво курил.

– А я слышал, что в театре курить строжайше запрещено, – брякнул я первое, что пришло в голову. Мужчина не спеша, поднял на меня печальные глаза и выпустил в мою сторону струю дыма. – Что-то Вы не очень похожи на пожарного инспектора! – с нескрываемым сарказмом произнёс незнакомец. – Вряд ли Вы пришли сюда в поисках лишнего билетика, и на мецената Вы тоже не похожи. Неужели собрат по несчастью?

– Угадали. Я из Мосфильма. Второй помощник режиссёра Северский Илья Григорьевич, – представился я.

– Неужели? – недоверчиво хмыкнул мой собеседник.

– Документы показать? – обиженно спросил я и сделал решительный жест, чтобы достать из внутреннего кармана несуществующее удостоверение.

– Ах, оставьте! – вяло махнул рукой мужчина. – Мы с вами коллеги. Я тоже режиссёр, вернее, бывший режиссёр вот этого всего, что раньше называлось театром. Теперь всё в прошлом: театр обанкротился, труппа распущена, как говорится – занавес! Я иногда прихожу сюда, посидеть в тишине, подумать о жизни. Здесь удивительно легко думается! Впрочем, Вам это, вероятно, неинтересно. Вы ведь приехали по делу? Садитесь рядом, поговорим.

– Совершенно верно, коллега, – присел я на соседнее потрёпанное кресло. – Мы снимаем фильм о нашем современнике, человеке, который запутался в жизненных коллизиях, поэтому периодически мысленно возвращается в своё детство, свою юность. Для одной из сцен требуется молодая женщина, не старше двадцати пяти лет. По замыслу нашего режиссёра, в сцене застолья она должна под гитару исполнять русский романс. Роль маленькая, но не проходная. Образ этой женщины сопровождает нашего героя на протяжении всего фильма.

– И что? Во всей Москве не нашлось подходящей актрисы? – недоверчиво спросил бывший режиссёр, прикуривая от окурка новую сигарету.

– Вы правы, в Москве выбор большой, но хотелось бы свежее лицо.

– Вам нужна фактура, или актриса, владеющая вокалом?

– Не только вокалом, но и гитарой. Петь она должна вживую, никакого дубляжа, иначе зритель не поверит.

– Почему Вы приехали именно к нам? – неожиданно сменил тему разговора собеседник. – Вы ведь не могли не знать, что труппа распущена? Неужели только из желания сэкономить на бедных артистах?

– Нет, что Вы! При чём здесь экономия? До встречи с вами я побывал в четырёх театрах и двух филармониях. Скажу прямо: есть очень неплохие кандидатуры, но не хватает, знаете ли, изюминки. Героиня не только должна запомниться. Как бы поточное выразиться? Она должна избежать штампа «прошедшая любовь». Она олицетворяет всё лучшее, что было в жизни нашего главного киногероя. Надеюсь, Вы меня понимаете?

– Понимаю, запишите адрес: улица Подлесная двадцать два, квартира шестнадцать, Евдокия Грач. Только не вздумайте назвать её Дуней, она женщина тонкая, ранимая, может и гитарой по голове дать!

Улица Подлесная находилась в Дзержинском районе, в тридцати минутах езды от театра, а нужная квартира располагалась на четвёртом этаже, за сильно обшарпанной дверью. На дверной звонок пришлось давить довольно долго, наконец, за дверью послышались чьи-то шаги и тихая ругань. По дороге я решил, что буду играть роль столичного импресарио: чуточку самоуверенности, немного самовлюблённости и очень много граничащего с откровенным хамством высокомерия.

После недолгого шебуршания ключей в замочной скважине, дверь распахнулась. На пороге стояла заспанная рыжеволосая особа в коротком застиранном халатике и помятым лицом. С минуту мы молча оценивали друг друга.

– Ну и что дальше? – не выдержала хозяйка квартиры.

– Госпожа Грач? – спросил я, брезгливо выпятив нижнюю губу.

– Допустим! Дальше-то что?

– Мне Вас рекомендовали как талантливую актрису, – разочарованно произнёс я, продолжая брезгливо морщить нос.

– И что, не похоже? – с откровенным сарказмом спросила актриса и пятернёй взлохматила и без того запутанные волосы.

– Хочу предложить Вам роль, но перед этим хотелось бы посмотреть Вас на сцене…

– Сегодня, – перебила меня Грач. – Сегодня и посмотрите: кафе «У фонтана», центральная набережная, ровно в восемь! А сейчас извините, мне надо выспаться.

Дверь захлопнулась прямо перед моим носом. Да, не жалуют в этом городе столичных импресарио!

Находясь в расстроенных чувствах, ровно в восемь я занял столик на открытой террасе. Кафе представляло собой двухэтажное сооружение без крыши, в центре которого в свете прожекторов играл и переливался разноцветными струями настоящий фонтан. В самом фонтане в форме цветка лотоса возвышался пятачок эстрады, на котором маленький оркестрик играл шлягеры тридцатых годов. Веяло вечерней прохладой, но тонкий запах ночной фиалки периодически перебивался запахом свежего бочкового пива.

Оркестранты, отыграв нехитрый репертуар, гуськом потянулись за кулисы, вернее, в зал, так как кулис летний импровизированный театр не имел. Невесть откуда на эстраде появилась высокая стройная женщина в вечернем платье, с разрезом «от бедра» и гитарой наперевес. Я не сразу узнал в ней Евдокию. Она была тщательно причёсана, на лице играл румянец, глаза и губы были мастерски подведены.

По залу лёгким ветерком пробежал и затих шёпот. В наступившей тишине чистым серебряным звуком прозвучали первые аккорды.

– Были когда-то и мы рысаками,

И кучеров мы имели лихих!

Ваша хозяйка состарилась с вами,

Пара гнедых, пара гнедых…

– сильным голосом уверенно вывела певица. её длинные пальцы, без признаков маникюра, привычно заплясали по струнам, и зал наполнился щемящим душу гитарным перебором.

Я глядел на неё во все глаза и понимал, что она не стала ресторанной певичкой, она была и осталась актрисой. Каждая исполняемая песня была маленьким моноспектаклем, она умело меняла маски, становясь то постаревшей барыней, то роковой красавицей, то легкомысленной кокеткой. За каждую песню зал награждал её бурными аплодисментами и требовал ещё и ещё. Напоследок Евдокия задушевно исполнила песню про Арбат на стихи Окуджавы и спустилась в зал по винтовой лестнице.

У подножья лестницы её ждал официант с подносом, на котором красовался высокий бокал с шампанским, видимо, этот ритуал повторялся каждый вечер. Грач взяла бокал с подноса и, пригубив шампанское, направилась к моему столику. Когда она непринуждённо села на предложенное плетёное кресло, я кожей ощутил на себе десятки завистливых мужских взглядов. Признаться, мне это льстило.

– Ну, что скажете, таинственный незнакомец? – с довольным видом произнесла Грач.

– Скажу, что Вы мне подходите.

– Кому именно я подхожу? Не мешало представиться! – она с явным удовольствием сделала мне замечание и вновь пригубила шампанское.

– Меня зовут Северский Илья Григорьевич. С этого момента я Ваш директор и продюсер.

– Я ещё не дала согласие, к тому же мы не обсудили условия контракта, – упиралась для вида Грач.

– Ну, за этим дело не станет. Итак, пункт первый: аванс, пункт второй: командировочные, и пункт третий: премиальные. Можете получить! – с этими словами я небрежно бросил перед ней пухлый конверт, набитый долларами. В конверте была половина той суммы, которую я выиграл в поезде «Казань-град – Астрахань» у «залётных» катал. Правда, чтобы унести выигранные деньги, мне пришлось покидать поезд на ходу, не доезжая Волгограда, выбравшись через окно в туалете и совершив головокружительный прыжок в привольную ковыльную степь. Я хорошо помнил заповедь старого «каталы»[43], который преподавал нам, молодым курсантам, премудрости карточной игры:

– Запомните, господа шулера! Выиграть несложно, сложней после выигрыша остаться в живых, – поучал уголовник со стажем, у которого была феноменальная память, ловкость факира и приметный шрам через всё лицо. – Поэтому уходить надо незаметно, под благовидным предлогом, оставив часть выигрыша на карточном столе!

– Хм, более чем щедро! – произнесла подобревшая актриса, заглянув в конверт. – Надеюсь, за эти деньги Вы не потребуете от меня петь голой в сауне.

– Потребую, но не голой, и не в сауне. Наш контракт продлится пять, от силы семь дней. Завтра Вы возьмёте на работе недельный отпуск, вечером мы уезжаем в Казань-град, вот ваш билет. Да, не забудьте гитару и вечернее платье. Ну, что, Дуня, договорились? – умышленно назвал я её нелюбимым именем.

Её глаза мгновенно потемнели от обиды, и рука, в которой она держала гитарный гриф, инстинктивно дёрнулась. Я был настороже, поэтому вовремя перехватил руку и с силой сжал её узкую кисть.

– Мне нравится Ваш темперамент, я думаю, мы сработаемся.

Когда я покидал кафе, она так и продолжала сидеть за пустым столиком – красивая умная женщина, униженная нахальным мужчиной.

* * *

Следующим вечером мы оба ехали в купе, которое я выкупил полностью. Разговор не клеился, по всему было видно, что Грач не могла простить мне вчерашней выходки. Как и большинство людей творческих, Евдокия в быту была неприспособленным человеком. Это я понял, как только увидел её на перроне с гитарой и потёртым тощим чемоданчиком. Утром поезд прибывал в Казань-град, и мою новую напарницу следовало проинструктировать, но я решил отложить разговор на более позднее время и занялся ужином.

Застелив стол чистыми салфетками, я достал из приобретённого мною в Волгограде огромного кожаного саквояжа жареную курицу, огромные спелые помидоры сорта «Бычье сердце», варёную картошку, щедро посыпанную молодым укропом, бородинский хлеб, порезанный тонкими ломтиками и малосольные огурцы. Окинув придирчивым взглядом стол, я подумал и добавил маленькую бутылочку армянского коньяка. Всё это я приобрёл прямо на перроне у женщин, делающих маленький бизнес на торговле домашней стряпнёй.

– За примирение! – предложил я первый тост, разливая коньяк по чайным стаканам.

Евдокия вздохнула и молча выпила. Я оторвал от куриной тушки ногу и протянул ей. Она поблагодарила меня кивком головы и впилась белыми зубами в нежное хорошо прожаренное мясо. Видимо, она не ела со вчерашнего вечера, а может и со вчерашнего утра. Минут двадцать мы активно хрустели всем, что было на столе, изредка прерываясь на очередной краткий тост. Насытившись, оба отвалились от стола и какое-то время по инерции наслаждались пьянящим чувством сытости.

– Илья Григорьевич, расскажите про мою будущую работу, – неожиданно прервала молчание Евдокия.

– Хорошо, только давай договоримся: если моё предложение тебе не подойдёт, то сойдёшь с поезда на ближайшей станции. Аванс можешь оставить себе.

– Считайте, что договорились!

– Мне нужно, чтобы ты понравилась одному человеку. Для этого ты всю неделю будешь петь в ресторане гостиницы «Империал».

– Вы хотите подложить меня в постель своему знакомому? Стоило ради этого ехать за мной в Волгоград. Или местные проститутки ему не по вкусу?

– Ты неправильно поняла, речь не идёт о постели. Ты должна ему понравиться. Сделать тебе это будет не трудно: напомнишь ему прежнюю любовь. Для него ты – мечта, а с мечтой в постель не ложатся. Он не захочет разрушить «минувших дней очарование». Потом ты уедешь, а я останусь.

– Это ваш друг?

– Это мой враг, и мне надо подойти к нему как можно ближе.

Она надолго замолчала, и когда я про себя решил, что она откажется, Евдокия повернулась ко мне лицом и тихо произнесла: «Я сразу поняла, что Вы не имеете отношения к искусству, никакой Вы не продюсер – они не расстаются с деньгами так легко, как сделали Вы. Я не знаю, кто Вы на самом деле и мне непонятна ваша игра, возможно, я поступаю глупо, но я согласна. Наверное, это будет моя самая звёздная роль»!

После этого Дуня без лишних слов извлекла из своего тощего чемодана такую же бутылочку коньяка и под задушевный разговор ночь пролетела незаметно.

По прибытию в Казань-град мне пришлось раскошелиться на номер «люкс»: «звезда русского романса» не может жить в одном номере с арт-директором, это признак дурного тона. Вечером я оставил Евдокию в номере, а сам занял столик в ресторане и стал ждать. Скотч с компанией появился около девяти часов вечера, когда ежевечерняя гульба в ресторане только начинала набирать обороты. Выждав минут двадцать, я позвонил по сотовому телефону Евдокии в номер.

– Можешь выходить через пять минут. Подойдёшь в ресторане ко мне, где бы я в этот момент ни находился, и не забудь гитару! – сказал я в трубку приглушённым голосом, после чего, поправив галстук, решительно направился к столику, за которым гуляла весёлая компания во главе с Авериным.

– Добрый вечер, господа! – интеллигентно обратился я к бандитской братии, среди которой один Аверин выглядел порядочным гражданином, остальные не считали нужным скрывать свою принадлежность к криминальному миру.

– Меня зовут Ильёй Григорьевичем…

– Зовут? Тебя сюда никто не звал! – перебил меня узколобый субъект, сидящий от Скотча по левую руку. Присутствующие за столом сдержанно рассмеялись, но Скотч молчал, и смех быстро прекратился.

– Моя фамилия Северский, я эстрадный режиссёр из Москвы, – продолжил я и, выдержав небольшую паузу, добавил: – Хотелось бы обсудить с господином Авериным одно деловое предложение, если, конечно, господин Аверин располагает свободным временем.

Скотч кивком головы указал мне на свободный стул.

– Я тебя помню, режиссёр. Неделю назад ты с Лаурой за крайним столиком прохлаждался, и весь вечер на меня пялился. Потом ты пропал, и сейчас, появившись вновь, заявляешь, что ты из Москвы и у тебя ко мне деловое предложение. Ты, случаем, не из театра МВД и внутренних войск?

– Вы правы, господин Аверин: неделю назад я действительно ужинал в этом ресторане с девушкой, которая назвалась Лаурой. Однако накануне того памятного ужина я провёл переговоры с директором ресторана, господином Закревским, который рекомендовал мне обратиться к Вам. Именно этим и объясняется мой повышенный интерес к Вашей персоне. Это Вы можете легко проверить.

– Проверю! Тебе-то что от меня надо?

– Мне нужна Ваша протекция, господин Аверин. Я свободный художник, периодически организую гастроли. Сейчас у меня тур по городам Поволжья. Программа называется «Минувших дней очарованье», – импровизировал я. – Скажу без ложной скромности: в Мордовии и Чувашии имели оглушительный успех.

– Вот только про Мордовию не надо! – вклинился один из аверинских «корешей». – Я там семь лет по зонам «чалился».

– Вся моя труппа состоит из одной исполнительницы русских романсов, – продолжил я бодрым голосом, пропустив замечание о мордовских лагерях мимо ушей. – А вот и она. Какой приятный сюрприз!

Из-за моей спины появилась Евдокия в вечернем платье. На её лице был яркий макияж – так ярко и вульгарно красятся проститутки, чтобы привлечь к себе внимание. Я видел, как на лице главаря отразилась целая гамма чувств. Наверное, на моём лице удивления было не меньше.

– Ты чего раскрасилась, как попугай? – свистящим шёпотом спросил я Грач.

– Потом поясню! – ответила она сквозь зубы, пытаясь сохранить беззаботное выражение лица.

Пауза затянулась, и я нутром почувствовал близость провала, но неожиданно выручила Евдокия.

– Господа! Позвольте я для Вас спою, – томным голосом произнесла она, не отрывая страстного взгляда от Аверина.

– Попросим, господа! Попросим! – зааплодировал я, подыгрывая напарнице.

Ресторанный люд, который к этому времени был «под шафе», поддержал меня дружными аплодисментами. Евдокия, не дожидаясь согласия бандита, легко вбежала на эстраду и привычно заняла место возле стойки микрофона. Взяв для разминки пару аккордов, она наклонилась к микрофону и неожиданно низким голосом с хрипотцой пропела:

– Гоп-стоп! Мы подошли из-за угла-а-а!

Дальше следовало повествование о девушке, которая «мир блатной забыла» и «много на себя взяла»!

Евдокия привычно разыграла песню «в лицах» и уже к четвёртому куплету ей подпевал весь ресторан.

– Теперь расплачиваться поздно! Посмотри на звёзды… – с надрывом выводила Грач, и во всём её обличии явственно проступили черты закоренелого уголовника.

– Гоп-стоп! – дружно кричала аверинская компания.

– Сэмэн, засунь ей под ребро! – хрипела Евдокия.

– Гоп-стоп! – вторил ей пьяный зал.

– Смотри, не обломай «перо»! Об это каменное сердце… – срывалась на фальцет певица.

Последние аккорды блатной песни потонули в аплодисментах и криках «браво», и лишь Скотч молча «поедал» Евдокию глазами. Потом она спела ещё парочку песен «дворовой» тематики и закончила выступление душещипательным романсом, популярным в тридцатые годы века прошедшего. Зал сначала загрустил, а потом наградил Евдокию бурными аплодисментами.

– Режиссёр! – подозвал меня Скотч, – Можешь петь и плясать здесь ровно неделю, двадцать процентов от сборов пожертвуешь мне… на благотворительность. Всё понял, москвич?

– Всё господин Аверин! Премного Вам благодарны! – изогнулся я в раболепном поклоне, но по взгляду Евдокии понял, что переигрываю.

Вечером в номере, пересчитывая щедрые «чаевые», Евдокия задумчиво произнесла:

– А ведь не растопила я сердце господина Аверина! Песни мои ему понравились, и да меня он взглядом раздевал, но головы не терял. Я таких отношу к категории опасных мужчин: никогда не знаешь, что у них на уме.

Я в ответ промолчал, но на сердце у меня было тяжело. Может, зря я связался с Авериным? Может, надо было устроить всё как-то иначе? В конце концов, этот бандит в моей игре всего лишь проходная пешка! Не слишком ли много времени и сил я трачу на него?

– Не бери в голову! – попыталась успокоить меня Евдокия, заметив мой понурый вид. – Отыграем недельку, а там будет видно. Сейчас давай ложиться спать.

У меня был большой соблазн расценить последнюю фразу, как предложение остаться на ночь, но я не до конца был уверен в успехе, а получать гитарой по голове что-то не хотелось.

Утром мне в номер позвонил мужчина и предложил купить акции Кандагарского горно-обогатительного комбината. Это была условная фраза. Через полчаса я гулял со связным в запущенном местном парке. Как я и предполагал, Центр интересовали дальнейшие политические перспективы развития Тарской республики.

– Аналитики дают не очень хороший прогноз: в республике разгораются криминальные войны за обладание нефтяным холдингом. Тот, кто будет владеть тарской нефтью, наверняка усадит своего человека в кресло президента республики, – будничным голосом рассуждал связной. – Кроме того, в призовую гонку включились местные националисты, имеющие тесные контакты с ваххабитами, а также небезызвестный господин Березуцкий, находящийся в данный момент в «политической ссылке» в Лондоне. Настораживает откровенно пассивная позиция Москвы. Её кандидат на предстоящие президентские выборы господин Воронцов – политический труп. Это откровенный блеф, за него не будут голосовать даже коммунисты. Создаётся ощущение, что Кремль готов договариваться хоть с чёртом, если у того в руках будут символы президентской власти. При подобном политическом попустительстве, гражданская война может стать реальностью! Мусульманские экстремисты не отказались от идеи создания на территории России мусульманского государства. После Чечни они будут действовать тоньше, но настойчивее, и я бы сказал, коварнее. Ваша задача – помешать осуществлению этих планов. Постарайтесь найти в республике политически здравомыслящих людей, возможно, из окружения прежнего президента.

В конце встречи связной передал мне канал экстренной связи и, пожимая руку на прощанье, сказал:

– Положение наше хуже губернаторского: Москва решила принудить ЗГС к открытому сотрудничеству, так что на помощь ФСБ можно не рассчитывать!

Глава 4

В разгар рабочего дня хорошенькая секретарша доложила Коху, что «…вертолётная площадка Тарского нефтеперерабатывающего завода расчищена, и если он пожелает, то вылет состоится в удобное для него время». Это была информация, которую Кох давно ждал. В переводе на русский устный эта фраза означала, что старая «крыша» устранена, и завод находится под его полным контролем. Кох понимал, что «проглотить» весь нефтяной холдинг разом он не в состоянии, поэтому решил прибирать его к рукам по частям. Самое трудное в этой задаче было не просто поставить своих людей на ключевые посты, самое трудное удержать всё богатство в своих руках, так как война за обладание тарской нефтью в одночасье не прекратится: уж слишком заманчивый призовой фонд.

Кох придвинул к себе несколько печатных листов – это была аналитическая справка, которую начальник службы безопасности, старый чекист Богданович, представлял ему ежемесячно. Пробежав глазами текст, Кох маркером выделил два абзаца, где говорилось об активизации местных националистов при поддержке мусульман-ваххабитов и отсутствии какой-либо реакции на происходящие в республики события со стороны федерального центра. Генрих Вольфович нажал кнопку переговорного устройства, и, не отрываясь от справки, произнёс три слова:

– Богдановича ко мне.

Богданович появился быстро, словно находился в приёмной и ждал приглашения. Высокий и худощавый Богданович имел вид человека, страдающего хронической язвой, только глаза выдавали в нём холодный и расчётливый ум профессионала. Тридцатилетняя служба в КГБ на различных командно-оперативных должностях была хорошей рекомендацией, поэтому Кох взял его на работу без долгих раздумий, и не ошибся.

Богданович был профессионалом до мозга костей: он не употреблял спиртное, не курил, его не интересовали женщины, он не был жаден до денег и не являлся карьеристом. Когда-то у него была семья, но пять лет назад жена умерла, а дети выросли и разъехались ещё раньше. Богданович жил работой: только на работе он чувствовал себя психологически комфортно и уверенно. Никто, кроме него, не обладал таким опытом оперативной работы и работы с агентурой. Борис Богданович приходил на работу раньше всех и уходил домой поздно вечером, когда город уже спал. Иногда он пропадал и появлялся в офисе через несколько дней. Это означало, что Борис Юрьевич нащупал что-то очень важное. Результатом таких отлучек являлись хитроумные оперативные комбинации, благодаря которым Кох был ещё жив. Раз в месяц Борис Юрьевич готовил для шефа аналитическую справку. Это не входило в его непосредственные обязанности, но Борис Юрьевич относился к анализу оперативной обстановки очень ответственно, считая, что без этого невозможно разрабатывать стратегию «главного удара».

Кох высоко ценил его аналитические способности, так как предположения Богдановича в большей степени оказывались верными.

– Поясни! – коротко бросил Кох вошедшему начальнику службы безопасности и пододвинул ему листок с пометками.

Богданович взглянул на свою справку и, не меняя выражения лица, без предисловий ровным голосом стал давать пояснения. Кох слушал внимательно и ловил себя на мысли, что Богданович заранее подготовился к этому визиту: формулировки были точны и лаконичны, предложения конкретны, а выводы убедительны.

– Меня настораживает не активизация мусульманского подполья: их действия в общих чертах можно просчитать без труда, меня очень беспокоит позиция Москвы, – тихо, но внятно проговаривал каждое предложение ветеран отечественной спецслужбы. – При такой сложной политической обстановке, которая имеет место в республике, федеральный центр обязан предпринять целую серию мер экстренного характера для нормализации обстановки, но этого нет. Что это – элементарный просчёт? Вряд ли! Сейчас не девяностые годы, когда слабость центра была общеизвестна, скорее всего, замышляется какая-то хитрая комбинация. Поверьте моему слову: в Москве сидят профессионалы экстра-класса, и они не будут зацикливаться на экономической составляющей существующей проблемы. Интуиция мне подсказывает, что мои бывшие коллеги начали большую игру, в которой Тарской республике отводится роль жертвенного барана.

– Вы не утрируете, Борис Юрьевич? – не выдержал и перебил Кох. – Целая республика в качестве разменной пешки?

– Когда на кону стоят интересы всего государства, это малая жертва. В истории государства российского верховные правители шли и на большие жертвы.

– Интересы государства? А может быть, интересы первых лиц государства?

– Разве это что-то меняет? Политик, обладающий президентскими полномочиями для осуществления задуманной им комбинации, задействует весь административный ресурс. Я допускаю даже силовое решение проблемы. Беда в том, что мы не знаем конечной цели их замыслов, поэтому не можем выстроить результативную линию защиты. Пока не можем! Конечно, я могу гарантировать безопасность на начальном этапе, но при условии, что наше присутствие в республике будет номинальным, то есть мы откажемся от претензий на нефтяной холдинг «Чёрное золото».

– Уйти с рынка? Никогда! Вы что, не понимаете, что отказ от борьбы за тарскую нефть равносилен поражению! Да меня компаньоны сожрут с потрохами!

– Тогда будем готовиться к затяжным боям, боюсь, что вестись они будут с переменным успехом.

– Можете объявлять мобилизацию, со своей стороны я денег не пожалею. Да, вот что я ещё хотел сказать: Борис Юрьевич, не мне Вас учить, но вряд ли Центр оставил республику без присмотра. Местное ФСБ не в счёт, ищите московских эмиссаров. В выборе сил и средств себя можете не ограничивать.

– Уже! – коротко ответил Богданович. – Уже ищем, и вот ещё что… – с этими словами Богданович извлёк из кожаной папки листок бумаги и передал шефу.

– Что? Березуцкий прилетает в Москву? Он что, сумасшедший? Он же в розыске! Да его возьмут прямо у трапа самолёта, – удивился Кох.

– Не возьмут, – невозмутимо возразил Богданович. – Он прилетает, как Лазарь Белевич, бизнесмен с двойным гражданством. Не думаю, что для моих бывших коллег это является тайной, но сейчас его не тронут. Видимо, визит Березуцкого кремлёвским аналитикам «в масть». Кстати, в плане у Березуцкого рабочая поездка в Приволжскую Тарскую республику, с целью ознакомления с работой холдинга «Чёрное золото» на предмет заключения взаимовыгодных контрактов.

– Мне надо подумать! Можете быть свободны.

После ухода Богдановича Кох включил огромную плазменную панель, и, удобно устроившись в кресле, стал переключаться с канала на канал.

– Что за чёрт! – выругался Кох, глядя на экран. Из десятка просмотренных им каналов четыре транслировали передачи, посвящённые венценосной семье Романовых. На первом канале популярный женоподобный историк визгливым голосом с надрывом рассказывал о казни самодержца в доме инженера Ипатьева. На соседнем канале шёл фильм с участием популярного английского актёра, сыгравшего одного из убийц русского царя и его семьи, а на канале «Культурный досуг» два известных писателя до хрипоты и взаимных оскорблений спорили о роли самодержавия в российской истории. Даже кабельное телевиденье демонстрировало документальный фильм из цикла «Россия, которую мы потеряли», в котором авторы старались убедить зрителя в том, что все беды в России начались после отречения от престола Николая II.

– Это что-то новенькое! – произнёс вслух Генрих Вольфович, отлично знавший расценки за эфирное время. – Интересно, кому и зачем это понадобилось? Очень интересно! – подумал Кох и переключился на канал «Защитник Отечества». На канале шла передача о необходимости возрождения символов воинской доблести – Георгиевских крестов, и введении в армии и на флоте полковых (корабельных) священников.

На экране молоденькие солдатики старательно крестили бритые лбы и целовали крест батюшке, который в прошлой жизни был опытным и идеологически выдержанным политработником.

Кох смачно плюнул в экран и выключил телевизор. Он чувствовал, что чего-то не понимает, что-то очень важное прошло мимо его сознания. Вокруг него крутились и куда-то утекали большие деньги, а он не владел информацией. Генрих Вольфович не верил в благородные порывы души, оплаченные из чужого кошелька, поэтому телевизионная раскрутка страстотерпцев Романовых ему не нравилась. Самого Романова он считал плохим политиком и слабым руководителем, слабоволие которого привело Россию к политическому и экономическому краху, но кто-то упорно, не жалея денег, пытался внушить россиянам обратное. Но кто этот таинственный кукловод?

– Березуцкий! – воскликнул Кох, осенённый догадкой, и хлопнул себя по коленке. – Ну, конечно, Березуцкий, больше некому! Узнаю его почерк. Ах, старый лис, опять готовит какую-то грандиозную аферу! Не человек, а генератор паскудных идей! – восхищённо воскликнул Кох, у которого в голове сложилась цельная картина происходящего. Теперь он смотрел на мир глазами Березуцкого и понимал его замысел.

Березуцкий не оставил мысль о политическом переустройстве России. Однажды он был близок к осуществлению своей мечты, но происки конкурентов и завистников рассорили его с Харьковским. После чего Борис Исаакович сначала лишился всех занимаемых постов, а потом и самой России. Вынужденная эмиграция в Лондон больно ударила по его самолюбию, а таких обид Борис Исаакович не прощал. Он вообще не умел прощать.

Как-то в детстве его обидел мальчишка из соседнего двора: выгреб из карманов школьной курточки все деньги, которые родители дали на обед, а потом, для куража, дал щуплому Боре в ухо.

Прошло три десятка лет, и Борис Исаакович встретил обидчика, который по иронии судьбы превратился в крупного бизнесмена. Борис Исаакович, к величайшему удивлению последнего, встретил его, как лучшего друга, хотя дружбы между ними никогда не водилось. После дружеских объятий и похлопываний по плечам, Березуцкий с ходу предложил новообретённому земляку крупный совместный проект на очень выгодных условиях. Земляк подумал-подумал, и согласился, так как не имел, как его новый напарник, выходов на международные рынки. Через полгода, когда дела пошли на лад и ожидались баснословные прибыли, Борис Исаакович неожиданно предложил компаньону выкупить у него долю.

– Понимаешь, я тут заводик автомобильный на Волге прикупил, так что средства на модернизацию нужны, как воздух, а два таких крупных проекта я не вытяну! – пояснял он компаньону.

Компаньон подумал и вложил в «перспективный» проект почти всё своё состояние, предварительно выкупив у Бориса Исааковича его долю. Однако после этого его стали преследовать неудачи, и вскоре он благополучно обанкротился. В Москве откровенно поговаривали, что банкротство не обошлось без «дружеского участия» Березуцкого.

Однажды, на одной из пресс-конференций, молодая пронырливая журналистка спросила Бориса Исааковича о «прогоревшем» компаньоне в лоб. Березуцкий, ничуть не смутившись, ответил:

– Когда-то давно он наступил мне в трамвае на ногу!

– Я могу Вас процитировать? – не унималась начинающая «акула пера».

– Можете, – спокойно ответил Борис Исаакович и показал ей свою сутулую спину.

– То, что Боря страстно желает написать нынешнему Президенту в суп, мне понятно, но при чём здесь самодержавие? – рассуждал Кох. – Делать ставку на замену президентской власти самодержавием или конституционной монархией глупо: не тот политический момент. Русский народ давно не испытывает ностальгии о государе-батюшке. Нет, самодержавие – это анахронизм, и вряд ли Березуцкий всерьёз делает на него ставку.

В этот момент пронзительно зазвонил телефон. Кох снял трубку и услышал тревожный голос Богдановича:

– Генрих Вольфович, у нас ЧП! Включите телевизор!

Кох торопливо схватил пульт и нажал на первую попавшую под палец кнопку. Переключать каналы не пришлось: по всем каналам шёл экстренный выпуск новостей. Операторы снимали крупным планом горящие развалины здания, вокруг метались обезумевшие люди, милиционеры пытались поставить оцепление и освободить проезд для пожарных машин. Недалеко от очага пожара находилось несколько машин «скорой помощи», но, судя по всему, спасать было некого.

За кадром звучал испуганный голос комментатора, который скороговоркой сообщил, что в одиннадцать часов в здании центрального филиала холдинга «Чёрное золото» произошёл сильный взрыв. Здание сильно разрушено, и по всей вероятности, выживших нет. По предположению пожарных и взрывотехников, эпицентр взрыва находился на третьем этаже, в конференц-зале, где проходило собрание Совета директоров.

– Ты объявил мобилизацию? – сквозь зубы спросил Кох по телефону начальника службы безопасности.

– Ещё нет, – виновато ответил Богданович.

– Тогда объявляй немедленно! Война началась!

* * *

В это тихое сентябрьское утро по булыжным мостовым Казань-града шла пара влюблённых. Это была красивая пара. Прохожие, улыбаясь, оборачивались им вслед. Белокурый молодой человек в голубой рубашке с расстёгнутым воротом был беззаботно весел и чем-то неуловимо напоминал молодого Есенина. В правой руке он нёс тяжёлый кожаный портфель, из которого торчали свёрнутые в рулоны чертежи, а левой рукой обнимал за плечи юную спутницу – молодую стройную девушку с легкомысленными рыжими кудряшками и зелёными озорными глазами.

Девушка белозубо улыбалась и поминутно заглядывала молодому человеку в глаза. Правой рукой девушка обнимала друга за талию, а в левой руке держала длинный чёрный тубус, в котором, по всей вероятности, находились чертежи. Одета она была в ситцевое платье весёленькой расцветки, которое очень шло к её рыжей причёске. Юная красотка периодически подёргивала левым плечом, пытаясь поправить сползающий с плеча ремень дамской сумочки. Даже не самый наблюдательный прохожий с первого взгляда мог определить в них влюблённых студентов, спешащих на лекции в знаменитый Казань-градский университет.

Но влюблённая пара миновала здание университета и неожиданно свернула к первому корпусу старинного трёхэтажного здания, фасад которого был затянут зелёной строительной сеткой. В здании полным ходом шёл ремонт.

Молодые люди отогнули край сетки и проникли внутрь здания, после чего по переходу направились во второй корпус. Миновав зимний сад – гордость управляющего имуществом холдинга «Чёрное золото», парень и девушка подошли к центральной лестнице, на которой стоял бдительный охранник. На плече у охранника потрескивала и периодически с шипеньем и шумом выдавала куски фраз переносная рация.

– Здравствуйте! – улыбнулась девушка ставшему на их пути охраннику. – Нам срочно надо на третий этаж, в конференц-зал, нас там ждут.

– Придётся подождать! Там началось заседание Совета директоров и вход только по пропускам, – холодно ответил охранник, понимая, что пара юных студентов на такое серьёзное мероприятие пропусков иметь не может.

– Вы не понимаете! Нас там ждут! Мы принесли демонстрационные материалы, – настаивала девушка. – Вот здесь находятся дискеты для компьютера, – девушка тряхнула левым плечом, на котором висела дамская сумочка, – А в портфеле образцы продукции нашего предприятия.

– Я не имею на вас счёт никаких указаний, поэтому пропустить не могу! – упирался охранник.

– Может, Вы свяжетесь с вашими коллегами, и они проводят нас к секретарю? – вмешался молодой человек.

Охранник нехотя вызвал по рации напарника и перепоручил надоедливых посетителей ему. В секретариате, возле дверей конференц-зала, находился ещё один охранник и хорошенькая, но замученная непрерывными телефонными звонками секретарь-референт.

– Здравствуйте! – с пионерским задором обратилась к ним девушка, и, весело тряхнув кудряшками, вновь завела разговор о демонстрационных материалах.

– Покажите, что у Вас в сумочке, – распорядился охранник.

– Сейчас! – радостно пообещали Рыжие Кудряшки и стали торопливо копаться в сумочке. – Да где же он? Ага, нашла! – и девушка извлекла из сумочки маленький серебристый револьвер.

Охранник мгновенно напрягся и протянул к револьверу свою лапу.

– Да это зажигалка! – рассмеялась девушка, – Вот смотрите! – и она нажала на курок. Негромко, как-то совсем не страшно, прозвучал выстрел, и маленькая свинцовая пуля вошла охраннику прямо в глаз. Охранник застыл на несколько секунд, а потом с грохотом повалился на пол.

– Шалунья! – мягко пожурил её молодой человек, и, переступив через труп, устремился в конференц-зал.

– Что Вы делаете? Туда нельзя! – с ужасом залепетала секретарь-референт, не в силах оторвать взгляд от расплывающегося вокруг головы мёртвого охранника тёмно-красного пятна.

– Можно! Сегодня всё можно! – уверенно возразила девушка-убийца, деловито засовывая пистолет в сумочку.

В конференц-зале витала приличествующая для подобного мероприятия скука. Докладчик перешёл к основному разделу сообщения, когда распахнулись двери и в зал вошли парень и девушка.

– Здравствуйте! – радостно поздоровалась со всеми присутствующими девушка.

– Мы пришли пригласить Вас, – продолжила незнакомка и взяла тубус двумя руками.

– Пригласить? Нас? Куда пригласить? – опешил от наглости председатель Совета директоров, и его лицо стало медленно приобретать бордовый оттенок.

– Туда, где мы все будем счастливы, – спокойно ответил молодой человек, деловито копаясь в большом портфеле.

– В рай! – уточнила девушка, после чего она и её напарник одновременно замкнули цепи подрыва.

Взрыв огромной силы разметал внутренние перегородки и выбил стеклопакеты. Потолок, который раньше держался на колоннах, а после евроремонта на честном слове подрядчика, тяжело рухнул на дубовый паркет. В наступившей тишине не было слышно ни криков раненых, ни мольбы о помощи, лишь потрескивало пламя, которое с каждой секундой набирало силу. Через мгновение улица наполнилась истеричными женскими криками, которым запоздало вторили пожарная сирена и сигнализации припаркованных рядом с горящим зданием машин.

…Недалеко от здания, на проезжей части одиноко лежала оторванная и покорёженная взрывом металлическая табличка, на которой можно было разобрать два слова – «Чёрное золото».

Глава 5

С детских лет Магомет Мадуев знал, что рождён для великих дел. Об этом ему постоянно напоминал его отец – всеми уважаемый Султан Рашитович, ответственный работник горкома партии. Магомет был единственным сыном в семье, поэтому к нему относились не как к мальчику, а как к молодому хозяину. До рождения Магомета, его мать, красавица Гюльнара, трижды радовала мужа рождением дочерей, но с каждой гостьей, а именно так называли дочерей на Востоке, Султан Рашитович становился всё мрачнее и мрачнее. Наконец аллах даровал им сына. Султан Рашитович по этому случаю устроил пышный праздник, на который пригласил всех родственников, соседей и коллег по партийной работе. Весь вечер он принимал поздравления и был страшно горд. Праздник удался на славу: столы ломились от разнообразных закусок, обилия фруктов и горячих блюд, музыканты играли, не зная усталости, а многочисленные гости веселились от души.

Когда на тёмно-синем бархате вечернего неба появилась бриллиантовая россыпь звёзд, а гости после очередной перемены блюд, кто-то в шутку, а кто-то и всерьёз, стали молить о пощаде и, рассыпаясь в благодарностях гостеприимному хозяину (да продлит аллах его годы), стали собираться в обратный путь, Султан Рашитович незаметно вздохнул с облегчением и подошёл к столу, за которым скромно сидел сын его родной сестры Зухры – племянник Хасан.

Несмотря на жаркую погоду, Хасан был в новенькой военной форме. На плечах Хасана, как два маленьких золотистых крылышка топорщились лейтенантские погоны. Лейтенант Мадуев только что окончил Ташкентское высшее военное общевойсковое училище и перед убытием к новому месту службы, находился в очередном отпуске. Личная жизнь старшей сестры Султана не сложилась: муж умер при загадочных обстоятельствах сразу после свадьбы, так и не увидев первенца. С тех пор Султан Рашитович всячески опекал сестру и её сына.

– Здравствуй, Хасан! Рад видеть тебя! – искренне произнёс Султан Рашитович, широко раскрыл объятия.

– Здравствуйте, дядя Султан! – вскочил из-за стола Хасан и почтительно склонил голову перед старшим. Они обнялись и сели за стол. Султан Рашитович обстоятельно расспросил родственника о здоровье сестры, о его планах на будущее.

– Планы простые: обосноваться на новом месте и служить Родине! – белозубо улыбаясь, ответил Хасан.

– Это хорошо, что ты так решил! – поддержал его Султан Рашитович. – Только на новое место без хозяйки ехать не годится! Жениться тебе надо.

В ответ Хасан тяжело вздохнул. Жениться он был не прочь, и часто об этом задумывался. В Ташкенте он познакомился с русской девушкой Катей, и у них завязались дружеские отношения, которые со временем переросли в любовные, но ввести Катю в свой дом в качестве жены он не мог: родственники были категорически против русской невестки. Катя знала об этом, поэтому их прощальный вечер прошёл тяжело: они знали, что расстаются навсегда и никаких иллюзий на будущее не строили.

Даже после окончания престижного военного ВУЗа, Хасан не входил в число завидных женихов. Несмотря на то, что на дворе была середина двадцатого века, и в республике давно и прочно утвердилась Советская власть, в родном городе Хасана за невесту было принято платить калым. Как правило, это была очень крупная сумма денег, сопоставимая с затратами на покупку квартиры или новенькой «Волги». Разумеется, таких денег у лейтенанта Мадуева не было.

– Не горюй, Хасан! Постараюсь тебе помочь, – сказал на прощанье Султан и ободряюще похлопал лейтенанта по плечу.

Этим же вечером, провожая до калитки очередного гостя, которым был директор местного ресторана, Султан Рашитович прощаясь, тихонько сказал:

– Дело у меня к тебе, Юсуп Сабирович, надо бы поговорить!

– Мой дом – твой дом, Султан Рашитович! Приходи в гости, уважаемый, поговорим, – учтиво склонив голову, ответил Юсуп, прижимая ладонь к сердцу.

Султан не заставил себя долго ждать, и на следующий день пил чай в тенистом саду, который располагался вокруг скромного двухэтажного особняка директора ресторана. Сначала, как и полагалось, справились о здоровье близких, потом поговорили о погоде, о видах на урожай хлопка, которым славилась республика, а когда разговор зашёл о детях, Султан Рашитович перешёл к главному. Посчитав, что все условности соблюдены, он без лишних слов предложил Юсупу отдать его старшую дочь Лейлу в жены своему племяннику Хасану.

Спешка в таких делах непозволительна, поэтому Юсуп сначала пригубил из пиалы чай, потом, прикрыв глаза, задумчиво покачал головой. Гость не торопил с ответом, так как знал, что для Юсупа это будет непростым решением. Род Мадуевых был старейшим и уважаемым в республике, да и положение Султана Рашитовича сулило Юсупу большие выгоды, но в своих мечтах он видел дочь замужем за сыном достопочтенного Абдуллы Магометова, который занимал высокий пост в министерстве торговли республики.

Наконец Юсуп поднял глаза на собеседника.

– Я знаю наши законы, уважаемый Юсуп! – перебил Султан открывшего рот хозяина дома. – Поэтому калым будет внесён, как и положено, об этом уважаемый можете не волноваться.

– Породниться с Вами для меня большая честь, уважаемый Султан Рашитович, – наконец произнёс отец невесты, мысленно решив, что у сына министерского чиновника, как и прежде, будет достойный выбор в виде троих незамужних сестёр Лейлы.

На следующий день Султан Рашитович передал племяннику ключи от новенькой, купленной месяц назад «Волги», и велел отогнать её к дому Юсупа.

– Можешь брать Лейлу в жены, отец не против, – сказал с улыбкой Султан опешившему юноше.

Хасан не знал, радоваться ему или огорчаться, но, как и положено, горячо поблагодарил дядю за царский подарок. Лейла не была красавицей: маленький рост и болезненная худоба делали её мало привлекательной. Хасан знал, что если он откажется взять Лейлу в жены, то нанесёт смертельную обиду как своим родственникам, так и родственникам Лейлы. Поэтому через месяц, после шумной свадьбы, лейтенант Мадуев вместе с молодой женой убыл к новому месту службы – на общевойсковой полигон со странным название Прутбой. В родной город старший лейтенант Мадуев вернулся через четыре года, когда в Высшем военном училище противовоздушной обороны появилась вакансия заместителя начальника штаба. Султан Рашитович приложил немало усилий, чтобы это место досталось племяннику.

Военное училище располагалось на окраине города, поэтому следующие тринадцать лет Хасану приходилось добираться до места службы в переполненном трамвае. На четырнадцатом году службы в училище его назначили заместителем начальника по учебной части и закрепили за ним персональную машину. Теперь полковник Мадуев добирался до места службы с комфортом. Когда его племяннику Магомету Мадуеву исполнилось семнадцать лет, он стал курсантом военного училища. Магомет не блистал знаниями, но авторитет полковника Мадуева и фамилия абитуриента оказали на приёмную комиссию сильное впечатление.

С первых дней службы Магомет посматривал на сослуживцев свысока. Он был местный, а местные, по неписаным законам, диктовали на курсе свои условия. Всё это сильно попахивало «дедовщиной», но были и положительные моменты: так, в первый же месяц обучения в училище всех иногородних курсантов отучили ругаться матом. Если быть точнее, отучили ругаться матом не полностью, но упоминать в бранных выражениях мать категорически запрещалось. Тому, кто рискнул употребить выражение «твою мать…» грозили крупные неприятности. Драться с «местными» не рекомендовалось, так как виновником драки всегда признавался иногородний курсант, который отчислялся в войска для дальнейшего прохождения службы в качестве рядового.

Но через полгода ситуация на курсе резко поменялась. После первой зимней сессии почти все курсанты из «местных» были отчислены, кто за регулярные нарушения воинской дисциплины, кто за неуспеваемость. Сам Магомет попал в неуспевающие: из четырёх экзаменов два он успешно «завалил», и если бы не покровительство дяди, то убыл бы вместе с земляками на далёкий российский север, где в забытых богом и командованием заполярных гарнизонах очень нужны сильные солдатские руки. Бывшие «местные» сразу перешли в категорию «приезжих» и быстро научились есть свинину и откликаться на интернациональное обращение «чурка».

После зимней сессии на роль неформальных лидеров выдвинулись курсанты, пришедшие в училище из армейских рядов. Некоторые из них, в основном бывшие пограничники, имели боевой опыт. Магомета быстро поставили в общий строй и лишили привилегий, которые ему незаконно даровала местная прописка. Однако Магомет продолжал частенько перелезать через высокий каменный забор и уходить домой на ужин, то есть в «самоволку».

Однажды вечером Магомет, как всегда, перелез через забор и спрыгнул на тротуар. Было темно, и он не видел комендантский патруль, зато патруль его видел хорошо. Магомет попытался рывком оторваться от патрульных, но солдаты из комендантского взвода очень хотели в краткосрочный отпуск, поэтому бегали быстро. Ему профессионально заломили руки и сняли ремень, потом окончательно скрутили и отобрали документы. Такому унижению Магомет ещё не подвергался. Кровь ударила ему в голову, и он, брызгая слюной, в нецензурных выражениях стал насылать проклятья на головы начальника патруля и всей комендатуры.

Ему дали десять суток ареста, хотя за оскорбление старших по званию могли отдать под суд. Эти десять суток поменяли мировоззрение Магомета коренным образом. Он понял, что пустое бахвальство и позёрство вредны для карьеры и здоровья. Больше он ни на кого и никогда не смотрел свысока, потому что это была недооценка противника, а, как учили на кафедре тактики, недооценка противника ведёт к поражению. После того, как Магомет отбыл все десять суток ареста, его вызвал к себе в кабинет полковник Мадуев и устроил форменную головомойку.

– Позор! Какой позор: курсант Мадуев на гауптвахте! – кричал полковник. – Я тебя этому учил? Так ты платишь мне за доброту! Ещё раз уйдёшь в «самоволку», я тебя лично под суд отдам!

– Не могу я… – повесив голову, пробормотал Магомет.

– Чего не можешь? – снизил тон разъярённый родственник.

– Свинину есть не могу, а в курсантской столовой всё готовят на свином сале.

– Будешь жрать! Ещё как будешь! – снова вспылил полковник. – Я в курсантские годы ел, и ты будешь!

– А как же Коран? – пробубнил Магомет и тут же пожалел о сказанном.

– Мальчишка! – взревел Мадуев. – Ты меня учить вздумал! Пока ты в армии, можешь считать устав Кораном, а в уставе про свинину ничего не сказано.

После этого разговора Магомет вынужден был подчиниться воле родственника, который к тому же был старшим по званию. Через полгода Магомет с удовольствием уплетал украинское сало, которым его угощали хохлы-однокурсники, утешая себя при этом, что именно этим боком свинья лежала к солнцу.

Через четыре года учёбы выпускник Магомет Мадуев имел твёрдые жизненные убеждения, сильное натренированное тело и диплом о высшем военном образовании. С таким багажом после распределения он должен был убыть в технический дивизион, располагавшийся на самой южной оконечности республики, городе Мары. Однако время было беспокойное, а близость афганской территории не сулила ничего хорошего, поэтому дядя снова подключил все связи, и племянник убыл для дальнейшего прохождения службы в штаб зенитно-ракетной бригады, располагавшейся в ста километрах от Баку, в городе Мингичауре.

В Мингичаурской бригаде лейтенант Мадуев был на хорошем счету: начальство ценило его упорство при выполнении поставленных задач и хорошие организаторские способности. Магомет начал подумывать о поступлении в академию, как грянула перестройка. В отличие от своих сослуживцев, он не поддался всеобщей эйфории: что-то подсказывало ему, что грядущие перемены несут отнюдь не радостные события.

Предчувствие его не обмануло: через полтора года ракеты и матчасть вывезли в Россию, зенитно-ракетную бригаду расформировали, а самого Магомета сократили. Это была первая волна повального сокращения Вооружённых Сил. Рассчитывать на помощь дяди он больше не мог, так как военное училище тоже расформировали, а полковника Мадуева отправили на заслуженный отдых.

Вернувшись, домой гражданским человеком, Магомет на какое-то время растерялся: надо кормить семью, а работы в республике не было. Заводы и предприятия закрывались один за другим, специалисты уезжали в Россию. Республику захлестнула преступность и безработица. Фактически вся республика, которая теперь гордо именовалась государством, распалась на родовые кланы, и каждый клан вооружался, как мог. Предстояла кровавая драка за власть. К Магомету, как к бывшему военному, неоднократно обращались дальние и близкие родственники с «заманчивыми» предложениями. Однако возить героин через афганскую границу или быть полевым командиром Магомет не хотел. В душе он продолжал оставаться офицером, и любую связь с криминалом он считал ниже своего достоинства.

Однажды тёплым майским вечером Магомет сидел в чайхане и предавался грустным размышлениям. Неожиданно его кто-то крепко хлопнул по плечу. Магомет поднял глаза и увидел бывшего однокурсника Серёжку Коробова. Они не виделись пять лет и эти пять лет пошли Коробову на пользу: перед Магометом стоял не худенький белобрысый курсант, а крепкий, уверенный в себе и довольный жизнью мужчина. Серёга излучал неподдельную радость от встречи.

– Как хорошо, что я тебя встретил! – морщась от первых «фронтовых» ста граммов водки местного производства, произнёс Коробов. – Мне сейчас надёжный напарник вот как нужен! – и Серёга провёл ладонью под вторым подбородком.

– Я на криминал не подписываюсь, – тихо, но твёрдо произнёс Магомет.

– А кто говорит о криминале? Зарабатывать будем честно, вот этими руками! – потрясая двумя кулаками, в которых был зажат большой кусок лаваша, возразил бывший однокурсник. – Я, Магомет, после того, как Родина, по достоинству оценив мои заслуги, из армии выкинула, организовал бизнес честный, но рисковый: гоняю иномарки из Германии в Союз. Всё законно, но гнать технику приходится через Польшу, а там и наших и польских бандитов больше, чем проституток в Москве. Так что всякое бывает, но я знаю, ты трусом никогда не был, к тому же риск хорошо оплачивается. Решайся!

– А что случилось с твоим бывшим напарником? – прихлёбывая чай, как бы между прочим спросил Магомет.

– Я же говорил, что в нашей работе случается всякое, – заметно погрустнев, туманно ответил бывший сослуживец.

Магомет согласился. Ему казалось, что зарабатывать деньги с риском для жизни – дело для настоящих мужчин.

Коробов не обманул: работа была тяжёлая и рискованная. После выезда из чистенькой и законопослушной Германии начинались гонки на выживание. Правила были простые и понятные: чем быстрее ты доедешь до Бреста, тем больше шансов остаться в живых. Автомобиль можно было продать и в Бресте, но это в том случае, если ты «вольный стрелок», а если гонишь машину под заказ, тогда надо добираться до Москвы или Питера. Можно сдавать пригнанную технику перекупщику, но это невыгодно. Коробов гонял машины под заказ: гарантия, что машину возьмут по фиксированной цене.

Полгода им везло: было пару мелких стычек, но уходили без потерь. Вернувшись очередной раз из трудного рейса, Магомет, высылая деньги семье, подумал, что такая кочевая жизнь ему не по нутру. Он твёрдо решил копить деньги и открыть своё дело. Какое именно, он и сам не знал, знал только, что вечно гонять автомобили через всю Европу не сможет.

– Поработаю ещё годик, скоплю деньжат, а там будет видно! – решил Магомет, но год поработать ему не дали.

В апреле пришёл заказ перегнать лимузин представительского класса в Москву. Через пару дней Магомет и Коробов приехали в Берлин, где в чистеньком офисе небольшой фирмы, которую держал выходец из России, им вручили пакет документов и ключи от автомобиля. Сам автомобиль покорно ждал новых хозяев в гараже фирмы. Коробов осмотрел большой чёрный автомобиль, чем-то неуловимо напоминавший катафалк и выдал заключение:

– Плохая машина.

– Почему? – удивился Магомет, с восторгом рассматривая автомобиль.

– Потому что приметная! – раздражённо ответил Коробов и тяжело вздохнул. Дурные предчувствия напарника скоро оправдались. «Пасти» их начали от самой границы. Спасала скорость: Коробов выжимал из машины всё, что можно, и лимузин послушно летел по автобану, оставляя преследователей далеко позади. На второй день преследования им показалось, что наконец-то они оторвались, и Сергей позволил себе съехать с трассы на автозаправку. Магомет на минутку забежал в магазин за кофе и сигаретами. Когда он приоткрыл дверцу машины, чьи-то сильные руки рывком втащили его в салон и приставили ствол к голове.

– Документы на машину! – по-русски, но с сильным акцентом потребовал незнакомец, сидевший сзади.

– У водителя спросите, – ответил Магомет, видя, что Коробова в машине нет.

– Он уже ничего не скажет. Юзеф поторопился, – спокойно продолжил незнакомец и вновь потребовал документы.

Магомет скосил глаза на второго бандита, который держал ствол автомата у его головы. Второй ему очень не понравился: был какой-то нервный, с красными глазами и болезненно жёлтым лицом.

«Наркоман, – уверенно определил Магомет. – Судя по жёлтой коже, предпочитает гашиш. Такой убьёт, не задумываясь. Плохо дело! Хотя с наркоманом я справлюсь, а толстяк за моей спиной, вероятно, не вооружён».

– Юзеф, поторопи нашего друга, – сказал толстяк, и напарник с готовностью ударил рукояткой автомата Магомета по голове. Кровь из раны стала заливать глаза, чем значительно затрудняла обзор, но Магомета это не волновало, злость вытеснила страх, и Магомет понимал, что уже не владеет собой.

– Пся крев! – со смехом сказал наркоман и плюнул Магомету в лицо.

– Я твой нюх топтал! – прошипел Магомет и резким движением левой руки задрал ствол автомата вверх, а костяшками пальцев правой руки нанёс сильный удар в переносицу. Наркоман Юзеф клацнул зубами и затих. Теперь надо было развернуться и нанести удар толстяку, но сделать это Магомет не успел: что-то горячее больно ударил его в левую половину головы, и он потерял сознание.

– Пся крев! – повторил ругательство толстяк и спрятал пистолет.

Глава 6

В Разгуляевку Лёшка Цыганков вернулся сразу после отсидки. Можно было, конечно, с «корешами» и в Новосибирске погулять, благо деньги имелись – на лесоповале за пять долгих лет он заработал прилично, но уж больно тянуло его к родному дому, к речке Медведице, где пацаном ершей да окуньков ловил. Маманька из его улова уху варила: ничего вкуснее этой ухи Лёшка не едал. Пять лет в холодном бараке снились ему маманька и уха её. Так что не мог Лёшка по кабакам городским разгуливать: звала его Разгуляевка, каждую ночь манила.

Освободился Лёшка в июне. Время хорошее: тайга зеленью вся покрылась, зверьё после зимы вес набирать стало, да и молодняк подрос.

Домой из областного центра Лёшка добирался на попутке. Не доезжая пару километров до Разгуляевки, он машину остановил, сунул водителю сотенную купюру и пошёл пёхом. За ближайшим поворотом Лёшка не утерпел: скинул ватник, упал в траву лицом, и долго лежал так, вдыхая медовый запах разнотравья, даже задремал чуток. Потом солнце припекать стало, поднялся Лёшка Цыганков – бывший осуждённый, а теперь человек вольный, провёл ладонью по лицу, словно умылся, закинул «сидор»[44] за плечи и зашагал походкой лёгкой прямиком к родимому дому.

Дома, после того, как маманька всплакнула на радостях, Алексей одежду с себя всю снял и на пол бросил.

– Одёжу, маманя, сожгите!..И «сидор» тоже в печь! Всё в огонь, чтобы в хате тюрьмой и не пахло! – хриплым от волнения голосом произнёс Лёшка, и как был в трусах, так и вышел из хаты. Перемахнув через плетень, он вприпрыжку пробежал через огород, выбежал на берег и с разбегу бросился в Медведицу. Медведица приняла его в своё лоно и ласково омыла прохладной водой тело и душу. На берег Цыганков вышел другим человеком: унесла Медведица все его боли и печали, что за пять тюремных лет накопились.

– Со свиданьицем! – насмешливо произнёс чей-то голос. Оглянулся Лёшка и видит: сидит на берег, Жорка Карась и как кот щурится. На толстощёком лице Карася улыбка, да только Лёшку теперь улыбками не обманешь! Не верит Лёшка больше ни Жорке, ни словам его ласковым. Вся порода их, начиная от кабатчика Василия, до правнука его Жорки, лживая. Если бы не Карась, не валил бы Лёшка лес на зоне. Пять лет назад на танцах в деревенском клубе «впрягся» Лёшка в разборку, не по своей воле – Карась попросил. Если бы трезвый был, до драки дело бы не дошло, а как драка началась, Карась куда-то подевался. Пришлось Лёшке одному против троих отдуваться. Зуб тогда Лёшке передний выбили. Выплюнул зуб Лёшка, и такое зло взяло его.

– Ах, мать вашу…! Что же я теперь, по вашей милости ходить щербатым буду? – взревел он, и, достав из-за голенища сапога охотничий нож, кинулся на обидчиков. Убить не убил, но двоих порезал: одному парня по щеке полоснул, второму нападавшему брюшину пропорол. Мужики Лёшку скрутили, и перед тем, как прибывшим по вызову милиционерам передать, от души попинали по рёбрам.

Потом было следствие, на котором Цыганкову всё припомнили: и драку в клубе – злостное хулиганство, и нож охотничий – незаконное ношение холодного оружия, и то, что двоих порезал – тяжкие телесные повреждения. На суде Цыганков ничего не отрицал, но про Жорку Карася промолчал: так адвокат посоветовал, которого Жорка для него нанял. В итоге по совокупности получил Лёшка «пятерик» и отбыл в места не столь отдалённые.

Обидно стало Алексею: он пять лет баланду тюремную хлебал, а Жорка в это время на разных курортах загорал, да девок местных, до которых был большой охотник, портил. Вот и сейчас выглядит Жорка не по-деревенски: рубашка на нём цветастая, вся в пальмах да попугаях заморских, на голове белая бейсболка с прозрачным козырьком, а вместо штанов – шорты, такие же белые, как бейсболка. Шикарно выглядит Карась, не то, что Лёшка, у которого всего добра – старый костюм отцовский, да ватник лагерный.

– Да ты никак на меня обижаешься? – удивился Жорка.

– Как не обижаться? – сжал кулаки Лёшка. – А не ты ли меня на драку в клубе «подписал»[45]?

– Я! – легко согласился Жорка. – В драку ты по моей просьбе ввязался, но ножом размахивать я тебя не просил. Так что, голуба, ты за свои грехи срок мотал.

Промолчал Лёшка, так как нечего в ответ Карасю сказать, есть правда в его словах: не просил Жорка людей уродовать, пугнуть надо было, а он сдуру ножичком размахивать начал. Выходит, прав Карась: за свою дурость он на зоне пять лет корячился.

– Ладно, старик! Забудем былое, пошли лучше ко мне, отметим твоё освобождение, – примирительно произнёс Жорка и положил ему руку на плечо. Лёшка руку с плеча стряхнул:

– Иуда, ты Карась! Водкой откупиться хочешь! Пошёл ты со своей выпивкой, знаешь куда…!

– Зря ты так. Я ведь хотел по-людски, а ты меня за это матюками кроешь! – обиделся Карась. – Непутёвый, ты Цыганков, как есть непутёвый! Вот ты сейчас ругаешься, а того не знаешь, что рано или поздно ко мне за помощью придёшь.

– Не приду! Сдохну, но не приду! – процедил сквозь зубы Цыганков.

– Придёшь! – уверенно возразил Жорка. – Ещё как придёшь, и умолять меня будешь, чтобы помог. Деваться тебе не куда. В Разгуляевке работы нет, а в городе кто судимого, да к тому же и без профессии на работу возьмёт?

– Возьмут. В леспромхоз очень даже возьмут! Я на лесосеке за пять лет не одну специальность освоил.

– Я же говорил, что ко мне придёшь! Леспромхоз теперь мой!

– Как твой? Был же государственный?

– Вот именно, был! Обанкротился леспромхоз, развалился. Остатки земляки разграбили да разворовали. Я всё, что от бывшего государственного предприятия осталось, выкупил, лесопилку отремонтировал, оборудование японское завёз, новые тягачи закупил. Всеми правдами и неправдами лицензию оформил, сейчас лесом с Японией торгую. Так что благодаря моей фирме люди в Разгуляевке живут лучше, чем в областном центре. Там-то целлюлозный комбинат совсем закрылся. Нерентабельно, говорят, у нас целлюлозу выпускать: оборудование устарело, себестоимость высокая, да ещё транспортировка через всю страну. Одним словом, дорого!

Ничего не ответил Цыганков, так и побрёл домой мокрый, понурый, в синих семейных трусах до колен. Праздник был испорчен. Карась, хотел он того или нет, открыл Лёшке глаза на суровую действительность. За пять лет много в Медведице воды утекло: другая жизнь, другие законы, другие хозяева жизни.

Лето и осень Алексей провёл на огороде: сажал, пропалывал, поливал, удобрял и много чего делал, чтобы зимой не голодать. Зимой на песцов капканы ставил, пробовал белковать, да не получилось. Однажды под вечер пришли в дом к Алексею участковый милиционер Копысов и Архип Березин – лесник местный, которого разгуляевцы за огромный рост и нелюдимость прозвали Потапычем.

– Значит, нарушаем. – не то спросил, не то констатировал факт нарушения законности участковый.

– Никак нет, гражданин начальник! У меня всё по закону: не пью, не скандалю, на отметку хожу регулярно. Да Вы же сами знаете, – по-военному чётко ответил Цыганков.

– Нарушаете! – стоял на своём милиционер. – Незаконное владение охотничьим оружием – это что, разве не нарушение?

– У тебя от батьки ружьецо осталось, двустволка тульская. Люди баяли, ты с ней по тайге гуляешь! – пробасил Потапыч.

Двустволку изъяли.

– Ты судимый, разрешение на оружие тебе никто не оформит, так что ружьё тебе не положено, – коротко пояснил Копысов и заставил Лёшку расписаться в протоколе.

– Следующий раз так легко не отделаешься, – пообещал участковый и хлопнул дверью.

Оставшись один, Алексей долго курил, размышлял, прикидывал и так и этак. Получалось, что хочешь, не хочешь, а на поклон к Карасю идти придётся. Под утро Лёша зашёл в спаленку.

– Мамань, слышь, что говорю? Не вытянуть нам зиму без ружьеца-то. Придётся мне в леспромхоз наниматься. Если Жорка на работу возьмёт, хорошие деньги домой приносить буду. Мамань? Мамань!.. М-а-м-а-а!

Это хмурое зимнее утро Лёшка Цыганков встретил, будучи сиротой. Гроб Лёшка сам состругал, из сосны, могилку в мёрзлом грунте выдолбить соседи помогли. Огляделся Лёшка и видит, что в доме нищета беспросветная, даже гроб обить нечем.

Вечером кто-то тихонько в дверь поскрёбся. Скрипнула дверь, и в хату несмело вошёл Карась. Вздохнув, Жорка стащил с головы песцовую шапку и перекрестился. Молча присел за стол на краешек лавки и опасливо покосился на гроб. Лёшка покусывал губы и упорно молчал. В доме – хоть шаром покати, даже поминки справить не на что.

– Лёша, мы тут с соседями на похороны собрали немного, – тихонько промолвил Карась и выложил на столешницу две пачки купюр: одна была разномастная, потрёпанная – всё больше десятирублёвки российские, во второй пачке были новенькие доллары. Лёшка догадался, что доллары пожертвовал Жорка, так как у разгуляевцев «зелень» заморская отродясь не водилась, а российские деньги в руках долго не задерживались.

Уходя, Жорка повернулся и напоследок сказал:

– Вот что, Алексей! Ты после похорон в контору ко мне приходи. Напишешь заявление, пойдёшь работать. Тягач я тебе, конечно, сразу доверить не смогу, пойдёшь сучкорубом, а дальше видно будет.

Сказал так и ушёл, а Лёшка остался один.

Холодно в доме, пусто. Тускло горит свеча в руках покойницы, капает горячий воск на холодные пальцы, капают мужские слёзы на старую столешницу. Завтра появится на погосте могилка новая, да видно, не последняя.

До чего же отвратительна смерть!

* * *

Зиму и весну Лёшка проработал в леспромхозе, в бригаде сучкорубов. Работа тяжёлая, но привычная. Чтобы горе позабыть и от мыслей тяжёлых отвлечься, махал Цыганков топором без устали. В бригаде на него коситься стали. Однажды после работы, когда вся бригада в ожидании машины дружно перекуривала, отвёл Лёшку в сторону бригадир, тоже бывший зык, по кличке «Дубль», и тихонько высказал ему мнение трудового коллектива:

– Зря ты, «корешок», так надрываешься. Премии здесь не предусмотрены… или ты в передовики выбиться хочешь? Так мы все не первый день на лесосеке, топориком махать не хуже тебя можем. Пойми, хозяин свои деньги очень хорошо считать умеет, да и наши тоже. Увидит плановик, что мы дневную норму за полдня делаем, доложит Карасю, ну а тот норму нам и поднимет. Зарплата останется прежней, а дневная норма вырастет. Вот и решай, «корешок», стоит ли на дядю так горбатиться!

После это разговора Лёшка обороты сбавил, и на товарищей своих стал смотреть внимательней. Дубль держал бригаду в строгости: за нерадивую работу, опоздания или, не дай бог, пьянку, из бригады гнал без всякой жалости. Будучи бригадиром, Дубль, как и положено, наряды сам закрывал, поэтому деньги в бригаде распределялись неравномерно. Однако по этому поводу никто и пикнуть не смел. Большинство рабочих были ранее судимыми, поэтому привыкли подчиняться беспрекословно, живя по принципу «как старшой решил, так тому и быть».

Так бы и махал Цыганков топором до пенсии, если бы не приключилась с ним очередная неприятность.

В начале лета на лесосеку неожиданно пожаловал Карась. Был он в хорошем настроении, какое бывает у человека, начавшего загул в пятницу вечером и планирующего остановиться не раньше утра понедельника.

– Я, мужики, с японцами новый контракт подписал, большие «бабки» нам «ломятся»! Так что гуляем по полной программе, – радостно вещал Карась, выгружая из «внедорожника» ящик водки и сумку «мечта оккупанта», набитую разнообразными закусками. Все с надеждой поглядывали на бригадира: в бригаде был «сухой закон», а до окончания рабочего дня ещё далеко.

Дубль быстро оценил ситуацию и еле заметно кивнул головой, что означало «как старшой решил, так тому и быть». Если хозяин хочет продолжения банкета, значит, будет банкет, тем более если за его счёт. Сучкорубы сразу оживились и бросились помогать хозяину «накрывать поляну».

В самый разгар веселья, захмелевший Карась, стал собираться домой.

– Слышь, земляк! Отвези меня домой! – обратился пьяный Карась к Цыганкову и, не дожидаясь ответа, полез на заднее сиденье «внедорожника», где тут же и заснул. Алексей под пьяные шуточки сучкорубов нехотя сел на место водителя.

– Осторожно езжай! – напутствовал его Дубль.

– Пускай катится! Одним холуём меньше, а нам водки больше! – нарочито громко сказал Козаченко – злой и чрезвычайно задиристый парень, который почему-то невзлюбил Алексея с первых же дней его появления в бригаде. Алексей дёрнулся к обидчику, но помешал Дубль.

– Езжай! – сквозь зубы процедил бригадир. – Завтра разберётесь, – и захлопнул дверцу автомобиля.

На середине пути Карась неожиданно проснулся.

– Давно хотел тебя спросить, Алексей, как тебе в бригаде работается? – совершенно трезвым голосом произнёс Карась, удобнее усаживаясь на заднем сиденье. Цыганков от неожиданности чуть руль из рук не выпустил.

– Аккуратней! – недовольно пробурчал Карась, почувствовав, что автомобиль вильнул в сторону. – Машина новая, японская, больших денег стоит. Ну, так как работа?

– Нормальная работа: здоровьем я не обижен, зарплата хорошая, так что работать можно, – спокойно ответил Алексей, не отрывая взгляда от проезжей части.

– И долго ты так работать собираешься?

– А что, есть другие варианты? Если есть, я готов их рассмотреть.

– Варианты есть. Ты сам-то чего бы хотел?

– Если доверишь руль, буду хлысты вывозить.

– Руль! У тебя ведь прав нет!

– А кому в тайге права нужны? Машину я знаю, опыт есть. Я в зоне последние два года и автослесарем был, и шофёрить доводилось.

Карась хмыкнул и промолчал. До Разгуляевки ехали молча.

– Приехали! – произнёс Цыганков, когда автомобиль остановилась возле особняка, но Карась выходить из машины не торопился.

– Видишь дом, Алексей? – спросил Карась, кивнув на свой особняк.

– Вижу. – ответил Цыганков, пытаясь угадать, к чему клонит собеседник.

– Это дом моего прадеда. Раньше в нём кабак был, а теперь офис моей фирмы. Через этот офис я миллионные сделки пропускаю, а мог бы, как предок мой, стоять за кабацкой стойкой и торговать «палёной» водкой. Мог бы, но не стал. Я к чему разговор веду: в каждом деле должен быть прогресс, должна быть положительная динамика. Вот ты у меня почти год работаешь, а динамики никакой нет. Неужели тебе нравится, как на зоне, топориком махать?

– Жора, скажи прямо, чего ты от меня хочешь?

– Я хочу предложить тебе чистую, хорошо оплачиваемую работу

– Хорошо оплачиваемую? И сколько же по УК за такую работу дают? Нет, Жора, я в твои игры больше не играю, уж лучше топориком махать буду.

– Как знаешь, хозяин – барин! Но если что-то вдруг случится… обращайся. Моё предложение остаётся в силе.

– Спасибо, Георгий, но лучше на меня не рассчитывай! Да, кстати, люди говорят, что постоялый двор, что предок твой держал, «Волчьей ямой» называли.

– Ты это к чему сказал? – насупился Карась.

– Не знаю. Так просто, к слову пришлось. – ответил Цыганков и вылез из машины.

Карась как в воду глядел: неприятности у Цыганкова начались вдруг, на следующий день. Алексей по зоновской привычке, не мог простить Козаченко публичного оскорбления, поэтому на первом же перекуре подошёл к обидчику.

– Отойдём в сторону, побазарить надо! – решительно произнёс Цыганков и, не оборачиваясь, пошёл вглубь просеки. Козаченко затушил носком сапога окурок, презрительно плюнул через губу и пошёл следом. Дубль и остальные сучкорубы это видели, но никто вмешиваться не собирался.

– Ты за «базар» отвечаешь? – спросил Алексей, остановившись на полянке среди свежеспиленных пеньков.

– Я за свой «базар» всегда ответ держу! – нагло ответил Козаченко.

– Тогда отвечай, почему меня вчера холуём назвал?

– А как тебя называть, если ты начальству задницу прилюдно лижешь?

– Я в холуях никогда не был, а с Карасём мы выросли вместе: в одной речке купались, в одну школу ходили.

– Ты уже тогда перед ним «шестерил»[46]?

Этого было достаточно, чтобы начать мордобой. Цыганков сделал ложный замах левой рукой. Козаченко ожидал нападения, так как сознательно шёл на обострение конфликта, поэтому резко вскинул согнутую в локте правую руку, чтобы отразить удар. Однако удар Лёшка нанёс ему не рукой, а носком кирзового сапога по коленной чашечке. От боли Козаченко опустил руки и непроизвольно нагнулся всем корпусом вперёд. Цыганков мгновенно обхватил его голову двумя руками, резко нагнул тело своего врага вниз и нанёс ему сильный удар коленом в лицо. Послышался противный хруст и Козаченко с окровавленным лицом повалился на землю.

Неизвестно, кого из них в этот день судьба хотела наказать больше, но Козаченко при падении ударился левым виском о край пенька и обильно окропил свежий спил кровью.

– Кажись, не дышит, – озабоченно произнёс незаметно подошедший сзади бригадир. – Да, парень, вляпался ты в дерьмо по самое некуда! Теперь у тебя два пути: или в «ментовку» с повинной, или в бега подаваться. Решай сам, но чтобы твоего духа в бригаде через пять минут не было. Я не мент и тебя вязать не собираюсь, но и «мокрушникам» в моей бригаде не место.

– Спасибо Дубль! Я всё понял, – тихо произнёс бывший вольный, а ныне подозреваемый в убийстве гражданин Цыганков и решительно зашагал по разбитой просёлочной дороге в сторону Разгуляевки.

До офиса он добрался во второй половине дня. Попутные машины объезжали его стороной: бывшие коллеги не хотели иметь ничего общего с убийцей. В кабинет Карася он вошёл без стука.

– Я уже всё знаю! – произнёс Жорка, оторвавшись от лежавших на столе бумаг. – Сейчас сюда приедет наряд милиции. За непреднамеренное убийство тебе светит лет десять, не меньше. Ты ведь теперь рецидивист! Да что я тебе объясняю! Ты ведь и сам не хуже меня знаешь.

– Твоё предложение в силе? – хрипло спросил рецидивист Цыганков.

– Я от своих слов не отказываюсь, только вчера ты был законопослушный гражданин, а сегодня ты беглый убивец, а это, как сам понимаешь, совсем другой коленкор.

– Хватит пугать! Мне назад хода нет, так что считай, я на твою «чистую» работу подписался.

Жорка прищурил глаза, помолчал, потом решительно достал из кармана связку ключей и бросил через стол Цыганкову.

– Возьмёшь мой джип, поедешь в областной центр. Запоминай адрес: улица Молодёжная двенадцать, квартира четыре. Квартира на первом этаже, в случае чего можно уйти через окно, но это вряд ли понадобится. Хата «чистая», для себя берег, на всякий случай, так что о ней никто не знает. Пару дней отлежись, жратва и выпивка в холодильнике. Верхний свет не включай и из квартиры ни ногой. Когда всё утихнет, я к тебе сам приеду. Всё, бывай здоров! Да, чуть не забыл: не взыщи, но я вынужден буду заявить об угоне своей тачки. Так что ты её отгони на край посёлка и там брось. Сам понимаешь, мне тоже «отмазка»[47] нужна!

Цыганков указательным пальцем зацепил связку ключей, обречённо махнул рукой и вышел из кабинета. Надо было торопиться. Где-то по просёлку уже пылил милицейский УАЗик, чтобы увезти его обратно на лесоповал.

Эх, Леха, голова забубённая! Видно не пить тебе водицы из реки Медведицы, не хлебать ухи из её ершей и окуньков. Ждёт тебя, Алексей, дорога дальняя, дорога дальняя – криминальная!

Глава 7

Отведённая мне Скотчем неделя подходила к концу. Всю неделю Евдокия пела и приплясывала в ресторане гостиницы «Империал». Наше шоу пользовалось успехом, поэтому мы дали несколько выездных концертов в области, и один шефский, то есть бесплатный концерт в местном УВД. Милиционеры – люди простые, без особых культурных запросов и романсами девятнадцатого века интересовались мало, поэтому «блатная» тематика, на которую Евдокия сделала акцент, прошла, прямо скажем, на ура! На выездных концертах мы с Евдокией сделали очень хорошие сборы, и я почувствовал вкус к продюссированию. Особенно хорошо нас принимали в нефтяном холдинге «Чёрное золото», где Евдокия с большим чувством исполняла романсы из кинофильма «Жестокий романс» и ностальгические вещи из новогодней комедии «Ирония судьбы или с лёгким паром».

Я не зря включил «Чёрное золото» в гастрольный тур. Мне хотелось посмотреть на жизнь огромного коллектива изнутри, уловить атмосферу, которая витала в высших сферах холдинга, и по возможности завязать полезные знакомства. Как я уже говорил, приняли нас очень хорошо: после концерта руководители холдинга устроили шикарный фуршет, на котором все мужчины наперебой старались добиться благосклонности несравненной госпожи Грач, а меня дружески похлопывали по плечу и постоянно предлагали выпить на брудершафт. Под конец вечера я чувствовал себя винным бочонком, в который влили большое количество коньяка, водки, бренди и мартини.

– Смешать, но не взбалтывать! – сказал я Евдокии заплетающимся языком, которая в тот момент грузила меня в такси. При этом я дурашливо похлопывал себя по животу и одновременно пытался поцеловать Евдокию в щёку.

– Не сейчас! – отмахивалась от меня звезда русского романса, пытаясь закрыть дверцу такси. Саму Евдокию в неизвестном направлении увёз блестящий чёрный лимузин, и в гостиничный номер она вернулась утром, усталая и счастливая.

– Она взрослая девочка, и сама решает, что ей делать! – убеждал я себя, глядя в бесстыжие глаза несравненной госпожи Грач, которые она безуспешно пыталась занавесить наклеенными ресницами.

Разговор между нами не клеился, и я с облегчением вспомнил, что вчера забыл получить причитающийся нам гонорар.

– Я за деньгами съезжу, – прервал я неловкое молчание.

– Угу, – сонным голосом ответила Евдокия, устраиваясь на двуспальной кровати. Блеск в её глазах погас, уступив место апатии и усталости. Глядя на засыпающую Евдокию, я подумал, что прошлой ночью спать ей не довелось.

Стоял погожий сентябрьский денёк, и я с удовольствием прогулялся по городу. В первом корпусе головного офиса холдинга шёл ремонт, а во втором корпусе началось заседание совета директоров, так что увидеть вчерашних собутыльников я не смог. Зато в приёмной меня ждал пухлый конверт с зелёными американскими банкнотами. Забрав конверт, я направился к выходу, где неожиданно нос к носу столкнулся с господином Авериным.

– Режиссёр! – обрадовался встречи рэкетир. – Мы странно встретились, – с особой интонацией в голосе произнёс бандит, намекая на то, что я не должен был находиться без его ведома в этом уважаемом учреждении.

– И странно разойдёмся, – попробовал отшутиться я и проскользнуть мимо его смертельных объятий.

– Не торопись! – спокойно произнёс Скотч, по-хозяйски изымая у меня конверт с деньгами. – Да, ты, я вижу, москвич, стал «бомбить» на стороне, а мне об этом ни звука! Крысятничаешь[48]! Я этого не люблю.

– Этого никто не любит, – глухо произнёс я. – Халтурка вчера подвернулась, времени с Вами согласовывать, не было. Так что считайте, что Ваши законные двадцать процентов я Вам уже принёс.

– Ошибаешься, режиссёр! Здесь всё моё! – потряс конвертом Аверин. – Я тебя штрафую на все сто. Считай, что тебе повезло. Следующий раз спрошу по всей строгости.

– Следующего раза не будет! – пообещал я, сам того не осознавая, что произнёс пророческие слова.

Через мгновенье окружающий мир встал на дыбы и полыхнул нестерпимым жаром. Скотч налетел на меня широкой грудью, и оба мы полетели в небытие. В последний миг, краешком затухающего сознания, я успел понять, что случилось что-то экстраординарное, но что именно, не разобрал. Спасительное беспамятство приняло меня в свои объятия, и наступила тьма.

* * *

Скотч находился в пустом холле. Мгновенье назад он беседовал с режиссёром из Москвы: хорошо беседовал, результатом задушевной беседы была тугая пачка долларов, которые он «срубил у фраера залётного»[49]. Вокруг них толкались и спешили по своим делам сотрудники холдинга, и вдруг всё изменилось: люди и звуки исчезли. Не чувствуя своего тела, он стоял посередине опустевшего холла в окружении мёртвой тишины. Вдруг он услышал звуки шагов: кто-то лёгкий и быстрый стремительным шагом приближался к нему из темноты бесконечного коридора, и шаги его были как весенняя капель – звонкие и весёлые. Звук шагов становился всё ближе и ближе, и вот на середину холла с игрушечной шпагой на поясе и печалью в прекрасных глазах, в ослепительно белых одеждах вышел Маленький Принц.

– Ты в большой беде! – сказал Маленький Принц.

– Помоги! – прошептал Скотч. – Я чувствую, что умираю.

– Не могу! – печально ответил Маленький Принц. – Я умер во время твоей первой «ходки» в зону. Помнишь смешного паренька по кличке Ушан. Ты обвинил его в «стукачестве»[50] и его поставили «на правёж»[51]. Ты мог ничего не говорить, и Ушан остался бы жив, но тебе надо было нарабатывать авторитет, поэтому ты сдал паренька.

– Он действительно был «стукачом»! – отчаянно возразил Скотч.

– Это неважно. – грустно промолвил Маленький Принц. – Важно то, что после «толковища»[52], его в тот же день зарезали в «подсобке». Вместе с ним умер и я.

– Я не виновен в его смерти. Так решили на «толковище»!

– Виновен! Его кровь на твоих руках.

– Помоги мне! – взмолился Скотч и в отчаянье протянул к Маленькому Принцу руки.

– Я умер! – окончательно, как приговор, произнёс Маленький Принц и брезгливо покосился на окровавленного Аверина.

Неожиданно холл осветился сиреневым светом: из-за колоны вышла Сиреневая Дама с вуалью на лице.

– Ты тоже умер, – красивым чистым голосом произнесла незнакомка и положила Скотчу на грудь руку, затянутую в длинную сиреневую перчатку. Рука была маленькой, изящной и удивительно холодной. – Ты умер, а мёртвым помощь ни к чему!

– Я понял!..Ты пришла за мной. – беззвучно прошептал тот, кого при жизни называли Скотчем.

– Нет! Я пришла не за тобой. Я пришла за твоей жизнью, – промолвила Смерть, и в это мгновение Скотч почувствовал, как обжигающий холод заполнил всё его существо. Дальше ничего не случилось.

Дальше была Вечность.

Спасатели почти закончили разбирать завалы строительного мусора на третьем этаже, когда поисковая собака по кличке Чарли неожиданно стала проявлять беспокойство возле груды обломков, из которой торчал конец тяжёлой деревянной балки. Чарли скулил и царапал лапой обломок штукатурки. Обломки разобрали быстро, но с величайшей осторожностью. Запылённая деревянная балка лежала на спине крупного мужчины, который не подавал признаков жизни.

– Этот готов, – устало произнёс спасатель, но Чарли продолжал скулить и крутиться вокруг мёртвого тела. Балку убрали, труп оттащили в сторону и упаковали в чёрный полиэтиленовый мешок.

– Наверное пёс ошибся, – решили спасатели. – И немудрено: сутки без передыху работаем!

Но собака упрямо продолжала крутился на одном месте, и спасателям пришлось разгрести в этом месте строительный мусор. И не зря! Под осколками стекла и битой штукатуркой находилось тело молодого мужчины, который был в беспамятстве, но тяжело и надсадно пытался втянуть в помятую грудную клетку пропахший гарью воздух. В груди незнакомца что-то хрипело и булькало.

– Ты смотри, живой! – обрадовался спасатель. Чарли перестал скулить и лизнул мужчину в лицо.

– Будет жить! – уверенно произнёс спасатель. – Раз Чарли его «поцеловал», значит выживет. Чарли – не человек, он никогда не ошибается!

* * *

Примерно в это же время, в Москве, практически одновременно на стол директора ФСБ и Директора ЗГВ легли донесения о взрыве в центральном офисе холдинга «Чёрное золото». Директор ФСБ внимательно прочитал донесение, и размашисто, поверх печатного текста наложил резолюцию, смысл которой заключался в направлении специалистов из Центрального аппарата в Казань-град для проведения совместного расследования с «местными товарищами».

Директор ЗГС никаких резолюций не накладывал. Он вызвал дежурного помощника и задал только один вопрос: «Резидент жив?»

– Жив! – уверенно доложил помощник. – Только пострадал сильно!

– Подключайте дублёра, – отдал распоряжение Директор и вставил лист с донесением в машинку для уничтожения бумаг. Машинка зажужжала и выдала порцию бумажной лапши.

– Есть подключить дублёра! – по-военному чётко доложил помощник и вышел из кабинета.

Не успела закрыться дверь в кабинет Директора, как все элементы большого и сложного механизма ЗГС незримо пришли в движение. «Сказочники» стали корректировать заранее разработанную «легенду», сотрудники отдела оперативного планирования приступили к разработке задания, «прачки» начали процесс «стирания» им одним известной личности, в отделе материального снабжения составляли список необходимых затрат на экипировку дублёра, а бухгалтерия традиционно урезала расходы, мотивируя свои иезуитские действия отсутствием материальных средств.

Сотни людей спешно стали выполнять порученную им работу, и только сам дублёр не ведал, что с этого момента его жизнь течёт по другому руслу.

Глава 8

Магомет вынырнул из беспамятства сразу, без каких-либо переходов. Память услужливо подсказала ему, что случилось накануне, поэтому Магомет не удивился, увидев белые больничные стены и хорошеньких польских медсестёр. За время армейской службы Магомет разучился удивляться: слишком много сюрпризов преподнесла ему жизнь в гарнизоне, поэтому был готов к любому повороту событий.

– Главное, что я жив, а голова заживёт, – рассуждал Магомет, ощупывая на голове плотную марлевую повязку. Сидевшая рядом молоденькая сестричка, увидев, что он очнулся, радостно встрепенулась, о чём-то защебетала по-польски, и куда-то убежала. Вскоре в сопровождении врача появился небольшого роста полицейский, который сносно говорил по-русски.

– Пан есть Магомет Ма-ду-ев? – по слогам произнёс полицейский, раскрыв его загранпаспорт.

– Да я Мадуев, Магомет Мадуев, гражданин Российской Федерации, – тихо, но твёрдо произнёс он.

Полицейский утвердительно кивнул.

– То есть так! – произнёс поляк. – Мы навели о Вас, пан, справки в посольстве. – Пан Мадуев помнит, что с ним случилось?

– Помню! Я всё помню, – со злостью произнёс Магомет, рассматривая сбитые костяшки пальцев на правой руке.

После чего Мадуев подробно рассказал о нападении. Полицейский записал его показания, поблагодарил и ушёл. Обессиленный, Магомет откинулся на подушку и закрыл глаза. Несмотря на чудесное спасение, на душе оставался неприятный осадок: он понимал, что за угнанный лимузин с него спросят. Заказчики были серьёзные люди, и свой интерес блюли строго. К тому же было жалко Серёжку Коробова, который, вероятней всего, погиб от руки наркомана.

– В нашей работе случается всякое! – любил повторять Коробов.

Сон почти перенёс Мадуева во владения Морфея, когда чья-то прохладная ладонь осторожно коснулась его лица. Готовый к любой неожиданности, Магомет резко перехватил руку и открыл глаза. Перед ним сидела молодая русоволосая женщина, в не застёгнутом белом халате. В глазах женщины вспыхнул испуг.

– Я есть Каторжина! – торопливо произнесла она. – Мэдицинский сэстр.

– Медицинская сестра? – переспросил Магомет, отпуская руку женщины.

– Да, да! Я есть медицинский сестра, ваш друг!

– Друг – это хорошо! Мне сейчас нужен надёжный друг, – пробормотал Магомет.

– Прошу пана говорить медленно, я плохо понимаю по-русски! – извинилась полячка.

– Это ничего! – усмехнулся Магомет, – Это мы скоро исправим!

Рана была неопасной: пуля прошла по касательной, и Магомет быстро пошёл на поправку. Вскоре он без посторонней помощи разгуливал по больничным коридорам. Рослый и сильный, он притягивал к себе женские взгляды, и редкая медсестра или женщина-врач находили в себе силы отвести взгляд от его по-мужски красивой фигуры.

За время лечения Магомет отпустил бороду и в шутку называл себя абреком. Незнание польского языка не являлось для Магомета серьёзным препятствием. Многие поляки сносно объяснялись по-русски, а когда не хватало слов, Магомет с большим удовольствием использовал язык жестов, чем приводил медицинский персонал в смущение, которое скоро сменялось затаённой надеждой на развитие более близких отношений. Точнее всех выразилась Ядвига Заславская – близкая подруга Катаржины, прославившаяся тем, что в медицинском центре не осталось ни одного мужика, которого бы Ядвига не затащила к себе в постель: «Отличный самец! Я когда представляю его в койке, у меня челюсти сводит»!

Катаржина, понимая, что в этом любовном многоугольнике ей не разобраться, плюнула на все приличия и стала действовать более решительно. На следующее ночное дежурство она затащила Магомета в ординаторскую, закрыла дверь на ключ и скинула белый халат. Под халатом находилось красивое и ухоженное тело молодой женщины, которую жизнь почему-то обделила любовью. Магомет по достоинству оценил чёрное кружевное бельё, которое Катаржина торопливо сняла, и перешёл к активным действиям.

Провокация удалась на славу: длительное воздержание, а также безудержные фантазии Катаржины, заимствованные из немецких порнофильмов, сделали из Магомета ненасытного зверя. Свой сексуальный голод он утолил, когда за больничными окнами забрезжил рассвет.

– Теперь я понимаю, почему русские победили швабов в войне! – прошептала Катаржина и бессильно откинулась на подушки. Магомет, не зная, что ответить на такой необычный комплимент, поцеловал её в раскрасневшуюся щёку и ушёл в палату, где проспал сном праведника до обеда.

Однако вечер этого дня преподнёс Магомету неожиданный сюрприз. После ужина, когда заступившая на ночное дежурство Ядвига Заславская разносила таблетки, в палату вежливо но решительно, преодолев слабое сопротивление охранников, вошли четверо мужчин. Ядвига как раз передавала Магомету горсть разноцветных витаминов и задержала его руку в своей ладони чуть дольше, чем требовалось. Глядя в бесстыжие глаза Ядвиги, Магомет предвкушал повторение прошедшей ночи, когда прозвучал знакомый гортанный голос.

– Здравствуй, Магомет! Рад видеть тебя живым, – поздоровался старший из четверых.

– Здравствуй, Ахмет! – поздоровался в свою очередь Магомет, поражённый появлением дальнего родственника.

– Собирайся, Магомет! Дома ждут тебя очень важные дела!

– Я ещё не совсем здоров, – слабо запротестовал Мадуев.

– Дома вылечишься. Отец приказал мне привезти тебя домой, даже если ты будешь в беспамятстве лежать на больничной койке! – усмехнулся Ахмет, глядя на полногрудую Ядвигу, которая, услышав незнакомую гортанную речь, испуганно жалась к Магомету.

Случилось то, чего Магомет боялся: его втягивали в междоусобицу. В глубине души он знал, что родственники не позволят ему оставаться в стороне, когда родовой клан ввязался в кровавую драку за власть в республике.

Власть – дама капризная, и чтобы завоевать её расположение, принято угощать её, но не шампанским. Власть предпочитает очень дорогой напиток, Власть предпочитает кровь! Так было всегда и везде, и чем больше крови проливал очередной коронованный властью диктатор, тем прочнее держался его трон, тем больше любили его рабы и царедворцы, тем больше превозносили его заслуги летописцы. На Востоке, где чинопочитание и восхваление власть предержащих возведено в ранг приличия, во все века борьба за власть была особо кровавой.

То, что драка предстоит серьёзная, Магомет знал. Из рассказов земляков ему стало известно, что его отцу, Султану Рашитовичу Мадуеву, очень влиятельные люди предложили баллотироваться на пост президента республики, вернее, государства. На Мадуева делали ставку представители местной финансовой олигархии. Эти люди не привыкли быть на виду, они привыкли управлять, сидя в тиши и прохладе своих кабинетов, а кем управлять – секретарём местного райкома или президентом новообразованной республики, – большой разницы нет.

К тому моменту, как за Магометом закрылись двери больницы, бывшая советская закавказская республика объявила себя суверенным государством.

Этой же ночью Магомет с земляками выехали на автобусе в Варшаву, чтобы оттуда на самолёте вылететь в Москву, а из Москвы поездом добраться в столицу бывшего союзного, а теперь суверенного государства.