/ / Language: Русский / Genre:prose_rus_classic, / Series: Полное собрание сочинений в тридцати томах

Том 19. Письма 18751886

Антон Чехов

Настоящим томом открывается вторая серия Полного собрания сочинений и писем А. П. Чехова. Двенадцать томов серии — это своеобразное документальное повествование Чехова о своей жизни и о своем творчестве. Вместе с тем, познавательное значение чеховских писем шире, чем их биографическая ценность: в них бьется пульс всей культурной и общественной жизни России конца XIX — первых лет XX века. http://ruslit.traumlibrary.net

Антон Павлович Чехов

Полное собрание сочинений в тридцати томах

Том 19. Письма 1875-1886

А. П. Чехов Портрет работы Н. П. Чехова. 1884 г.

От редакции

Настоящим томом открывается вторая серия Полного собрания сочинений и писем А. П. Чехова.

Письма Чехова представляют собой одно из самых значительных эпистолярных собраний в литературном наследии русских классиков. Всего сохранилось около 4400 писем, написанных в течение 29 лет — с 1875 по 1904 год.

Двенадцать томов серии — это своеобразное документальное повествование Чехова о своей жизни и о своем творчестве. Вместе с тем, познавательное значение чеховских писем шире, чем их биографическая ценность: в них бьется пульс всей культурной и общественной жизни России конца XIX — первых лет XX века.

Тематика эпистолярного наследия Чехова многообразна: дневники путешествий, иногда очень подробные; календари работы над произведениями (особенно тщательно зафиксированы этапы создания некоторых пьес); события личной жизни; литературные связи — с писателями, редакторами, издателями; общение с театральными работниками, актерами, композиторами, художниками; отклики на общественные, литературные и театральные явления; отзывы о критике; советы начинающим авторам.

Особый интерес представляют высказывания Чехова по эстетическим вопросам. Это мысли о задачах литературы, о своеобразии мышления художника и о его идейной позиции, о связи авторского отношения к предмету с читательским восприятием, суждения о поэтике повествовательных и драматургических произведений. Постоянный интерес к этим вопросам придает эпистолярному собранию Чехова характер незаменимого автокомментария к его творческому наследию.

Чеховские письма являются образцом эпистолярного жанра; они не уступают по совершенству языка его художественным произведениям и, подобно им, способны доставлять подлинное эстетическое наслаждение.

При жизни Чехова публикации его писем были редкими и случайными. В 1904–1905 годах, после смерти писателя, в печати стали часто появляться его письма, преимущественно в мемуарной литературе.

Отдельным изданием они впервые вышли в 1909 году: Письма А. П. Чехова. Собраны Б. Н. Бочкаревым. М., 1909. Вскоре был издан другой сборник: Собрание писем А. П. Чехова под редакцией и с комментариями Владимира Брендера. Вступит. статья Ю. Айхенвальда. М., 1910.

В 1912–1916 годах появилось фундаментальное издание писем, подготовленное М. П. Чеховой: Письма А. П. Чехова, тт. 1–6. М., 1912–1916 (в 1913–1915 гг. первые три тома вышли в исправленном виде вторым изданием). Это было наиболее полное собрание писем (около 2000).

После Октябрьской революции составлялись новые сборники, дополнившие издание М. П. Чеховой. Были опубликованы письма к разным адресатам в отдельных книгах: Чехов. Новые письма (Из собраний Пушкинского дома). Под ред. Б. Л. Модзалевского. Пг., 1922; Несобранные письма. Ред. Н. К. Пиксанова. Коммент. Л. М. Фридкеса. М-Л., 1927; А. П. Чехов. Неизданные письма. Ред. и вступит. статья Е. Э. Лейтнеккера. Коммент. К. М. Виноградовой, Н. И. Гитович и Е. Э. Лейтнеккера. М.-Л., 1930; А. П. Чехов. Сборник документов и материалов. Т. 1. Подг. к печати П. С. Попов и И. В. Федоров. Предисловие П. С. Попова. Под ред. А. Б. Дермана. М., 1947. Была собрана переписка Чехова с В. Г. Короленко, О. Л. Книппер, А. М. Горьким (см. стр. 302-303 наст. тома).

Новый этап в собирании и публикации писем Чехова связан с подготовкой двадцатитомного Полного собрания сочинений и писем (М., 1948–1951). Здесь в томах XIII–XX помещено 4195 писем.

В дополнение к этому эпистолярному собранию большая группа писем (147) была напечатана в т. 68-м «Литературного наследства» (М., 1960)

Публиковались письма Чехова и в периодических изданиях.

В двенадцати томах серии Писем настоящего издания помещены все известные письма и телеграммы, а также дарственные надписи Чехова на книгах и фотографиях.

Впервые в собрание сочинений включены письма, которые прежде считались утраченными: к историку и социологу М. М. Ковалевскому, журналисту В. М. Дорошевичу, врачу И. Н. Альтшуллеру, переводчице Кларе Бергер. Ни в одно эпистолярное собрание Чехова не входили также письма к парижскому корреспонденту «Нового времени» И. Я. Павловскому, письма к К. М. Иловайской, владелице дома в Ялте, где Чехов жил до окончания постройки его дачи в Аутке. В числе новых адресатов — О. П. Кундасова, близкая знакомая чеховской семьи (печатается единственная уцелевшая записка к ней 1896 г.), М. А. Стахович, известный публицист и знакомый Л. Н. Толстого (телеграмма 1902 г.), писатели А. К. Шеллер-Михайлов, И. К. Кондратьев. Обнаружены также письма к известным ранее адресатам.

Печатаются, большей частью впервые, официальные письма и прошения за 1873–1884 годы, письма в Контору петербургских императорских театров (1896–1897 гг.), неизвестные ранее телеграммы в редакцию «Нового времени» и лично А. С. Суворину (1898–1899). Включены в издание два письма к Ал. П. Чехову и телеграмма к П. А. Сергеенко, приведенные в воспоминаниях адресатов, а также письма, написанные Чеховым совместно с другими лицами.

Письма, автографы которых хранятся в СССР, печатаются по подлинникам, обнаруженным в ряде случаев при подготовке настоящего издания. Письма из зарубежных собраний печатаются по фотографическим или машинописным копиям; исключение — три письма к М. М. Ковалевскому, автографы которых были предоставлены редакции издания проф. П. Ковалевским (Париж).

В тех случаях, когда автографы утрачены или их местонахождение неизвестно, письма печатаются по сохранившимся копиям или по наиболее авторитетным публикациям. Известно, например, что в шеститомном собрании писем, изданном М. П. Чеховой, некоторые письма были сверены с автографами, ныне утраченными, или с копиями, сделанными самими адресатами.

При подготовке настоящего издания использованы также копии, сделанные М. П. Чеховой и хранившиеся в ее ялтинском архиве (в 1971 г. они поступили в Чеховский фонд Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина).

Письма Чехова печатаются полностью, без купюр (за исключением мест, неудобных для печати).

Размещаются письма в хронологическом порядке, с единой нумерацией во всей серии. Письма, которые писались в течение нескольких дней, помещаются по начальной дате; датируемые приблизительно промежутком в несколько месяцев или лет — по конечной из возможных дат. Письма к разным лицам, написанные в один и тот же день, если их последовательность неизвестна, располагаются по алфавиту адресатов.

Перед авторской датой, вслед за порядковым номером письма и фамилией адресата дается полная редакционная дата с указанием места написания. Все даты приводятся по старому стилю; даты писем, написанных за границей, приводятся также и по новому стилю.

Неточные или ошибочные даты, под которыми некоторые письма значились в прежних изданиях, исправлены; в комментариях приведены обоснования новой датировки. В конце писем приводятся тексты адресов на сохранившихся конвертах, на оборотах открыток и «секреток». Штемпели описываются (в примечаниях) только в тех случаях, когда они дают основание для датировки писем, не имеющих авторской даты. Слова, зачеркнутые в автографе Чеховым, приводятся в комментариях. Однако иногда они даются в прямых скобках в основном тексте — если без них неясно содержание письма. Мелкие исправления и вычеркивания, не имеющие смыслового значения, во внимание не принимаются. Слова, прочитанные предположительно (при нечетко написанном или поврежденном автографе), сопровождаются вопросительным знаком. Все случаи повреждения автографа, создающие невосстановимые пробелы в тексте (зачеркнутые адресатом или другими лицами слова и строки, но поддающиеся прочтению, вырезанные или оторванные части автографа и т. д.), оговариваются в подстрочных примечаниях. Слова, написанные Чеховым сокращенно, дополняются в редакционных скобках < >, кроме общепринятых сокращений (руб., коп., губ. и т. д.) или сокращений, допускающих несколько вариантов прочтения. Очевидные описки исправляются без оговорок — за исключением описок в авторских датах.

Примечания Чехова печатаются в конце соответствующих писем и обозначены звездочками. Редакционные примечания к тексту писем, а также переводы иноязычных слов и выражений печатаются петитом в подстрочных сносках, обозначенных цифрами. Иноязычные тексты, требующие пояснений, приводятся в комментариях к письмам. Не дается перевода общеупотребительным словам и выражениям типа: minimum, à la, merci, crescendo.

Пометы других лиц на автографах писем Чехова приводятся в комментариях лишь в тех случаях, когда они поясняют содержание письма или имеют биографическое значение.

Письма печатаются по современной орфографии и правилам современной пунктуации.

При этом сохраняются индивидуальные особенности правописания Чехова, играющие стилистическую или смысловую роль: прописные буквы в наименовании родственников («уважаемых Дядюшку, Тетушку», «поклон Мамаше», «Дражайший Брат Миша!»; намеренно искаженные написания («Как ви наивны», «не дадуть», «папаше и мамаше кушать нада», «Сашаъ»); написания имен собственных (Михаилович, Иваныч, Сергевна); непоследовательность в склонении украинских фамилий на о. Воспроизводятся авторские архаические, просторечные грамматические формы и встречающиеся в ранних письмах южноруссизмы (затрогивать, похристоваться, нет время, выглядываю франтом, скучать за…, не иметь право); в частности, сохраняется архаическое для настоящего времени раздельное написание за сим: местоимение это для Чехова еще не утратило полноценности своей семантики (ср. употребление этой формы без предлога). Сохранены характерные особенности чеховской орфоэпии вне зависимости от того, являются ли они индивидуальными или восходят к приметам эпохи: сурьезный, махенький, чернилица, грыбы, портфейль, акушёрка.

В противоположность этому не сохраняются те особенности чеховского написания, которые представляют собой несущественные, мелкие черты его произношения и орфоэпических особенностей эпохи (прийдется, приймите, лекарьский, возьня, нечайно, выграть) или вообще не отражают чего-либо специфического в этом произношении, являясь условностью письма, например: пожалуста (исключительно последовательное — с гимназических лет до конца жизни выдерживаемое написание), под устцы, извощик.

Не сохраняются такие особенности пунктуации, как обособление (восходящее к традиции эпохи) обстоятельственных оборотов в начале предложения («После твоего ответа, я быстро перепишу начисто…») и запятая перед союзом или в разделительном значении. Вводятся запятые в сравнительных оборотах со словом как и при обращениях и кавычки для названий.

Авторские интонационные знаки препинания, однако, сохраняются.

Официальные бумаги и прошения даются в приложениях к томам. Дарственные надписи Чехова на книгах и фотографиях собраны в заключительном, двенадцатом томе.

Сведения о несохранившихся и ненайденных письмах Чехова систематизированы в виде аннотированных перечней, помещаемых в каждом томе. Сведения эти извлечены из писем Чехова и его корреспондентов (письма последних в большей своей части не опубликованы), из переписки третьих лиц, воспоминаний и других источников.

Комментарии к письмам состоят из текстологической справки и историко-литературных пояснений. Указываются письма адресатов, на которые отвечает Чехов, их ответные письма; цитируемые в комментариях отрывки из этих писем, в том числе и опубликованных, сверены с автографами.

При комментировании писем к родным использованы сведения, имеющиеся в пояснениях М. П. Чеховой к шеститомному изданию писем и в сохраненных ею рукописях примечаний к письмам (ГБЛ), а также факты, которые она сообщила редакции двадцатитомного собрания сочинений и писем. Учтены также материалы собрания С. М. Чехова (частично переданы в ЦГАЛИ) и сведения, сообщенные им лично при подготовке первых томов настоящей серии.

Каждый том писем заключают указатели: писем по адресатам; произведений Чехова, упоминаемых в письмах и в комментариях к ним; имен и названий, упоминаемых в письмах Чехова (аннотированный). Аннотации к адресатам составляются более подробно, включая сведения о переписке Чехова с данным лицом.

В последнем, двенадцатом томе писем помещен сводный указатель имен.

Письма

1875

Чехову Ал. П., июль 1875*

1. Ал. П. ЧЕХОВУ

Июль (?) 1875 г. Таганрог.

Рукой Н. П. Чехова:

Дружище Саша!

На письмо и на просьбу твою я отвечаю: В городе у нас так тихо, так смирно, что я и не ожидал после спектакля. Товарищи почти все разъехались, и представь, будучи в гимназии за свидетельством, я раскрыл книгу, в которой было написано, куда кому ехать из товарищей, то оказалось, что все едут в Петербург или в Харьков, а в Москву только 2-е — Алдырев и Буланцев!!! Гаузенбаум говорит, что если бы мы поехали в Москву 3-е, то нашли бы себе квартиру меблированную с самоваром о 2-х комнатах за 10 или 9 р., след., 3 руб. с человека. Необходимо поехать с ним, тем более, что мы не знаем Москвы ни в зуб. Приезжай, брате, поскорее, ни о чем не заботься и не мори себя твоими странностями (чай), а с божьею помощью и благословением родителей наших укатим! Я послал в Москву письмо в Училище жив<описи>, ваяния и зодчества г-ну Трутовскому (инспектору). А у нас тихо, ничего не слышно, живем припеваючи, поскорей же приезжай.

Твой Н. Чехов.

Мама хотела прислать тебе телеграмму, чтоб раньше выехал.

Н. Чехов.

Желаю tibi optimum et maximum[1].

А. Чехов.

1876

Чехову Ал. П., 9 марта 1876*

2. Ал. П. ЧЕХОВУ

9 марта 1876 г. Таганрог.

Mein lieber Herr!

Ich war gestern im Hause Alferakis auf einen Konzert, und sah dort deine Marie Feist und ihre Schwester Luise[2]. Ich habe eine открытие gemacht[3]: Luise ревнует dich[4], к Marie und наоборот. Sie fragten mich von dir[5], поодиночке, наперерыв. А was ist das? Du bist ein Masurik, und es hat nichts mehr, mein lieber Herr Masepa. Ich schicke dir den «Saika». Lese und bewundere dich[6].

А. Чехов[7].

Bilet na konzert professora Auera w dome Alferaki gab mir Director[8]. Maria Feodorofna ne poschla tak ja Bilet polutschil i poschel.

A. Tschechof.

Чехову М. М., 7 декабря 1876*

3. М. М. ЧЕХОВУ

7 декабря 1876 г. Таганрог.

Таганрог. 1876 г. 7-го декабря.

Любезнейший Брат Михаил Михаилович!

Я имел честь и удовольствие на днях получить Ваше письмо*. В этом письме Вы протягиваете мне руку брата; с чувством достоинства и гордости я пожимаю ее, как руку старшего брата. Вы первые намекнули о братской дружбе, это с моей стороны дерзость. Обязанность младшего просить старшего о таком предмете, но не старшего; поэтому прошу меня извинить. Но во всяком случае одной из первых моих мыслей, из моих планов — была эта дружба.

Я желал найти подходящий случай, чтоб с Вами короче познакомиться, я мечтал о этом и наконец получил Ваше письмо. В письмах моего отца, матери и братьев* Вы занимали первое место*. Мамаша видит в Вас больше чем племянника, она ставит Вас наравне с дядей Митрофаном Егоровичем, которого я очень хорошо знаю и про которого я буду всегда говорить хорошо за его добрую душу и хороший, чистый, веселый характер. О братьях и говорить нечего. Вы их уже изучили, наверно, и поймете сами. Следовательно, Вы дороги нашей семье. Я изучил Вас по письмам. С какой же я стати буду отставать и не ловить благого случая, чтоб познакомиться с таким человеком, как Вы, и вдобавок я считал и считаю своею обязанностью почитать самого старшего из своих братьев и почитать того, кого так горячо почитает наша семья. Можете судить, как приятно подействовало на меня Ваше письмо.

Я о себе ничего не скажу, разве только что я жив и здоров. Наверно, про меня Вы наслушались много от моей мамаши и в особенности от Саши и Коли. Будьте так добры, передайте от меня поклон многоуважаемой сестре Елизавете Михайловне и брату Григорию Михаиловичу. Скажите им, что на Юге есть у них брат, который собирает коллекцию разнородных писем. Желалось бы, если только возможно, получить от них письма. Я Вас без церемонии попрошу, чтоб Вы мне писали хоть раз в месяц. Будьте так добры, пишите мне по-братски, без церемонии, дабы не существовала какая-то натянутость. Я же, разумеется, от Вас не отстану и, как говорится, «долг платежом красен», буду Вам писать таким же тоном. Когда уже пошло на пословицы, так еще скажу: «Вперед батьки в петлю не суйся». Следовательно, Вам первому нужно начать. Я такая же птица, как и Коля с Сашей.

Примите от меня пожелание всевозможных благ и нижайший поклон, а затем:

Имею честь быть Вас уважающим младшим братом и покорным слугою

А. Чехов.

18 VII/XII 76 года.

Поклон Саше и Коле.

Скажите Саше, что я прочел «Космос»*. Жаль мне Сашу: он не достиг своей цели, прося, чтоб я прочел его. Я остаюсь тем же и по прочтении «Космоса».

Скажите Коле, что его картины еще на Курском вокзале в Москве, пусть пойдет поцелуется с ними. Как вредна эта война! Картины его в ход не пускает!*

На обороте:

М. М. Чехову.

1877

Чехову М. М., 1 января 1877*

4. М. М. ЧЕХОВУ

1 января 1877 г. Таганрог.

Ровно 12 часов, 1877 год. Ночь.

Дражайший Брат Миша!

Я сейчас сделал 2 выстрела: один в забор из ружья, другой в Сашу из-под пера*. Я выстрелил в него тостом: «Пусть твоя математическая слава* и ученость раздадутся, как этот выстрел в сем мире» (но не в том; в том нужны грехи на веса и добрые дела вместо гирь). Какой бы тебе сделать выстрел такой, чтоб ружье осечки не дало? Кладу 2 заряда, и пли! Выстрел удачен! Ружья не разорвало, но перо чуть не поломалось. Раздается треск, и вместе с дымом летят следующие слова прямо в Москву: «Пусть с этим выстрелом рассеются, как дым, все твои невзгоды и пусть придет к ним на смену покой и деньги!» Пью за твое здоровье вместо шампанского кружку холодной воды и бормочу этот тост и пишу это глупейшее письмо. Поздравь, если веришь в Новый год и в его особенности. Как только пробило полночь, я ошибся, следовательно, целый год буду ошибаться, а именно, вместо 1877 года написал в этом письме 1876 год. На Пасху я буду в Москве*, не знаю, будет ли это ошибкой? У меня голова болит, и я носом кручу: в комнате воняет порохом и пороховой дым покрывает кровать, как туман; вонь страшная. Это, видишь ты, мой ученик* пускает в комнате ракеты и подпускает вместе с тем своего природного, казацкого, ржаного, батьковского пороху из известной части тела, которая не носит имя артиллерия. Ракета удачна, и мой ученик смотрит на меня вопросительно: т. е. что я на это скажу? — «Убирайтесь спать, надымил чёртову пропасть. К свиням, к свиням! Спать!» И он видит, что его ракета произвела мало эффекта, и заговаривает об «Ауле полудиких народов». Этак он свою деревню* и своих хохлов называет. В комнате жара, и спать не хочется. Письмо докончу и пойду на улицу (чёрт знает зачем; может быть, и дело найдется). Поклон Грише и Лизе, желаю им всего лучшего. Наши (московские) теперь спят, т. е. теперь, когда я пишу это письмо. Так-то.

Я знаю, что М. Чехов скажет: «Накрутил брат такое глупейшее письмо! Так это у него и здоровенное?» А я вот что скажу:

— Новый год начался для меня писанием к тебе; следовательно, самое первое письмо, к<ото>рое писано было мною в 1877 году, послано на имя Миши. В голову такая чепуха лезет, что сам ничего не разберу. Письмом к Саше я окончил 1876 год, письмом к тебе начал 1877. Брависсимо, дело сделано… пойду стрелять, только не на двор. Пиши, братец, не ленись, если есть время; если нет время, то не прогневаюсь, поелику незлобив есмь, хотя Мамаша (дай ей боже, чего ей хочется) и говорила, что у меня злоба природная и закоренелая. А я же, смиренный раб божий, по злобе своей посылаю ей жестянку алвы. Ваня* тебе не кланяется, потому что я, по его словам, мошенник и могу замошенничать поклон.

Я,

т. е. А. Чехов.

1877 год. 1 январь, половина 1-го.

Ночь. (Не знаю, будет ли день завтра.)

Я послал одно открытое письмо*. Получил ли? Я сейчас прочел письмо это, оно написано очень глупо и вдобавок ломоносовским слогом. Что ж делать?

Чехову М. М., 8 февраля 1877*

5. М. М. ЧЕХОВУ

8 февраля 1877 г. Таганрог.

Милейший Брат Миша!

Извинишь меня, если я немножко задам страху. Получаю я сегодня письмо из Калуги от Саши*, и он, откормленный тобою, или был пьян, или рехнулся. Я это заключаю из его письма, которое имеет следующее содержание: «Отче Антоние! Я гощу там-то и там-то… будь так любезен, приезжайъ в Калугу, чем премного меня обяжешь» и т. д. А на конверте написал: «очень нужное». Разве можно так кормить и поить? Почтенный математик до того наелся, что забыл, что после й не ставится ъ и что мне нельзя теперь никуда ехать, так же как и ему нельзя сделаться индюком. Может быть, он и теперь индюк, но я не знаю, есть ли на нем перья (на мордочке-то пушок есть, это я знаю). А что, если б и Николая накормил бы так и напоил? Что бы тот написал? Тот, вероятно, пригласил бы протанцевать с ним кадриль, забывши различие полов, приличие и расстояние! Опасно их кормить, опасно!

Просьба: пришли, пожалуйста, мне карточку фотографическую твою, брата Гриши и сестры Лизхен (? сразу видно, что я начитался немецких романов). Очень обяжешь. За это я тебе отличного зверя привезу, если приеду. Поклон всем. А кто обещал мне писать? Не старший ли братец, который во всем должен подавать пример младшим? Я и забыл, что теперь пост, чуть-чуть не вкрутил сюда скоромное. Карточки непременно, я знать ничего не хочу.

Напиши, курящий ли ты или нет? Это мне очень нужно. Пиши, пожалуйста, и кланяйся Грише и Лизе. Остаюсь добро желающий Брудер[9], имеющий одну только Швестер[10] и, кроме то<го>, четырех Брудеров родных и двух Брудеров двоюродных и эйне[11] Швестер такую же и имеющий всё, кроме денег и хорошего разума.

Уважающий брат

18 забыл/I 77 года.

2-й день поста.

За печать и такой конверт прошу извинить*. В этом письме не деньги просятся, следовательно, можно и попроще.

На обороте:

Милостивому государю

Михаилу Михайловичу

г-ну Чехову

в собственные руки

(не очень нужное).

Чехову М. М., 10 апреля 1877*

6. М. М. ЧЕХОВУ

10 апреля 1877 г. Москва.

Любезный Брат Миша!

Не имея счастья тебя увидеть еще раз, я принимаюсь за чернила. Во-первых, позволь тебя братски поблагодарить за всё, чем я пользовался от тебя во всё пребывание мое в Москве; во-вторых, душевно радуюсь, что мы расстаемся задушевными друзьями и братьями, а посему и осмеливаюсь надеяться и верю, что 1200 верст еще долго будут находиться между двумя переписующимися братьями, которые хорошо узнали друг друга, ничтожным расстоянием для поддержки на долгое время наших хороших отношений. Теперь последует моя просьба, которую ты, вероятно, исполнишь по ее незначительности: если я буду присылать письма моей мамаше чрез тебя*, то будь так добр, отдавай их мамаше не при всей компании, а тайно*; бывают в жизни такие вещи, к<ото>рые можно высказать только единому лицу, верному; вот это-то обстоятельство и заставляет меня писать мамаше тайно от других, которым тайны мои (а у меня особого рода и тайны есть, которые тебя интересуют или нет, я не знаю. Если хочешь, то я тебе их выскажу) вовсе не интересны или, лучше сказать, не нужны. Вторая и последняя просьба будет поважнее. Будь так добр, продолжай утешать мою мать*, которая разбита физически и нравственно*. Она нашла в тебе не одного племянника, но и много другого, выше племянника. У моей матери характер такого сорта, что на нее сильно и благотворно действует всякая нравственная поддержка со стороны другого. Не правда ли, глупейшая просьба? Но ты поймешь ее, тем более, что я сказал «нравственная», т. е. духовная поддержка. Для нас дороже матери ничего не существует в сем разъехидственном мире, а посему премного обяжешь твоего покорного слугу, утешая его полуживую мать. Переписку мы будем вести, вероятно, как следует. А затем мимоходом замечу, что ты не будешь раскаиваться в том, что высказал мне многое; мне стоит только поблагодарить тебя за доверие ко мне: знай, брат, что я им очень дорожу. Прощай, желаю тебе всего лучшего. Поклон Лизе и Грише и твоим товарищам.

Твой Брат А. Чехов.

Чеховым М. М. и Е. М., 6 мая 1877*

7. М. М. и Е. М. ЧЕХОВЫМ

6 мая 1877 г. Таганрог.

6-го мая 1877 года.

Любезный Брат Миша!

Извини, брат, что я тебе ничего не написал еще после моего приезда в Таганрог*. Для тебя пост труден*, а для меня май и июнь*. Пиши, братец, мне и присылай карточки. Мне совершенно некогда писать. Кланяйся Грише и Елизавете Михайловне. После Москвы у меня в голове крутится. Лотом я не приеду по весьма простой причине. Министр финансов объяснит тебе причину. С именинником поздравляю тебя и всех*, а затем, пожелав тебе всего лучшего, остаюсь уважающий тебя

Брат твой А. Чехов.

18 6/V 77 года.

Аминь.

Любезнейшая Сестрица Елизавета Михайловна. Посылаю Вам нижайший поклон с горчайшим упреком. Не знаю, кто виноват, что я не имел удовольствия видеть Вас пред моим отъездом. Да послужат Вам в наказание нечаянно стянутые мною духи!

А за сим пребываю желающим Вам всего лучшего

А. Чехов.

Чехову М. М., 9 июня 1877*

8. М. М. ЧЕХОВУ

9 июня 1877 г. Таганрог.

9-го июня 1877 г.

Размилейший Брат Михаил Михайлович!

Виноват не только пред тобою, но и всеми моими московскими родичами. Наконец утираю пот от лица своего и пишу тебе после долгого двусмысленного молчания. Знаешь, брат, скажу по совести, что май для меня, а страстная неделя с постом для тебя — самые жаркие времена года. А в жаркое время и чай пить некогда, не то что писать. Я чуть с ума не сошел через эти экзамены; все удовольствия и связи мира сего забыл в это полное треволнений времечко. Во-первых, поздравляю тебя с войною*, а во-вторых — с предстоящей свадьбой*, с хорошим зятем, с засватанной сестрой, на свадьбе которой я, несмотря на свои преклонные лета, с большим аппетитом протанцевал бы трепака и выпил бы с тобой по махенькой элексира или контрабанды, как выражается знаменитый москвич, «наш брат Исакий»*. Будь так добр, поздравь сестру за меня с предстоящим торжеством и познакомь меня с твоим нареченным зятем. От души желаю им всего хорошего, и вместе с тем, кроме хорошего, желаю иметь им немаловажную кучу денег. Будь так добр, погуляй и за меня. Да будет тебе известно, что я окончил экзамены хорошо, т. е. перешел в седьмой класс. Кланяйся Грише и Лизе. Кстати, если поедешь в Калугу, то передай почтение твоей мамаше*, а моей тетушке, и остальным сестрам*, которые меня не знают и которых я, к великому неудовольствию моему, не знаю. Скажи им: «Кланялся, мол, вам знакомый незнакомец, неведомая близкая родня; эта, скажи, родня близкая, несмотря на то, что отстоит на полторы тысячи верст от богоспасаемого Шамилева приюта — Калуги»*. Меня очень радует, что ты выдаешь замуж свою сестру; не знаю почему, а радует. Прощай, брат, семь лет не будем видеться*, дела таким образом клеятся или, говоря исакиевским языком, «обстоятельство такого сорта», что не придется еще раз проехаться по маменьке России в маменьку или матушку Москву к своей маменьке*. Пиши почаще, если будет время. Пришли карточки, которые ты обещал. Наш Таганрог обнищал, а́ки пилигрим; хлеба́ на поле лучше нас с тобой, цветут лучше московских барышень, сияют ярче червонца, растут в гору, как капитал от 25 процентов. Отличные хлеба. Ждем урожая блестящего. Дай бог России победить турку с трубкой, да пошли урожай вместе с огромнейшей торговлей, тогда я с папашей заживу купцом. Я думаю, что терпеть еще долго будем. Разбогатею, а что разбогатею, так это верно, как дважды два четыре (и вырасту под потолок), так я тебя одними только буханцами с медом кормить буду да вином наилучшим угощать за твою братскую привязанность, которой ты отвечаешь теперь на наше уважение и привязанность. Славный ты малый во многих отношениях, скажу я тебе без лести, по-братски. Жить тебе еще 100 лет с хвостиком!

Кланяйся твоим товарищам, они тоже славный народ, не похожи на нашу таганрогскую мелочную толпу, т. е. приказчичью аристократию, которая дерет нос оттого, что живет не в Бахмуте, а в портовом городе. Они мне по душе пришлись. Сразу видишь русский народ, к которому имеем честь принадлежать ты и твой покорнейший слуга, твой брат и приятель

А. Чехов.

Пиши мне, пожалуйста, почаще! Я не отстану, лишь бы ты успевал.

Чехову М. М., 29 июля 1877*

9. М. М. ЧЕХОВУ

29 июля 1877 г. Таганрог.

29-го июля 1877 года.

Любезный Брат Миша!

Во-первых, поздравляю тебя с благополучным приездом* в Москву из Калуги, а во-вторых — с совершением свадьбы. Желаю моей и твоей сестре всякого благополучия, желаю ее мужу здоровья, денег и всевозможных земнородных благ. Дай бог, чтобы эта свадьба была не последней в твоем доме, не предпоследней и не третьей от конца, и чтобы все свадьбы проходили бы еще блистательней этой свадьбы, которая доставила много радости всему нашему мудрому Чоховскому поколению*. Спасибо Екатерине Михайловне, она положила начало… и вот не сегодня так завтра, бог даст, я буду гулять на свадьбе и у Миши Чохова и т. д. Наши писали мне*, что ты сыграл свадьбу на славу! Желаю, очень желаю, чтобы побольше было таких братьев для сестер, как ты. Мы все для одной сестры не сделаем того, что ты делаешь для всех сестер (не исключая и двоюродных). Хвала тебе и честь! Одно только досадно: я не был на свадьбе и не пил с тобой, как пил в Москве. А я люблю всевозможные гульбища, русские гульбища, сопряженные с плясками, с танцами, с винопийством… Одним словом, наш брат Исакий не то, что Акакий. Сие письмо я пишу тебе, находясь в вожделенном здравии, и надеюсь, что оно застанет тебя тоже в добром здоровье и хорошем расположении духа. Я получил пригласительный билет 16-го сего июля и благодарю 1000 раз за внимание. Чего ты мне не пишешь? Пиши, братец! Я жду каждый день письмо, написанное твоею рукой. Напиши, как ты поживаешь, как поживает твоя семья, как поживает Елизавета Михайловна, с которой я не успел хорошо познакомиться. Грише нижайший поклон. Увидишь моего папашу, так скажи ему, что я получил его дорогое письмо* и очень ему благодарен. Отец и мать единственные для меня люди на всем земном шаре, для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дела их рук, славные они люди, и одно безграничное их детолюбие ставит их выше всяких похвал, закрывает собой все их недостатки, которые могут появиться от плохой жизни, готовит им мягкий и короткий путь, в который они веруют и надеются так, как немногие. Взгляни на твоих двоюродных братьев и на положение дяди и тетки — ты согласишься со мной. Скажешь матери, что я послал 2 денежных пакета* и удивляюсь неполучению. Кланяйся нашему студенту и скажи ему, чтобы он меня извинил за то, что я ему не пишу. Я ему собираюсь писать о полигамии*, которой защитником подпишусь я. Саша своего рода хороший человек; не знаю, за что он считает меня нигилистом. Скажи Коле, что у Гаврилова в магазине были две жидовки, Роза Михайловна и Вера Михайловна Эпштейн, и кланялись ему. Выдумай какое-нибудь рандеву на каком-нибудь бульваре.

Пришли же карточки, которые ты обещал. Я, если снимусь, то тебе первому пришлю. Кланяйся своим товарищам по службе, а в особенности Аполлону Ивановичу, который со мной очень хорошо знаком и обещался даже вести переписку. А особенный же мой, самый нижайший поклон передай Елисавете и Александре Михайловнам. Пиши мне, я дорожу и горжусь твоими письмами. Я послал в Калугу ответ* на пригласительный билет. Кланяйся Петровым и пожелай всего лучшего желающему тебе всего и уважающему тебя брату

А. Чехову.

Ну что, каков Ваня?*

Чехову М. М., 25 августа 1877*

10. М. М. ЧЕХОВУ

25 августа 1877 г. Таганрог.

18 25/VIII 77 года.

Любезный брат Миша!

Недавно я писал тебе письмо* и с нетерпением жду ответа. В письме я забыл тебя попросить об одной вещи. У нас в Таганроге прозябает один малый, приходящийся мне двоюродным братом*. Вероятно, ты слышал про него. Это жертва безделья и безденежья благодаря своему малолетству. Современная работа — учиться — ему невмоготу; остается одно, а именно обратиться к тебе. Если есть только возможность, потому что невозможного в этом достаточно, то будь так добр, повторяю, если возможно, определить сего малого где-нибудь в мальчики. Он мальчик хороший и трудолюбивый. Если ты его определишь к Гаврилову, то благо сделаешь. Откровенно сказать, это тебя стеснит немножко, потому что он будет считаться твоим родственником и лежать как бы на твоей ответственности. Это я знаю и сужу откровенно, ставя себя на твое место. Напиши, как быть с ним, и делай, ради бога, так, чтоб себя не стеснить. Повторяю, мальчик он хороший. Кланяйся Грише и Лизе. (А если другая сестра в Москве, то и ей*.) Прощай, будь здоров и богат, твой брат

А. Чехов.

Если будут деньги, то на Рождество увидимся*.

На обороте:

Михаилу Михайловичу Чехову.

Чехову М. М., 4 ноября 1877*

11. М. М. ЧЕХОВУ

4 ноября 1877 г. Таганрог.

Таганрог, 4-го ноября 1877 года.

Дорогой Брат Миша!

Имею счастье поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать тебе всего того, что может быть лучшим на земле; желаю тебе, во-первых, здоровья, во-вторых, кучу денег, а в-третьих, во всем благое поспешение и счастья всей твоей семье, которая для тебя дороже всего на свете, как и наша семья — мне. Виноват, брат, я пред тобою всем существом своим, очень виноват и прошу извинения. Не писал я тебе за неимением времени, в котором я чувствую недостаток. Карточку я получил* и очень благодарен. Ты и сестра Лиза очень похожи, Гриша тоже. Я у тебя, значит, в долгу. Я здоров, а коли здоров, то, значит, и жив; одна у меня только болезнь секретная, которая мучит меня, как зубная боль, — это безденежье. Давно уж я не получал писем из Москвы ни от родителей, ни от тебя. А скука смертельная! Как ты поживаешь? Напиши, пожалуйста! Спасибо за поклон, который ты прислал мне в письме к дяде Митрофану Егоровичу. У нас в Таганроге нет ничего нового, решительно ничего! Смертельная скука! Был я недавно в таганрогском театре и сравнил этот театр с вашим московским. Большая разница! И между Москвой и Таганрогом большая разница. Если только кончу гимназию, то прилечу в Москву на крыльях, она мне очень понравилась!

Напиши мне, если будет время, письмо, и я тебе буду очень благодарен. Правда ли, что Аполлона Ивановича в солдаты взяли? Это скверная штука, очень скверная. Тетка Федосья Яковлевна очень тебе благодарна за то, что ты хлопочешь об Алеше*. Напиши, пожалуйста, как ты живешь, как поживает твоя семья, чем премного меня обяжешь. Ну, что, каким тебе показался брат Ваня? Передай поклон Грише, Елизавете Михайловне и Александре Михайловне и скажи им, что я желаю от души им всякого благополучия. Кланяйся своим товарищам по должности. Не оставляй же, брат, меня без писем и извини за долгое молчание.

Будь жив и здоров.

Брат твой А. Чехов.

На обороте:

М. М. Чехову. В собственные руки.

1878

Чехову М. М., 16 апреля 1878*

12. М. М. ЧЕХОВУ

16 апреля 1878 г. Таганрог.

18 16/IV 78

Любезный брат Миша!

Христос воскрес и воистину воскрес*! Имею счастье поздравить тебя с высокоторжественным праздником и пожелать тебе всего лучшего. Приветствую и поздравляю твое дорогое семейство и желаю ему счастья, богатства и здоровья. Передай поклон Грише и Елизавете Михайловне, с которыми я заочно христосуюсь.

Поклон твоим товарищам по службе, с которыми я имел удовольствие познакомиться*.

Будь здоров. Желаю тебе многая лета.

А. Чехов.

На обороте:

В Москву.

      Михаилу Михаиловичу

Чехову.

         Замоскворечье.

Дом Ивана Егоровича Гаврилова.

Чеховым П. Е. и Е. Я., 20 июня 1878*

13. П. Е. и Е. Я. ЧЕХОВЫМ

20 июня 1878 г. Таганрог.

Дозволено цензурой, с тем, чтобы по отпечатании в цензурный комитет было доставлено узаконенное число экземпляров. Цензоры: Папа Лев XIII. Бисмарк. Осман Паша. Архимандрит Феофилакт с братиею. Иван Чехов; Грек Злое мое произволение*-с. Шах Наср-Эдин; Барон фон Горой-его-положь. Музиль. Наутилус. Абдул-Гамид.

1879

Чехову М. П., апрель 1879*

14. М. П. ЧЕХОВУ

Апрель, не ранее 5, 1879 г. Таганрог.

Дорогой Брат Миша!

Письмо твое я получил как раз в самый разгар ужаснейшей скуки, зевая у ворот, а потому ты можешь судить, как оно, огромнейшее, пришлось весьма кстати. Почерк у тебя хорош, и во всем письме я не нашел у тебя ни единой грамматической ошибки. Не нравится мне одно: зачем ты величаешь особу свою «ничтожным и незаметным братишкой»*. Ничтожество свое сознаешь? Не всем, брат, Мишам надо быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед богом, пожалуй, пред умом, красотой, природой, но не пред людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожность. Не смешивай «смиряться» с «сознавать свое ничтожество». Георгий вырос. Мальчик он добрый. Я с ним часто играю в бабки. Посылки твои он получил. Хорошо делаешь, если читаешь книги. Привыкай читать. Со временем ты эту привычку оценишь. Мадам Бичер-Стоу выжала из глаз твоих слезы?* Я ее когда-то читал*, прочел и полгода тому назад с научной целью и почувствовал после чтения неприятное ощущение, которое чувствуют смертные, наевшись не в меру изюму или коринки. Дубонос, тебе обещанный*, сбежал, и место его пребывания мне весьма мало известно. Умудрюсь привезти тебе что-нибудь другое. Прочти ты следующие книги: «Дон-Кихот» (полный, в 7 или 8 частей). Хорошая вещь. Сочинение Сервантеса, которого ставят чуть ли не на одну доску с Шекспиром. Советую братьям прочесть, если они еще не читали, «Дон-Кихот и Гамлет» Тургенева. Ты, брате, не поймешь. Если желаешь прочесть нескучное путешествие, прочти «Фрегат Паллада» Гончарова и т. д. Маше через тебя посылаю особенный поклон. О том, что приеду поздно, не горюйте*. Время бежит живо, как ни хвастай скукой. Я привезу с собой пансионера*, который будет платить 20 руб. в месяц и находиться под нашим собственным ведением. Еду к его маменьке торговаться. Молитесь!! Как ни молитесь, а 20 руб. даст. Впрочем, и 20 руб. мало, если принять в соображение московскую дороговизну и мамашин характер — кормить жильца по-божески. Наши учителя берут по 350 р., а кормят бедных мальчишек, как собак, юшкой от жаркого.

А. Чехов.

Лядовой Ю. И., 18 ноября 1879*

15. Ю. И. ЛЯДОВОЙ

18 ноября 1879 г. Москва.

Рукой М. П. Чеховой:

Москва. 1879 года, 18 ноября.

Милая и дорогая Юлинька!

Я очень виновата, что Вам не ответила на Ваше письмо, которое я от Вас получила, мне совершенно не было времени писать, потому что мама была больна и всё домашнее было на моей обязанности; даже Михаил Михайлович Дюковский прочел мне большую нотацию по поводу того, что я Вам не пишу. Я вчера с ним целый вечер раскладывала и гадала на карты, хотя я не умею, про Вас, и у нас выходило очень хорошо, и мы были вполне довольны. В Москве тоже погода хороша, много катаются на Кузнецком Мосту. Время я провожу не очень весело, только раза три была в Большом театре, видела «Жизнь за царя». Мне эта опера очень понравилась. Очень жаль, что Вы так нескоро приедете, я за Вами очень соскучилась. Все молодые люди благодарят Вас за поклон и также кланяются Вам. Меня очень просил Михаил Михайлович, чтобы я Вам написала поклон. Кланяются Вам мама, папа, тетя, также и я.

Потрудитесь передать поклон Дяде, Тете*, Ивану Ивановичу, Анне Николаевне.

Целую Вас несчетное число раз.

Остаюсь любящая Вас

Маша Чехова.

Не сердитесь на меня, если я Вам долго не буду писать.

Не забывайте о господи тмм…

Совсем забыла. Передайте поклон и поцелуйте Марию Ивановну и Александру [Ивановну] Михаиловну.

Извините, что так нехорошо написала по рассеянности.

Рукой Д. Т. Савельева:

Известный Вам будущий практик в городе Шуе. Dr. мед<ицины> Дмитрий Тимофеевич Савельев.

Рукой В. И. Зембулатова:

Известный Вам будущий земский врач в Области Войска Донского Миусского Округа В. И. Зембулатов.

Коробова нет дома, будущего д-ра медицины: в Вятке.

Имею честь засвидетельствовать глубочайшее почтение и т. д.

Таганрогский мещанин

А. Чехов.

О, господи, кхм*…пора ехать в Житомир*. Я уж готов.

Кравцову Г. П., декабрь 1879*

16. Г. П. КРАВЦОВУ

Конец декабря 1879 г. Москва.

Глубокоуважаемый Гавриил Павлович!

Имею честь я, Антон Чехов, поздравить Вас и всё Ваше уважаемое добрейшее семейство с Новым годом и пожелать Вам всего лучшего. Как Вы поживаете? Я поживаю хорошо: сыт, одет, здоров. Поклон Наталье Парфентьевне, мальчикам*, Вашим двум девочкам, Зое и Нине, и лесу. Потрудитесь передать поклон Пете* и напомнить ему о моем грешном существовании. В Москве весело. Если хотите осчастливить строчкой, то пишите в университет. Полный приятнейшего воспоминания о Вашем радушнейшем гостеприимстве, имею честь быть покорнейший слуга

Чехов.

Господам Цветковым* поклон. Если хотят, чтобы я выслал им семян, то пусть пришлют письмо с обозначением имен и количества семян. Кстати, не нужно ли Вам цветочной дребедени? Могу выслать. Паве поклон. Я от него осенью имел удовольствие получить письмо*.

1880

Чеховым Н. П. и И. П., 28 апреля 1880*

17. Н. П. и И. П. ЧЕХОВЫМ

28 апреля 1880 г. Москва.

Рукой Ал. П. Чехова:

Косой[12] Padr’ушка!

Косой Редактор косого «Будильника» Николай Петрович Кичеев просит тебя сотрудничать у него в качестве художника. Он видел твои работы в «Бесе» и, узнав, что это твои, убедительно просит тебя пожаловать к нему, как только ты приедешь. Я сказал ему, что просьбу его тебе передам, но что ты едва ли будешь в косом состоянии предложить ему свои услуги, потому что у тебя <…>[13] <отве>тил, что твои условия стеснить его не могут. О чем тебя и уведомляю. Сейчас я держал экзамен, получил 5 и еду с Алтоном и, может быть, с Новашиным в Сокольники распить пуншем косую бутылочку коньячку № 197.

Жалею, что тебя косого нет с нами.

Твой Алекс. Chandler?

Поклон Иоанннннннннннннннну по количеству буквы «н». Фылипыпыпыпп. Любезнейший Николай Павлович!

Ты поручил мне идти к Аванцо за деньгами* для матери и для заключения надлежащих условий, но вместе с сим ты был толиким быком, что не оставил мне доверенности в виде: «Подателю сего и прочее». Будучи уверен, что ты пришлешь сию доверенность, остаюсь твой доброжелатель и благодетель, брат твой строгий, но справедливый.

А. Чехов.

Вместе с тем уведомляю тебя, косой* Иван Иванович Приклонский и косой Иван Иванович Лядов и косой Иван Иванович Лобода и косой Иван Иваныч Енякин и косой Чехов, что по анатомии я получил 3 (sic!), а по немецкому у Юлия Цезаря Ф.* 4.

А. Чехов. Дорогой брат Иван Павлович!

Честь имею поздравить тебя с Новым годом* и с новым счастьем и пожелать тебе всего лучшего. Дай бог тебе впоследствии быть счастливым, а главное — быть протоиереем. Ты извини меня, что я тебе так долго не писал; сам знаешь, времени не было: переулки солил* да в целомудрие кремертартара молотком лампу вбивал*. Кланяйся от меня астраханскому городскому голове и скажи ему от меня, что я на его жену недоволен за то, что Мариуполем нельзя намазывать смычок, как канифолем. Армяне и павлиновые перья с присвистом и без оного тебе кланяются и благодарят тебя за распущение гирь небесных и колокольный треск. А затем, пожелав тебе всего лучшего и хорошего, остаюсь твой брат, написавший эти щелочные и санитарные строки,

А. Чехов.

Братья, будем целомудренны, как римляне!!!

Камбуровой Л. А., 17 сентября 1880*

18. Л. А. КАМБУРОВОЙ

17 сентября 1880 г. Москва.

Уважаемая Любовь Александровна!

Скептик имеет честь поздравить Вас с днем ангела и подносит Вам пирог, начиненный всевозможными пожеланиями. Письмо сие пишется по поручению моего худого брата*, который… и т. д. Семья Вам кланяется. Поклон Вашим маститым финансистам-чиновникам Николаю и Иоанну Добчебобчинским*.

Ваш доброжелатель в Вашей ливрее

А. Чехов.

Николай Чехов.

17-е.

На обороте:

Г-же Любови Александровне Камбуровой.

     Полицейская ул., дом Себовой,

         г. Таганрог.

Лядовой Ю. И., 21 сентября 1880*

19. Ю. И. ЛЯДОВОЙ

21 сентября 1880 г. Москва.

Многоуважаемая Юлия Ивановна!

Воспользовался благоприятным случаем, выхватил у Марьи это письмо и спешу засвидетельствовать Вам мое глубочайшее почтение. Мы все вломились в амбицию. Вместо Ивана Ивановича с Юлией Ивановной, мы видели только одного Ивана Ивановича. Бог Вам судья, гррррафиня! Приезжайте скорее к нам; у нас весело, как никогда. У нас торжество теперича неописанное. Наш первый благоприятель, украшение нашей компании, Мишель Дюковский получил орден Станислава 3-ей степени, чего ради мы подскакиваем до небес и не знаем, когда будет конец нашей радости. Кланяются Вам мои великие братцы. Поклон Ивану Ивановичу нижайший. Дядюшке и Тетушке* передает поклон Ф<едосья> Я<ковлевна>. Будьте здоровы и не забывайте, что у Вас есть покорнейший слуга

А. Чехов

Больных делов мастер.

Ах Вы женщины, женщины!!! Непостижимый вы народец! Вы везде постараетесь выкопать что-нибудь. Вот я скажу Дюковскому, что написала про него Вам Марья!* Adieu!

Камбуровой Л. А., до 23 сентября 1880*

20. Л. А. КАМБУРОВОЙ

Сентябрь, до 23, 1880 г. Москва.

Образованнейшая и лютейшая Любовь Александровна!

Смотрю, мой худой и косой брат к Вам пишет. Дай, думаю себе, и я напишу, а кстати и засвидетельствую свое нижайшее, глубочайшее и т. п. Вы написали упомянутому брату длиннейшее письмо и в оном письме не обратили на Вашего непослушного, но покорнейшего слугу никакого внимания. Нехорошо так делать, Милостивая Государыня, мадмуазель Камбурова, я от Вас этого никак не ожидал. Разве я обидел Вас чем-нибудь? Ругал Вас чем-нибудь, бил Вас? Или что подобное непотребное учинял? Впрочем, бог с Вами. Если желаете искупить свою вину, то передайте мой поклон дяде, тете и Гавриилу Парфентьевичу, каковым лицам считаю за счастье пожелать всего лучшего.

Как ужасно пахнет Ваше любезное письмо, страсть! Значит, Кольке и письмо и духи, а мне ровно ничего. А Вы бы лучше, если Вы добрая барышня (которой желаю поскорее сделаться барыней), сделали бы так: Николке прислали бы письмо, а мне духи, и все были бы довольны. Насчет сияния Липочки ничего не скажу. Пусть себе сияет во славу божию. Если любит, то сечь нужно. Есть постарше ее девицы и то не любят. Впрочем, ежели замуж хочет, то не препятствую, пущай выходит. Котику*, за которым увивался некогда некакий двуногий и косой кот… мое почтение. Поклон министру финансов Николаю Александровичу (взяточнику) и Ивану, который не заслужил еще, чтобы его звали по батюшке.

При одной мысли потерять Ваше благорасположение у меня волосы становятся дыбом… Знайте, несчастная раба хандры, что у Вас в Москве есть покорнейший слуга, готовый почистить Ваш давно не чищенный самовар.

А. Чехов.

Рукой Н. П. Чехова:

Мама просит меня передать Вам низкий поклон, сестра тоже. В будущем году, если не буду за границей, буду у Вас. Помните, как Гаврила Парфентьевич воевал своей соломенной шляпой с семечками? Погода у нас в полном смысле дрянь: холодно и уже 4 дня идет дождь. Денег получил меньше, чем думал получить, живя в Т<аганро>ге. Теперь хожу нищим. Антон кланяется бабам и девчонкам, говорит, что забыл написать. Если бы Вы знали, как меня здесь встретили по приезде с юга! Такой встрече позавидовали бы и Вы, душа моя.

Извинитесь за меня, бога ради, перед Людмилой Павловной за несвоевременное поздравление мною ее с ангелом. В святцы я не смотрю — незачем.

Филевскому П. П., 27 октября 1880*

21. П. П. ФИЛЕВСКОМУ

27 октября 1880 г. Москва.

Москва. 80 27/X года.

Уважаемый Павел Петрович!

Беру на себя смелость опять беспокоить Вас просьбой*: извинить меня за беспокойство и написать мне, получили ли Вы стипендию?* В этом году я не получал еще стипендии*. Что это значит? В положении нахожусь в сквернейшем. Ваш ответ покажет мне, один ли я или все мои товарищи по стипендии претерпевают то же самое, что и я. Я послал в управу прошение*, но ответа не получил еще. Не слышали ли Вы чего-нибудь? Напишите, за что я Вам буду очень благодарен. Кланяется Вам Зембулатов. Будьте здоровы, счастливы и не забывайте, что у Вас есть покорнейший слуга

А. Чехов.

Адрес: Москва. Грачевка, д. Внуковой. Ан. П. Чехову.

Поклон моим товарищам по гимназии.

Закорюкиным Н. А. и Л. С. и др., 25 декабря 1880*

22. Н. А. и Л. С. ЗАКОРЮКИНЫМ и И. И. и Ю. И. ЛЯДОВЫМ

25 декабря 1880 г. Москва.

Чехов № 3 имеет честь и удовольствие поздравить уважаемых Дядюшку, Тетушку, Ивана Ивановича и Юлию Ивановну с праздниками и пожелать всего хорошего. Это поздравление и пожелание имеют силу и на 1-е января 1881 г.

А. Чехов.

80 25/XII год.

1881

Чехову Ал. П., март 1881*

23. Ал. П. ЧЕХОВУ

Март, не ранее 6, 1881 г. Москва.

Александр!

Я, Антон Чехов, пишу это письмо, находясь в трезвом виде, обладая полным сознанием и хладнокровием. Прибегаю к институтской замашке, ввиду высказанного тобою желания с тобой более не беседовать. Если я не позволяю матери, сестре и женщине сказать мне лишнее слово, то пьяному извозчику не позволю оное и подавно. Будь ты хоть 100 000 раз любимый человек, я, по принципу и почему только хочешь, не вынесу от тебя оскорблений. Ежели, паче чаяния, пожелается тебе употребить свою уловку, т. е. свалить всю вину на «невменяемость», то знай, что я отлично знаю, что «быть пьяным» не значит иметь право <…> другому на голову. Слово «брат», которым ты так пугал меня при выходе моем из места сражения, я готов выбросить из своего лексикона во всякую пору, не потому что я не имею сердца, а потому что на этом свете на всё нужно быть готовым. Не боюсь ничего, и родным братьям то же самое советую. Пишу это всё, по всей вероятности, для того, чтобы гарантировать и обезопасить себя будущего от весьма многого и, может быть, даже от пощечины, которую ты в состоянии дать кому бы то ни было и где бы то ни было в силу своего прелестнейшего «но» (до которого нет никому дела, скажу в скобках). Сегодняшний скандал впервые указал мне, что твоя автором «Сомнамбулы» воспетая деликатность ничего не имеет против упомянутой пощечины и что ты скрытнейший человек, т. е. себе на уме, а потому…

Покорнейший слуга А. Чехов.

Крамареву С., 8 мая 1881*

24. С. КРАМАРЕВУ

8 мая 1881 г. Москва.

Мудрейший, а следовательно, и ехиднейший Соломон!

Письмо доставлено по назначению*. Пришел, отдал и ушел, причем… не поклонился, стукнулся головой о висящую лампу и на лице имел выражение идиотское, за что прошу извинения. Жив, здоров, учусь и поучаю*. Силюсь перейти в III курс. Савельева и Макара* давно не видел. Гольденвейзера однажды видел в университете. Что он, и где он, и как он теперь — не знаю. Тебя воображаю не иначе, как с бородой. Желал бы и видать. A propos! дамочка недурна… но, несмотря на это, я не познакомился. Зачем?!? Прошло мое время!!! Разыгрываться фантазии своей я не давал*, не потому, что фантазировать = онанизм (по теории С. Крамарова), а потому что вплоть до доставления по назначению я спал: некогда было*. Приезжай учиться и поучать в Москву: татанрожцам счастливится в Москве: и по учению, мерзавцы, идут хорошо и от неблагонамеренных людей далеко стоят. Преобладающая отметка у санкт-таганрожцев пятерка. Больше писать нечего. Пиши, если хочешь, по нижеписанному адресу. Письма твои доставляют мне удовольствие, потому что ты пишешь правильно и выражений неприличных не вставляешь. В христианстве моем сомневаться и тебе не позволяю*. Погода в Москве хорошая. Нового нет ничего. Биконсфильдов, Ротшильдов и Крамаровых не бьют и не будут бить. Где люди делом заняты, там не до драк, а в Москве все делом заняты. Когда в Харькове будут тебя бить, напиши мне: я приеду. Люблю бить вашего брата-эксплуататора. (Один московский приказчик, желая уличить хозяина своего в эксплуататорстве, кричал однажды при мне: «Плантатор, сукин сын!*»)

Да приснятся тебе Киево-Елисаветградское побоище, юдофоб Лютостанский и сотрудники «Нового времени»!* Да приснится тебе, израильтянин, переселение твое в рай! Да перепугает и да расстроит нервы твои справедливый гнев россиян!!!

Всегда готовый к услугам, уважающий, желающий всего хорошего

А. Чехов.

Адрес: Москва, Сретенка, Головин переулок, д. Елецкого. Его благородию* Антону (и непременно) Павловичу г-ну Чехову.

Переезжай в Москву!!! Я ужасно полюбил Москву. Кто привыкнет к ней, тот не уедет из нее. Я навсегда москвич. Приезжай литературой заниматься. Это удовольствие в Харькове невозможно, в Москве же дает рублей 150 в год, мне по крайней мере. Уроки достать трудно. <…> Приезжай!!! Всё дешево. Штаны можно купить за гривенник! А патриотизму… сколько!!!! (задыхаюсь…) Что ни песчинка, что ни камушек, то и исторический памятник! Приезжай!!! Юристы московские все Спасовичи* и живут, как Людовики четырнадцатые. Приезжай!!

Письмо твое я получил вчера, 7 мая.

Очень рад, что мог услужить чем-нибудь.

* Но не превосходительству*: я еще не генерал.

На конверте:

Заказное Харьков

Рымарская ул., д. Славицкого.

      Его превосходительству

Виктору Ивановичу Баршевскому

с передачей Соломону Крамарову

         от А. Чехова.

1882

Чехову М. М., 30 сентября 1882*

25. М. М. ЧЕХОВУ

30 сентября 1882 г. Москва.

2 30/IX год.

Любезный брат Михаил Михаилович!

Имею честь и удовольствие поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать тебе всевозможных благ. Твоей семье кланяюсь и поздравляю ее с именинником. Очень жалею, что за неимением времени не могу поздравить лично.

Искренно уважающий и всегда готовый к услугам

Ан. Чехов.

Чехову П. Е., 14 или 15 октября 1882*

26. П. Е. ЧЕХОВУ

14 или 15 октября 1882 г. Москва.

Хорошо. Написано по форме.

А. Чехов.

Принесите мне, папа, бумаги графленой, какую носите. Очень нужно.

Одну марку наклейте на прошение, а то украдут чиновники. Внизу на ней напишите число и год прошения.

Чехову Ал. П., 8 ноября 1882*

27. Ал. П. ЧЕХОВУ

8 ноября 1882 г. Москва.

Таможенный* брат мой Александр!

Прежде всего уведомляю тебя, что всё обстоит благополучно. Во-вторых, из «Московского листка» следует тебе 19 р. 45 к. Из оных 10 р.* я, согласно раньше писанному, отдаю Феде*. Остальные высылаю по получении в Танроцкую таможню. Не выкупить ли мне и туфли*, или же подождать с туфлями? Я безденежен. Твои похабные письмена получаем, читаем, гордимся и восхищаемся. Не блуди*, неблудим будеши, а ты блудишь. По животу бить можешь: медицина, возбраняя соитие, не возбраняет массажа. Николка в Воскресенске* с Марьей, Мишка именинник, Отец спит, мать молится, тетка* думает о коренчиках, Анна моет посуду и сейчас принесет уринальник, я же пишу и думаю: сколько раз сегодня ночью передернет меня* за то, что я осмеливаюсь писать? Медициной занимаюсь… Операция каждый день. Скажи Анне Ивановне, что зрителевский дед-газетчик* умер в клиниках от cancer prostatae[14]. Живем помаленьку. Читаем, пишем, шляемся по вечерам, пьем слегка водку, слушаем музыку и песнопения et цетера… К тебе имею просьбы:

1) Поймай мне маленького контрабандистика и пришли.

2) Умоли Анну Ивановну принять от меня выражение всевозможных неехидных и безвредных чувств, тысячу поклонов и пожелание быть «сцасливым Саса»*.

3) Умоли* (eandem[15]) описать тот спиритический сеанс*, который она видела где-то, в Тульской г<убернии>, кажется. Пусть опишет кратко, но точно: где? как? кто? кого вызывали? говорил ли дух? в какое время дня или ночи и как долго? Пусть опишет. Описание да потрудится прислать мне. Весьма нужно. Я буду ей весьма благодарен и за сию услугу заплачу услугой.

4) Не убей*.

5) Напиши мне стихи*.

…когда я мал
…стал
…я генерал…

Помнишь?

Тоже очень нужны. Напиши и их, и чьи они…

6) Пиши почаще, но поподробней. Твои письма* (если в них есть что-нибудь, кроме* тульских стихов и описания Тулы*) я причисляю к первостатейным произведениям и охраняю их. Описывай.

7) Кроме*. Сказуемое есть то, что говорится в предложении о подлежащем, то же, что не говорится, не есть сказуемое… А поэтому возьми у дяди карточку*, где мы сняты группой (я, ты, Иван и Ник<олай>). Помнишь, что у Страхова снимались? Вышли оную. Необходима.

За тобой все-таки скучно, хоть ты и пьяница.

Скажи Анне Ивановне, что ее Гаврилка лжет*, как сукин сын. Страсть надоел!

Ну что про 18-й № говорит Аноша?* Скажи ему, что лободинские номера нам все не нравятся, начиная с Ивана Иванча и кончая им, Аносей.

Пописываю, но мало. Чти в «Мирском толке» мои «Цветы запоздалые»*…У дяди* возьми.

Работаю опять в Питере*.

Рву Шурке* штаны, Гершку* поднимаю за хвост.

Прощайте, до свиданья.

А. Чехов.

Приезжай на праздниках… Насчет бумаг* не справлялся. Если за тобой нет недоимок, то дерни-ка письмо декану! Деканам, кстати, делать нечего.

Исправно ли дядя получает газеты?

Rp. <…>

DS. Поосторожней! При употреблении не взбалтывать.

Г. г. Секретарю Захарь<ин>*.

Извините, но надо же что-нибудь написать на пустом месте?

Что ж из эстого выйдить? Ну пущай ничего не выйдить… Но что ж из эстого выйдить?

Желал бы я видеть тебя в Таганроге, а Леонида в Сураже*: то-то, надо полагать, не свиньи! Не толстей хоть!

Чехову Ал. П., 12 ноября 1882*

28. Ал. П. ЧЕХОВУ

12 ноября 1882 г. Москва.

Легкомысленный и посмеяния достойный брат мой Александр!

Соделавшись Айканово-Ходаковским*, ты не стал рассудительнее:

1) Ты не выслал всего романа*. Б<е>з<е-Броневски>й* сердится. За тобой считает он еще какой-то перевод из «Gartenlaube»*. Шли поскорей!

2) К чему тебе переводы, если есть время писать вещи оригинальные? Жизнь в тебе новая, пока еще цветистая… Можешь черпать.

3) Самое же главное, свидетельствующее о твоем легкомыслии: ты вместо 19 р. 45 к. получаешь 10 р., только. Остальные я зажилил. Зажилил нечаянно. Вышлю их в скором будущем в совокупности с туфлями и инструментами. Относительно романов, кои переводить желаешь, поговорю с Б<е>з<е-Броневск>им. Гаврилка* тут ни при чем. Он в редакции* — соринка в глазу*: трешь-трешь, никак не вытрешь соринки, слеза только идет. Малый вообще — <…>, не в обиду будь это сказано ей.*Mari d’elle[16] брехлив до чёртиков. Этот брехун не тебе чета. Соврет не по-твоему. У него не пожарная побежит по каменной лестнице, а лестница по пожарной.

О журналах меня не проси. Повремени до Нового года. Везде заняты, и не хочется беспокоить. Ты сие понимаешь.

Анне Ивановне скажи, что она ничтожество, Шурку побей по ж<…>, себе вставь буж и не забывай, что у вас у всех есть

Готовая услуга А. Чехов.

Хведя сообщил, что ему не нужны 10 р*., о чем сообщаю, чему и радуйтесь.

Поклон М. Е. Чехову и его чадам.

Савельев женится. Иду сейчас с Марьей на «Фауста».

Чехову Ал. П., 25 декабря 1882 и 1 или 2 января 1883*

29. Ал. П. ЧЕХОВУ

25 декабря 1882 г. и 1 или 2 января 1883 г. Москва.

2.25.12.

Уловляющий контрабандистов-человеков-вселенную, таможенный брат мой, краснейший из людей, Александр Павлыч!

Целый месяц собираюсь написать тебе и наконец собрался. В то время, когда косые, ма, два ма*, отец* (он же и юрист. Ибо кто, кроме юриста, может от закусок требовать юридического?*) сидят и едят с горчицей ветчину, я пишу тебе и намерен написать тебе, если считать на строки, на 25 р. серебром. Постараюсь, как бы меня ни дергало* после этого усердия.

1) Погода прелестная. Солнце. — 18. Нет выше наслаждения, как прокатить на извозчике. На улицах суета, которую ты начинаешь уже забывать, что слишком естественно. Извозчики толкаются с конкой, конки с извозчиками. На тротуарах ходить нельзя, ибо давка всесторонняя. Вчера и позавчера я с Николкой изъездил всю Москву, и везде такая же суета. А в Таганроге? Воображаю вашу тоску и понимаю вас. Сегодня визиты. У нас масса людей ежедневно, а сегодня и подавно. Я никуда: врачи настоящие и будущие имеют право не делать визитов.

2) Новый редактор* «Европейской библиотеки» Путята* сказал, что всё тобою присылаемое и присланное будет напечатано. Ты просил денег вперед: не дадут, ибо жилы. Заработанные деньги трудно выцарапать, а… Между прочим (это только мое замечание), перевод не везде хорош*. Он годится, но от тебя я мог бы потребовать большего: или не переводи дряни, или же переводи и в то же время шлифуй. Даже сокращать и удлинять можно. Авторы не будут в обиде, а ты приобретешь реноме хорошего переводчика. Переводи мелочи. Мелочи можно переделывать на русскую жизнь, что отнимет у тебя столько же времени, сколько и перевод, а денег больше получишь. Переделку (короткую) Пастухов напечатает с удовольствием.

3) По одному из последних указов*, лица, находящиеся на государственной службе, не имеют права сотрудничать*.

4) Гаврилка Сокольников изобрел электрический двигатель. Изобретение сурьезное и принадлежащее только ему одному. Он, шельма, отлично знает электричество, а в наш век всякий, знающий оное, изобретает. Поле широчайшее.

5) Николка* никогда никому не пишет. Это — особенность его косого организма. Он не отвечает даже на нужные письма и недавно утерял тысячный заказ* только потому, что ему некогда было написать Лентовскому*.

6) «Зритель» выходит*. Денег много. Будешь получать… Пиши 100-120-150 строк. Цена 8 коп. со стр<оки>. В «Будильник» не советую писать. Там новая администрация (Курепин и жиды), отвратительней прежней. Если хочешь писать в «Мирской толк», то пиши на мое имя. Это важно. Вообще помни, что присланные на мое имя имеют более шансов напечататься, чем присланное прямо в редакцию. Кумовство важный двигатель, а я кум.

7) Через неделю. Новый год встречали у Пушкарева. Видели там Гаврилку во фраке и Наденьку в перчатках.

8) Денег — ни-ни… Мать клянет нас за безденежье…

И т. д.

Не могу писать! Лень и некогда.

А. Чехов.

1883

Чехову Ал. П., 4–5 января 1883*

30. Ал. П. ЧЕХОВУ

4-5 января 1883 г. Москва.

4-го января (или, вернее, 5-го) 83.

Военачальников, столоначальников, христолюбивое воинство… Вас всех…

С сим письмом посылается в Питер другое*. В сем году ты получаешь в дар от меня лучший из юморист <ических> журналов, «Осколки», в коих работаю. Что это лучший журнал, ты убедишься. Имя мое в нем: Человек без с, Крапива* и т. д.

Это не обещание, а дело. С твоим письмом идет и письмо к Лейкину* в «Осколки».

«Курьер» воспрещен. С февраля будешь получать «Русские ведомости»*. Письмо* с 5 печатями Марьей получено*. Пиши.

А. Чехов.

«Зритель» выходит*. Из всех его недостатков один в особенности бросается в глаза: в нем нет секретарши А<нны> И<вановны>, которой и кланяюсь.

На праздниках я послал тебе письмо*.

Лейкину Н. А., 12 января 1883*

31. Н. А. ЛЕЙКИНУ

12 января 1883 г. Москва.

3 12/I

Милостивый государь Николай Александрович!

В ответ на Ваши любезные письма посылаю Вам несколько вещей*. Гонорар получил, журнал тоже получаю* (по вторникам); приношу благодарность за то и другое. Благодарю также и за лестное приглашение продолжать сотрудничать*. Сотрудничаю я в «Осколках» с особенной охотой. Направление Вашего журнала, его внешность и уменье, с которым он ведется, привлекут к Вам, как уж и привлекли, не одного меня.

За мелкие вещицы стою горой и я*, и если бы я издавал юмористический журнал, то херил бы всё продлинновенное. В московских редакциях я один только бунтую против длиннот (что, впрочем, не мешает мне наделять ими изредка кое-кого… Против рожна не пойдешь!), но в то же время, сознаюсь, рамки «от сих и до сих» приносят мне немало печалей. Мириться с этими ограничениями бывает иногда очень нелегко. Например… Вы не признаете статей выше 100 строк, что имеет свой резон… У меня есть тема. Я сажусь писать. Мысль о «100» и «не больше» толкает меня под руку с первой же строки. Я сжимаю, елико возможно, процеживаю, херю — и иногда (как подсказывает мне авторское чутье) в ущерб и теме и (главное) форме. Сжав и процедив, я начинаю считать… Насчитав 100-120-140 стр<ок> (больше я не писал в «Осколки»), я пугаюсь и… не посылаю. Чуть только я начинаю переваливаться на 4-ю страницу почтового листа малого формата, меня начинают есть сомнения, и я… не посылаю. Чаще всего приходится наскоро пережевывать конец и посылать не то, что хотелось бы… Как образец моих печалей, посылаю Вам* ст<атью> «Единственное средство»*…Я сжал ее и посылаю в самом сжатом виде*, и все-таки мне кажется, что она чертовски длинна для Вас, а между тем, мне кажется, напиши я ее вдвое больше, в ней было бы вдвое больше соли и содержания… Есть вещи поменьше — и за них боюсь. Иной раз послал бы, и не решаешься…

Из сего проистекает просьба: расширьте мои права до 120 строк*…Я уверен, что я редко буду пользоваться этим правом, но сознание, что у меня есть оно, избавит меня от толчков под руку.

А за сим примите уверение в уважении и преданности покорнейшего слуги

Ант. Чехов.

P. S. К Новому году я приготовил Вам конверт весом в 3 лота. Явился редактор «Зрителя»* и похитил его у меня. Отнять нельзя было*: приятель. Наши редакторы читают филиппики против москвичей, работающих и на Петербург. Но едва ли Петербург отнимает у них столько, сколько проглатывают гг. цензора. В несчастном «Будильнике» зачеркивается около 400–800 строк на каждый номер. Не знают, что и делать.

Чехову Ал. П., 25 января 1883*

32. Ал. П. ЧЕХОВУ

25 января 1883 г. Москва.

3 25/I

Добрейший столоначальник Александр Павлович!

Живы и здоровы. Все сетуют на тебя за молчание. Получаешь ли «Осколки»?*

Уведомь дядю М<итрофана> Е<горовича>, что распоряжение о высылке ему* недостающих номеров «Москвы», премии и портретов* мною сегодня сделано. Если их не получит, то уведомь. Благодарю его за письма* тысячу раз. Отвечу ему большим письмом, но не особенно скоро. Занят по горло писаньем и медициной. Объясни ему, что значат мои «дерганья», ради которых я не пишу даже заказы. Пусть извинит.

Живется сносно. Получаю 8 коп. со строки. Недавно в «Московском листке» описан бал* у Пушкарева. Под литерами Ч-ва надо подразумевать Марью Павловну*. Она уже возросла и играет роль. Ей целуют руку Пальмины, Кругловы, Немировичи-Данченко, все те, коим молятся в Таганроге. Она умнеет с каждым днем.

К нам ходит надувший дядю редактор «Церковь и ее служители»*.

Дяде пришлю словарь иностранных слов. Пусть потерпит.

Кланяюсь твоей и Шурке. Шурке советую щеглов половить. Милое занятие!

Блаженны есте!* Вы скоро начнете улавливать начало весны!

«Зритель» платит хорошо. А все-таки в нем скучно: секретарша, где ты?! Стружкину не на кого кричать*.

Прощайте! Анне Ивановне привезу летом сюрприз.

А. Чехов.

Газету получать будешь с февраля*.

Кравцову Г. П., 29 января 1883*

33. Г. П. КРАВЦОВУ

29 января 1883 г. Москва.

Добрейший Гавриил Павлович!

Ваше любезное письмо получил вчера ночью и прочел его с удовольствием. Тысячу раз благодарю, что не забываете нас, грешных.

Напрасно Вы благодарите за журналы*. Это мне ничего не стоит, и я рад был бы хоть чем-нибудь отблагодарить Вас за Ваше гостеприимство.

Летом, может быть, у вас побываю, если позволите.

Вы пишете*: «…может быть, наша масть Вам уже не под стать»*. Этакие слова грех писать. Неужели Вы думаете, что я уже успел сделаться скотиной? Нет-с, подождите немножко, теперь еще пока рано, еще не испортился, хоть и начал жить. Да и в будущем я едва ли буду делить людей на масти.

Написал в Велюнь письмо*.

Живется сносно, но здоровье уже увы и ах! Работаешь, как холуй, ложишься в пятом часу утра. Пишу в журналы по заказу, а нет ничего хуже, как стараться поспеть к сроку. Деньги есть. Ем прекрасно, пью тоже, одеваюсь недурно, но… уж нет лишнего мясца! Говорят, я похудел до неузнаваемости.

Ну, и женщины…

Работаю в Питер и в Москву, известен стал, знаком со всеми… Живется почти весело. Летом поеду на юг* поправлять здоровье. Кланяюсь Алеше, Саше, Зое и Нине, а Наталье Парфентьевне, которую я помню во всех чертах (у нее хорошее лицо), посылаю поклон нижайший. Вам жму руку и остаюсь постоянным слугою

А. Чехов

или: А. Чехонте

М. Ковров

Человек без селезенки.

Так я подписываюсь, работая в 6–7 изданиях. Получаю по 8 коп. за строчку.

Расходы ужасные. В день на извозчика больше рубля сходит.

Мой адрес*:

Москва, Сретенка, Головин пер., д. Елецкого, А. П. Чехову, или же в любую редакцию. Но лучше по первому: дома я бываю чаще, чем в редакциях*.

Дюковскому М. М., 5 февраля 1883*

34. М. М. ДЮКОВСКОМУ

5 февраля 1883 г. Москва.

83 5/II

Милостивый государь Михаил Михайлович!

Вашу рукопись* я показывал в двух редакциях, сам прочел и в общем пришлось покончить казенною фразой: «по случаю накопления материала и т. д.». Для ежедневных и еженедельных газет она неудобна, потому что велика, в большой же журнал ее не примут, потому что она не серьезна по форме, хотя и занялась серьезной задачей. Форма и стих, по моему мнению, потерпят в редакции большого журнала фиаско после первых 3-4-х строк. Жаль будет, если этот далеко не плохой труд пропадет даром. Вы, наверное, видели в печати вещи, во много раз худшие. Есть один исход: можно выпустить отдельным изданием, т. е. продать на Никольской*. Ходов и выходов Никольских я не знаю, но у меня есть приятели — специалисты по этой части. Если автор затруднится сам взяться за продажу в рабство своего детища, то я могу попросить приятеля похлопотать, узнать, спросить… Обещать исполнения сего в скором времени не могу, ибо не знаю, когда увижу единого из оных приятелей.

Наши Вам кланяются.

Уважающий Вас Антон Чехов.

Чехову Ал. П. и др., между 3 и 6 февраля 1883*

35. Ал. П. ЧЕХОВУ и А. И. ХРУЩОВОЙ-СОКОЛЬНИКОВОЙ

Между 3 и 6 февраля 1883 г. Москва.

Любезный друг Сашинькёх!*

Письмо твое поганое получил и оное читал с упреком в нерадении. Я читал твое письмо тётеньке, Семен Гавриловичу, Сергей Петровичу, Иван Егорычу*, и всем оно понравилось. Сергей Петрович прослезился, несмотря даже на то оскорбление, которое ты, по неразумию своему и гордыне, нанес величию богов. «Осколки» ты будешь получать. Я вчера еще раз писал Лейкину, а Лейкин исполняет мои прошения с особенною ревностью: я у него один из солидных бджёл. Журнал, как увидишь, умно составляемый и ведомый, хорошо раскрашиваемый и слишком либеральный. Там у меня, как ты увидишь, проскочили такие вещи, какие в Москве боялись принять в лоно свое даже бесцензурные издания. Боюсь, чтобы его не прихлопнули. Получаю от Лейкина 8 коп. за строчку. Гонорар наиаккуратнейшим образом высылается каждое первое число.

«Зритель» и выходит аккуратно, и платит аккуратно. Я заработал уже в нем рублей 90.

Становлюсь популярным и уже читал на себя критики*.

Медицина моя идет crescendo. Умею врачевать и не верю себе, что умею… Не найдешь, любезный, ни одной болезни, которую я не взялся бы лечить. Скоро экзамены. Ежели перейду в V курс, то, значит, finita la comedia…[17] Не имея усов, знаний и возраста, придется вступить на стезю Захарьиных и Циркуненков… Материя скучная…

Пиши, любезный.

А. Чехов.

Милостивейшая государыня Анна Ивановна!

Как ви наивны! Неужели ви думаете, что молчание ведет к совершенству в смысле спасения? Ну отчего бы Вам не написать хоть строчечку… (хоть копеечку! — как говорит Стружкин). Сердиты Вы, что ли? Если сердиты, то бросьте сердиться… наплюйте… Будьте грамотны и нас ради… Ведь Вас учили грамоте не для того только, чтобы прочитывать на Долгоруковской улице гробовые вывески и переводить* А. М. Дмитриеву итальянские комедии*.

У вас сейчас весна будет. Счастливчики!

Я недавно послал письмо Вам*, о судьбе которого ничего не ведаю. Шурке советую щеглов ловить. Что он поделывает? Учится?

Летом прибудем сечь Ваше потомство.

Существует ли Борискин кабак?

Андай кому следует:*[18]

Чехову Ал. П., 20-е числа февраля 1883*

36. Ал. П. ЧЕХОВУ

20-е числа февраля 1883 г. Москва.

Доброкачественный брат мой, Александр Павлович!

Первым делом поздравляю* тебя и твою половину с благополучным разрешением и прибылью, а г. Таганрог со свеженькой гражданкой. Да живет (…крестись!) новорожденная многие годы, преизбыточествуя (крестись!) красотою физическою и нравственною, златом, гласом, толкастикой, и да цапнет себе со временем мужа доблестна (крестись, дурак!), прельстив предварительно и повергнув в уныние всех таганрогских гимназистов!!!

Принеся таковое поздравление, приступаю прямо к делу. Сейчас Николка сунул мне на прочтение твое письмо*. Вопрос о праве «читать или не читать», за неимением времени, оставим в стороне. Относись письмо к одной только Николкиной персоне, я ограничился бы поздравлением, но письмо твое затрогивает сразу несколько вопросов, весьма интересных. О сих вопросах я и хочу потолковать. Мимоходом дам ответ и на все твои предшествовавшие скрижали. К сожалению, у меня нет времени написать много, как бы следовало. Благовидности и обстоятельности ради прибегну к рамкам, к системе: стану по ниточкам разбирать твое письмо, от «а» до ижицы включительно. Я критик, оно — произведение, имеющее беллетристический интерес. Право я имею, как прочитавший. Ты взглянешь на дело как автор — и всё обойдется благополучно. Кстати же, нам, пишущим, не мешает попробовать свои силишки на критиканстве. Предупреждение необходимо: суть в вышеписанных вопросах, только; буду стараться, чтобы мое толкование было по возможности лишено личного характера.

1) Что Николка неправ — об этом и толковать не стоит. Он не отвечает не только на твои письма, но даже и на деловые письма; невежливее его в этом отношении я не знаю никого другого. Год собирается он написать Лентовскому, который ищет его; полгода на этажерке валяется письмо одного порядочного человека, валяется без ответа, а ради ответа только и было писано. Балалаечней нашего братца трудно найти кого другого. И что ужаснее всего — он неисправим… Ты разжалобил его своим письмом, но не думаю, чтобы он нашел время ответить тебе. Но дело не в этом. Начну с формы письма. Я помню, как ты смеялся над дядиными манифестами*…Ты над собой смеялся. Твои манифесты соперничают по сладости с дядиными. Всё есть в них: «обнимите»… «язвы души»… Недостает только, чтобы ты прослезился… Если верить дядькиным письмам, то он, дядя, давно уже должен истечь слезой. (Провинция!..) Ты слезоточишь от начала письма до конца… Во всех письмах, впрочем, и во всех своих произведениях… Можно подумать, что ты и дядя состоите из одних только слезных желез. Я не смеюсь, не упражняю своего остроумия… Я не тронул бы этой слезоточивости, этой одышки от радости и горя, душевных язв и проч., если бы они не были так несвоевременны и… пагубны. Николка (ты это отлично знаешь) шалаберничает; гибнет хороший, сильный, русский талант, гибнет ни за грош… Еще год-два, и песня нашего художника спета. Он сотрется в толпе портерных людей, подлых Яронов и другой гадости… Ты видишь его теперешние работы… Что он делает? Делает всё то, что пошло, копеечно…, а между тем в зале стоит начатой замечательная картина. Ему предложил «Русский театр» иллюстрировать Достоевского… Он дал слово и не сдержит своего слова, а эти иллюстрации дали бы ему имя, хлеб… Да что говорить? Полгода тому назад ты видел его и, надеюсь, не забыл… И вот, вместо того чтобы поддержать, подбодрить талантливого добряка хорошим, сильным словом, принести ему неоцененную пользу, ты пишешь жалкие, тоскливые слова… Ты нагнал на него тоску на полчаса, расквасил его, раскислил и больше ничего… Завтра же он забудет твое письмо. Ты прекрасный стилист, много читал, много писал, понимаешь вещи так же хорошо, как и другие их понимают, — и тебе ничего не стоит написать брату хорошее слово… Не нотацию, нет! Если бы вместо того, чтобы слезоточить, ты потолковал с ним о его живописи, то он, это верно, сейчас уселся бы за живопись и наверное ответил бы тебе. Ты знаешь, как можно влиять на него… «Забыл… пишу последнее письмо» — всё это пустяки, суть не в этом… Не это нужно подчеркивать… Подчеркни ты, сильный, образованный, развитой, то, что жизненно, что вечно, что действует не на мелкое чувство, а на истинно человеческое чувство… Ты на это способен… Ведь ты остроумен, ты реален, ты художник. За твое* письмо, в котором ты описываешь молебен на палях (с гаттерасовскими льдами)*, будь я богом, простил бы я тебе все твои согрешения вольные и невольные, яже делом, словом… (Кстати: Николке, прочитавшему это твое письмо, ужасно захотелось написать пали.) Ты и в произведениях подчеркиваешь мелюзгу… А между тем ты не рожден субъективным писакой… Это не врожденное, а благоприобретенное… Отречься от благоприобретенной субъективности легко, как пить дать… Стоит быть только почестней: выбрасывать себя за борт всюду, не совать себя в герои своего романа, отречься от себя хоть на ½ часа. Есть у тебя рассказ*, где молодые супруги весь обед целуются, ноют, толкут воду… Ни одного дельного слова, а одно только благодушие! А писал ты не для читателя… Писал, потому что тебе приятна эта болтовня. А опиши ты обед, как ели, что ели, какая кухарка, как пошл твой герой, довольный своим ленивым счастьем, как пошла твоя героиня, как она смешна в своей любви к этому подвязанному салфеткой, сытому, объевшемуся гусю… Всякому приятно видеть сытых, довольных людей — это верно, но чтобы описывать их, мало того, что они говорили и сколько раз поцеловались… Нужно кое-что и другое: отречься от того личного впечатления, которое производит на всякого неозлобленного медовое счастье… Субъективность ужасная вещь. Она нехороша уже и тем, что выдает бедного автора с руками и ногами. Бьюсь об заклад, что в тебя влюблены все поповны и писарши, читавшие твои произведения, а будь ты немцем, ты пил бы даром пиво во всех биргалках, где торгуют немки. Не будь этой субъективности, этой чмыревщины, из тебя вышел бы художник полезнейший. Умеешь так хорошо смеяться, язвить, надсмехаться, имеешь такой кругленький слог, перенес много, видел чересчур много… Эх! Пропадает даром материал. Хоть бы в письма его совал, подкураживал Николкину фантазию… Из твоего материала можно ковать железные вещи, а не манифесты. Каким нужным человеком можешь ты стать! Попробуй, напиши ты Николке раз, другой раз, деловое слово, честное, хорошее — ведь ты в 100 раз умней его, — напиши ему, и увидишь, что выйдет… Он ответит тебе, как бы ни был ленив… А жалких, раскисляющих слов не пиши: он и так раскис…

«Не много надо чутья, — пишешь ты далее, — чтобы понять, что, уезжая, я отрезывал себя от семьи и обрекал себя забвению…» Выходит, что тебя забыли. Что ты и сам не веришь в то, что пишешь, и толковать не стоит. Лгать незачем, друг. Зная характер ноющей матери и Николая, который в пьяном виде вспоминает и лобызает весь свет, ты не мог этого написать; если бы не слезные железы, ты не написал бы этого. — «Я ожидал и, конечно, дождался…» Пронять хочешь… Нужно пронять, очень нужно, но проймешь не такими словами. Это цитаты из «Сестренки»*, а у тебя есть и подельней вещи, которые ты с успехом мог бы цитировать.

2) «Отец написал мне, что я не оправдал себя» и т. д. Пишешь ты это в 100-й раз. Не знаю, чего ты хочешь от отца? Враг он* курения табаку и незаконного сожительства* — ты хочешь сделать его другом? С матерью и теткой можно проделать эту штуку, а с отцом нет. Он такой же кремень, как раскольники, ничем не хуже, и не сдвинешь ты его с места. Это его, пожалуй, сила. Он, как бы сладко ты ни писал, вечно будет вздыхать, писать тебе одно и то же и, что хуже всего, страдать… И как будто бы ты этого не знаешь? Странно… Извини, братец, но мне кажется, что тут немаловажную роль играет другая струнка, и довольно-таки скверненькая. Ты не идешь против рожна, а как будто бы заискиваешь у этого рожна… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Это его, раскольницкое дело… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем, как бы ни писали, как бы ни страдали… В (незаискивающем) протесте-то и вся соль жизни, друг.

Всякий имеет право жить с кем угодно и как угодно — это право развитого человека, а ты, стало быть, не веришь в это право, коли находишь нужным подсылать адвокатов к Пименовнам и Стаматичам*. Что такое твое сожительство с твоей точки зрения? Это твое гнездо, твоя теплынь, твое горе и радость, твоя поэзия, а ты носишься с этой поэзией, как с украденным арбузом, глядишь на всякого подозрительно (как, мол, он об этом думает?), суешь ее всякому, ноешь, стонешь… Будь я твоей семьей, я бы по меньшей мере обиделся. Тебе интересно, как я думаю, как Николай, как отец!? Да какое тебе дело? Тебя не поймут, как ты не понимаешь «отца шестерых детей», как раньше не понимал отцовского чувства… Не поймут, как бы близко к тебе ни стояли, да и понимать незачем. Живи да и шабаш. Сразу за всех чувствовать нельзя, а ты хочешь, чтобы мы и за тебя чувствовали. Как увидишь, что наши рожи равнодушны, то и ноешь. Чудны дела твои, господи!* А я бы на твоем месте, будь я семейный, никому бы не позволил не только свое мнение, но даже и желание понять. Это мое «я», мой департамент, и никакие сестрицы* не имеют права (прямо-таки в силу естественного порядка) совать свой, желающий понять и умилиться, нос! Я бы и писем о своей отцовской радости не писал… Не поймут, а над манифестом посмеются — и будут правы. Ты и Анну Ивановну настроил на свой лад. Еще в Москве она при встрече с нами заливалась горючими слезами и спрашивала: «Неужели в 30 лет… поздно?» Как будто бы мы ее спрашивали… Наше дело, что мы думали, и не ваше дело объяснять нам. Треснуть бы я себя скорей позволил, чем позволил бы своей жене кланяться братцам, как бы высоки эти братцы ни были! Так-то… Это хорошая тема для повести. Повесть писать некогда.

3) «От сестры я не имею права требовать… она не успела еще составить обо мне… непаскудного понятия. А заглядывать в душу она еще не умеет…» (Заглядывать в душу… Не напоминает ли это тебе урядницкое читанье в сердцах?*) Ты прав… Сестра любит тебя, но понятий никаких о тебе не имеет… Декорации, о которых ты пишешь, сделали только то, что она боится о тебе думать. Очень естественно! Вспомни, поговорил ли ты с нею хоть раз по-человечески? Она уже* большая девка, на курсах*, засела за серьезную науку, стала серьезной, а сказал, написал ли ты ей хоть одно серьезное слово? Та же история, что и с Николаем. Ты молчишь, и не мудрено, что она с тобой незнакома. Для нее чужие больше сделали, чем ты, свой… Она многое могла бы почерпнуть от тебя, но ты скуп. (Любовью ее не удивишь, ибо любовь без добрых дел мертва есть.) Она переживает теперь борьбу, и какую отчаянную! Диву даешься! Всё рухнуло, что грозило стать жизненной задачей*…Она ничем не хуже теперь любой тургеневской героини… Я говорю без преувеличиваний. Почва самая благотворная, знай только сей! А ты лирику ей строчишь и сердишься, что она тебе не пишет! Да о чем она тебе писать будет? Раз села писать, думала, думала и написала о Федотихе*…Хотела бы еще кое-что написать, да не нашлось человека, который поручился бы ей, что на ее слово не взглянут оком Третьякова и К°*. Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив, но отчего сестра говорит мне о том, о чем не скажет ни одному из вас? А, вероятно, потому, что я в ней не видел только «горячо любимую сестру», как в Мишке не отрицал человека, с которым следует обязательно говорить… А ведь она человек, и даже ей-богу человек. Ты шутишь с ней: дал ей вексель, купил в долг стол, в долг часы… Хороша педагогия! За нее на том свете не родители отвечать будут. Не их это дело…

«Об Антоне я умолчу. Оставался ты один…»

Коли взглянуть на дело с джентльменской точки зрения, то и мне бы следовало умолчать и пройти мимо. Но в начале письма я сказал, что обойду личное… Обойду и здесь оное, а зацеплю только «вопрос…». (Ужас сколько вопросов!) Есть на белом свете одна скверная болезнь, незнанием которой не может похвастаться пишущий человек, ни один!.. [Их много, а нас мало. Наш лагерь слишком немногочисленен. Болен лагерь этот. Люди одного лагеря не хотят понять друг друга.] Записался! Зачеркивать приходится… И ты знаком с ней… Это кичеевщина — нежелание людей одного и того же лагеря понять друг друга. Подлая болезнь! Мы люди свои, дышим одним и тем же, думаем одинаково, родня по духу, а между тем… у нас хватает мелочности писать: «умолчу!» Широковещательно! Нас так мало, что мы должны держаться друг друга… ну, да vous comprenez![19] Как бы мы ни были грешны по отношению друг к другу (а мы едва ли много грешны!), а мы не можем не уважать даже малейшее «похоже на соль мира». Мы, я, ты, Третьяковы, Мишка наш — выше тысячей, не ниже сотней… У нас задача общая и понятная: думать, иметь голову на плечах… Что не мы, то против нас. А мы отрицаемся друг от друга! Дуемся, ноем, куксим, сплетничаем, плюем в морду! Скольких оплевали Третьяков и Кº! Пили с «Васей»* брудершафт, а остальное человечество записали в разряд ограниченных! Глуп я, сморкаться не умею, много не читал, но я молюсь вашему богу — этого достаточно, чтобы вы ценили меня на вес золота! Степанов дурак, но он университетский, в 1000 раз выше Семена Гавриловича и Васи, а его заставляли стукаться виском о край рояля после канкана! Безобразие! Хорошее понимание людей и хорошее пользование ими! Хорош бы я был, если бы надел на Зембулатова дурацкий колпак за то, что он незнаком с Дарвином! Он, воспитанный на крепостном праве, враг крепостничества — за одно это я люблю его! А если бы я стал отрекаться от А, Б, В… Ж, от одного, другого, третьего, пришлось бы покончить одиночеством!

У нас, у газетчиков, есть болезнь — зависть. Вместо того чтоб радоваться твоему успеху, тебе завидуют и… перчику! перчику! А между тем одному богу молятся, все до единого одно дело делают… Мелочность! Невоспитанность какая-то… А как всё это отравляет жизнь!

Дело нужно делать, а потому и останавливаюсь. После когда-нибудь допишу. Написал тебе по-дружески, честное слово; тебя никто не забывал, никто против тебя ничего особенного не имеет и… нет основания не писать тебе по-дружески.

Кланяюсь Анне Ивановне и одной Ма*.

Получаешь ли «Осколки»*? Уведомь. Послал тебе подтверждение самого Лейкина*.

А за сим мое почитание.

А. Чехов.

Но хочешь ли темки?

Накатал я однако! Рублей на 20! Более, впрочем…

Лейкину Н. А., после 2 марта 1883*

37. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Март, после 2, 1883 г. Москва.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Получил и письмо и гонорар. Merci. Пророчество Ваше относительно моего писания*, вероятно, сбудется: буду писать. Половина работы отложена на после лета*: выигрываю в весне и проигрываю в лете. С половины апреля начну строчить «дачные рассказы». В прошлом году* они у меня удавались*. Напишу кучу и пришлю Вам на выбор; остальное, после Вашего выбора, Москве-матушке… Посылаю Вам статейку («Трубка») Агафопода Единицына*, московского писаки. Просил переслать.

Еще об одном: пришлите мне* для моей библиофики единую из Ваших книжек*. Какую именно, не знаю. Жил во время оно в провинции и был одним из ревностнейших Ваших читателей.

Особенно врезался в мою память один рассказ, где купцы с пасхальной заутрени приходят. Я захлебывался, читая его. Мне так знакомы эти ребята, опаздывающие с куличом, и хозяйская дочка, и праздничный «сам», и сама заутреня… Не помню только, в какой это книжке… В этой же книжке, кстати сказать, есть фраза, которая врезалась в мою память: «Тургеневы разные бывают», — фраза, сказанная продавцом фотографий. Вот Вам 2 признака желаемой книжки. Есть, впрочем, один и третий: она должна быть из первых. А за сим примите уверение в глубоком уважении от

А. Чехова.

P. S. У Вас в конторе нововведение: почтовые марки, прежде чем вложить в конверт, заворачивают в бумажку. Это рациональная реформа. В предшествующую получку я распечатал конверт в почтамтском дворе, и мои бедные марки были развеяны ветром.

Канаеву А. Н., 26 марта 1883*

38. А. Н. КАНАЕВУ

26 марта 1883 г. Москва.

3 26/III

Многоуважаемый Александр Николаевич,

Тысячу раз уж успел я мысленно поблагодарить за Ваше первое письмо, бывшее ответом на мою просьбу*, а ныне присовокупляю другую тысячу ради Вашего нового письма. Генеральский адрес получил* и оный вручил по принадлежности. О результатах ничего не знаю; на днях наведу справки. Над грязной землей светит такое хорошее солнце, в воздухе так пахнет весной, что лень и нет сил сидеть в комнате, а у меня — увы мне! — работы по горло: экзамены, хлеб насущный… Люблю весну, а между тем менее всего пользуюсь ей. Поневоле поэтом не будешь: боги таланта не дали, а социальные условия весну отнимают. Летом по России ездить буду. Работаю литературно всё больше на Питер. Ваши питерские денежки ем. Думаю и к Вам проехаться.

У Корша скандал большущий*. Грязная муха может всю стену опачкать, а маленький грязненький поступочек может испортить всё дело. Вышло всё* из-за пустяков: из-за денег*. Я не следил за ходом скандала и всей сути не знаю. Напишу Вам то, что слышал.

От Корша отделились бесповоротно: Писарев, Глама и Бурлак, т. е. вся соль труппы. Газетчики утверждают (в частных беседах), что виноват во всем Писарев и Кº. То же утверждают и все вертящиеся вокруг и около газетного дела… Враги вышеписанных трех лиц буквально торжествуют, а друзья рассказывают про них то, чего раньше не рассказывали. Не думаю, чтобы в данном случае газетчики плясали под чужую дудку и интриговали… Что-то неладное есть среди артистов… что-то такое-этакое…, а что именно, формулировать не берусь пока. Писарев купно с Гламой и Бурлаком ходили к Малкиелю нанять у него его Пушкинский театр, но Малкиель отказал. Куда они направят теперь свои стопы, мудрено сказать. Кто остался у Корша? Не знаю. Судьба Свободина мне тоже неизвестна. Узнаю — напишу.

Вообще дело такое пакостное, в глазах публики запутанное, что необходимо выслушать обе стороны, чтобы сказать что-нибудь похожее на правду. Жаль русский театр, и очень жаль, что сбылось одно мое маленькое пророчество:

Раз на выставке*, беседуя с Вами (Вы, конечно, не помните, да и помнить тут особенно нечего), я бранился в то время, когда Вы хвалили. Похвалив, и Вы съехали на минорный тон. Мы пришли к соглашению, что у наших гг. актеров всё есть, но не хватает одного только: воспитанности, интеллигентности, или, если позволите так выразиться, джентльменства в хорошем смысле этого слова. Минуя пьянство, юнкерство, бесшабашное пренебрежение делом, скверненькое заискивание популярности, мы остановились с Вами на этом отсутствии внутреннего джентльменства; — те же сотрудники «Московского листка»! (Исключения есть, но их так мало!) Народ порядочный, но невоспитанный, портерный… И, бранясь таким манером, я высказал Вам свою боязнь за будущность нового театра. Театр не портерная и не татарский ресторан*, он… (следует определение театра)…, а раз внесен в него портерный или кулачнический элемент, несдобровать ему, как несдобровать университету, от которого пахнет казармой…

Впрочем, всё это длинно… Я слишком сердит за театр и готов два дня говорить на эту тему, но не писать. Жду к себе Кичеева. Потолкую с ним о занимаемом Вас вопросе. Со всеми потолкую, и если услышу что-либо интересное, то сообщу по Вашему адресу. А пока кланяюсь двумя головами (своей и Николаевой) и прошу не забывать, что у Вас есть покорнейший слуга

А. Чехов.

Не съездить ли нам как-нибудь мимоездом в Воскресенск? Стоит…

В Питере, быть может, побываю летом.

Коли увидите А. Д. Бродского*, то поклон ему. Он очень порядочный малый*.

Чехову Ал. П., 17 или 18 апреля 1883*

39. Ал. П. ЧЕХОВУ

17 или 18 апреля 1883 г. Москва.

Христос воскрес, град Таганрог, Касперовка*, Новостроенки* с в них находящимися! Поздравление с праздниками и с весной. Александру Павловичу, Анне Ивановне и Марии Александровне с няньками, мамками и кухарками салют, почет и уважение с силуэтом. (Острота «Москов<ского> листка».) Живы и здоровы. Писем от Вас не имеем и о Вас неизвестны. Живем сносно: едим, пьем. Есть пианино, мебель хорошая. Помнишь уткинскую мебель? Теперь вся она у нас*, и дядькина «роскошь» (включая в оную и картины с Coats Cº*) никуда не годится сравнительно с нашей. Мать и Марья живы и здравствуют. Кстати: Марья ревела, читая твое письмо, и поссорилась с батькой. Отец написал тебе без ее ведома*. Ты сильно бы обидел нас, ежели бы прислал хоть копейку. Уж ежели хочешь прислать, то пришли не денег, а вина… Мы сыты и одеты и ни в чем не нуждаемся — сам знаешь; и на Марью хватит. «Трубку» послал Лейкину*, несколько сократив ее и изменив «начальника отделения» на соответствующий чин. Лейкин давно уже мне не писал, не знаю судьбы твоего рассказа. Вероятно, фиаско: разговоров лишних много и… кто это племянник его — ства? Положение не естеств<енное>. Потом: нецензурно… Неискусно лавируешь. Надо тебе сказать, что сотрудничество твое в «Осколках» будет далеко не лишним. Рабочие там нужны, и Лейкин с удовольствием завозится с тобой. Пиши рассказы в 50–80 строк, мелочи et caet<era>… Посылай сразу по 5-10 рассказов… сразу их напечатают. Плата великолепная и своевременная. Посылай сам в Питер. Главное: 1) чем короче, тем лучше, 2) идейка, современность, à propos, 3) шарж любезен, но незнание чинов и времен года не допускается.

Еще, надо тебе сказать, «Осколки» теперь самый модный журнал. Из него перепечатывают, его читают всюду… И не мудрено. Сам видишь, в нем проскакивают такие штуки, какие редко найдешь и в неподцензурных изданиях. Работать в «Осколках» значит иметь аттестат… Я имею право глядеть на «Будильник» свысока и теперь едва ли буду где-нибудь работать за пятачок: дороже стал. А посему ничего не потеряешь, если на первых порах сильней поработаешь, перепишешь раза 2–3. Темы едва ли стеснят тебя… Не будь узок, будь пошире: на одних превосходительствах не выедешь.

В «Зрителе» платил издатель превосходно, но теперь, кажется, он уже уходит. У Давыдова ни гроша: во всё время выхода номеров он играл жалкую роль… Денег у него, как и прежде: 10 коп. в подкладке, другие 10 у Розки.

Теперь о деле. Не хочешь ли войти в компанию? Дело слишком солидное и прибыльное (не денежно, впрочем). Не хочешь ли науками позаниматься? Я разрабатываю теперь и в будущем разрабатывать буду один маленький вопрос: женский. Но, прежде всего, не смейся. Я ставлю его на естественную почву и сооружаю: «Историю полового авторитета»*. При взгляде (я поясняю) на естественную историю ты (как я заметил) заметишь колебания упомянутого авторитета. От клеточки до insecta[20] авторитет равен нолю или даже отрицательной величине: вспомни червей, среди которых попадаются самки, мышцею своею превосходящие самцов. Insecta дают массу материала для разработки: они птицы и амфибии среди беспозвоночных (см. птицы — ниже). У раков, пауков, слизняков — авторитет, за малыми колебаниями, равен нолю. У рыб тоже. Переходи теперь к несущим яйца и преимущественно высиживающим их. Здесь авторитет мужской = закон. Происхождение его: самка сидит 2 раза в год по месяцу — отсюда потеря мышечной силы и атрофия. Она сидит, самец дерется, — отсюда самец сильней. Не будь высиживанья — не было бы неравенства. У insecta у летающих нет разницы, у ползающих есть. (Летающий не теряет мышечной силы, ползающий норовит во время беременности залезть в щелочку и посидеть.) Кстати: пчелы — авторитет отрицательный. Далее: природа, не терпящая неравенства и, как тебе известно, стремящаяся к совершенному организму, делая шаг вперед (после птиц), создает mammalia[21], у которых авторитет слабее. У наиболее совершенного — у человека и у обезьяны еще слабее: ты более похож на Анну Ивановну, и лошадь на лошадь, чем самец кенгуру на самку. Понял? Отсюда явствует: сама природа не терпит неравенства. Она исправляет свое отступление от правила, сделанное по необходимости (для птиц) при удобном случае. Стремясь к совершенному организму, она не видит необходимости в неравенстве, в авторитете, и будет время, когда он будет равен нолю. Организм, который будет выше mammalia, не будет родить после 9-тимесячного ношения, дающего тоже свою атрофию; природа или уменьшит этот срок, или же создаст что-либо другое.

Первое положение, надеюсь, теперь тебе понятно. Второе положение: из всего явствует, что авторитет у homo[22] есть: мужчина выше.

3) Теперь уж моя специальность: извинение за пробел между историями естественной и Иловайского. Антропология и т. д. История мужчины и женщины. Женщина — везде пассивна. Она родит мясо для пушек. Нигде и никогда она не выше мужчины в смысле политики и социологии.

4) Знания. Бокль говорит, что она дедуктивнее*…и т. д. Но я не думаю. Она хороший врач, хороший юрист и т. д., но на поприще творчества она гусь. Совершенный организм — творит, а женщина ничего еще не создала. Жорж Занд не есть ни Ньютон, ни Шекспир. Она не мыслитель.

5) Но из того, что она еще дура, не следует, что она не будет умницей: природа стремится к равенству. Не следует мешать природе — это неразумно, ибо всё то глупо, что бессильно. Нужно помогать природе, как помогает природе человек, создавая головы Ньютонов, головы, приближающиеся к совершенному организму. Если понял меня, то: 1) Задача, как видишь, слишком солидная, не похожая на <…> наших женских эмансипаторов-публицистов и измерителей черепов. 2) Решая ее, мы обязательно решим, ибо путь верен в идее, а решив, устыдим кого следовает и сделаем хорошее дело. 3) Идея оригинальна. Я ее не украл, а сам выдумал. 4) Я ей непременно займусь.

Подготовка и материалы для решения есть: дедукция более, чем индукция. К самой идее пришел я дедуктивным путем, его держаться буду и при решении. Не отниму должного и у индукции. Создам лестницу и начну с нижней ступеньки, следовательно, я не отступлю от научного метода, буду и индуктивен. Рукопись едва ли выйдет толстая: нет надобности, ибо естественная история повторяется на каждом шагу, а история через 2 шага. Важны и шипучи выводы и идея сама по себе. Ежели хочешь войти со мной в компанию, то помоги. Оба сделаем дело, и, поверь, недурно сделаем. Чем мы хуже других? Ты возьмешь одну ступеньку, я другую и т. д.

Взявшись за зоологию, ты сейчас уже увидишь свое дело: колебания увидишь — пиши, что есть авторитет; где нет — пиши нет. В чем состоят колебания? Причины их? Важны ли они? И т. д. Статистика и общий вывод у каждого класса. Приемы Дарвина. Мне ужасно нравятся эти приемы! После зоологии — займемся антропологией, и чуть-чуть, ибо важного она мало даст. За сим займемся историей вообще и историей знаний. История женских университетов. Тут курьез: за все 30 лет своего существования женщины-медики (превосходные медики!) не дали ни одной серьезной диссертации, из чего явствует, что на поприще творчества — они швах*. Анатомия и тождество. Далее: сравнительное заболевание. Одинаковость болезней. Какими болезнями более заболевает мужчина, и какими женщина? Вывод после статистики. Нравственность. Статистика преступлений. Проституция. Мысль Захер-Мазоха*: среди крестьянства авторитет не так резко очевиден, как среди высшего и среднего сословий. У крестьян*: одинаковое развитие, одинаковый труд* и т. д. Причина этого колебания: воспитание мешает природе. Воспитание. Отличная статья Спенсера*.

При свидании я о многом поговорил бы с тобой и поговорю. Кончив через год курс, я специализирую себя на решении таких вопросов* естественным путем. Если хочешь заняться, то мы, гуляючи, не спеша, лет через 10 будем глазеть на свой небесполезный труд. Да и сами занятия принесут нам пользу: многое узнаем. Подумай и напиши. Мы столкуемся, и я вышлю тебе то, что следует. Терпения у меня хватит — это ты знаешь. Ну а тебе уж пора, слава богу, здоровила. Не стесняйся малознанием: мелкие сведения найдем у добрых людей, а суть науки ты знаешь, метод научный ты уяснил себе, а больше ничего и не нужно. Не тот доктор, кто все рецепты наизусть знает, а тот доктор, кто вовремя умеет в книжку заглянуть. Ежели же ты не согласишься, то будет жаль. Скучно будет одному ориентироваться в массе. Вдвоем веселей.

А за сим желаю всех благ. Держу экзамены и пока счастливо*. Перехожу на V курс. Был в заутрене и на страстях? Кланяюсь коемуждо.

А. Чехов.

* Памятуй, что совершенный организм творит. Если женщина не творит, то, значит, она дальше отстоит от совершенного организма, следовательно, слабее мужчины, который ближе к упомянутому организму.

Лейкину Н. А., после 17 апреля 1883*

40. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Апрель, после 17, 1883 г. Москва.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Посылаю Вам несколько рассказов* и ответ на Ваше письмо.

Вы à propos замечаете, что мои «Верба» и «Вор» несколько серьезны для «Осколков»*. Пожалуй, но я не посылал бы Вам не смехотворных вещиц, если бы не руководствовался при посылке кое-какими соображениями.

Мне думается, что серьезная вещица, маленькая, строк примерно в 100, не будет сильно резать глаз, тем более, что в заголовке «Осколков» нет слов «юмористический и сатирический», нет рамок в пользу безусловного юмора. Вещичка (не моя, а вообще) лёгенькая, в духе журнала, содержащая в себе фабулу и подобающий протест, насколько я успел подметить, читается охотно, сиречь не делает суши. Да у Вас же изредка, кстати сказать, между вещицами остроумнейшего И. Грэка* попадаются вещицы, бьющие на серьез, но тоненькие, грациозные, такие, что хоть после обеда вместо десерта ешь. Они не делают контры, а напротив… Да и Лиодор Иванович* не всегда острит, а между тем едва ли найдется такой читатель «Осколков», к<ото>рый пропускает его стихи не читая. Легкое и маленькое, как бы оно ни было серьезно (я не говорю про математику и кавказский транзит), не отрицает легкого чтения… Упаси боже от суши, а теплое слово, сказанное на Пасху вору, к<ото>рый в то же время и ссыльный, не зарежет номера. (Да и, правду сказать, трудно за юмором угоняться! Иной раз погонишься за юмором да такую штуку сморозишь, что самому тошно станет. Поневоле в область серьеза лезешь…) К Троице я пришлю Вам что-нибудь зеленое, à la «Верба». Буду серьезничать только по большим праздникам.

Аг<афоподу> Единицыну я написал*. Это мой брат, ныне чиновник, работавший в последние годы в московских изданиях. Работал сильно и в свое время с успехом: жил письмом. Был малый юмористом, ударился в лиризм, в фантасмагорию и, кажется… погиб для авторства. Хочется удрать от лиризма, но поздно, увяз. Его письма полны юмора, ничего смехотворней выдумать нельзя, но как станет строчить для журнала — беда, ковылять начнет. Будь он помоложе, из него можно было бы сделать недюжинного работника. Юморист он неплохой. Это можно видеть из одного того, что в таганрогскую таможню поступил, когда уж оттуда всё повыкрали. Я написал ему, и он пришлет Вам, наверное, что-нибудь. А за сим остаюсь всегда готовым к услугам

А. Чехов.

На 1-й день Пасхи я послал Вам рассказ: «Ваня, мамаша, тетя и секретарь»*. Получили?

Чехову Ал. П., 13 мая 1883*

41. Ал. П. ЧЕХОВУ

13 мая 1883 г. Москва.

83 13/V

Маленькая польза!* пожелав тебе самой большой пользы, ответствую тебе на твое письмо*. Прежде всего каюсь и извиняюсь: не писал долго по причинам, от редакции не зависящим. То некогда было, то лень… Не писал тебе и всё время был мучим совестью. Ты просил у меня совета касательно муки Nestl’я и, вероятно, ожидаешь его с понятным нетерпением, а я молчу и молчу… Прошу еще раз пардона. Спрашивал я докторов, читал, думал и пришел к убеждению, что ничего положительного нельзя сказать об этой муке. Одни против нее, другие проходят молчанием. Могу посоветовать только одно: как только заметишь понос, брось. (Не свой понос, а дочкин.) Корми свой плод тогда чем-нибудь другим, примерно коровьим молоком разбавленным. Весьма возможно, что летом будет понос. Мать слаба, ты выпивоха, жарко, плохое питание и т. д. Но робеть не надо. Этот поносик излечивается любым лекаришкой. Decoct. Salep. или альтейный отв<ар>, то и другое с каплями опия. На живот компресс. Кашек, хлеба, подсолнухов, чаю и горячих напитков не давай. Будет просить водки, не давай. Секи, а не давай. Коли поносы пойдут, недалеко до аглицкой*…водки, думаешь?…болезни*. Но и последнюю остановишь не столь лекарствами, сколь заботами о питании. Еду на днях в Воскресенск* и оттуда пришлю тебе наставление, как кормить, поить, сечь, лечить, предупреждать, что важно, что не важно, когда от грудей отнимать, когда кашу есть можно, каких рецептов докторских пугаться надо и т. д. Всё это важно и не берусь сочинять, тщательно не обдумав. Напишу по последним выводам наук, чем думаю избавить тебя от покушений покупать детские лечебники, воспитательники и т. п., на каковую покупку вы все так горазды, отцы детей. Пришлю непременно*. Слово твердо. А за сие ты пришлешь мне 100 руб. и как можно больше почтовых марок.

Прочел твой ответ на мое письмо*. Частию удивлен. Ты, братец, местами недопонял, местами перепонял. Никто не просил тебя выбрасывать себя за борт парохода. Зная, как плохо ты плаваешь, мог ли я, не свихнувшись с разума, дать тебе этот пагубный совет? Говорено было о произведениях, о субъективности. На природу свою дядькинскую, братец, не напирай. Карамзин и Жуковский ноют на каждом слове, а между тем менее всего пишут о себе. (Кстати, поздравляю тебя с дядькой, у которого есть медаль*. Ванька теперь подохнет от зависти.) Потом, неужели, чтобы знать Николкины работы*, нужно получать «Свет и тени»?* Ведь ты его видел не пять лет тому назад. Сколько картин у него было, когда ты уезжал? Потом-с, я писал о Марье, не разумея под ней ни филаретовки, ни курсистки*. Она есть то, чем была и при тебе. Никаких пропаганд не нужно (в кутузку еще чего доброго влезешь); я говорил об игнорировании личности, бывшем и сущем. О Мишке я молчал и думал, что сам ты его вспомнишь. Он и Марья терпели в одинаковой степени. Впрочем, далее… Говоря о завидующих газетчиках, я имел в виду газетчиков, а какой ты газетчик, скажи на милость? Я, брат, столько потерпел и столь возненавидел, что желал бы, чтобы ты отрекся имени, к<ото>рое носят уткины и кичеевы. Газетчик значит, по меньшей мере, жулик, в чем ты и сам не раз убеждался. Я в ихней компании, работаю с ними, рукопожимаю и, говорят, издали стал походить на жулика. Скорблю и надеюсь, что рано или поздно изолирую себя á la ты. Ты не газетчик, а вот тот газетчик, кто, улыбаясь тебе в глаза, продает душу твою за 30 фальшивых сребреников и за то, что ты лучше и больше его, ищет тайно погубить тебя чужими руками, — вот это газетчик, о к<ото>ром я писал тебе. А ты, брат, недоумение, обоняние, газ… ничтожество… газетчикхен. Я газетчик, потому что много пишу, но это временно… Оным не умру. Коли буду писать, то непременно издалека, из щелочки… Не завидуй, братец, мне! Писанье, кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 руб., к<ото>рые я получаю в месяц, уходят в утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. Плачу во все концы, и мне остается nihil[23]. В семью ухлопывается больше 50. Не с чем в Воскресенск ехать. У Николки денег тоже чертма́. Утешаюсь по крайней мере тем, что за спиной кредиторов нет. За апрель я получил от Лейкина 70 руб., и теперь только 13-е, а у меня и на извозца нет.

Живи я в отдельности, я жил бы богачом, ну, а теперь… на реках Вавилонских седохом и плакахом*…Пастухов водил меня ужинать к Тестову, пообещал 6 к. за строчку. Я заработал бы у него не сто, а 200 в месяц, но, сам видишь, лучше без штанов с голой ж<…> на визит пойти, чем у него работать*. «Будильник» я не терплю, и если соглашусь строчить в нем, то не иначе, как с болью. Чёрт с ними! Если бы все журналы были так честны, как «Осколки», то я на лошадях бы ездил. Мои рассказы не подлы и, говорят, лучше других по форме и содержанию, а андрюшки дмитриевы* возводят меня в юмористы первой степени, в одного из лучших, даже самых лучших; на литературных вечерах рассказываются мои рассказы, но… лучше с триппером возиться, чем брать деньги за подлое, за глумление над пьяным купцом, когда и т. д. Чёрт с ними! Подождем и будем посмотреть, а пока походим в сереньком сюртуке. Погружусь в медицину, в ней спасение, хоть я и до сих пор не верю себе, что я медик, а сие значит, что… так говорят по крайней мере, а для меня решительно всё одно… что не на свой факультет я попал. Но далее… Ты пишешь, что я забросал грязью Третьякова, умирающего от чахотки. Чахотка тут ни при чем, умирание тоже. В начале же письма я сделал оговорку, что я шпыняю не Ивана, не Петра, до коих мне нет никакого дела, а систему… Я писал тебе как беллетрист и как к лучшему из приятелей… К чему же тут чахотка и грязь? Лично против Л<еонида> В<ладимировича?> я ничего не имею, а напротив, мне делается скучно, когда я вспоминаю его лицо; я имел в виду данный недостаток, присущий не одному только ему, потому что не он один только барин. Я думал и думаю, что поздравительные письма нам с тобой не под силу, что их с успехом можно заменить беседами о том о сем… Думал, что ты так или иначе отзовешься об упомянутом недостатке, умалишь его, оправдаешь, напишешь, насколько я прав, насколько не прав (тема ведь хорошая), а ты запустил чахоткой и грязью… Лучше бы ты уж написал: «не осуждай!» — единственный грех моего письма, грех, как мне кажется, окупаемый литераторской стрункой. Далее…

Твою «Пасхальную ночь»* в архив спрятал и на будущий год за нее гонорар тебе вышлю. Кстати: «Глагол времен, металла звон» напечатаны*, и деньги я получил. Только недавно узнал, что получил их вместе со своим гонораром. По 5 к. за строчку. Отдам тому, кто к тебе поедет. «Зритель» погребен и отпет*. Более не воскреснет. Лейкин пишет*, что он 20 раз порывался напечатать твою «Трубку», но всё не решался: он никак не понял конца*. Просит тебя посылать ему. Пиши. Получишь кое-что назад, посетуешь, поскорбишь, а там приноровишься и будешь получать на муку Нестля. Деньги сгодятся, а в особенности в Таганроге, где лишняя четвертная более заметна, чем в Москве. Кстати, на будущий год наймешь мне в Карантине* на целое лето дачу. Врачом приеду и проживу с вами целое лето. Деньги будут и поживем. Насчет нашей поездки на юг положительного ничего нельзя сказать. К великому горю моему, половина экзаменов будет в конце каникул*, что сильно попортило мне лето. На что тебе сдалась тетка*? Хватил! Этакое оскудение тащить за 1200 верст, чтоб щупать кур! Да она тебя съест в тоске за Алексеем и тайком обкормит картошкой твой плод! Мать сильно просится к тебе. Возьми ее к себе, коли можешь. Мать еще бойка и не так тяжела, как тетка. Тетка молчаливей, но с ней трудней ужиться. Она злобствует втихомолку. Отец всем рассказывает, что у тебя замечательная должность. В пьяном виде он толкует про твой мундир, права и т. д. Опиши ему, пожалуйста, свой мундир и приплети хоть один табельный день, в к<ото>рый ты стоял в соборе среди великих мира сего…

«Ну, а Саша… как? — начинает он обыкновенно после третьей рюмки. — В Таганроге таможня первоклассная! Там, который служащий…» и т. д.

Далее… Как-то на праздниках в хмельном виде я написал тебе проект о половом авторитете*. Дело можно сделать, но сначала нужно брошюркой пустить. Тема годится для магистерской диссертации по зоологии… Возьмись-ка! Пиши и присылай марок.

Ну, что Гершка? <…> А тот гробик, что на Долгоруковской ул<ице> в окне стоял, уже большой вырос. Утони, Саша! Иногда люди умирают от долгого хождения по каменной лестнице. «Сомнамбулу» ищу*. У меня ее нет. Спрошу Турлыгина. У него, должно быть. Буду писать из Воскресенска, а ты пиши в Москву. Мне переправят твое письмо с оказией.

Наденьку Сок<ольникову>, кажется, к Вам справляют. А Гаврилка — жулик!

Бабакину И. И., до 24 мая 1883*

42. И. И. БАБАКИНУ

Май, до 24, 1883 г. Воскресенск.

Да, молодец… Спасибо… За это я тебя с собой в Москву возьму… Там ты нужнее будешь… Согласен?..

А. Чехонте.

Лейкину Н. А., 26 мая 1883*

43. Н. А. ЛЕЙКИНУ

26 мая 1883 г. Воскресенск.

26/V

Многоуважаемый Николай Александрович!

Благоволите сделать распоряжение, чтобы на сей раз гонорар был выслан мне не в Москву, а по следующему адресу:

г. Воскресенск (Московской губ.).

Подчеркиваю не без цели. Часто на письмах вместо Воскресенск пишут почему-то Вознесенск и пропускают «(Москов. губ.)», а Воскресенсков на Руси столько же, сколько в святцах Иванов и среди попов Беневоленских. Письмо же, на котором забывают поставить букву «г» (город), рискует очутиться в селе Воскресенском. Обитаю в Новом Иерусалиме, хожу в гости к монахам* и не вижу «Осколков». Не видел последних трех номеров и не знаю, сколько у вас статей моих ненапечатанных. Думаю, что хватит, а потому пока ничего не посылаю и почиваю на лаврах. Впрочем, вечером сяду писать троичный рассказ*. Если успею, то пошлю его вслед за этим же письмом. В Москве буду к 10 июню. Получу гонорар и улечу туда. Хорошая вещь лоно природы, но банкротиста и чревата «упущениями по службе» — лень, которою усыпано всё это лоно.

Погода прелестная. Тянет из нутра наружу. Нужно идти. Пожелав Вам всего лучшего, имею честь быть всегдашним Вашим слугою

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 4 июня 1883*

44. Н. А. ЛЕЙКИНУ

4 июня 1883 г. Воскресенск.

Уважаемый Николай Александрович!

Посылаю Вам несколько рассказов*. Прислал бы более и написал бы лучше, если бы не разленился. Летом я бываю страшным лентяем, хоть и мечтаю всю зиму о трудовом лете. Ничего с собой не поделаю.

О судьбе Ваших книг и письма не беспокойтесь*. Письмо Ваше я получил с оказией, а книги, наверное, уже получила моя семья и читает. В Москве я живу обстоятельно, семейно. Можете писать туда и посылать что угодно, и я всё получу. Впрочем, если посылка ценная, то мне придется самому получить, что произойдет не позднее 10-го июня. Если будете еще писать, то пишите на Москву. Рецензийку о Ваших книгах напишу* и, если сам не сумею где-либо тиснуть, отдам Пальмину*, дачного адреса которого, кстати сказать, я не знаю.

В «Стрекозу»* я сунулся не впервые*. Там я начал свое литературное поприще*. Работал я в ней почти весь 1880 год, вместе с Вами и И. Грэком. В том же году я бросил* работать по причинам, в Вашем письме изложенным. Вы пишете: «каяться будете»*. Я уже 25 раз каялся, но… что же мне делать, скажите на милость? Если мне присылать в «Осколки» всё то, что мне иногда приходится написать за один хороший зимний вечер, то моего материала хватит Вам на месяц. А я, случается, пишу не один вечер и написываю целую кучу. Куда же мне посылать всю эту кучу? От Москвы я открестился, работаю в ней возможно меньше, а в Питере я знаком только с двумя журналами. Volens-nolens приходится писать и туда, куда не хотелось бы соваться. Положение хуже губернаторского… Вы сами работали много и понимаете это положение. Я еще помыслю на эту тему.

Как-то мне* приходилось подписываться кое-где «Крапивой»*. Заявляю торжественно, что материя*, печатающаяся с тем же псевдонимом в «Стрекозе», не есть дело рук моих*.

Пишет ли Вам Агафопод Единицын?* У меня почти готов для Вас один (относительно) большой рассказ «До 29-го июня» и скоро будет готов другой, «29-е июня»*. Оба по охотницкой части. Кончу их и пришлю, а пока имею честь быть всегда готовым к услугам и уважающим

А. Чехов.

Кстати. Сделайте распоряжение о высылке* в мой счет «Осколок»* за сей год по следующему адресу:

«г. Воскресенск (Московск. губ.). Учителю приходского училища».

Лейкину Н. А., 25 июня 1883*

45. Н. А. ЛЕЙКИНУ

25 июня 1883 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Посылаю Вам моск<овские> заметки*, а с ними и одно маленькое заявление: пишу я юмористический фельетон впервые*. Неопытен и малосведущ. В актеры я не уйду, мельницей не займусь*, но не могу ручаться; что не буду сух, бессодержателен и, главное, не юмористичен. Буду стараться. Если годится, берите и печатайте, а если не годится, то… фюйть! Буду высылать Вам куплетцы, Вы выбирайте и, ради бога, не церемоньтесь. Данною Вам от бога властью херьте всё неудобное и подозреваемое в негодности. Я щепетилен, но не для «Осколок». Предложи мне эту работу другая редакция, я отказался бы или обошелся бы без этого заявления, но у Вас я слушаюсь и говорю правду. Если Вы даже вовсе похерите мои заметки и скажете мне «пас!», то и это я приму с легкою душою. Мне дороги не мои интересы, а интересы «Осколок». К «Стрекозам» и «Будильникам» я отношусь индифферентно, но печалюсь, если вижу в «Осколках» что-либо невытанцевавшееся, мое или чужое, — признак, что мне близко к сердцу Ваше дело, которое, как мне известно это по слухам и поступкам, Вы ведете с энергией и с верой.

Ранее моск<овские> заметки велись неказисто. Они выделялись из общего тона своим чисто московским тоном: сухость, мелочность и небрежность. Если бы их не было, то читатель потерял бы весьма мало. По моему мнению, в Москве некому писать к Вам заметки. Пробую свои силишки, но… тоже не верю. Я ведь тоже с московским тоном. Не буду слишком мелочен, не стану пробирать грязных салфеток и маленьких актеров, но в то же время я нищ наблюдательностью текущего и несколько общ, а последнее неудобно для заметок. Решайте… Скоро пришлю еще.

Книги получил*, читаю и благодарю. Вы сдержали Ваше обещание, но это не послужило мне добрым примером: я не сдержал обещание и не выслал рассказов. На этот раз прошу простить.

Был расстроен, а вместе со мной расстроилась и моя шарманка. Теперь пришел в себя и сажусь за работу. «Петров день»* (рассказ) вышел слишком длинен*. Я его переписал начисто и запер до будущего года, а теперь никуда не пошлю*. Сейчас сажусь писать для Вас*. Суббота у меня Ваш день. Завтра, вероятно, вышлю*, но… не верьте, впрочем… Я мало-помалу становлюсь Подхалимовым* и обманул Вас уж не раз…

А за сим позвольте оставаться Вашим покорнейшим слугою

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 27 июня 1883*

46. Н. А. ЛЕЙКИНУ

27 июня 1883 г. Воскресенск.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Простите*, ради бога, что заставил Вас писать 2 письма* об одном и том же и оставлял Вас долго в незнании относительно моск<овских> замет<ок>. Надеюсь, что Вы уже получили посланные мною два письма* и прочли мой ответ. Я отвечал Вам, что готов взять на себя ведение моск<овских> зам<еток>, но без ручательства, что буду веселее моих предшественников, ушедших в актеры и мельники. Я послал Вам на пробу заметки, но не знаю, угодил ли я Вам? Фельетонное дело не моя специальность, и я не удивлюсь, если Вы похерите всё посланное. А если не годится, херьте, елико возможно, — об этом молю. Всё то, что испорчено цензором, всё невытанцевавшееся, всё плохенькое, неспелое оставляйте без последствий — об этом паки молю. Мой товар — читателя деньги… Ваша же вина будет, если товар не понравится, с Вас спросится: Вы эксперт. К будущей неделе пришлю еще заметок. Если не сгодится, то пишите Пазухину. Мне думается, что и Пазухин не угодит Вам*. Лично я его не знаю, но знаком отчасти с его литературой. Он питомец «Моск<овского> листка», вечно сражающегося с грязными салфетками и портерными. И потом… Не могу я сопоставить «Осколки» с сотрудничеством человека, пишущего патриотические рассказы в табельные дни. Что может быть у них общего? Впрочем, на безрыбье и Фома человек… Пробуйте Пазухина. Если и он не сгодится, то… если только позволено будет посоветовать… отдайте злополучные заметки петербуржцу. За 700 верст живет от места происшествия, но не напишет хуже… Пробирает же у Вас провинцию Проезжий*, нигде не проезжая! А если это найдете неудобным, то… почему бы и вовсе не упразднить этих заметок? Если нет хороших, то не нужно никаких… Если отдадите петербуржцу, то ни я и, надеюсь, ни Лиодор Иванович не откажемся присылать сырой материал, ежели таковой будет.

К «Стрекозе» не ревнуйте. Рассказ, напечатанный там*, длинен для «Осколок» (ровно 150 строк). Какие беспорядки в этом «русском J<ournal> Amusant»!* В одном рассказе столько опечаток, что читающему просто жутко делается! Вместо «барон» — «бабон», вместо «мыльная вода» — «пыльная вода» и проч. В 1880 г. было то же самое. Не могут корректора порядочного нанять… Писать туда больше не стану.

Гонорар высылайте в Воскресенск (Моск<овской> губ.). Я теперь в Воскресенске и в Москве, но чаще в первом. Я не хворал, но стих на меня такой нашел: не делается, не пишется… Стих этот обыкновенно не долго длится. Ковыляю, ковыляю, да вдруг и сяду за дело… Если еще не поздно, то упраздните те мои две безделушки*, о которых Вы пишете.

К письму прилагаю экспромтец*. Это апропо̀, чтоб в письме ровно на 7 коп. было (по весу).

«До 29-го июня»* написал, но никуда не послал*. Для Вас длинно. Если хотите, то вышлю. Вчера мировой судья* мне сказывал, что стрелять возбраняется в «этих краях» не до 29-го июня, как было ранее, а до 15-го июля. Строк в рассказе много. Мерять не умею, а думаю, что 200–250 будет minimum. Заглавие не важно. Изменить можно… Сокращать жалко.

Получил приглашение от «Новостей дня»*…Что за штука, не ведаю, но штука новая. Кажется, подцензурная штука. Придется смешить одних только наборщиков да цензора, а от читателей прятаться за красный крест… Во главе сего издания Кичеев, бывший редактор «Будильника».

В заключение вопрос: не находите ли Вы, что я надоедаю Вам продлинновенностью своих писем? А за сим, пожелав Вам и «Осколкам» всех благ, остаюсь всегда готовым к услугам

А. Чехов.

P. S. Черкните 2 слова* мне в Воскресенск о судьбе и качествах моих заметок*. Прошу для руководства.

Лейкину Н. А., между 31 июля и 3 августа 1883*

47. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Между 31 июля и 3 августа 1883 г. Москва.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Просматривал сейчас последний номер «Осколок» и к великому ужасу (можете себе представить этот ужас!) увидел там перепутанные объявления*. Такие же объявления я неделю тому назад изготовил для «Осколок» — и в этом весь скандал. Пропали, значит, мои объявления! Вещичка ерундистая и не стоит возиться с ней в двух номерах… Во всяком случае посылаю. Если годятся, то спрячьте и пустите месяцев через 5–6*.

Живу теперь в Москве, куда и благоволите адресоваться в случае надобности. Извините за лентяйство! Лето — ничего не поделаешь… Одни только поэты могут соединять свое бумагомарательство с лунными ночами, любовью… В любви объясняется и в то же время стихи пишет… А мы, прозаики, — иное дело…

Был в Богородском у Пальмина. Под столом четверть… На столе огурчики, белорыбица… И все эти сокровища нисколько не мешают ему работать чуть ли не в десяти изданиях. Выпил у него 3 рюмки водки. Был у него с дамами… И дам угостил он водкой…

Написал я рецензийку на Ваших «Карасей и щук». Сунулся с ней — и оказывается, что о Вашей книге уже везде говорилось. Был на днях у Пушкарева на даче и просил места в «Мирском толке» (подписчиков много — около 2500–3000) и покаялся, что попросил… Было бы мне без спроса взять и напечатать… Он*, видите ли, на мою заметку о его свече разобиделся*…За незнанием автора заметки, бранит Вас… Авось, суну куда-нибудь*…Время еще не ушло… Я с учено-литературно-возвышенной точки зрения хватил. Высоким слогом и с широковещательной тенденцией… и в то же время весьма искренно.

Сажусь писать заметки. Какова судьба моего «Трагика»?* Неплохой рассказ вышел бы, если бы не рамки… Пришлось сузить даже самую суть и соль… А можно было бы и целую повесть написать на эту тему. За сим с почтением имею честь быть

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 6 августа 1883*

48. Н. А. ЛЕЙКИНУ

6 августа 1883 г. Москва.

6/VIII

Многоуважаемый Николай Александрович!

Пишу Вам, хотя Вы, по словам Пальмина, и в Гельсингфорсе.

Посылаю и заметки, и рассказы*. Один рассказ («Дочь Альбиона») длинен. Короче сделать никак не мог. Если не сгодится, то благоволите прислать его мне обратно.

Рисунки в последнем номере восхитительны*. И подписи недурны. Вообще «Осколки» идут впереди всех наших юмористических журналов.

В Москве они нравятся публике. Жаль, что лучшее постигает Ваше «увы и ах»!* По передовым рисункам видно, какую войну Вы ведете с цензурой. Не подгуливай Ваши передовицы, прелесть был бы журнал. В предпоследнем номере подгуляла и серединка: французская карикатура, ранее Вас похищенная «Будильником»*, и ноты*. Ноты не весьма блестящие… Впрочем, это неважно. К Вам мало-помалу перетащатся все работники… и скоро и в тексте не будет грешков, которые приходится делать очень часто по необходимости. Если Вам удастся сгруппировать вокруг себя все ныне разбросанные силенки, то Россия будет иметь очень сносный юмористический журнал. А силенки есть, и хороший редактор может употребить их отечеству на пользу… В «Будильнике» и многих других попадаются иногда прекрасные вещички, — значит, есть где-то кто-то… Всех бы их собрать в одну кучу. Где куча, там и выбор возможен.

Простите за помарки. Ужасный я неряха! Если моя рекомендация что-нибудь да значит, то рекомендую* ради упомянутого выбора:

Евгения Вернера*, молодого и маленького поэта и прозаика. Стихи его мне не особенно нравятся, но зато рассказики бывают весьма неплохие. Изредка, впрочем. Работает в «Будильнике» и еще кое-где под псевдонимом «Веди». Молод и подает надежды. Кажется, его стишки были уже в «Осколках». Если примете его радушно, то с усердием поработает и лучшее Вам пришлет. Природу любит расписывать, но это со временем пройдет. Выровняется со временем… Мой московский конкурент.

В. Д. Сушков* из Казани — тоже маленький, хотя и артиллерийский штабс-капитан и разных орденов кавалер. Мой приятель. Состоит адъютантом при бригадном генерале. Пишет стихи и прозу. Либерален и, что весьма важно, умен. Работал у Вас под псевдонимом «Егоза». Большой почитатель «Осколок» и работает в них с наслаждением. Пишет пустячки, но, не окаченный холодным ответом почтового ящика, согретый радушным приемом, может дело сделать. Во время оно работал в «Стрекозе». Знаменит тем, что из-за него одну газету прикрыли*. Малый славный и писака небесполезный. Человек, о котором нельзя судить по 2–3 присылам. Немножко сердится на Вашу контору, или, вернее, находится в неведении относительно стоимости своих произведений, так как счета при гонораре не получил. После лагерей будет писать к Вам. Пока только за неимением места ограничиваюсь двумя. А за сим остаюсь В<аш> с<луга>

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 11 августа 1883*

49. Н. А. ЛЕЙКИНУ

11 августа 1883 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Получил Ваше письмо* и прочел его брату-художнику*. Рисунок у него готов, но на кальке. Торшона в Москве нигде нет. Как быть? Брат повергнут в печаль. Рисунок превосходный, стихи цензурные*, и страничка «Осколков» удалась бы как нельзя лучше, но увы! Мы (т. е. я и брат) порешили прибегнуть к Вашей любезности. Если у Вас найдется свободная минутка, то сделайте милость, распорядитесь о высылке по моему адресу и в мой счет двух-трех листов торшона (рудометовского?). Прошу Вас и сам браню себя во все лопатки: Вам, занятому человеку, не до торшона. Но Вы поручите кому-нибудь. Спасибо Вам будет великое и от меня, и от брата, и от поэта.

В Питере у меня много приятелей, праздношатающихся и не праздношатающихся. Мог бы я к ним обратиться, но не знаю их дачных адресов. Приходится отнимать у Вас время.

Недавно послал Вам пакет*.

Занят я ужасно. Музы мои плачут, видя меня равнодушным. До половины сентября придется для литературы уворовывать время.

Кстати посылаю Вам рассказ Агафопода Единицына*. Еще раз простите за беспокойство. Авось, и мне удастся когда-либо услужить Вам — этим только и утешаю себя, беспокоя Вас.

Брат-художник живет вкупе с братом-литератором. Адрес общий.

Кланяюсь Вам и остаюсь всегда готовым к услугам, уважающий

А. Чехов.

В «Новостях дня»*, разумеется, не работаю*.

Аг<афопод> Единицын собирается прислать Вам штук 5 рассказов. Просит не судить по посылаемому о его литераторских способностях.

Видел Е. Вернера, поругал его за то, что он по малолетству работает чёрт знает где, и внушил ему, что он погибнет и станет пьяницей, если будет сотрудничать в москов<ских> изданиях. Поверил. Он пришлет Вам, а Вы поглядите. Думаю, что сгодится… Малый с огоньком, а главное, начинающий… Жаль будет, если завязнет в лапах московских целовальников.

Лейкину Н. А., между 21 и 24 августа 1883*

50. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Между 21 и 24 августа 1883 г. Москва.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Настоящий присыл принадлежит к неудачным. Заметки бледны, а рассказ не отшлифован* и больно мелок. Есть темы получше, и написал бы побольше и получил, но судьба на этот раз против меня! Пишу при самых гнусных условиях. Передо мной моя не литературная работа, хлопающая немилосердно по совести, в соседней комнате кричит детиныш приехавшего погостить родича*, в другой комнате отец читает матери вслух «Запечатленного ангела»*…Кто-то завел шкатулку, и я слышу «Елену Прекрасную»… Хочется удрать на дачу, но уже час ночи… Для пишущего человека гнусней этой обстановки и придумать трудно что-либо другое. Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и дело подходит ко мне и заводит речь о медицине. «У дочки, должно быть, резь в животе — оттого и кричит»… Я имею большое несчастье быть медиком, и нет того индивидуя, который не считал бы нужным «потолковать» со мной о медицине. Кому надоело толковать про медицину, тот заводит речь про литературу…

Обстановка бесподобная. Браню себя, что не удрал на дачу, где, наверное, и выспался бы, и рассказ бы Вам написал, а главное — медицина и литература были бы оставлены в покое.

В сентябре удеру в Воскресенск, если погода не воспрепятствует. От Вашего последнего рассказа я в большом восторге*.

Ревет детиныш!! Даю себе честное слово не иметь никогда детей… Французы имеют мало детей, вероятно потому, что они кабинетные люди и в «Amusant» рассказы пишут. Их, слышно, хотят заставить иметь побольше детей — тема для «Amusant» и для «Осколков» в виде карикатуры «Положение дел во Франции». Входит полицейский комиссар и требует иметь детей.

Прощайте. Думаю, как бы и где бы задать храповицкого.

С почтением имею честь быть

А. Чехов.

Дюковскому М. М., 24 или 25 августа 1883*

51. М. М. ДЮКОВСКОМУ

24 или 25 августа 1883 г. Москва.

Иван несет это письмо к почтовому ящику и без всякой церемонии читает следующее:

Многоуважаемый Михаил Михайлович! Заклинаю Вас Вашим террарием и той девицей в голубом платье*, которая висит у Вас над дверью. Пришлите или притащите по возможности скорее «Письма Шлиммозеля к Акулине Ивановне»*, находящиеся в переплете. Приходите сами. Приехал Александр с супругой и дитёй. Ночую на кровати Наташеву*, которая уехала в Питер и приедет 26 — го августа — в день своих именин. Занят работой по горло. Кланяется Вам бабулька*. Жду письма: о них критику делать буду. Дитё кричит, чего и Вам желаю. Ваш всегда покорный слуга, надоевший Вам с книгами,

А. Чехонте.

На обороте:

Калужские ворота. Мещанское училище.

         Его высокоблагородию

Михаилу Михайловичу Дюковскому.

Морозовой М. И., 27 августа 1883*

52. М. И. МОРОЗОВОЙ

27 августа 1883 г. Москва.

Рукой Е. Я. Чеховой:

1883 года. Августа 27 дня.

Милая моя и дорогая Марфачка.

Я в Москве приехала 20-го числа в субботу утром, в Воронеже была сутки, поклонилась святым мощам св. Митрофана, а теперь разказываю своей семье как я у вас приятно проводила время, Машу еще я не видела она в Воскресенске или за Воскресенском в Бабкине послали к ней письмо она скоро приедет, добрым Ануфрию Ивановичу Надежде Александровне Варваре Ивановне Дарье Ивановне Витичке и Аничке мой поклон и благодарю их всех за приятное гостеприимство. По реестру Надежды Александровны я всё купила и выписочку привезла в Москву. Варенье довезла хорошо и отдала Феничке она благодарит и всемь кланяетца и тебе Марфачка она очень благодарна, пиши мне пожалуста скорей.

Пелагеи Наумовне передайте поклон от меня, так плохо пишу пожалуста никому не показывай письмо а порви.

Е. Чехова.

Рукой Н. П. Чехова:

Милая тетя Марфочка!

Мама, кажется, не увидит Ивана Ивановича, так как почему-то он к нам не зайдет. По всей вероятности, у него дела много. Побраните за это его. Мама по делу Дарьи Ивановны может Вам сказать следующее: во второй гимназии есть вакансия на место ученика третьего класса. Плата за полный пенсион (т. е. за учение, стол, квартиру тут же в здании, стирки и за прочие неприятности с одёжей вместе) 300 р. в год.

Кланяюсь Вам, Дарье и Варваре Ивановнам, Надежде Александров<не>, Анофрию Ивановичу и Виктору Викторовичу.

Н. Чехов.

Антон женится, берет завидную партию! Каналья[24].

Кланяюсь Вам и целую ручку. Посылаю карточку. На будущий год приеду. Чем больна дочка Анофрия Ивановича?* Мать рассказывала, да я мало разобрал. Купайте ее в соленой воде, раз в день, по утрам. (Ложка соли на корыто — на два ведра.) Впрочем, Ваши доктора лучше знают. Как поживаете?

Передайте таганрогским барышням, что тоскую за ними ужасно. Не изменил им, несмотря на массу искушений. Кланяюсь всем. Как погнивает поп Покровский*? Еще не поступил в гусары?* Написал бы еще, да некогда.

Прощайте.

Ваш Антон Чехов.

Николай женится. Берет жгучую брюнетку с 20 тысячами приданого. Кроме денег: две перины, одна теща и много всякой всячины. Я задыхаюсь от зависти.

Рукой Е. Я. Чеховой:

оба врут не женятца, посылаю карточки свою, Мишину и Алешину.

Мать врет. Она у нас врунья. Любит пасьянсы.

Лейкину Н. А., 5 сентября 1883*

53. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 сентября 1883 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Получил и торшон и гонорар: за то и другое большое спасибо. Вы писали мне, что Вам не понравились ни рисунок брата, ни стихи Пальмина*. По-моему, рисунок неплох, стихи же обыкновенные, как и все пальминские стихи. Страничка ничего себе… В московских редакциях понравилась.

Брат будет рисовать* Вам по утвержденным редакцией темам. Сегодня он посылает один рисуночек на мою собственную тему*. Этот рисуночек в силу своей малости не идет в счет абонемента. Пусть он будет вне правил. Остальные рисунки будут с паспортами от Вас. Впрочем, если когда придет рисуночек, Вами предварительно не утвержденный, и ежели таковой не понравится, Вы можете не помещать его. Николай не будет в претензии. В матушке Москве всё сойдет. Сходили мои иностранные романы*, сойдут и его рисунки. Темки есть кое-какие.

Кстати: высылайте нам гонорар в одном пакете, удобства ради. Ваша контора выслала мне вместо 50,08 к. — 50,80 к. На 72 коп. больше. Присланное не соответствует итогу. Ноль всю бухгалтерию испортил.

Как, однако, исправно Вы гонорар высылаете! Нам, москвичам, это в диковинку. Бывало, я хаживал в «Будильник» за трехрублевкой раз по десяти.

Спасибо за обещание побывать у меня в половине сентября. Я живу в Головином переулке. Если глядеть со Сретенки, то на левой стороне. Большой нештукатуренный дом, третий со стороны Сретенки, средний звонок справа, бельэтаж, дверь направо, злая собачонка.

Посылаю фельетон*. Что-нибудь из двух: или в Москве событий нет, или же я плохой фельетонист. Кланга ругать больше не буду*. Посылаю* при сем подпись к рисунку*, который Вы получите вместе с этим письмом. А за сим…

Остаюсь всегда уважающим

А. Чехонте.

5-го с<ентября>.

Лейкину Н. А., 19 сентября 1883*

54. Н. А. ЛЕЙКИНУ

19 сентября 1883 г. Москва.

19 сентябрь.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Зима вступает в свои права. Начинаю работать по-зимнему. Впрочем, боюсь, чтоб не сглазить…

Написал Вам пропасть, дал кое-что в «Будильник»* и в чемодан про запас спрятал штучки две-три… Посылаю Вам «В ландо»*, где дело идет о Тургеневе, «В Москве на Трубе*». Последний рассказ имеет чисто московский интерес. Написал его, потому что давным-давно не писал того, что называется легенькой сценкой. Посылаю и еще кое-что*. Заметки опять не того*…Отдано мною большое место «Училищу живописи» не без некоторого основания. Во-первых, всё художественное подлежит нашей цензуре, потому что «Осколки» сами журнал художественный, а во-вторых, вокруг упомянутого училища вертится всё московское великое и малое художество. В-третьих, каждый ученик купит по номеру, что составит немалый дивиденд, а в-4-х, мы заговорим об юбилее раньше других*. Я мало-помалу перестаю унывать за свои заметки. В ваших питерских заметках* тоже мало фактов. Всё больше насчет общего, а не частного… (Прекрасно ведутся у Вас эти заметки… Остроумны и легки, хотя и ведет их, по-видимому, юрист*.) Потом, я уже два раза съел за свои заметки «подлеца» от самых искренних моих, а А. М. Дмитриев рассказывал мне, что он знает, кто этот Рувер. «Он в Петербурге живет… Ему отсюда посылается материал… Талантлив, бестия!»

Недавно я искусился. Получил я приглашение от Буквы написать что-нибудь в «Альманах Стрекозы»… Я искусился и написал огромнейший рассказ в печатный лист. Рассказ пойдет. Название его «Шведская спичка»*, а суть — пародия на уголовные рассказы. Вышел смешной рассказ. Мне нравятся премии «Стрекозы».

Вы пишете, что Пальмин дикий человек*. Немножко есть, но не совсем… Раза два он давал мне материал для заметок, и из разговоров с ним видно, что он знает многое текущее. Проза его немножко попахивает чем-то небесно-чугунно-немецким, но, ей-богу, он хороший человек. Вчера у меня были большие гимназисты… Глядели «Суворина на березе» и не поняли*.

Прощайте. С почтением имею честь быть

А. Чехов.

Чехову Ал. П., между 15 и 28 октября 1883*

55. Ал. П. ЧЕХОВУ

Между 15 и 28 октября 1883 г. Москва.

Брат наш мерзавец Александр Павлович!

Первым делом, не будь штанами и прости, что так долго не давал ответов на твои письма*. Виновата в моем молчании не столько лень, сколько отсутствие досуга. Минуты нет свободной. Даже пасьянсов не раскладываю за неимением времен. У меня (вопреки, скотина, твоему желанию, чтобы я при переходе на V курс порезался) выпускные экзамены, выдержав кои, я получу звание Качиловского*. Отзываются кошке мышкины слезки; так отзывается и мне теперь мое нерадение прошлых лет. Увы мне! Почти всё приходится учить с самого начала*. Кроме экзаменов (кои, впрочем, еще предстоят только) к моим услугам работа на трупах, клинические занятия с неизбежными гисториями морби, хождение в больницы… Работаю и чувствую свое бессилие. Память для зубрячки плоха стала, постарел, лень, литература… от вас водочкой пахнет и проч. Боюсь, что сорвусь на одном из экзаменов. Хочется отдохнуть, а… лето так еще далеко! Мысль, что впереди еще целая зима, заставляет мурашек бегать по моей спине. Впрочем, к делу…

А у нас новости. Начну со следующей страницы.

14-го октября умер мой друг и приятель Федор Федосеевич Попудогло. Для меня это незаменимая потеря. Федосеич был не талант, хоть в «Будильнике» и помещают его портрет*. Он был старожил литературный и имел прекрасный литературный нюх, а такие люди дороги для нашего брата, начинающего. Как тать ночной*, тайком, хаживал я к нему в Кудрино, и он изливал мне свою душу. Он симпатизировал мне. Я знал вся внутренняя его. Умер он от воспаления твердой оболочки мозга, хоть и лечился у такого важного врача, как я. Лечился он у 20 врачей, и из всех 20 я один только угадал при жизни настоящий недуг. Царство ему небесное, вечный покой. Умер он от алкоголя и добрых приятелей, nomina коих sunt odiosa[25]. Неразумие, небрежность, халатное отношение к жизни своей и чужой — вот от чего он умер 37 лет от роду.

Вторая новость. Был у меня Н. А. Лейкин*. Человечина он славный, хоть и скупой. Он жил в Москве пять дней и все эти дни умолял меня упросить тебя не петь лебединой песни*, о которой ты писал ему. Он думает, что ты на него сердишься. Твои рассказы ему нравятся, и не печатаются они только по «недоумению» и незнанию твоему «Осколок».

Вот слова Лейкина:

«И как бы ловко он сумел почесать таможню и как много у него материалу, но нет! — пишет про какую-то китайщину „там-од-зню“, словно боится чего-то… Писал бы прямо „таможня“, с русскими именами… Цензура не возбраняет».

Где нет китайщины, там убийственная лирика. Пиши, набредешь на истинный путь. Лишний заработок окупит своею прелестью первые неудачи. А неудачи плевые: твои рассказы были печатаны в «Осколках».

С Лейкиным приезжал и мой любимый писака, известный Н. С. Лесков. Последний бывал у нас, ходил со мной в Salon, в Соболевские вертепы*…Дал мне свои сочинения с факсимиле*. Еду однажды с ним ночью. Обращается ко мне полупьяный и спрашивает: — «Знаешь, кто я такой?» — «Знаю». — «Нет, не знаешь… Я мистик…» — «И это знаю…» Таращит на меня свои старческие глаза и пророчествует: — «Ты умрешь раньше своего брата». — «Может быть». — «Помазую тебя елеем, как Самуил помазал Давида*…Пиши». Этот человек похож на изящного француза и в то же время на попа-расстригу. Человечина, стоящий внимания. В Питере живучи, погощу у него. Разъехались приятелями.

Насчет рыбы и сантуринского будешь иметь дело с фатером*, специалистом по части юридического. У меня, признаться, денег нет, да и некогда их заработывать. Места тебе не ищу прямо из эгоистизма: хочу лето с тобой провести на юге. Дачи не ищи, ибо можешь не угодить. Вместе поищем.

Ты так смакуешь, описывая свои красненькие и синенькие*, что трудно узнать в тебе лирика. Не ешь, брат, этой дряни! Ведь это нечисть, нечистоплотство! Синенькое тем только и хорошо, что на зубах хрустить, а от маринованной (наверное, ужасно) воняет сыростно-уксусной вонью. Ешь, брат, мясо! Похудеешь в этом подлом Таганроге, если будешь жрать базарную дрянь. Ты ведь неумеренно ешь, а в пьяном виде наешься и сырья. Хозяйка твоя смыслит в хозяйстве столько же, сколько я в добывании гагачьего пуха, — уж по одному этому будь осторожен в пище и ешь разборчиво. Мясо и хлеб. По крайней мере Мосевну* не корми чем попало, когда вырастет. Пусть она не ведает теткиных коренчиков, отцовского соуса с «катушками», твоего «покушать» и маменькиного лучшенького кусочка. Воспитай в ней хоть желудочную эстетику. Кстати об эстетике. Извини, голубчик, но будь родителем не на словах только. Вразумляй примером. Чистое белье, перемешанное с грязным, органические останки на столе, гнусные тряпки, супруга с буферами наружу и с грязной, как Конторская ул<ица>, тесемкой на шее… — всё это погубит девочку в первые же годы. На ребенка прежде всего действует внешность, а вами чертовски унижена бедная внешняя форма. Я, клянусь честью, не узнавал тебя, когда ты жил у нас 2 месяца тому назад. Неужели это ты, живший когда-то в чистенькой комнате? Дисциплинируй, брат, Катек! Кстати о другого рода опрятности… Не бранись вслух. Ты и Катьку* извратишь, и барабанную перепонку у Мосевны запачкаешь своими словесами. Будь я на месте Анны Ивановны, я тебя колотил <бы> ежеминутно. Кланяюсь А<нне> И<вановне> и племяшке. Девочку у нас почитают. В «Будильнике» еще не печатают твоего. Когда начнут печатать, уведомлю.

Чехов.

Чехову Ал. П., около 20 октября 1883*

56. Ал. П. ЧЕХОВУ

Около 20 октября 1883 г. Москва.

Будь благодетелем, справься, когда Николке ехать в Таганрог в отношении и рассуждении солдатчины*. Справься в думе и, по возможности, скорей уведомь,

Tuus[26] А. Чехов.

Чехову И. П., вторая половина октября 1883*

57. И. П. ЧЕХОВУ

Вторая половина октября 1883 г. Москва.

<…>[27] относительно свободной. Перебейся как-нибудь.

Пустим все пружины в ход*, пружины свои и бабьи, но памятуй, что мы не Поляковы и не Губонины, сразу сделать не сумеем.

Мне было бы приятно, если бы ты служил в Москве. Твое жалованье и мои доходишки дали бы нам возможность устроить свое житье по образу и подобию божию*. Живу я мерзко. Зарабатываю больше любого из ваших поручиков, а нет ни денег, ни порядочных харчей, ни угла, где бы я мог сесть за работу. С Николаем мне не жить, не потому что я этого не хочу, а потому, что он сам не захочет. Он до 70-летнего возраста не расстанется со своими перинками и портерным образом жизни. В настоящее время денег у меня ни гроша. С замиранием сердца жду 1-го числа, когда получу из Питера*. Получу рублей 60 и тотчас же их ухну.

Получаю «Природу и охоту», как сотрудник*. Это толстые книги. Читаю в них описания аквариумов, уженья рыбы и проч. Нового пропасть узнал. Хорошие есть статьи, вроде аксаковских*. Летом пригодятся. Если будешь на будущий год обитать в провинции, то буду высылать тебе этот хороший журнал. Там и про голавлей найдешь и про пескарей. У меня он за весь год.

Никуда не хожу и работаю. Занимаюсь медициной и стряпаю плохой водевиль*.

Насчет хлопот буду извещать письменно.

А. Чехов.

Поклоны всем. Жалею, что не могу пообедать у Эдуарда Ивановича.

10-го ноября Пушкарев* ожидает 100 000. Свеча его пошла в ход*. Думает он строить завод в компании с питерцами. Если дело его выгорит, то у него, пожалуй, можно будет выцарапать приличное место.

NB. С Яковлевым я еще не говорил*, ибо еще не видел его.

Писать вторично буду скоро.

Юношевой Е. И., 2 ноября 1883*

58. Е. И. ЮНОШЕВОЙ

2 ноября 1883 г. Москва.

Посылаю Вам жука*, умершего от безнадежной любви к одной курсистке. Панихиды ежедневно. Сжальтесь над ним хоть после его смерти и упокойте прах его в Вашей коллекции.

Судьба этого жука может служить уроком для некоторых художников* (которые, кстати сказать, не имеют средств для кормления семейства).

Неизвестный.

Лейкину Н. А., 10 декабря 1883*

59. Н. А. ЛЕЙКИНУ

10 декабря 1883 г. Москва.

10/XII

Уважаемый Николай Александрович!

Посылаю Вам заметки*. На сей раз они вышли у меня, говоря искренно, жалки и нищенски тощи. Материал так скуден, что просто руки отваливаются, когда пишешь. Взял я воскресные фельетоны в «Новом времени» (субботний), в «Русских ведомостях», вообще во всех московских, перечитал их, но нашел в них столько же нового, сколько можно найти его на прошлогодней афише. Слухов и говоров никаких. О ерунде же писать не хочется, да и не следует.

Вообще не клеится мой фельетон. Не похерить ли Вам Рувера?* Руверство отнимает у меня много времени, больше, чем осколочная беллетристика, а мало вижу я от него толку. Пригласите другого фельетониста. Ищите его и обрящете*. Если же не обрящете, то соедините провинциальные заметки с московскими — не скверно выйдет. Искренно сожалею, что не сослужил своей службы, как подобает и как бы Вам хотелось. Жалко и 15 целковых, к<ото>рые давали мне каждый месяц мои заметки.

Я крайне утомлен, зол и болен. Утомили меня мои науки и насущный хлеб, к<ото>рый в последний месяц я должен был заработать в удвоенной против обыкновения порции, так как брат-художник воротился из солдатчины только вчера. Приходилось работать чёрт знает где — причина, почему для прошлого номера не дал Вам рассказа. Так записался и утомился, что не дерзнул писать в «Осколки»: знал, что напишу чепуху. К утомлению прибавьте геморрой (черти его принесли). Три дня на прошлой неделе провалялся в лихорадке. Думал, что тифом от больных заразился, но, слава богу, миновала чаша.

Николай приехал, и станет легче.

Рассказ «Беда за бедой» не печатайте*. Я нашел ему пристанище в первопрестольном граде. Назад тоже не присылайте. Я черновик отдал.

Не писать ли «Оск<олки> моск<овской> жизни» компанией? Пусть Вам шлет, кто хочет, куплетцы, а Вы стройте из них фельетоны. Я тоже буду присылать, ежели будет материал.

Отчего Вы в прошлых заметках про Желтова* выкинули? Желтов известен в Москве, и настолько, что стоит его продернуть. Его все знают. Да и вообще я писал о людях только известных (исключение: Белянкин*) Москве.

И на сей раз не шлю Вам рассказа. 16-го декабря и 20-го у меня экзамены. Боюсь писать. Не сердитесь. Когда буду свободен, буду самым усерднейшим из Ваших сотрудников. И в голове у меня теперь как-то иначе: совсем нет юмористического лада!

Прошу извинения и кланяюсь.

Ваш покорный слуга

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 25 декабря 1883*

60. Н. А. ЛЕЙКИНУ

25 декабря 1883 г. Москва.

25/XII

Многоуважаемый Николай Александрович!

Прежде всего поздравляю Вас с праздниками и свидетельствую Вам мое искреннее уважение. Вкупе с поздравлением шлю Вам и «Осколкам» тысячи пожеланий. С Новым годом поздравлю 31-го декабря — в день отправки литературного транспорта.

Ваше нежелание херить Рувера более чем лестно для Вашего покорнейшего слуги. Ладно, буду продолжать мой фельетон. Слушаюсь. Буду продолжать, а Вы не забывайте 2-х условий, кои я прилагаю при сем моем согласии: a) продолжайте снисходить слабостям руверским и b) без всяких церемониев уведомьте, ежели на Вашем жизненном пути встретится более подходящий фельетонист; чего не бывает под луной? Бывают «потопы, огни, мечи, трусы» (молитва к Иисусу сладчайшему)*, бывают и добрые встречи.

Два куплетца уже накатал для заметок*. Завтра сяду писать что-нибудь новогоднее. Теперь я свободен, аки ветр. Свобода эта продлится до половины января. Каким-то чудом удалось мне пересилить мою лень, и я, сверх всяких собственных ожиданий, спихнул с плеч самое тягчайшее. Выдержал до Рождества труднейшие экзамены и за этими экзаменами забыл всё, что знал по медицине. Медикам старших курсов ужасно мешают заниматься делом эти экзамены*, подобно тому как отдание чести мешает городовым исполнять их прямые обязанности. Вместо того чтобы работать у клиницистов, мы зубрим, как школьники, чтобы забыть в ближайшем будущем…

В ночь под Рождество хотел написать что-нибудь, но ничего не написал. Волею судеб проиграл всю ночь с барынями в стуколку. Играл до обедни и всё время от скуки пил водку, которую пью иногда и только от скуки. В голове туман. Выиграл четвертную и не рад этому выигрышу — до того скверно в голове.

Не посылал Вам рассказов потому, что окончил свои экзамены только 20-го дек<абря> вечером. Не уведомил же Вас (что ничего не пришлю) потому, что не знал, что нужно уведомлять. Впредь* в случае бесплодия буду извещать Вас*.

Шляются визитеры и мешают писать это письмо. Кстати о маленькой дрязге, подаренной мне сегодня «на елку». Пастухов, обидевшийся на меня за заметку* о московской малой прессе, под рассказом Агафопода Единицына*, помещенным в рождеств<енском> номере «Моск<овского> листка», подмахнул «А. Чехов»*. Рассказик плохенький, но дело не в качестве рассказа: плохой рассказ не в укор писаке средней руки, да и не нужны хорошие рассказы читателям «Моск<овского> листка». Москвичи, прочитав мою фамилию, не подумают про брата и сопричтут меня к Пазухину и Кº*. Полной фамилией я подписуюсь только в «Природе и охоте»* и раз подписался под большим рассказом* в «Альманахе Стрекозы», готов, пожалуй, подписываться везде, но только не у Пастухова. Но далее… Благополучно паскудствующие «Новости дня»* «в пику» конкуренту своему Пастухову напечатали в своем рождеств<енском> номере произведения* господ, изменивших накануне праздника своему благодетелю Пастухову (Вашков, Гурин и др*.). Номер вышел ядовитый, «политичный». Чтобы еще громче пшикнуть под нос Пастухову, «Новости дня» под одной маленькой ерундой*, которую я постыдился бы послать в «Осколки» и которую я дал однажды Липскерову, подмахнули тоже мою полную фамилию (а давал я Липскерову мелочишку под псевдонимом…). «На, мол, гляди, Пастухов: к тебе не пошел, а у нас работает, да еще под полной фамилией». Выходит теперь, значит, что я работаю и в «Новостях дня» и в «Моск<овском> листке», служу двум богам, коих и предал в первый день Рождества: и Пастухову изменил, и Липскерову. «Новости дня» тоже злятся за ту заметку.

Страсть сколько политиков нынче развелось!

Буду впредь осторожен. Липскеров был у брата-художника, и я ему так, от нечего делать, дал мелочишку. И славным он малым мне показался…

Малый я человек, среди газетчиков еле видим — и то им понадобился! Черти, а не люди.

Теперь о коммерции. Хорошая коммерция лучше плохих дрязг, которые описал я Вам (ведь это неинтересно для Вас) не из желания надоесть Вам, а так — перо разбежалось… А о чем моя коммерция, тому следуют пункты:

а) Вышлите мне в мой счет «Осколки» за 1882 и 1883 годы и, ежели можно, в переплетах.

б) Вышлите «Осколки» за будущий 1884-й год по адресам, при сем приложенным. Тоже в мой счет.

Сумма в итоге получится значительная. Нельзя ли учинить мне рассрочку с ручательством гг. казначеев? Тяжело платить сразу четвертную или более, а ежели Вы будете вычитать ежемесячно по пятерке (5 р.), то этот расход не произведет на мой карман заметного впечатления. Если же эта рассрочка не допускается, если она произведет в бухгалтерии непорядок, то погодите высылать мне прошлогодние экземпляры, а высылайте по нижеписанным адресам.

Хочу «Осколки» сохранить для потомства. Со временем ведь и я буду говорить: «Были юмористы — не вам чета!» — фраза, которую я не раз слышал от хороших и плохих сотрудников «Искры» и старого «Будильника». Наконец, кажется, я кончил.

Пью за Ваше здоровье, закусываю ветчиной и остаюсь уважающий и готовый к услугам

А. Чехов.

Москва. Калужская ул. В контору мещанских училищ*.

г. Воскресенск (Москов. губ.). Ивану Павловичу Чехову.

Лейкину Н. А., 31 декабря 1883*

61. Н. А. ЛЕЙКИНУ

31 декабря 1883 г. Москва.

31-го дек.

Уважаемый Николай Александрович!

Поздравляю Вас с Новым годом, с новым счастьем, с новыми подписчиками. Желаю всего хорошего. Простите, что посылаю немножко поздно. Впрочем, Вы, согласно Вашему последнему письму*, получите мой транспорт 1-го января. И заметки* длинны и новогодний рассказ* длинен — каюсь. Но ради (впрочем, здесь ни к селу ни к городу это «но»), ради того, что новогодний нумер должен быть отменно хорош, прошу Вас на сей раз не поцеремониться и сократить, елико возможно. Сам я не взялся сокращать; Вам виднее, что идет к делу, что лишнее.

Уповаю, что с Нового года буду более порядочен в своих транспортах.

В Питере — увы! — на праздниках не буду. Денег нет. Разорился вконец за праздники.

Вчера получил письмо от Пальмина. Письмо изложено стихами*. «Дикий» поэт пишет, между прочим, что он писал Вам о высылке торшона для брата. Если Вы справедливый человек, то Вы, получив это поручение, страшно рассердились. Грешно беспокоить мелкими поручениями такого занятого человека, как Вы. Брат не сообразил этого, прося Пальмина написать Вам, — оба они были подшофе. Это во-первых. А во-вторых, ежели будете высылать торшон, то не высылайте его на мое имя. Не имею времени ходить в почтамт. Высылайте на имя «Будильника» с передачей. А шикарный «Альманах»* выпустил Буква! Совсем заграничное издание.

Пристаю к Мише Евстигнееву, чтоб он написал свою автобиографию. Хочу у него купить ее. Редкое «житие»! Пристаю уже год и думаю, что он сдастся. Пишу о нем в нынешних заметках*.

Пальмин непременно будет в раю.

Ах да! Большущее спасибо за «Христову невесту»!* Отдал в переплет.

Мороз. Метелица… А за сим с почтением Ваш покорный слуга

А. Чехов.

1884

Савельеву Д. Т., 19 января 1884*

62. Д. Т. САВЕЛЬЕВУ

19 января 1884 г. Москва.

Любезнейший друг Дмитрий Тимофеевич!

Сейчас приехал. Если бы ты не прислал, то я сам бы вечером притащил тебе твой восхитительный сюртук*.

Спасибо тебе восьмиэтажное (с чердаком и погребом). Не будь твоего сюртука, я погиб бы от равнодушия женщин!!! Впрочем, ты человек женатый и не понимаешь нас, холостяков. (Вздыхаю.)

Посылаю тебе Зернова и Лесгафта. Физику Га(в)но* вручи Макару. На днях забегу к тебе. Утомлен до безобразия. Пишу фельетон*.

Еще раз спасибо за сюртук. Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков. И Макар пусть женится. Ты же будь верен своей жене, иначе я донесу жандармскому генералу. С почтением

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 22 января 1884*

63. Н. А. ЛЕЙКИНУ

22 января 1884 г. Москва.

84 22/I

Уважаемый Николай Александрович!

Получил Ваше сердитое письмо* и на оное отвечаю. Не писал Вам ранее по причинам весьма законным: я уезжал из Москвы* на неопределенное время. Выехал я из дому 14-го января, отправив Вам пакетец*, который Вы, если помните, получили ранее обыкновенного. Только 19-го попал я обратно в Москву. Путешествовал я с корыстною целью: удрал от именин, которые обходятся мне обыкновенно дороже всяких поездок. Во всё время путешествия я ел, спал и пил с офицерней плохой коньяк. Судите же, можно ли сердиться на меня за то, что я долго не отвечал на письмо? До сегодня (от 19 до 22-го) я не писал Вам, потому что ожидал оказии, т. е. отсылки обычного транспорта*.

Мне казалось, что я уже писал Вам насчет гонорара брата Александра*. Если еще не писал, то вот Вам легчайшее, по моему мнению, решение этого вопроса: пошлите деньги на имя брата (Ал. П. Чехов, Таганрог, Таможня). Я помню, что не раз писал уже насчет этих денег… но кому? Вероятно, писал я брату, а не Вам. Память у меня никуда не годится.

Комплекты «Осколок» за два года получил* и приношу огромнейшее спасибо. Сегодня отдал в переплет. «Христову невесту»* получил уже из переплета. Жалею, что не имею места, где мог бы поместить о ней рецензийку*. Пастухов на Вас в обиде*, «Новости дня» не печатают рецензий, а с курьерцами* связываться не хочется… Торшон получен. Тысячу раз брат* поручал мне благодарить Вас. Торшон лежит и ждет своей судьбы… Николай страшный лентяй!

На сей раз посылаю Вам маленькую ерундишку*. Не моя в том вина*, что не посылаю что-нибудь побольше и посерьезнее… Дело в том, что я сегодня же, до получения Вашего письма, думал: «В „Осколках“ у меня лежит один большой рассказ. Туда спешить, стало быть, незачем. Напишу куда-нибудь в другое место…» И вдруг Ваше письмо с «возвратом»! Знай я ранее, что «Марья Ивановна»* не сгодится, я, быть может, написал бы что-нибудь и подельнее. Впрочем, год еще велик и успею натворить. Время не ушло…

Читаю прилежно «Осколки»… Журнал хороший, лучше всех юмор<истических> журналов по крайней мере… Но не кажется ли Вам, что «Осколки» несколько сухи? Сушит их, по моему мнению, многое множество фельетонов: И. Грэк, Рувер, Черниговец, Провинциальный*…И все эти фельетоны жуют одно и то же, жуют по казенному шаблону на казенные темы… Статейки И. Грэка — милые статейки, но они постепенно и незаметно сползают на тот же фельетон. Стихотворный фельетон Черниговца* такая непроходимая сушь, что, право, трудно дочитать до конца*. Беллетристике отведен у Вас не второй план, но и не первый, а какая-то середка на половине… И беллетристика бьет на сухоядение. Вместо легкого жанра, вместо шаржа, карикатуры видишь тяжеловесный рассказище Баранцевича (Чугунчиков — жутко даже!)*. Рассказ, может быть, и хорош, но ведь и в писании еще сказано: ина слава луне, ина слава звездам*…Что удобно на страницах «Живоп<исного> обозр<ения>», то иногда бывает не к лицу юмор<истическому> журналу*. Порфирьев сух* до nec plus ultra[28]. Изящества побольше бы! Где изящество, там шик. Многое можно нацарапать на эту тему, но не нацарапаешь всего, не доскажешь… Да и у Вас-то закружится голова от советчиков. Для Вас, хозяина журнала, думавшего и передумавшего о журнале более, чем кто-либо из нас, наши советы сравнительно с Вашими думами и планами покажутся праздной болтовней… Советчик, советуя, обыкновенно не замечает препятствий…

Был у меня как-то (месяц тому назад) Л. И. Пальмин. Мы, разумеется, выпили. После выпития он умилился и вдруг пришел к заключению, что мне обязательно нужно баллотироваться в Пушкинский кружок. В конце концов пообещал написать о моей баллотировке Вам и на другой день прислал мне устав кружка*. Не знаю, писал ли он Вам об этом? Я счел бы, как и каждый простой смертный, за великую честь для себя быть членом литературного кружка. Я честолюбив. Но я живу не в Питере, а в Москве, где, до тех пор пока не будет отделения кружка, придется платить десятирублевку за одно только почетное звание члена — это не дорого, но бесцельно. Быть в Москве членом Пушкинского кружка не полезно ни для себя, ни для ближних… Это во-первых. Во-вторых же, боюсь, грешный человек, чтобы меня не прокатили на вороных*. Работаю я недавно (5 лет), неизвестен, а потому нельзя будет упрекнуть оных вороных в отсутствии логики… На основании сих малоубедительных данных, если писал Вам Пальмин, прошу Вас пока обождать. Не пишите Лиодору Ивановичу. Я с ним, как и подобало, вполне согласился и теперь неловко идти насупротив. Если же, паче чаяния, у Вас поднимется вопрос об открытии в Москве отделения кружка, то поддержите нашу бедную Москву. Тогда я буду убедительнейше просить Вас баллотироватъ меня в члены и соглашусь не только на десятирублевый, но даже и тридцатирублевый взнос. Недурно бы пропагандировать это отделение для нашей московской братии. Сама братия и пальцем не пошевельнет, если поднимется вышеписанный вопрос. Пьет она водку, ломает шапку перед Пастуховым и знать ничего не хочет. Вот Вам длинный ответ на Ваше короткое письмо. Спать ужасно хочется. 3 часа ночи. Завтра надо рано вставать и идти в клиники. Экзамены еще не кончились. Половину только выдержал. В Питере не был на праздниках безденежья ради.

Уважающий А. Чехов.

Лейкину Н. А., 30 января 1884*

64. Н. А. ЛЕЙКИНУ

30 января 1884 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Спешу писать, ибо сочтены мои часы и минуты: через 2 часа идет поезд к Вам в Питер. Боюсь опоздать! Фельетон* посылаю заказным. Рассказ же, который сейчас пишу*, пошлю с почтовым поездом, если кончу, разумеется… Дам лихачу 40 коп. и, авось, домчусь до вокзала к сроку…

Далее… Сегодня в театре Лентовского идет пресловутый «Чад жизни» Б. Маркевича*. Если достану билет, то сегодня буду в театре, а завтра (во вторник) утром накатаю пародию* или что-нибудь подходящее и пришлю Вам с завтрашним почтовым поездом — имейте это в виду и оставьте на всякий случай местечко.

«Чад жизни» писан в граде Воскресенске в минувшее лето, почти на моих глазах. Знаю я и автора, и его друзей*, которых он нещадно третирует своей сплетней в «Безднах» и «Переломах»… Ашанин (бывший директор театра Бегичев), Вячеславцев (бывший певец Владиславлев) и многие другие знакомы со мной семейно… Можно будет посплетничать, скрывшись под псевдонимом.

Но однако пора в почтамт… Adieu!

А. Чехов.

P. S. Хотел Вам написать про «Волну» и Л. И. Пальмина*. История вышла потешная. Напишу в другой раз*.

Савельеву Д. Т. («Любезнейший друг…»), январь (?) 1884*

65. Д. Т. САВЕЛЬЕВУ

Январь (?) 1884 г. Москва.

Любезнейший друг Дмитрий (Ермак) Тимофеевич!

Получил твое письмо только поздно вечером и на оное спешу ответить. Спасибо, во-первых, что не поцеремонился и обратился ко мне, а во-вторых, извини, что сей конверт пуст. Просимые тобою деньги (15 руб., в крайнем случае 10) пришлю тебе к 5–6 часам вечера. Ранее прислать не могу, ибо в кармане только 3 руб. с копейками. Как-нибудь постарайся обойтись до вечера.

Не думай, что ты меня стесняешь и проч…. Это не товарищеская дума. Да к тому же я буквально ничем не жертвую, давая тебе взаймы. Пожалуйста, не церемонься и, главное, не стесняйся.

Кстати: бал (с курсистками) будет у Марьи Павловны не в понедельник, а во вторник, о чем сообщи Макару. Ты же забеги и в понедельник чайку попить. Притащи и Макара. Это не в счет абонемента.

А. Чехов.

Пишу рассказ*.

Савельеву Д. Т. («Душа моя, милый мальчик!..»), январь (?) 1884*

66. Д. Т. САВЕЛЬЕВУ

Январь (?) 1884 г. Москва.

Душа моя, милый мальчик!

Дело в том, что хоть в петлю полезай… Рыскал вчера целый вечер и, акроме 5 руб. да пьянственного состояния ни <…> не добыл. Иду сейчас рыскать. Авось! Ты меня извини… но чёрт меня дернул не жениться еще до сих пор на богатой купчихе!

Твой Чехов.

Савельеву Д. Т., конец января — до 5 февраля 1884*

67. Д. Т. САВЕЛЬЕВУ

Конец января — февраль, до 5, 1884 г. Москва.

Голубчик, Дмитрий Тимофеевич!

Посылаю тебе 15 руб. Извини, что не мог больше достать. Отдай их иереям и дьяконам*, насчет же гробовщика потолкуем сегодня за обедом. Как-нибудь устроим дело.

Обязательно приходи обедать. Тащи обедать и Макара. Наварю для Вас солонины с хреном. Чем раньше придете оба, тем приятнее будет моей семье

и А. Чехову.

На конверте:

     Е<го> в<ысоко>б<лагородию>

Дмитрию Тимофеевичу Савельеву

         (благоприятный ответ).

Лейкину Н. А., 5 или 6 февраля 1884*

68. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 или 6 февраля 1884 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Посылаю Вам рассказец*. Больше прислать не могу, ибо беден досугом. К следующему нумеру вышлю рассказ*. Есть 2 темы наготове. Не сердитесь, ради бога, за то, что не работаю у Вас так, как сумел бы работать, если бы было у меня свободное время. Замучила меня медицина. Чувствую, что работаю как будто спустя рукава и сквозь пальцы, чувствую, ибо это на самом-таки деле и есть, но заслуживаю снисхождения.

Последний нумер веселенький*. «Дневник приключений», «У доктора» и Ваши письма* читаются каждым приходящим ко мне (а приходит ко мне ежедневно человек 8-10) и возбуждают смех* — именно то самое, что нужно для юморист<ического> журнала. Мой «Молодой человек»* вызывает удивление своею нецензурностью… Удивляются наши цензурные москвичи! Да и трудно не удивляться: у нас вычеркивается «кокарда», «генерал от медицины»… Ваши письма в предпоследнем нумере* — очень хорошенькая вещь. Вообще замечу, Вам чрезвычайно удаются рассказы, в которых Вы не поскупитесь на драматический элемент.

Последний нумер хорош и тем, что в нем нет рассуждений и мало фельетонов. Нет по крайней мере фельетона Черниговца.

Чего ради Вы выпустили из моего фельетона куплетец о «велосипедистах»?* Ведь у нас есть такое общество… Если Вы выпустили в видах экономии места, то втисните его в будущий фельетон, так как я ужасно беден фельетонным материалом. Счастливчик И. Грэк! Ему можно пройтись насчет Островского и других «общих» явлений*, а мне беда! — подавай непременно факты, и московские факты!

Если Вы оставили «Чад жизни» к следующему нумеру, то бросьте его. Пародия не удалась, да и раздумал я. Б. Маркевич обыкновенно плачет, когда читает неприятные для своей особы вещи, плачет и жалуется… Придется поссориться с некоторыми его почитателями и друзьями, как ни скрывайся за псевдонимом. А стоит ли из-за этакого пустяка заводить канитель? Вместо пародии я дам фельетонный куплетец* — это короче.

Пальмина давно не видел. Не слишком ли Вы жестоки к «Волне»* и не слишком ли много говорите Вы об этом грошовом журнальчике? Л<иодор> И<ванович> забыл, вероятно, что Кланга ругали мы в «Осколках» во все корки (я два раза ругал)*, не щадя живота его. Отчего бы не позволить ему хоть разик, хоть сдуру лягнуть «Осколки»? Л<иодор> И<ванович> поступил по-рыцарски, отказавшись работать в «Волне»; но не по-рыцарски поступил он*, напечатав в «Моск<овском> листке» письмо, в котором отказывается от сотрудничества в «Волне», не объясняя мотивов*. Публика чёрт знает что может подумать.

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 12 или 13 февраля 1884*

69. Н. А. ЛЕЙКИНУ

12 или 13 февраля 1884 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Прилагая при сем фельетон, рассказ и мелочишку*…не знаю, что писать после деепричастия, не подберу никак главного предложения, хоть и литератор. Сейчас только что поужинал, сел писать, разогнался и — стоп машина! А начинать снова письмо не хочется.

Во-первых, посылаю Вам московскую литературу в лице сочинений Алексея Журавлева*. Украл в типографии для Вас. Они напоминают те стихи, которые Вы читали мне и брату в Лоскутной гостинице, — маленькая, длинная в поперечнике книжка, сочиненная по поводу, кажется, коронации.

Потом, нельзя ли мой фельетон пускать без подписи?* Теперь уж все знают, что я Рувер. Пушкарев совсем разобиделся*, Мясницкий обидится… Все знакомы — хоть перо бросай! Пускайте без подписи, а я буду говорить, что я уже бросил фельетоны писать. Если же без подписи нельзя, то подпишите какую-нибудь букву (И. В., например). Если же перемена псевдонимов почему-либо отрицается Вами, то оставьте этот пункт без последствий.

Про Мясницкого не вычеркивайте*. Его пьеса в Москве составляет вопрос дня*. Про любителей тоже* — они составляют половину Москвы, и все прочтут.

Написал я рассказ*. Написал уже давно, но послать Вам не решаюсь. Уж больно велик для «Осколков»*. 300–350 строк. Рассказ вышел удачный, юмористический и сатирический. Действующие лица: мировой съезд, врачи… Клубничен отчасти, но не резко. Не посылаю Вам, боясь огорчить Вас длиною. Так как он мне удался, то я его никому не отдам из московских. Спрячу в чемодан. Паче чаяния, ежели понадобится Вам большой рассказ, если будет безматериалье или другая какая казнь египетская, то черкните строчку: я перепишу его начисто и пришлю.

«Кустодиевский» превосходен*. Горбуновский рассказ*, несмотря на незатейливую, давно уже заезженную тему, хорош — форма! Форма много значит…

«Путешествие в Китай»* недостойно «Осколков», а рисунки Богданова совсем швах*.

Был у Пальмина. Читал он мне письмо*, полученное им от книгопродавца Земского*. Я взял слово с Л<иодора> И<вановича>, что он пошлет Вам это письмо. Уж очень характерно! Оно оканчивается фразой: «Мерзко, братец!» Безграмотно и ругательно. А всё за то, что Л. И. прозу пишет!

Ваш слуга А. Чехов.

P. S. В сказке я упоминаю про наш Воспитательный дом*. В нем ревизия*. Происходит нечто скандальное*. Подчиненным тошно от начальства — суть в этом. Попросите И. Грэка в одной из его мелочишек коснуться слегка, упомянуть… Большая злоба дня!*

Савельевой Е. И., 24 февраля 1884*

70. Е. И. САВЕЛЬЕВОЙ

24 февраля 1884 г. Москва.

84 24/II

Многоуважаемая Евгения Иасоновна!

Покорный Вашему «поскорее и всю правду», берусь за перо тотчас же по получении Вашего письма и, прежде чем поставить первую точку, даю слово, что напишу одну только желаемую правду.

Ваш долговязый супруг, а мой друг Дмитрий Тимофеевич жив и здоров. Видел я его третьего дня (до обеда и вечером). Видел и раньше много раз. Верую также, что увижусь с ним завтра или послезавтра. Он здоров телесно, но не духовно. Настроение его духа, насколько я смыслю, нельзя назвать хорошим: опечален смертью матери, тоскует за Вами* и изо дня в день ждет того блаженного часа, когда обстоятельства позволят ему выбраться из Москвы. Тоска по матери с каждым днем делается всё меньше и меньше, что естественно и понятно: тяжелые обстоятельства сглаживают, стушевывают эту тоску. Ему и тосковать-то некогда. Обстоятельства, одно другого хуже, враждебнее и, что хуже всего, неожиданнее, громоздятся, как льдины весной, теснят Митю и не пускают его к Вам. Он геройски борется с ними и даже редко жалуется. Приходится прочитывать всё на его вытянутой физиономии. В чем дело — он сам расскажет Вам. Описывать же я не стану: длинно, да и подробностей не знаю. Скажу только, что самое тяжелое прошло… Остались одни только финансовые дела. Покончив с финансами, он немедленно покатит к Вам.

Но никакие финансы, никакие обстоятельства не терзают его так, как разлука с Вами. Он говорит только о Вас, думает только о поездке к Вам. Будь Вы около него, мне кажется, он претерпел бы наполовину менее терзаний, чем претерпевал их в последний месяц. Судьба очень глупо сострила, поставив между Вами тысячеверстное расстояние. Вообще судьба держит себя мерзко по отношению к Вашему мужу, и он умно делает, что держит себя героем. Я уважаю в нем эту выносливость. Скоро он даст Вам ответ на все Ваши письма. Едет он завтра или послезавтра. Лишнего дня он не просидит в Москве — за это ручаюсь головой. Такой нервной, впечатлительной натуре, как он, трудно усидеть в Москве даже лишний час, в особенности же, если эта натура женатая…

Вообще не беспокойтесь. Тяжелое прошло.

Если это письмо покажется Вам коротким, мало отвечающим на Ваше письмо, то не сетуйте. Не пишу Вам всех подробностей, потому что уверен в том, что вслед за этим письмом едет к Вам и сам виновник нашей переписки.

А за доверие спасибо.

В заключение прошу принять нижайший поклон от меня и сестры. Прошу также не забывать, что у Вас есть покорнейший слуга

уважающий А. Чехов.

P. S. Приеду в Таганрог в конце июня, в полной надежде, что у меня уже есть невеста, Вами мне обещанная. Мои условия: красота, грация и… увы! тысячонок хоть 20. Нынешняя молодежь ужасно меркантильна. Кроме невесты, я должен еще получить с Вас (по московскому обычаю) на чай: я, за всё время Вашего пребывания в Таганроге, еще ни разу не совратил с пути истины Вашего супруга.

Поклонитесь ему, когда он приедет.

На конверте:

Заказное. Таганрог. Его высокоблагородию Иасону Ивановичу Блонскому с передачей Евгении Иасоновне Савельевой. От А. Чехова.

Чехову М. М., 15 апреля 1884*

71. М. М. ЧЕХОВУ

15 апреля 1884 г. Москва.

Голубчик Миша!

Сделай милость, купи мне на свой вкус палку не дешевле рубля и не дороже двух. Поздравляю с окончанием страшного суда. Замучился экзаменами*.

Твой А. Чехов.

Рукой И. П. Чехова:

Хорошо бы сделали, если бы купили палку и мне.

И. Чехов.

1884 г. 15 апреля.

Извини, что беспокою пустяками.

Дюковскому М. М., 2 или 3 мая 1884*

72. М. М. ДЮКОВСКОМУ

2 или 3 мая 1884 г. Москва.

Достоуважаемый! Михаил Михайлович!

Вы часто изъявляли желание присутствовать на диссертации какой бы то ни было. В понедельник 7-го произойдет защита диссертации* в 2 часа пополудни в Новом здании университета или же в здании Нового анатомического театра, который находится в саду. Если свободны, то милости просим. Умер Леонид Пушкарев.

Votre[29] А. Чехонте.

На обороте:

Калужские ворота. Мещанское училище.

         Его высокоблагородию

Михаилу Михайловичу Дюковскому.

Лейкину Н. А., 20 или 21 мая 1884*

73. Н. А. ЛЕЙКИНУ

20 и 21 мая 1884 г. Москва.

84 20/V

Многоуважаемый Николай Александрович!

Получил и письмо и вложение*. Письмо прочел и отвечаю, вложение же препроводил по принадлежности с советом создать что-нибудь из таможенной жизни*.

Поездка в Питер — моя давнишняя мечта*. Дал себе слово поехать в ваш царствующий град в начале июня, а теперь возвращаю себе это слово обратно. Дело в финансах, чёрт бы их подрал. На поездку нужно 100–150 рублей, а я имел удовольствие на днях прокатить сквозь жизненный строй все мои акции. Отвалил полсотни за дачу, отдал четверть сотни за слушание лекций, столько же за сестру на курсы и проч. и проч. и проч. Если же к сему Вы прибавите всю плохость моих заработков за последнее время, то поймете мои карманы. К первому июню рассчитываю на свободную полсотню, а на эти деньги далеко не уедешь. Придется отложить поездку на неопределенное время и довольствоваться вояжем на дачу и обратно. Вместе со мной собирался и дикий Пальмин. Мы с ним условились поехать 2–3 июня, но… является он ко мне на днях и, покачивая головою, заявляет, что ехать в Петербург он не может. Его терзает какая-то муть, выражающаяся в каких-то крайне неопределенных для наблюдателя воспоминаниях: «Детство… юность… и прочее…» Точно он убийство в Петербурге совершил… Долго он излагал мне причины антипатии к своему родному городу, но я ничего не понял. Или он хитрит, боясь издержек (он, между нами говоря, скуповат), или же в самом деле есть что-то такое особенное в его петербургском прошлом. В пятницу он приедет ко мне обедать… Мы выпьем, поедем к ночи в Петровское-Разумовское* на его дачу и, вероятно, кутнем. В самый момент, когда он поднимет вверх свой жилистый палец и начнет говорить мне о «бгатстве, гавенстве и свободе», когда умиление его достигнет своего acme[30], я заговорю с ним о прелестях путешествия на Валаам и стану его убеждать… Авось удастся. Если мы вдвоем поедем, то нам, вероятно, и по сто рублей хватит — это тоже аргумент. А ему, действительно, необходимо проветриться. Если этого не требует его хороший талант, то этого настойчиво добивается гигиена. Он ужасно много пьет — это неизлечимо, но зато излечимо очень многое другое. Он живет чёрт знает как… Ужасно одет, не видит света, не слышит людей. Я никогда не видал его обедов, но готов держать пари, что он питается чепухой. (Его супруга не дает впечатления мудрой хозяйки.) В общем, мне кажется, что он скоро умрет. Его организм до того расшатан, что можно удивляться, как это в таком больном теле может сидеть такая стихотворная натура. Непременно нужно проветрить этого человека. Он говорил мне, что поедет по Волге, но плохо верится его словам. Дальше своей сарайной дачи он не пойдет. О результатах беседы, имеющей быть в пятницу, сообщу Вам. Если сам не поеду, то хоть его спроважу.

Завтра у меня последний экзамен, а послезавтра моя особа будет изображать то, что толпа величает «доктором» (если, конечно, выдержу завтрашний экзамен). Заказываю вывеску «доктор» с указующим перстом, не столько для врачебной практики, сколько для устрашения дворников, почталионов и портного. Меня, пишущего юмористическую дребедень, жильцы дома Елецкого величают доктором, и у меня от непривычки ухо режет, а родителям приятно; родители мои благородные плебеи, видевшие доселе в эскулапах нечто надменно-суровое, официальное, без доклада не впускающее и пятирублевки берущее, глазам своим не верят: самозванец я, мираж или доподлинно доктор? И такое мне уважение оказывают, словно я в исправники попал. Они мнят, что в первый же год я буду ворочать тысячами. Такого же мнения и мой терпеливый портной Федор Глебыч. Придется разочаровать бедняг.

Экзамены кончились, а потому мне уже ничто не мешает подать прошение о приеме меня в число считанных.*Что-нибудь да буду присылать к каждому номеру. Теперь пока не вошел еще в норму, денька же через четыре подниму глаза к небу и начну придумывать темы. Летом буду жить в Новом Иерусалиме и буду пописывать… Боюсь только благородной страсти… Это для меня хуже всяких экзаменов.

На сей раз шлю «Дачную гигиену»*. Штука сезонная… Если понравится, то изображу еще что-нибудь в этом роде: «Охотничий устав», «Лесной устав» и проч. Мне хочется написать для «Осколков» статистику*: народонаселение, смертность, промыслы и проч. Немножко длинно выйдет, но если удастся, то бойкий фельетон выйдет. (Я зубрил недавно медицинскую статистику, которая дала мне идею.) Я теперь с удовольствием написал бы юмористическую медицину в 2–3 томах! Перво-наперво рассмешил бы пациентов, а потом бы уж и лечить начал. Погода в Москве дождливая: в летнем пальто холодно, в зимнем жарко. Здоровье мое не из блестящих: то здоров, то стражду. Пью и не пью… Определенного пока еще ничего не видно.

Сажусь читать. Прощайте.

Ваш сотрудник, уважающий А. Чехов.

Правда ли, что «Дело» отживает свой век?* Если правда, то добрый путь! Не любил этого журнала, грешный человек. Злил он меня. Впрочем, при нынешней журнальной бедности и «Дело» бы сгодилось*.

Лейкину Н. А., 17 июня 1884*

74. Н. А. ЛЕЙКИНУ

17 июня 1884 г. Москва.

17, 6, 4.

Многоуважаемый Николай Александрович!

После трудных экзаменов, как и следовало ожидать, разленился я ужасно. Валяюсь, курю и функционирую, остальное же составляет тяжелый труд. Трудно в особенности писать фельетоны. Погода, если не считать ежедневных дождей, великолепная… Не до работы…

Третьего дня я послал Вам свою новорожденную книжицу «Сказки Мельпомены»*. Издал эту книжицу экспромтом, от нечего делать, спустя рукава…

Послал я Вам один экземпляр и для «Петербургской газеты», в кою и прошу Вас оный препроводить… Хотелось бы мне и объявленьице сочинить в «П<етербургскую> газету», но, увы, денег нет свободных… Есть у меня в Питере приятели, для которых это объявление было бы нелишним: прочли бы и по 75 коп. прислали; посему не походатайствуете ли об объявлении в кредит? В кредит и, по возможности, с уступкой. Уплатить можете Вы им даже из моего гонорара. Совсем я разорился и кричу караул… Если Вам некогда возиться с моими объявлениями и если неудобно, то, ради Христа, не церемоньтесь и «наплюве». Это не бог весть как важно…

Еду завтра на всё лето в Воскресенск, куда в случае надобности и прошу адресоваться: «Воскресенск (Московской губ.), А. П. Ч.». Вот и весь адрес… Сюда же шлите и гонорар.

Еще одна покорнейшая просьба. В Воскресенске семья живет «на книжку», расплата же с лавочниками производится первого числа. Просрочка нежелательна обеими сторонами… Распорядитесь, голубчик, выслать мне гонорар по возможности раньше. Денежная почта приходит в Воскресенск только по понедельникам и пятницам… Первый июльский понедельник будет 2-го числа… Если, стало быть, Вы вышлете гонорар 30 июня, то Вы попадете в самую центру.

Пальмин наотрез отказался ехать в Питер*. Собирается ехать по Волге, но едва ли поедет… Слова, слова и слова*

Объявление для «Петерб<ургской> газеты» прилагаю*. Напечатать 5 раз, на 4-й странице, в размере прилагаемого объявления, в рамочке…

В «Осколках» объявление не печатайте*…У вас и так тесно, да и книжка моя не в духе «Осколков». Подождем собрания юмористич<еских> рассказов, если таковое будет когда-нибудь…

Не напишете ли Вы мне, где и как продают книги?* Я совсем профан в книжной коммерции. Не послать ли кому-нибудь в Питер десятка два экземпляров? Всех у меня 1200. Продать не тщусь… Продастся — хорошо, не продастся — так тому и быть… Издание стоит 200 руб. Пропадут эти деньги — плевать… На пропивку и амуры просаживали больше, отчего же не просадить на литературное удовольствие?

Зачем Вы в письме Акима Данилыча (в «Брожении умов») вставили фразу*: «А всё из-за стаи скворцов вышло»… Соль письма ухнула… Городничему вовсе не известно, из-за чего бунт вышел, да и нет ему надобности умалять свои администраторские подвиги такими ничтожными причинами, как скворцы… Он никогда не объяснит бунта скворцами…. Ему нужна «ажитация»… Впрочем, всё это пустяки… Это к слову…

Поздравления с окончанием курса, празднования и житье в душной Москве совсем расстроили мою телесную гармонию… Слаб.

1 июля нужно мне быть в Москве, 2-го опять на даче… В июле Вы приедете в Москву… Как бы нам свидеться?

Пока прощайте… Будьте здравы, невредимы купно со своим приемышем*

Уважающий А. Чехов.

Юношевой Е. И., около 17 июня 1884*

75. Е. И. ЮНОШЕВОЙ

Июнь, около 17, 1884 г. Москва.

Уважаемая Екатерина Ивановна!

Сейчас я был в той компании, о которой говорил Вам. Клюет. Посылаю сейчас Ваш адрес. Работку нашел Вам маленькую, чахоточную, но на плату за слушание лекций во всяком случае хватит, с чем и имею честь проздравить. Обещают снабдить Вас переводами мелких вещиц. Плата, говорят, лучше, чем у Пушкарева*. За исправность ручаюсь. Вы получите приглашение письменное или просто работу от редактора «Будильника» Александра Дмитриевича Курепина, которого рекомендую Вам за славного малого. В будущем поищем еще чего-нибудь, а пока… аревуар[31]! В Воскресенск еду. Одним из любимейших занятий моих в Воскресенске будет ожидание Вашего приезда. Боюсь, что это занятие будет слишком продолжительно. Распоряжение о взятии Вас с собой я сделал компании. Во время Вашего въезда в город будут произведены: a) колокольный звон, b) пушечная стрельба и c) больше ничего.

А за сим, пожелав Вам всех благ, имею честь быть всегда готовым к услугам

А. Чехов.

P. S. Надеюсь, что веревка не развязалась!!*

Лейкину Н. А., 25 июня 1884*

76. Н. А. ЛЕЙКИНУ

25 июня 1884 г. Воскресенск.

25, VI, 4. Воскресенск.

Письмо № 1

Многоуважаемый Николай Александрович!

Первый дачный блин вышел, кажется, комом. Во-первых, рассказ плохо удался. «Экзамен на чин»* милая тема, как тема бытовая и для меня знакомая, но исполнение требует не часовой работы и не 70–80 строк, а побольше… Я писал и то и дело херил, боясь пространства*. Вычеркнул вопросы экзаменаторов-уездников и ответы почтового приемщика — самую суть экзамена. Во-вторых, рассказу этому пришлось пройти все тартары, начиная с моего стола и кончая карманом богомолки. Дело в том, что, принеся свой рассказ в здешний почтамт, я был огорошен известием, что почта не идет в воскресенье и что мое письмо может попасть в Питер только в среду. Это меня зарезало. Оставалось что-нибудь из двух: или почить на лаврах, или же мчаться на железнодор<ожную> станцию (21 верста) к почтовому поезду. Я не сделал ни того, ни другого, а решил поручить мою корреспонденцию кому-нибудь идущему на станцию. Ямщиков я не нашел. Пришлось поклониться толстой богомолке… Если богомолка поспеет на станцию к почтовому поезду и сумеет опустить письмо в надлежащее место, то я торжествую, если же бог не сподобит ее послужить литературе, то рассказ получите Вы с этим письмом.

Теперь о темах для рисунков. Тут прежде всего мне нужно сознаться, что я очень туп для выдумывания острых подписей. Хоть зарежьте меня, а я Вам ничего умного не придумаю. Все те подписи, что я Вам раньше присылал, были достоянием не минуты, а всех прожитых мною веков. Отдал всё, что было — хорошее и херовое — и больше ничего не осталось. Тема дается случаем, а у меня в жизни хоть и немало случаев, нет способности приспособлять случаи к делу. Но как бы там ни было, я придумал следующий план действий. Я буду присылать Вам всё, чему только угодно будет залезть в мою голову. Сочинители подписей и мертвые не имут срама. Вы не будете конфузить меня, ежели пришлю несообразное…

Я умею сочинять подписи, но — как? В компании… Лежишь этак на диване в благородном подпитии, мелешь с приятелями чепуху, ан глядь! и взбредет что-нибудь в голову… Способен также развивать чужие темы, если таковые есть…

Живу теперь в Новом Иерусалиме… Живу с апломбом, так как ощущаю в своем кармане лекарский паспорт. Природа кругом великолепная. Простор и полное отсутствие дачников. Грыбы, рыбная ловля и земская лечебница. Монастырь поэтичен. Стоя на всенощной в полумраке галерей и сводов, я придумываю темы для «звуков сладких»*. Тем много, но писать решительно не в состоянии… Скажите на милость, где бы я мог печатать такие «большие» рассказы, какие Вы видели в «Сказках Мельпомены»? В «Мирском толке»?* И к тому же лень… Простите, ради бога… Это письмо пишу я… лежа… Каков? Примостил себе на живот книжищу и пишу. Сидеть же лень… Каждое воскресенье в монастыре производится пасхальная служба со всеми ее шиками… Лесков, вероятно, знает об этой особенности нашего монастыря. Каждый вечер гуляю по окрестностям в компании, пестреющей мужской, женской и детской modes et robes[32]. Вечером же хожу на почту к Андрею Егорычу получать газеты и письма, причем копаюсь в корреспонденции и читаю адресы с усердием любопытного бездельника. Андрей Егорыч дал мне тему для рассказа «Экзамен на чин». Утром заходит за мной местный старожил, дед Прокудин, отчаянный рыболов. Я надеваю большие сапоги и иду куда-нибудь в Раменское или Рубцовское покушаться на жизнь окуней, голавлей и линей. Дед сидит по целым суткам, я же довольствуюсь 5–6 часами. Ем до отвала и умеренно пью листовку. Со мной семья, варящая, пекущая и жарящая на средства, даваемые мне рукописанием. Жить можно… Одно только скверно: ленив и зарабатываю мало. Если будете Вы в Москве, то почему бы Вам не завернуть в Новый Иерусалим? Это так близко… Со станции Крюкове на двухрублевом ямщике 21 верста — 2 часа езды. Брат Николай будет Вашим проводником. И Пальмина захватить можно… Пасхальную службу послушаете… А? Если напишете, то и я мог бы за Вами в Москву приехать…

Трепещу. На этой неделе мне нужно стряпать фельетон для «Осколков», у меня же ни единого события. Высылать теперь буду в субботы… Вы будете получать в понедельники.

Бываю в камере мирового судьи Голохвастова — известного сотрудника «Руси». Видаю Маркевича, получающего от Каткова* 5000 в год за свои переломы и бездны*.

Курс я кончил… Я, кажется, писал уж Вам об этом. А может быть, и не писал… Предлагали мне место земского врача в Звенигороде — отказался. (Можно будет Вам, если приедете, съездить к Савве Звенигородскому* — это à propos). За сим… кажется, уж больше не о чем писать. Кланяюсь и вручаю себя Вашим святым молитвам.

Всегда готовый к услугам и уважающий

Лекарь и уездный врач А. Чехов.

Ах, да! Книжку я напечатал в кредит* с уплатою в продолжение 4-х месяцев со дня выхода. Что теперь творится в Москве с моей книжкой, не ведаю.

Хочу сейчас идти рыбу удить… Беда! Получил заказ из «Будильника» и, кажется, за неимением энергии не исполню…

См. следующее письмо. Это, по не зависящим от редакции обстоятельствам, застряло и залежалось.

Лейкину Н. А., 27 июня 1884*

77. Н. А. ЛЕЙКИНУ

27 июня 1884 г. Воскресенск.

4, VI, 27.

Письмо № 2

Вчера вечером, уважаемый Николай Александрович, получил Ваше письмо и прочел его с удовольствием. Письма на даче составляют удовольствие немалое. Вчера у Андрея Егорыча я получил их целых шесть штук купно с газетами и «Осколками» и до самой полуночи услаждал себя чтением. Прочел всё, даже объявления в газетах и даже остроты новоиспеченного юмориста Е-ни*…Вчера читал Ваше письмо, ныне же отвечаю… Сейчас я приехал с судебно-медицинского вскрытия, бывшего в 10 верстах от В<оскресенска>. Ездил на залихватской тройке купно с дряхлым, еле дышащим и за ветхостью никуда не годным судебным следователем*, маленьким, седеньким и добрейшим существом, мечтающим уже 25 лет о месте члена суда. Вскрывал я вместе с уездным врачом на поле, под зеленью молодого дуба, на проселочной дороге… Покойник «не тутошний», и мужики, на земле к<ото>рых было найдено тело, Христом богом, со слезами молили нас, чтоб мы не вскрывали в их деревне… «Бабы и ребята спать от страху не будут…» Следователь сначала ломался, боясь туч, потом же, сообразив, что протокол можно написать и начерно, и карандашом, и видя, что мы согласны потрошить под небом, уступил просьбам мужиков. Встревоженная деревушка, понятые, десятский с бляшкой, баба-вдова, голосящая в 200 шагах от места вскрытия, и два мужика в роли Кустодиев около трупа*…Около молчащих Кустодиев тухнет маленький костер… Стеречь труп днем и ночью до прибытия начальства — мужицкая, никем не оплачиваемая повинность… Труп в красной рубахе, новых портах, прикрыт простыней… На простыне полотенце с образком. Требуем у десятского воды… Вода есть — пруд под боком, но никто не дает ведра: запоганим. Мужик пускается на хитрость: манехинские воруют ведро у трухинских… Чужого ведра не жалко… Когда они успевают украсть и как и где — непонятно… Ужасно довольны своим подвигом и посмеиваются… Вскрытие дает в результате перелом 20 ребер, отек легкого и спиртной запах желудка. Смерть насильственная, происшедшая от задушения. Пьяного давили в грудь чем-то тяжелым, вероятно, хорошим мужицким коленом. На теле множество ссадин, происшедших от откачивания. Манехинские нашли тело и качали его 2 часа так усердно, что будущий защитник убийцы будет иметь право задать эксперту вопрос: поломка ребер не была ли следствием откачивания? Но думаю, что этот вопрос не задастся… Защитника не будет, не будет и обвиняемого… Следователь до того дряхл, что не только убийца, но даже и больной клоп может укрыться от его меркнущего ока… Вам уже надоело читать, а я разохотился писать… Прибавлю еще одну характерную черточку и умолкну. Убитый — фабричный. Шел он из тухловского трактира с бочонком водки. Свидетель Поликарпов, первый увидевший у дороги труп, заявил, что он видел около тела бочонок. Проходя же через час мимо тела, этот Поликарпов уже не видел бочонка. Ergo[33]: тухловский трактирщик, не имеющий права продажи на вынос, дабы стушевать улики, украл у мертвеца бочонок. Но довольно о сем. Вы возмущаетесь осмотром кормилиц*…А осмотр проституток? Медики (конечно, ученые), затрогивавшие вопрос «об оскорблении нравственного чувства» осматриваемых, судили-рядили и остановились на одном: «их товар, наши деньги… Если медицинской полиции можно, не оскорбляя личности торгующего, свидетельствовать яблоки и окороки, то почему же нельзя оглядеть и товар кормилиц или проституток? Кто боится оскорбить, тот пусть не покупает…» Если Вы побоитесь оскорбить щупаньем кормилицу и возьмете ее не щупая, то она угостит Вас таким товарцем, который бледнеет перед гнилыми апельсинами, трихинными окороками и ядовитыми колбасами.

У Вас 600 кустов георгин… На что Вам этот холодный, не вдохновляющий цветок? У этого цветка наружность аристократическая, баронская, но содержания никакого… Так и хочется сбить тростью его надменную, но скучную головку. Впрочем, de gustibus non disputantur[34]. Я не хотел поместить в «Осколках» объявление о моей книжке* не потому, что считаю это бесполезным, как Вы на меня клевещете, а просто потому, что боялся стеснить Вас: места у Вас мало, а брать с меня, как с других берете, Вы поделикатитесь… Поместите объявление, скажу спасибо*. Ежели возможно вставить фразу «иногородние получают через редакцию „Осколков“», то скажу сугубое спасибо. Покупателей много не будет, и Вас эта фраза не стеснит. Ежели паче чаяния найдется желающий купить книжку через редакцию, то Вам придется только сообщить мне в ближайшем письме адрес счастливца и — больше, кажется, ничего. Впрочем, в издательском деле я решительно ничего не понимаю… Действуйте, как лучше… За указания поклон и спасибо*. Исполню всё так, как Вы написали. Страсть, сколько я написал Вам! Через день хожу в земскую больницу*, где принимаю больных. Надо бы каждый день ходить, да лень. С земским врачом* мы давнишние приятели.

Votre А. Чехонте.

Лейкину Н. А., 14 июля 1884*

78. Н. А. ЛЕЙКИНУ

14 июля 1884 г. Звенигород.

Уважаемый Николай Александрович!

В настоящее время я нахожусь в граде Звенигороде, где волею судеб исправляю должность земского врача*, упросившего меня заменить его на 2 недельки. Полдня занят приемкой больных (30–40 человек в день), остальное же время отдыхаю или же страшно скучаю, сидя у окна и глядя на темное небо, льющее уже 3-й день нехороший, безостановочный дождь… Перед моим окном гора с соснами, правее дом исправника, еще правее паршивенький городишко, бывший когда-то стольным городом… Налево заброшенный крепостной вал, левее лесок, а из-за последнего выглядывает Савва освященный*. Заднее крыльцо, или вернее задняя дверь, около к<ото>рой воняет сортиром и хрюкает поросенок, глядит на реку. Теперь суббота. Чтобы не обмануться в почте, спешу послать срочную работу*. Рассказ же* нацарапаю сегодня под ночь и пришлю завтра*. Письма посылайте в Воскресенск. Оттуда мне пересылается всё исправно. Был в Москве и слышал, что Л. И. Пальмин венчался со своей старухой*. Видел его, но он мне ничего не говорил об этом. Не говорите ему, что я Вам сообщил эту прозаическую новость про поэтического человека… Может быть, эта новость для Вас уже не новость! Прощайте.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., середина июля 1884*

79. Ал. П. ЧЕХОВУ

Середина июля 1884 г. Звенигород.

Сашаъ!

Посылаю письмо для Левенсона*. Жалею, что заставляю тебя, беднягу, шляться по 10 раз к этим жидам, скорблю и утешаю себя тем, что сумею с тобою расквитаться. Послал книжку в редакции?*

Посылаю письмо отца для руководства*. Стыдно Николаю заставлять самолюбивого старика брать взаймы! Поездка к Пушкареву обошлась Николаю рублей 4–5… Эти деньги мог бы он лучше отдать в уплату…

Живу в Звенигороде и вхожу в свою роль.

Гляжу на себя и чувствую, что не жить нам, братцы, вместе! Придется удрать в дебри в земские эскулапы… Милое дело!

Пиши в Воскресенск. Оттуда мне вышлют.

А. Чехов.

Николая ждут в В<оскресенске>.

Письмо, начинающееся словами «Евочька*…и проч.»… неподражаемо сочинено. Ты и Николка показали себя художниками*.

Лейкину Н. А., середина июля 1884*

80. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Середина июля 1884 г. Звенигород.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Прочитавши Ваше письмо, дал знать в Москву брату Николаю о предстоящем Вашем приезде. Брат будет Вашим путеводителем в Воскресенск, сам же я вырваться из Звенигорода не могу до приезда врача, должность коего исправляю*. Перед приездом в В<оскресенск> Вы потрудитесь уведомить меня телеграммой (Звенигород, врачу Чехову), я поеду на 1–2 дня в В<оскресенск>, чтобы повидаться с Вами и показать Вам наши святыни. Или так сделайте: поезжайте на вторую станцию Смоленской дороги, Голицыне. Отсюда до Звенигорода (15 верст) на лошадях. В Звенигороде обозреем Савву освященного и покатим отсюда в Новый Иерусалим (20 верст). Всё это отнимет у Вас не более суток. Прихватите Пальмина. Заранее предупреждаю: удобств на пути не найдете… Дороги и города хуже худшего, но зато масса беллетристического материала. Если переночуете у меня, то свожу Вас в больницу на приемку (рассказ в 300 строк). На Илию, 20-го, у меня будет 60 человек больных, 22-го человек 40. Лучше сделаете, если начнете путешествие Звенигородом. Дороги тряски, но живописны. Жду. Телеграммы в Воскресенск не посылайте, ибо в этом граде телеграфа нет и мне придется платить за эстафету 3 р. 50 к. (Семья заплатит, а телеграммы я не прочту, так как меня нет в В<оскресенске>). Телеграфируйте в Звенигород. Больных я могу бросить на 2 суток. У меня фельдшера доки. Приезжайте же! Брат Николай будет у Вас в Лоскутной. Обитает он на старой квартире.

Неужели Д. К. Ламанч<ский> и Ежини одно лицо?* Если да, то я, значит, хватил не по чину*…Д. К. Ламанч<ский> изображает из себя одного из хороших московских работников. Стишки его милы… Но проза его, в особенности в «Будильнике», несносна… Относительно Рыскина соглашаюсь с Вами*. Читал его мало, но слышал про него много. В Москве, если покопаться, можно найти еще кое-кого. Прощайте.

Ваш А. Чехов.

Пальмина умоляю приехать.

Розанову П. Г., 22 июля 1884*

81. П. Г. РОЗАНОВУ

22 июля 1884 г. Звенигород.

Парафимоз в прежнем положении. Прибегаю к любезности хирурга, имевшего связь с англичанкой и двумя роскошными польками. Без Вас умру, ибо нерешителен и трус.

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 11 августа 1884*

82. Н. А. ЛЕЙКИНУ

11 августа 1884 г. Воскресенск.

VIII, 11. Воскресенск.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Шлю* купно с большим поклоном плохой фельетон*. Фельетон плох в квадрате, до степени «увы и ах!», но я не виню себя. Тем нет совершенно, а всё то, что есть, донельзя мелко и противно. Другой на моем месте пал бы в уныние, а я ничего, привык… Рассказ в 60 строк написал*, но до того скверный, что посылать жутко. Подожду до завтра: авось переменю свой взгляд на него или напишу что-нибудь другое. Впереди у меня еще целых 2 дня…

Теперь насчет «Сатирич<еского> листка». В этом листке я не работаю* (для первых номеров дал несколько крох*, а теперь — ни-ни) и оного не читаю. Что в нем пишется и что творится, мне неведомо, а ежели бы ведал, то поспешил бы сообщить Вам обо всем, что Вас касается. Сообщаемому Вами не удивляюсь. Не удивлюсь также, если завтра меня, хорошего знакомого Липскерова, обзовут в этом «Листке» так или иначе каким-нибудь поносным именем. Всего можно ожидать от этих господ, и всякая выходка их естественна… Надо Вам сказать, что «еврюга» Липскеров едва ли знает о том, что Вы обруганы в его журнале*. Он ленив, лежебока, ни во что не вмешивается и знать ничего не хочет… Еврюга* добрый, не ехидный и покладистый. Делами этого сатрапа правят секретари. В «Листке» заправляет Марк Ярон*…(выдаю редакционную тайну!), мстящий Вам за то, что я дважды обругал его в «Осколках»*. Ярон человек нехороший, способный на всякую мерзость… но и он, вероятно, не автор и не виновник пасквиля. Пасквиль, как и все статьи, попал в «Листок» без ведома редактора и секретарей: печатают что и как попало, без разбора и что подешевле. Ведется этот «Листок» до того похабно и халатно, что в нем можно напечатать пасквиль даже на самого Липскерова.

Буду в Москве, узнаю всё, а пока напишу Липскерову письмо*, в котором обзову его скотиной. Писал пасквиль, вероятно, какой-нибудь московский мелюзга, писал за неимением материала и по глупости. У этих господ ни такта, ни чувства меры…

Целый день льет дождь. У меня благодаря скверной погоде ногу ломит. Скучно ужасно. Третьего дня ездил в Звенигород на именины, вчера ловил в пруде линей, а сегодня не знаю, куда деваться от скуки. Хочу сесть писать — к постели тянет, лягу — писать хочется… Так бы взял да и высек свою лень!

Как нарочно, брат, посылаемый на почту, стоит возле и торопит… Судьба уж моя такая! Всегда довожу дело до последней минуты.

За приглашение в Петербург спасибо. Уехал бы к вам с наслаждением, но… в карманах кондукторские и полицейские свистки… Хоть шаром покати! Семья живет на даче со мной на моем иждивении, а дачная жизнь… ву компрене[35], кусается. Имей я лишние 50 руб., имей даже кредит долгосрочный (у тетеньки или бабушки) на эту сумму, я недолго бы думал… Погожу до зимы.

Прощайте. Рассказов пришлю, а насчет подписей помыслю.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 23 августа 1884*

83. Н. А. ЛЕЙКИНУ

23 августа 1884 г. Воскресенск.

23, VIII, Воскресенск.

Многоуважаемый Николай Александрович!

Собираюсь удрать к 1-му сентября из Воскресенска в Москву на зимнее житие. Первое число срок крайний. А посему, прошу усердно, сделайте распоряжение о высылке мне гонорара не позже 31-го августа* — пятницы, когда в Воскр<есенск> приходит денежная почта. Простите, ради аллаха, что на сей раз изменяю Вашим порядкам, но если бы Вы знали, какая противная погода на даче, сколько багажа и домочадцев придется мне переправлять в Москву и как мне хочется засесть за свой московский письменный стол, то объяснили бы себе это мое нашествие на Вашу бухгалтерию. Чтобы не путать августовских счетов с сентябрьскими, вышлите мне наотмашь рублей 60 — это и короче и сподручнее для Вас, — а счет за август вышлет Ваш секретарь мне вместе с сентябрьским счетом в октябре, сразу за 2 месяца.

Нужно бы в Москву съездить за деньгами, да денег нет на дорогу… Комиссия! Были кое-какие деньжонки, да нелегкая дернула меня дать их взаймы приятелю-поручику*. Поручик отдаст, но, вероятно, тогда, когда у меня у самого будут полные карманы, перед моим отъездом. Впрочем, довольно о деньгах. Ах… не так давно лечил одной барышне зуб, не вылечил и получил 5 руб.; лечил монаха от дизентерии, вылечил и получил 1 р.; лечил одну московскую актрису-дачницу от катара желудка и получил 3 руб. Таковой успех на новом моем поприще привел меня в такой восторг, что все оные рубли я собрал воедино и отослал их в трактир Банникова, откуда получаю для своего стола водку, пиво и прочие медикаменты.

Спасибо Вам за объявления* о моей книжице. В сентябре поблагодарю лично. Если Вы находите, что объявления летом лишни, то прекратите или же помещайте их через номер. Не знаю, что творится теперь с моей книгой… Говорят, хвалили ее в «Нов<ом> времени», в «Театр<альном> мирке»*…Ничего не читаю, кроме московских газет, ни за чем не слежу… Такая досада! Если Вы поместили объявление в «Петерб<ургской> газете», то уплатите из моего гонорара. Уплатите следуемое и Вашей конторе за объявления в «Осколках». Читал в «Наблюдателе» критику на «Христову невесту»*…Кто бы мог подумать, что Ваша книжка даст случай этому беспардонному критику упомянуть о германском милитаризме, бисмарковщине*

Сажусь писать оск<олки> москов<ской> жизни. Полное отсутствие материала! Нововременский Курепин и Лукин из «Новостей» из кожи вон лезут, но их фельетоны не полнее моих осколков*.

Погода ужасная, дифтеритная. Давно уже не видел солнца. Читал пальминскую «Морскую зыбь»*…Не уехал ли он на море? Не катается ли теперь, чего доброго, на пароходе в «каюте новобрачных»?

Б. Маркевич дал мне почитать собрание своих* мелких рассказов. Давая мне это собрание, он имел в виду благую цель: пусть поучится молодой человек. Спрашивал о Вас, снисходительно покритиковал Лескова, пожалел, что нынешняя юмористика в упадке… Этот камер-юнкер* болен грудной жабой и, вероятно, скоро даст материал для некролога*

Прощайте. Посылаю сестру на почту отнести это письмо. Сверх ожидания, соглашается и идет одеваться.

Ваш А. Чехов.

Чеховой М. П., 3 сентября 1884*

84. М. П. ЧЕХОВОЙ

3 сентября 1884 г. Воскресенск.

Наша собственная сестра!

Уезжаю. Дома уломаю всех*. Если находишь лучшим жить в сих краях, а не в тех, то живи.

Саша пробудет в Москве до средины сентября.

Кланяйся мадам Шпехь.

Поклон Киселевым, ввиду его громадности, посылаю через Ивана. У Оленьки Лашкевич кровавый понос. Хотел с ней в законный брак вступить, но теперь не желаю: у нее понос.

Говорят, что ты страшно привязалась к мадам Шпехь. Пригласи ее к нам в Москву. Мы ей тоже кровавый понос устроим, бесплатно. Пишу о поносе для того, чтобы ты не давала никому читать моих писем.

Votre А. Чехонте.

Савельеву Д. Т., 4 сентября 1884*

85. Д. Т. САВЕЛЬЕВУ

4 сентября 1884 г. Москва.

84, IX, 4.

Любезнейший друг Дмитрий Тимофеевич!

Письмо твое получил я только вчера (3-го) по приезде из Воскресенска. Поручения твои исполню с готовностью, ибо досуга у меня много. Лекции начнутся не ранее 10-15-го сент<ября>, так как Ек<атерининская>* больница ремонтируется. Проценты в ссуду уплачу тотчас же по получении от тебя квитанции. Если, посылая мне квитанции, не пришлешь мне денег, то этим окажешь для меня великую услугу: ты знаешь, как жутко ходить в почтамт за получением денег! Уплачу свои, а потом расквитаемся.

Чтобы не быть у меня в долгу по части поручений, исполни мою маленькую просьбу: поклонись своей жене* 100 раз за ее память* о моей персоне. Но это не всё. Если у тебя есть свободное время, то забеги как-нибудь в городскую управу и спроси там, как поживает моя стипендия. Я не получал еще за последнюю треть.

Если управа намерена выслать мне, то пусть поспешит высылкой. Всё имевшееся у меня я ухлопал на семью и теперь сижу на бобах, ощущая всеми своими нервами отсутствие в карманах всякого присутствия. Живу пока в кредит, получки же мои начнутся только в октябре.

О причинах, не пустивших меня на юг, сообщу при свидании. Приписка* твоей супруги повергла меня в печаль*. Я почувствовал наклонность к семейной жизни, пожелал быть отцом и — вдруг! Мне пишут, что невеста еще не нашлась! А ты, скот бесчувственный, не мог употребить власть и прикрикнуть на жену, чтобы она пристроила твоего друга! Я отказал многим богатым невестам, надеясь на обещание твоей жены, — можешь, стало быть, понять теперь мое положение! Опять придется ходить всю зиму в Salon.

Книжку вышлю*, когда схожу в склад издания.

Кланяюсь.

Tuus Чехов.

Лейкину Н. А., 15 сентября 1884*

86. Н. А. ЛЕЙКИНУ

15 сентября 1884 г. Москва.

84, IX, 15.

Уважаемый Николай Александрович!

Сижу я в доме графини Капнист*, в салонах которой обитает Лиодор Иванович Пальмин (известный поэт). Поэт благосклонен ко мне настолько, что угощает меня своей наливкой. У него насморк, кашель и шум в ушах.

Для Вас готовы у меня 3 рассказа*, которые завтра или послезавтра посылаю. Выезжать никуда не думаю, сижу у себя в Головином пер<еулке> и ленюсь. Совлещи с себя ленивого человека* рад бы, но не могу. Насчет работы моей у «еврюги»* не слишком беспокойтесь: за всё лето и сентябрь я получил от него 3 купона стоимостью в 2 р. 50 к. каждый — только. О пасквиле «Сатирического листка» я писал Вам*. Если Вы не удовлетворены, то всё мною недосказанное, длинное для письма, сообщу при свидании. Оставляю место для Лиодора Ивановича*.

Ваш А. Чехов.

Розанову П. Г., начало октября 1884*

87. П. Г. РОЗАНОВУ

Начало октября 1884 г. Москва.

Вывеска заказана*. Благоволите прислать это письмо купно с Вашей карточкой* и звенигородскими новостями. Стало быть, более подробные известия* Вы получите после 15 октября*.

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 7 октября 1884*

88. Н. А. ЛЕЙКИНУ

7 октября 1884 г. Москва.

Воскресенье 7-го.

Уважаемый Николай Александрович!

В исполнение Вашей редакторской воли* шлю Вам свои литературные экскременты в воскресенье… Вы получите 2 места: в одном фельетон, в другом это письмо с рассказом*. Десять раз лез к Николаю, и десять раз он уверял меня, что рисунки давно уже Вам посланы… Не хочется думать, чтобы он врал, и в то же время не хочется верить в неисправную доставку заказных бандеролей… Николай уверяет… Чтобы узнать, кто врет, почта или он, мне остается только произвести у него внезапный обыск…

Panem et circenses*[36] нет и нет… Думаю, думаю, и хоть кол теши на голове! Но бог не без милости… Авось, что-нибудь намыслю и пришлю Вам… За доброе слово о «Петербург<ской> газете» большое спасибище*. Я буду получать ее в обеденное время, а читать после обеда, развалясь и куря…

Не забывайте, что мы условились в случае срочного материала помещать москов<ский> фельетон еженедельно, дабы не было кричащих запаздываний. Я буду присылать Вам его кусочками, урывками, а Вы планируйте его, как знаете: что срочно, то теперь, что не срочно, то после… Рассказиков напеку… Зачем Вы в деле скоро- и многописания меня сравниваете с собой? Литература Ваша специальность… На Вашей стороне опыт, уверенность в самом себе, министерское содержание… А я, пишущий без году неделю, знающий иную специальность, не уверенный в доброкачественности своих извержений, не имеющий отдельной комнаты для письма и волнуемый страстями…, могу ли я поспеть за Вами? Если буду писать двадцатую часть того, что Вы пишете, то и за это слава богу…

О лекарских вакансиях думаю*…Записал Лихачева в поминальницу… Был у Пальмина… Лечил живущую под ним (каламбур?!!) девицу и забежал к нему. Он спал, но, заслышав мой голос, проснулся и предстал предо мною во всем величии поэта, с опустившимися панталонами и всклоченной куафюрой… Сидел я у него недолго: прогнало меня от него отсутствие сортира. У нас снег… Получил приглашение от «Нови»*…Как прочел на письме, что у них 500 000 основного капитала, то до того потерялся, что потерял всякую надежду написать туда что-нибудь…

Ваш. А. Чехов.

Портной принес новое пальто. Поздравляю: не все Ваши сотрудники ходят в старых пальто…

Розанову П. Г., 3 ноября 1884*

89. П. Г. РОЗАНОВУ

3 ноября 1884 г. Москва.

84, XI, 3.

Добрейший Павел Григорьевич!

Моя радость по поводу назначения Вашего на место тайного советника Кетчера* совсем бледнеет перед моею скорбью, когда читаю Ваше известие о несчастье с доской*. Неужели?!? Я приказал упаковать ее в самую мягкую книгу, в одну из тех книг, какие я употребляю по причине их мягкости для известной надобности. Если Вы не шутите (крушение чугунной доски похоже на шутку), то виновата, стало быть, упаковка, а так как упаковка моя, то и вина моя. Закажу другую вывеску и вышлю ее в ящике… Как живете? Насчет конкурса осведомлюсь у Лейкина*…Протекция, батенька, на Руси не знает конкурсов, что, впрочем, не делает чести человечеству.

Поклонитесь Сергею Павловичу и скажите ему, чтобы он побывал у меня, если приедет в Москву. Нужен он мне. Погода ужасная… Удивляюсь, как это Вы можете жить в такую пору в звенигородских дебрях. В Москве тоже скучно. Одно только утешительно, что целый день сидишь за работой и не замечаешь скуки. Боюсь наврать чего-нибудь, а посему ставлю точку и кланяюсь.

Ваш А. Чехов.

Жду Вас к себе.

Лейкину Н. А., 4 ноября 1884*

90. Н. А. ЛЕЙКИНУ

4 ноября 1884 г. Москва.

84, XI, 4.

Уважаемый Николай Александрович!

Пишу Вам, дабы предупредить Вас, что фельетон будет выслан мною не сегодня в воскресенье, а завтра в понедельник. Стало быть, Вы можете на этот счет быть покойны… Фельетон* мой почти уже готов, но мал очень*, и хочется мне прибавить еще что-нибудь… Вместе с фельетоном пришлю две темы и, быть может,* рассказ… Фельетон ужасен… Материала никакого, и поневоле приходится писать про Кузнецова и его Салон* — противно даже. Вчера и сегодня болен… Голова трещит, лихорадка… Работать не в состоянии… Был у меня Пальмин и передал мне, что Вы на меня сердитесь. За что? Вы пишете ему, что я не присылаю Вам рассказов… Беру богов в свидетели, что я не посылаю Вам рассказов только тогда, когда знаю, что у Вас есть уже в запасе мой рассказ… Это справедливо даже относительно того из последних номеров, в котором не было ничего моего. Вы можете только претендовать, что некоторые мои рассказы выходят плохи… На это могу возразить Вашей же фразой, сказанной в одном из Ваших писем относительно печи, не всегда одинаково пекущей.

Далее Вы громите меня за то, что я не даю тем. Если бы сочинять темы было так же легко, как закурить папиросу, то я прислал бы Вам их видимо-невидимо, но Вы сами знаете, что легче найти 10 тем для рассказов, чем одну порядочную подпись… И неужели Вы думаете, что я не прислал бы их Вам, если бы они у меня были? Точно я их продаю в другой журнал! Все темы, какие у меня накопились за всё время моего литературничества, я вывалил Вам в прошлом году… И теперь, выдумываю и изредка присылаю… Сделал даже по Москве клич, что плачу по полтиннику за каждую сносную тему… Вы в последнем* нашем разговоре в Лоскутной*, набавляя 5 р. к добавочным, мое упорство относительно недоставления подписей поставили в некоторую связь с добавочными… Если я получаю эти добавочные только за темы, то, конечно, я получаю их ни за что… Но ведь это легко поправить! Стоит только перестать высылать их — вот и всё!

Далее Вы, как передает Л<иодор> И<ванович>, жалуетесь, что я не всегда отвечаю на Ваши письма. Это правда, винюсь… Дело в том, что посылку произведений своих я довожу до крайнего срока и не успеваю писать Вам, несмотря на искреннее желание. Я уж не раз извинялся в этом и не раз писал Вам громадные письма, чтобы хоть этим загладить свою вину. На письма, имеющие деловой характер, я всегда отвечал… Теперь, дав ответ на претензии, заявленные Пальминым, продолжаю о своем…

В эту неделю не посылаю Вам несколько рассказов, ибо был всё время и болен и занят: пишу маленькую чепуху для сцены* — вещь весьма неудачную… По утрам и вечерам готовлюсь к докторскому экзамену*.

Во вторник буду у Пальмина и подумаю с ним о темах для передовиц. Николай ничего не делает, хотя, судя по его прелестному рисунку в последнем номере «Осколков»*, и следовало бы работать… У Гиляровского родился младенец мужеска пола*.

Да! 22-го разбирается дело Рыкова*…Буду в окружном суде, ибо имею билет… Не нужно ли* для «Петербургской газеты» фельетонов* о Рыкове? Если нужно, то порекомендуйте… Возьму дешево: по 50 р. за фельетон… Дело будет тянуться 12 дней. Без эффектов не обойдется… О многом можно написать…

Письмо это коротко, но думаю, что я всё сказал, что нужно для того, чтоб Вы перестали сердиться. Мечтаю в декабре быть у Вас…

Ваш А. Чехов.

Рекомендовал я Вам поэтика Медведева*. Махонький, плюгавенький… Жалко мне его, потому и рекомендовал. Кушать хочет, а денег нет… Будете объявления о журнале пускать? Если будете, то хорошо… Я на Вашем месте тысяч пять бы убухал на рекламу… Рекламу пустить с рисунками, рассказами, анекдотами… красками…

А о «Петербургской газете» — пожалуйста. Не дадите ли и Вы место* в осколочных фельетонах скопинскому делу?* Если да, то предупредите… Дело большое, на всех хватит.

Лейкину Н. А., 11 ноября 1884*

91. Н. А. ЛЕЙКИНУ

11 ноября 1884 г. Москва.

84, XI, 11.

Уважаемый Николай Александрович!

Получил Ваше письмо и пишу ответ через час по прочтении.

О высасывании из пальца я с Вами не согласен*. Если начнешь высасывать, то пройдет час, два… а там глядь и ничего не выдумал и не высосал! А за 2 часа можно другое что-нибудь сделать… Неужели Вам понравились мои темы?* Я послал их не без колебания…

Насчет брата Николая согласен*. Скорблю и скорблю. Лентяй из перворазрядных и с каждым годом делается всё ленивее и ленивее… Прочту ему Ваше письмо*. Влияние свое на него обещаю, но… где замешалась баба (и у него баба), там трудно влиять.

На условия «Петербур<гской> газеты»* тоже согласен. Буду писать по рыковскому делу и накануне процесса пришлю первый рассказ.

О распорядителе*, выведенном из маскарада, Вы напрасно усомнились*, и напрасно вообще Вы мне не верите. Я Вас не подведу и не надую — в этом будьте уверены. Выведен был Гулевич-рассказчик из маскарада Лентовского. Не назвал я лица и места, потому что не хотел обижать старика, — вот и всё. О выводе его знала вся Москва и заметки моей было бы достаточно без фамилии.

Вчера получаю телеграмму: «Поля больна* и я шея железа зноб если можно приезжайте вечером Пальмин*». Еду вечером и — о поэты! — не застаю Л<иодора> И<вановича> дома… Поля сидит с гостями и угощается…

Шлю мелочишку*. Мне сдается, что она чуточку мутна. Если так, то вышлите обратно, я ее починю… Еду слушать Лукка*.

Ваш А. Чехов.

Ах, да! Есть в Москве такой поэтик Медведев*…Ему я дал записочку к Вам*…Стало быть, еще не собрался послать Вам свои стишины… Рыскин едва ли будет Вашим сотрудником*…Пастухов не пустит.

Лейкину Н. А., 17 ноября 1884*

92. Н. А. ЛЕЙКИНУ

17 ноября 1884 г. Москва.

84, XI, 16.

Уважаемый Николай Александрович!

Ах! Но одного «аха» недостаточно…

Изумляюсь, как это я не понял Вас относительно Худекова*? Вы писали, что ему не нужно фельетонов, а нужны краткие сведения из суда строк в 100… Мне почему-то вообразилось, что под сведениями надлежит понимать рассказы… (Если эти сведения не фельетон — то что же?) Спасибо, что написали и наставили на путь истинный… Вы удивляетесь моей странной прыти*: как это, мол, можно написать рассказ за день до суда? Рассказ — не пожарная команда: и за полчаса до пожара может быть состряпан. Но дело не в этом, а в том, что в первой моей посылке я хотел изобразить нововведения в окружном суде, состряпанные ради Рыкова и которые я еду осматривать в понедельник… Они достойны описания, а не описывать же их в самый день суда, когда будет и так много материала!..

Второе «ах» по поводу «Речи и ремешка»*. Сей рассказ напечатан нигде не был. Суть его я припоминаю, исполнение забыто… Прочту с удовольствием, как нечто не мое…

Я не думал, что мой рассказ, напечатанный в «Развлечении»*, достоин «Осколков». Я не послал Вам его, ибо он длинен и плох — так по крайней мере мне казалось. А Вы не сердитесь, когда видите меня дезертирующим из «Осколков»… Человек я семейный, неимущий… деньги надобны, а «Развлечение» платит мне 10 коп. со строки. Мне нельзя зарабатывать менее 150–180 руб. в месяц, иначе я банкрот.

О Медведеве скорблю*. Голоден и холоден. Студент…

О Николае молчу. Нарисовал он Вам хороший рисунок… Если я спрошу его, послал ли он Вам его или нет, то наверное соврет…

Если приедете в ноябре, то — merci. У нас зимой весело. В Стрельну* можно будет съездить…

Был я недавно в одной ископаемой редакции («Россия») и подслушал весьма интересный разговор. Человек 10–15 сидели за чаем и толковали про «Осколки». Сравнивали с «Искрой», говорили, что они лучше «Искры», что в них есть направление, остроумие… что пресса подло делает, что обращает на них мало внимания и проч…. Похвалили даже моск<овский> фельетон*, спросив меня, кто это Улисс*…Не первый уж раз слышу я такое мнение об «О<сколк>ах» и всякий раз «взыграся во чреве моем младенец»*…Держитесь! Подтяните художественный отдел до высоты хотя бы стрекозиной и — благо будет…

Я понатужусь и дам мелочишек, а пока не забывайте, что у Вас есть всегда готовый к услугам

А. Чехонте.

Кстати. Рыковское дело будет, как говорят, тянуться 2–3 недели… Не пришлет ли мне г. Худеков на всякий случай какого-либо вида от «Пет<ербургской> газ<еты>», карточку, что ли… Мелочи вышлю завтра*…Я несчастлив: каждый день гости…

Лейкину Н. А., 19 ноября 1884*

93. Н. А. ЛЕЙКИНУ

19 ноября 1884 г. Москва.

84, XI, 19.

Уважаемый Николай Александрович!

Вместо одного большого рассказа посылаю Вам 3 плохих мелочишки*. Тут же посылаю рассказ* одной госпожи, сотрудницы многих петербургских и московских журналов, некоей Политковской*. Пришла ко мне и попросила рекомендовать. Рекомендую*. Баба способная и может пригодиться, если будет поставлена на настоящий путь. Гонорара просит 6 к. Если рассказ не годен, то, сделайте милость, пришлите его обратно, не мне, а по адресу: Москва, Арбат, Столовый пер., д. Соловьева, Екатерине Яковлевне Политковской*. Напишите ей при этом какое-нибудь утешительное слово вроде надежды на будущее — таким образом и ее удовлетворите и меня от нее избавите… Особа нервная, а посему (недаром я медицинский ф<акуль>тет проходил!) не огорошьте ее холодным и жестким ответом… Помягче как-нибудь… Я наказан почтовыми расходами и потерей времени (она просидела у меня 1½ часа), а Вы уж возьмите на себя горечь ответа… Если пришлете рассказ на мое имя, то она опять ко мне придет и… ах! Поет, впрочем, недурно, но мордемондия ужасная…

Votre А. Чехов.

Лейкину Н. А., 25 ноября 1884*

94. Н. А. ЛЕЙКИНУ

25 ноября 1884 г. Москва.

25/XI.

Уважаемый Николай Александрович!

Вместо фельетона о Рыкове, который вышел бы и мал и жалок (в 40–50 строк фельетона всего процесса не всунешь), посылаю Вам «Скопинские картинки»*.. Думаю, что сгодятся…

Процесс протянется еще 2 недели, а может быть, и больше… Если хотите, то и к следующему нумеру пришлю таких картинок… Есть очень характерные материи… Кланяюсь… Подробное письмо напишу завтра в суде, а сейчас спать и спать!

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 26 ноября 1884*

95. Н. А. ЛЕЙКИНУ

26 ноября 1884 г. Москва.

84, XI, 26.

Уважаемый Николай Александрович!

В письме своем Вы начинаете с Политковской*. С нее начну и аз. Рассказов ее я не читал и послал их к Вам «девственными», мною не тронутыми. Читать их было некогда, ибо она стояла над душой и требовала послать сейчас… Прочти я их и найди скверными, мне все-таки пришлось бы их послать Вам… А как баба обрадовалась, прочитав Ваше письмо! Она прибежала ко мне и поклялась послать Вам в «благодарность» еще очень много рассказов.

Николая видел и претензии Ваши ему заявлял*. Пообещал поспешить высылкой. Не знаю, откуда он взял, что я обещал дать подпись к его рисунку? Может быть, и обещал, но… не помню… Подумаю, и если надумаю на днях, то на днях же и вышлю.

Теперь насчет бывшей у Вас Н. А. Гольден*. Это мой хороший приятель… Бабенка умная, честная и во всех смыслах порядочная. Имеет честь быть свояченицей писателя-изобретателя Пушкарева. Несколько дика, чем и объясняется, что она не сняла пальто. Пушкарева ругать при ней можно.

За сим о «Петерб<ургской> газете». О Рыкове строчу туда ежедневно и, вероятно, на Худекова не потрафляю. Дело непривычное и, сверх ожидания, тяжелое. Сидишь целый день в суде, а потом, как угорелый, пишешь… Не привык я к такому оглашенному письму… Пишу скверно, а тут еще гг. корректоры стараются и починяют мое писанье. Пишу, например: «Палата идет!», как и подобает, а они, милые люди, исправляют: «Суд идет!»* Уж ежели они мне не верят, так нечего им было со мною и связываться… Против сокращений я ничего не имею, ибо я новичок в деле судебной хроники, изменять же смысл не уполномочивал.

Я пишу: «Этот скопинский нищий подает вдруг в банк объявление о взносе им вкладов на 2 516 378 р. и через два-три дня получает эту сумму чистыми денежками… (помню с этого места приблизительно), но ими не пользуется, ибо объявление делает по приказу Рыкова в силу его политики…» Последнее, со слова «но», зачеркивается*, и нищий выходит у меня богачом…?!?

Помаленьку привыкаю, и позднейшие корреспонденции выходят лучше и короче первых. Вы ничего не говорите Худекову. Жалуюсь только Вам… Да и не жалуюсь, а так только, копеечную скорбь свою изливаю… В суде в общем весело… Протянется процесс еще на 2–3 недели… Если Вам по нутру придутся картинки из Скопина*, то не прислать ли новую серию?* Злоба дня солидная… Дело я понимаю, и тем много. Если согласны, то отвечайте шнеллер[37].

Мечтаю в декабре прибыть в Питер… хочу удрать от женщин, навязывающих мне участие в любительском спектакле. Мне! сотруднику «Осколков»! Ах!

Пишу конец письма дома, воротившись из суда.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 10 декабря 1884*

96. Н. А. ЛЕЙКИНУ

10 декабря 1884 г. Москва.

84, XII, 10.

Уважаемый Николай Александрович!

Вот уже три дня* прошло, как у меня ни к селу ни к городу идет кровь горлом*. Это кровотечение мешает мне писать, помешает поехать в Питер… Вообще — благодарю, не ожидал! Три дня не видал я белого плевка, а когда помогут мне медикаменты, которыми пичкают меня мои коллеги, сказать не могу. Общее состояние удовлетворительно… Причина сидит, вероятно, в лопнувшем сосудике…

Сегодня была* у меня m-me Политковская*…Это ужасно! Жаловалась на Вас… «Он мог бы мои рассказы в фельетоне пустить, если они кажутся ему длинными!»

Почему Рыков вышел у Вас на передовице блондином?* Совсем не похож…

Рыковские отчеты для «Пет<ербургской> газеты» мною кончены… Теперь, стало быть, очередь за пнёнзами…[38] Если будете в редакции, то поторопите высылкой гонорара. Для болящих и ничего не делающих ранняя получка всегда здоровее поздней… Пальмина не вижу. Николая тоже. Ближние мои оставиша мя*.

Спасибо, хоть аптека отпускает лекарства по дешевой цене. Все-таки хоть этим утешиться можно…

Надеюсь, что подписка у Вас уже началась и что она хороша… Желаю Вам 20 тыс. подписчиков…

Как на смех, у меня теперь есть больные… Ехать к ним нужно, а нельзя… Не знаю, что и делать с ними… Отдавать другому врачу жалко — все-таки ведь доход!

Прощайте…

Ваш А. Чехов.

Храните маску Улисса… Пальмин, кажется, разболтал в «России»*…Напишите ему, что это не я пишу, и пожалуйтесь, что я в прошлом году отказался… У нас та же провинция!

Пью бесполезное infusum*[39] из спорыньи…

Насчет буд<ущей> недели уведомлю своевременно.

Сергеенко П. А., 17 декабря 1884*

97. П. А. СЕРГЕЕНКО

17 декабря 1884 г. Москва.

84, XII, 17.

Любезный друг Петр Алексеевич!

Получил вырезку* из неведомого мне органа и работы неведомого автора. Шлю «неведомому богу» благодарность, кусочек коей можешь себе присвоить не столько за вырезку, сколько за память. Давно собирался нацарапать тебе и вот по какому поводу. Месяц тому назад я послал в «Стрекозу» рассказ*, посвященный «недавно судившемуся другу моему Эмилю Пупу». Заглавия не помню… Память до того подлая, что скоро забуду, где верх, где низ… Кажется, «Ночь перед судом», но не ручаюсь. Под заглавием курсивная строка: «Случай из моей медицинско-шарлатанской практики». Подпись «Дяденька»*

Было ли до сегодня напечатано что-либо подобное в «Стрекозе»? Этого журнала я не вижу и не читаю: то болен, то занят и нигде не бываю… Написать в «Стрекозу» справку — не хочется… Рассказ несколько нецензурен: либерален, сален и проч…. Если будешь писать в Питер, то справься о судьбе чеховского рассказа. Впрочем, справка эта не имеет особой важности, и я мало потеряю, если ты забудешь… Пишу же тебе о сем с тою целью, чтобы выдать тебе с головою автора, дерзнувшего украсить свой рассказ твоим эмилепупством. Ну, как живешь? Чай, на южном просторе* плодишься, размножаешься и стишки пописываешь? Счастливчик! Я же скорблю… Работы пропасть, денег мало, зима скверная, здоровье негодное… Поем «Фрере Жаки…»* — след, тобою оставленный.

Мечтал к празднику побывать в Питере, но задержало кровохарканье (не чахоточное). Читаю твои произведения* и браню тебя за неприлежание: мало пишешь! Не увидимся ли мы где-нибудь летом? А? Напиши-ка! На юге летом я буду… Вчера снился мне почему-то Крамсаков… Избираю его фамилию своим фельетонным псевдонимом*…Прощай… Жму тебе руку и желаю тебе купно с твоей семьей всех благ.

Твой А. Чехонте.

Сретенка, Головин пер., д. Елецкого.

Лейкину Н. А., 23 декабря 1884*

98. Н. А. ЛЕЙКИНУ

23 декабря 1884 г. Москва.

XII, 23.

Уважаемый Николай Александрович!

Первым делом поздравляю Вас с праздником и окончанием года, а к поздравлению, по издревле установленному порядку, присоединяю тысячи пожеланий. Посылаю Вам рассказ и рождеств<енскую> мелочишку*. Сегодня с курьерским вышлю святочный рассказ*. К Новому году постараюсь написать побольше мелочей новогоднего свойства. Мелочи уже задуманы, рассказ же пока не наклевывается. Когда выйдет первый нумер? К какому нумеру присылать моск<овский> фельетон; к 52 или к 1?

Здоровье мое поправилось. Не только работаю, но даже позволяю себе употреблять спиритуозы. Праздники встречаю уныло… Денег нет. «Петерб<ургская> газета» еще не выслала, «Развлечение» должно крохи, из «Будильника» больше десятки не возьмешь… Сижу на бобах… Надеялся получить из одного места и получил нос… Николай болен и зарабатывает мало, Агафопод Единицын — швах… Благо, долгов мало и не брал авансов. Впрочем, всё это пустяки…

Был у меня Пальмин. Он окончательно расходится с Пастуховым и бичует его словесно на все корки. Сотрудничество в «Развлечении» объясняет переменою обстоятельств, и если правда, что он уходит из «Моск<овского> листка», то причины его дезертирства заслуживают снисхождения.

Счет в «Пет<ербургскую> газету» я послал. В Москве морозы. К Новому году напишу Вам, а теперь пока прощайте и не браните. Святочный рассказ получите купно с заказным письмом или немного спустя, но не далее понедельника.

Ваш А. Чехов.

1885

Савельевой Е. И., 2 января 1885*

99. Е. И. САВЕЛЬЕВОЙ

2 января 1885 г. Москва.

85, I, 2.

Уважаемая Евгения Иасоновна, на поздравление с Новым годом отвечаю тем же и прошу прощения, что не предупредил Вас и не поздравил раньше. Ужасный я невежа! На Рождество послал я множество поздравительных писем и карточек… Почему не послал Вам, сказать определенно не могу: вероятно, по рассеянности… А что забвение тут ни при чем, может засвидетельствовать Вам Ваш супруг, обедавший у нас на Ваши именины и слышавший, как я произносил тост за здоровье «отсутствующих жен»… За Ваше здоровье было выпито два раза…

За Ваше сочувствие по поводу усиленных занятий и нездоровья* большое спасибо. Тронут и вниманием, и памятью, и искренностью… То, другое и третье не заслужено… Дело в том, что толки об «усиленных занятиях» преувеличены. Работаю, как и все… Ночи сплю, часто шатаюсь без дела, не отказываю себе в увеселениях… где же тут усиленные занятия? Я вовсе не скромничаю. Ваш «сам», воспевающий больше всех мое трудолюбие, может засвидетельствовать, что я встаю не раньше 10-ти и ложусь не позже 12-ти… Истые труженики не спят так долго…

Нездоровье мое немножко напугало меня и в то же время (бывают же такие фокусы!) доставило мне немало хороших, почти счастливых минут. Я получил столько сочувствий искренних, дружеских, столько, что мог вообразить себя аркадским принцем, у которого много царедворцев. До болезни я не знал, что у меня столько друзей… Разве не лестно получать такие письма, как Ваше? Ради него не грешно покашлять лишний денек…

Ваш тиран сидит у меня. Узнав, что я получил от Вас письмо, он пришел в ярость и чуть не побил меня… Отелло, каких мало… Поведение его похвалить, конечно, не могу… Деморализировал всю мою семью: устроил в моем доме опереточный театр, заставляет всех жениться и проч. В ожидании его исправления и в надежде, что все у Вас обстоит благополучно, кланяюсь Вам и остаюсь уважающим, готовым к услугам

А. Чехов. Семья вам кланяется.

Рукой Д. Т. Савельева:

Дозволено цензурою. 2 января 1885 г.

Цензор Дмитрий Савельев.

На конверте:     В Таганрог. Его высокородию

Иасону Ивановичу г-ну Блонскому.

Старшему нотариусу.

Передать Е. И. Савельевой.

Чехову М. Е., 31 января 1885*

100. М. Е. ЧЕХОВУ

31 января 1885 г. Москва.

85, I, 31.

Дорогой Дядечка Митрофан Егорович!

Первым делом приношу Вам искреннейшую благодарность за память и любовь, которыми проникнуты все Ваши письма к отцу. Ваше расположение слишком дорого для нас всех, для меня же лично оно составляет предмет гордости и радости: расположение хороших людей делает честь и повышает нас в собственном мнении! Не извиняюсь перед Вами за мое долгое, упорное молчание… Знаю, что Вы не сочтете его за неприличие и за знак перемены наших отношений, а, как добрый и душевный человек, дадите ему иное объяснение. Письмо мое к Вам удовлетворить меня не может… Кто привык когда-то беседовать с Вами по целым часам и вечерам, тому давайте беседу, а письмо, как бы оно длинно ни было, не скажет и тысячной доли того, что хотелось бы рассказать… Не писал я, потому что надеюсь на скорое свиданье. Надеялся и надеюсь. Прошлое лето не мог быть у Вас, потому что сменял товарища, земского врача*, бравшего отпуск, в этом же году рассчитываю попутешествовать, а стало быть, и повидаться с Вами. В декабре я заболел кровохарканьем и порешил, взявши денег у литературного фонда, ехать за границу лечиться. Теперь я стал несколько здоровее, но думаю все-таки, что без поездки не обойтись. Куда бы я ни поехал — за границу ли, в Крым или на Кавказ, — Таганрога я не миную.

Радуюсь Вашему избранию в гласные*. Чем больше у Таганрога будет таких честных и бескорыстных хозяев, как Вы, тем он счастливее… Жалею, что не могу послужить купно с Вами родному Таганрогу… Я уверен, что, служа в Таганроге, я был бы покойнее, веселее, здоровее, но такова уж моя «планида», чтобы остаться навсегда в Москве… Тут мой дом и моя карьера… Служба у меня двоякая. Как врач, я в Таганроге охалатился бы и забыл свою науку, в Москве же врачу некогда ходить в клуб и играть в карты. Как пишущий, я имею смысл только в столице.

Медицина моя шагает помаленьку. Лечу и лечу. Каждый день приходится тратить на извозчика более рубля. Знакомых у меня очень много, а стало быть, немало и больных. Половину приходится лечить даром, другая же половина платит мне пяти- и трехрублевки. (В Москве врачам не платят менее 3-х рублей за визит. Здесь всякий труд дороже ценится, чем в Таганроге.) Капитала, конечно, еще не нажил и не скоро наживу, но живу сносно и ни в чем не нуждаюсь. Если буду жив и здоров, то положение семьи обеспечено. Купил я новую мебель, завел хорошее пианино, держу двух прислуг, даю маленькие музыкальные вечерки, на которых поют и играют… Долгов нет и не чувствуется в них надобности… Недавно забирали провизию (мясо и бакалею) по книжке, теперь же я и это вывел, и всё берем за деньги… Что будет дальше, неведомо, теперь же грешно жаловаться.

Мамаша жива, здорова, и по-прежнему из ее комнаты слышится ропот. Но даже и она, вечно ропщущая, стала сознаваться, что в Таганроге мы не жили так, как теперь живем в Москве. Расходами ее никто не попрекает, болезней в доме нет… Если нет роскоши, то нет и недостатков.

Иван* сейчас в театре. Служит он в Москве* и доволен. Это один из приличнейших и солиднейших членов нашей семьи. Он стал уже на свои ноги окончательно, и за будущее его можно ручаться. Трудолюбив и честен. Николай собирается жениться, Миша* в этом году оканчивает курс*…и т. д., и т. д. Вот Вам и письмо. Газету Вы будете получать*, и удивляюсь, что Вы до сих пор еще не получаете ее. Прилагаемую карточку пошлите по адресу: «Москва, ред<акция> „Новостей дня“, Страстной бульвар». В редакции я не буду скоро. Карточка придет туда ранее меня. Если же и буду в редакции ранее, то заболтаюсь и забуду про газету.

Тете целую руку, братьям шлю привет. Поклон знакомым. Извиняйте и не забывайте Вашего покорнейшего и вечно признательного

А. Чехова.

Мой адрес: Сретенка, Головин пер. Доктору А. П. Чехову.

Розанову П. Г., 13 февраля 1885*

101. П. Г. РОЗАНОВУ

13 февраля 1885 г. Москва.

85, II, 13.

Collega major et amicissime[40] Павел Григорьевич!

Прерываю ход Ваших шипучих мыслей* молитвословием, обращенным по Вашему адресу. Молитва моя к Вам состоит в следующем. Будьте милы, наденьте шубу и шапку и сходите в магазин «Чаю и сахару» купца Стариченко. Поздоровавшись с ним, начинайте беседу приблизительно в такой форме:

Вы: Не отдадите ли Вы, сеньор, внаймы дачу, находящуюся между Звенигородом и Саввой?

Он: Кому?

Вы: Известному московскому доктору и не менее известному литератору А. П. Чехову со чады.

Он: (побледнев). Но… ветхая хижина моя недостойна вмещать в себе невместимого!

Объяснив ему, что я человек непритязательный и в желаниях скромный, Вы, в случае его согласия отдать мне свою дачу, потупляете взор и скромно справляетесь о цене и т. д.

Дело в том, что семье моей летом придется жить на даче. Воскресенск надоел, а в Звенигороде еще не жили и есть охота его попробовать. Нанять дачу в самом городе я не хочу в силу кое-каких гигиено-экономо-политических соображений. За городом же есть одна только дача, принадлежащая вашему коммерсанту Стариченко*, имеющему дочь-невесту с большим приданым. Дочери его и приданого мне не нужно, но дачу его я взял бы охотно, если, конечно, в ней можно жить, т. е., если не протекают потолки, целы окна, есть погреб и проч. Дача эта, если помните, находится на берегу Москвы, по дороге от Звенигорода к Савве, направо.

Сам я едва ли буду жить на даче, семье же обязан приготовить летнее жилище… Беда быть семейным! Еще и зима не прошла, как приходится уже помышлять о лете.

Этим летом мадам Гамбурчиха* не будет жить в Звенигороде. Но природа не терпит пустоты и взамен ее посылает Вам целое полчище дачников в образе художников, поэтов (Пальмин) и проч. Компания соберется большая, беспокойная.

О результатах переговоров с Ст<аричен>ко сообщите. Простите, голубчик, что надоедаю Вам такими пустяками. Но когда, бог даст, у Вас будет большое семейство, я найду Вам прекрасную дачу — любезность за любезность.

Дачу наймем с 15-го или 1-го мая.

Вчера я был у одной больной и обозревал ее рецепты, нашел рецепт Вашего Икавица.

У моего Коробова сыпной тиф.

Еще раз простите, что надоедаю Вам и прерываю своей болтовней Ваши хорошие мысли. Будьте здравы и не забывайте, что у Вас есть

преданный приятель А. Чехов.

Представьте! Я должен Вам 90 коп.! Приезжайте получить. Это сдача, полученная с десятирублевки, наделавшей мне немало курьезных хлопот. Кланяйтесь Сергею Павловичу и… дачный вопрос держите пока в секрете.

А. Ч.

Как живет Марья Морицовна?

Лейкину Н. А., 22 марта 1885*

102. Н. А. ЛЕЙКИНУ

22 марта 1885 г. Москва.

85, III, 22.

Уважаемый Николай Александрович!

Поздравляю Вас с Пасхой и желаю всех благ и успехов. Чтобы не вливать лишней горечи в Ваше праздничное настроение, шлю свой транспорт задолго до срока. Фельетона пока нет, потому что материала буквально — нуль. Кроме самоубийств, плохих мостовых и манежных гуляний, Москва не дает ничего. Схожу сегодня к московскому оберзнайке Гиляровскому, сделавшемуся в последнее время царьком московских репортеров, и попрошу у него сырого материала. Если у него есть что-нибудь, то он даст, и я пришлю Вам обозрение, по обычаю, к вечеру вторника. Если же у него ничего нет и если чтение завтрашних газет пройдет так же бесплодно, как и чтение вчерашних, то придется на сей раз обойтись без обозрения. Я, пожалуй, могу написать про думу, мостовые, про трактир Егорова… да что тут осколочного и интересного? Думаю, что сотрудники понаслали Вам к празднику много всякой святочной всячины и отсутствие обозрения не заставит Вас работать в праздник над лишним рассказом. Да и я шлю три штучки*…Из них только одна может оказаться негодной, две же другие, кажется, годны. Шлю* при сем и подписи для рисунков*. Рад служить во все лопатки, но ничего с своей толкастикой не поделаю: начнешь выдумывать подпись, а выходит рассказ, или ничего не выходит… Будь я жителем Петербурга и участвуй в Ваших с Билибиным измышлениях, я принес бы пользу, ибо сообща думается легче… Но увы! Питерцем быть мне не придется… Я так уж засел в московские болота, что меня не вытянете никакими пряниками… Семья и привычка… Не будь того и другого, я не дал бы Вам покоя и заел бы Вас своими просьбами о месте…

Тема «Аптекарская такса» модная*…Ею, думаю, можно воспользоваться… Предлагаю Вам воспользоваться также и вопиющими банкротствами нашего времени… В Москве лопаются фирмы одна за другой… Одна лопается, падает в яму и другую за собой тянет… В Питере тоже, в Харькове тоже… Для Кирилла и Мефодия годится параллель между IX и XIX веками*…Нарисуйте чистенькую избушку с вывеской «школа»… Вокруг одетые и сытые мужики… Это IX век… Рядом с ним XIX век: та же избушка, но уже похилившаяся и поросшая крапивой…

В IX веке были школы, больницы. В XIX есть школы, кабаки… Вообще у меня что-то копошится в голове, но ориентироваться лень… Лень самая подлая — мозговая… Посылать незаконченный проект неделикатно, но уж Вы простите… Когда у меня в доме кончится приборка и сестрица не будет играть гамм, тогда, пожалуй, буду заканчивать, а теперь и бог простит… Пальмин перебрался… Совсем Вечный жид!* Видимо, его натура не может удовлетворяться местами… Если натура тут ни при чем, то, конечно, виновата жена… Хорошенькое словцо: баба «дьяволит»!*

Нужно бы Вам подтянуть художественный отдел. Всё хорошо в «Осколках», но художеств<енный> отдел критикуется даже в мещанском училище*. Рисунки почти лубочны. Например, что это за паровые машины, рисуемые Пор<фирье>вым?* Фантазии — ни-ни…, изящества тоже… Поневоле «Стрекоза» будет идти и иметь успех… Самосекальная машина, например, тема не плохая, если изобразить ее как следует, в лубочном же виде она пустяковая, мелочная… Все рисунки дают впечатление такого рода, что будто бы их рисовали для того только, чтобы отделаться: наотмашь, спустя рукава… Нам, прозаикам, и бог простит наши грехи, но художникам следует по-божески работать… Роскошью рисунка искупается и подпись… по рисункам публика привыкла судить и о всем журнале, а бывают ли в «Осколках» рисунки? Есть краски и фигуры, но типов, движений и рисунка нет…

Вообще худож<ественный> отдел у Вас в каком-то загоне… Не помещаете портретов в карикатуре, как это делают другие, не даете карикатур… Номер «Пчелки», в котором был помещен Вальяно*, разошелся на юге в тысячах экземпляров… «Стрекоза», наверное, тоже… Номер* «Пчелки» с портретом Пастухова* был в Москве продан нарасхват… Сам Пастухов купил 200 экземпл<яров>.

Подтяните художников! К несчастью, их так мало и так они все избалованы, что с ними каши не сваришь…

Прощайте. К юбилею Кир<илла> и Мефодия изображу что-нибудь*. Правда ли, что в Кронштадте был случай холеры? Рад, что Александр угодил Вам*…Он малый трудящий и с большим толком… Юмористика его порок врожденный… Если станет на настоящий путь и бросит лирику, то будет иметь большущий успех…

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 1 апреля 1885*

103. Н. А. ЛЕЙКИНУ

1 апреля 1885 г. Москва.

84, IV, 1.

Уважаемый Николай Александрович!

Шлю Вам обозрение*. Понащипал с разных сторон событий и, связав, даю… Беда мне с этим фельетоном! Написать его для меня труднее, чем вставить буж в застарелую стриктуру или приготовить препарат из половых органов блохи… Миллион терзаний!* Москва точно замерла и не дает ничего оку наблюдателя. Желал бы я посмотреть кого-нибудь другого на моем месте…

Спешу Вас порадовать… Вы состоите сотрудником «Новостей дня»*. Ваши рассказы перепечатываются из «Пет<ербургской> газ<еты>», и так ловко, что Вам обижаться нельзя, а читателю трудно догадаться, что это перепечатка… Ваше имя встречаю я чуть ли не в каждом №.

Синий кафтан посмотрел на буфетчика и крикнул:

— Дядя Елизар Трифоныч, что ж ты мне за победу стаканчик-то? Цеди!

Буфетчик налил.

«П. Г.»

Н. Лейкин*.

В другом же месте была поставлена около заглавия микроскопическая звездочка, а внизу петитом «П. Г.». Надо быть специалистом газетчиком, чтобы понять, в чем дело, публика же тонкостей этих не понимает и радуется за «Новости дня»…

Как зовут редактора «Русской старины» Семевского?

Пропагандирую* среди врачей послать ему коллективное письмо с просьбой напечатать отдельным изданием записки Пирогова*, когда они кончатся печатанием в «Русской старине». Он сделает это, вероятно, и без просьбы, но поощрение никогда не мешает… Поздравляю Вас с «Цветами лазоревыми»*…Дай бог, чтоб Вы продали и нажили… Когда-то я издам свои рассказики?* Проклятое безденежье всю механику портит… В Москве находятся издатели-типографы, но в Москве цензура книги не пустит*, ибо все мои отборные рассказы, по московским понятиям, подрывают основы… Когда-то, сидя у Тестова, Вы обещали мне издать мою прозу*…Если Вы не раздумали, то Исайя ликуй*, если же Вам некогда со мной возиться и планы Ваши изменились, то возьму весь свой литературный хлам и продам оптом на Никольскую*…Чего ему валяться под тюфяком? На случай, ежели бы Вы когда-либо, хотя бы даже в отдаленном будущем, пожелали препроводить меня на эмпиреи, то ведайте, что я соглашусь на любые условия, хотя бы даже на ежедневный прием унца касторового масла или на переход в магометанскую веру. Если отбросить всё хламовидное и худшее, то лучших рассказов, годных для употребления, наберется листов на 10–15*…Тут я разумею одни только юмористические вещи, за исключением мелочей… Что книжка моя разойдется, видно из того, что даже такая дрянь, как «Сказки Мельпомены», разошлась.

Каждый день порываюсь на Никольскую, и всё какой-то глас с небесе удерживает…

Рассказ по части Кирилла и Мефодия* пришлю к след<ующему> №.

Трактует он у меня о прошедшем, уже случившемся, и неловко печатать его в день юбилея.

На этой неделе, очень может быть, нелегкая унесет меня во Владимирскую губ<ернию> на охоту*. Дал слово, что поеду. А посему на всякий случай гонорар вышлите по моему адресу, на имя сестры Марьи Павловны Чеховой, дабы домашние вовремя расплатились с лавочником. Сгодились ли мои подписи к рисункам?* Поедете в мае в Финляндию любоваться белыми ночами? Пальмин живет на новой квартире и такой же плохой, как прежняя… Осенью и я думаю перебраться*…Хочется взять квартиру попросторнее…

Выбраны Вы в гласные?*

А за сим кланяюсь Вам и пребываю

А. Чехов.

Розанову П. Г., 2 апреля 1885*

104. П. Г. РОЗАНОВУ

2 апреля 1885 г. Москва.

85, IV, 2.

D-r!

Как-то летом, помнится мне, Вы показывали Вашему покорнейшему слуге диссертацию Грязнова* с присовокуплением, что оный Грязнов, благодаря своему труду, оценен и даже приглашен одесситами в главные доктора городской больницы. Кажется, так?

Ныне посылаю Вам вырезку из одесской газеты*. Читайте и казнитесь… Не всегда Одесса лучше Череповецкого уезда!

Обещал я Вам присылать всё выдающееся и попадающееся на глаза… Шлю… А Вы слыхали, какой скандал* случился с Вашим Икавицем?* С бедняги взята подписка о невыезде из Тамбова.

Истину «хорошо там, где нас нет» пора уже перефразировать таким образом: «Скверно и там, где нас нет».

Шлю привет Вашей шипучести* и кланяюсь Вам и всем, яже с Вами… Сергею Павловичу реверанс… С Вашей землячкой Гамбурчихой на ножах… Надоела баба! Что у Вас нового?

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 28 апреля 1885*

105. Н. А. ЛЕЙКИНУ

28 апреля 1885 г. Москва.

85, IV, 28.

Уважаемый Николай Александрович!

Неужели у Вас один только мой рассказ?* В воскресенье 21 апреля я послал Вам заказным большой рассказ «Упразднили!». Разве не получили?* Если не получили, то уведомьте 2–3 строчками… Или адрес я перепутал по рассеянности, или же почта утеряла… Послал, повторяю, заказным… Всех моих рассказов у Вас имеется два: «Всяк злак» и «Упразднили!».

Насчет «Петерб<ургской> газеты» отвечаю согласием* и благодарственным молебном по Вашему адресу. Буду* доставлять туда рассказы аккуратнее аккуратного*…В «Будильник» нельзя не писать… Взял оттуда сторублевый аванс дачных ради расходов… За четыре летних месяца нужно будет отработать… Ну, да ведь я не дам туда того, что годится для «Осколков»… Божие — богови, кесарево — кесареви*…В «Развлечении» я не работал с Нового года…

Вас удивляет мой ранний переезд на дачу?* Мороза, которым Вы меня пугаете, я не боюсь. В Москве, во-первых, уже 15° в тени… Дожди теплые, гремит гром, зеленеет поле… Во-вторых, я буду жить в помещичьей усадьбе, где можно жить и зимой. Дача моя находится в 3-х верстах от Воскресенска (Нового Иерусалима) в имении Киселева, брата вашего петербургского Киселева-гофмейстера и еще чего-то… Буду жить в комнатах, в к<ото>рых прошлым летом жил Б. Маркевич. Тень его будет являться мне по ночам!* Нанял я дачу с мебелью, овощами, молоком и проч…. Усадьба, очень красивая, стоит на крутом берегу… Внизу река, богатая рыбой, за рекой громадный лес, по сю сторону реки тоже лес… Около дачи оранжереи, клумбы et caetera… Я люблю начало мая в деревне… Весело следить за тем, как распускается зелень, как начинают петь соловьи… Вокруг усадьбы никто не живет, и мы будем одиноки… Киселев с женой, Бегичев, отставной тенор Владиславлев, тень Маркевича, моя семья — вот и все дачники… В мае отлично рыба ловится, в особенности караси и лини, сиречь прудовая рыба, а в усадьбе есть и пруды…

Кстати: выеду я не 1-го, как хотел, а 6-го, но смысл предыдущего моего письма остается прежним. Шлите всё в Воскресенск, кроме письма о судьбе рассказа «Упразднили!»…

«Петерб<ургская> газета», насколько я заметил, не любит рассказов с душком… Из судебного отчета у меня вычеркивалось все подозрительное… Да, не любит? Если насчет моего сотрудничества уже решено, то не благоволит ли «Петерб<ургская> газета» высылаться мне в г. Воскресенск (Моск. губ.) в количестве одного экземпляра? Чем больше газет буду получать, тем веселей…

Этакий надувало мой художник!* А соврал мне, что послал Вам «рисунков»! Я заберу его с собой на дачу, сниму там с него сапоги и на ключ… Авось будет работать! Гонорар за рисунок высылайте в Воскресенск, а то в Москве проэрмитажит*…Пришлите ему в Воскресенск тему, две… Находясь под стражей, быстро исполнит заказ… Ручаюсь.

Какое количество строк потребно для «Пет<ербургской> газ<еты>»?

Чёрт знает, как я рассыпаюсь в письмах! Точно жена, пишущая мужу о покупках: война, пуговицы, тесьма, опять пуговицы…

За «Цветы лазоревые» я уже благодарил Вас и еще раз благодарю. Прочел… В особенности понравились мне «Именины у старшего дворника».

Полковника и повивальную бабку жаль*.

Скорблю — безденежен. Волком вою. Счастье мое, что еще долгов нет… На даче дешевле жизнь, но поездки в Москву — чистая смерть!

Так уведомьте же насчет «Упразднили!». А пока прощайте и оставайтесь здоровы.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 9 мая 1885*

106. Н. А. ЛЕЙКИНУ

9 мая 1885 г. Бабкино.

85, V. 9. Воскресенск.

Уважаемый Николай Александрович!

Шлю Вам из дачи первый транспорт. Благоволите в рассказе «Павлин»* в пробелах написать имена* соответствующих петербургских увеселит<ельных> мест*, которых я не знаю и назвал чрез N и Z. Шлю короткий фельетон* и несколько мелочишек*. В прошлую неделю не прислал ничего, ибо, перевозя семью, был завален хлопотами. Чуть не разревелся я, прочитав в Вашем письме о судьбе рассказа «Упразднили!»*. Не жаль мне его достоинств, каковых в нем мало, но жаль денег, которые я мог бы за него получить. Нельзя ли сдать его в «П<етербургскую> г<азету>»? Там, быть может, он сгодится. Ах да! «Пет<ербургской> газеты» я не получаю и нахожусь в полном неведении относительно* посланных туда двух рассказов*. Великое одолжение сделаете мне, если прикажете высылать мне газету. Скажу большое спасибо и буду петь Вам, дондеже есмь*. Больше, честное слово, не буду беспокоить Вас…

Алоэ стало выписываться и радовать мое братское сердце. Только напрасно он себе др<…>ный псевдоним избрал и об одной только таможне пишет… Не только света, что в таможне, есть и другие ямы… Вот Вам еще новое доказательство московской тлетворности: ушел человек из Москвы, попал в Питер, где иные порядки, и стал лучше…

Чувствую себя на эмпиреях и занимаюсь благоглупостями: ем, пью, сплю, ужу рыбу, был раз на охоте… Сегодня утром на жерлицу поймал налима, а третьего дня мой соохотник убил зайчиху. Со мной живет художник Левитан (не тот, а другой — пейзажист)*, ярый стрелок. Он-то и убил зайца. С беднягой творится что-то недоброе. Психоз какой-то начинается. Хотел на Святой с ним во Владим<ирскую> губ<ернию> съездить, проветрить его (он же и подбил меня), а прихожу к нему в назначенный для отъезда день, мне говорят, что он на Кавказ уехал… В конце апреля вернулся откуда-то, но не из Кавказа… Хотел вешаться… Взял я его с собой на дачу и теперь прогуливаю… Словно бы легче стало…

Поставил я в реке и в пруде верши и то и дело вынимаю их из воды: терпенья не хватает… Природу не описываю. Если будете летом в Москве и приедете на богомолье в Новый Иерусалим, то я обещаю Вам нечто такое, чего Вы нигде и никогда не видели… Роскошь природа! Так бы взял и съел ее…

Гонорар получил, журнал получаю. Так нельзя ли «Упразднили!» сдать в «П<етербургскую> г<азету>»? Природа великолепна, дача роскошна, но денег так мало, что совестно на карманы глядеть. Жениться на богатой купчихе, что ли? Женюсь на толстой купчихе и буду издавать толстый журнал. Прощайте и не сердитесь на неисправнейшего

А. Чехова.

Чехову М. П., 10 мая 1885*

107. М. П. ЧЕХОВУ

10 мая 1885 г. Бабкино.

85, V, 10.

Миша-терентиша!

Наконец тяжелые боты сняты, руки не воняют рыбой, и я могу написать письмо. Сейчас 6 часов утра. Наши спят… Тишина необычайная… Попискивают только птицы, да скребет что-то за обоями. Я пишу сии строки, сидя перед большим квадратным окном у себя в комнате. Пишу и то и дело поглядываю в окно. Перед моими глазами расстилается необыкновенно теплый, ласкающий пейзаж: речка, вдали лес, Сафонтьево, кусочек киселевского дома… Пишу для удобства по пунктам:

a) Доехали мы по меньшей мере мерзко. На станции наняли двух каких-то клякс Андрея и Панохтея (?) по 3 целкача на рыло. (Почтовые брали по 6 р. за тройку.) Кляксы всё время везли нас возмутительнейшим шагом. Пока доехали до бебулой церкви*, так слюной истекли. В Еремееве кормили. От Ерем<еева> до города ехали часа 4 — до того была мерзка дорога. Я больше половины пути протелепкался пешедралом. Через реку переправились под Никулиным, около Чикина. Я, поехавший вперед (дело было уже ночью), чуть не утонул и выкупался, Мать и Марью пришлось переправлять на лодке. Можешь же представить, сколько было визга, железнодорожного шипенья и других выражений бабьего ужаса! В Киселевском лесу у ямщиков порвался какой-то тяж… Ожидание… И так далее, одним словом, когда мы доплелись до Бабкина, то было уже час ночи… Sic!!

b) Двери дачи были не заперты… Не беспокоя хозяев, мы вошли, зажгли лампу и узрели нечто такое, что превышало всякие наши ожидания. Комнаты громадны, мебели больше, чем следует… Всё крайне мило, комфортабельно и уютно. Спичечницы, пепельницы, ящики для папирос, два рукомойника и… чёрт знает чего только ни наставили любезные хозяева. Такая дача под Москвой по крайней мере 500 стоит. Приедешь — увидишь. Водворившись, я убрал свои чемоданы и сел жевать. Выпил водочки, винца и… так, знаешь, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на реку… Слушал я, как поет соловей, и ушам не верил… Всё еще думалось, что я в Москве… Уснул я великолепно… Под утро к окну подходил Бегичев и трубил в трубу, но я его не слышал и спал, как пьяный сапожник.

c) Утром ставлю вершу и слышу глас: «крокодил!» Гляжу и вижу на том берегу Левитана… Перевезли его на лошади… После кофе отправился я с ним и с охотником (очень типичным) Иваном Гавриловым на охоту. Прошлялись часа 3 1/2, верст 15, и укокошили зайца. Гончие плохие…

d) Теперь о рыбе. На удочку идет плохо. Ловятся ерши да пескари. Поймал, впрочем, одного голавля, но такого маленького, что в пору ему не на жаркое идти, а в гимназии учиться.

e) На жерлицы попадается. На Ванину жерлицу попался громадный налим. Сейчас жерлицы не стоят, ибо нет живцов. Вчера вечером был ветер и нельзя было ловить. Привези жерличных крючков средней величины. У меня не осталось ни одного.

f) О мои верши! Оказалось, что их очень удобно везти. В багаже не помяли, а к возам привязаны сзади были… Одна верша стоит в реке. Она поймала уже плотицу и громаднейшего окуня. Окунь так велик, что Киселев будет сегодня у нас обедать. Другая верша стояла сначала в пруде, но там ничего не поймала. Теперь стоит за прудом в завадине (иначе в плесе); вчера поймала она окуня, а сейчас утром я с Бабакин<ым> вытащил из нее двадцать девять карасей. Каково? Сегодня у нас уха, рыбное жаркое и заливное… А посему привези 2–3 верши. Покупают их у Москворецкого моста в живорыбных лавках. Я дал по 30 коп., но ты дашь по 20–25. Привезешь их из лавок к себе, конечно, на извозчике.

g) Марья Влад<имировна> здравствует. Подарила матери банку варенья и вообще любезна до чёртиков. Поставляет мне из франц<узских> журналов (старых) анекдоты*…Барыш пополам. Киселев по целым дням сидит у нас. Вчера на пироге выпил 3 громадных рюмки. Бегичев ел, но не пил… Довольствовался только тем, что глядел умоляющими глазами на графин с водкой.

h) Я не пью, но тем не менее вино уже выпито. Вино так хорошо, что Николай и Иван обязаны привезти по бутыли (в чемоданах, как я). Вино здесь находка. Что может быть приятнее, как выпить после ужина на террасе по стаканчику вина! Ты объясни им. Вино великолепное… Покупал я его на Мясницкой, по правую руку, если идти от почтамта к городу, в винной лавке грузин. Гиляй знает эту лавку. Вино называется «Ахмет», или «Махмет»*, белое…

i) Левитан* живет в Максимовке. Он почти поправился*. Величает всех рыб крокодилами и подружился с Бегичевым, который называет его Левиафаном. «Мне без Левиафана скучно!» — вздыхает Б<егичев>, когда нет крокодила.

k) Дорога теперь установилась, и переезд через реку настолько хорош, что вчера даже Тышко приезжал. Скажи Лиле, чтоб приезжала на неделю. Места пропасть, провизия отменная. Пригласи ее и укажи ей путь, объяснив, сколько платить ямщикам и проч. Обратно можно задешево проехать. На неделю, не меньше…

l) Что же Николай?

m) Привезите Ольгин паспорт, вареной колбасы с чесноком для Киселева (колбасы 3–4), лаврового листу, перцу, почтовой бумаги большого формата.

n) Выпиши из энцикл<опедического> словаря Июнь, Июль и Август*. Это легче, чем везти их в Бабкино. Сегодня я встал в 3½ часа. Сейчас пью чай и ложусь спать. Сплю до кофе, а после кофе иду с Киселевым глядеть верши. Вчера написал очень много и сейчас посылаю. Работается.

Твой А. Чехов.

В воскресенье на охоту. На днях приедет Владиславлев и привезет невод. То-то ловля будет! Кланяюсь всем.

Розанову П. Г., май 1885*

108. П. Г. РОЗАНОВУ

Май 1885 г. Бабкино. Г.

Звенигородскому Уездному Врачу.

Имею честь просить Ваше Высокоблагородие принять уверение в глубоком моем уважении, а также вменяю Вам в приятную (?) обязанность взять у врача Успенского оставленную мною у него красную рубаху и доставить оную при случае, как вещественное доказательство моего пребывания в г. Звенигороде. Надеюсь получить ее от Вас в Бабкине. При сем препровождаю госпожу Маркову для медицинского освидетельствования ее сосудистой системы, преимущественно сердца, в котором, как она мне заявила, запечатлелся Ваш образ. Сей образ прошу наспиртовать и прислать мне.

Хирург патологии: А. Чехов.

Чехову М. М., 16 июня 1885*

109. М. М. ЧЕХОВУ

16 июня 1885 г. Москва.

85, VI, 16.

Дорогой Миша!

Несмотря на мое сильнейшее желание побывать у тебя и пообедать (я уже 2 дня не обедал по-человечески), я должен попросить у тебя извинения. Дело в том, что в 2 часа я должен ехать на Тверскую за получением денег (по поручению). Во-вторых, уехать я должен отнюдь не позже дачного поезда. В-третьих, хочется, чтобы Николай не удрал куда-нибудь*: хожу за ним, как стража. Так мало времени, как видишь, что побывать у тебя нет никакой возможности. Будь здоров.

Твой А. Чехов.

Лейкину Н. А., 17 июля 1885*

110. Н. А. ЛЕЙКИНУ

17 июля 1885 г. Бабкино.

85, VII, 17.

Уважаемый Николай Александрович!

Спешу со скоростью земли, вращающейся вокруг своей оси, дать ответ на Ваше письмо… Primo, Вы напрасно сердитесь на меня за то, что я не пишу Вам. Писать, находясь в безызвестности относительно местопребывания адресата, не подобает, а я, честное слово, не знал, где Вы. Вы и многие другие писали мне, что Вы на днях уедете; таким образом, я мнил, что Вас в Питере не было, и приехавший Аг<афопод> Един<ицын> удивил меня, когда сказал, что Вы дома.

Secondo, о месяцах, конечно, писать я буду. Пропустил я июнь и по лености, и сам не знаю почему. Вероятно, виновато тут отчасти такое обстоятельство: приехал как-то раз из Питера Алоэ и, выругав меня за мои филологические измышления, сказал, что «там» (т. е. в Питере, у вас) удивляются, что я занялся такой скучищей и сушью, как месяцы и народные праздники… Врал Алоэ или нет, не знаю, но его слова сильно подшибли мой кураж. Сей раз посылаю Июнь и Июль, соединенные в одно целое*. Насколько удалось это соединение, предоставляю судить беспристрастной критике.

Ваше разрешение не писать летом московских заметок* принимаю как всемилостивейший манифест. Писать фельетон в то время, когда можно ловить рыбу и шляться, ужасно тяжело… А рыба ловится великолепно. Река находится перед моими окнами — в 20 шагах… Лови, сколько влезет, и удами, и вершами, и жерлицами… Сегодня утром вынул из одной верши щуку, величиной с альбовский рассказ*, к<отор>ый, не говоря худого слова, тяжел и неудобоварим, как белужья уха. Недалеко от меня есть глубокий (семиаршинной глуб<ины>) омут, в к<ото>ром рыбы чертова гибель… В общем, охота в этом году удачна. Охота на птиц не менее удачна. На днях в один день мои домочадцы съели 16 штук уток и тетеревов, застреленных моим приятелем художником И. Левитаном. Грыбов нет. Всё сохнет.

Брат Николай поразителен. Бежал от меня в П<етербург>, там ничего не сделал… Где он теперь? Ох!

Александр* сейчас у меня на даче. Через час уезжает в свой Новороссийск*.

Не знаю, что написать Вам относительно подписей к рисункам. Как я вижу, Вы упорно отказываетесь считать меня неспособным по части выдумывания тем, а я в 1001-й раз утверждаю эту свою неспособность. Думаю я, думаю… думаю, думаю… Голова трещит и в результате — ноль. К понедельнику пришлю 2–3 подписи*, но за качество их не ручаюсь. С подписями пришлю и рассказ*.

Погода у нас стоит жаркая. Нередки дни с 29° по Р<еомюру> в тени. Обливаемся потом. В воздухе стоял дым от пожара в Клину; теперь дымно от горящего где-то торфа.

Однако прощайте. Нужно провожать единоутробного братца. Кланяюсь Вам и жму руку.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., не позднее 6 сентября 1885*

111. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Сентябрь, не позднее 6, 1885 г. Бабкино.

Уважаемый Николай Александрович!

Сделайте божескую милость, поторопите «Пет<ербургскую> газету» и Вашу контору высылкой мне гонорара. Если я не получу скоро деньги, то рискую продлить свое лето до октября, что не особенно весело. У «Пет<ербургской> газеты» я просил полтораста. Мною заработано у нее больше. Простите, что вместо произведений посылаю Вам прошение, но, ей-богу, погода такая мерзкая, что вытье по-волчьи больше к лицу, чем творчество. Денежная почта придет в Воскресенск во вторник 10-го и в пятницу 13-го.

Желательно получение 10-го. Если таковое невозможно, то пятница является все-таки крайним сроком. «Газету» просил я о высылке уже давно, в августе.

Отдавая всего себя надежде, сладкой посланнице небес, пребываю

Ваш А. Чехов.

Дождь порет во все лопатки. Бррр!.. Чтобы уйти из-под этого серого облачного свода в тепло и цивилизацию Москвы, мне нужно minimum 200 руб., а в кармане один талер — только…

Весна, где ты?!*

Лейкину Н. А., 14 сентября 1885*

112. Н. А. ЛЕЙКИНУ

14 сентября 1885 г. Воскресенск.

85, IX, 14. Воскресенск.

Уважаемый Николай Александрович!

Ваше письмо получил и шлю спасибо в квадрате. Спешу ответить. Вы начинаете тем, что я не исполняю Ваших указов. Аллах керим! Буду обелять себя по пунктам:

1) Запас рассказов у меня как-то не выклевывается. Дара у меня нет ли, времени или энергии — бог ведает. Но, насколько помню, Вы к каждому № имели мои вещички. Если я в иную неделю не посылал, то только потому, что знал, что у Вас есть в запасе мой несомненно цензурный рассказ. Впрочем, по этому пункту признаю себя виновным и обещаю по прибытии в Москву посылать Вам целые транспорты.

2) Обозрение* я прекратил на время в силу Вашего редакторского указа. Ваш указ мог их и возобновить. Теперь не шлю обозрения, потому что в газетах и письмах из Москвы — сплошная пустота.

3) Подписи шлю по мере сил.

И так далее. Я всё еще на даче!! Сейчас погода великолепная = бабье лето. Журавли летят… Но все-таки пора отправляться к родным пенатам. Сегодня роковая суббота — время получения денежной почты. Пришла почта, а денег из «Пет<ербургской> газ<еты>» нет и нет! Без этих же денег мне выехать нельзя, ибо, надеясь на них, я жил по-лукулловски и натворил долгов… Во вторник вечером или, что всё равно, в среду утром придет еще денежная почта. Если и на сей раз не получу, то останусь на даче на всю зиму, что оригинально и ново… В «Газету» писал я чуть ли не 3 раза. Надоедать совестно, и потому не пишу в 4-й раз. Знай я, что она запоздает высылкой, я запросил бы не 150, а 200 (уже заработанных), и это было бы весьма кстати, так как в ожидании получки я всё вязну, вязну… по шею вязну… Но я Вам надоел своими счетами, а посему еду дальше.

О сентябре вышлю к следующей неделе*, если же у меня ничего не выйдет, то пришлю Сентябрь и Октябрь вместе, ибо они мало отличаются друг от друга — septem, octo… От Агафопода писем не имею, где Николай, не знаю… Вероятно, последний в Москве… Судя по часто появляющимся в «Будильнике» его рисункам*, он не голоден и обретается в Москве… Надо бы остепенить эту человечину, да не знаю как… Все способы уже испробовал, и ни один способ не удался. Всё дело не в выпивательстве, а в femme. Женщина! Половой инстинкт мешает работать больше, чем водка… Пойдет слабый человек к бабе, завалится в ее перину и лежит с ней, пока рези в пахах не начнутся… Николаева баба — это жирный кусок мяса, любящий выпить и закусить… Перед coitus всегда пьет и ест, и любовнику трудно удержаться, чтобы самому не выпить и не закусить пикулей (у них всегда пикули!).

Агафопода тоже крутит баба… Когда эти две бабы отстанут, чёрт их знает! Кстати, как поживает Л. И. Пальмин? Я его уже ½ года не видел. Если будете писать ему, то поклонитесь от меня.

Больные лезут ко мне и надоедают. За всё лето перебывало их у меня несколько сотен, а заработал я всего 1 рубль.

Гонорар от «Осколков» получил. О если бы скорее получить из «П<етербургской> г<азеты>»! Непонятная, ей-богу, медленность… Написали бы, что не вышлют скоро, так я, быть может, стал бы измышлять способы, как мне вывернуться. Я посылал в «Газету» счет.

Налимы ловятся великолепно… За сим, в надежде на вышеписанную середу, пребываю

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 24 или 25 сентября 1885*

113. Н. А. ЛЕЙКИНУ

24 или 25 сентября 1885 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Простите, что пишу на обрывке: другой бумаги нет, а послать в лавочку некого. Я уже в Москве. Спасибо за Ваши советы*. Воспользовался ими и буду пользоваться. Спасибо и за хлопоты*, которые причинили Вам мои нервы. Мои балбесы еще не нашли новой квартиры, и я продолжаю жить на старой.

Вероятно, переберусь за Москву-реку, где уже наклевывается квартира. Не знаю, как быть мне с журналом… Нумера, которые приходят теперь в Воскр<есенск>, я получаю здесь на Сретенке, ибо подал в тамошнем почтамте заявление.

Худекову счет послан. По приезде нашел у себя на столе письмо Пальмина. Вечно он ютится около Смоленского рынка — скучнейшее место Москвы…

Завтра сажусь за усердную работу. Был у меня Гиляй и жаловался, что Вы его не печатаете. Из этого человечины вырабатывается великолепнейший репортер.

В Москве ничего нового.

Прощайте и будьте здоровы. Кстати о здоровье: ужасно много больных в Москве! Все похудели, побледнели, как-то осунулись, точно страшный суд предчувствуют. Пробыл я на даче только 4½ мес<яца>, а воротившись, многих в живых на застал… Чёрт знает что!

Боятся холеры, чудаки, а не видят, что из каждой тысячи умирает 40 — это хуже всякой эпидемии… Не хотят также видеть поразительной детской смертности, истощающей человека пуще всяких войн, трусов, наводнений, сифилисов… Впрочем, и так далее, а то надоем…

Ваш А. Чехов.

Чехову М. М., 25 сентября 1885*

114. М. М. ЧЕХОВУ

25 сентября 1885 г. Москва.:

85, IX, 25.

Дорогой Миша!

Я воротился в Москву. Если у вас не раздумали посылать ко мне мальчиков лечиться*, то я к услугам И<вана> Е<горовича>. Принимаю от утра до обеда, т. е. от 10 до 2-х. Если же раздумали, то уведомь. В случае перемены жительства* или часов приема своевременно уведомлю

Как живешь и как твое здоровье? Большое удовольствие доставил бы, если бы вспомнил о нашем существовании и пришел бы провести вечерок. Кланяюсь и жму руку.

Твой А. Чехов.

Лейкину Н. А., 30 сентября 1885*

115. Н. А. ЛЕЙКИНУ

30 сентября 1885 г. Москва.

85, IX, 30. Понед.

Уважаемый Николай Александрович!

Получил Ваше письмо с корректурой моего злополучного рассказа*…Судьбы цензорские неисповедимы! Покорный Вашему совету, шлю изгнанника в «П<етербургскую> г<азету>»*.

Посылаю Вам: a) «Осколки моск<овской> жизни».* Как бы ни было, хоть с грехом пополам, но писать их буду и, вероятно, чаще, чем раз в м<еся>ц. Дело в том, что они читаются и перепечатываются. Обыкновенно, у меня воспевается то, что прозевывается или недоступно для «Буд<ильника>» и «Развл<ечения>», и, таким образом, благодаря моему обозрению и тому, что половина осколочных столбов — кровные москвичи, «Осколки» идут за московский журнал. Будь в Москве художник-юморист, к<ото>рый рисовал бы для Вас моск<овскую> жизнь, тогда бы еще лучше было. Вы как-то говорили мне, что в Москве розничная прод<ажа> «Оск<олков>» стоит на точке замерзания. Может быть, но зато «Осколков» в Москве выходит больше, чем «Буд<ильника>» и «Развл<ечения>»! b) Рассказ*. c) Стихи Гиляровского. Та неприятная штука, о к<ото>рой Вы писали*, есть, конечно, недоразумение. Г<иляровски>й человек порядочный, вышколенный «Русскими ведомостями», обеспеченный… Имея около 300 р. в м<еся>ц, едва ли он стал бы фальшивить из-за рубля! Это верно… Я его знаю… Что он шлет Вам дребедень, это понятно: занят день и ночь, а работать в «Оск<олках>» хочется. Вообще сотрудник он полезный, если не теперь, то в будущем. d) Есть в Москве юнец, некий Родион Менделевич, человечек забитый, голодающий, представляющий собой нечто бесформенное и неопределенное; не то он аптекарь, не то портной… Прочитывая всю московскую чепуху, я наскакивал на его стихи, которые сильно выделялись из пестрой братии: и свежи, и гладки, и коротки… Попадались такие, что хоть на музыку перекладывай… Помня Вашу заповедь — вербовать сотрудников для «Осколков», я по приезде в Москву отыскал этого Родиона и предложил ему послать пробу пера к Вам… Он страшно обрадовался, обалдел, и в один день накатал чуть ли не 10 штук и принес мне. Накатал он сплеча, а потому (насколько я смыслю) добрая половина их никуда не годится. Есть 2–3 стишка, которые, несомненно, годны. По первому присылу не судите о нем.

О сентябре* (я ранее писал уже Вам) напишу купно с октябрем*. Подписей — увы! — нет в моих мозгах! Политические темы только тогда не скучны и не сухи, когда в них затрогивается сама Русь, ее ошибки. Отчего Вы для передовицы не хотите воспользоваться процессом Мироновича?* Почему не посмеяться над следствием, над экспертами, фатящими, допрашивающими свидетелей, требующими эффекта ради вырытия покойницы, над защитой и ее претензиями (водолазы, наприм<ер>) и проч.? Если что надумаю, то не буду ждать понедельника, а пошлю среди недели. А пока будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Сижу без денег. «Будильнику» должен, до осколочного гонорара еще далеко, а из «П<етербургской> г<азеты>» ни слуху ни духу, хотя я послал ей самый подробный счет. У меня начало осени всегда кисло.

Буду жить, вероятно, на Якиманке, но переберусь туда не ранее 10-го окт<ября>. Полы красят.

Киселевой М. В., сентябрь 1885*

116. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

Сентябрь 1885 г. Москва.

Вазелин не портится, не гниет, безвреден. Употребляется в смеси с карболкой или иодоформом для смазывания ран. Посылаю для пробы. Дорог, но много лучше сала.

Иодоформ. Посыпается кисточкой на рану до тех пор, пока рана не станет заметно желтой. С вазелином дает мазь, которая лучше держится, чем присыпка, и может быть даваема расслабленному на дом. Пропорция — какую бог на душу положит; на кусочек вазелина величиною с ноготь большого пальца достаточно сыпнуть кисточкой раза 2–3. Этой мазью лечат раны, язвы, лишаи и проч.

Карболка кристал<лическая>. Употребляется, когда нет иодоформа. С вазелином тоже дает мазь. С салом тоже. Впрочем… кому неизвестна карболка?

Киселевой М. В., 1 октября 1885*

117. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

1 октября 1885 г. Москва.

Пользуюсь правом сильного и отнимаю у сестры кусочек территории, чтобы, подобно Софочке, открыть Вам тайники моей души… и, надеюсь, Вы поймете меня больше, чем Софочку. Дело в том, что в моей бедной душе до сих пор нет ничего, кроме воспоминаний об удочках, ершах, вершах, длинной зеленой штуке для червей… о камфарном масле*, Анфисе, дорожке через болото к Дарагановскому лесу, о лимонаде, купальне… Не отвык еще от лета настолько, что, просыпаясь утром, задаю себе вопрос: поймалось что-нибудь или нет? В Москве адски скучно, несмотря ни на что… Был сейчас на скачках и выиграл 4 р. Работы пропасть… Кланяюсь Алексею Сергеевичу так, как коллежские регистраторы кланяются тайным советникам или отец Сергий — князю Голицыну. Сереже и Василисе*, которых я каждую ночь вижу во сне, салют и почет. А за сим, пожелав Вам здоровья и хорошей погоды, пребываю преданный

А. Чехов.

Лейкину Н. А., между 6 и 8 октября 1885*

118. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Между 6 и 8 октября 1885 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

11-12-го октября я перебираюсь и omnia mea mecum porto[41] на Якиманку, д. Лебедевой, куда благоволите с означенного числа посылать журнал, письма и куда прошу Вас заглянуть по приезде Вашем в Москву.

Последний номер «Осколков» немножко удивил меня отсутствием в нем «Оск<олков> моск<овской> жизни»*. Обозрение послал я в понед<ельник> — стало быть, опоздать не мог. На случай пропажи, посылаю в удостоверение почтовую расписку. После долгой головоломки я заключил, что в отсутствии обозрения виновато мое соображение: я не сообразил, что во вторник — Покров, т. е. день, когда в типографии работ не бывает… Так?

Если не поздно, то прибавьте к обозрению еще один куплет*. Похеренный цензурой рассказ* пошел в «П<етербургской> г<азете>» под другим названием, и, таким образом, я не в убытке. Был я у Пальмина. Живет он у чёрта на куличках, куда птица не залетает и где извозчика не найдешь днем с огнем. Носит же его нелегкая! Право, можно подумать, что на приличных улицах и переулках поэтам жить не позволяется… Квартира, которую я оставляю, очень прилична и недорога (40 р. в м<еся>ц). Маленькой семье лучшей квартиры не найти. Предложу Л<иодору> И<вановичу>, но думаю, что откажется…

Читал я «Визиты» Aloe*. Для чего ему понадобилась длинная поминальница с перечислением родни и знакомых, не понимаю… На знакомых вообще неприятно действует, если они видят в печати свою фамилию, а читателям неинтересно.

В Москве мороз, скука, открытие врачебного и (неофициально) литературного клубов, таинственное убийство на Никитской, толки о Мироновиче и т. д.

Ваш А. Чехов.

Чехову М. М., не ранее 11 октября 1885*

119. М. М. ЧЕХОВУ

Октябрь, не ранее 11, 1885 г. Москва.

Ну, брат Миша, не знаю, как и благодарить мою фортуну. Только фортуна и могла надоумить тебя прийти к нам вечером, в канун перевозки. Благодаря тому, что ты побывал у нас, перевезлись мы великолепно. Фуры сделали свое дело по всем правилам искусства, ломовой тоже. Этак можно в один день целую Москву перевезти. Спасибо тебе тысячу раз. Считай меня своим должником. Надеюсь, что теперь, когда мы почти соседи, ты будешь у нас не редким гостем, а по крайней мере еженедельным. Кроме вечеров вторника, четверга и иногда субботы, вечерами я всегда дома. Приходи как-нибудь пораньше, чтоб посидеть подольше.

Твой А. Чехов.

Во вторник я с 9 часов дома, в четверг только до 9-ти, так что в сущности нет того дня, когда бы ты рисковал не увидеться со мной.

Лейкину Н. А., 12 или 13 октября 1885*

120. Н. А. ЛЕЙКИНУ

12 или 13 октября 1885 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Ваше письмо получено мною уже на новой квартире. Квартира моя за Москвой-рекой, а здесь настоящая провинция; чисто, тихо, дешево и… глуповато. Погром на «Осколки»* подействовал на меня, как удар обухом… С одной стороны, трудов своих жалко, с другой — как-то душно, жутко… Конечно, Вы правы: лучше сократиться и жевать мочалу, чем с риском для журнала хлестать плетью по обуху. Придется подождать, потерпеть… Но думаю, что придется сокращаться бесконечно. Что дозволено сегодня, из-за того придется съездить в комитет завтра, и близко время, когда даже чин «купец» станет недозволенным фруктом. Да, непрочный кусок хлеба дает литература, и умно Вы сделали, что родились раньше меня, когда легче и дышалось и писалось…

Посылать Вам что-нибудь в эту неделю я не был намерен. У Вас были 3 мои вещи, и отдохновение я считал законным, тем более что меня заездила перевозка. Ныне, получив Ваше письмо и узнав про судьбу моих 3-х вещей*, я шлю Вам рассказ, который писал не для «Осколков»*, а для «вообще», куда сгодится. Рассказ немножко длинен, но он трактует об актерах, что ввиду открытия сезона весьма кстати, и, как мне кажется, юмористичен. Завтра засяду и напишу «Сент<ябрь> и Октябрь и Ноябрь»* — конечно, если не помешает что-нибудь вроде практики и проч.

Вы советуете мне съездить в Петербург, чтобы переговорить с Худековым, и говорите, что Пет<ер>бург не Китай… Я и сам знаю, что он не Китай и, как Вам известно, давно уже сознал потребность в этой поездке, но что мне делать? Благодаря тому что я живу большой семьей, у меня никогда не бывает на руках свободной десятирублевки, а на поездку, самую некомфортабельную и нищенскую, потребно minimum 50 руб. Где же мне взять эти деньги? Выжимать из семьи я не умею да и не нахожу это возможным… Если я 2 блюда сокращу на одно, то я стану чахнуть от угрызений совести. Раньше я надеялся, что можно будет урвать на поездку из гонорара «Пет<ербургской> газ<еты>», теперь же оказывается, что, начав работать в «П<етербургской> г<азете>», я зарабатываю нисколько не больше прежнего, ибо в оную газету я отдаю всё то, что раньше отдавал в «Развлечение», «Буд<ильник>» и пр. Аллаху только известно, как трудно мне балансировать и как легко мне сорваться и потерять равновесие. Заработай я в будущем м<еся>це 20-30-ю рублями меньше и, мне кажется, баланс пойдет к чёрту, я запутаюсь… Денежно я ужасно напуган и, вероятно, в силу этой денежной, совсем не коммерческой, трусости я избегаю займов и авансов… На подъем я не тяжел. Будь у меня деньги, я летал бы по городам и весям без конца.

Гонорар из «Пет<ербургской> газеты» я получил недели через 2 после отсылки туда счета.

Если* в октябре Вы будете в Москве*, то я как-нибудь соберусь и поеду с Вами*. На путь в П<етер>бург найдутся деньги, на обратный возьму у Худекова (заработанные).

Писать больше того, что теперь я пишу, мне нельзя, ибо медицина не адвокатура: не будешь работать — застынешь. Стало быть, мой литературный заработок есть величина постоянная. Уменьшиться может, увеличиться — нет.

Во вторник жду «Осколки» по новому адресу. Давно уже я не получал их аккуратно.

Поздравляю с покупкой*. Ужасно я люблю всё то, что в России назыв<ается> имением. Это слово еще не потеряло своего поэтического оттенка. Стало быть, летом Вы будете кейфовать…

У нас мороз, но снега нет.

Пальмин был у меня и будет еще во вторник. По вторникам у меня вечера с девицами, музыкой, пением и литературой. Хочу поэта вывозить в свет, а то прокис.

Ваш А. Чехов.

Розанову П. Г., после 11 октября 1885*

121. П. Г. РОЗАНОВУ

Октябрь, после 11, 1885 г. Москва.

Не подумайте*, добрейший Павел Григорьевич, что я зажулил «Тамбовский уезд»*. Дело в том, что я взял сию книжицу в основу одной газетной работки*. Начать-то я начал, а кончить никак не соберусь, ибо вечно мне некогда.

Знайте, и уведомьте Сергея Павловича, что я жительствую уже не вблизи Соболева пер<еулка>, а немножко дальше. Мой новый адрес: Якиманка, д. Лебедева, куда и благоволите препровождать по этапу Вашу особу всякий раз по приезде в Москву.

Правда ли, что Вы женитесь?* Что ж, старайтесь! Много новостей. Если Вы любопытны, то поторопитесь.

Ваш А. Чехов.

Чтобы заглушить Ваш справедливый гнев, я дам Вам две взятки: переплету «Тамбовский уезд» и вручу Вашей милости много газетных вырезок, касающихся интересующего Вас вопроса о положении врачей.

Лейкину Н. А., после 19 октября 1885*

122. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Октябрь, после 19, 1885 г. Москва.

Уважаемый Николай Александрович!

Письмо Ваше получил и отвечаю:

1) Николаю рисунок заказан.

2) За обещание прислать книжку спасибо* Я заказал себе полки и учиняю библиотеку*. Присылайте книгу, если можно, не посылкой, а бандеролью заказной. Так получить легче. Кстати, храни Вас царица небесная забыть, что за Вами еще обещанный экземпляр «Осколков» за 84 г. Если забудете, то я останусь без никому.

3) Из того, что пишу мало, нельзя заключать, что я лентяй. Я занят целый день до того, что в театре еще ни разу не был за всю осень. Следить за наукой и работать — большая разница*. Рукописей я не перебеляю*. Чаще всего я отсылаю черновики, перебеляю же только для «Осколков», и то иногда, когда кажется мне, что начало рассказа длинно, когда во время письма вдруг явится желание изменить что-нибудь in corpore[42] и проч. Всегда перебеляю моск<овскую> жизнь, ибо пишу ее с потугами. Такие же вещи, как посылаемая, я пишу обыкновенно наотмашь.

Если Вы отложили свой приезд* до конца ноября, то, значит, приедете в декабре*.

А недурно бы, знаете, собраться перед подпиской всем сотрудникам «Осколков» и учинить consilium*. О многом следовало бы потолковать сообща.

Пальмина мы сглазили. Он во вторник у меня не был.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 17 ноября 1885*

123. Н. А. ЛЕЙКИНУ

17 ноября 1885 г. Москва.

5, XI, 17.

Уважаемый Николай Александрович!

Сей посыл* посылается в ответ на Ваше письмо. У меня беда! Новая квартира оказалась дрянью: сыро и холодно. Если не уйду из нее, то, наверное, в моей груди разыграется прошлогодний вопль: кашель и кровохарканье. Перебираться же на новую квартиру страшнее всего. Изволь я опять тратиться на переезды, переноски, на перемену адресов! На Якиманке есть квартира, как раз против меня… Пойду завтра глядеть ее. Тяжела ты, шапка Мономаха!* Жить семейно ужасно скверно.

Однако и Вы соблазнились премией*. Что ж? Это не мешает… Обещание (в объявлении) обратить особое внимание на художественный отдел — штука хорошая и необходимая. Насчет Агафопода… Вы не бракуйте его угнетенных чиновников, а напишите ему*, а то он не будет знать, в чем дело… Николай болен. Рисунки постарается выслать* в самом скором времени. Еще что? Пожалуй, еще о «Пет<ербургской> газ<ете>». Сделайте милость, скажите, что мне нужно сделать, чтобы упрочить аккуратную получку гонорара? Послал я счет 23 октября — ноль внимания. Повторил счет 2 недели тому назад — то же самое. А аккуратное получение гонорара для нашего брата важнее количества гонорара… Если получаешь мало, то по одежке протягиваешь ножки, если же получаешь много, но сюрпризно, на манер татя в нощи, то поневоле запутаешься в своих финансах.

Погода у нас великолепная. 26-го числа еду в Звенигород* на освящение новой земской больницы. Вместе с приглашением получил обещание, что после молебна закуска будет необычайная… Предвкушаю…

Если будете у Худекова, то замолвите словечко за меня. А за сим пребываю уважающим.

А. Чехов*.

А по-моему, Менделевич не бездарность*. Ему всего только 19 лет. Он служит мальчиком у брата своего, портного.

* Моя подпись начинает принимать определенный и постоянный характер, что я объясняю громадным количеством рецептов, которые мне приходится писать, — конечно, чаще всего gratis[43].

Лейкину Н. А., 23 ноября 1885*

124. Н. А. ЛЕЙКИНУ

23 ноября 1885 г. Москва.

85, XI, 23.

Уважаемый Николай Александрович!

Завтра я улетучиваюсь из Москвы дня на 2–3*. Не знаю, успею ли что-нибудь создать в этот раз для «Осколков» или нет, но письмо все-таки посылаю, ввиду срочности вопросов и событий, в нем затрогиваемых. Primo[44]: Левитан живет в «Гатчине». Полный его адрес таков: «Сретенка, Колокольный пер<еулок>*, меблированные комнаты „Гатчина“, в доме Малюшина, № 28. Адольф Ильич Левитан». Кстати говоря, Левитан в Москве нравится. Рисовальщик он не из плохих… Secondo[45]: если не боитесь лишнего багажа и сами на лишний багаж напрашиваетесь, то привезите мне «Осколки» за прошлый 84-й год. Прошу сие переплета и потомства ради. Не забудьте также, что Вы обещали мне Вашу новую книжицу*.

Теперь о злосчастном «Тапере»*. Знай я, что этот мой «Тапер» послужит достаточным поводом для обвинения меня в злокачественности, я, конечно, не написал бы его, не написал бы, несмотря даже на то, что я сильно расхожусь с Вами во взгляде относительно 400 сбежавших сотрудников и проч. Знай я, что «Осколки» держатся таких-то и таких правил, я не стал бы в чужой монастырь со своим уставом ходить и или вовсе бы не дал «Буд<ильнику>» рассказ, или попросил бы напечатать его с другой подписью… Но беда в том, что я не знал еще до сих пор тех журнально-дипломатических тонкостей, которые Вы перечисляете… Чёрт возьми, почем я знаю, что «Буд<ильник>» печатает меня теперь только потому, что теперь время подписки? Попросил он у меня рассказа, как всегда просит, я и дал, ничего не подозревая и не желая подозревать, тем более что и летом я давал им рассказы, — летом, когда подписка и не снится… Печатает меня «Буд<ильник>», правда, редко, ибо я для него дорог, но не думаю, что последние номера его стараются теперь казаться более дорогими, чем они были в июле. То же самое могу сказать и о «Развлечении»…

«Тапера» я дал в октябре… Не дать чего-нибудь не мог, ибо «Буд<ильнику>» я должен с самого лета. Должен пустяки, но все-таки отдать надо… Но как бы то ни было, обещаю в декабре, январе и в конце ноября ничего не давать в юморист<ические> журналы с подписью А. Чехонте и вообще подписью, известною читателям «Осколков».

Я, пожалуй, могу и совсем бросить работать в «Буд<ильнике>», но думаю, что Вы этого не захотите. Лишние 30–40, а иногда и 50 в месяц, ей-богу, годятся такому пролетарию, как я. Вы удивляетесь, отчего я не послал «Тапера» в «Осколки», где он был бы помещен, когда мне угодно, и за которого я мог бы взять аванс. От души Вам спасибо, но ведь это паллиативы… Аванс отрабатывать надо, а один полный (для меня) номер та же одна ласточка, которая весны не делает. Сколько бы я ни писал и как бы часто ни посылал Вам свою прозу, мой гонорар не перестанет колебаться между 45 и 65 в месяц… Пошли я Вам сейчас целый мешок статей, и мой гонорар от этого не станет толще, ибо предел ему положен не Вами, а рамками журнала… Впрочем, мы скоро увидимся и решим всё это словесно…

Спасибо за открытие, что у Вас имеется «Сон»*. Если это что-нибудь путевое и достойное праздничного номера, то пришлите его мне. Я подвергну его переделке и вышлю немедленно*

За разговор с Худековым спасибо*. Хотя я все-таки еще продолжаю ждать, но все-таки знаю, что час получки грядет…

Идет дождь. Боюсь, что он изгадит санный путь. Николая видел* в среду. Видел его лежащим в постели и прописал ему морфий*.

Сегодня имел честь лечить одного редактора от геморроя.

Много курьезных новостей. Когда приедете, расскажу, а пока будьте здравы, забудьте всех таперов в свете и не сердитесь. Ну стоит ли из-за пустяков… Впрочем, не оканчиваю эту фразу, ибо вспоминаю, что вся жизнь человеческая состоит из пустяков.

Иду есть.

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 29 ноября 1885*

125. Н. А. ЛЕЙКИНУ

29 ноября 1885 г. Москва.

XI, 29.

Уважаемый Николай Александрович!

Приехав из Звенигорода, спешу ответить на Ваше письмо.

Левитан живет в Москве. «Гатчина», о которой шла речь, находится в Москве.

Сейчас еду к Николаю. Неужели я написал Вам что-нибудь похожее на белую горячку? Храни создатель. К общей беспардонщине не хватало только горячки… Николай пьет мало, но обладает способностью киснуть от 2–3 рюмок. Верую, что до delirium tremens[46] далеко. Болен он был гастритом. Насчет молока согласен с Вами, но, к сожалению, не всегда и реже всего его можно пустить в дело.

Гонорар из «П<етербургской> г<азеты>» получил.

Получил от Агафопода письмо*. Доволен своим житьем, здрав и, по-видимому, не пьет. Ждет от Вас гонорара. Вы простите московского доктора за то, что он пишет петербургскому редактору на клочке: всю мою бумагу растаскали домочадцы.

Не поехать ли мне в Болгарию? Посоветуйте-ка: Вы человек практический и с опытом…

Мне хочется туда ехать…

За сим будьте здоровы. До свиданья.

Кстати: ввиду разных дел и проч. распорядитесь в Вашей конторе, чтобы она выслала мне гонорарий не позже 5-го декабря. Перебираюсь. Адрес пока остается прежним, ибо почтальоны знают, куда я хочу переехать.

А. Чехов.

Лейкину Н. А., первые числа декабря 1885*

126. Н. А. ЛЕЙКИНУ

Первые числа декабря 1885 г. Москва.

Я переехал. Мой новый адрес: Якиманка, д. Клименкова. Для журнала может остаться прежний адрес, так как новое мое жительство почтарям известно. Сообщаю же Вам новый адрес ввиду только Вашего скорого приезда в Москву, дабы Вам не пришлось блуждать по Якиманке. Прилагаю при сем записочку моего протеже Менделевича. Уф!! Надоел пуще горькой редьки.

А. Чехов.

Я жду Вас к себе каждый день. Пальмин на меня сердится.

Лейкину Н. А., 28 декабря 1885*

127. Н. А. ЛЕЙКИНУ

28 декабря 1885 г. Москва.

28/XII.

Ну, добрейший и гостеприимнейший Николай Александрович, наконец-таки я сел за стол и пишу Вам. Поездка в Питер и праздничная галиматья совсем сбили меня с толку. Дела по горло, но сядешь писать — не пишется: то и дело начало зачеркиваешь; к больному надо ехать — проспишь или за писанье сядешь… Чтобы не сбиться с панталыку, буду писать по пунктам:

1) Все поручения исполнены с подобающими точностью, скоростью и педантизмом:

a) Ступину переданы книги по дороге с вокзала. Квитанция послана Вам 26 дек<абря>.

b) Левитану передан заказ купно с наставлением. Внушено ему, что он не знает военных фельдшеров, и рекомендовано впредь за решением вопросов жанро-бытового свойства являться ко мне, на что он дал полное свое согласие. Был он у меня два раза. Между прочим, просил меня убедительно, чтобы я написал Вам, что ему дозареза нужны 40 руб.* Сам он написать Вам стесняется страха ради иудейского*. Если можно выслать, то вышлите. Авансы противная материя, но сорок рублей не великие деньги…

c) Амфитеатрова видел и от Вашего имени предложил ему не посылать в «Осколки» того, что похерено «Будильником». Сказал: «хорошо».

d) У Печковской уже есть вывеска на раме. Баба удивилась, когда ей была предложена вывеска, и сказала, что Вы уже дали ей одну вывеску. Насчет того, что она возбудила в Вас греховные вожделения, я ей ничего не говорил: неловко было при народе…

e) Гиляровского еще не видел. Когда увижу, то передам ему Ваше поручение относительно книгопродавца, взявшего с уступкой 50%.

f) Касательно драматического гонорара и векселя Гудвиловича жду дальнейших распоряжений.

2) Сегодня послан Вам не совсем удавшийся новогодний рассказ*. Хотел написать покороче и испортил.

3) Ваши наблюдения по части московской журналистики проверяю. <…>

4) Виденные мною порядки петербургских редакций воспеваю, где только возможно. Вообще воспеваю весь Петербург. Милый город, хоть и бранят его в Москве. Оставил он во мне массу самых милых впечатлений. Очень возможно, что в данном случае, в суждении своем о Питере, мои мозги подкуплены. Ведь жил я у Вас, как у Христа за пазухой. Всё мое питерское житье состояло из сплошных приятностей, и не мудрено, что я видел всё в розовом цвете… Даже Петропавловка мне нравилась. Путаница в голове несосветимая: Невский, старообрядческая церковь*, диван, где я спал, Ваш стол, Билибин, Федя, толстый метранпаж, полотенца на стенах, борода Тимофея, Борель, Палкин, земляные груши, сиг, перинка для Рогульки и Апеля*, Сенной рынок, Лейферт… Ясно очерченной картины нет, а всё какие-то отрывки. Что ясно помню, так это рыло Апеля Апелича и целодневное молчаливо-созерцательное хождение Феди по комнатам, остальное же в тумане, точно сон… Этим туманом я обязан Вам, ибо в какие-нибудь три дня Вы навалили на мои нервы столько впечатлений, что голове в пору разорваться. А ел-то и пил я у Вас! Точно я не в Питере был, а в старосветской усадьбе… Кстати: свежих сигов в Москве нет.

Конечно, Вы и без меня знаете, как я благодарен Вам за Ваше гостеприимство и возню с моей тяжеловесной особой, но все-таки считаю нужным констатировать еще раз эту благодарность. 10 000 раз спасибо.

В заключение поздравляю Вас и всех Ваших с Новым годом, с новым счастьем. Прасковье Никифоровне и Феде нижайший поклон и поздравление.

Билибину кланяйтесь и скажите, что я собираюсь написать ему.

П. И. Кичеев стрелялся*, но… неудачно. Пальмина еще не видел.

За сим будьте здоровы. Еще раз спасибо в квадрате.

Ваш А. Чехов.

Про Святейший синод и Сенат отец спрашивал. Сердится, что я внутри не был.

P. S. Буду писать еще. Хочется о Питере поговорить.

1886

Чехову Ал. П., 4 января 1886*

128. Ал. П. ЧЕХОВУ

4 января 1886 г. Москва.

86, I, 4.

Карантинно-таможенный* Саша!

Поздравляю тебя и всю твою юдоль* с Новым годом, с новым счастьем, с новыми младенцами*…Дай бог тебе всего самого лучшего. Ты, вероятно, сердишься, что я тебе не пишу… Я тоже сержусь и по тем же причинам… Скотина! Штаны! Детородный чиновник! Отчего не пишешь? Разве твои письма утеряли свою прежнюю прелесть и силу? Разве ты перестал считать меня своим братом? Разве ты после этого не свинья? Пиши, 1000 раз пиши! Хоть пищи, а пиши… У нас всё обстоит благополучно, кроме разве того, что отец еще накупил ламп. У него мания на лампы. Кстати, если найду в столе, то приложу здесь одну редкость*, к<ото>рую прошу по прочтении возвратить.

Был я в Питере и, живя у Лейкина, пережил все те муки, про к<ото>рые в писании сказано: «до конца претерпех»*…Кормил он меня великолепно, но, скотина, чуть не задавил меня своею ложью… Познакомился с редакцией «П<етербургской> газеты», где был принят, как шах персидский. Вероятно, ты будешь работать в этой газетине, но не раньше лета. На Лейкина не надейся. Он всячески подставляет мне ножку в «П<етербургской> г<азете>». Подставит и тебе. В январе у меня будет Худеков, ред<актор> «П<етербургской> г<азеты>». Я с ним потолкую*.

Но ради аллаха! Брось ты, сделай милость, своих угнетенных коллежских регистраторов! Неужели ты нюхом не чуешь, что эта тема уже отжила и нагоняет зевоту? И где ты там у себя в Азии находишь те муки, к<ото>рые переживают в твоих рассказах чиноши? Истинно тебе говорю: даже читать жутко! Рассказ «С иголочки»* задуман великолепно, но… чиновники!* Вставь ты вместо чиновника благодушного обывателя, не напирая на его начальство и чиновничество, твое «С иголочки» было бы теми вкусными раками, которые стрескал Еракита*. Не позволяй также сокращать и переделывать своих рассказов… Ведь гнусно, если в каждой строке видна лейкинская длань… Не позволить трудно; легче употребить средство, имеющееся под рукой: самому сокращать до nec plus ultra[47] и самому переделывать. Чем больше сокращаешь, тем чаще тебя печатают… Но самое главное: по возможности бди, блюди и пыхти, по пяти раз переписывая, сокращая и проч., памятуя, что весь Питер следит за работой бр<атьев> Чеховых. Я был поражен приемом, к<ото>рый оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин… всё это приглашало, воспевало… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава. Знай, мол, я, что меня так читают, я писал бы не так на заказ… Помни же: тебя читают. Далее: не употребляй в рассказах фамилий и имен своих знакомых*. Это некрасиво: фамильярно, да и того… знакомые теряют уважение к печатному слову… Познакомился я с Билибиным. Это очень порядочный малый, которому, в случае надобности, можно довериться вполне. Года через 2–3 он в питерской газетной сфере будет играть видную роль. Кончит редакторством* каких-нибудь «Новостей» или «Нового времени». Стало быть, нужный человек…

Еще раз ради аллаха! Когда это ты успел напустить себе в ж<…> столько холоду? И кого ты хочешь удивить своим малодушием? Что для других опасно, то для университ<етского> человека может быть только предметом смеха, снисходительного смеха, а ты сам всей душой лезешь в трусы! К чему этот страх перед конвертами с редакционными клеймами? И что могут сделать тебе, если узнают, что ты пишущий?* Плевать ты на всех хотел, пусть узнают! Ведь не побьют, не повесят, не прогонят… Кстати: Лейкин, встретясь с директором вашего департамента в кредитном обществе, стал осыпать его упреками за гонения, к<ото>рые ты терпишь за свое писательство*…Тот сконфузился и стал божиться… Билибин пишет, а между тем преисправно служит в Д<епартамен>те почт и телеграфа. Левинский издает юмор<истический> журнал и занимает 16 должностей*. На что строго у офицерства, но и там не стесняются писать явно. Прятать нужно, но прятаться — ни-ни! Нет, Саша, с угнетенными чиношами пора сдать в архив и гонимых корреспондентов… Реальнее теперь изображать коллежских регистраторов, не дающих жить их п<ревосходительст>вам, и корреспондентов, отравляющих чужие существования… И так далее. Не сердись за мораль. Пишу тебе, ибо мне жалко, досадно… Писака ты хороший, можешь заработать вдвое, а ешь дикий мед и акриды*…в силу каких-то недоразумений, сидящих у тебя в черепе…

Я еще не женился и детей не имею. Живется нелегко. Летом, вероятно, будут деньги. О, если бы!

Пиши, пиши! Я часто думаю о тебе и радуюсь, когда сознаю, что ты существуешь… Не будь же штанами и не забывай

твоего А. Чехова.

Николай канителит*. Иван по-прежнему настоящий Иван. Сестра в угаре: поклонники, симфон<ические> собрания, большая квартира*

* Мишка, будучи поэтом, под юдолью разумел нечто…

Лейкину Н. А., 5 января 1886*

129. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 января 1886 г. Москва.

86, I, 5.

Уважаемый Николай Александрович!

Шлю Вам всё, что успел выжать из своих мозговых полушарий, и даю отчет:

Левитану заказ передан с объяснением*.

Для специальной почты шлю от себя 2 штучки*.

Условие: под почтой моих псевдонимов не ставьте*. Думаю, что самой подходящей подписью было бы Дуо или Трио, смотря по количеству лиц, участвующих в почте, или же И. Грэк — по имени человека, редактирующего этот отдел. Думаю также, что этот отдел будет оживляющим элементом. Для оживления журнала будем сочинять открытые письма, вопросы, загадки, конкурсы… и всё это во вся тяжкая. Для образчика предлагаю Вам на обороте конкурс*…Такие штуки любит читатель. У меня вышло шероховато, но если Билибин возьмет на себя труд перефразировать, то получится нечто более лучшее… Премированные ребусы уже заезжены, а конкурсов еще, кажется, кроме Вольфа, никто не начинал*.

От Вас я получил два письма*.

Агафоподу написал*. Пальмина еще не видел.

За сим будьте здоровы.

А. Чехов.

Если будете в «Пет<ербургской> газ<ете>», то напомните Буйлову или кому следует о высылке мне газеты. Перестал получать с 1-го января.

Дюковскому М. М., около 10 января 1886*

130. М. М. ДЮКОВСКОМУ

Около 10 января 1886 г. Москва.

Милейший Банк!

К Вам опять просьба. Дождусь я своими просьбами того, что Вы дадите мне по шее…

12-го я шафером. Нет ли у Вас у кого-нибудь на примете фрака и фрачной жилетки? Где таковые можно достать? Ваш фрак не годится… Не подойдет ли Скворцова под мой рост?

12-го я шаферствую до 5 вечера. После пяти увидимся в «Эрмитаже».

В-третьих: нет ли в Вашем банке под проценты 25 руб.? Честное слово, отдам. Чтоб мне сквозь землю провалиться, ежели не отдам. Когда я буду Захарьиным (чего никогда не будет), я дам Вам взаймы 30 000 р. без процентов.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 12 января 1886*

131. Н. А. ЛЕЙКИНУ

12 января 1886 г. Москва.

86, I, 12.

Уважаемый Николай Александрович!

Отвечаю на Ваше письмо. Левитан у меня еще не был. Ехать же мне к нему неловко, ибо извиняться я не уполномочен. Когда придет ко мне, то постараюсь уломать его и втемяшить в его голову, что отказом аванса «Осколки» выказали отнюдь не недоверие к нему, а только и проч…. Пока же темы я отдал Николаю*, к<ото>рый перестал уже быть импотентом и живет у меня. Даже, не сглазьте, не пьет. Взгляд Ваш на авансы я во многом не разделяю*. Конечно, плата за не исполненный еще труд есть абсурд, но почему не снисходить к человеческим слабостям, если это возможно? 40 руб. не великие деньги — стало быть, возможно… Представьте, что Левитану нужны 40 руб. позарез, до чёртиков… К кому он должен обратиться, и кто вывезет его из неловкого положения? Конечно те, для которых он работает… Впрочем, об этом можно писать только длинно…

Как велика подписка у «Буд<ильника>» и «Сверчка», не вем. Узнаю, напишу.

П. И. Кичеев покушался на самоубийство, но пуля оказалась дурой. Третьего дня* я виделся с ним и слушал, как он рассказывал анекдоты*.

Сегодня у нас Татьяна*. К вечеру буду без задних ног. Сейчас облачаюсь во всё фрачное и еду шаферствовать: доктор женится* на поповне — соединение начал умерщвляющих с отпевающими.

Ах, как меня надули!* Впрочем, прежде чем Вы не начнете ругаться, я не скажу, в чем дело… Ужасно и подло надули!

Кланяюсь Прасковье Никифоровне и Феде. Билибину я давно уже послал письмо* и никак не дождусь ответа. Получил ли он?

Рассказы почти наклеил* и пришлю посылкой. Газету получаю*. Как зовут Буйлова? Имя его мне нужно на случай могущего случиться случая с газетой или гонорарием. Кланяюсь всем.

Ваш А. Чехов.

Розанову П. Г., 14 января 1886*

132. П. Г. РОЗАНОВУ

14 января 1886 г. Москва.

86, I, 14.

Женатый коллега!

Хотя Вам теперь и не до приятелей и не до их писем, но тем не менее спешу сдержать данное обещание — шлю вырезку из газеты*.

Брррр! До сих пор еще не пришел в чувство после Татьяны. У Вас на свадьбе я налисабонился важно, не щадя живота. От Вас поехали с С<ергеем> П<авловичем>* в «Эрмитаж»*, оттуда к Вельде, от Вельде* в Salon*…В результате: пустое портмоне, перемененные калоши, тяжелая голова, мальчики в глазах и отчаянный пессимизм. Не-ет, нужно жениться! Если Варвара Ивановна не найдет мне невесты, то я обязательно застрелюсь. В выборе невесты пусть она руководится Вашим вкусом, ибо я с 12-го января сего года начал веровать в Ваш вкус. Пора уж и меня забрать в ежовые, как Вас забрали…

Сестра кланяется Вашей жене и просит напомнить ей еще раз об обещании быть у нас.

Помните? Чижик, новая самоварная труба и пахучее глицериновое мыло — симптомы, по коим узнается квартира женатого…

У меня женится трое приятелей*…Ужас, сколько предстоит работы! Работа несносная, ибо в каждом приходе свои свадебные обычаи. Извольте потрафить! Я ведь и у Вас путал…

Не забывайте про «Фельдшера»*.

Более писать некогда. Срочной работы чёртова пропасть.

Ваш А. Чехов.

Дюковскому М. М., 16 января 1886

133. М. М. ДЮКОВСКОМУ*

16 января 1886 г. Москва.

Милый Михаил Михайлович!

Завтра известный писатель волею судеб производится в чин именинника. Надеюсь, что Вы будете у меня… Жду!

Теперь просьба. Я человек бедный: жена вдова и дети сироты. Не можете ли Вы одолжить мне для бала следующей домашней утвари:

а) 1½ дюжины каких-нибудь ножей и вилок.

б) Чайных ложек возможно больше.

в) Стаканов, блюдечек, мелких тарелок, ваксенных щеток, чугунную печку и проч.

Пригласите Алексея Афанасьевича. Все вещи будут возвращены во всем их первобытном целомудрии.

Ваш А. Чехов.

Билибину В. В., 18 января 1886*

134. В. В. БИЛИБИНУ

18 января 1886 г. Москва.

86, I, 18, Москва.

Это ужасно, Виктор Викторович! С тех пор как Вы стали служить в ведомстве почт и телеграфа, мои письма не доходят по адресу*.

2-го января сего года я послал Вам громаднейшее письмо, и оказывается, что оно не дошло… Писал я его в ответ на Ваше первое письмо… Вышло оно у меня такое большое, что ни один извозчик не соглашался довезти меня с ним до почтового ящика. Писал я в нем приблизительно следующее:

1) Вашего упрека* относительно «платонической любви» и «Варвары», лопни мои глаза, не понял. Чего мне не следовало бы сообщать Лейкину?* Совсем загадка! Очевидно, Вам Лейкин наврал* что-нибудь, как брату Агафоподу наврал про меня*…Объяснитесь!

2) В «Новостях» Вам не везет по той причине, что Вы недостаточно либеральны. Надо в жилку попадать*.

3) Ваше извинение относительно Бореля* охотно принимаю… Чистосердечное раскаяние делает Вам честь. Я извиняю, но простит ли Вам совесть, что Вы вошли в ресторан в пальто и калошах? Благодаря Вам лакеи приняли нас за моветонов… А ведь мы литераторы!! Во-вторых, секретарю Лейкина, юристу и чиновнику, пора знать, что в ресторанах платит приглашавший, а не приглашенный… Насколько помню, приглашения удостоились Вы, а не я… Прав Лейкин, говоря, что Вы не знаете жизни… Вы бы почаще по ресторанам ходили…

В-третьих, ужином у Бореля мне хотелось задобрить Вас, как правую руку Лейкина и как будущего д<ействительного> с<татского> с<оветника>. Вы не догадались — стало быть, деньги мои пропали… Знал бы, не приглашал..

4) «Буфет Екатерины II»* еще не беда… А вот будет беда, если в «Осколках» будут работать орлы Екатерины*, Аракчеев и проч.! Держу пари на 10 коп., что Л<ейкин> уже хвастает этим, как хвастал мне, что Точечкин и многие другие сотрудники «Оск<олков>» состоят в чинах IV и V кл<ассов>.

И многое другое нашли бы Вы в моем письме. Описывал я свой костюмированный вечер, бывший у меня 1-го янв<аря> (художники устраивали), писал, как одна девица поднесла мне фотограф<ический> альбом «в память избавления моего от тифа»*…Последнее писал я не ради хвастовства, о нет! (Вы и без этого догадываетесь, что я великий медик), а ради напоминания (есть такое слово?) Вам об обещанной карточке… Пока вакансии не заняты, присылайте… Альбом тифозный, но даю слово, что Вы не заразитесь, — острота, которую посылаю даром. Можете ее напечатать… Писал Вам, как в моем аквариуме умерли все мои рыбы от брошенной в воду сигары…

Писал, какие высокие чувства наполняли мою душу во все святки от систематически-методического отравления себя алкоголем…

A propos: святки стоили мне около трехсот… Ну не шальной ли? Не-ет, беда быть семейным! Впрочем, вчера, провожая домой одну барышню, сделал ей предложение*…Хочу из огня да в полымя… Благословите жениться.

Наконец писал Вам я и просьбу… Чтобы моя просьба не показалась беспокойством, я предпослал ей предисловие. Книга моя, писал я, имеет быть светлым пятном в истории русской литературы и т. д. На обязанности всякого лежит содействовать и т. д. А потому благоволите, добрейший В<иктор> В<икторович>, поддержать коммерцию и в скорейшем времени выслать мне №№ «Осколков», коих у меня нет. Из этих номеров надлежит вырезать рассказы, наклеить, исправить и проч. У меня есть «Оск<олки>» за все годы, но не хватает духа резать то, что переплетено…

Вот что недостает:

Год 83 № 46. Расск<аз> Клевета.

« 84 № 22. Дачница.

« № 24. Брожение умов.

« № 28. Экзамен на чин.

« № 30. Русский уголь.

« № 32. Хирургия.

« № 34. Невидимые миру слезы.[48]

« № 36. Хамелеон.

« № 38. Новинка.

Немножко мало, но, простите, других №№ не нужно. Если удобнее выслать одни только вырезки, то высылайте вырезки. За пересылку и за №№ можете истребовать гражданским порядком через судебного пристава. Лейкин взял с меня по 15 к. за № — это помните. В конце моего прошения: простите за беспокойство… Если не к Вам обратиться за помощью, то к кому же?

Рассказы уже наклеены, увязаны, упакованы и завтра пойдут в Питер посылкой. Встречи, пожалуйста, не делайте…

Поторопите Л<ейкина>. Если будет печататься у Голике, то скажите Голике и проч. И его бы мне нужно было задобрить у Бореля… Эх, я не догадался! Один рассказец*, не вошедший в транспорт, при сем прилагаю… Присовокупите его к общей массе… Прочтите его, если хотите: в этом рассказе я пробовал себя как medicus*.

Радуюсь, что мои штуки в «Пет<ербургской> газ<ете>» нравятся Вам*, но, аллах керим! своими акафистами вы все окончательно испортили мою механику. Прежде, когда я не знал, что меня читают и судят, я писал безмятежно, словно блины ел; теперь же пишу и боюсь…

Жалею, что не познакомился короче с Голике. Кланяйтесь ему*.

Когда приедете в Москву? Вы вот что сделайте: женитесь и валяйте с женой ко мне в мае на дачу, недельки на две. Дам Вам и комфорт, и природу, и уезд, и стол для письма… что хотите! Купите большие сапоги… Лейкин не будет пускать Вас, но Вы наплюйте… Возьмите отпуск. Обещаю, что Вы освежитесь и великолепно поглупеете. Скучно всю жизнь быть умным… Жену предупредите, что скучно не будет: пианино и проч.

12-го была Татьяна. Того же дня я был шафером у одного доктора*. 17-го я имел честь быть именинником… Наконец-то кончились мои святки! Продолжись они еще на неделю, я пошел бы по миру. Сейчас в кармане — ни гроша. Помолитесь за меня.

Не говорите пока Лейкину: меня пригласили в «Новое время»*. Когда начну работать там, не знаю. Пишите мне… Я в долгу не останусь. В заключение кланяюсь Вам и Вашей невесте.

Петербург хороший город. Еще приеду

Ваш А. Чехонте.

Не налепил ли я в потёмках к своему письму вместо 7-<ми>коп. марки 2-хкоп.? Обе они одноцветны. Это со мной случается.

Высылайте письма не заказными, а просто.

Лейкину Н. А., 19 января 1886*

135. Н. А. ЛЕЙКИНУ

19 января 1886 г. Москва.

86, I, 19.

Как ни старался*, добрейший Николай Александрович, попасть Вам в жилку — послать рассказ к понедельнику, но не успел*. Много всякой работы, да и не клеилось писанье. Шлю сейчас рассказ*. Если успею, то завтра пошлю с курьерским мелочей*.

Посылаю Вам темы*. Николка опять размокропогодился и набрал заказов из «Сверчка». Клялся мне, что некогда… На одну тему он начал прелестно. Начал и, по обычаю, не кончил.

Вы говорите*, что я пишу* так, словно отвязаться хочу*…К чему это говорить? Если мои письма не всегда удачны, то это объясняется очень просто: не умею писать писем. Всегда в письмах я или недописываю, или переписываю, или же пишу чепуху, не интересную для адресата. Такова у меня natura.

Сегодня послал Вам посылку*, содержащую очень мало съедобного, сам же я на днях получил посылкой хохлацкое сало и хохлацкие колбасы… Я счастливее Вас…

Я банкрот… Денег, хоть удавите, нет… Просто хоть в альфонсы нанимайся. Когда месяц кончится, Вы поторопите Вашего казначея утолить мою жажду. Как зовут Буйлова? Буду ему счет посылать.

Сколько подписчиков у «Буд<ильника>» и «Сверчка», честное слово, не знаю, иначе написал бы. Почти нигде не бываю и ни с кем из газетчиков не видаюсь. Когда узнаю, напишу. А отчего стрелялся Петр Иваныч, никому не известно. Стрелялся, вероятно, по причинам, вытекшим «из глубины внутреннего миросозерцания».

Получил от Агафопода письмо*. Трудно живется бедняге… В декабре Вы обещали мне прибавить ему*

Неужели и теперь Билибин не получил моего письма? Он много потерял, что не получил моего первого письма*, которое я писал в подпитии, распираемый благонамеренными чувствами… Спьяна, должно быть, вместо 7<-ми>коп. марки наклеил 2-хкопеечную, ибо были потемки, а впотьмах все кошки серы и все марки семикопеечны… Вообще на святках акцизному ведомству посчастливилось: приходилось пить чуть ли не каждый день…

Тема для передовицы*: По поводу юбилеев.

Луна, глядя на Землю, презрительно улыбается.

— Когда же, наконец, мой юбилей будут праздновать?

Если эта тема не годна, то ее можно взять для мелочишки «Юбилей Луны». Порекомендуйте И. Грэку.

Надо спать. Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. В бельэтаже живет кухмистер, отдающий помещение под свадьбы и поминки*. В обед поминки, ночью свадьба… Смерть и зачатие…

Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал сейчас как раз над моей головой… Должно быть, шафер. Оркестр гремит… Ну чего ради? Чему обрадовались сдуру?*

Жениху <…> такая музыка должна быть приятна, мне же, немощному, она помешает спать.

Кланяюсь Прасковье Никифоровне и Феде. Собакам от моего имени дайте по лишнему кусочку. Дайте Апелю возбудительного.

За сим прощайте.

Ваш Чехов.

Лейкину Н. А., 28 января 1886*

136. Н. А. ЛЕЙКИНУ

28 января 1886 г. Москва.,

1886, I, 28.

Письмо Ваше получил, уважаемый Николай Александрович, и спешу на него ответить. Вы очень мило сделали, что написали мне, ибо я целую неделю ждал Вашего письма.

Прежде всего о книге*. Тонкости, которые сообщаете мне Вы про Худекова, не казались мне толстыми до получения Вашего письма… Значение их было для меня темно иль ничтожно*…Вообще я непрактичен, доверчив и тряпка, что, вероятно, Вы уже заметили… Спасибо Вам за откровенность, но… все-таки я не могу понять: к чему нужны были Худекову все его тонкости?* Чем я мог заслужить их?

На все условия*, которые Вы мне предлагаете в последнем письме, я согласен*, признавая их вполне основательными. Всё издание отдаю на Ваше усмотрение, считая себя в деле издательства импотентом. Беру на себя только выбор статей, вид обложки и те функции, какие Вы найдете нужным преподать мне по части хождения к Ступину и проч. Отдаю и себя в Ваше распоряжение. Издавайте книгу и всё время знайте, что издание моей книжки я считаю большою любезностью со стороны «Осколков» и наградою за труды вроде как бы Станислава 3-й степени.

Сегодня посылаю остальные оригиналы. Если материалу не хватит, то поспешите уведомить: еще вышлю. Если останется лишний материал, то тоже уведомьте: я напишу Вам, какие рассказы выкинуть. Обложку для книги я беру на себя по той причине, что московский виньетист, мой приятель и пациент Шехтель, который теперь в Питере, хочет подарить меня виньеткой*. Шехтель будет у Вас в редакции. Надежду Вашу на то, что книга скоро окупится, разделяю и я. Почему? Сам не знаю. Предчувствие какое-то… Почему Вы не хотите печатать 2500 экз<емпляров>?* Если книга окупится, то 500 лишних экз<емпляров> не помешают… Мы их «измором» продадим…

А какое название мы дадим книге? Я перебрал всю ботанику, зоологию, все стихии и страсти, но ничего подходящего не нашел. Придумал только два названия: «Рассказы А. Чехонте» и «Мелочь»*.

Буду писать И. Грэку*. Пусть он выдумает.

Насчет цены книги и проч. меня не спрашивайте. Я, повторяю, на всё согласен… Впрочем, нельзя ли будет прислать мне последнюю корректуру?

За сим кланяюсь и говорю спасибо. Поклонитесь Прасковье Никифоровне и Феде.

В заключение дерзость. Если б можно было выстрелить в Вас на расстоянии 600 верст, то, честное слово, я сделал бы это, увидав в предыдущем № грецкие орехи, которые Вы поднесли редакторше «Буд<ильника>». Ну за что Вы обидели бедную бабу? Не знаю, какой эффект произвели в «Буд<ильнике>» Ваши орехи… Вероятно, бранят меня, ибо как я могу доказать, что про орехи не я писал? Нет, честное слово, нехорошо… Вы меня ужасно озлили этими орехами. Если орехи будут иметь последствия, то, ей-богу, я напишу Вам ругательное письмо*.

А. Левитана я лечил на днях. У него маленький психоз, чем я отчасти и объясняю его размолвку с «Осколками»*.

Прощайте.

Ваш А. Чехов.

Дюковскому М. М., после 10 января — февраль 1886*

137. М. М. ДЮКОВСКОМУ

Январь, после 10 — февраль 1886 г. Москва. Милостивый государь!

Контора «А. П. Чехов и Кº» имеет честь препроводить при сем следуемые Вам 27 руб. по расчету:

р. к.

Взято в кредит 25 —

Переплет книг 1 —

На извозчика г. Азанчевск<ому> 1 —

Итого: 27 р.

С почтением:

Ответственный бухгалтер

А. Чехов.

Билибину В. В., 1 февраля 1886*

138. В. В. БИЛИБИНУ

1 февраля 1886 г. Москва.

86, II, 1.

Добрейший из юмористов и помощников присяжн<ого> пов<еренного>*, бескорыстнейший из секретарей* Виктор Викторович! Пять раз начинал писать Вам и пять раз отрывали меня от письма. Наконец пригвоздил себя к стулу и пишу. <…>[49] разобидевший меня и Вас, с Вашего позволения объявляю законченным, хотя в Москве он еще не начинался. Писал о сем Лейкину и получил разъяснение*…Сейчас только что вернулся от известного поэта Пальмина. Когда я прочел ему из Ваших писем относящиеся к нему строки*, он сказал:

— Я уважаю этого человека. Он очень талантлив!

За сим Его Вдохновение подняли вверх самый длинный из своих пальцев и изволили прибавить (конечно, глубокомысленно):

— Но «Осколки» развратят его!! Не хотите ли настойки?

Говорили мы долго и о многом. Пальмин — это тип поэта, если Вы допускаете существование такого типа… Личность поэтическая, вечно восторженная, набитая по горло темами и идеями… Беседа с ним не утомляет. Правда, беседуя с ним, приходится пить много, но зато можете быть уверены, что за все 3–4 часа беседы Вы не услышите ни одного слова лжи, ни одной пошлой фразы, а это стоит трезвости…

Между прочим, выдумывал я с ним название для моей книжки. Долго мы ломали мозги, но кроме «Кошки и караси» да «Цветы и собаки» ничего не придумали. Я хотел было остановиться на заглавии «Покупайте книгу, а то по морде!» или «Пожалуйте, что покупаете?», но поэт, подумав, нашел это избитым и шаблонны