/ / Language: Русский / Genre:prose_history, sf_history, sf_social / Series: Звезда Нострадамуса

Ступени Нострадамуса

Александр Казанцев


Звезда Нострадамуса

Дилогия романов-гипотез

Книга вторая

Ступени Нострадамуса

Влиянье созвездий на Землю бесспорно
И кажется людям суровой судьбой.
Иные все примут в слезах, но покорно,
Другие же с бедствием ринутся в бой…

Нострадамус. Центурии, V, 24, перевод историка неомира Наза Веца со старо — французского. Оригинал 1555 года хранится в Российской Государственной библиотеке.

Пролог

Далекий грозный век и год
Пророки видят без сомненья.
Но, чтобы им войти в него,
Поможет лишь воображенье.

Нострадамус. Центурии, XII, 52. Перевод Наза Веца

В 1991 году ко мне вместе с журналисткой из «Фигаро» приехал знаменитый американский ученый Жак Валле. Мы заочно знакомы с ним давно, еще в 1967 году опубликовав совместную статью (первую в нашей стране на эту тему) о неопознанных летающих объектах (НЛО)— «ЧТО ЛЕТАЕТ НАД ЗЕМЛЕЙ». Она появилась сначала в журнале «Техника — молодежи», а потом перепечатана в газете «Труд», самой многотиражной тогда. В этот раз мы с ним говорили о том, откуда могли появляться у нас эти загадочные «летающие тарелки»? Если из далеких звездных миров, отделенных огромными расстояниями, которые свет преодолевает за сотни или тысячи лет, то посещения оттуда не могут быть частыми. Если бы за обозримое время мы столкнулись с несколькими десятками наблюдений, можно было бы считать их инопланетными аппаратами, но когда таких наблюдений около полутора миллионов, то посылку так часто к нам исследовательских зондов из далеких звездных миров трудно себе представить. И мы с Валле пришли к общей мысли, что интересующиеся нами миры надо искать где — то ближе. Как известно, жизнь на других, кроме Земли, планетах Солнечной системы существовать не может, и приходится вспомнить, что по признанной в науке теории подобия, на которой зиждется кристаллография, Вселенная наша не трехмерна, а одиннадцатимерна.

Почему одиннадцать? Может быть, потому, что «11» — некий модуль Вселенной, ибо все основные микро— и макроразмеры кратны 11–ти. И на этом построена «альфаметрика» современного ученого Тюрина — Авинского.

Можно представить себе, что одиннадцать измерений включают в себя три трехмерных мира, разделенных двумя переходными измерениями, наподобие межэтажных перекрытий трехэтажного дома, где жильцы каждого этажа ничего или почти ничего не знают друг о друге. И этажи эти сравнимы с сосуществующими рядом с нами на Земле сопредельными параллельными мирами, точечное соприкосновение с которыми вызывают такие аномальные явления, как полтергейcт.

Но есть ли этому доказательства?

Оказывается, есть!

Прежде всего, снежный человек. Это мохнатый человекоподобный гигант, каким были наши пращуры. Он оставляет (на снегу!) исполинские следы, вполне человеческие, только увеличенные раза в два и с оттопыренным большим пальцем. Гипсовый слепок такого следа я держал в руках, представляя себе, какому великану он мог принадлежать. Следы оставляются такими особями в разных частях мира. Загадочных гостей видят, фотографируют, даже снимают на киноленту, которую и теперь можно посмотреть. За ними тщетно гоняются исследователи, в частности, под руководством нашего, ныне покойного, профессора Поршнева. Но ни разу встречи с учеными этих «братьев наших пращуров» (если не сказать самих пращуров) не состоялось. Более того, ни одного останка загадочных существ обнаружить не удалось, словно они никогда не умирали в нашем мире. А ведь кости доисторических ящеров, динозавров, бронтозавров и птеродактилей мы находим достаточно и даже выставляем их скелеты в палеонтологических музеях. В былое время о таких существах говорили, что они проваливаются сквозь землю, ныне, что они растворяются в воздухе. На самом же деле, скорее всего, переходят в другое измерение.

Такой же переход в другое измерение или растворение в воздухе наблюдается с неопознанными летающими объектами, «летающими тарелками», которые появлялись еще при фараоне Тутмосе III, описаны Плутархом и в неисчислимых случаях — в наше время. Вполне законно, как сошлись во мнении мы с Жаком Валле, допустить, что эти гости могут быть не только из космоса, а, более вероятно, из третьего параллельного неомира, овладевшего атавистическим свойством снежного человека преодолевать переходное измерение и проникать в сопредельный мир. Пращуры делали это, скажем, из желания полакомиться корой наших деревьев, обглоданных в ряде случаев на неприступной людям или животным высоте. Избегая встреч с людьми, они исчезали в своем прамире. Из неомира же нас наблюдали, а может быть, в древности и помогали развитию человечества, оставив памятники культуры, возведение которых было не под силу древнему земному обществу. Мы с Жаком Валле договорились выступить на эту тему, на этот раз не совместно, а каждый в своем жанре, он как ученый, а я как фантаст.

Он выполнил договоренность, выпустив книгу «Параллельные миры», переведенную уже на русский язык, я же приступаю к этому роману сейчас в неожиданной форме.

Живя, как фантаст, в мире гипотез, я всегда стараюсь не порывать с реальностью. Но вот признать людям такую реальность, как параллельные миры, оказалось не так просто.

С кем бы я ни заговаривал об этом, встречался, в лучшем случае, с непониманием, чаще с отрицанием. Были в числе моих собеседников и ученые, и люди верующие, даже священнослужители. Отчаиваясь убедить их в существовании сопредельных миров на нашей Земле, я зада вал вопрос: «А рай и ад, по вашему мнению, существуют?» Этот вопрос большинство скептиков ставил в тупик, ибо они привычно допускали их существование, не задумываясь где. И даже верили, что в конечном счете попадут, как и все люди, туда, познав блаженство рая или вечные муки в кипящей смоле. Это представление, переданное тысячелетиями из поколения в поколение, не требовало доказательств, как и вера в Бога.

Как известно, Декарт, попытавшийся алгебраически доказать существование Бога, был гоним всеми церквами Европы, вынужденный кочевать по разным странам, найдя приют у шведской королевы Христины.

Могу допустить переход от понятий, не требующих доказательств, к тому, что без доказательств не принимается, и убеждаюсь, что даже примеры с НЛО и снежным человеком не кажутся исчерпывающими, хотя, если снежный человек за руку с нами не поздоровался, то одна из летающих тарелок еще в 1947 году потерпела аварию и в ее обломках найдены тела погибших существ.

После положенного в США двадцатипятилетнего срока секретности появились сообщения, что на борту разбившегося корабля находились человекоподобные уродцы, лишенные половых органов. Предположили, что они эволюционировали, подобно насекомым, рабочие особи которых не производят потомства (муравьи, пчелы!). Скорее всего, однако, это были искусственно выращенные роботы. Оказывается, кроме них среди обломков летающей тарелки найдены тела мужчины и женщины, о чем пообещали сообщить спустя сорок лет после аварии 27 августа 1995 года. Однако обещанного сообщения не последовало.

Принятие всего этого требует воображения.

Но вот допустить прямые контакты с инозвездными или сопряженными мирами еще труднее.

Впрочем, рассказов о таких контактах немало, хотя многие из них вызывают сомнение. В том числе и широко известное приключение безработных супругов Холл в США, приобретших при этом полезную для них известность. В обычном состоянии они якобы увидели близ шоссе летающую тарелку, и автомобиль их сам собой заглох…

Дальнейшие показания они давали под гипнозом (или притворялись загипнотизированными, или сообщали то, что подсказывал им гипнотизер). Сомнение основано на том, что эти «контактеры» с уфонавтами запомнили показанную им в космическом аппарате звездную карту чужепланетного неба. Прежде всего заметим, что она должна была выглядеть иной, если смотреть на нее с разных точек на той планете, помимо того, замечу, что редко кто у нас (даже специалисты — астрономы) нарисуют по памяти карту нашего собственного неба Северного или Южного полушарий, а супруги Холл чужое звездное небо в доказательство своего контакта "нарисовали".

Словом, я был настроен критически перед самой необыкновенной встречей летом 1994 года у себя на писательской даче в Переделкино, примыкающей на улице Довженко к переделкинскому лесу, идущему до Внуково.

Из леса вышел необыкновенного вида седобородый старец, направляясь к моей калитке. Одет он был в серебристую одежду до пят.

Выходя навстречу из своего кабинетика (его построили отдельно от дачи, втиснув между деревьями), я думал, что меня снова хочет посетить очередной проповедник экзотической религии. Недавно здесь побывал бритоголовый с пучком волос на макушке монах, весьма интеллигентный студент с пачкой роскошно изданных книг, доказывающих божественность Кришны.

Но я ошибся. Это был не проповедник восточных религий, а гость оттуда, откуда и представить себе невозможно!

Я провел его к себе в кабинет, а он заговорил на хорошем, но немного странном ритмически русском языке:

— Благодарствуйте во счастье, Александр Петрович, дорогой! Я вам признателен за помощь в печатании моих новелл.

— Но… — опешил я. — Эти переданные когда — то новеллы приписывались человеку якобы из нашего будущего, историку неомира Наза Вецу!

— Пред вами историк грядущих событий, ваш друг, Наза Вец.

— Да, конечно, — растерянно заговорил я, — но значит ли это, что «машина времени» возможна, как в нарушение закона причинности, когда дети появляются раньше родителей, правнук окажется живущим прежде своего прадеда?

— Легко развеять заблужденья глубинным знанием вещей.

Мне все еще не верилось, я решительно не допускал реальности «путешествия во времени», но вот «гость из будущего» стоял передо мной.

Я привел его в кабинет, скромный павильон в саду. На одной стене изображение горного пейзажа с мостом на арочных опорах через реку. Я пытался так создать ощущение простора в этом тесном помещении.

— Прелестен этот чудный вид знакомой Боснии прекрасной, где льется кровь, идет война народов, издревле единых. — вдохновенно сказал гость.

Я поразился странной осведомленности своего гостя, я сам не знал, что изображено на фотообоях, пока однажды на телеэкране не мелькнул пейзаж Боснии, как бы со стены моего кабинета.

— Вы были в Боснии, владеете сербским языком? — спросил я.

— Познал я много языков.

Я понял, что он обладает редким даром складывать фразы на любом языке в столь поэтической форме. Это вызвало у меня и удивление, и восхищение необычным гостем. Он взглянул в окно:

— Не ваши ли внучки играют, визжа на качелях в саду?

— Это маленькие внученьки, а большая, их уральская племянница, поет в филармонии, дает концерты и побывала замужем, правнучка моя.

— То времени ваш парадокс, лишь для других необъяснимый.

— Не больший, чем ваше появление из нашего будущего, что, казалось бы, противоречит Природе.

— Законов Света нерушимых ничто не может изменить.

— А как же вы?

— Воображением рожденный, могу в столетии любом я оказаться. У видеть древности героев, раскрыть их сущность в глубине. Вдали ошибки их видны, и ждут они предотвращенья.

Он не сразу объяснил мне удивительный парадокс своего появления здесь, расспрашивая и обо мне, и о моих детях, и внуках, о судьбе писательского городка Переделкино, о положении в нашей стране, о событиях за рубежом и наконец сказал:

— Хоть вам услышать это горько, но недоразвит этот мир. Познание истины в загоне, войной решаются все споры. Я не обидел вас, надеюсь? Могли бы вы мне возразить?

— Нет, почему же! — отозвался я, уже привыкнув к его манере говорить. Я согласился с ним. Пейзаж Боснии говорил о многом, напомнил наш Кавказ: Абхазию, Осетию, особенно Чечню… О каком развитии разума можно говорить, если амбиции, кому и как владеть страной, ведут к разрушениям, массовым убийствам не только противников в военной форме, но и мирных жителей, стариков, женщин и детей, лишая тысячи их крова. Потом берутся за восстановление руин, рискуя быть убитым из мести, хотя и строишь жилье для их же бездомных. И видны всем попрание закона и морали, разгул преступности, грабежи, убийства, разбойные иль заказные, и людская жизнь подобна тараканьей. Притом в любой стране… Действительно, мы недоразвиты. Да еще как!

— Да, этот горький мир реален, — вздохнул мой гость, — как и соседний неомир.

— Реален? — удивился я. — Но вы сказали о воображении, — я уцепился за это понятие, готовый его игрой объяснить все происходящее.

— Оно лишь нужно, чтоб понять миров загадочных соседство.

— Они взаимодействуют? Но как? — допытывался я.

— Я постараюсь вместе с вами понятный образ отыскать.

— Вы тем поможете мне представить самому столь непонятное, — заверил я.

— Нельзя два раза войти в реку. Вода в ней будет уж не та. В поток же параллельный войти можно, в отставшую ступив волну.

— Мне хочется помочь и вам, и самому себе. Вы сказали об отстающих волнах, и в моем сознании возникли расходящиеся круги волн на воде, образованных брошенным в нее камнем.

— Картина эта еще ближе… Расходятся, как волны Жизни.

— Тогда позвольте мне, фантасту, развить возникший образ. Неомир был первым на кольцевой волне? Не так ли?

— Представить так, пожалуй, верно.

— Переход из мира в мир подобен перенесению по воздуху с внешней кольцевой волны на бегущую за ней, внутреннюю. При этом на месте, где была перед тем внешняя волна, окажется уже другая, ей подобная, но все — таки иная, и вы действительно увидите в ней неомир, каким на этом месте он был прежде, что и видел Нострадамус со своей второй волны.

Мой гость удовлетворенно кивнул. Ему понравился такой образ.

— Но переход с волны на волну происходит по воздуху, в пространстве, в иной плоскости или «другом измерении», а не во времени, хотя в волне отставшей «время первой волны» — давно прошедшее. В этом суть кажущегося движения во времени назад? Наверное, подобное испытал когда — то ученый Миклухо — Маклай. Он отплыл на корабле из цивилизованной страны и, перемещаясь лишь по океану, достиг Новой Гвинеи, где дикари жили в первобытном обществе, какое в Европе знали десятки тысяч лет назад. Он как бы обладал «машиной времени», не нарушив законов Природы о причине и следствии. Вот и вы из своего бесконечного далекого в развитии неомира перенеслись к нам в недоразвитую дикость, в нужное вам время. Бегут волны Жизни, как в море, но они как бы на разной высоте в параллельных плоскостях, в щели между которыми «времени просто нет». Любой век и год можно выбрать, чтоб найти легендарных людей, теперь для ваших целей нужных. Но раз наше будущее предписано оставленной вами программой, то верна выходит народная поговорка: «Что кому на роду записано, то и сбудется»?

— Но волны внешне лишь подобны. Еще пословица нужна.

— «На Бога надейся, а сам не плошай!» Не эта ли? — допытывался я.

— Она верна. Щедра Природа. Обильности предела нет! И повторит она события, но все же чуточку не так. Пророком был ваш Нострадамус. У нас он был всего лишь врач. И дар его был бесполезен. Вперед не заглянешь никак — пусты Времени Слои…

— Но где находится в пространстве ваш неомир? Вершина мудрости, которую у нас достигнут, может быть, далекие потомки? А если я решусь попасть туда?

— Пришлось бы вам лететь, как мне, в научном зонде. Меня доставил он сюда, а вас перенесет из тьмы в сверканье Разума иного.

— Как бы не был чудесен ваш неомир, скажу вам откровенно, что предпочту остаться в неустроенном, отсталом мире, в сумраке непроходимых джунглей, чтобы помочь его преобразить. Вы нам полезны были бы здесь.

— Готов вернуться к вам, но позже. Сравнимы завтрашние дни с порою тяжкой неомира. Былых властителей встречал, проник в их замыслы и тайны. Порой был вынужден спастись, чтоб поиски продолжить снова. Искал того, способен кто спасти планету от Потопа. Его б я в зонде перенес в Земли трагическое время, в каком живете вы сейчас. Грозит на ней всем катастрофа с безумством вод, рекой огня. Причина бед считалась тайной. У нас разгадана она. Виною оказались люди, Природу не сумев сберечь. Она им гневно отплатила: поднялся, вздулся океан, порты и страны затопляя. Познали люди вновь Потоп. Бежали в панике на взгорья. Но там их встретили в штыки. Война за сушу бесконечна, всем вымиранием грозя от голода и эпидемий. Таков предсказанный конец. За ним начало новой эры переродившихся людей. Их мудрость горем рождена. Апокалипсиса ужас не повторился, чтобы вновь богатырю на звезд распутье дорогу надо выбирать, как в старой сказке незабытой. Не ту, падет где верный конь, не ту, где Смерть вас ждет с косою, иль напрямик— в огонь и воду, прошел как бедный неомир. Нехоженой тропой целинной планету витязь поведет. Я подскажу вам нужный курс, но в этом нужно мне помочь. Печатайте мои новеллы. При них у каждой есть катрен. Тогда в строю нас будет трое: катренов автор, вы и я, хоть мы разделены веками…

Я был ошеломлен этой тирадой и тем, что оказался в тройке меняющих курс человеческой цивилизации.

— Но как Нострадамус мог видеть то, что еще не случилось?

— Он видел, что случилось рядом, — ответил мой гость.

Потом он спокойно спросил, могу ли я назвать человека, который хоть раз в жизни не предчувствовал того, что скоро произойдет? Он убежден: зачатки дара предвидения есть у многих, но у единиц оно может быть настолько развито, что позволяет им далеко заглядывать в Слои Времени, удаленные на тысячи лет.

— Я ваше будущее знаю, — закончил он, — лишь как историю свою. Вам путь иной придется выбрать. И может быть, в моих новеллах найдете мысль, что вас разбудит.

— Они для нас желанный дар. Публикуя ваши предыдущие новеллы в романе «Озарение Нострадамуса» о предсказанных им событиях, я, признаться, думал, что автор их наш современник, скрывающийся под столь своеобразным псевдонимом, как историк неомира.

— На этот раз тот Наза Вец вам передаст свои новеллы о древнем неомире, на ваши дни похожем, чтоб показать, как выжил неомир, какие перенес невзгоды, совсем ненужные для вас. Путь собственный найти вам надо, Второй Потоп чтоб избежать!

— Вы можете мне объяснить, в чем суть «Конца Света»? Вы имеете в виду не стихающие войны и даже, быть может, ядерные?

— Должны мы угрозу планете любою ценой отвести!

— Когда же ждать эти катаклизмы? — спросил я всеведущего старца.

Вместо ответа он взял с моего стола лист бумаги и написал на нем— "3797 год».

— По нашему календарю? — с просил я.

Он кивнул. Лицо его было уверенно спокойным, словно он говорил о чем — то обыденном, а главное, неотвратимом:

— Уже теперь вмешаться надо! — заверил он. — Иначе мы пропустим время.

— Но как? Но как? — взволнованно спросил я.

— В новеллах кроется ответ, чтоб пробудились ваши люди. Искал я памятные встречи, планету нашу чтоб спасти.

Я с изумлением смотрел на пришельца из неомира, держа в руках его предостережение людям будущего.

Мы еще долго говорили со старцем, который был во многом нашим современником и в то же время носителем глубокой мудрости иного мира, которую нашему миру предстоит обрести ценою тяжких испытаний. Он поразил меня знанием и пониманием, казалось, близких ему наших невзгод. Он видел корни зла, которые упускались многими из нас.

Мы простились друзьями.

Но я не мог избавиться от ощущения, что все это лишь разыгравшееся воображение. Не говорят люди белыми стихами, не могут существовать незримо три трехмерных мира в разных измерениях и в разных временах. И кольцевые волны, перекликающиеся с воззрением Пифагора, не более, чем сон.

Однако в руках у меня осталась рукопись. Не могла же она возникнуть из ничего во сне? Мне не терпелось прикоснуться к ней, неужели написанной мной самим в забытьи?

Но «забытье» было полно забот о грядущем, притом обоснованным, опирающимся на те же катрены Нострадамуса, верность которых не раз подтверждалась. И на живые исторические персонажи, и вполне возможные эпизоды их жизни.

И я решил, что независимо от того, кто был загадочный историк неомира Наза Вец, новеллы его должны стать общим достоянием как предупреждение о возможных катастрофах, грозящих нашей Земле, а главное о том, как их можно избежать и что произойдет, если этого не сделать.

Прочтя новеллы, я рассудил, что в объяснении того же Наза Beца, с принятием его гипотез о трех сопредельных мирах, все это могло бы быть. Главное в том, что перед нами вставали реальные исторические личности, какими их увидел Наза Вец, обладая пусть сказочно, возможностью встречаться с ними. Недаром назвал он цикл первых новелл «НЕВЕРОЯТНЫЕ ВСТРЕЧИ». Невероятные, но возможные, которые я, по крайней мере, принял действительно состоявшимися.

Последний цикл новелл (повесть «Конец Света») — реальная картина несчастий, которые уготовил себе на Земле сам человек, и как он мог бы спастись от губительных последствий.

И пусть даже звучит все написанное как строки сонета, посвященного мной когда — то Ивану Ефремову, великому нашему фантасту:

«Игрой стремнин воображенья
Поток бурливый напоен,
Огнем идей, гипотез жженьем
И тайной будущих времен».

Именно воображение должно предостеречь людей от возможных всепланетных бед…

Ведь Наза Вец задумал изменить направление развития нашей цивилизации, как догадался я.

Я приложу усилия, чтобы все написанное им опубликовать, уверенный в той пользе, которую нам это принесет, когда мы станем подниматься по ступеням Нострадамуса из глубины веков в грядущее, которое сами можем изменить, не повторив несчастий неомира.

Невероятные встречи

Великих в истории мало,
Но каждый оставил свой след.
Безвестных не счесть, сколько пало
Во славу кровавых побед.

Нострадамус. Центурии, VII, 49 Перевод Наза Веца

Новелла первая. Гость из дальних дней

Гонец ко мне пришел из дальней жизни
И возвестил: «Безумию конец!»
Что вечною не быть кровавой тризне,
Что Гений — человек, а не самец.

Нострадамус. Центурии, XII, 52. Перевод Наза Веца

Свою вторую книгу, как и первую, я намеренно начинаю с рассказа о человеке удивительном. Сегодня о нем знают многие в связи с его предсказаниями. Но, как говорится, все по порядку.

Райской обителью называли южане приморский городок Ажен.

Его зеленые улицы походили на бульвары с деревьями по обе стороны, прикрывающими собой уютные домики горожан, ухаживающих не только за уличной зеленью, но и за плодовыми садами в каждом дворе.

Весной, когда цвели яблони, груши, а перед тем вишни, город превращался в сплошной цветник. Воздух наполнялся пьянящим ароматом, которым наслаждались все прохожие.

Но за последнее время опустели улицы городка, не решались ходить по ним ни местные жители, ни гости их, а по проезжей части вместо колясок уныло проезжали теперь скрипучие телеги с просмоленными гробами погибших от страшной эпидемии чумы.

Но особенно пустынной была одна улица, где прохожие и даже печальные процессии с людьми в просмоленных балахонах с капюшонами обходили один дом, словно особо заклятый.

Недавно хозяин этого дома схоронил и свою красавицу жену, и малых деток, разделивших общую участь сгоревших около кладбища на очищающих кострах, ограждавших остальных граждан от заражения миазмами безжалостной болезни.

И, видимо, от горя лишился несчастный отец семейства рассудка. Был он врачом, бессильным против чумы, хоть и старался облегчить участь больных. Но призванных к самому Господу Богу не остановит никакая медицина!

И когда погибли от чумы все члены семьи доктора, он проявил себя так странно, что стали чураться его сограждане Ажена.

И понятно! Многие из них видели, а кто не видел, слышали, как этот несчастный муж, отец и врач в припадке безумия, являясь на кладбища, старался заразиться чумой от трупов погибших.

Зрелище это было столь ужасным, что повергло в священный трепет свидетелей такого безумства.

Разумеется, человек этот не мог избегнуть неотвратимой болезни и гибели. И когда несчастный, вопреки ожидаемому и естественному, стал показываться на людях живой и якобы готовый лечить чумных, все шарахались от него, как от снесшегося с нечистой силой, которая только и могла помочь ему.

В довершение всего стал он оглашать со своего крыльца четверостишья, в которых предсказывал будущее.

И с тех пор, как будущее это начинало сбываться, люди в священном страхе совсем отвернулись от безумного врача — прорицателя.

Со времени пережитого горя и потрясения стали вместо снов посещать его видения в пламени свечи, когда он слышал голоса и понимал, что виденное только еще будет, и вычислял грядущие события по положению звезд.

Жуткие представали перед ним сцены: боев, убийств, коварства, преступлений, и он ужасался тому, куда идет несчастный род людской.

Он пытался избавиться от наваждений, но видения не покидали его, и он понял, что не напрасно свыше наделен таким даром.

Доктор, как помнит читатель, с юности грешил стихами, посвящая их больным и страждущим, и решил облечь в такую форму свои предсказания.

Он был уверен, что Бог через него предупреждает людей, показывая, что ждет их за грехи. Однако никому не должно знать своей судьбы. А потому катрен он делал как загадку, как исторический ребус, когда точность предсказания становится ясна по завершению предвиденных событий.

С волнением, даже со страхом заглядывал он за сотни лет вперед, и все дни, когда пациенты не шли к нему, он посвящал созданию катренов об увиденных событиях.

Но излечение больных чумой, увиденное в грядущем и примененное им сейчас, как и сбывающиеся при жизни предсказания, стали причиной гонений церкви на него, которые он стойко переносил.

В сумерки совсем пуста была зеленая улица перед домиком с фруктовым садом за ним, когда случайный прохожий удивленно заметил седобородого старца в серебристой рясе, стучавшегося к доктору в дверь.

Нострадамус, как по латыни звучало его имя, теперь был одинок и сам пошел на стук. «Нездешний посланец стучится ко мне. Наверно, к больному позвать», — в обычном ему стихотворном ритме решил поэт и отпер дверь.

— Прошу простить, почтенный доктор, не от больных я к вам пришел, — сказал старик, будто слышал невысказанную мысль.

Несколько удивленный Нострадамус провел незнакомца в свою комнату, где по ночам предавался при мерцании свечи своим загадочным виденьям, воплощаемым в катренах, однако оцененных лишь сотни лет спустя, когда совпали предсказанные сроки революций и казней королей.

— Вот это к вам меня и привело, — продолжал старец по — французски, но как — то странно, необычно, как будто бы читая белый стих без рифм, как Нострадамус часто позволял себе. И он не удивился такой манере гостя говорить.

— Из дальних стран? Иль я ошибся? — заговорил он с ним, как с самим собой, готовый счесть появление незнакомца обычным для себя видением.

— Казалось бы, издалека, но я живу здесь рядом с вами, цветет где сопредельный мир.

— Не знаю я страны подобной. Вы — чернокнижник иль колдун? А может быть, больны душевно? Иль вам хотелось пошутить? — осведомился врач.

— О нет, любезный доктор мой! Я к вам пришел с душой открытою, ценя и восхищаясь тем, как проникаете вы взором в Космос, где Времени Слои хранят былых событий запись, она и служит прорицаньем. Ведь то, что минуло у нас, у вас еще когда — то будет. Считал так древний Пифагор: «Все в мире повторится должно!»

Нострадамус вскочил, перекрестился, перекрестил старца и, убедившись, что тот не исчез, стал взволнованно ходить по комнате:

— Иль я схожу с ума от горя, иль вы пришли из наших дальних дней?

— Я не из ваших дней грядущих. Мой мир незримый — ваш сосед. Но в жизни он ушел вперед, а мир ваш путь тот повторяет.

— Вы не заставите вам верить! «Неощутимый псевдомир!» — с сарказмом воскликнул Нострадамус.

— Любой католик допускает незримо рядом рай и ад.

— Так вот откуда вы! Из ада! — остановился перед старцем Нострадамус. — Вам душу не продам, не ждите!

— Душа мне ваша не нужна. Она принадлежит всем людям. И мир мой потому неощутим, что в плоскости живет другой. И пропасть лет лежит меж ними, хотя дотянешься рукой, как в верхнем этаже над вами, куда ступени не ведут.

— Как это в жизни может быть? Понять мне это невозможно! — с горечью заявил Нострадамус. — Я знал: грядущие события мне помогает видеть Бог.

— Не дни грядущие в виденьях, а то, что пережил наш мир, и вам, идущим параллельно, придется позже повторить. Как в море повторятся волны.

— У нас еще когда — то будет, у вас — преданья старины? — допытывался прорицатель. Как ученый, он не мог верить только словам, ему нужны были доказательства того, что перед ним существо из другого, более разумного и древнего мира. И он потребовал доказательств.

Пришелец согласился.

Он подошел к столу, за которым сидел доктор, и положил на его поверхность обе руки. Нострадамус почувствовал, что гость делает какое — то внутреннее усилие.

Стол задрожал почти неощутимо и, к испугу и удивлению хозяина, вдруг приподнялся сам собой и завис в воздухе.

Старец снял руки, и стол рухнул на свое прежнее место.

Нострадамус недоуменно смотрел то на стол, то на «чудо творца».

— Поверьте же, здесь чуда нет! — заверил старец. — Как исчезает масса вещества и тяжесть, потом готов я объяснить.

— Хочу поверить в разум высший, но где же он? Скажите мне!

— Миры друг другу параллельны и не сомкнутся никогда.

— Раз параллели не сойдутся, как вы могли попасть сюда? — нервно теребил свою бородку Нострадамус. Ему казалось, что он видит жутковатый сон.

— Перемещение такое я образно представлю вам, — пообещал старец. — Меж плоскостями — «коридор». По обе стороны миры, и к ним закрыты крепко двери. Я вышел из одной из них, и лишь в нее могу вернуться. И, двигаясь по коридору, могу войти в любую дверь и оказаться среди вас или потомков ваших дальних. И я ищу средь вас героев. Хочу великих видеть сам.

— Так вот что вы найти хотите?

— Понять, как люди шли в походы, неся иль находя там смерть. Мы сходны в мыслях, вы — в катренах, в событьях давних — вывод мой. Мы отвергаем с вами войны, насилие, разбой, убийства, несправедливости властей. Мудрец у вас народам скажет:

«Мир всем — культуры добродетель, но преступление ее — война!»

— Как будут звать и чтить его?

— Виктор Гюго, француз, как вы. В архивах древних неомира хранятся письмена его. Вы повидать его могли бы в своих видениях ночных.

— Но почему ваш неомир не виден?

— Хоть за пределом зренья он, но вами все же предугадан. Ваш мир становится иным в тысячелетьях «Конца Света».

— Я чувствовал, я верил, знал, катрен об этом сочиняя, — и Нострадамус вдохновенно прочитал:

Придет мир иной с «Концом Света»,
И вытеснит дружба вражду,
Повсюду зима станет летом
И счастье заменит беду.

— Но пролетят тысячелетья, чтоб сбылся этот ваш катрен.

— Две тысячи двести сорок лет, — коротко ответил Прорицатель. — Насколько понял я, для встречи вы шли во времени назад.

— Увы, мне время неподвластно, хоть мир ваш вижу я вблизи.

Нострадамус слушал гостя с изумлением, стараясь овладеть собой. А тот продолжал:

— Не предков собственных я вижу, а тех, кто повторяет их.

— Зачем явились вы ко мне? Кого вы ищете в минувшем?

— Ищу героя, что способен несчастья наши обойти, чтоб светлой мудрости достиг мир без всепланетных катастроф.

— Успеха вам, но я при чем, любезный гость из «близкой дали»?

— Чтобы в поисках не заблудиться, без вас никак не обойтись.

Как человек глубоко религиозный, но чуждый предрассудков, Нострадамус рассудил:

«Если Господь Бог наделил меня, еврея — выкреста, способностью видеть будущее, как мои предки, великие пророки, то почему бы Творцу не позволить созданным им мирам общаться между собой?»

И он стал деловито обсуждать со старцем его невероятное путешествие в далекие тысячелетия, как поездку в соседние провинции Франции.

— Давал я клятву Гиппократа и всем обязан помогать.

— Так я на это и надеюсь. Катрен ваш станет маяком.

— Катрены — маяки найдутся, — удовлетворенно произнес Нострадамус, — я прочитаю их сейчас. — Он стал читать, и Наза Вец ощутил отсвет глубокой древности, стараясь угадать, о ком идет речь, —

Он выбрал яркой славы миг,
Отвергнув долголетья серость.
Владеть сердцами, не людьми,
Мечтал он, в Царство Света веря.

— То Александр Македонский! Достоин изученья он! — воскликнул Наза Вец.

— Появится правитель дерзкий в далекой северной стране на грани двух тысячелетий и двух значительных культур. Вниманья вашего достоин катрен, написанный о нем:

Рубил бороды, головы, мачты.
Русь поднял, как коня, на дыбы.
Любил пляски, веселье, был счастлив,
Что стране выход к морю добыл.

Нострадамус еще порылся в бумагах, вынутых из бюро, и объявил:

— Вот во втором тысячелетье — по два катрена трем вождям:

Пройдут две тысячи бездонных лет.
Кровавые победы будут те же.
Поверженным врагам пощады нет.
Разбой и грабежи не станут реже.

— Второй катрен вождя представит:

В Италию ведет мост смерти или славы.
Лишь за бесстрашным по нему пройдут войска.
Он герцогов и королей за горло сдавит,
Отнимет все, накопленное за века.

— Наполеон! «Преступный» гений! — увлеченно произнес Наза Вец.

— Сто лет спустя двоих направит в несчастный век злой Сатана, — нахмурясь, сказал Нострадамус, —

Кровавый фанатик идеи безглавых
Польстится на щедрый Востока простор.
В дурмане злодейства, насилья и славы
Он жадную руку над миром простер.

— Я написал еще о нем, об этом гнусном негодяе:

Германия утратит мощь.
Полмира — в рабстве, горько стонет.
Но пепел городов и рощ
Испепелит вождя на троне.

— Какой отмечен мрачной краской несчастный тот двадцатый век! — с горечью заметил Наза Вец.

— «Всемирный вождь» там станет богом, творя злодейские дела, — ответил Нострадамус, беря последние листки, —

Свершилось! У власти вождь третий.
Свиреп, как не снилось царям.
Убийства. Тюремные клети
Его же поднявшим друзьям.

— Его Антихристом сочтут, но разгадать его не смогут:

Страшна Антихриста тройная сущность.
Он двадцать семь лет истреблял всегда.
В крови земля. Трусливо и бездушно
На муки, смерть людские гнал стада.

— Гитлер, Сталин — исполины зла. История их ставит рядом, — назвал Наза Вец неизвестные доктору имена будущих диктаторов.

— Мне безразличны эти имена. Вернее выразиться — клички.

— Итак, пять исполинов определили ваш маршрут?

— Мне это очень важно, доктор. Позвольте мне все записать.

Нострадамус достал заточенное гусиное перо, чернила, бумагу и песочницу, пододвинув к столу для гостя стул.

Наза Вец уселся и стал прилежно записывать то, что принял на слух, но вздрогнул от резкого стука в дверь.

— Должно быть, госпожа Чума, — сказал врач, направляясь к двери.

Наза Вец услышал грубый голос:

— Ты, доктор, продал душу в ад. Отойди прочь! Нам нужен покупатель.

В дом вломился верзила в монашеском одеянии, подпоясанном вервием, и в капюшоне, надвинутом на глаза.

— Вот он где, негодный старец! — закричал он ввалившимся за ним следом таким же, как он, монахам. — А на столе адский договор! Гляди, пока еще без крови. Что они тут начеркали?

И взяв не дописанный Наза Вецем катрен, он громким басом прочитал:

«Кровавый фанатик идеи безглавых… Ага! «Фанатик» — это тот, кто готов подписаться кровью! Ясно. «Идея безглавых»? Это готовность безголовых дураков чертям продаться. Ты пойман на месте преступления, посланец Сатаны, торговец душами поганый! Не упирайся, когда мы поведем тебя на суд Святого Трибунала!

— Позвольте, ваши обвиненья не обоснованы ничем, — запротестовал Наза Вец, поднявшись с места и не уступая монаху ростом. — Не договор, скрепленный кровью, а напечатанный катрен. Он инквизиции известен.

— Откуда, братья, вы взялись? — спросил Нострадамус. — Дверь открывал как врач больным чумою.

— Считай, велением свыше, — усмехнулся грубиян в рясе. — Узнать, почем теперь душа.

— Откуда эта злая ложь? Взбрело как в голову такое?

— Есть свидетель. И на кресте он поклянется.

Хозяин дома не знал, что одинокий прохожий, увидевший его посетителя, был монах, бессовестный и любопытный.

Переваливаясь с ноги на ногу, перебежал толстяк улицу и приник к окну докторского дома, где угадывались голоса.

Но был он немолодых лет, к тому же туг на ухо. Поэтому расслышать мог лишь обрывки фраз.

Но когда возбужденный Нострадамус воскликнул:

— Так вот откуда вы! Из ада!

Монах затрясся от ужаса, но слов «посланца Сатаны», что — то упомянувшего о душе, расслышать как следует не мог.

Однако бегом помчался в монастырь все доложить монахам — братьям о докторе Мишеле Нострадамусе, при нем продавшего свою душу проходимцу.

Настоятель монастыря, выслушав старательного служителя Господня, собрал монахов, кто покрепче, поставил во главе верзилу, что на голову выше всех был ростом, и отправил на священный подвиг, ибо папской буллой сотни лет назад за доминиканцами была закреплена Святая Инквизиция. И эта привилегия возвысила Святой Орден св. Доминика.

Теперь верзила в рясе буянил в доме Нострадамуса, грозясь силой увести пришельца в монастырь и дальше — на расправу.

Нострадамус не мог этого допустить, но слова не действовали на изувера, и хозяин схватился за палку.

Наза Вец вмешался.

— Не надо, доктор, не трудитесь. Я избежать хочу скандала. Готов развеять подозренья и вместе с братьями пойти.

— Тогда и я пойду за вами. В Ажене вы — желанный гость!

— Ты продал свою душу. И дорога тебе — в ад. Чума поможет. Выручку за душу отдашь монастырю.

— С чумных я денег не беру. Монастырю не поживиться.

Ватага монахов, сопровождая Наза Веца и Нострадамуса, вывалилась с крыльца докторского дома.

Лунный свет неясно освещал ступени. Над головой от крылись звезды, по которым Нострадамус вычислял года увиденных событий.

Наза Вец, опережая всех, вышел на середину улицы.

Монахи замерли при виде его, освещенного луной.

Седина серебрилась ореолом вокруг белой головы. Таким же серебром сливалась с плащом на старце борода. Виденье это показалось всем знакомым.

И лишь верзила нагло подошел к старцу и ухватился за край плаща.

— Не вздумай удирать! — пробасил он и почувствовал, что плащ вырывается из его рук, а сам старец поднимается в воздух, возносясь к небу.

Монахи упали на колени, а верзила закричал:

— Колдун, ведьмак! Все ведьмы летают на помеле!

— Смотрите, братья! — сказал богобоязненный монах, не поднимаясь с колен. — Старец — то вознесшийся на кого похож?

— Что? На кого? — опешил заводила.

— На Бога Саваофа, — вымолвил монах.

Верзила задумался на миг, потом сорвал с себя капюшон и принялся рвать спутанные волосы на голове:

— О, горе мне! Горе окаянному, неведомо грешившему! Молю, прости меня, Господи. Впредь не поднимется рука коснуться одеянья твоего!

В монастыре к рассказу перепуганных монахов отнеслись настороженно. Чтоб к какому — то лекарю сам Бог являлся, разве что запретить впредь грешить своими предсказаньями. Ведь нет пророка в отечестве своем! На всякий же случай произошедшее объявили святой монастырской тайной, а на верзилу настоятель наложил епитимью в сто тысяч земных поклонов и постом из корки хлеба с кружкой воды.

Лишь Нострадамусу полет свой пришелец из иного мира мог бы объяснить с надеждой на понимание. Для всех других то было вознесеньем, не требующим разъяснений.

А разъяснения по существу были просты. Потеря тяжести давно известна людям, как «левитация», но наукою никак не объяснена.

Еще Джордано Бруно, современник Нострадамуса, писал, что видел в келье у монаха, как он при нем поднялся к потолку. Индийские йоги, находясь в позе лотоса и погруженные в медитацию, одним лишь напряжением воли поднимались в воз дух, теряя вес. Летали шаманы африканских племен. Впоследствии летали даже над зрительным залом иллюзионисты, держа в руках девушку из публики.

Проносятся в воздухе, не ощущая своей тяжести, «неопознанные летающие объекты» (летающие тарелки), не подчиняясь законам физики, хотя при посадке на землю их опоры оставляют глубокие следы. И все это Наза Вец мог бы объяснить, но улетел, оставив всех в недоумении.

Новелла вторая. Великой силы цель

Он выбрал яркой славы миг,
Отвергнув долголетья серость.
Владеть сердцами, не людьми,
Мечтал он, в Царство Света веря.

Нострадамус. Центурии, XII, 59. Перевод Наза Веца

«Как встретились Мудрость и Слава эпически петь бы Гомеру:
Как утренней нежной зарей разгорался тот день светозарный,
Как войны с земли поднимались, мечи и доспехи беря…»

Но нет сладкозвучного Гомера, и нет аэда, кто мог бы, как он, строгим гекзаметром воспеть многозначную встречу.

Но встреча в тот день светозарной была! И оживить ее может лишь воображение иль память того, кто сам участвовал в ней, ощутив величие античной культуры философов, поэтов, шедевров зодчества и ваяния, восхищающих спустя тысячелетия, как воплощенье красоты, а тонкая мудрость ума, афоризмы живут и поныне.

И вместе с тем страна такой культуры жила трудом рабов, которых захватывали воины в боях с варварами или неспокойными соседями, превращая пленных в бесправных животных, предназначенных трудиться под страхом побоев.

Противоречий жизнь полна с доисторических времен!

Так пусть же не аэд, а сам участник встречи поведает о ней!

Междуречье! Цветущий край между Тигром и Евфратом. Согласно библейским сказаниям — колыбель человечества. Именно здесь существовал благословенный Рай, Эдем с прародителями рода человеческого Евой и Адамом. Отсюда распространились по всему миру людские племена, чтобы враждовать между собой.

Морями раскинулись тучные пастбища с травою всаднику по грудь, словно плывущему в гуще дурманящих запахом трав.

По «берегам» этих «морей» поднимались тенистые леса плодовых деревьев с дарами расточительно щедрой Природы.

В пору цветения растения источали такой нежный и душистый аромат, что несший его ветер казался дыханием сказочного рая.

Тысячелетия здесь жили шумеры, кочуя вместе со своим скотом по пышным лугам. Примитивен и однообразен пастуший быт, культура народа в таких условиях долго находилась в зародышевом состоянии. Но внезапно в развитии их первобытной цивилизации произошел скачок. Древние шумерские скотоводы обрели письменность, начали применять орошаемое земледелие, стали возводить прекрасные строения, во плотив в них трудом умелых камнетесов вдохновение талантливых зодчих. Всему этому, как повествуют клинописные письмена, выполненные на глиняных дощечках, научил их некий пришелец, вышедший из моря в серебристой шкуре, похожей на рыбью чешую. Он дал древним шумерам письменность, познакомил с математикой, архитектурой… По том исчез, скрывшись в глубинах вод. Иногда возвращался, чтобы посмотреть на всходы посеянных им семян знания. Кто и откуда он пришел — осталось загадкой. Сохранилась лишь клинописная табличка, в которой называлось странное имя его, Ооанн.

Столетья непрерывных войн разрушили и опустошили города шумеров. Их потомки опять вернулись к скотоводству, одичали…

Один завоеватель сменял другого.

Пришла пора, и в море трав на краю леса появились белые пятна, так издали выглядели палатки военного лагеря, раскинутого здесь македонянином Александром после всесокрушающих побед, раздвинувших его могущество и власть от берегов Ганга до побережья юга Понта (Средиземного моря), включая край загадок, первого чуда Света — пирамид, изваяний колоссов, неведомо как доставленных из каменоломен через пусты ню на свои постаменты.

В Вавилоне Александр основал свою столицу полумира с далеко идущими (но не завоевательскими!) целями. В Египте же построил город — порт Александрию на тысячелетья процветания.

В палатках среди вытоптанной травы отдыхали воины после славных битв и тяжких переходов.

Когда позолотились в небе края облаков первыми лучами восходящего светила, из палатки вышли двое воинов: совсем молодой, юноша, и чуть постарше, с пробивающейся бород кой. Оба они были страстно влюблены, но не в прекрасную гетеру, коих при лагере немало, а в своего полководца, не переставая восхищаться им.

— Мне снился сам царь Александр… — начал один, мечтательно устремив в светлеющее небо глаза и любуясь гаснущими звездами.

Указав на них, он воскликнул:

— Катил кто — то в небе колеса! И звезды собою давил…

— Послал его, верно, Гефест. Он в жерле вулкана богиням кует колесницы в полет, — поучающе отозвался другой.

— Афина Паллада, летя, из пламени вышла с Героем, богам понесла на Олимпе, — добавил юноша.

— А знаешь ли ты, что Геракл себя сжечь сам повелел?

Юноша изумленно взглянул на старшего, а тот продолжил свой поэтический рассказ:

— Вернулся с победы последней, Иолу, царевну, взяв в плен. Геракла жена, Даянира, узнав о красавице той, мужа решила плащом удержать, пропитанным кровью кентавра. Коварный же Несс тот солгал, будто кровь его верности служит. А крылась в той верности Смерть. Был радостно встречен Герой. И с плеч не снимал он женою подаренный плащ. Насыщена ядом кровь Несса. Согнуть торс могучий Героя силилась адская боль. Геракла согнуть невозможно! И предпочел он позору костер!

— Каким же надо быть титаном, чтоб самому в огонь войти! — зачарованно воскликнул юный слушатель.

— Припомни сокровищ костры! Царь сжечь повелел все, что мы взяли. Признайся, спалил что в огне? Не меньше других ты ведь грабил.

Юноша смутился:

— Да пара колечек той «белки», что вместо восторга кусалась.

— Велик Александр в сраженье. И в тяжком походе велик, — заключил старший, поглаживая отрастающую бородку. — А помнишь на фоне огня гетеры нагие плясали?

— Так что ж к золотому шатру гетер тех никак не пускают? Они сложены как богини! — зажмурился юноша.

— Опасны их женские чары. Способны всю силу отнять, — назидательно заключил старший.

— У воина такого, как царь, — любою красой не отнимешь! — воскликнул юноша. — И если в бою он погибнет, богиня Героя снесет на Олимп. И встанет он в ряд там с богами!

— Не время туда попадать Александру. Хоть и знаменье дает нам Гефест: сражаться нам скоро, — напомнил старший.

— Кого же мы не покорили? Уж, кажется, весь мир у ног!

— Наш царь противника найдет. А мы за ним, хоть и к Аиду! Во Мрак, где темная Лета течет, а души ждут там переправы…

— Аида там мы прикуем во славу и всем на потеху! — хвастливо ответил юнец.

— С богами не шутят! Они нас сильнее и злей, — остановил его старший. — Смотри, вот старца отдали охране. Серебряный воинский плащ у перса с седой бородой…

«Гефестово колесо», увиденное в небе юношей — воином, действительно звезды гасило, заслоняя их своим ореолом. Но колесом оно не было.

Это дискообразное тело стало снижаться над лагерем и приземлилось в ближайшем лесу.

Из люка появился глубокий старец в серебряной одежде. Он не стал спускаться по сброшенной лестнице, а как бы пролетел над ее ступенями и бодро зашагал по земле к лагерю воинов Александра.

Но у первых же палаток был схвачен эллинскими войнами.

Заговорил он с ними по — эллински, объясняя, что он философ и прибыл для встречи с Александром Великим.

Но воинам в его речи почудилось что — то чужое от варварского говора. Они взяли его под стражу и повели вдоль палаток.

Шестью огненными столбами пронзило солнце туман на востоке. Пришелец, глядя на своих стражей, подумал:

«Ошибку я здесь допустил, дал выговор свой европейский. Лишь шесть ударений в строке у Гомера, что эллинам близко».

Навстречу им вышел рослый красавец, одетый, как воин. Под туникой — латы, на поясе меч, но алый с золотом плащ на плечах и взгляд, пронзающий, орлиный, выдавали царя — полководца, силой равного титанам.

Нагая гетера, выбежала из палатки, стараясь попасться глаза Александру, но взгляд его устремился дальше и остановился на неизвестном высоком старце.

Перед Александром бдительные стражи преклонили колена.

— Кого мне ведешь, славный воин? — приветливо спросил Александр.

— Вот этот старик рвется в лагерь, увидеть желает тебя.

— Спросили его, кто таков он?

— По — эллински бойко лопочет, но что — то не та его речь. Слова — как из сумки дырявой. Не иначе, заслан к нам перс!

— Что, старец, все Дарию служишь? — пронзил пленника взглядом Александр. — Забыл он Гранике позор?

— От персов я так же далек, как ты от созвездий небесных, — смело ответил старец.

— К какой же ты ближе звезде?

— Философ я, ищу лишь правду. Пути Сократа повторю, ценя беседу с каждым.

— В военном лагере искал ты собеседника, должно быть? — с сарказмом спросил Александр, вглядываясь в спокойное морщинистое лицо старца. — Надеюсь, морщины твои — след мудрости ясной, глубокой?

— В тебе — Аристотеля дар.

Лицо царя изменилось. Он покраснел от злости и, топнув ногой, закричал:

— Как смел ты назвать это имя? Конями тебя растопчу! — И словно в ответ царской угрозе послышался конский топот.

Через мгновение с мокрого от пены скакуна соскочил на землю гонец и упал перед Александром на колено.

— Кентавры, Великий, кентавры!

Гнев Александра сменился усмешкой:

— Вина ему дать, чтоб не бредил.

Гонец осушил поднесенный кубок и, переводя дыхание, продолжил:

— Кентавры… Великий! Их тучи… На лагерь идут саранчой…

Старец властным жестом отстранил стоящего рядом с ним воина и подошел к Александру.

— Среди людей скоты бывают, но «скотолюди» не живут, и потому кентавров нет, — решительно начал он. — Есть пастухи на лошадях. Они табун взбешенный гонят, чтоб этот лагерь растоптать. А всадники добьют мечами.

— И ты, незнакомец, здесь бредишь?

— Увы, поверить надо мне!

— Как пеший мог ты все увидеть и раньше конницы поспеть? — раздраженно произнес Александр.

— Я их еще сверху заметил, — невозмутимо произнес старец.

— Где ж ты нашел гору такую? — грозно перебил его царь.

— Летал я выше гор любых…

— Ты, вижу я, мастер на сказки!

— В беседе я все разъясню!

Александр пронизывающе посмотрел на старца, затем на гонца и, приняв решение, положив пальцы в рот, так свистнул, что у всех в ушах зазвенело.

Издали послышалось ржание.

Любимый конь Александра Буцефал услышал призыв и черной молнией с развивающейся пенно — белой гривой и таким же вытянутым в скачке хвостом помчался к царю.

Вблизи Александра на полном скаку конь уперся передними копытами в землю, пробороздив полосы, и замер, словно врос в нее, телом дрожа и сверкая глазами.

Не касаясь стремян, единым прыжком, царь вскочил в золоченое седло и, вздыбив коня, приказал:

— На крае переднем палаток кладь каменную нанести. Табун пропустить меж палаток, за ними укрыться ползком. А всадников копьями встретить, в грудь раня коней наповал. Нырять воинам смело под стремя, копыт никаких не страшась. Ножом сухожилия резать, чтоб разом на землю свалить.

И, пригнувшись к пенной гриве, царь пустил Буцефала во весь опор.

Военачальники помчались следом, размышляя на ходу:

«Быстрей, чем молния сверкнет, разбит царем план пастухов. Подобного ему стратега нет!»

Мгновенный расчет полководца был верен.

На подступах к лагерю уже показались степные пастухи с факелами на длинных шестах, которыми они гнали табун на скопление палаток.

Обожженные кони бесились, налетали на скачущих впереди, передавая им ужас гонящего их огня.

И живая громада обрушилась на лагерь прославленных воинов.

Как верно предвидел Александр, разрисованные полотняные стены палаток для лошадей были подобны каменной преграде, и, сгрудясь, они устремились меж ними.

Хитер, но наивен был план пастухов, не желавших смириться с властью пришлого эллина. Но был тот опытнее их и хитрее.

Никого не растоптал табун диких коней, просто промчался через лагерь, а конники Александра не хуже пастухов справились с ним, повернув его в лес, где среди деревьев укротился пыл лошадей. И пополнилась тысячами голов конница Александра.

А мчавшихся следом за табуном всадников встретила живая изгородь острых копий, разивших коней в грудь. Выскочившие же из укрытий воины мечами рубили коням сухожилия, те беспомощно падали, увлекая за собой всадников. Тех, кто смог подняться, искусные в военном деле воины тут же сражали мечами.

Сам Александр на своем Буцефале врезался в гущу скакавших пастухов и мечом расчищал себе путь.

Оставшиеся в живых пастухи, потеряв все свои табуны, ускакали к равнинам.

План Александра блестяще удался.

Вот и еще одной победой увенчалась его слава…

Он пустил Буцефала шагом и уже возвращался в лагерь, как вдруг неожиданно из — за палатки вихрем вылетел всадник — богатырь.

То был примкнувший к скотоводам его старый знакомый перс, при царе Дарий военачальник его войск. Он был бит при Гранике и люто ненавидел Александра. На всем скаку налетел он на царя, замахнувшись тяжелой секирой.

Александр был без щита, но успел коротким мечом отбить неожиданный удар так, что секира вылетела у перса из рук.

Тот выхватил меч.

Буцефал, храпя, встал на дыбы и передними копытами бил персидского коня по гривастой голове.

Всадники сражались мечами.

Могуч был противник Александра. Удар его меча пробил латы, и разорванная туника обагрилась царскою кровью.

Военачальники спешили на помощь, но царь властным жестом руки остановил их.

Никто не вправе вмешиваться в единоборство! Не допустил царь царей, чтобы лишь числом своих воинов одолеть врага. Никто в его войске не владел мечом так, как Александр, не было такого и у персов. Вскоре былой их начальник, прославленный отвагой и силой, все же свалился с коня и лежал на земле бездыханный.

Александр спокойным шагом направил Буцефала к шатру, украшенному золотой вязыо.

Увидев пытавшуюся вжаться в землю нагую гетеру, в испуге прикрывшую голову травой, царь беззлобно рассмеялся.

Он спешился, отдав поводья подоспевшему воину, и сказал:

— В шатер приведите мне старца. Богами он послан сюда.

Прикрывал царя сзади алый плащ, а туника, прорванная на груди, цветом начала сравниваться с ним.

Александр сел в шатре на походное ложе и оперся руками о стол.

В палатку вошел старец, высокий, подтянутый.

Царь поднял на него глаза и произнес:

— Шпиона думал растоптать, а возношу хвалу Олимпу. Готов беседовать с тобой, как если бы был ты Сократом.

— Сначала рану залечу. Кровь потерять тебе опасно.

— Посланцу Богов все доступно, — усмехнулся Александр.

— Тому я обучен как каждый. Таков в нашем мире закон.

Юноша — воин, из числа приближенных к царю, помог ему освободиться от лат и туники.

Старец склонился к ране, стал что — то шептать. И кровь остановилась, запеклась.

— Еще один шрам на груди, — закончив, проговорил он.

— Но на спине их не увидишь, — заметил ему Александр.

— Спины твоей враги не знают, — с улыбкой подтвердил старец, садясь на пододвинутый юношей походный стул.

— Богам на Олимпе ты служишь иль сам олимпийский ты Бог? — спросил его Александр.

— Прекрасны все Боги Олимпа! Я песни о них изучал.

— Так разве не их ты посланец?

— Олимпа Богов ты всех чтишь, хоть никому к ним не подняться, Аида с подземною Летой, где души на лодке скользят. Учти же теперь, что скажу я. В ушедшем вдаль мире моем — глубокая мудрость людей. Младенцы для них вы, решая все споры войной.

— Элладе защитою — море. Богам же Олимпа — гора. Какая защита у мудрых? Как сможешь мне все объяснить.

— Миры те рядом, хоть незримы, будто пергамента листки. И летопись на них одна. Но на твоем — ее начало. А на моем — уже к концу. Не виден с первых строк финал, с листа ж на лист не перейти.

— Но ты сумел же это сделать? — прервал старца Александр.

Нужна особая здесь сила, чтоб меж пергаментов пройти. Угасла в вас она давно уж. Но пращуры из мира в мир переходить могли свободно. И нашей наукой разгадан тех предков загадочный путь. В Пространстве летит колесница. На ней я доставлен к тебе.

Александр наморщил лоб. Ему, свято верящему в Богов Олимпа и связанные с ними чудеса, не так уж трудно было представить все, что говорил старик.

— Поверить мне было бы легче, что Бог ты сам иль полубог, что мне принес благословенье с Олимпа облачных высот. Шатер золотой я поставлю, отдам боевого коня, — воскликнул Александр. — Хоть царь я царей, но лишь смертный. И только над ними парю.

— Поверь, не нужен мне шатер. Что власть дает над полумиром? Об этом лучше мне скажи.

— Тогда о тяжести спроси, что я взвалил себе на плечи.

— Да, тяжесть эта не легка, и с персом бой тому свидетель. Империя так велика, что ты не можешь быть уверен, что все тебе покорны. Раз пастухи пока бунтуют, восстанет завтра прежний царь.

— Нет в мире по силе мне равных! То знают все по самый Ганг.

— Да, поединок с персом твой сомнений в этом не оставил.

— Он был достойнейший противник и в честном поединке пал.

— Ты задыхаешься от славы. И чтишь себя сильнее всех.

— Другое у тебя суждение?

— Суждение есть, воитель смелый… Ты обнажаешь свою руку, а там пристроился комар.

Александр ударил себя по руке.

— Успел напиться царской крови, пока я говорил с тобой. Не унесет ее далеко!

— Ее размазал вместе с ним, и, значит, ты его сильней?

Александр недоуменно посмотрел на странного гостя:

— Ты, старец, хочешь мне сказать, что царь царей слабее мрази?

— Нет. Просто ты не знаешь, воин, как ядовит такой укус.

— Ты, может быть, и полубог, но в «здравом смысле» смертным уступаешь.

— Боюсь, ты одурманен властью. Скажи, зачем она тебе?

В шатер вошла гиена. Шерсть на хребте у нее вздыбилась. Александр ласково позвал ее:

— Пойди ко мне сюда, Андра!

В завоеванном Александром Египте издревле повелось держать во дворах вместо собак прирученных гиен. И в знак покорности египтяне преподнесли завоевателю щенка гиены. Он вырос, превратясь в грозного зверя, безмерно преданного своему хозяину. Гиена сопровождала Александра во всех походах и сейчас блаженно нежилась, ощущая его руку на своем жест ком загривке.

Но едва он опустил руку, гиена встала и направилась к незнакомцу, и шерсть на ней опять вздыбилась. Она приблизилась к старцу, пытливо понюхала его и оскалила зубы. Но тот был спокоен и не шелохнулся.

Зверь удовлетворенно отошел и лег у ног хозяина, поло жив морду на скрещенные передние лапы.

— Защитник грозный у царя! Пожалуй, пары воинов стоит, — заметил старец.

— Я сам телохранитель свой! Ничья спина щитом не служит!

— Я знаю — первый воин ты и славы яркой стал достоин. Но все ж, зачем тебе она?

— Поверь мне, старец — полубог, была б она совсем излишней, когда бы не имела цели.

— Заветная, должно быть, цель?

Царь встал и сделал несколько шагов. Гиена, как привязанная, шла у его ноги, скосив глаза на старца.

— Скажи, звучит как твое имя?

— Для эллинов совсем не трудно. Историк давний Наза Вец. Так какова же цель твоя, чему твой меч так славно служит?

— Мне краткий миг славы дороже, чем пусть долголетний покой. За то, что неведом мне страх, отважным считают меня. За долголетье покоя прости. Тебя не хотел я обидеть.

— Тебя ведет исход сраженья, меня — судьба людей Земли.

— Менять чтобы судьбы народов, над ними иметь надо власть.

— Но власть всегда влечет коварство, измену, подлости и лесть.

— Карать за это буду круто. Рука пока еще сильна. Все то, что ты перечисляешь, — все комариный лишь укус.

— Владычество над полумиром?..

— Не только мечом я владею. Я жизнь простую познавал. Повсюду цветет себялюбье, и низостью вся власть полна. Продажность, алчность, лесть и зависть… Тупых глупцов смешная спесь. Рождаются уже врагами. И жадностью сытый богат…

Александр увлекся, поднялся с ложа и стал говорить словно перед большой толпой на площади:

— Кому нужна такая жизнь? Хочу я мир другим увидеть! И Царство Света всем создать. Сперва я покорю полмира! И станет там царить ЗАКОН! Он выше будет положенья, что занял в мире человек. И, если буду я виновен, то сам готов пойти под суд! Убьешь — сам выпьешь чашу яда. Обман, измена — будешь раб. Любая ссора — оба в рабство. И преступленьям, оскорбленьям положен будет тем конец!

Слушатель у Александра, при всей его пылкости речи, был всего один, но тот, при имени которого народы трепетали, продолжал:

— В моем едином Царстве Света не будет варваров и смут. Как эллины, там все культурны. Поэт, ваятель и мыслитель займут достойные места.

— А рабство как? Его ты терпишь? — спросил Наза Вец.

Александр помрачнел, задумался и, выпрямившись, возвестил:

— Раб — тот нарушитель закона, неволю кто сам заслужил.

— Прекрасен в замыслах твой мир, хоть на насилии построен.

— Но слаб, как дитя, человек, послушный одной только силе. И без вождя сойдет с пути. И должен каждый ясно знать: невольнический рынок рядом. Работы в Царстве будет много, и без рабов не обойтись! Дворцы, поля, каналы, храмы…

— Рабом себя представить можешь?

— В бою могу я быть убитым, но никогда не взятым в плен!

— Цель светозарная твоя. На благо всем она сбылась бы?

— Не может по — другому быть! Царя царей всесильна воля.

— А стал бы ты царем Земли, когда бы ей грозила гибель?

— Зачем Богам губить Олимп? Бессмертным тоже нужно место для их сверкающих дворцов на снежных склонах и обрывах, для колесниц в полет разбега и для крылатых их коней. И люди смертные не лишни, чтоб в храмах жертвы приносить и в честь Богов творить шедевры.

— А если гибель всей Земли?

— Богам раз такое угодно, то царь Земли погибнет с ней.

— Не ждал такого я ответа! Ты смел и мудр не по летам, а голову готов склонить как под секирой палача. Но почему, скажи, услышав имя того, кто мудрость дал тебе, ты разразился бурей гнева?

Александр вспыхнул весь, глаза его сверкнули, рука коснулась короткого меча.

— Конечно, я вспыльчив не в меру. Досадная слабость моя. Причину того раздраженья тебе, полубогу, понять.

Царь позвал юношу, состоящего при нем:

— Пойди откопай ту шкатулку, что привез Эллады гонец. Попал он под коней копыта…

— …погиб велением твоим? — наивно добавил юноша.

Александр побледнел от ярости:

— Я не просил предположенья возможной участи твоей…

Испуганный юноша выбежал из шатра.

Наза Вец вспомнил промчавшийся через лагерь табун лошадей.

— Ты этим пригрозил и мне, — не побоялся он напомнить Александру.

— Не просто то была угроза. Спасен полетом колесницы и предупреждением твоим.

— Гонец тогда погиб случайно? — с надеждой, словно не слышал слов юноши, спросил старец.

— Все в жизни — лишь случай, — загадочно произнес философ — царь.

Наза Вец насторожился. Гиена, как ему показалось, зло смотрела на него. Он подумал, что ждут его «клыки или коней копыта…»?

Юноша вернулся, неся в руках бронзовую шкатулку с крышкой, украшенной перламутровой резьбой, изображавшей Геракла в первом его подвиге, побеждающего Немийского льва.

Царь взял из рук юноши шкатулку:

— Прочь выйди. Смотри, чтоб к шатру никто подойти не посмел бы!

Юноша исчез.

Царь протянул шкатулку Наза Вецу:

Открой, посмотри злой «подарок».

— Что это? — спросил Наза Вец, открывая тяжелую крышку. — Какое — то копыто?

— Тупого упрямца осла. Шкатулку прислал сам Аристотель воспитаннику своему. Придумал старик оскорбленье: чтоб мне из копыта пить яд.

— Он мудрость передал тебе. Что значит это подношенье?

— Прочтешь под копытом в шкатулке.

Наза Вец вынул из шкатулки копыто и осторожно положил его на пол. Гиена тотчас подошла, понюхала его и неожиданно завыла. Вой ее продирал по коже.

— Что с ней? — удивился Наза Вец. — Почуяла, должно быть?

— Цикута, видно, не по вкусу, — усмехнулся Александр.

Наза Вец развернул лежащее в шкатулке послание. Александр вырвал его из рук старца:

— Прочесть хочу сам я сам пергамент, как «благодарный ученик».

Он стал читать, подчеркивая особо неприятные ему места:

Царств многих покоритель, мой ученик, царь Александр!
Дар — наставление прими, мое, философа, проклятье!
Воины правы, когда детей и дом свой защищают.
А пепел городов — то гнусный след войны неправой.
Храм сжечь, дворец разрушить — военная какая слава?
Честь полководца позабыв, своим дозволил воинам
Грабить, жечь и убивать, за доблесть выдавая похоть.
Кровь проливать разбоем… Преступный вождь — не воин!
Так приговор звучит тебе, что вынес Аристотель.
Суд над собою соверши. Пей свой позор в копыте.

Наза Вец видел, в какую ярость приходил по мере чтения Александр:

— Он выжил, старик, из ума! «Все вечно в мире, неизменно» — так мыслить учил он меня! Нашел я мир горький, другой, какого не знал Аристотель. А в войнах что смыслит философ? Людей как направить на смерть? Не взять крепостей никаких, когда не маячит награда. Лишь чтобы потом порезвиться, рискуют в бою головой. В поход не возьмешь всех трофеев. В кострах превратится все в дым. Обласканным женщинам надо в храм жертвы Богам приносить за эллинов свежую кровь, что даст им в потомстве героев, поэтов, ваятелей, зодчих. До нас чтоб подняться смогли. Что скажешь теперь?

Наза Вец чувствовал на себе вопрошающий взгляд царя и ответил спокойно, твердо:

— Скажу, что прав твой воспитатель, хоть не привил добра без призрака пустой мечты. Царство Света — лишь мираж. И пусть суров твой Аристотель, прислав тебе копыто с ядом, но все же я скажу — он прав. Ты заслужил посланье это.

— Глупец, маразматик ты старый! — взорвался царь. — Как смел ты мне так говорить? Заслужена пытка и смерть? Но царскую милость цени: пей яд из копыта, чтоб Андре не рвать тебя на куски.

— Не думай ты, македонянин, что сможешь так меня забыть. Все преступления твои себя напомнят.

— Навеки замолкнешь ты скоро, — в бешенстве закричал Александр.

Он приказал гиене:

— Андра, возьми его, грызи!

Гиена одним прыжком оказалась на груди Наза Веца. Он был так высок, что до горла его она не достала. Наза Вец одной рукой прижал к себе гиену, а другой бросил копыто на пол. Вязкая жидкость растеклась по земле, источая тонкий аромат.

Александр выхватил меч:

— Разделаюсь я сам с тобою!

Но Наза Вец с прижатой к его груди гиеной стал на глазах пораженного завоевателя растворяться в воздухе (переходя в другое измерение).

Александр, конечно, такого и предположить не мог. Для него старец и гиена просто исчезли. Царь воскликнул:

— То светлый наш Бог Аполлон! В обличий старца явился. Оракулов, пифий защитник, пришел прорицатель ко мне и предвещал мне… комара…

На крик юноша — воин вбежал в шатер царя. Тот встретил его сурово:

— Эллады гонца ты припомнил? Прими наказанье…

Испуганный мальчик рухнул на колени, угодив прямо в лужу разлившейся цикуты:

— О, царь! Прости мою оплошность. Я буду землю есть, виновный…

Сгребая руками землю, он стал засовывать ее себе в рот.

— Несчастный, что ты делаешь! — пытался остановить его Александр…

Сокрушенно наблюдал он за действием предназначенного ему яда. Сначала у мальчика отнялись ноги, потом отмирание поднималось все выше, пока холод не остановил его юное сердце.

— Наказан я, бог Аполлон! Пусть с ядом больше нет копыта, но есть посланье мудреца. Оно послужит мне звездою!

К вечеру Александр почувствовал озноб. Он накрылся все ми шкурами, которые могли собрать для него в лагере, но его продолжала бить лихорадка. Наутро он горел в жару и приближенные, прислушиваясь к непонятным словам его бреда, никак не могли догадаться, что говорит он про комара, который будто единственный, кто сильнее его.

На следующий день похудевший, но бодрый Александр вышел из шатра и потребовал подать ему коня.

Привели верного его Буцефала.

Полководец объехал на нем лагерь, хмуро всматриваясь в лица воинов. Он пытался понять, не распространились ли слухи о всем случившемся в шатре и о его болезни. К счастью, она от него отступила. Александр снова был здоров, могуч и полон замыслов, которые непременно бы осуществил, если бы… Если бы вечером не повторился опять все тот же приступ лихорадки, который его мучил накануне…

Так продолжалось долго.

Впоследствии, спустя тысячелетия, медики определили, что за болезнь погубила царя царей. Это была МАЛЯРИЯ, разносчиками которой являются комары…

Все же комар оказался сильнее завоевателя полумира. Александр умер близ основанной им столицы в расцвете лет, небывалой славы, гремевшей тысячелетия, и незавершенных дел…

Комариное царство на болотах в окрестностях Вавилона было единственным, не покорившимся царю царей.

Новелла третья. Моисей и плотник

Рубил бороды, головы, мачты.
Русь поднял, как коня, на дыбы.
Любил пляски, веселье, был счастлив,
Что стране выход к морю добыл.

Нострадамус. Центурии, VII, 71. Перевод Наза Веца

На арочном мосту через канал стоял очень старый высокий человек, задумчиво глядя на отражения домов в довольно мутной воде.

Дома в три — четыре этажа теснились один к другому, отличаясь цветом стен, но все с одинаковыми остроконечными крышами и узенькими окнами.

Два дюжих молодца остановились на краю моста, разглядывая старца, его выразительное, изборожденное морщинами лицо, длинную седую бороду и пышные белые волосы. Ветер трепал их, создавая впечатление ореола вокруг величественно поднятой головы.

— Тот самый, другого такого не сыскать! — сказал один другому.

— Как будто бы нарочно нам с тобой попался.

— Попробуем уговорить, — предложил первый.

— А будет упираться, приведем! — решил другой, постарше.

Они подошли к старцу и вежливо поздоровались с ним.

— Любуетесь, ваше преосвященство? — спросил парень.

— Я не служитель Божий, дети.

— Но сутана ваша так нарядна.

— Всего лишь только старый плащ.

— Могли бы обновить его и выбрать не серебряный, а золотой.

— Мне это будет не по средствам.

— Учитель наш заплатит вам изрядно. Ему нужна подобная натура.

— Кому понадобился я?

— Ученику самого Рембрандта ван Рейна. Он пишет дивное полотно.

— Да, по заказу Церкви, — подхватил другой парень, — Моисей идет после свидания с Богом, несет скрижали с десятью заповедью людям. А вы — ну, вылитый Моисей. Учитель вас напишет всем на диво!

— Художнику хочу успеха, но времени мне не найти.

— Вам серебро не нужно, поярче, чем ваш плащ?

— Мне нужно лишь дойти до верфи, где строят чудо — корабли, но как пройти туда, не знаю. У вас дорогу я спрошу.

— Дорога с нами только к мастерской ученика ван Рейна.

— Туда я с вами не пойду, и я сказал уже об этом.

— Учитель никогда нам не простит, ежели мы упустим подобную натуру! — воскликнул тот, что был моложе, толще и румяней.

— Да разве мало стариков в Голландии, людьми богатой?

— Старики, да не те! — хитро сказал парень постарше и повыше ростом. — Ведь Моисей не только с горы скрижали приволок, но и народ свой повел за собой.

— К Земле обетованной, — добавил другой парень.

— Уж нам — то верить можно. Ведь и мы, ученики, вас, Моисея, тоже будем рисовать.

— Друзья мои, напрасны споры. Дорогу к верфи сам найду.

— Нет, погоди! По — нашему ты говоришь уж больно складно слагая строчки и, видно, из другой страны, наш голландский нрав не знаешь. Упорны мы, почтенный дед. В труде и в сраженье, да и в решенье. Так что придется вам идти все же к мастерской! — заявил старший.

С этими словами оба парня подхватили старца под руки.

— Не упирайся, дед, как бы руку не сломать!

— И два дюжих парня потащили глубокого старика по мосту навстречу шумной гурьбе веселых людей, один из которых на голову возвышался над всеми.

— Что за кавардасия? — воскликнул тот. — Два любящих внука тащат деда в баню?

— Проходи мимо, прохожий. У нас свои дела.

— А мы спросим старца, какие у вас тут дела?

— Это Моисей, поймите. Он должен позировать великому художнику, а мы — его помощники.

— Моисей? Вас правда так зовут? — обратился высокий прохожий к старцу.

— Я шел на верфь, чтоб там увидеть плотника Питера Михайлова.

— А я и есть тот плотник, можете смотреть. А парни пусть отпустят старика.

— Он наш натурщик. Вы не имеете права здесь приказывать. Тут не Московия! — заартачился старший из молодых людей.

— Я тебе покажу, где Голландия! — надвинулся на него Михайлов.

— Голландия здесь, — попятился парень.

— А если здесь, то веди себя как европеец, а не как дикарь.

Плотник вплотную подошел к упрямо старательным парням. За поясом у него красовался топор.

— Мы будем жаловаться страже. Иностранец угрожает голландцу топором! — закричал старший.

— Мы пожалуемся бургомистру, — вторил его приятель.

Но старца они отпустили, косясь на заткнутый за пояс топор.

— Я Питер Михайлов из Московии, а вы? Как обращаться к вам?

— Зовусь я Наза Вец.

— Постой, постой! Нос корабля и Жизнь? Такое имя ваше?

— На местных языках звучит так.

— Что кораблю пристало, меня касаемо премного, — заявил плотник. — Так что же вы хотели от меня, «Нос корабля с названьем «ЖИЗНЬ»»?

— Хотел бы я иметь беседу.

— Беседовать пристало за столом, притом с хорошим угощеньем. Дворянские сынки, — обратился он к сопровождающим его людям, — идем в трактир. Я угощаю как на ассамблее. А вас, почтенный, я сочту за гостя.

— Почтенный, возражать опасно, — шепнул старцу один из «дворянских сынков».

— Готов, как пожелает Питер, — согласился старец.

Ученики художника, раздосадованные неудачей, скрылись, а вся ватага Питера Михайлова направилась в ближний трактир с размалеванной вывеской, изображающей морской прибой, разбивающийся о дамбу. Таково и было название трактира — «ДАМБА».

Все уселись за освобожденный трактирщиком стол, к которому придвинули еще один. Толстяк с пышными усами суетился, узнав кого — то в высоком посетителе.

— Итак, любезнейший, по первой чарке? — обратился Михайлов к старцу.

— Простите, Питер, я не пью.

— Когда я пью, то трезвых не люблю! — повысил голос плотник.

— Я из страны такой, поверьте, — убеждал Наза Вец.

— Я понял! Мусульманин! Вам запрещает пить Коран. Но арабы знали только давленый виноград. А о слезе Аллаха не слыхали. Я приглашаю вас в Московию. У нас умеют заставить Аллаха прослезиться. К тому же, верьте мне, что ханы и султаны ту слезу пьют напропалую. У нас за прозрачность зовут ее «вода», «водичка», «водка». Но здесь ее не знают. Пусть пьют ее султаны, а мы поднимем чарку местного вина, вернее ввезенного из Франции прекрасной, где климат благодатен.

— Благодарю за пониманье, — сказал старец, усаживаясь рядом с плотником.

— Зря, отец, вы не пьете. Так с чего же начинать беседу?

— Я росту вашему дивлюсь.

— Чтоб килем вверх все перевернуть, любого роста мало.

— Зачем вам надобно такое?

— Не хуже, чем голландцы, надо быть. А для того мы учимся у них.

— Хотите строить корабли?

— И плавать по морям под парусами! Чтоб ощущать, как ветры люты тебе служат. Водить суда — премудрость бесконечна. Тут математика нужна, чему нас учит Лейбниц, с Ньютоном английским споря, кто из них первый бесконечно малую мышь за хвост ухватил! — И он громко расхохотался. — А спорить — то нечего, потому раньше их обоих франкский математик и поэт Пьер Ферма все это разгадал. Умен мужик. Он Англии объявил войну. Математическую, конечно. Кто раньше прехитрую задачу разрешит: ученые из Франции или англичане. Тому и присудить победу без всяких пушек, ружей, ядер, — и он залпом выпил огромную кружку вина.

— И вам суть спора их понятна?

— Конечно же! Я пробовал решить задачку, да мне не по зубам.

— Мне показалось, что вы плотник.

— О нет, отец мой! Как плотник, я учусь, но шкипером я стану. Когда построим корабли, понадобится шкиперов немало. Я буду первым и смогу по звездам знать, где в океане нахожусь и курс куда держать. К тому же на кораблях должны быть пушки. И надо бы закон полета ядер ведать. Эй, мин херц, трактирщик! Кувшины у тебя дырявые, что ли? Вина совсем не осталось.

Усатый толстяк в кожаном переднике, переваливаясь с ноги на ногу, обнявшись с ним, тащил бочонок вина. Хор восторженных возгласов «дворянских детей» встретил его.

— Эх, жаль, что вы не пьете, мин херц! А то б я вам рассказал, как мы с дворянскими детьми, что математику превозмогают, к Ньютону ездили на острова. Он сам из рыцарского рода, и на щите его, поверьте, герб: на черном поле белый череп с костями, ну, как у пиратов грозных! А ведь он средь знатоков английских первый! Ну, думал, у него узнаю, куда должно лететь ядро. Ведь за яблоком следя, он утвердил законы тяготенья. Так чтоб вы думали, сказал нам лорд? Что эти проблемы его не интересуют! А с Лейбницем все спорят о дифференциальном исчислении, про Ферма забыв. Я б объявил ему по физике войну, да хитрости Ферма мне не хватает! — и он снова оглушительно захохотал.

К пирующим подошел один из посетителей трактира, держа в руках охотничий нож.

— Прошу простить честных людей, — начал он заплетающимся языком. — Среди почтенных иностранцев вижу я еврея — ростовщика. Я знаю Моисея. В Антверпене его ссудная касса была в еврейском квартале, напротив дома великого Рембрандта, пожелавшего поселиться там. И этот подлый Моисей — ростовщик в могилу свел отца. За это я ему обрежу бороду при вас.

Питер Михайлов вскочил и выпрямился во весь свой завидный рост:

— Ошибся ты, приятель. Еврея — ростовщика здесь нет. Со мной пирует иностранец, который и в Антверпене — то не бывал. А ты бывал ли в Роттердаме? Там дом Эразма Роттердамского стоит. В нем как раз про тебя славная написана «Похвала глупости». Слыхал?

— Я в Роттердаме не бывал. А ростовщик с вами увязался. Я его признал и бороду его запомнил. Я только срежу ее в память покойного отца.

— Как бы и сыну покойным не стать, — сказал Михайлов, вынимая из — за пояса топор и кладя его на стол. — А резать бороды — это мой патент. И то, когда та борода боярское лицо как глупость украшает и новое принять мешает.

— Да в драку я совсем не лез… я просто так… Ненавижу ростовщиков, — бормотал пьяненький, пряча свой охотничий нож и пугливо глядя на лежащий на столе топор.

— Я знаю, Питер, что ты царь, царь грозный, дерзкий, неуемный. Решил поднять страну снегов до уровня стран европейских. Скажи, когда ты волей свыше стал бы главою всей Земли, как защитил бы от потопа, от волн морских людей, порты, цветущие поля, низины?

Питер Михайлов покрутил коротенький ус и сказал:

— Смотря откуда шла б угроза. Видно, не с небес. С чего бы там подобной влаге взяться?

— Ты начал б строить корабли, чтоб спасти людей, животных?

— Сохранить надо города, а не самому спасаться на ковчеге, как в древности поповской сделал Ной. Завидный был, должно быть плотник, хотя и стукнуло ему, как пишут, шестьсот лет. Да и спасал свою семью и избранных животных: семь пар чистых и семь пар нечистых. С того, как говорят попы, вся живность на Земле пошла, а сколько пар, никто не знает. Вот я и разумею, каков ковчег тот должен быть, чтоб поместить туда слонов и прочую скотину. Тогда по высшей воле погиб повсюду весь народ. Тебя ж, я думаю, иное занимает. Как во второй раз поступить? Я считаю, что не спасаться на кораблях — ковчегах надо, а отправиться… в трактир.

— Тебе веселье на пиру, а я ведь спрашивал серьезно.

— И я всерьез! Ты выйди из трактира и на него взгляни. Увидишь что? Прибой морской и… ДАМБУ.

— Ты хочешь дамбой города приморья надежно защитить?

— Да, если не от ливня, что будет затоплять все сорок дней и сорок ночей.

— Ты верно угадал причину. Хотя я сам тебе сказал: угроза будет от волны. Волна ж поднимется высоко, когда растают льды в горах и на замерзших океанах.

— Солнце, что ли, разгорится? С чего бы это вдруг?

— Помогут люди неразумно, для нужд своих зажгут костры. И дым от них планету всю закроет. Тогда и станут таять льды.

— Да, дураков на свете много. Чем жечь костры, леса и степи, я уж не знаю, для чего, не лучше ли построить по — голландски побольше ветряков, чтоб от ветров бесплатно получить немало пользы.

— И в этом ты опять же прав, видишь в ветре соперника огню. Скажу тебе, мой плотник Питер, я встретил нужного вождя.

— Ты про меня, почтенный?

— В тебе нашел, кого искал. Я отвезу тебя в такое время, когда приблизится беда, и сможешь ты весь мир спасти. Согласен ль ты пойти со мною?

— Нет, старец, только не сейчас! Мне надобно дела закончить, поднять Московию на дыбы. Так что заезжай за мной туда зимой и разрешим с тобою на пиру все замыслы твои.

Старик поднялся из — за стола и торжественно произнес:

— Итак, в Московию приду, но не к тебе, а за тобой!

В общем гуле, стоявшем в трактире, никто, пожалуй, не разобрал, о чем говорил плотник со старцем, тем более что они переходили в беседе с одного языка на другой.

— Чтоб не замерз, тебе я шубу подарю, с царского плеча! И угощу не так, как в этой «Дамбе»! Из двух начал огня и ветра я выбираю Ветер!

Видя, что Наза Вец уходит, Питер Михайлов поднял кружку, полную вина:

— На посошок, любезный! Ты не пьешь, так все мы выпьем за тебя!

Дворянские дети трижды прокричали: «Ура!» Старец вышел из трактира в безлюдную темноту улицы. Оглядевшись вокруг и никого не заметив, он растворился в воздухе, переходя в другое измерение.

В серой мгле между мирами, где нет ни времени, ни протяженности, он дал сигнал приборчиком, висевшим на цепочке у него на шее. Он знал, что времени между мирами нет. Призванный им исследовательский зонд мгновенно появился перед ним.

Открылся люк, в нем показался робот с треугольной головой. По сброшенной лесенке старец поднялся в уютную, ярко освещенную кабину. Подойдя к загадочным приборам, ом стал вычислять, где перейти в соседний мир, попав в Московию зимой.

Шел снег. Дорога вилась между деревьями, заснеженными, как в сказке. Ветви лиственных облепило белым пухом, а ели тянули к дороге белые мягкие лапы.

Княжеский возок на полозьях катил по исчезающей от снегопада колее. Как и подобало первому вельможе государства запряжен был возок двумя тройками подобранных по масти лошадей, с ездовым верхом на первой левой пристяжной. Катил он в полной тишине, даже полозья не скрипели. Чуть похрапывали кони на бегу. Они шли резво, словно не осталось позади сорок верст от усадьбы князей Голицыных. А сам князь Василий Васильевич сидел в возке один, хотя, бывало, обнимался здесь с самой царевной Софьей, которая выбрала его, сорокалетнего красавца, самого нарядного из всех бояр, хотя сама была мужиковата, широкобедренна, с глазами навыкате. Приблизила к себе его, став правительницей при младших двух царях Иване и Петре. Немало в том помог этот ее фаворит, когда бояре провозгласили царем Петра, мальчонку десяти от роду лет, что от второго брака сын царя Алексея Михайловича с боярыней Нарышкиной. А бояре Милославские так дела оставить не хотели, их партия уступать Нарышкиным не собиралась, и шестнадцатилетний, но слабый и болезненный царевич Иван сел рядом с братом Петром на отчий трон. А править взялась не царица — мать Нарышкина, как те задумали, а старшая из дочерей Алексея Михайловича Софья.

Погашена была так очередная смута, которой не хотел и боялся народ, а два брата Голицыных князь Василий Васильевич и двоюродный брат его Борис Алексеевич напротив друг друга стали. Василий при царевне, а Борис как «дядька» — воспитатель Петра. Большую силу он обрел, во всем мальчишке потакая в потехах, выдуманных им. И тот полки из сверстников собравши, учения и баталии устраивал, да еще под парусом на ботике по узкой Яузе — реке пускался.

А у Василия не потехи было дело, царевна Иностранный приказ ему отдала, да и другие подчинила.

В Иностранном приказе дел немало, а главное, что сделал он, это «Вечный мир» с Польшей заключил, и когда — то стольный град Киев снова к русским перешел.

Король польский на это пошел из страха перед турками, что грозились всей Европе, болгар славянских подчинив. Теперь русские обязались на пути турок грудью стать и дальше не пустить.

Однако время шло, царевич младший повзрослел, и Нарышкины свой голос повышали. Не любо было им семь лет правленья Софьи, которую усердно подменял князь Василий Васильевич. У них была опора на стрельцов (порядка внутреннего войско), привилегиями в них преданность усердно раздувая.

И все ж смуте не уйти с дороги. Голицын, князь Василий — воевода полки вторично в Крым водил и снова без удачи. Солдат измаял, по степи гоняя, Азов же крепость взять не смог. В Москву вернулся, где стрельцы сейчас нужнее. Приказал им идти в Великие Луки, но как было с Софьей договорено, по дороге они прошлым летом взбунтовались, начальников сместили, кто с ними не хотел на Москву идти, и свернули стрельцы на столицу. Но не потешные полки послали им навстречу сторонники Петра, а иноземцев, нанятых с генералом Гордоном во главе.

И под Ново — Иерусалимским монастырем побил стрельцов тот генерал. Борис Голицын дознание затеял, а Василий старался стрельцов московских возбудить, на бунт поднять в защиту Софьи. Так смута начиналась. Стрельцы, в Москве оставшиеся, из лени и боязни не поддавались уговорам и на Сухаревской башне в набатный колокол так и не ударили. А было их тысячи четыре по числу дворов в Стрелецкой слободе. Они там после Иерусалимского разгрома у баб своих укрылись за подолом. Дознанье меж тем велось. Князь Василий Васильевич в свое подмосковное имение уехал и там якшался с колдунами, выспрашивая, что ждет его, не посулят ли те ему царский венец на голову.

И вот для следствия иль после него, но прислал царь Петр, а вернее, князь Борис, свой брат негодный, поручика драгун сказать, чтоб по велению царя Петра явился он, Василий, но не в Кремль, во дворец, и не в Троицко — Сергиевскую лавру, где до поры царь Петр с матерью молились, а явиться — де на Красную площадь в такой — то час, в такой — то зимний день.

И возок мчал мрачного князя к назначенному сроку по дремучему подмосковному лесу.

Верховые из охраны в драгунских мундирах скакали позади.

Князь усталым взглядом смотрел из окна возка на пробегающие назад ели. Со зла хотелось ему их лапы обрубить и обледенелые сучья дубов тоже, где веревку с петлей для дыбы, чего страшился, приладить сподручно, и размышлял о том. что ждет его на площади у стен кремлевских.

И тут привиделось ему, что на дороге с краю стоит засыпанный снегом в серебряной рясе белобородый поп.

Неведомо какая сила заставила князя крикнуть кучеру и ездовому остановить коней.

Сам высунулся из возка и обратился:

— Ваше преподобие, не застудиться бы в лесу. Вдвоем не тесно. Подвезу.

— Благодарствуйте сердечно, князь. Нам по пути, пожалуй, будет.

Старец стряхнул снег со своего одеяния, которое отнюдь не походило на теплый тулуп, и влез в возок, уселся рядом с князем.

— Ты знаешь меня, преподобный?

— Я не священник, а ученый, а на возке увидел герб.

— И то, конечно! Но, видно, чужеземец вы из дальних академий?

— Историк я и путешественник.

— Что ж без коня стоять на краю дороги, попутную подводу поджидая?

— В столицу мне надо, в Москву.

— Зачем теперь туда? Там смута.

— Иду по царскому веленью за шубой с царского плеча.

— Да вы в своем ль уме, старик? К царю? В такую пору? По — нашему говоришь складно, но, видно, не совсем в себе.

— В Голландии меня он встретил и к вам приехать пригласил.

Беда, как в старости выживешь из ума. Наш царь в Голландии и не бывал по малолетству, от матери и из страны своей не отлучался.

— Но мы встречались с ним в трактире, про дамбы речь вели.

— Да где ты здесь в лесу нашел кабак, чтоб налакаться, как пропойца?

— Я говорю про Амстердам. И там трактир с названьем «Дамба».

— Ох, не к добру, мин херц, тебя я встретил. Ты по — голландски говорить — то можешь?

— Язык голландский мне знаком, как и немецкий иль французский.

— Так вот откуда ты к нам заслан! К царю Петру тебя доставлю, лазутчик чужеземный! Пронюхали про смуту и торопятся соглядатаев заслать. А за усердие мне вина моя скостится.

— Ваш царь меня узнает сразу. Сидели за одним столом.

— Умолкни, старец, ты — мой пленник! — Голицын вытащил из — за пояса пистолет — заморскую новинку. — И бороду твою отклею, чтоб подобен был чужеземцу с босым лицом.

— В усах был царь ваш, хоть и плотник.

— Ну, насмешил! И врать — то не умеешь! Какие там усы в семнадцать лет!

— Царю лет двадцать пять, считал я.

— Прикинуться ты дураком не силься.

— Друг друга мы не понимаем.

— На дыбе с заплечным мастером тебя поймут. Сам царь послушает или правительница Софья, а то мой брат двоюродный Борис Голицын — князь.

Старик встрепенулся:

— Но, князь! Который нынче год?

— От Рождества Христова одна тысяча шестьсот восемьдесят девятый. Иль, может, ты нехристь и от хана иль султана у тебя задание? Иль того хуже, от врага человеческого Сатаны?

— Восемьдесят девятый год? Какую допустил ошибку! С царем увижусь только через девять лет!

— Да ты еще и колдун? Вперед заглядывать берешься! — вскричал Василий Васильевич. — Не знаю, Богом или Дьяволом ко мне ты послан, так говори, что ждет меня?

— Насколько помню, князь, то север…

— Ты врешь, колдун! Тебя я в цепи закую и передам царю! Он за тебя простит меня и никуда не вышлет.

— На цепи времени уж нет, — спокойно ответил старец.

Возок остановился, дверь в него открыли снаружи, и заглянувший офицер заставной стражи спросил:

— Кто едет и куда?

— К царю Петру князь Голицын, не видишь, что ли? — гордо отозвался Василий Васильевич.

— К царю Петру пробраться нынче трудно. Разве что пристроиться в обоз стрелецкий, что на Красную площадь идет.

Голицын сердито захлопнул дверь и крикнул кучеру:

— Гони!

Но как и предупреждал офицер сторожевой заставы, путь преградила вереница розвальней, откуда слышались бабьи причитанья и плач.

Ездовой соскочил с передней пристяжной и подбежал к окну возка.

— На казнь стрельцов везут из Слободы. И бабы, и детишки с ними. Проехать нам никак! Дозволь пристроиться в обоз.

— На казнь везут, и ты меня поставить с ними в ряд осмелился? Запорю насмерть тебя! — гневно кричал князь. Кровь бросилась ему в лицо.

— Как скажешь, князь. Иль будем ждать?

— Нам ждать нельзя, — уж потише сказал Голицын. — Указан точно час и место. Разгоняй посадских сани. Возок с гербом, поди, не розвальни какие, — словно успокаивая сам себя, закончил он.

Ездовой побежал вперед, передав кучеру распоряженье князя, и снова вскочил на переднюю пристяжную.

— Гей! Гоп! Посторонись! Наеду, не спущу! — кричал он, вклиниваясь в вереницу саней.

На каждых сидело по стрельцу с завязанными назад руками. А рядом — баба, а порой — детишки. Все голосили так, что у Голицына мороз по коже подирал.

Старец же вел себя спокойно, решив, что должен увидеть царя, избранного им в Голландии для спасения планеты. Хотя их встреча состоится лишь через девять лет. Подвел прибор.

Караваны розвальней со стрельцами и их семьями сопровождали конные на лошадях с обнаженными саблями.

Когда княжеский возок втиснулся в вереницу посадских саней, конные как бы взяли под стражу и его.

Въехали на Красную площадь через проезд, что рядом с Иверской часовней.

Площадь полна была народу: и розвальни со стрельцами, и конные стражи, и просто толпа зевак, непрестанно крестившихся.

Если смотреть через головы, то на сизом зимнем небе вырисовывались цветные купола собора Василия Блаженного, а на его фоне возвышалось над толпой Лобное место, круглая каменная площадка, куда волокли под руки солдаты привезенных стрельцов. Их ждали два дюжих палача с секирами, которые по очереди рубили буйны головы предавших царскую присягу.

Рядом с Лобным местом на коне сидел сам царь в кафтане Преображенского полка нараспашку, в заломленной красной шапке и, горячась, наблюдал за кровавым действием.

Намаялись палачи, хоть и сменяли друг друга.

Казненного, и голову его, и тело, тут же отдавали в ожидавшие его розвальни с семьей, которой предстояло похоронить его по православному обряду. Бабы не переставали выть и причитать, ребятишки испуганно ревели. Не только старец Наза Вец, но и князь Голицын содрогнулись. Они вышли из возка, отъехавшего в сторону, и вынуждены были наблюдать в толпе за происходящим. На их глазах царь Петр спешился и сам взошел на Лобное место.

— Что, притомились? — спросил он весело палачей. — Людей жалеть надобно.

— Устать им было отчего. Казнено было предателей — стрельцов одна тысяча четыреста сорок два человека.

— А ну давай топор! — обратился царь к одному из палачей. И к ужасу смотревших, ловко заменил умаявшегося палача. Очередной стрелец, глядя снизу вверх на высоченного царя, сказал:

— От руки царской и помирать охотно! Руби уж сам, не отдавай меня палачу.

Петр отодвинул приготовившегося к работе палача в длинной красной рубахе до колен и выполнил просьбу стрельца.

И делал он это с такой сноровкой, словно сучья срубал на сосне для мачты очередного корабля.

Наза Вец невольно вспомнил топор за поясом плотника Михайлова, который через девять лет положит его на трактирный стол в защиту встреченного старца. Князь тихо сказал своему спутнику:

— Кому шубу с царских плеч, кому голову с собственных…

Петр неуклюже повернулся, костлявый в своем обтянутом теперь застегнутом кафтане, и отдал секиру отдыхавшему палачу:

— Руби, руби. Завтра мачты рубить заставлю, — и спустился с Лобного места.

Увидев князя Василия Голицына в толпе, не обратив никакого внимания на стоявшего с ним рядом старца, крикнул:

— А, дядя Вася, тебя я ждал. Пойдем со мной в палаты.

Князь Василий хотел ухватить пленного старца за руки и привести к царю, как пойманного лазутчика, но тот успел затесаться в толпу, проскользнул между розвальнями с очередными стрельцами и скрылся.

Задержаться князю Василию было невозможно, и он стал протискиваться следом за Петром.

В Кремле узнает он о том, что благодаря заступничеству брата Бориса царь князя Василия на дыбу не отправил и казнь его, которую требовали дьяки дознания, отменил, а сослал фаворита Софьи, отправленной им в Новодевичий монастырь, на вечную ссылку в Архангельск. Но имение отнял, крестьян же подневольных отпустил на волю.

А старец мимо едущих на площадь саней, пробираясь у самой кремлевской стены, ушел с Красной площади.

Он мысленно говорил самому себе:

— Увы, но выбор не удачен. Пусть будет царь умен и властен, гуманным он не сможет стать.

Никто не слышал этих несказанных слов, а старец, завернув к деревьям, жавшимся к кремлевской стене, и сам прижался к ней. Когда же начался снова снегопад, он, никому не видимый, словно вошел в каменную стену, растворился в снежной пелене, перейдя в другое измерение, чтоб выполнить миссию историка неомира Наза Веца и найти в минувшем великого, кто смог бы отвести несчастье от планеты.

Новелла четвертая. Надчеловек

Пройдут две тысячи бездонных лет.
Кровавые победы в войнах те же.
Поверженным врагам пощады нет.
Разбой и грабежи не станут реже.

Нострадамус. Центурии, XII, 41. Перевод Наза Веца

После Египетского похода, взяв последнюю крепость Аккра перед сирийской границей, не переходя ее и собираясь в обратный путь, он безжалостно уничтожил две тысячи пленных, которым обещал сохранить жизнь, рассудив, что не проведет их не в ущерб своим солдатам через знойные пески пустыни. В Египте он после подавления восстания в Каире оставил там свои войска и почти один на жалкой рыбачьей шхуне, незамеченный, проскользнул мимо подстерегавших его английских кораблей адмирала Нельсона. Перед тем английский адмирал уничтожил французский флот, спрятанный в бухте Абукира.

Во Францию Наполеон явился не то как «дезертир», бросивший свою армию, не то как завоеватель, закончивший свой поход, как и Александр Македонский, в стране «первого чуда света» гигантских пирамид.

Но все его былые завоевания в Европе были бездарно растеряны тупыми «адвокатишками» Директории, отдавшими страну в руки разбойников, от которых сами, как казнокрады, мало чем отличались.

И только былой славой, помноженной на небывалую волю человека, словно знавшего несомненный свой успех, можно объяснить баснословный взлет «удравшего от англичан генерала» к вершинам власти над Францией, потом и над Европой.

Как «Первый консул своей страны», он показал, на что способна власть, находясь в твердой и умелой руке.

Обнищавшая Франция преобразилась смелыми реформами Наполеона, а вскоре и несметно разбогатела, когда он повторил свои грабительские завоевания европейских государств, побеждая их в одном сраженье за другим, в его отсутствии постоянно проигрываемых французами. Ряд сражений он выигрывал, даже не начиная их. Таков был ужас перед ним, «всепобеждающим чудовищем» без жалости и страха. Он властно заставлял и герцогов, и королей служить себе, как разряженных лакеев. И те готовы были кожу с себя снять, чтоб угодить ему, добиться расположенья и подачки.

Он обладал способностью кратким умным и горячим словом вдохновить солдат на бой, убедить горожан захваченных столиц стать покорными ему.

И в этот раз на площадь перед дворцом изгнанного из него вельможи Бонапарт спустился к собравшейся пестрой итальянской толпе, не пожелав остаться на балконе.

Люди в широкополых шляпах всех мастей или в повязанных на головах платках, женщины в кокетливых или крикливых шляпках, смуглые, хорошенькие или перезревшие, увядшие. Мужчины и сытые, и худые, с лицами гладенькими или в морщинах, чернокудрые или седые, все с жадным любопытством рассматривали легендарного героя, чужеземного полководца в генеральском сером сюртуке с золотыми эполетами и сверкающей звездой на лацкане, надетом поверх ослепительно белых рейтуз, со спокойным, холодным и сумрачным лицом с выбившейся из под треугольной шляпы непослушной прядью волос на высоком лбу.

Наполеон пообещал итальянцам свободу в виде пролитого нерасторопной богиней в небе вина, которое и следует выпить в честь победы освободителей.

И тут из толпы выскочил оборванец в надвинутой на глаза шляпе, подбежал к Первому консулу и занес над ним руку со сверкнувшим на солнце ножом.

Но из той же толпы вырвалось страшилище, какого люди здесь и не видывали, побольше крупной собаки, со вздыбленной шерстью по всему хребту.

Подпрыгнув, зверь вцепился в занесенную руку злоумышленника и повалил его на землю.

Даже тень не пробежала по холодному красивому лицу. Наполеон лишь чуть поморщился, сказав адъютанту:

— До чего же дурно пахнут эти гиены!

Накинувшиеся на преступника солдаты никак не могли отнять его у разъяренной гиены, не выпускавшей руки с ножом, стремясь перекусить кость. Несчастный оборванец выл зверем, попавшим в капкан.

И так продолжалось до тех пор, пока из толпы не вышел седобородый старец и не подошел, позвав зверя:

— Андра! — добавив несколько слов на неведомом языке.

Гиена тотчас отпустила свою жертву и встала у ноги странного хозяина в нездешнем серебристом плаще до пят.

Наполеон с любопытством наблюдал эту сцену, разглядывая высокого старика:

— Прошу вас, синьор, если время позволит, отобедать со мной. А вам, — обратился он к солдатам, уводившим злоумышленника, — выяснить «как надо», — подчеркнул он, — кому он служит.

— Сочту за честь признательно, — отозвался старец с гиеной. Он говорил на прекрасном французском языке, но со своеобразной ритмикой, и пошел следом за сосредоточенным Бонапартом.

Гиена двинулась за ними. Гренадеры попытались было ружьями отогнать ее, но Наполеон остановил их:

— Пусть идет с нами. Она заслужила свой хороший кусок мяса с нашего стола.

Они поднялись по мраморной лестнице в роскошный столовый зал, где длинный стол был сервирован на множество персон.

Наполеон распорядился убрать все приборы, кроме двух, пожелав остаться с хозяином гиены наедине:

— Надеюсь, вашей гиене понравится этот зал? Вы вовремя ее спустили, чтобы она попала сюда.

— Запах ее неприятен для вас? — осведомился старец.

Наполеон рассмеялся.

— Вы просто не бывали, синьор, спустя жаркий день — другой на поле боя.

— Такого не может случиться, — решительно заявил старец, садясь на пододвинутый ему лакеем в красной раззолоченной ливрее стул с высокой резной спинкой.

Другие, так же одетые слуги благоговейно разносили кушанья, ставя их перед обедавшими так, словно блюда сами собой оказались там.

— Вы египтянин? — осведомился Наполеон. — Мне там приходилось видеть одомашненных гиен.

— В Египте древнем не бывал. Но в Междуречье, близ Эдема, Александр лагерем стоял. Гиена — преданный мой друг, как память о шатре расшитом.

— Вы говорите так, будто получили ее две тысячи с лишним лет назад, — насмешливо заметил Наполеон и с издевкой добавил: — Пожалуй, сам Мафусаил младенцем выглядел бы рядом с вами. Я думаю, что нет такого языка, чтоб мне возразить.

— Наречия многие знать солдат от науки обязан.

— Я тоже солдат! — прервал Наполеон. — Но короли с мольбами о пощаде и милостях моих ко мне обратиться могут только по — французски.

— Аэды воспели походы. По — эллински их я читал.

— Похвально. Походы Александра Македонского я знаю. В честь такого воина позвольте вам налить вина?

— Простите мне, Великий консул, но я вина совсем не пью.

— Я не ослышался? Не выпить с Первым консулом, только что спасенным прекрасно дрессированной гиеной? За покорителя полмира?!

— Но в нашем мире нет напитков.

— Несчастный мир! Придется вам признаться, сколько же, синьор, вам лет?

— Исполнилось недавно сто. У нас живут намного дольше.

— Стоит ли так долго воздерживаться от наслажденья? Целый век! — с деланным отчаянием воскликнул Наполеон, выпивая свой бокал. — Итак, вы изучали войны Македонского. Я тоже интересовался его приемами побед. Конечно же не как историк!

— Они полезны вам в военном деле?

— Вы угадали. Для тактики веденья боя я отбираю то, что не устарело. Впрочем, как позволите вас называть?

— Я — Наза Вец. И весь — в науке, хотя немного и поэт.

— Историк Наза Вец. Я готов был бы вас принять за жреца — прорицателя.

— О, нет, я вовсе не пророк. Провидец — это вы, воитель!

— Я?? — удивился Наполеон. — Да я в жизни ничего не предсказал!

Вы прорицали часто, того не замечая.

— Как вам это в голову могло прийти? Предположения такие следует доказать!

— Завоевателей полмира знавали в древности, а ныне — вас!

— И что ж из этого? Полмира — это всего лишь его половина!

— Вы сами вспомните, когда предвиденье вам жизнь спасало.

— Что ж, это любопытно! Я не жалуюсь на память. И мне не исполнилось вашей сотни лет, — ухмыльнулся Бонапарт.

— Я многое могу припомнить и вас о том же попрошу.

Лакеи торжественно внесли дымящееся ароматное жаркое. Наполеон отрезал на своей тарелке кусочек мяса, пожевал и произнес:

— Жаркое не дурно! Вспомним о гиене. Я обещал ей славный кусок мяса. И баранья кость для награды вполне подойдет. Я возведу вашу Андру в капралы. А кость ей дам на закуску.

— Она возьмет лишь у меня.

— Так выучена? Не из боязни ли подброшенной отравы?

— Ее хозяин так берегся.

— И все же умер? От чего же? Не от яда?

— От комариного укуса. Ничтожество болезнь несло.

— От ничтожеств вообще нет противоядий, — сердито перебил Наполеон и добавил: — Кроме силы. И, если хотите, жестокости. Я бы сказал, необходимой. Вы помните, конечно, как я из пушек расстрелял в Париже чернь, решившую свергнуть власть и заменить одно ничтожество другим. Мы отвлеклись. Все начиналось с Альп. Вообразим картину.

— Как вашему величеству…

— Их европейские величества, — снова перебил Наполеон, — мне лижут руки и сапоги, выпрашивая подачки. Не то что ваша гиена. Лежит и ждет. Ее далекий предок мог бы принадлежать подлинному величеству — Александру Македонскому.

— Его великим называли.

— Для такого это верно. Он бесспорно того заслуживал.

— Так называть всем надо вас, кто сделал армию великой, ведя к победам ввысь.

— Высь Альп! — задумчиво произнес Наполеон. — Трудный, но славный был поход. Мы с вами тоже сейчас предпримем переход в гостиную. Там выпьем кофе. Напиток дальних жарких стран как королевское питье входит в моду в Европе, подобно куренью табака.

Наполеон поднялся из — за стола. Лакей ловко отодвинул стул из — под него и тоже сделал с Наза Вецом. Гиена тотчас вскочила на ноги.

Перешли в соседнюю гостиную, отделанную с тонким вкусом в голубых тонах. Мягкие диваны, кресла, вазы, обитые голубым шелком стены и потолок, напоминающий ясное небо.

С изящной козетки ярким мотыльком вспорхнула, вся тоже в голубом, словно нарочно в стиль гостиной, прекрасная дама, с очаровательной улыбкой идя навстречу.

— О, мой повелитель, мой кумир! — воскликнула она.

— Маркиза де Валье? — удивился Наполеон. — Откуда вы?

— Примчалась из Парижа. И сына, лейтенанта, привезла. Блестящий мальчик! Не хватает только воинской славы. Все дамы от него просто без ума! Я привезла вам от вашей Жозефины аромат ее духов!

— Но здесь, мадам, воюют не на паркете, — сумрачно заметил Наполеон.

— Ах, боже мой! Вполне достаточно отсвета вашей славы. Лишь бы быть при вас.

— Оставьте мальчика в замке. С ним познакомлюсь. И нас с заморским гостем оставьте тоже. Наш разговор, мадам, ни для чьих ушей.

— Ах, Боже мой! Вы только посмотрите, какие они у меня крохотные. От них мужчины теряли головы! Поверьте!

— Боюсь, что ваши прелестные ракушки задымятся и не на чем будет носить свои сверкающие серьги, — насмешливо заключил Наполеон.

Маркиза де Валье, небесно голубая, источающая тонкий запах духов, так знакомых Наполеону по его Жозефине, присела в глубоком реверансе.

— Как бы я хотела послушать вас, наш Первый консул и первый из мужчин! Полжизни отдала б!.. Ведь любопытство красит женщин.

— Живите обе половины. Вас пули не сразят. А мы, двое мужчин, послушаем друг друга. Счастливого пути, мадам. Привет Парижу!

Шурша шелками, дама грациозно удалилась. Перед дверью она картинно зажала кружевным платочком нос. Предстояло пройти мимо гиены.

— Когда б я был прорицателем, то это посещение предвидел бы и предотвратил, — недовольным тоном заметил Наполеон.

— Прорицанья суть в том, что жизнь лишь повторяет прожитое вашим двойником.

— Хотите вспомнить Пифагора, который утверждал, что все в мире повторяется и будто было. И жизнь повсюду подобна Вселенскому колесу, любая точка на котором вновь вернется, повторяя круг.

— И он был прав! — на полном серьезе, не поддавшись шутливому тону Наполеона, сказал старец. — События, что мы переживаем, уже случались в другой жизни с человеком, подобным вам, который жил в Пространстве не то что выше вас, а в «приподнятом», ином…

— И это тоже необходимо доказать, — потребовал Бонапарт.

— Жизнь Александра изучить, поверьте, было не труднее, чем путь ваш яркий проследить. Завоевателей полмира.

Наполеон сопоставление свое с Александром Македонским спокойно принял как должное и отнюдь не как лесть.

— Но вашей армии в горах путь преграждали и бураны, и снежные обвалы с гор.

— Да, было не легко, — согласился Наполеон, — но если тем путем прошел когда — то из Карфагена Ганнибал, то должен был пройти и я, — уверенно закончил Бонапарт.

И перед глазами Наполеона возникла никогда им не забываемая картина.

Снежный склон. Узкая обледенелая тропа между отвесной скалистой стеной и пропастью.

По горному карнизу, отчетливо видимому с моря, на многие километры темной змейкой растянулась французская армия. Ни один здравомыслящий английский моряк не мог допустить такое безумие, и ни один выстрел не был сделан с моря. Опасность крылась на пути.

Если у Ганнибала в пропасть скатывались боевые слоны, то Бонапарт спокойным взглядом провожал катящиеся по насту ящики пушечных ядер, как срывались, поскользнувшись, и летели в бездну солдаты, которых он, как Юлий Цезарь, знал по именам.

Особенно тяжко пришлось при спуске. Снег подтаял, сказывалась близость блаженного итальянского рая. И солнце предательски растапливало почву под ногами.

Споткнулся мул под Бонапартом и чуть не полетел с кручи, если б проводник, ведя его под уздцы, не натянул вовремя поводья.

Зато, пройдя снега и выйдя на равнину, они обрушились, как снег со льдом на голову растерянных австрийцев.

Их армия ждала Наполеона у границ Пьемонта, а он с огромным войском оказался далеко у них в тылу и, разбив малочисленные отряды, смог накормить и даже приодеть свою разбойничью с виду армию.

Наполеон был крут, как победитель, и накладывал нещадные контрибуции, не останавливая грабящих солдат. Ведь надо их же поощрить перед грядущими боями да и набраться сил, а главное, обуться. Предстояли тяжкие переходы.

Они начались с погони за прославленным австрийским генералом Меласом, уклонявшимся от боя.

Но под Маренго он был вынужден принять сраженье. Загнанные в угол, припертые к горе австрийцы дрались, как тигры, их базы были близко, в отличие от французов, воевавших в чужом краю. И это в конце концов сказалось. Решающий бой на просторах Ломбардии под ласковым итальянским солнцем становился сокрушительным для армии Наполеона. Мелас послал в Вену гонца с реляцией о победе над Бонапартом, узурпатором, грабителем, врагом народов, поднявшим руку на преемника Великой Римской империи, на Австрию!

Наполеон сидел на обрыве и задумчиво жевал былинку. Ему докладывали неутешительные вести, он согласно кивал, срывал новую былинку и сумрачно молчал, ничем не выдав беспокойства, сказал всего одну лишь фразу:

— Генерал Дэзэ.

То была его резервная шеститысячная армия, спешившая к месту проигрываемого сражения. И успела вступить в бой, ведомая бесстрашным генералом, который первым пал от пули в грудь.

Наполеону это было потрясением, но все равно он остался хмуро спокойным, продолжая руководить кровавым действом. И оно обернулось полным разгромом австрийской армии. Мелас с ужасом ускакал с места боя и послал в Вену второго, мрачного теперь гонца с известием, что Австрия лишилась всего своего войска. И беззащитна!

В Вене, в императорском дворце, спешно собирали чемоданы, закладывали в кареты лошадей…

— Вы точно знали, полководец, что выйдете австрийцам в тыл?

— Конечно, знал. Ведь Ганнибалу это удалось.

— В Маренго не был Ганнибал.

— Да, там я был один. Лишь бедный Дэзэ вовремя пришел на помощь.

— Что впереди победа, знали?

— Это твердо знал.

— Не только знали, а «помнили»!

— Помнил? Как можно помнить то, что еще не произошло?

— Живя во временных слоях, мы в них свой след оставим, и он определяет шаг за нами следом всех идущих, пусть через сотни сотен лет.

— Хотите сказать, что бой под Маренго произошел задолго до меня? И кем был выигран?

— Происходил бой в неомире, и вы увидели его. Там был двойник ваш, полководец. Вот почему вы — прорицатель, все знали, КАК ПРОИЗОЙДЕТ.

— Какая ересь и чепуха, нелепее поповских сказок! — возмутился Наполеон. — Играете под «мудреца», считая всех за дураков. Придумали, как втереться мне в милость.

— Мне милость ваша не нужна, мне образ ваш великий нужен. И потому хочу спросить.

— О чем еще? — нахмурился Бонапарт.

— Если б не армии в Маренго, а всей Земле грозила гибель, смогли бы вы ее спасти?

— Для этого потребовалась бы моя власть над миром. А все людишки так мелки, что если бы корабль «Земля» шел ко дну, они схватились бы не за ведра, а за узлы и чемоданы. Мир слишком глуп, чтоб браться за его спасенье.

— Но ради власти над страной отважно вы взошли на мост с завесою пуль беспощадных. Ступить туда никто не мог.

— Не мог, но должен был. Я выигрывал войну, а не спасал планету. И гренадерам должен был служить примером. Храбрые солдаты мешками падали рядом со мной. Но остальные шли за знаменем в моих руках, достигли берега, где засели стрелки, и в ярости разделались с ними так, как следовало. И вся армия смогла без потерь пройти в Италию и одержать мою победу. Италия — крупинка на планете, но была очень нужна мне.

— И у владетельных вельмож взять золото, брильянты, власть.

— Таков закон войны, он неизменен. Мне вас приходится учить, удивляясь, как вы до старости дожили в таком неведении.

— Закон войны, вы говорите? Но он походит на разбой.

— Военные потери должны окупаться, наивный собеседник мой. Без трофеев кампания будет проиграна. А по мосту в обратном направлении вскоре двинулся золотой обоз, он Францию обогатил и утвердил славу армии и авторитет полководца.

— Солдатам праздник вы давали для похоти и грабежа.

— Конечно, в войне этого не избежать. И даже без голубого тумана, — по — солдатски сострил Бонапарт, намекая на графиню. — Солдатам надобно утолять потребности. Иначе они своею жизнью рисковать не станут. Даже ради победы!

— Побед достаточно у вас. Их шестьдесят, без поражений.

— Вы хорошо осведомлены, гость почтенный.

— Но вы согласны, что помнили финал, едва начав сраженье?

— Я не помнил, а просто знал и был твердо уверен в победе. Для этого и рисковал, да и солдатам не давал стареть.

— И сделались легендой отважнейшего из вождей.

— Легенда — выдумка, а я с противником на самом деле на смерть сражался.

— Сражались, зная о победе. И чуда в этом вовсе нет. Ведь каждый человек припомнит случай, когда он ЗНАЛ, что дальше будет. Врачи вам скажут: «ДЕЖАВЮ», что означает «Я это видел». Но когда? — никто не знает. Есть люди с обостренным зреньем и видят дальние Слои: оракулы, пророки, ведьмы. Их прежде ждал костер и пытки.

— Так не пытайте вы меня! — прервал Наполеон. — Я о гадалках слышать больше не хочу. Да и вообще, не слишком ль много вы решились мне задать вопросов? Обычно спрашиваю я. Мне отвечают все дрожа.

— Дрожь и вибрация нужны, чтоб тяжесть одолеть земную.

— Загадки ваши надоели. Без всяких там слоев, я делал то, что сам хотел, а не шел по чьему — то чужому следу. И сделал б больше, если б пушки не заряжались с дула, теряя время. Не знаете ли вы об орудиях скорострельных, что в ваших краях применяют?

— У нас нет войн и быть не может.

— Вы упираетесь напрасно, лишь удваивая интерес к себе.

— Признательно польщен без меры!

— Я раскусил вас, Наза Вец! Я догадался, где находятся далекие края, откуда прибыли вы к нам.

— Вот как? Я сам вам мог бы объяснить.

— Вы объясните мне другое. Про Сириус на небе, о нем мне говорил Лаплас. Звезда ярчайшая. Я с детства своей ее считал. В Египте пришлось расспрашивать жреца — догона, черного, как мой арап. Он с плоскогорья верховий Нила. И уверял, что много тысяч лет назад к нам прилетали с неба люди с другой Земли. Их звездное солнце должно было изорваться. Они знали очень много и о Вселенной, а главное, о сокрушительном оружии, каким владели. Жрецы, напуганные знанием, из поколенья в поколенье передавали эту тайну только посвященным. Один из тех людей был Тот, в Египте его признали Богом. Он поучал и математике, и множеству искусств, стал покровителем писцов, как при фараонах называли ученых. Вам остается лишь признаться в родстве с ним, — с разоблачающей улыбкой закончил Наполеон.

— То было много тысяч лет назад.

— В Египте до сих пор остался «нелепый календарь» далекой звезды Сириус. Она обращается вокруг Земли раз в пятьдесят лет. Мне говорил об этом сам Лаплас.

— Вам негр — жрец поведал тайны, как посвященному в жрецы?

— Как освободителю египтян от гнета мамелюков. Звезда же эта в небе ярче всех сияла, двойною будучи или тройной.

— Вы причисляете меня к тем звездным беглецам несчастным? Но прожил я всего лишь сотню лет, отнюдь не много тысяч!

— Раз люди прилетели с одной сестры — Земли, то могут к нам добраться и с другой. И вы — один из звездных мудрецов, о ком вещал с костра Джордано Бруно, и знаете вы тайну тех вооружений, что напугали так невежественных пастухов — догонов.

— В том мире, я откуда, вооружений вовсе нет.

— Как это может быть?

— Их сохранили лишь в музеях.

— Не верю вам, старик! И знайте, что сумею вам развязать язык.

— Прикажете считать — конец вельможному гостеприимству?

— Я золотом осыплю вас! Хотите, драгоценными камнями! Но новое оружие мне необходимо для окончательных побед!

— Зачем, признайтесь, вам они, когда планете гибнущей вы помогать не стали б?

— Как зачем? Чтоб управлять людьми, которые на это не способны.

— Как управлять? Советом добрым?

— Моею твердою рукой, — жестко усмехнулся Наполеон. — Без болтовни, шатаний и утопий.

— И это будет Царство Света?

— Не знаю, кто о нем мечтал. В моем Царстве будет много света. И тьмы достаточно — для непокорных. А главное — оружие Содома и Гоморры.

— Я понял вас, воитель грозный! Помочь оружьем не смогу.

За дверью послышались громкие крики.

— Мне кажется, и там, и тут близятся скандалы. — нахмурясь, произнес Бонапарт.

— Ну вот и прорицание! — отозвался Наза Вец.

Дверь открылась, и вбежал дежурный офицер.

— О, генерал! Несчастье!

— Что такое? Кто дал вам право так обращаться ко мне?

— О, Первый консул, я в отчаянии! Гиена загрызла молодого лейтенанта, сына маркизы де Валье.

— Где он был? Спокойно доложите, — потребовал Наполеон.

— Стоял у двери. Я думаю, что охранял ее.

— Подслушивал по наущенью матери! — решил Наполеон, вставая и направляясь из голубой гостиной.

В галерее, у вторых дверей в гостиную, лежал блестящий лейтенант в парадной форме, словно явившийся сюда на бал. Над ним рыдала мать:

— О, Боже! Я во всем виновата! Зачем мне было знать!..

Дежурный офицер на ходу докладывал Наполеону:

— Он наклонился к замочной скважине. Она прыжком вцепилась ему в горло. Сонная артерия. Конец.

Наполеон прошел мимо гиены, злобно ощерившейся на лезвия обнаженных сабель конных егерей, окруживших ее.

— Гиену пристрелить! — распорядился Наполеон

— Расстреливают разве часовых, когда они исполнят долг? — спросил идущий следом Наза Вец.

Наполеон резко обернулся:

— Вы мне еще нужны. Не обо всем мне рассказали, — потом обратился к несчастной матери: — Мадам, считайте, что ваш сын погиб на посту во имя Франции.

— Зачем мне Франция! Себе возьмите, а мне отдайте моего сына! О, Боже! Кто его вернет?

Увидев Наза Веца, гиена проскользнула между ногами егерей и встала у ноги хозяина.

К ней, чеканя шаг, шел офицер с пистолетом. Наполеон обратился к Наза Вецу:

— От вас зависит спасти гиене жизнь, а также и себе.

— Вооружений у нас нет, и мне вам нечего сказать.

— Но в музеях есть! Вы проговорились. Музейные, надеюсь, все же лучше наших ружей, пушек, ядер. Я — артиллерист.

— Но с помощью штыков и пушек Европу удалось засеять миллионом трупов и калек. Грядущее вас не забудет.

— Кто смеет говорить со мной в подобном тоне? Взять его! — скомандовал Бонапарт окружающим военным.

Гренадеры и егеря кинулись к старцу с гиеной. Но тот распахнул за своей спиной двери на балкон и подошел к мраморной балюстраде, за которой виднелось море.

— Не вздумайте приблизиться ко мне! — сказал он жестко. Гиена оскалила зубы.

— Неужели вам не взять такой редут, мои солдаты? — насмешливо спросил Наполеон.

Солдаты, не рассуждая, бросились вперед.

Старец дал команду гиене на древнем языке, она прыгнула ему на грудь. Он прижал ее рукой, перемахнул через барьер, и полетел вниз, где волны разбивались о камни.

Наполеон подошел к балюстраде и заглянул через нее вниз.

— Один пенный туман из брызг прибоя, — презрительно сказал он. — Труп найти. Похоронить и старого, и молодого с военными почестями! — Повернувшись, он покинул балкон.

К изумленью всех, на прибрежных камнях у подножья замка никого не нашли.

Наполеон, услышав это, спокойно произнес:

— Он задрожал, но не от страха. Жаль, я не узнал, как можно тяжесть потерять. Он и это утаил! Летающий солдат мне пригодился бы.

И занялся текущими делами.

Новелла пятая. Волчье Логово

Кровавый фанатик идеи безглавых
Польстился на щедрый Востока простор.
В дурмане злодейства, насилья и славы
Он жадную руку над миром простер.

Нострадамус. Центурии, X, 31 Перевод Наза Веца

Полковник генерального штаба вермахта барон Макс фон Шренк, передавший фюреру план скорой победы над русскими варварами, прорвавшимися к священным границам Германии, докладывал членам военного совета новую стратегию, вытянувшись рядом с фюрером. Свой чемоданчик с бесценными документами он поставил у своих ног под столом.

После перерыва в обычное время полковник быстро зашагал к выходу, вскочил в свой опель — адмирал и вместо предъявления пропуска у ворот замка, где происходил военный совет, крикнул постовому:

— Задание фюрера! Чрезвычайной важности! Берлин!

Автомашина мчалась с предельной скоростью по гладкому, ухоженному шоссе, а полковник то и дело поглядывал на часы, где секундная стрелка мелкими рывками перескакивала с деления на деление, а полковник, сдерживая волнение, мысленно отмечал происходящее в оставленном замке: «Истекает перерыв. К двери зала шагает верховный главнокомандующий вермахта — бездарный вояка из мюнхенских пивных. Все генералы вскакивают и, как древние римляне, вскинув руки, хором выкрикивают: «Хайль Гитлер!» Вот он подходит к тому месту, где стоял рядом с докладчиком из генерального штаба… Секундная стрелка в машине судорожно перескакивает последнее деление, как и в часах оставленного в чемоданчике часового механизма. И… в зале заседаний взрывается оставленная в чемоданчике бомба. Зал наполняется дымом. Стол разломан.

Дубовые высокие двери вышибает в коридор, осыпаются лепные украшения с потолка. Все рассчитано на показную педантичность фюрера.

— Гитлер погиб! — радостно воскликнул барон Макс фон Шренк.

С этим возгласом, примчавшись до нужного здания в Берлине, вбежал он в комнату, где его ждали генералы — заговорщики, готовя к оглашению документы о составе нового правительства, о введении военной диктатуры генералитета армии, о ликвидации СС и гестапо, роспуске нацистской партии и отрядов штурмовиков. В подготовленном обращении к великому немецкому народу говорилось о необходимом последнем усилии ради достижения окончательной победы над врагом не под руководством дилетанта, а под командованием умелых профессионалов, сначала на Востоке, а потом и на Западе.

Но… Гитлер не погиб! Страдая запорами, он задержался по большой надобности и вошел в зал заседаний чуть позже обычного «секунда в секунду». Это и спасло его, выбросив в коридор через выбитую дверь и лишь слегка контузив, но отнюдь не слегка перепугав.

Трясущегося, скорее от страха, его перенесли в соседнюю комнату и усадили в мягкое кожаное кресло. Дивана там не оказалось.

Перед ним, полулежащим, стоял навытяжку бледный Гиммлер, «гроза немецкой нации и всех врагов», а за ним в открытую дверь было видно, как по коридору проносили кого — то на носилках и доносились стоны раненых.

— Расстрелять! Размазать по стене! Без суда и следствия! — сквозь выступившую пену на губах кричал фюрер.

— Но, мой фюрер, нельзя же сразу всех, — увещевал Гиммлер. — Надо вытянуть у них за «нити сильных ощущений» всех сопричастных к преступлению!

— Моя армия чиста! Гниль у рыбы идет с головы! — гневно хрипел Гитлер. — Надо показать солдатам и верным офицерам и особенно столь ненадежным генералам, пасующим перед русскими варварами, что изменникам пощады нет! И тех, кто не отстоит под моим руководством Великой Германии, ждет та же участь. И не только от кровожадных коммунистов, которые уничтожат всю нацию, но и от меня! Слышите, рейхсканцлер? От меня! От фюрера! Всех расстреляю! Всех! И вас не пощажу, — в исступлении кричал он.

— Слушаюсь, мой фюрер! Мчусь в Берлин, чтобы пресечь их действия и выполнить ваш приказ!

— Не возвращайтесь без фотографий расстрелянных мерзавцев. И не таких, какими те щеголяли в парадной форме, а как валялись у стены, выщербленной пулями.

Гиммлер щелкнул каблуками и повернулся, сверкнув стеклами пенсне.

На смену исчезнувшему Гиммлеру в комнату с пострадавшим Гитлером вошел пышный, румянощекий, надушенный толстяк в нарядной летной форме, украшенной орденами, и воскликнул:

— Ах, Боже мой, мой фюрер! Никогда в жизни я так удачно не опаздывал на военный совет! Эта форма так трудно затягивается… Всегда с нею задерживаешься.

— И столько орденов надо успеть нацепить, — злобно прошипел Гитлер.

— Я их получил из ваших рук, мой фюрер, и тем горжусь!

— Не надо уделять столько заботы своему металлургическому комбинату в Штирии, рейхсмаршал!

— У меня прекрасные управляющие, позволяющие мне отдавать всю мою силу служению вам, мой фюрер, и германской нации, — напыщенно заверил Геринг.

— Вызовите Геббельса. Пусть подменит меня, пока мне нездоровится. И удвойте охрану. Злодеи могут быть всюду с бомбами, пистолетами, кинжалами…

— О, конечно, мой фюрер! Вы можете полностью положиться на меня… и на него! Но позвольте мне сопроводить вас в горный замок. Надежнейшее тихое место! Защищено горами от воздушных бомбардировок, окружено дремучим лесом. Я сам там охотился на кабанов. Охранять вас будет дивизия СС.

— «Волчье логово», что ли?

— На короткое время необходимо залечь, мой фюрер, набраться сил для заключительного победного броска.

— Поете, рейхсмаршал, как Лореллея в рейнских скалах, заманивающая на погибель рыбаков.

— Какая погибель! Какая погибель, мой фюрер! Победа, только победа! Близкая и неотвратимая! Что же касается Лореллеи, то это я беру на себя. Она разделит с вами отдых.

— Кто разделит?

— Как кто, мой фюрер? Конечно, та, кем восхищается, после вас, разумеется, весь немецкий народ, любуясь ею на киноэкранах.

— Ева? Да, мне нужен будет уход. Идите, рейхсмаршал. Я еще не оправился.

— Разумеется, мой фюрер, но ваш «мерседес» (Гитлер не признавал других марок автомашин) уже ждет нас с вами.

— Вы никогда не знали ни ранений, ни контузий, рейхсмаршал, — за что только я награждаю вас, — ворчал Гитлер.

— За службу вам, мой фюрер, за преданность. И за организацию концлагерей по советскому образцу. И за евреев, от которых мы там очищаемся.

— Не отнимайте у Гиммлера его заслуг, рейхсмаршал. Ведь он не хвастается вашими штурмовиками.

— Уничтожение кровососущих насекомых — общее дело, мой фюрер! От них избавляются дезинфекцией целых кварталов. Особенно гетто!.. — многозначительно закончил Геринг.

— Пусть перенесут меня в «мерседес». Поедем, — решил Гитлер.

Старинный перестроенный замок с прежними крепостными башнями и стенами, за которыми виднелись острые готические крыши внутренних строений, был надежно скрыт в горах. Его плотно зажали отвесные скалы. Они когда — то служили великолепной защитой от воздушного нападения, древним строителям, конечно, неизвестной. Но в теперешнее время это имело немалое значение. Вокруг горные склоны заросли дремучим лесом. В народе это место прозвали «Волчьим логовом». И в сложившихся условиях не найти было лучшего места для отдыха контуженого фюрера.

Через два дня по прибытии в замок Гитлер уже мог самостоятельно выйти на крыльцо, когда ему доложили, что из Берлина прибыл рейхсканцлер.

Сверкающий, словно отлакированный, «мерседес» подкатил к крыльцу, на котором стоял Гитлер.

Из дверцы машины вышел Гиммлер и помог выпорхнуть из него Еве Браун.

Ева Браун, первая кинозвезда Германии, выпрыгнула из «мерседеса» и протянула стоящему на крыльце Гитлеру обе руки.

— Ах, мой фюрер! Я так счастлива видеть вас после этого ужасного взрыва. Я все время молилась и благодарила Бога за ваше спасение. Слава Ему, негодяи получили по заслугам. Рейхсканцлер был настолько любезен, что показал мне в пути их фотографии после возмездия. Фотограф настоящий художник! Вы только полюбуйтесь!

Гиммлер после возгласа «Хайль Гитлер!» протянул фюреру пачку фотографий:

— Как было вами приказано, мой фюрер!

Гитлер тут же на крыльце стал вынимать снимки один за другим, с видимым удовольствием рассматривая их.

— Ах, этот! И этот здесь! Все прусские аристократы! Вот откуда идет вонь! Рейхсканцлер! Немедленно передать это Геббельсу для тиражирования и распространения в армии. Солдаты должны видеть своих внутренних врагов!

— Хайль Гитлер! — рапортовал Гиммлер.

— Я побегу переоденусь, — сказала Ева Браун, — и приглашу вас к обеду. — И она скрылась за высокой дверью, похожей на вход в Кельнский собор.

— Обед подождет, рейхсканцлер. Вам стоит попоститься. И исповедоваться вам тоже не мешало. Как это вы и вся ваша секретная служба могла прозевать готовящийся заговор? Куда вы после этого годитесь? Главный страж рейха! Вы хуже паршивого сторожевого пса, Гиммлер! Допустить покушение на меня! И не нести за это ответственности?

— Я готов принять ее, мой фюрер! — стоял навытяжку перед разгневанным фюрером Гиммлер.

— Мало принять ответственность! Надо предвидеть!

— Но я не пророк, мой фюрер.

— Если вы сами не способны к этому, так постарайтесь найти людей, умеющих заглядывать в будущее. Вот Ева Браун перед каждой новой ролью общается с гадалками и знает, что ее ждет. Учитесь хотя бы у нее.

— Но в нашей службе, мой фюрер, не предусмотрено ни гадалок, ни колдунов, мы действуем на основе ваших идей всегда наверняка.

— Что пропущено, надо исправлять! — заорал Гитлер. — Притом немедленно! Вы никогда с пути не возвращались? Не садились на уроненную роль? Примет народных не постигли? Народ тысячелетиями мудрость обретал и знает, как грядущее разгадывать. А мне это важно сейчас же, не полагаясь на вашу дерьмовую охрану, рейхсканцлер, способную лишь щелкать каблуками да ловить галок разинутым ртом! Поэтому с обедом подождем. Отправляйтесь немедленно в Берлин и разыщите там прорицателя, колдуна, кого хотите, кто подсказал бы мне мой завтрашний образ действий, помимо снятия, например, вашей головы, рейхсканцлер.

— Но где взять таких людей, мой фюрер, с моей головой или без нее?

— Так кто должен занять ваш пост? Ева Браун или Геббельс? Он нашел прорицателя, жившего четыреста лет назад. И его предсказания сработали нам на пользу.

— Так то ж «вольные переводы» Нострадамуса.

— Зачем вы носите пенсне, Гиммлер? — продолжал распекать своего соратника Гитлер.

— Чтобы лучше видеть, мой фюрер. Я близорук.

— Вот именно! Близорук! — ухватился за это слово Гитлер. — А на вашем месте близорукость нетерпима! Поэтому ищите себе в помощь любого колдуна с более зорким политическим зрением.

— Будет исполнено, мой фюрер! Разрешите отправиться в Берлин?

— Поезжайте. И возвращайтесь не позже послезавтрашнего дня. И не один! Понимаете, не один?

— Задача ясна, мой фюрер. Ясновидящих найдем и доставим. Они встречаются среди евреев. Иезекииль, Иоанн Богослов. Перевернем все лагеря.

— И военные казармы тоже, — многозначительно добавил Гитлер.

Не прощаясь, он повернулся спиной и пошел к двери в замок.

Гиммлер щелкнул каблуками и круто повернулся. Стекла пенсне его при этом зло сверкнули.

Четким шагом он сбежал по ступеням к автомобилю.

Уже поднятые высоко на горном склоне вековые деревья стремились кронами еще выше к небу. Сам по себе тенистый лес был еще и прикрыт от солнца соседней горой, и в нем царил полусумрак.

В этом полумраке меж деревьев пробирался охотник в щегольской охотничьей куртке в брюках военного покроя, в тирольской шапочке с перышком, с ружьем в слегка дрожащих руках и ручной гранатой на поясе.

Это по примеру Геринга шел на кабана отдыхающий Гитлер, обезопасив себя гранатой на случай атаки подранка, если выстрел не уложит кабана наповал. Во дворе замка была педантично отработана техника безопасного для себя метания гранаты.

Фюреру нужна была эта победа над опасным зверем для самоутверждения после покушения и для подготовки к борьбе с куда более опасным противником, грызущим не желуди под дубом, а бетонные укрепления священных границ рейха.

Здесь вдали от этих границ было успокоительно тихо. Слегка хрустели ветки под ногами. Встречалась взрытая земля у корней некоторых деревьев, свидетельствуя о работе кабаньих клыков.

Гитлер подозрительно всматривался в густой кустарник, пощипанный, очевидно, косулями.

И там мелькнуло тело зверя.

Гитлер прицелился и выстрелил.

Из куста выскочило нечто, не то волк, не то собака, с взъерошенной шерстью на хребте, и броском кинулось на него. Он не успел выстрелить еще раз и был повален на землю.

В лицо пахнуло дурным звериным запахом.

Послышался чей — то голос на чужом, незнакомом языке.

Зверь тотчас отпустил свою жертву и убежал.

— Позвольте мне помочь вам встать, — услышал он голос и увидел склонившегося над ним старца с длинной белой бородой.

— Раз выстрел был — подмять стрелка. Такая выучка, простите!

Гитлер поднялся с помощью незнакомца и мог рассмотреть высокого старого человека в серебристом плаще до пят и около него не собаку, а… гиену.

Гиена из африканской саванны в германском лесу! Впрочем, и ее хозяин, судя по произношению, иностранец.

— Вы еврей, судя по бороде? — бесцеремонно спросил Гитлер. — Из Палестины?

— Я в Палестине не бывал. А борода моя, скорей, мой возраст, нежели национальность.

— Предсказатель? Я вас ждал.

— Меня пророком не считайте, хотя с грядущим я знаком, — загадочно ответил незнакомец.

— Ваше имя?

— Ученый Наза Вец, историк.

— Все евреи выдают себя за ученых. Но допустим, вы не еврей. Тогда — Назовиц! Клаузевиц, Штирлиц!.. Почти по — немецки.

— Ну, если так вам будет легче…

— Судя по гиене, вы все — таки из Африки и, очевидно, попали к нам через территорию, занятую армией моего генерала Роммеля.

— Мне те места давно знакомы, — неопределенно ответил старец.

— Тогда не будем терять время. Мне надо знать свое будущее, хотя бы ближайшее.

— Вы сами в прошлом создавали созревший будущего плод.

— Что ж, я расскажу, что вспомню, чтобы облегчить ход пророчества. Я хочу знать, что по расположению звезд ждет человека, которому досталась обескровленная поражением, униженная Версальским мирным договором страна с обнищавшим народом, лишенным работы и заработка, скованная кандалами навязанного мира, управляемая выжившим из ума стариком, генерал — фельдмаршалом Гинденбургом, упустившим победу в минувшей войне.

— Тяжкая Германии пора! — подтвердил Наза Вец.

— Нужна была идея, которая подняла бы великий народ из послевоенной ямы, которую сторожили алчные победители. Так что ждет в будущем человека, который нашел эту идею, заключавшуюся в том, что никого нет выше арийской расы и что ей предписано свыше стоять над всем миром. Он, этот человек, порвал цепи навязанного в Версале договора поджавшим хвосты генералам, превратил уродливый, кастрированный рейхсвер наемников в могучий вермахт — колыбель всех молодых германских воинов; этот человек попрал все запреты победителей и привлек немецкий капитал Круппа, Мессершмидта и других магнатов к возрождению Германии крупными военными заказами. Исчезла безработица. Деньги сделали свое дело, и народ, захлебнувшийся в потоке бешено растущих цен, свободно вздохнул.

— Начав работать на войну? — уточнил старец.

— Война — это благо народа. Она пробуждает его силы, напрягает мысль, множит достижения науки и техники. Снижает перенаселение!

— Путем убийств и разрушений, — снова усилил Наза Вец.

— Это так же естественно, как обмен веществ в организме. Война, когда она разразилась, не только вывела немецкий народ из бедственного положения, но сделала его превыше всех народов Европы, которые подчинились ему.

— Но ждал загадочный Восток?

— Я повторил гениальный путь Наполеона. Он потерпел неудачу на Востоке из — за того, что у него не было тех технических средств, которыми я оснастил немецкую армию, вермахт. Мы, по моему плану, должны были закончить войну в первые ее месяцы. И, как я рассчитывал, предварительно обезглавив их же руками армию коммунистов, оставшуюся без командиров, Красную Армию мы сразу разгромили, по существу она перестала существовать, и мы могли бы въехать на их Красную площадь для парада Победы!

— Но это не произошло!

— Только из — за бездорожья варварской страны, где машины и даже танки увязали в грязи, а потом этот ужасный русский мороз, сковавший и людей, и машины! Моя армия пострадала, как и наполеоновская, но окрепла с потеплением. И вторым броском захватила не только Белоруссию, Украину, но и Крым, и Кавказ, дошла до сердца вражеской страны, ее реки Волга.

— И опять генерал Мороз?

— И опять мороз привел к катастрофе в Сталинграде целую мою армию. У русских за спиной были необъятные просторы Сибири с неисчерпаемыми материальными и людскими ресурсами. Бездарность некоторых моих генералов, которых я прогнал, привела ко второму несчастью у Курска. И вот теперь враг, спасенный вредным климатом и собственной отсталостью, у наших границ. Но немецкий народ так же зачарованно слушает меня с трибуны, так же завороженно готов на любые жертвы во имя победы. Но слабые духом нашлись среди бесславных генералов, которые решили обойтись без меня, чтобы как — нибудь ценой уступок выйти из войны. Бог не допустил этого для того, чтобы я довел свою высшую нацию до победы над врагами на трех континентах и поставил бы на колени перед немецким порядком весь мир! Весь мир! — повторил Гитлер, задохнувшись от своей самохвальной речи.

— И вы хотите знать, что будет, когда добьетесь своего?

— Да, мне нужно подтверждение всего задуманного мною!

— Увы, герр фюрер, но ваш взгляд в грядущее безмерно слеп.

— А вы? Что видите вы сами через дыры в своем еврейском черепе?

Пусть Нострадамус, он — еврей. Узнаете себя в катренах. И я готов их вам прочесть.

— Прорицатель — Нострадамус? Геббельс выполнил мое заданье. Переведенные катрены колдуна, жившего четыреста лет назад, нам пользу принесли.

— Те переводы не точны, сказать вернее, ложны.

— А что ж не лживо? Откуда вам — то это знать?

— Его я много изучал. Считайте, даже с ним встречался. Он видел вихрь тысячелетий, порою называл в них год. Я вам прочту о вас его катрены. Мой точен перевод на ваш язык.

— Так вы не только прорицатель, а еще поэт!

— Поскольку нужно для науки.

— И вы считаете мое величье правдой?

— Неотвратимо то цветет, что вы посеяли на почве.

— Хотите убедить меня, что я сам определил свое будущее? Тогда оно — в моих великих замыслах для мира! — воодушевился фюрер.

— А если б погибал тот мир, пришли бы вы ему на помощь?

— Лишь для арийской расы, лишь для немцев, чтоб было им над кем царить и возвышаться, иначе пусть превратится в пепел все!

— Как ныне — в пепел миллионов, в концлагерях сожженных? И в поколеньях молодых, что не поднялись с поля боя, в толпе захваченных рабов, судьба которых — в принужденье, в цивилизации былой, погрязшей в гнусности насилья?

— Такую мразь я слушал по радио с голоса врагов. Иль вы за плату им служить взялись? От вас я ждал совсем другое, — говоря это, Гитлер морщился и ухватился за ружье.

— Я беспокоюсь за гиену. Ружью спокойней на земле, чтоб чтение не прерывать.

Они остановились на опушке, где солнце поднялось выше горной преграды и освещало зеленый ковер, как бы украшенный узором из цветов.

— Вот вы болтали о войне, не имея о ней понятья. Что знаете вы о Нибелунгах? О прекрасной Валькирии? Вы слышали когда — либо музыку Вагнера? Он дружил с Гете. Столпы немецкой цивилизации. А вы — о концлагерях. Вещайте мне о русских. Мне встречать ужели их на границе рейха!

— Провидец посвятил катрен тому, что вас так беспокоит.

— Итак, о чем он вещает? — нетерпеливо спросил Гитлер. И Наза Вец отчетливо прочитал, держа гиену за ошейник:

Кровавый фанатик идеи безглавых
Польстился на щедрый Востока простор.
В дурмане злодейства, насилья и славы
Он жадную руку над миром простер.

В первый миг Гитлер онемел от гнева, потом выкрикнул фальцетом:

— Заговорщик! Тебя подослали добить меня расстрелянные генералы.

— Я всякому насилью чужд. Отвратен заговор с убийством. Я в нем участвовать не мог.

— Но где обещанное будущее, старик негодный?

— Герр фюрер, могу еще катрен вам прочитать. Интересовались вы своей судьбою.

Пока Наза Вец говорил все это, стоя на краю опушки, Гитлер, отступая, отходил на безопасное для себя расстояние, держа руку на поясе с гранатой.

И от Наза Веца, и от гиены не ускользнул этот его жест.

— Читайте, — крикнул Гитлер. — я услышу. И раскушу вашу еврейскую сущность.

— Разоблачать меня не надо, а Нострадамус был еврей.

Ружье лежало на земле. Гитлер выбирал дерево, за которое можно будет спрятаться, и слушал.

Германия утроит мощь.
Под ней полмира горько стонет.
Но пепел городов и рощ
Испепелит вождя на троне.

— Если дурак Гиммлер привез тебя, то я — казню! — в исступлении кричал Гитлер, бросая через опушку гранату и прячась за дерево от ее осколков.

Но пока граната делала в воздухе плавную дугу, старик с прыгнувшей ему на грудь гиеной растворились на глазах у Гитлера в воздухе.

Гитлер протирал себе глаза, не в силах осознать происшедшее. Граната взорвалась, и дым стелился по опушке. Взрыв был там, где они стояли. Он не промахнулся. Там видна даже черная ямка. Но где они? Иль это наваждение и все привиделось ему?

— Адольф! Адольф! — послышался женский голос. — Наконец — то я нашла тебя! Я шла на выстрел, а сейчас прогромыхал взрыв. Я так боялась за тебя. Конечно, ты убил кабана?

— Они… они здесь были и исчезли, — растерянно говорил Гитлер.

— Кто они? — спрашивала Ева, одетая тоже в охотничий, очень шедший ей к лицу костюм, роднивший ее с богиней охоты Дианой.

— Они, они — прорицатель, которого привез Гиммлер, и его гиена. Она помогла ему найти меня в лесу.

— Прорицатель? Гиммлер? Так я и ищу тебя, чтобы сказать, что Гиммлер привез тебе провидицу и они ждут тебя в замке.

— Какая провидица? Он был в серебряном плаще и с бородой до пояса, как Дед Мороз. Опять проклятый мороз! — переходил на крик Гитлер.

— Но здесь нет никого, мой фюрер! — убеждала Ева Браун. — Ты мало отдохнул, Адольф. Тебе привиделось. Никто не должен знать, что их фюрер подвержен галлюцинациям!

— Я говорил с ним и слышал гнусные катрены. И бросил в них гранату. Вон там она взорвалась, где они стояли. В последнее мгновенье она прыгнула не на меня, а ему на грудь…

Ева Браун покачала головой, взяла фюрера под руку и повела по направлению к замку.

— Тогда пусть это будет нашей тайной, — решительно заключила она.

Она ощущала, как трясет его озноб.

И никому, даже Еве не напоминал он больше о своей встрече в лесу с «призраком», говорившим белыми стихами и прочитавшим ему злобные катрены, ни о «призрачной» гиене, которой неоткуда было взяться в немецком лесу, а она будто повалила его, фюрера, на землю. Он решил, что все это результат контузии от взрыва. Кто поверит этому? Решат, что прежнего фюрера нет! А он есть и покажет себя! Покажет!

Не может не вызвать горечи и сожаления вид прекрасного, многовекового города готических соборов, роскошных дворцов, затейливых особняков, зеленых бульваров, блистательно чистых улиц, опрятных жилых домов, разрушающихся под огнем невиданного в истории войн артиллерийского огня.

Казалось, что все священное негодование за варварское разрушение русских, белорусских, украинских, польских городов и сел, за бесчинства повсюду, включая Крым и Кавказ, обрушилось теперь «смерчем мести» на столицу «цивилизованного варварства», покорившего Европу, затоптав давнюю культуру мирных стран, бесправно подчинив их нацистскому чугунному порядку.

Маршал русских войск Жуков собрал воедино непостижимую артиллерийскую мощь, о которой Наполеон и мечтать не мог, разместив пушки чуть ли не вплотную на многокилометровой дуге, охватившей осажденный город, и не было оттуда пути для бегства преступных главарей.

Дома рушились в клубах дыма и пыли один за другим, взывая пустыми глазницами выбитых окон. Жители попрятались в подвалах в ужасе и страхе не только от происходящего, но и ожидаемой, обещанной геббельской пропагандой русской расправы, грабежей, насилования, расстрелов, убийств, едва Красная Армия ворвется в Берлин.

Канонада продолжалась нескончаемо долго. Казалось, все боевые запасы штурмующей армии решено было разом израсходовать на эту артиллерийскую подготовку, не оставив здесь камня на камне.

Пожары никто не тушил. Дым застилал улицы, и ветер гнал его поваленными на землю грозовыми тучами по пустынным мостовым, изрытым воронками от взорвавшихся снарядов и авиационных бомб. Непрерывный неистовый рев этих рвущихся «гонцов уничтожения» заглушал рев штурмующих пушек. Ушные перепонки людей готовы были лопнуть, глаза слезились, как при газовой атаке, у тех несчастных, кто по какой — либо причине перебегал из одного подвала в другой. Питьевую воду и продукты подвести возможности не было никакой. На мостовой, то здесь, то там, валялись останки сгоревших автомобилей, рискнувших передвигаться в эти странные часы.

Ядовитое чудовище, все в пузырях, превращающихся в клубы дыма, не ползло, а мчалось по изуродованным улицам.

Но самым горьким, черным, ядовитым был дым, валивший из — за ограды имперской канцелярии.

Он поднимался от костра, где в пепел превращался величайший злодей современной Европы Адольф Гитлер, увлекший за собой свою жену Еву Браун, повенчавшись с ней накануне под землей.

И погребальный костер из обломков ценной мебели имперской канцелярии разжег солдат похоронной команды, разжалованный из группенфюреров СС, фон Шпрингбах, оказавшийся двоюродным братом барона Макса фон Шренка, кто приводил в исполнение приговор фюреру генералов — заговорщиков.

И приговор этот привел в исполнение сам Гитлер, оставив на столе невнятное завещание, где содержалось требование превратить трупы его и Евы Браун в ПЕПЕЛ, а преемником своим назначить доктора Геббельса, с которым не пожелал говорить по телефону маршал Жуков и который вместе со своей женой и шестерыми детьми покончили с собой, как и вечно интриговавший с ними Гиммлер.

Педантичные офицеры бункера точно выполнили последнее желание фюрера, немало удивившись, что рядом с завещанием лежал катрен Нострадамуса, средневекового провидца, предсказанье, по которому вождь Гитлер должен быть превращен в пепел:

Германия утроит мощь.
Под ней полмира горько стонет.
Но пепел городов и рощ
Испепелит вождя на троне.

С присущим Гитлеру суеверием, он требовал, чтобы пророческий катрен полностью исполнился: тела его и Евы Браун, его жены, были превращены в пепел и не подверглись надругательствам врагов.

Так черный вождь превратился в черный дым, оставив такую же и память о себе.

Новелла шестая. Закон гор

Террором и страхом он правил.
Крестьян истребляя, как класс.
Судил без закона и правил.
Как гений, страну все же спас.

Нострадамус. Центурии. III, 20. Перевод Наза Веца

Заведующая научным читальным залом Российской Государственной библиотеки (в прошлом имени Ленина) позвонила своей подруге, старшему научному сотруднику этой библиотеки, докторанту Московского университета Ирине Bсеволодовне Семибратовой, знатоку серебряного века и русской фантастики:

— Ирочка! Очень интересный случай! Ты ведь приятельница всего фантастического и дружишь с прошлым веком, с самим князем Одоевским, — говорила Мария Антоновна Белокурова.

— Что такое, Машенька? — заинтересовалась Семибратова.

— Тебе будет интересно! Загадочный незнакомец по имени Александр Наполеонович. А фамилия — того лучше — «НАЗОВИ». Что бы это значило?

— Да кто он такой, твой незнакомец?

— Веришь ли, прямо с иконы сошел. Высокий, белобородый и в серебристом длинном плаще ходит. И фамилия его как бы из двух французских слов состоит. Наза — аль — ви. Что в переводе…

— Носовая часть корабля Жизни — перевела Семибратова.

— По — русски звучит как бы требованием: «Назови себя», — подхватила Белокурова. — Может быть, это потомок оставшегося в России наполеоновского солдата, которого так прозвали?

— А чем еще примечателен этот пришелец?

— Именно пришелец! Как ты правильно угадала! Он берет уйму книг, газет, брошюр послереволюционного периода и прочитывает их молниеносно. Я наблюдала, как он перелистывал страницы, словно сверяя нумерацию, а все запоминал. И даже цитировал мне прочитанное.

— Ну, чуда здесь никакого нет. У нас курсы есть быстрого чтения, и люди встречаются с «фотографическим зрением», с одного взгляда запечатлевающие в мозгу целые страницы. Говорят, Сталин обладал такой способностью.

— Вот, вот! — подхватила Мария Антоновна. — Именно Сталиным он и интересуется. Все о нем перечитывает. А потом, — она почему — то снизила голос до шепота, — знаешь, какой документ он мне предъявил, чтобы оформиться в читальном зале?

— Какой же?

— Тридцатых годов! Шестидесятилетней давности. Удостоверение тогдашнего Народного комиссариата просвещения, подписанное наркомом Луначарским, где просят оказывать содействие товарищу Назови, иностранному специалисту, работающему на строительство социализма в СССР. Почему у него только эта давняя бумажка? Я даже не сразу решилась выдать ему пропуск в научный читальный зал. Два дня тянула. А теперь каюсь.

— А ты не спросила его?

— Не решилась, Ирочка, постеснялась. Он такой импозантный, словно жрец неведомого храма.

— Ну, уж теперь ты зафантазировалась!

— Высокий, былой красавец. Кавалергардом мог быть. И наверняка, если не он, то предок его в наполеоновской гвардии служил.

— Напиши фантастический рассказ. Устроим публикацию.

— Ты шутишь, а я волнуюсь. Подолгу не могу оторваться от этого странного читателя.

— Стоит ли тебе в почтенном возрасте увлекаться седобородыми иностранцами баскетбольного роста.

— А ты зайди посмотреть на него, выходца из любимых тобой фантастических романов. Разве в сто лет так работают?

Ирина Всеволодовна не выдержала и побывала в научном читальном зале.

Высокий белобородый старик с иконописным лицом произвел на нее впечатление. При ней он попросил газеты с отчетами XX партийного съезда, на котором Н.С. Хрущев разоблачал культ личности Сталина.

При ней он принес обратно кипу газет:

— Благодарствуйте во счастье за ваши ценные услуги, — сказал он, возвращая прочитанное.

Он говорил на прекрасном русском языке, но как — то своеобразно, с незнакомым мягким акцентом и музыкальным ритмом фраз.

Мария Антоновна, принимая у него громоздкие листы пожелтевших газет, почему — то заговорила с ним по — французски, а он, нисколько не удивившись, ответил ей в такой же странной ритмичной манере, как только что говорил по — русски:

— Хочу я проститься, мадам. В последний раз вас посетил.

— Но вы познакомились со всем, что хотели? — осведомилась Белокурова.

— О, да, безудержна хвала, но велико содеянное! Горжусь, что прикоснуться мог. Благодарствуйте душевно.

Эти вежливые старомодные слова старого человека, который уходил «совсем», навеяли на Марию Антоновну и на Ирину Всеволодовну печаль.

Они грустным взглядом провожали высокого старца, не согнувшегося под тяжестью лет, пока за ним не закрылась дверь.

— Вот так, — вздохнула Мария Антоновна.

— Кто бы он мог быть? — задумчиво произнесла Ирина Всеволодовна.

Сталин, «вождь всех времен и народов», отдыхал на правительственной даче в Кавказских горах.

По укоренившейся привычке ночами работать он и на отдыхе в ночное время прочитывал кипы книг, привозимых ему регулярно по мере их выхода. Он был в курсе всего, что происходит не только в его стране, но и во всем мире.

Сталин никогда не спал более четырех часов в сутки.

Даже отдыхая, он читал до четырех часов ночи художественную литературу толстых журналов, отмечая, какие произведения выдвинуть на сталинские премии, которые ввел за свой личный счет из причитающегося ему литературного гонорара. В восемь часов утра он уже был на ногах.

Одетый в скромный полувоенный костюм без регалий генералиссимуса, в любимых мягких сапогах, он вышел на открытую веранду, против которой сам посадил когда — то миндальное дерево, любя его запах.

Наслаждаясь им и горным воздухом, он выпил чашку кофе и съел бутерброд с ветчиной, принесенные ему на грубый деревянный стол без скатерти. Потом сошел по скрипучим ступенькам в сад, где его поджидал уже Берия.

Худощавое его тело, как про себя отметил Сталин, напоминало поднявшуюся перед жертвой кобру. И пенсне сверкало на солнце цепенящими жертву змеиными глазами.

— Ну что, Лаврентий, — обратился к нему Сталин после обмена приветствиями, — сядем на лавочку, докладывай.

— Да опять все то же, — раздраженно начал Берия. — Снова Калинин Михаил Иванович не решается сам с вами об этом говорить, меня просит.

— Что? Никак Всесоюзному старосте неймется? Небось, жену освободить хочет? А ты ему скажи, Лаврентий, что Молотов с такими просьбами о своей Жемчужине не обращается, Каганович за брата не просит, понимают, почему у первых моих помощников жены залогом преданности являются. Доверяй, доверяй, да с осторожностью. «Власть — только под живой залог!»

— Совершенно так, товарищ Сталин.

— Ну что еще?

— «Шабашки», как вы знаете, оправдали себя. Немало технических шедевров там было сделано.

— Знаю, знаю твой принцип. «Самолет в воздух — всем на волю».

— Так мы не только самолеты, танки, пушки, атомную и водородную бомбы получили. Доказали, что стремление на волю — величайший творческий стимул.

— Тоже сказанул. Ты бы еще писателей да композиторов в кутузку посадил, чтоб творили лучше. Сатрапы твои на Дону даже на Шолохова замахнулись: «Корова сдохла в колхозе, где накануне писатель побывал». В «Тихом Доне» у него могли чего похлеще отыскать… Ладно, он успел до меня добраться. Что ж они у тебя и настоящего врага так стерегут? Займись ими, Лаврентий. Правда, Чернышевский свой роман «Что делать?» в крепости написал. Но ему свободу не обещали.

— Запрещение Тарасу Шевченко писать картины в ссылке было серьезной ошибкой царской власти. А со «скоторадетелями» разберусь.

— О царях вспоминать не будем, хоть Николай Палкин не только самодурством памятен, но и тем, что он во дворце на походной кровати спал и шинелью накрывался. И вставал до зари.

— Солдат в императорском звании, — поддакнул Берия.

— Ну вот что, Лаврентий. Я сейчас в горы погулять пойду. Так ты охраной своей мне не докучай. Закон гор меня оградит, а я его соблюдать буду. Понял?

— Закон гор! Понял! — отрапортовал Берия, сверкнув стеклами пенсне.

— Скажи, Лаврентий, чем ты на Гиммлера похож в двух отношениях?

— Оба на двух ногах ходим, — подумав, сказал Берия.

Сталин поморщился:

— Оба вы в пенсне, — поправил он. — И оба власть стережете, как псы цепные.

— Пенсне? От близорукости врожденной.

— В политике близорукий, как крот в бане. Того и гляди, кипятком ошпарят. — И Сталин рассмеялся своей не слишком острой шутке.

Берия счел нужным тоже хохотнуть, но, став серьезным, добавил:

— В пенсне вдаль смотришь, а в политике — на два аршина под землю.

— Ну, оставайся. Встречать меня не надо.

И Сталин направился к калитке, пройдя мимо нежно пахнущих роз. Он подумал, что миндаль пахнет крепче, мужской это запах, аромат силы.

Недаром цианистый калий, яд сильнейший, по запаху ему как бы родной брат.

Миндальное дерево росло еще и сразу за калиткой, и Сталин с удовольствием вдохнул «заряженный силой» воздух.

Тропинка вела в гору.

С одной стороны был крутой лесистый склон, с другой — обрыв в ущелье, где на дне кипел в бурунах горный ручей. В паводки, когда таяли в горах снега, он превращался в бешеный поток.

Сейчас он белой струйкой вился в сумраке ущелья.

Сталин, сам родившись в горном селении Гори, любил поговорку альпинистов, что «красивей гор только горы».

Кавказский хребет синел вдали, а за ним — родная Грузия. Сейчас, расчувствовавшись при виде гор, он готов был выполнять их закон.

Высоко на виляющей тропке появилась фигура человека в серебристом халате и рядом с ним «собака».

«Кто это? Должно быть, козий пастух со своим псом. Другому в запретную зону не пробраться. И не халат вовсе, — поправил себя Сталин, — а бурка. Серебристый подобрали мех. А папахи нет. Волосы седые. Видно, аксакал. В горах они живут за полтораста лет. А в Москве белокаменной в круговерти борьбы с врагами и враждебными друзьями и ста лет не проживешь. Один врач — дурак Виноградов в профессорском звании посоветовал отойти от дел, поберечь свою голову. Вот его головой Берия и занялся. Типичный вражеский выпад. Любой ценой хотят убрать вождя. Заговоров не счесть! Не выйдет! «Есть еще порох в пороховницах», как говорил незабвенный товарищ Тарас Бульба».

Сталин любил русскую литературу и часто щеголял цитатами, поражая памятью окружающих.

Сейчас окружения не было. Старик спускался по тропе ему навстречу, но был еще далеко.

Ну что ж, традиция требует встретить его, как давнего знакомого. В горах все знакомы или должны быть знакомы.

— Здоровья и благополучия желаю старейшему в горах, — крикнул Сталин, едва старый человек с «собакой» странной породы появились из — за поворота тропинки. В знак уважения Сталин поднялся с камня, на который присел отдохнуть.

— День добрый, путник встречный! — приветливо отозвался старец. — Знакомо мне твое лицо.

— Изображения его рассеяны повсюду. Что делать, если людям это нравится? Товарищ Сталин мирится с этим.

— Усами схож, но рябоват, — заметил старец, вглядываясь в облик встреченного на тропе.

— Коль лесть беззлобна, он ее прощает. А у тебя, старейшина, надежный защитник. Приучен коз пасти?

— Защитник верный, это правда. Но коз не видел никогда.

— Не из Сухуми ли? Там в обезьяннике могла бы жить гиена. Не помесь ли ее с собакой у тебя?

— Мы с нею вовсе не оттуда. Нас привели сюда дела.

— Хотел бы узнать вас обоих поближе. И приглашаю аксакала в свою саклю. Таков у нас обычай.

— Традиций этих благородство с глубоким уваженьем чту.

— Тогда нам будет по пути.

— Благодарствуй, друг — прохожий. Не тесно будет на тропе.

— Она ведет к калитке правительственной дачи.

— Надеюсь, сакля рядом? Хотел я к Сталину попасть и так удачно его встретил.

— Товарищ Сталин гостя сам к себе проводит.

Гиена зарычала и бросилась на куст. Оттуда послышался крик.

— Назад! Ко мне! Стой, Андра! — командовал старик.

— Охранник прятался, чтоб Сталин себя считал в одиночестве. То — Берия усердие.

Гиена вернулась к ноге хозяина.

Дошли до калитки, около которой росло миндальное дерево.

— Миндаль и горек, и приятен. Как запах жизни он.

— Товарищ Сталин сам здесь его посадил. На Востоке говорят: «Каждый должен оставить после себя сына и посаженное дерево».

— Нам есть о чем поговорить.

— Не подозрителен ли этот интерес?

— Фантаста Ленин принимал и рассказал о дерзких планах.

— Ну как же! Герберт Уэллс! «Россия во мгле». А о какой России вы хотели бы услышать?

И Сталин и его почтенный спутник, который был на голову выше вождя, уселись на садовую скамейку напротив розария, за которым мелькнула фигура Берия в темном плаще, несмотря на ясный день, и в такой же шляпе.

— Я много прочитал о вас. Дела, не скрою, поражают. Но вот — «Россия не во мгле». Так почему «В крови Россия»?

— У нас, конечно, читали одни лишь восхваленья, а вот у капиталистов — дрожь и рассуждения о реках крови, — усмехнулся в усы Сталин. — И вам, конечно, припомнился Пушкин: «Моцарт и Сальери».

— Что в вас слились в одном лице?

— Могу вам объяснить. Закон в горах превыше всего. — Сталин пристально посмотрел на собеседника. — Чтобы построить социализм в отдельно взятой стране во враждебном окружении капиталистических стран, выше всех законов становится РЕВОЛЮЦИОННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ.

— Жестока и неумолима, она оправдывает все?

— Все объясняет. Спросите у своей гиены: что для нее важнее, защита от врага иль милосердие слюнтяев? В былой почти неграмотной деревне ныне каждый должен иметь аттестат зрелости. Когда контрреволюция взяла бы верх, об этом сразу бы забыли. И о том, что трудиться должен каждый, ибо «кто не работает, тот не ест». А там стремятся не работать, но сытно есть. Сказкой звучит, что у народностей, не имевших даже письменности, появилась своя художественная литература и они смогли приобщиться к мировой культуре. Прежде в общей чересполосице крестьяне имели лоскутные клочки земли. Теперь они наделены общими бескрайними полями. Обрабатывать их сообща можно машинами с наилучшей технологией.

— Крестьянам все же не хотелось полосочки свои терять?

— Не им, а кулакам, буржуям сельским, тем, кто заставлял трудиться батраков. Мы их ликвидировали, как класс, в порядке революционной необходимости.

— Но, кажется, досталось и просто семьям трудовым?

— Головокруженье от успехов. Товарищ Сталин вовремя поправил слишком уж усердных на селе проводников социализма. Крестьяне же на земле, ставшей всенародной, превратились в пролетариев и на селе, и в городе, уйдя частично на вновь возникшие за пятилетки фабрики, заводы, что сделало нашу страну индустриальной, чтоб запад и догнать, и перегнать.

— Какой тяжелою ценой?

Сталин встал и, заложив одну руку за спину, прошелся вдоль скамейки, как он делал всегда в своем кабинете перед членами Политбюро.

— Товарищ Назови хочет знать, какой ценой преобразили мы страну? Ему и всем отвечу: тяжелою ценой. Но пусть поймет товарищ издалека, что классовый враг при поддержке буржуазии не дремлет. За рубежом боялись наших достижений, примера для тамошних рабочих. Пришлось позволить им получше жить. А нас травить Гражданскою войной, которую к позору всей Антанты проиграли. Но контрреволюция никак не унималась. Сманивала наших же соратников к оппозиции, заговорам, убийствам, стремилась развязать террор.

Сталин побагровел от прилива крови к тронутому оспой лицу.

— Но ваш террор страшнее был?

— Он был ответным, как средство выстоять в неравной борьбе. И для врагов служил острасткой. Мы защищали наши достижения даже и тогда, когда жить стало лучше, жить стало веселее.

И Сталин победно взглянул на своего гостя. Потом сел с ним рядом, продолжая:

— И стало б еще лучше, если б не война…

Он замолчал. Старец внимательно изучал его спокойное лицо, чувствуя непоколебимую уверенность в себе и непреклонную волю этого человека.

И он спросил еще раз:

— Но все — таки какой ценой?

Сталин подозрительно посмотрел на старца.

— Походит на допрос, а вы совсем не Берия. Взгляните через розарий. Там он рассматривает вас в бинокль. Все хочет разгадать, что вы за птица и почему я растолковываю вам то, что всем у нас известно.

— Напомнить о Ленина с Уэллсом.

— Но вы ведь не фантаст?

— Сочтите за фантом, придуманный фантастом.

— Циолковского я уважал, поддерживая его уверенность в обитаемости других планет и возможность межпланетных путешествий, наверное знакомых вам. А может быть, вы просто призрак?

— Гиена кинулась в кусты. Загрызть могла без спиритизма, — напомнил странный гость.

— Зачем вы шли ко мне в запретной зоне?

— Я был бы счастлив здесь услышать диалог ваш с самим собой.

— Вождю с народом говорить надо как можно реже, чтоб ценились его слова. В Политбюро всегда быть кратким. Но вот с самим собой… Не оставалось времени на это. Вот разве что сегодня все по закону гор… Желанье гостя для хозяина — закон!

— Суды карали без закона, лишь за признание вины.

— Революции не нужны адвокатские баталии буржуазных судов. У нее «дорога смерча», а он сметает все на своем пути: и деревья, и дома, где могут быть детишки, которых мы все обожаем.

— Тогда спросите у себя, как встала из крови Россия?

— Из моря крови Великой Отечественной войны?

— И той, что пролилась пред нею. Как вы, талантливейший вождь, могли поверить вражеской фальшивке?

— И обезглавить армию свою? Я вам иль самому себе отвечу: не могут Красной Армией командовать люди, находясь под подозреньем, без доверья! Возможным предателям в рядах Красной Армии места нет! Армия сильна единством воли, направляющей ее, и интервентов всех она разбила. В ней был единый дух, идея, непоколебимость.

— Но командиры, командармы до боя горько полегли.

— Лес рубят — щепки летят.

— Но спешно «вырубленный лес» не задержал врага вторженье.

— Да, начало войны было бездарно проиграно.

— И целых армий окруженье вело в неотвратимый плен.

— Плен? Товарищ Сталин ненавидит это слово. Нет плена! Есть предательство и трусость. Солдат обязан биться до конца, в противном случае клейма не смыть.

— Война велась без всяких правил, на фронте и еще в тылу.

— На Западе никак не понимают, как можно было устоять. Мы потеряли Украину, Белоруссию, Крым, Кавказ. Одна столица погибала с голоду в осаде, другая едва отбросила врагов. Промышленность погибла. Так им казалось. Но мы перебросили ее подальше на восток. И там к станкам, порой без крыш, под небесами вставали даже дети, а матери их выводили в поле трактора.

— Но как вам это удалось? Талант, предвиденье, успех?

— Об этом судит пусть народ. У него тогда была одна идея, она сплотила всех в единый монолит. И за спиной солдат расстилались такие просторы, которые противнику никогда не одолеть. Народ знал, что наше дело правое и мы победим. И победили.

— Непостижимо мощная машина. Фронт по меридиану и тыл по широте.

— Вот это все пришлось наглядно разъяснять на встречах союзникам. Их тревожило, не как врага победить, а как побольше вырвать для себя после победы, притом нашими руками. Говорят, дипломатия — это умение скрывать свои мысли. У товарища Сталина был другой подход, и, мыслей не скрывая, он забивал партнеров важных в угол.

— На Западе теперь не могут вам этого никак простить. И обливают вас пролитой кровью в войне и до войны.

— Нам было не до споров с ними. Из пепла предстояло вновь заводам встать, людей всех надо накормить и не попасть буржуям под ярмо.

— Вновь вспомнить Пушкина придется: здесь гений и злодейство — сплав.

— Вы так думаете? — нахмурился Сталин.

Из — за клумбы показался Берия.

— Лаврентий, — подозвал его Сталин. — Вот горный гость прочтение Пушкина нам предлагает. Будто в стране нашей и Моцарт, и Сальери, его что отравил, в одно целое слились. Ты что мне скажешь?

— Побеседовать бы с гостем, — неопределенно ответил Берия, вперив свой змеиный взор в странника.

— Нет времени, товарищи мои! Взгляните, солнце перевалило через зенит. Пора обедать. Пойди, Лаврентий, и распорядись. Гостя угостить повелевает закон гор. Барашка там недавно нам прислали. По шашлыкам ты мастер был, Лаврентий.

— Все будет так, как надо, — многозначительно заверил Берия и зашагал к дому.

— Отменный вождь охраны, но склонен перебрать. Боюсь, кое-какие его дела повесят на меня. И будут правы. Опасно доверять полностью любому человеку.

— Но разве можно так кипеть в «смоле друзей», по — вашему, враждебных?

— Приходится, мой гость. Среда вокруг нужна, хотя и пахнет дегтем и греется бесовской командой.

— Не одиноки ль вы тогда?

— Пожалуй, да. Товарищ Сталин, заботясь о сотнях миллионов, сам одинок. Жена погибла, сын пьет. Другой расстрелян был в плену. Дочь спуталась с жидами…

— Не ожидал услышать это.

— Вы не поняли меня. Среди них много русских и армян. Они-то обзывают меня злодеем, закрывая глаза на то, что сделано в стране. Она им безразлична. Им чужды нужды пролетариата.

— «Пролетарии всех стран…»

— Их соединение будет долго мир пугать. До той поры, когда они соединятся.

— Но не к этому ль звал Троцкий?

— Троцкий? Он Иуда и революции никогда не понимал. Метался между партиями и уклонами, так и не найдя себя. Присоединился к тем, кто о злодействе горло прокричал. Всякая война — злодейство, нарушение Божьих заповедей. Но сколько мир живет, столько было и войн на Земле несчастной.

— И вы хотели б мира всем? Предотвратить планеты гибель?

— Хотел бы, но мир возможен лишь в бесклассовом обществе, которое мы так преступно рьяно и жестоко, по мнению врагов, у нас здесь строим. Но эта цель понятна людям. Она их может всех сплотить, и ради этого готов товарищ Сталин на любые клички от полубога до четверть сатаны.

— И в этой кличке выше Бог?

— Я в семинарии учился, порой цитатами грешу, стихи когда-то написал.

— Да, непростой вы человек. Судить по общей мерке трудно.

— А вы хотели бы судить? Не много ль на себя берете?

— Я в безопасности, как гость. И в этом вам я доверяю.

— Доверие — людской порок похуже даже пьянства.

— Позвольте мне не согласиться. Лишь доверяя, можно жить.

— И умереть безвременно. А впрочем, нам пора к обеду. Берия скор на руку. Шашлык пахучий уже ждет нас. Я чую дивный аромат шампуров на жаровне. Гиена, посмотрите, тоже. Запах шашлыка волшебною владеет силой. Вот что поэтам надо воспевать! Пошли, мой гость с тропинки горной.

— Благодарствуйте, я — с вами.

— Нет, по закону гор вам первому идти, вы уж простите нас, коренных кавказцев.

Пришелец шел впереди «вождя всех времен и народов» и вместе с ним, пройдя мимо миндального дерева, поднялся на веранду.

На этот раз грубый стол был накрыт ослепительной скатертью и сервирован на три персоны ценным серебром.

— Зачем все это? — поморщился Сталин. — Шашлык едят с шампура. Но кахетинское здесь к месту. Быть может, пропустим по стаканчику, мой гость?

— К сожалению, я не пью.

— И правильно делаете. Попробуйте и будете жалеть, что не пили всю свою долгую жизнь аксакала. Нет ничего приятнее грузинских вин. Куда там французским коньякам! Товарищ Сталин пробовал немало. И кахетинскому остался верен, как цели революции.

Гиена сидела у ноги хозяина, облизываясь от распространявшегося по саду запаха, заглушившего все ароматы роз и миндаля.

Появился Берия, с необычайной ловкостью держа в руках несколько дымящихся шампуров с шашлыком.

— Лаврентий, я тебе наливаю. Наш гость не пьет, что возьмешь, конечно, на заметку.

— Прекраснейший шашлык по всем традициям кавказским! — торжественно возгласил Берия:

— Первый шампур гостю!

— И не только ему, но и нашей гостье из породы для кавказца более, чем редкой, гиене, — поправил Сталин.

И Сталин потянулся к положенному перед гостем шампуру с кусочками мяса, сала и лука.

— Из ваших рук она не примет.

— Не примет? Дрессировка? Боязнь, что ее отравят? Тогда сами угостите своего зубастого друга.

Сталин передал снятый с шампура кусок мяса старцу, и тот протянул его гиене.

С какою быстротою лакомство исчезло в ее пасти, с той же молниеносностью она свалилась на пол в предсмертных судорогах.

Наза Вец (таково было полное имя пришельца) с горечью посмотрел на уже мертвую свою спутницу, взял другой кусок шашлыка и понюхал:

— Пахнет цианистый калий цветущим весной миндалем. Таится в этом запахе смерть!

И добавил еще строчку гекзаметром на древнегреческом языке:

— Прощай, мой дружок незабвенный, погибла ты вместо меня!..

Слова эти еще звучали в воздухе, а старец исчез, растворился в нем (перешел в другое измерение, стал невидимым, находясь уже как бы в другой плоскости).

— Иллюзионист! — крикнул Берия. — Тревога! Закрыть все выходы из сада!

— Не трудись, — сказал Сталин. — Он просто перешел туда, откуда явился. Не мог же он по обычным дорогам к нам в запретную зону пробраться. Но он много знал и еще больше от меня услышал. Я думал, подослали, так пусть знают отповедь мою, но позже понял, что он «иночеловек»! И в назиданье нам оставил труп вонючей пакостной гиены. Падаль — тебе в подарок за усердие.

— Интересно, на каком языке он с нею говорил? От кого был заслан к нам?

— Учиться надо было тебе, Лаврентий, в классической гимназии. Гомера в подлиннике не слушал?

— Он слишком много знал. В скамейке аппарат…

— Так и надо было внеземные знания использовать. А ты поторопился, как с польскими офицерами в Катыни. — Сталин встал и прошелся по веранде. — Умерь свой пыл, Лаврентий. Падаль зарыть под миндальным деревом и обо всем забыть. Не было ни старца, ни гиены, ни закона гор.

ТАЙНЫЙ КОМПАС

Он вел свои же рушить здания,
Толкая в пропасть иль тупик,
Имея тайное заданье,
Не ведомо в руках он чьих.

Нострадамус. Центурии, VII, 57. Перевод Наза Веца

Новелла первая. Братство

Великое Братство строителей древних
В борьбе за свободу не знало границ,
Добро несли братья в столицы, в деревни,
Пока их святыни не рухнули вниз.

Нострадамус. Центурии, III, 21. Перевод Наза Веца

— Тону, Наум! Ко дну тянет! — Держись, Сашок! Держись! — Ноги свело! Струя ледяная со дна! — Плыву к тебе, плыву! Белокурая голова то появлялась, то исчезала над поверхностью воды, а пенные гребни волн заливали открытый, хватающий воздух рот. Мощные взмахи рук поднимали фонтаны брызг, скрывая черноволосую голову пловца, спешащего к тонущему другу. Наум подплыл к нему сзади, подхватил друга под мышки и сам, лежа на спине, повлек Сашу к берегу. Двое аспирантов, совершенствуясь в старейшем на западном материке университете, заплыли в этот жаркий день слишком далеко за буй, ограничивающий зону купания. Вода, животворное начало, вместе с тем безжалостно топила в штормы корабли, не говоря уже о неосторожных пловцах. Океанские волны вскидывали на свои хребты двух молодых людей, и неизвестно было, доберутся ли те до пляжа. В холодной струе, поднявшейся с загадочного дна, свело жестокой судорогой ноги Саши Ковлева из далекой северной страны, и вместе с ним погибал богатый мир мечты, стремлений и надежд. Лишь помощь друга позволила еще удержаться на поверхности воды и доплыть до берега. В конце концов они все — таки добрались до него, хоть коварная волна бросала их то на песчаную отмель, то тащила обратно в океан, и им приходилось вцепляться пальцами в мокрый песок, чтобы задержаться, не поддаться стихии. Лишь ползком удалось им выбраться на сухой пляж к столпившимся в тревоге купальщикам, с опаской наблюдавшим за борьбой молодых людей. — Все в порядке! — бодрясь, сказал изнемогающий от усталости Наум Леви. — Считайте показательным учением по спасению утопающих. Ковлев ничего не говорил и, сидя, растирал свои икры, чтобы снять острую боль в мышцах. Спасшихся оставили в покое. — Вот теперь, Нюма, считай, я тебе обязан жизнью. — Пустое! Каждый поступил бы так же. — Не скажи. — Я не скажу за всю страну, но мы с родителями правильно сделали, что уехали из провинции, ставшей иностранной, в Кандейю. Помнишь, ты не принял меня за эмигранта, и мы встретились, как земляки, в прошлом году, покупая газету «Истина» на нашем родном языке. — И подружились! Вот ты и доказал это теперь. А я все хотел тебя спросить, почему ты, во всем со мной согласный, все же не принадлежишь к здешней партии антисобственников? — Об этом расскажу тебе, когда доберемся до того места, где мы с тобой год назад встретились. С того времени я к тебе и присматриваюсь. — И что же? — Я не скажу про мудрость всех студентов и аспирантов, но в тебе я некоторую мудрость подметил. Так что можно и поведать о том, чему я служу, и хотелось бы вместе с тобой. Или не так? Наум принес одежду, и они, провожаемые любопытными взглядами свидетелей их заплыва, покинули пляж. Ковлев, превозмогая боль, прихрамывал. Вскоре катер доставил их к пригороду Большого Порта, где находился старейший университет. Духота на улицах, зажатых городскими строениями, была невыносимой. И только в парке близ университета, у знакомого книжного ларька, напротив детской площадки, они нашли удобную скамейку, где и уселись. Глядя на детей, возводивших песочные замки, Ковлев сказал — Говорят, мы, антисобственники, строим замки в облаках… — Я не знаю про весь твой организм, но судороги в твоих икрах облегчают мою задачу. — Какую? — Я напомню о далеком предшественнике противников частной собственности, он отдал жизнь на кресте, и о тех братьях, которые с его именем тайно служили Добру задолго до современных ученых и политиков. — Так ты что, веришь в это? — удивился Ковлев. — Я — Брат Добра. А первым антисобственником и первым Братом Добра на «тайной вечере» был Первоучитель. И после него возникли первые общины братьев во Добре. Они называли себя в последующих веках вольными каменщиками, возводя в старину дворцы, замки и храмы. Их Братство защищало искусных мастеров от произвола знатных заказчиков лучше нынешних рабочих профсоюзов. Но подверглось гонениям властей и стало тайным, не признавая никаких государственных границ под антисобственническим лозунгом «Угнетенные всех стран, объединяйтесь!». И посвящение в Братство окружалось романтической символикой, и братья, не будучи знакомы, узнавали друг друга по тайным знакам, оказывали взаимопомощь во имя общих идей. И в прошлом, и в настоящем многие выдающиеся люди твоей Страны были братьями — реформаторами или миротворцами, начиная с писателей, революционеров и кончая даже императором, не допускавшим войн. Все они посвящали себя Добру во всем мире, и я хочу, чтобы ты стал в одном ряду со мной. — Ты пользуешься тем, что спас меня. — Конечно! И спас для великих дел! Разве не так? Затейливая чугунная ограда окружала богатый особняк. Калитку в воротах открыл дюжий привратник, выжидающе смотря на пришедших. Наум скрестил руки на груди, сжав одну ладонь другой, имитируя дружеское рукопожатие. Привратник ответил таким же тайным знаком и выдал гостям по рабочему переднику и балахону с капюшоном. За стеной кустарника перед особняком они надели их на себя, но Наум повернул капюшон на Ковлеве так, что прорези для глаз пришлись у того на затылке. Потом, взяв его за руку, повел. Они не поднимались по ступенькам парадной лестницы, а куда — то спускались. Шли узким коридором и попали, как Саша сразу ощутил, в просторное помещение. Гул голосов при их появлении стих. — Великий гроссмейстер Заокеанской Ложи! Я, мастер тайного Братства, привел, как поручитель, ищущего, дабы стал он учеником вольных каменщиков и нашим братом. — Назови свое имя, ищущий, и скажи, что привело тебя к нам? — Я приехал, Великий гроссмейстер, из — за океана, из Великой Страны, зовусь Александром Ковлевым, совершенствуюсь в аспирантуре Эльского университета, стану дипломатом. Разделяю ваши идеалы, к которым сам стремлюсь по своим антисобственническим убеждениям. — Как ты относишься к тому злу, которое стало бедствием твоей родины? — Я осуждаю все проявления насилия, которые творились там, но отдаю должное силе и храбрости народа, отстоявшего свое будущее от звериной сущности властей, прикрывшихся светлой мечтой. — Принимал ли ты участие в этой борьбе? — Неоднократно был ранен на войне расистами, возвращался в строй и последнее время был командиром роты, с которой и вошел в их столицу. — Не творил ли ты, пользуясь силой, непотребное, что могло бы запятнать твое доброе имя, противореча твоим убеждениям? — Ни в чем не могу обвинить ни себя, ни своих солдат. Мы освобождали великий народ от расистского вандализма, от суеверий и кровавой спеси негодяев, считающих себя выше других. — Готов ли ты служить нашим целям, не считаясь с границами государств и уставом своей партии? — Служение это по сердцу мне. Оно не связано с насилием в поисках добра для всей планеты без всяких границ. Это не противоречит идеалам моей партии. — Однако, не признавая границ, мы вынуждены творить Добро незримо. И тебе придется подписаться кровью в готовности хранить наши тайны. Помни, что каждый твой шаг известен нам. Наши глаза и уши повсюду. Взгляни на нас. Кто — то перевернул капюшон Ковлева, и он увидел людей в рабочих передниках и капюшонах, направивших ему в сердце свои шпаги. Прямо перед ним сидел в кресле Великий гроссмейстер в замшевом запоне (переднике) и в оранжевом капюшоне — Пусть ни одна из этих шпаг никогда не пронзит твое сердце, которое будет верой и правдой служить нашим общим с тобой целям. Ты возведен отныне из «ищущих» в «ученика вольных каменщиков». Перед тобой славная лестница наших ступеней: мастера, тайного мастера и дальше до тридцати трех земных, завершающихся высшей ступенью космического разума — Великим Зодчим Вселенной, который по божественному плану своему создал все сущее. Земные зодчие, вдохновленные его примером, создают дворцы и замки, величественные храмы — летописцев цивилизации. Все исчезает в горниле Времени и лишь по их творениям далекие потомки будут судить о степени развития цивилизации своих предшественников. Ковлев с волнением слушал гроссмейстера, а тот продолжал — Перед тобой стоит твой ритор, который в тайной камере знаний просветит тебя о наших целях, необходимой самоотверженности и повиновении старшим по степеням Братства. Толстяк в капюшоне и грубом переднике поверх балахона подошел к Ковлеву и обнял его, обдав запахом дорогих сигар. Вслед, волоча ногу, оказавшись низеньким, подошел сам гроссмейстер, тоже обдав Сашу запахом парикмахерского одеколона. Кто — то из братьев передал шпагу, и он протянул ее Ковлеву острием вперед. Тот наколол себе палец и подписал кровью приготовленную толстым ритором бумагу. Кровь у Ковлева всегда плохо сворачивалась, и он, идя за ритором к тайной камере знаний по узкому коридору подземелья, зажимал палец другой рукой. Из — за этой несносной Сашиной особенности на бумаге осталась не только подпись, но и размазанная красная полоса. Выйдя в сад, братья, потешаясь, освобождались в кустарнике от своего одеяния и, роскошно одетые, закуривали сигары и сигареты, обменивались шутками, назначали деловые свидания. Ковлев заметил поодаль старика с длинной седой бородой, который словно сменил свой балахон на подобное же серебристое одеяние до пят. Он принял его за служителя какой — то религиозной секты. Великолепный комфортабельный лимузин мучительно долго, рывками продвигался в веренице автомашин, то и дело упиравшихся в очередную пробку. Под узенькой полоской кажущегося аквамариновым неба, внизу меж громадами небоскребов было нестерпимо душно, но губернатор Большого Порта Нильс Роклер, глава могущественной финансовой группы, владеющей нефтяной компанией, портовым банком и многими заводами, ощущал приятную прохладу салона с кондиционером. Лимузин остановился перед заурядной парикмахерской. Шофер в нарядной форме услужливо открыл дверцу, и Нильс Роклер вышел наружу, статный, властный, щеголеватый и обаятельный. Владелец заведения, приволакивая ногу, выбежал навстречу именитому гостю и, низко кланяясь, распахнул перед ним стеклянную дверь. — Прошу вас, сударь — подобострастно говорил он, захлебываясь от восторга. — Это такая честь! Такая честь! Я возвышусь в глазах и клиентов, и конкурентов! Прошу вас сюда, сюда, сударь! Осторожно, не запнитесь о порог. Он усадил величественного гостя, отразившегося символом процветания в зеркалах, в кресло. Откидная его спинка превращала сиденье в удобное ложе. Клиент уже лежал на спине и сложил руки на груди, сжав одну ладонь другой. Хозяин сам обслуживал такого гостя. Артистическими движениями намылил скульптурное лицо, покрыв его бело — пушистой пеной, и схватил «оружие брадобреев всех времен» — опасную бритву, которая в его умелых руках превратилась в волшебное орудие, нежно гладящее кожу. Мальчик же в ярко — красной форме с двумя рядами золотых пуговиц принялся чистить ботинки важного дяди, впрочем, как и полагалось, любого другого клиента. Хозяин развлекал высокого посетителя приятным разговором — Такая жара, сударь, что, право, не мешало бы окунуться в морскую водичку. Так бы и съездил на пляж за город. Так ведь, на беду, мой дряхленький авто, как и сам его хозяин, запросил ремонта. Не знаю, как и добраться до побережья, а нога моя после детского полиомиелита не ремонтируется… Не знаю, как и быть. — Был у нас президент с параличом обеих ног, тоже после детского полиомиелита, а страной правил! Да еще как! — А теперь вы будете! Это я вам предрекаю! Энергичный, богатый, пышущий здоровьем выборный властитель — это вы, сударь! Уверяю вас! — Если вы согласитесь подождать меня у моего банка, то окунемся в океан вместе… с возможным вице — президентом, — скромно добавил Нильс Роклер. — О, сударь! Какая честь! Я буду хвастаться перед всеми клиентами, — и он оглянулся на двух посетителей, ждущих очереди. — Перед ними не надо, — усмехнулся Роклер. — Это моя охрана. — О, так, сударь! О, так! Голова стала плохо соображать. И в самом деле, семь десятков стукнуло. Но если бы не проклятая хромота, я был бы еще о — го — го! Мастер опрыскивал клиента самым дорогим одеколоном. Мальчик закончил свою работу, доведя блеск ботинок до солнечного сверкания. Кресло встало в свое обычное положение. Роклер щедро расплатился с хозяином и дал на чай чистильщику сапог. Парикмахер вызвал из — за перегородки помощника, поручив ему обслужить возможных клиентов, а сам, сняв халат и передав его мальчишке, заковылял следом за величаво шагающим губернатором Большого Порта, первым миллиардером. Нильс Роклер милостиво пригласил парикмахера в охлаждаемый салон автомобиля. Маленький лысый человечек, усевшись рядом с первым человеком Большого Порта, облегченно вздохнул — Никогда бы не покидал такой благодати. Лимузин тронулся с места. — Здесь нет подслушивающих устройств, Великий гроссмейстер. Я покорно слушаю вас, — сказал Нильс Роклер, сразу преобразившись, потеряв свою надменную величавость. Преобразился и скромный парикмахер, удобно усаживаясь рядом с могущественным владельцем чудо — машины, банков, заводов и нефтяных компаний. — Слушай внимательно и запоминай, брат мой, — назидательно начал гроссмейстер, — ситуация в мире коренным образом изменилась. «Империя зла» приобрела не менее мощное ядерное оружие, чем Запад. Генерал Черн абсолютно прав, считая, что в войне при таком вооружении победителей не будет, останутся только обреченные на смерть от радиации обитатели воевавших стран. Через десятки тысяч лет кто — нибудь из прилетевших на планету космитов проведет раскопки Большого Порта и других городов, красот давно погибшей из — за безумия разума цивилизации, и увидят чудом сохранившиеся на каменной оплавленной стене наши с тобой высвеченные тени. Нильс Роклер передернул плечами — Предпочел бы избежать этого. Но как усмирить этих ревнителей утопии, стремящихся отнять частную собственность во всех странах. Их Остров мятежа у нас под боком. — При современных средствах доставки боеголовок с точностью прицела, показанного в океане, близкий к нам Остров мятежа уже утратил былое значение. Нас достанут издалека. — Но как же быть, Великий гроссмейстер? Не может же наш мир свободного предпринимательства и народовластия пасть ниц перед фанатичным тоталитарным режимом угнетателей, под флагом антисобственности. — Наше Братство поможет не допустить этого! Мы не позволим торжествовать «империи зла», чтобы их каратели расправлялась бы бесчеловечными репрессиями и на нашем континенте, как у себя дома. — Но как, Великий гроссмейстер? — Для разрушения их строя нужны не ядерные бомбы! Тебе, будущему нашему президенту, разведка, конечно, доносит, что экономика планового хозяйства и государственной собственности заходит у них в тупик. Люди там не склонны трудиться из одного энтузиазма без личной выгоды. Крепость их строя сложена из камней, скрепленных цементом единства идеологии. Свобода мнений, права человека и народовластие разрушат этот цемент. И все у них пойдет вразброд, и крепость развалится без ядерных взрывов, небезопасных для нас. Мы их же руками тихо уничтожим их строй, сохранив здания и другие ценности. — А кто это сможет сделать? — В этом наша, братьев, задача. Надо найти человека, который поверит в достижение общечеловеческих ценностей, что незаметно подскажут ему наши братья. Они же продвинут его по лестнице власти и дадут ему возможность уничтожить то, что скрепляет их зловредное общество. Когда каждый человек у них захочет служить только собственным интересам, наша цель будет достигнута. И пусть этот выбранный нами руководитель воображает, что проводит в жизнь собственные идеи. Конечно, нам придется потрудиться, а тебе, брат, и потратиться, но на то ты и миллиардер, и возможный президент, и брат высокой степени, Рыцарь Звездного Неба. — У меня шансы стать лишь вице — президентом, вторым лицом Страны. — Для наших планов вполне достаточно, тем более что в случае необходимости вице — президент всегда может заменить президента, если тому не поздоровится и он окажется не в состоянии выполнять свои обязанности. Вспомним недавний случай с покушением! Бедняга президент погиб!.. — Боюсь, что будет все же нелегко. — Разумеется, брат мой, и если я даю тебе такое поручение, то взвесил все за и против. Принимаешь ли ты его? — Оно будет выполнено, Великий гроссмейстер и старший брат мой. И если вы сочтете возможным подождать меня, то мы проедем на пляж и вместе окунемся в прохладную воду. Маленький парикмахер охотно согласился, и первый богач Страны вышел из лимузина у подъезда своего всемирно известного банка. Узенькая улица банкиров замыкалась темным силуэтом церкви, словно богоугодны были творимые здесь дела. Спустя несколько лет сварливая секретарша Восточного посла в Кандейе взяла трубку назойливого телефона, снова услышав голос местного кандейца, который успел уже надоесть ей. — Я непременно доложу о вас его превосходительству послу, господин Наум Леви, — говорила она в трубку. — Но я не уверена, что он сможет уделить вам время, принимая дела у своего предшественника. И его ждет группа бизнесменов. Но настырный кандейец все — таки явился в Восточное посольство. — Я — Наум Леви, — сказал он суровой секретарше. — Вы только что слышали меня, а теперь видите перед собой. Разве не так? Столь развязно произнесенные слова, да еще на языке посла, так возмутили секретаршу, что ее крашеные, скрывая седину, волосы едва не встали дыбом, а огромные очки почти соскользнули с птичьего носа. — Я же предупреждала вас по телефону, что его превосходительство посол очень занят, — подчеркнуто сказала она на языке Кандейи. — Я не скажу за всех, кто ожидает его превосходительство, но мы с ним учились в одном университете, центре мудрости Запада, и он, я думаю, обретенной мудрости не растерял. Секретарша раздраженно проворчала — Я думала, вы кандейец. — Это так, сударыня. И родом я из «империи зла», из ее доброй провинции, входившей при моем рождении в ее состав, — весело закончил посетитель. — Значит, эмигрант? И вы рассчитываете на внимание высокого посла Великой Страны? — все так же на чужом языке произнесла секретарша и поморщилась. Дверь в заветный кабинет открылась. Сидевшие в приемной бизнесмены поднялись, рассчитывая пройти туда, но вышедший Ковлев при виде Наума, не стесняясь присутствующих, бросился к нему и сжал в объятиях. Секретарша осуждающе смотрела на эту сцену, запоминая все ее детали, чтобы, выполняя свой долг, донести все в очередной докладной записке в органы государственной безопасности своей Страны. — Я знаю, Саша, как ты занят! Разве не так? И не рассчитываю на беседу с тобой здесь. Давай махнем в ближайшее воскресенье на водопад. Там под его шумок и побеседуем. В вашей Конституции сказано, что каждый человек, даже посол, имеет право на отдых. Ковлев хлопнул былого друга по плечу, и они условились о встрече в воскресенье. Это тоже было зафиксировано внимательной секретаршей. Иностранный лимузин домчал старых приятелей до моста, переброшенного из одной страны в другую через бурливый поток реки, сжатой стенками каньона. На мосту стоял полицейский в широкополой шляпе. — Я — кандейец, — сказал Наум Леви, — а это — его превосходительство посол из царства льдов, что на краю света. Мы намерены проехать через ваш мост. — К кандейцу не имею вопросов, но какой срок хотел бы пробыть у нас его превосходительство? — Один час, — сказал Ковлев. — Один год? — уточнил полицейский. — Один час, — повторил посол. — Один день? — никак не понимал полицейский. — Шестьдесят минут, — показал на часы Ковлев. Полицейский рассмеялся и разрешающе махнул рукой. Автомашина посла почти бесшумно пересекла границу двух государств, никак не отмеченную на проезжей части моста. Приятели оказались на зеленых улицах города у водопада, вдвое меньше города с тем же названием на кандейском берегу реки. В этом городке в небольших коттеджах жили те, кто обслуживал несчетных туристов, приезжающих полюбоваться одним из чудес света. В воздухе здесь всегда висел нестихающий шум водопада, подобный штормовому прибою. Туристический бизнес здесь был настолько развит, что местная гидростанция использовала лишь ничтожную часть энергии срывающейся в пропасть реки. Сохранить в первозданном виде водопад оказалось выгоднее, чем отнять у него даровую энергию и… красу, привлекающую людей со всего мира. Наум и Саша присоединились к группе туристов. Любопытные местные жители осматривали со всех сторон диковинную марку автомашины из загадочной страны. Кто — то даже залез под кузов, интересуясь подвеской и дифференциалом. Все тут были знатоками с ближних заводов автомобильной столицы Страны. Группу туристов подхватил поджидающий их разбитной, изысканно одетый и вежливый гид. Он провел их в такое место, откуда водопад предстал во всей своей неповторимой красоте. Ковлев любовался грандиозным зрелищем: величаво спокойная река вдруг срывалась с подковообразного обрыва, превращаясь в удивительную живую полукилометровую стену, сотканную из закрученных вращающихся хрустальных струй. И за этим трепещущим занавесом скрывалось что — то неведомое. Низвергающаяся вода с высоты двадцатиэтажного небоскреба, внизу на камнях вздымалась в непрерывных взрывах облаками пены, как бы поднятыми на столбах фонтанами сверкающих на солнце брызг. Непрерывный грохот напоминал океанский штормовой прибой. Ковлеву невольно вспомнилась океанская волна, заливающая ему, тонущему, лицо, чтобы наполнить легкие, когда на помощь спешил Наум. Теперь оба друга зачарованно смотрели на сохраненное Чудо Света, достойное, по словам гида, его «страны самых высоких небоскребов, самых лучших автомашин, самых богатых людей и самого большого водопада в мире!». Гид вручил за небольшую плату каждому туристу картинку с изображением прекрасной индианки, стоящей в пироге и гребущей веслом по течению к обрыву, где река срывалась в каньон, а за нею гонится многовесельная пирога с вождем другого племени, стремящегося захватить гордячку. Но она предпочитает гибель в хрустальных струях, разбившись о камни, позорному супружескому плену ненавистного вождя. Гид увлеченно рассказывал эту легенду, показывая то место, где сорвалась гордячка и откуда испуганные гребцы многовесельной пироги еле выбились, спасши жизнь вождя и свои собственные. Потом гид перевел группу через ближнюю часть водопада на остров, разделяющий водопад на части, принадлежащие двум соседним странам. Здесь туристов ожидал сюрприз — гвоздь развлекательной программы. Всем им пришлось нарядиться в непромокаемые балахоны с капюшонами. Друзья понимающе переглянулись и шутливо обменялись тайными знаками Братства. Им предстояло войти в лифт, совсем такой, как на крупных небоскребах. Лифтер не останавливал здесь кабину на каждом этаже, провозглашая: «Вверх» или «Вниз!», но спускал пассажиров с ветерком. Пол уходил у них из — под ног, и они на короткое время теряли вес, словно повисая в воздухе. Внутренности поднимались к горлу, но через мгновение вес возвращался, и двери лифта распахивались. В таком непромокаемом облачении все вышли из лифта, оказавшись на мокрых деревянных подмостках. Шум походил на оглушительный корабельный гудок. Вокруг стоял пенный туман, такой густой, что казалось, будто люди не в балахонах, а в скафандрах идут под водой. Друзья заметили, что их передние спутники затряслись. Думая, что надо помочь им, Саша и Наум, скользя по мокрым доскам над бурлящей водой, бросились вперед. Но… туристы тряслись от смеха при виде надписи в самом мокром месте: «НЕ КУРИТЬ!» Гид демонстрировал, как, вспыхнув, гаснет в его руке зажигалка в висящей в воздухе влаге. Туристы восхищались водопадным аттракционом. Ковлев мог дотронуться рукой справа до потока как бы ставшей на дыбы реки, а слева — до мокрой каменной стены обрыва. Дальше идти было некуда, и группа повернула обратно. Ее ждал тот же лифтер, с ветерком доставив туристов на пятидесятиметровую высоту. Кланяясь каждому выходящему из лифта, сверкая белками глаз, он принимал чаевые. Гид же получал от всех оплату услуг и своих, и «Компании Водопада». Освобождение от балахонов происходило оживленно. Многие смеялись и больше всех дамы. Все выражали восторг от зрелища и особенно от запрещения курить в воде. Ковлев совсем не так воспринимал этот туристический аттракцион. Он побывал на камнях, где, может быть, разбилась гордая индианка. — А теперь, Сашок, отправимся на наш берег! — объявил Наум. Через полчаса друзья сидели во взятой напрокат лодке, отчалив от пристани на противоположном берегу, и тихо скользили по глади широкой реки, еще не сорвавшейся в пропасть. — Вот здесь, брат мой, — начал Наум Леви, — я могу говорить с тобой откровенно. Одиночество наше на середине реки, а охраняющий беседу гул водопада тому гарантия. — А что я должен услышать от тебя? — Поручение Великого гроссмейстера нашей Ложи, недавно приезжавшего в Кандейю. Он тебя посвящал в братья. — Помню. — Тебе присвоена теперь степень подмастерья, а после выполнения поручения станешь мастером. — Догоню тебя? — Я уже тайный мастер. Так вот слушай и внимай: ты стал его превосходительством при нашем содействии. — Вот как? — удивился Ковлев. — Да, ради всего последующего. Надеюсь, ты помнишь свою клятву, подписанную кровью. — Конечно, и даже шпаги, направленные мне в сердце. — Наши шпаги повсюду, даже в твоей стране. Итак, сюда приедет политик, которому принадлежит будущее, поскольку он молод и готов к преобразованиям, верит в общечеловеческие ценности. — Каким преобразованиям? — Ты подскажешь ему их. Они зреют в недовольстве людей «империи зла». Наше Братство желает добра всем. Потому у вас следует отказаться от принудительного внедрения антисобственнических принципов. Один мудрец говорил, что «общее возможно только у друзей». А чтобы народу дорасти до всеобщей дружбы, надо нравственно созреть. Репрессиями же сделать ничего нельзя. Разве не так? — Я всегда был против насилия. Преступники и в далеком средневековье, и в нашем недавнем прошлом, стоя у власти, и в религии, и в политике казнили и угнетали во имя догм или антисобственнического будущего. — Но отказ от принудительности — это переход к свободе: и мнений людей, и выбора их местожительства, и, наконец, назначения цен за ими произведенное. А это при общей, как у вас, собственности невозможно и ведет в тупик. — А индустриализация нашей страны? А выигранная война с неовандалами? Потом возрождение промышленности. Успех науки, первые шаги в космос. Все это не могло бы произойти при другой системе. Какой же это тупик? — Все это так, но… Прирост продукции в промышленности и сельском хозяйстве из года в год у вас уменьшается. Люди не хотят работать не на свое хозяйство, на чужом, пусть государственном, заводе. Кроме того, чтобы удержаться, вожди ваши преступают все общечеловеческие ценности, свободу мнений, права человека, наконец… Разве не так? Наум Леви говорил увлеченно, убедительно, и Ковлеву становилось все труднее возражать ему. — Ты пойми, брат мой Саша, что великий ваш Вождь был прозорлив, когда решился в разруху Гражданской войны перейти на новую экономическую политику, привлечь частных собственников, которых в принципе отрицал. Но элементы такого собственничества помогли ему поднять страну. И рычагом для того послужил рынок! Разве не так? — Да, это так, но… теперь другое время. — Какое бы ни было время, но общечеловеческие ценности остаются прежними! Демократия и частная инициатива, привлеченная для расцвета государства, не может помешать благу народа! — Конечно, — согласился Ковлев. — Но мне надо все обдумать. Друзья так увлеклись разговором, что не заметили, как опасно приблизились к пропасти, куда срывалась река. — Греби, греби, Сашок! Выгребай против течения. Я не скажу за всех туристов, но легендарной индианке мы можем уподобиться. Ковлев налег на весла, но без видимого успеха. Предметы на берегу неуклонно уплывали в обратную усилиям Саши сторону. Одной пары весел было мало! Наум, поднявшись на ноги, стал, как индианка на картинке, подгребать рулевым веслом. Но все равно лодку неодолимо несло к обрыву… — Я не скажу за все наше с тобой время, но эти минуты могут стать последними, — старался перекричать шум близкого водопада Наум. Вдруг резкий толчок задрал нос лодки, а корма, на которой стоял Левин, опустилась. Он потерял равновесие и свалился в воду. Ковлев вскочил, готовый прыгнуть за другом в реку, но раньше протянул ему весло, однако того уже снесло течением, и дотянуться до весла он не мог. Саша понял, что бессилен помочь другу, хотя обязан ему жизнью. Черная голова в брызгах отчаянно работавших рук удалялась и удалялась. Ковлев закричал от отчаяния, представляя себе, как низвергающаяся мириадами струй вода унесет сейчас друга в каньон, разобьет его о камни. И стараясь, чтобы Наум услышал его в шуме рушащейся вниз реки, выкрикнул — Клянусь тебе, брат мой тайный мастер, что выполню твое поручение!..Всю эту трагическую сцену мог видеть из плывшей неподалеку лодки очень старый седобородый человек, который в отличие от Ковлева не трудился выгребать против течения. Неизвестно, слышал ли он весь разговор друзей, но последний возглас он несомненно услышал. Если бы Ковлев мог взглянуть на него, ему показалось бы, что он его где — то видел. Но он смотрел не туда…Когда черная точка в последний раз мелькнула на гребне срывающейся вниз реки, Ковлев, бросив весла, опустился на скамейку, зажав виски руками. Лодка сама собой плыла против течения. Он уже понял, что к ее килю был привязан страховочный трос, который не дал лодке приблизиться к опасному месту и сейчас тянул лодку к лодочной станции, наматываясь на барабан, вращающийся от электромотора. Натянувшийся трос включил его. Через короткое время лодка оказалась у причала. Ковлев сидел в ней, все так же охватив голову руками. Упущенные весла уплыли. Лодочники объясняли появившемуся на берегу полицейскому в широкополой шляпе — Это самоубийство, сударь, самоубийство!..Из другой, тоже притянутой страховочным тросом лодки, выбрался седобородый старец и подошел к полицейскому — Позвольте, сударь, дать свидетельское показание. Наши лодки плыли достаточно близко одна к другой. Мне были слышны голоса молодых людей. Увлеченные беседой, они не обратили на меня внимания, не подозревая (в отличие от меня) о существовании страховочного троса. Пытаясь выгрести против течения, один из них, стоя на корме, помогал товарищу, подгребая рулевым веслом. При рывке троса он потерял равновесие и упал в воду. Выручить его было уже невозможно. Так что ни о самоубийстве, ни тем более об убийстве не может быть и речи. — Вы, сударь, оказываете неоценимую услугу правосудию, и я заинтересован получить ваши показания в письменном виде. Назовите свое имя, по — видимому иностранное. — Вы правы. Я — иностранный ученый Наза Вец, изучаю жизнь вашего континента. Нужный вам документ вы получите, пока проводите его превосходительство посла в Кандейе. — Ах вот как! — воскликнул полисмен, вытягиваясь. — Я уже дал сигнал по радио, чтобы ниже в каньоне выловили труп вашего приятеля, ваше превосходительство, — и совсем другим тоном обратился к владельцу лодочной станции — Значит, все лодки у вас на привязи? — Да, сударь! Для безопасности клиентов. — А вы их предупреждаете об этом? — Что вы, сударь! Я тогда разорился бы. Они же ищут острых ощущений, хотят сами выгрести из опасной зоны. Это их право. Трос спасает их, если они зазеваются. Так произошло, к сожалению, на этот раз. Но вот старый джентльмен знал же об этом! — Коль ради выгоды не предупреждаете клиентов, заплатите штраф. И кроме того, будете иметь неприятности в прокуратуре. — Что вы, сударь! Я заплачу все, что вы пожелаете. — Не больше положенного, — осадил его полицейский. Знатного же иностранца он проводил до его машины. Ковлев сел в посольский лимузин с поникшей головой. На прощание полицейский сказал ему — И все же, ваше превосходительство, на вашем месте я не стал бы кататься в лодке на краю водопада. Он не мог знать, зачем двум молодым братьям нужна была эта трагическая прогулка и почему седобородый старик тоже оказался там.

Новелла вторая. Преобразователь

Поборник утопий их станет врагом,
Идеям чужим приоткроет он двери
И топнуть не сможет на них сапогом.
За выгоду грызться все станут, как звери.

Нострадамус. Центурии, V, 12. Перевод Наза Веца

В необъятном параллельном неомире маленький Михей смотрел на бескрайнее поле зрелой пшеницы, и оно казалось с высоты кресла водителя, куда посадил его отец, прямо морем, вроде увиденного в прошлом году во время поездки с отцом на побережье. Только это море было золотым. И волны пробегали по спелым колосьям, словно дышали те при порывах легкого ветерка. Солнце светило ярко, в кабине хоть воду кипяти. Но Михей задыхался не от духоты, а от счастья. Отец его, Фадей Строгач, знатный механизатор, позволил ему держаться за штурвал комбайна. И целый завод на дутых шинах двинулся с места, кося, молотя, отсортировывая, выгружая зерно. А мальчик воображал, что это он рулит и преображает поле, не замечая, что отец подсобляет ему. А когда к вечеру мать принесла мужикам (ему с отцом!) еды, то все поле до самого окоема было переделано, стало коротко подстриженной стерней. Это детское ощущение, будто ему все по плечу, не оставляло его и в зрелые годы. Что для этого нужно много и много знать, он понимал, усердно готовясь к чему — то большому и важному, получил два высших образования, став и агрономом, и юристом, попутно проявляя себя на молодежной, а потом и на партийной работе. И завершилось это тем, что оказался он в кресле, правя штурвалом уже не зерноуборочного комбайна на бескрайнем кормящем поле, а первого секретаря крайкома партии. Но еще большие масштабы ждали его впереди. Президент страны Михей Строгач отдыхал в своей летней резиденции на юге, у моря. Задумчиво расхаживал он по роскошным залам нового особняка, не уступающего своим великолепием былым королевским дворцам и призванного поражать гостей со всего мира уникальным мрамором стен, дорогими картинами, тонкого искусства резной мебелью, зеркалами в золотых рамах, монументальными каминами, прекрасными, словно живыми, статуями, люстрами, каждая из которых дороже многоэтажного дома. Михей любил блистать во всем и жить в окружающем его блеске. В одном из залов он остановился около шахматного столика, изящностью и мастерством изготовления не уступающего окружающей обстановке. Клетки шахматного поля напоминали золотых и черных, как бы готовых вспорхнуть бабочек: одни сверкали на солнце, другие, темнокрылые, сливались с клетками, словно в сумраке ночи. Рассматривая художественно выполненные шахматные фигуры, Михей вспомнил, как в студенческие годы «болел» за своего любимого гроссмейстера, боровшегося тогда в Гейзерике за титул чемпиона мира, играя против непобедимого и непредсказуемого в своих капризах западного шахматиста, вышедшего победителем в том поединке и утвердившего тем самым мировое главенство Запада и в шахматах. Утрата шахматного первенства тогда была равна крупному политическому проигрышу в непримиримом противостоянии «холодной войны». Когда в том же Гейзерике, правда, не в переполненном зале, а за плотно закрытыми дверями состоялась встреча нового президента своей Страны Строгача с западным президентом, называвшим страну собеседника «империей зла», то результаты этого «поединка» были те же, что и в былом, игранном здесь матче шахматистов тех же стран. Западный президент ни на шаг не уступил Строгачу в вопросе сокращения вооружения и даже слушать не захотел о том, что имеющимися у обеих сторон боеголовками можно четырнадцать раз уничтожить все живое на планете, хотя для этого хватит и одного раза! Тогда в космосе появится еще одна мертвая планета!.. Не имели результатов и рассуждения о том, что зарождение жизни, благодаря невероятной случайности, произошло лишь в одном месте Вселенной, и великий грех сделать весь космос необитаемым…Не было более убежденного сторонника утопического антисобственничества, чем Михей Строгач. Зная это, западный президент не шел ни на какие уступки и с большим недоверием относился к его словам. С горьким чувством разочарования говорил Михей Строгач с видеоэкранов о результатах переговоров. Не скрасила неудачи победа его супруги Зарены над женой западного президента Медли в элегантности нарядов и умении подать себя. Исход переговоров не привел к разрядке напряженности в мире…Вспоминая эти прошлые дни, Михей мысленно сопоставлял шахматы и жизнь и, еще раз бросив взгляд на расстановку шахматных фигур, не спеша вышел на веранду с мраморными колоннами, красу дворцового фасада, сошел в парк по опять же мраморным ступеням, касаясь рукой таких же перил. Его окружил смолистый, нежный и в то же время бодрящий запах кипарисов, смешанный с тонким ароматом ухоженных роз. Заложив руки за спину и опустив голову, Михей шел по аллее, рассматривая под ногами яркую мозаику смеси песка и морских ракушек. Подняв голову, он увидел затейливую вязь ворот из кованых полос. По обеим сторонам высилась стена, отделявшая тихий парк от внешней суеты. Рассматривая железные узоры, Михей Строгач подумал о триумфальных воротах на Западе. В памятный для него день он смотрел с восточной стороны на них, наблюдая за уничтожением по его решению огромной крепостной «стены вражды», символа непримиримости двух идеологий. Он избавлял человечество от страха и тягот «холодной войны», решительно пренебрегая нареканиями в его адрес со стороны былых соратников, фанатически преданных идее общинности. Михей Строгач настойчиво вел страну по пути «переустройства», чтобы выйти из кризиса, вызванного результатами развития экономики системы прошлых лет, когда люди вопреки всем теориям перестали интересоваться результатами своего труда и все больше достижений в развитии хозяйства оставалось на бумаге, не отражая жизни. Главной же заботой его было устранение оснований считать страну «империей зла». Он добивался народовластия и свобод, опирался, прежде всего, на советы возвратившегося из Кандейи, где он был послом, Александра Ковлева, которого считали зодчим «переустройства». И конечно же, как добрый друг, стремилась поддержать его жена Зарена, самый близкий человек, которому он доверял во всем. В тот день, когда рухнула «стена вражды», тысячи людей видели, как руководитель с западной стороны прошел через Триумфальные ворота в восточную часть города и обнял стоявшего там президента Строгача. А люди кричали — Стро! Стро! — и, перепрыгивая через обломки стены, бежали навстречу друг другу, обнимались, братались…Так закончилась «холодная война», и за это благодарны были люди своему Стро и жене его Зарене, которую ценили как первую советчицу мужа за мудрость, находчивость, элегантность, обаятельность и мужской ум женщины. Все это промелькнуло в мыслях президента Строгача, когда он подошел к границам своей резиденции. За порогами стояли постовой и около него караульный начальник. Офицер щелкнул каблуками и отдал честь президенту, постовой окаменел. — Ну как, — добродушно спросил Строгач, — охраняете? — Так точно, товарищ президент. Согласно полученному приказу! — Ни в ту, ни в другую сторону не пропускаете? — пошутил Михей Фадеевич. — Так точно, товарищ президент! — на полном серьезе отчеканил капитан охраны. Строгач не придал никакого значения привычному солдатскому ответу на свое шутливое «ни туда, ни обратно»…Строгач повернул от ворот, думая, как трудно приходилось ему не только убеждать, доказывать, уговаривать, но и действовать даже наперекор, в первую очередь генералам, которые не признавали ничего, кроме угроз силой! Да и идти против осторожных или тупых консерваторов, которые противились его «новшествам» — признанию общечеловеческих ценностей: свободы мнений, гласности, народовластия… Привыкли к «общинности в узде». Верная жена поддерживала его… Да вот и она показалась на дорожке парка. «Спешит навстречу, голубушка». — Ты куда, Зарена моя? — нежно спросил он, когда они поравнялись. — К тебе. И срочно, — сухо ответила та. — Что такое? — насторожился Михей. — Я была на пляже. Зачем напротив стоит корабль? — Охраняет нашу резиденцию, — успокоил муж, добавив: — Ох уж эта забота!.. — Ты знаешь, я люблю нырять. И кого я встретила в глубине? — Может быть, дельфина? Акул здесь не бывает, — пошутил Михей. — Хуже! Аквалангиста, который быстро уплыл от меня. Он — то зачем? Кого стережет? И вообще, нас охраняют или стерегут? — Не понимаю тебя, Заренушка, — нахмурился президент. — Я хочу знать, почему не работают у нас телефоны? — тревожно глядя на него, спросила жена. — Как, не работают? — удивился Михей. — Надо сообщить связистам. Зарена усмехнулась — Каким способом? — По внутреннему телефону, конечно! — Ни один телефон не работает! И электричество выключено, — многозначительно глядя на мужа, добавила Зарена. — Думаешь, серьезная авария? — спросил Михей. — Что серьезно, не сомневаюсь! Но авария ли? — покачала головой Зарена. — Что ты хочешь сказать? — Что нас здесь чересчур бережно охраняют. Как заложенных медведей в берлоге… И лишили всех средств связи… А стерегут не только на суше, но и на море. До Строгача мгновенно дошел смысл слов, сказанных караульным начальником: «Не впускать и не выпускать!..» Тот простодушно подтвердил получение такого приказа, но уж не от президента. — Я не знаю, что происходит, — продолжала Зарена, оглядываясь. — Пойдем в беседку, пока не стемнело. В доме придется обходиться свечами, благо декоративные остались… — Подожди, а зачем в беседку? — удивился Михей. — Что мы там узнаем? Глаза Зарены хитро блеснули. — Помнишь, в одной из поездок какой — то мальчонка в приливе чувств подарил тебе свой маленький транзисторный приемничек? Он такой удобный! Я всегда ношу его в сумочке. Вот в беседке мы им и воспользуемся, узнаем, что происходит в мире, у нас дома и во всей стране. Супруги вошли в беседку. Зарена вынула из сумки приемник. — Поистине младенец истину поможет нам узнать, — пошутил озабоченный Михей. Зарена стала настраивать приемник на нужную волну. Слышались всплески музыки, гортанные или певучие обрывки фраз мужских и женских голосов, резким воем врывались «глушилки», отмененные Строгачом в знак окончания «холодной войны». Наконец зазвучала родная речь. Но это была чужая радиостанция «Воля», работающая за рубежом, существуя на западные средства. Ее корреспондент сообщал из восточной столицы, что там Комитет Чрезвычайного Положения, заменив президента, «неспособного по нездоровью» выполнять свои функции, отменил свободу слова, собраний, гласность, закрыл большинство газет, взял на учет все запасы продовольствия. В столицу введены танки, на улицах появились баррикады. Предполагается штурм парламента…»— Это чудовищно! — воскликнула Зарена. — Так предательски отстранить тебя от власти, прикрывшись ложью о твоей болезни! Это конец демократии!.. Конец… — она что — то пыталась выговорить, но повалилась на плечо мужа, который едва удержал ее. Правая рука ее бессильно повисла, правая нога судорожно вытянулась. — Паралич! — в ужасе воскликнул Строгач. — Инсульт. Врача! Врача! — исступленно взывал он. В беседку заглянул знакомый караульный офицер. — Капитан! — крикнул президент. — Врача! Немедленно вызовете врача! — К сожалению, товарищ президент, связь отключена. Но я пошлю за ним мотоциклиста. — Почему мотоциклиста? Берите мой вертолет! Летите в Порт, в морской госпиталь за профессором — невропатологом. Капитан смутился — К сожалению, товарищ президент, вылеты запрещены. Горючее у вертолета слито и запечатано. Я привезу вам на мотоцикле вашего лечащего врача для оказания первой помощи. Он живет неподалеку. — Что происходит? Что происходит? — в отчаянии воскликнул Михей Фадеевич. — Я быстро, товарищ президент! — ответил капитан, не решаясь взглянуть Строгачу в глаза, ведь он был до сих пор его защитником, а теперь…И он торопливо зашагал по дорожке, вскоре перейдя на бег. Михей Фадеевич посмотрел ему вслед, стараясь осмыслить им сказанное, и вернулся к своей Зарене, безжизненно полулежащей на скамье беседки, куда он ее уложил. Глаза ее закатились, и из — под приоткрытых век страшновато для Михея поблескивали белки. — Заренушка, родная! — говорил он. — Очнись, молю тебя. Все утрясется, вот увидишь! Не могут нас с тобой здесь под арестом держать. Лишь бы ты в себя пришла, я бы сам ушел. Ты мне всего дороже. И еще много ласковых слов отчаявшегося человека произнес Михей, пораженный и состоянием жены, и своим отстранением от власти. С надеждой смотрел он на дорожку, где должны появиться офицер и врач. Труднее всего оказалось ждать, ощущая полное свое бессилие и холодящее чувство человека, преданного былыми соратниками. Через некоторое время над кронами деревьев с неба появилось какое — то тело. — Ну, молодец капитан, — мысленно воскликнул Михей Фадеевич, — не побоялся взять мой вертолет, слетал в Порт! Привез — таки профессора — невропатолога! — он так обрадовался, что на отсутствие шума винтокрылой машины внимания не обратил. Обернулся к жене, чтобы обрадовать ее. Она сползла со скамейки, и он принялся ее удобнее укладывать. Но, видимо, за эти мгновения вертолет успел приземлиться и вновь подняться, потому что перед мраморным фасадом особняка появился высокий человек в серебристом плаще. Строгач выскочил из беседки с криком — Профессор, профессор! Сюда, сюда! Прошу вас. Больная здесь! Прилетевший обернулся на призыв. Он оказался седым старцем с белой бородой. Строгач подбежал к нему — Вся надежда на вас, профессор! У моей супруги, видимо, инсульт… потрясение из — за всего случившегося в Центре. — Хоть цели у меня иные, я постараюсь вам помочь. — Как, не по вашей части прийти к погибающей? Я же просил профессора — невропатолога. — Профессор я, но лишь истории. Однако где больная ваша? — Вот здесь, сюда, пожалуйста, — говорил Строгач, недоуменно поглядывая на профессора истории, зачем — то привезенного сюда. Зарена, бледная, как стены беседки, полулежала в довольно неудобной позе, недвижная и бесчувственная. Профессор подошел к Зарене, нежно взял ее руки в свои и, глядя в ее закатившиеся глаза с поблескивающими белками, мягко, но властно произнес — Встаньте, женщина, прошу вас! Недомогание прошло! Прошу, Зарена, встаньте, встаньте! Пока прошу, но прикажу. Меня ты слышишь, слышишь? Встань! Стоящий рядом Строгач почувствовал, что по обращенной к профессору стороне тела у него пробежали мурашки. Зарена шевельнулась, открыла глаза, и по губам ее мелькнула виноватая улыбка. Она села на скамью, привычно поправила волосы только что бессильно свисавшей рукой и сказала — Кажется, я потеряла сознание? Простите, кто вы? — Это профессор, которого я вызвал из Порта, испугавшись за тебя, — объяснял Михей Фадеевич. — Для вас — профессор Назови. — Спасибо вам, товарищ профессор. Вы совершили у меня на глазах чудо, — произнес Михей Фадеевич. — Чудес на свете не бывает, — с улыбкой ответил целитель. — Есть скрытые биополя. С их помощью возможно снять и спазмы головного мозга. — Ими пользуются экстрасенсы. Очевидно, вас и побеспокоили портовые медики, зная пашу поразительную способность. Она присуща всем, но слабо развита у многих. — Да, да, конечно, — согласился Строгач. — Я лишь радуюсь совпадению. — Совсем не совпаденье это. Я сам хотел вас посетить. — Мне кажется, вам стали бы чинить препятствия. — Они легко преодолимы, — улыбнулся старец. — Преодолимы? И вы знаете о том, что происходит в Центре. — Исход событий мне известен. Причину их хотел б раскрыть. Я, как ученый, изучаю тот «тайный компас», что вас вел. — Зареночка! Ты слышишь? Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, ты не против такой беседы с гостем, оживившим тебя? — Если он согласится на мое участье в ней. — Конечно, милая Зарена! В законах тех секрета нет. — Может быть, все — таки пройдем в дом? — тоном гостеприимной хозяйки предложила она. Для вас светла беседа наша, но не для слуха ваших стен. — Вы так думаете? — удивился Строгач. — Лучше, чем беседка, поверьте, места не найти! — О чем же будет разговор? Мне показалось, что вы иностранец, судя по изящной манере говорить, — заметил Михей Фадеевич. — В какой — то мере это так. Происходящие у вас процессы особо интересны мне. И я не раз здесь жил подолгу. — Зареночка! Беседуем мы с тобой с философом и знатоком истории! Жаль, не встретились мы раньше. — Стремился к этому сейчас. Властители минувших лет знакомы мне. Вот почему и вы нужны. — Могу ли я встать с ними рядом? — Предшественник ли ваш великий, страну что поднял на дыбы, служил для вас в делах примером? Какая сила вас вела, и путь указывал чей компас? — Он действовал не по указке! — возмущенно вмешалась Зарена. — Об этом смешно говорить, а слушать противно! — Меня за руку никто не вел, — запальчиво подтвердил Строгач. — И в спину не толкал. Я видел цель — избавление от Страха! И достижение общечеловеческих ценностей: раскрепощение, свободу мнений, расцвет личности! Кому от этого могло быть худо? И компас мой совсем не тайный. Он известен всем! — А выгоден кому мог быть? — Всем, всем без исключенья! — И в том числе за рубежом? — И там все избавились от ядерного страха. «Холодной войне» пришел конец! — Приятно очень думать так, — загадочно произнес старец. — И революциям подобно. А «их задумывают мудрецы, используют же негодяи». Так говорил известный вам завоеватель. — Так он же сам и был таким, использовав революцию для себя. — Иначе думал он, представьте. — Он был грабитель и узурпатор, губивший людей без числа. — А корифеи в вашем веке не превзошли ли в том его? — Противоположные идеи: превосходства расы и отказ от эксплуатации людей, между собою равных. — Но убеждение одно. И там, и тут — насилье, кровь. — Вот от насилия и принуждения во имя радужных идей я и хотел избавиться в Стране. В былых утопиях, рожденных светлыми умами, я видел дальнюю цель. Религиозное учение добра ведь сродни философии общинной. Учитель верующих был первым общинником и призывал, как мы, к высшей справедливости и любви, даже к врагу, презирая зло и собственность, как первоисточник зла. И апостолы его возглавили первые общины верующих. Однако этим гуманным ученьем прикрывались инквизиторы. Церковь завоевателей благословляла огнем и мечом нести «учение добра» покоренным народам, обращая их в святую веру окунанием в окровавленную реку. Недаром наш большой поэт увидел Учителя в венке из роз в колонне комиссаров, прославивших жестокостью свой строй, — Строгач увлекся, прирожденный оратор, он словно говорил с трибуны. — Нельзя осуждать «общинность» за то, что ее силой внедряли негодяи в нравственно не подготовленный на род. И я, не теряя дальней цели, пошел на рыночные отношения, чтобы использовать инициативу людей. И сохранял общины на добровольных началах. — Все верно, Михей, верно ты говоришь! — поддержала его Зарена. — Неподготовленность была не только в «общинности всеобщей», — отвечая им обоим, продолжал старец. — Рынок с собой несет законы сельвы, где каждый каждого грызет, служа богине Выгоды, чтоб выжить самому. — Я — за общественную собственность! Но один мудрец сказал, что «общее бывает только у друзей». И я согласен с ним и с вами, что прежде надо всех у нас подружить между собой. — Дружба заложена в наследственных генах любых существ. И волки не грызут друг друга, а предпочитают охотиться сообща, уважая вожака, — добавила Зарена. — Их этому никто не учит. — Воспитатель разовьет все доброе, что от Природы, а по на корню заглушит. И в этом — истинность свободы. — У женщин любовь к малышам и тонкость души. Им и этом деле надо дать простор, — предложила Зарена. — Если сами они воспитаны как надо, а не готовились, стать снайперами или выйти на панель. К тому же богомольны, — возразил жене Михей Фадеевич. — Кстати, именно религия сейчас заботится о нравственности и морали, — напомнила жена. — Так что ж, идти за помощью к священникам, как в старину? — спросил Строгач. Старец подумал и ответил — В религии любой мораль и нравственность — всегда основа, а средство привлеченья — храм, обрядов пышность и молитвы за отпущение грехов. Молящихся там держат в страхе пред Страшным Божеским Судом. Обрядом церковь подменяет порой учение само. К идеям светлым возвращенье необходимо людям всем. — Во многом с вами надо согласиться, — произнес президент. — И в этом вижу программу своих действий. — Если вам не помешают те, воспитан кто с иной моралью. Полезен был наш разговор. И все ж, друзья мои, прощайте. О встрече лучше позабыть. И он, высокий, седой, в развевающемся серебристом плаще пошел к озеру — бассейну, где обычно купались, не выезжая на пляж у моря. — Вот в этом он бесспорно прав, — глубокомысленно заметил Михей Фадеевич. — Всегда считал, что жизнь на Земле во всей Вселенной уникальна. И лучше мне придерживаться и дальше этого мнения. — Пожалуй, может быть… — неопределенно сказала Зарена. — Хотя он показался мне не совсем обычным человеком. К счастью, у него руки, а не щупальца… — Решим, нам просто привиделся сон. — Обоим сразу? — усомнилась Зарена. — Считай, что мы с тобой так духовно связаны. — Я поняла. Так будет лучше. Фигура старца виднелась на берегу пруда — бассейна. Дальше произошло столь необычное, что супруги на самом деле поверили, что «ничего этого не было, потому что быть не могло». Над озерком завис какой — то светившийся на солнце предмет, а профессор Назови медленно поднялся в воздух и, подлетев к дискообразному аппарату, скрылся в открывшемся люке. — Кошмар! — сказала Зарена. — Но он привиделся нам обоим, — напомнил Mиxей. — Впрочем, надо считать, что так оно и было. Смотри, по дорожке идет капитан в сопровождении нашего врача. Супруги вышли навстречу идущим и с улыбкой сообщили, что недомогание Зарены Александровны миновало и обморок, напугавший Михея Фадеевича, прошел. Врач счел нужным измерить у обоих артериальное давление и, успокоенный, удалился в сопровождении того же капитана. Через два дня тот же офицер, сняв охрану с резиденции президента, провожал улетающих в Центр супругов, сопровождаемых прилетевшим за ними бравым полковником, Героем Страны, который перед тем лично арестовал членов «чрезвычайного комитета». Он рассказал об этом, посмеиваясь в пышные усы. По мраморной лестнице былого царского дворца поднимались два президента, один — всей Страны, другой — основной ее части, как бы ствола огромного дерева. — Ну как, Михей Фадеевич? Считай, теперь мы квиты. Ты вытащил меня из периферийной глуши, а я тебя — из заточения в приморье. Ты уж извини, что я себя для этого главнокомандующим войсками провозгласил. Надо же было ими командовать, чтобы шайку чрезвычайщиков разогнать. Они все уверяют, что прилетали к тебе все увязывать. — Я их не принял, — мрачно отозвался Строгач. — Вот они тебя и взяли под арест. Да и меня убрать хотели. Опасен им Борец. Еще бороться станет. — Нас ждут в парадном зале журналисты, Олег Ольгович. Быть может, мы поговорим у меня в кабинете? — Почему в твоем? Мой не хуже и тоже во дворце. Они вошли в роскошный зал, где стены состояли из мраморных плит с перечислением золотом героев минувших войн. Бородатый журналист подскочил к двум президентам, снизу вверх посмотрел на огромного Борца и заглянул в глаза Строгачу. — Ну как? — спросил он. — Уживутся два медведя в одной берлоге? — В лесу медведи не грызутся, — ответил Борец. — Так то — в лесу, а здесь — дворец! — Медведь в берлоге спит, а нам с Олегом Ольговичем будет не до сна, — ответил, а вернее, ушел от ответа Строгач. Он подумал о мраморном особняке на Юге и о шахматном столике, напомнившем ему о матче чемпионов, а потом о встрече там же двух президентов, которым надо было ужиться на одной планете. Не затевать же здесь нам с Борцом матч!..И президенты разошлись по своим кабинетам, пробившись сквозь толпу наседавших на них репортеров, на ходу отвечая им.

Новелла третья. Развал

Он слыл поборникам Свободы,
Возглавил избранный Совет.
Согнул страну в горе — урода,
Зловещий выполнил завет.

Нострадамус. Центурии, VI, 12. Перевод Наза Веца

Три помощника спортивного судьи в тренировочных костюмах с трудом выволокли на помост перед тем поднятую, а теперь по желанию спортсмена взвешенную и утяжеленную штангу. Взятие такого веса будет рекордом неомира.

Рослый богатырь, ожившая древняя скульптура, неторопливо взойдя на помост, натер тальком руки, подошел к штанге и остановился, словно гипнотизируя ее. Нагнулся и ухватился за перекладину, вплотную к утяжеленным дискам, и злым рывком, словно отрывая прибитый костылями к полу груз, поднял его на необъятную грудь. И на выдохе, крякнув на весь переполненный зал Дворца спорта, толкнул штангу вверх, одновременно присев.

Теперь предстояло встать, держа снаряд над головой. Ноги не подвели. Казалось, что рекорд поставлен, но… коварная штанга повела в сторону. Богатырь засеменил, чтобы выровнять ее, но через мгновение ожесточенно бросил с грохотом непокорную тяжесть на помост.

Под гром аплодисментов атлет, не оглядываясь, исчез из виду.

В раздевалке его ждал тренер.

— Сорвалось!.. — зло сказал спортсмен.

— Не беда, дружище, ты уже чемпион, а рекорд успеешь поставить.

— Но где его ставить — то? В столицу меня переводят, — и, подумав, добавил: — Решил я, Вердлис, тебя с собой взять.

— Меня? — недоуменно переспросил тренер.

— Да, вот так, придется тебе со мной ехать. Ты мой характер знаешь. Все для тебя там сделаю.

— Так ведь ученики… Как их оставить?

— Обойдутся. На рекорд ты меня готовил. Там и поставим.

— Ну, дружище Борец, и заносит же тебя!

— Да уж, какой есть. Ты не очень собирайся. Я такого, как ты, бобыля там всем обеспечу.

Так Олег Ольгович Борец, первый секретарь Горного обкома партии, не оставивший любительский спорт, и его неизменный тренер, уступив строптивому ученику, оказалтсь вместе в Центре.

Борец говорил своему тренеру:

— Мне твои тренерские советы и в новом деле пригодятся. Понял?

— Как не понять, — соглашался Отто Вердлис, подчиняясь несгибаемой воле своего ученика.

По рекомендации самого генсека и президента Страны Строгача Борец был избран первым секретарем столичной парторганизации и сразу выделил своему тренеру квартиру в престижном доме партработников.

Домашние и те, кто «шел с ним в ногу», знали его как покладистого добряка, прекрасного товарища, веселого и общительного, обожающего своих внуков, чуткого к чужому горю, готового помочь. Но на работе он был неузнаваем.

На новом месте он сразу проявил этого «неузнаваемого». Рубил сплеча, и полетели головы нерадивых секретарей райкомов или противников реформ Строгача, ради которых тот и вызвал Борца в столицу.

Кипучая деятельность поглотила Борца, но о тренере своем он не забывал. И тот регулярно являлся к своему подопечному атлету.

— Ну как, товарищ Вердлис, что скажешь? — спрашивал грозный столичный вождь, усаживая тренера перед собой на стул, на котором дрожали его подчиненные.

— Скажу тебе, Олег Ольгович, что закис ты в кабинетной тине. И есть у тренера твоего для тебя наставления.

— Выкладывай, дружище, не бойся. Гири хочу в кабинет взять, поиграться в свободную минутку.

— Этого мало, если рекордсменом хочешь стать. И хоть видная ты персона, но придется тебе отказаться от своей персональной машины и до работы бегом добираться.

— Да ты что, Отто, рехнулся? По городу всем на посмешище?

— Не на посмешище, а в пример, в укор и в прославление.

— Это как же понять?

— А так, что это не только на пользу спортсмену оздоровительный твой бег пойдет, а привлечет внимание всего народа. А насчет смеха не бойся. На Западе президенты в сопровождении охраны гурьбой бегают для здоровья. Но, чтобы тебе выигрыш умножить, скажи, какими ты еще привилегиями пользуешься как вождь столичный?

— Ну, как все вожди: особой медициной, к нам внимательной, с редкими лекарствами, ну и если ехать куда по делам, то вагон или летательный аппарат особо удобный предоставляется, охраняемый.

— Вот вместе с персональной машиной, которую бегом заменишь, ты от всех привилегий откажешься, да погромче, чтоб всем слышно было.

— Зачем?

— Чудак ты, Борец, а еще столичный вождь партийный. Да народу всему такой твой поступок по сердцу придется.

— Так меня же содруги мои живьем сожрут, ежели я такое отмочу.

— А ты придумай что — нибудь еще похлеще, чтоб это не капризом твоим, а политической платформой выглядело. Тебя правитель почему из провинции вызвал?

— Как сторонника его инопорядков, себе в помощь.

— Вот ты и заяви на ближайшем партийном сходе, что преобразования эти не продвигаются, а ползут, как тюлени по берегу на ластах. Нужно тебе несправедливо гонимым предстать. И если крыть тебя резво будут, то полезно «мешком прикинуться», в больницу попасть.

— Что — то не пойму я тебя, дружище, загибаешь ты.

— Ничуть, славный мой чемпион. Я рассуждаю как твой тренер. Один мудрец, если помнишь, говорил: «Если Бога нет, то надо его выдумать». Ну а в нашем случае, «если сердечного приступа нет, то надо его почувствовать». Понял, что такое мешком прикинуться?

— Ну, брат Отто, тебе не тренером быть надо, а кардиналом сереньким, чтоб из — за угла козни строить.

— Какие же это козни, ежели ни против кого не направлены, а это только тренерские указания подопечному спортсмену.

— Ну, была не была! Послушаю тебя, авось штанга пойдет.

— Не штанга пойдет, а еще кое — что… потяжелее… — загадочно закончил Отто Вердлис.

Бегущий по центральным улицам столицы новый первый партсекретарь, притом без всякого сопровождения, вызвал сенсацию. Прохожие сразу узнавали его по портретам. На видео, в редакции газет и радиовещания раздались предупреждающие звонки. Журналисты бросались к своим машинам, и когда Борец подбегал к подъезду дома столичного партцентра, его ждала группа журналистов, снимавших и видеокамерами, и просто на фото рослого бегуна, держащего на руке снятый пиджак, оставшись в рубашке с цветными подтяжками.

Протиснуться в дверь подъезда не было никакой возможности. Журналисты, преградив путь, засыпали его вопросами:

— У вас испортилась машина?

— Вы перешли по примеру западных президентов на оздоровительный бег? Или это тренерский наказ чемпиону — тяжелоатлету? И не опасна ли для сердца такая нагрузка? И, наконец, почему бежите не в спортивном костюме?

— Я бы переделал одну мудрость, — сказал Борец. — «Лучше стоять, чем лежать, лучше идти, чем стоять, и лучше бежать, чем идти»! А не наоборот.

— Прекрасно сказано! — восхитился бородатый журналист. — Стоит перевернуть восточную мудрость вверх ногами, честное слово.

— Но разве вам не лучше предоставить другую машину, чтобы поберечь вас?

— В том — то и дело, что не лучше! И не только мне не нужна персональная машина, но и все привилегии, какими пользуются, раздражая народ, остальные наши руководители.

— Что вы имеете в виду?

— Закрытые распределители, специальное медицинское обслуживание, особые лекарства, отдельные вагоны, персональные самолеты. И все это — руководителям, которые отрываются от народа, хотят быть над ним.

— Какое неожиданное заявление! Вы собираетесь сломать все традиции?

— Все антинародные! А насчет бега при полном параде, то это, извините, мой просчет. Не подготовился. Теперь бег — только в тренировочном костюме и переодеваться в кабинете. Душ у меня рядом, — пообещал Борец.

— На следующий день и на видеоэкранах, и в газетах крупным шрифтом появилось это дерзкое высказывание нового столичного партруководителя.

— Что ты думаешь об этом, Михей? — спросила мужа Зарена. Михей Фадеевич пожал плечами.

— Этим руководителем надо руководить, — уклончиво ответил он.

— Послушай, что он там наговорил: «У идейных не должно быть никаких привилегий. В партию надо идти не ради выгоды и хорошей жизни, а служить идеалам, быть готовым к лишениям, даже гонениям»… Каково?

— В этом есть некоторая сермяжная правда. — неохотно отозвался Михей.

— Почему же ты не сказал этого сам?

— Мне важнее проводить преобразования, которые изменят страну, а не восстанавливать против себя тех, кто должен мне помогать.

— Должен? А если не хочет?

— В том — то и дело, что не хотят. Вот почему придется потерпеть эти борцовские фокусы. Он ценный помощник в моем деле.

— Ох, чую сердцем, не слишком доверяйся ему…

— Почему же? Если он крут, то безупречен в своей преданности мне и моим переустройствам.

— В том — то и дело, что крут. Сначала рубит голову, а потом смотрит, кому срубил.

— Ну, Заренушка, ты уж преувеличиваешь.

— Ты так думаешь? Или хотел бы так думать?

— А ты?

— Я буду почаще беседовать с ним по телефону, чтобы держать тебя в курсе дела.

— Спасибо за помощь. Уж на тебя — то могу надеяться.

— А на Ковлева?

— Разумеется. Вы оба мои «зодчие переустройства», а я… я — исполнитель, на которого все шишки летят.

— Выдержим, Михей, выдержим!

— Спасибо за поддержку, но мне пора. Машина уже ждет.

— А может быть, ты тоже бегом?

— Увы, я не чемпион. А тренер мой — ты, Заренушка.

Строгач, поцеловав жену, торопливо вышел на улицу.

— Войдя в свой кабинет, он внимательно просмотрел в газетах сообщения о странных высказываниях столичного партсекретаря товарища Борца.

— Ну и ну! — только и сказал Михей Фадеевич, занявшись подготовкой к предстоящему пленуму партии.

Борец тоже готовился к выступлению на нем, обсуждая это со своим спортивным тренером Отто Вердлисом.

— Да, Борец, своим бегом, а еще больше комментариями по поводу привилегий ты наделал, дружище, шуму, — говорил Вердлис. — Теперь выложишь все это на пленуме партии. Блюдо хоть куда, но надо бы его поперчить для вкуса и яркости.

— А что? Я могу ляпнуть. Скажу о том, что надоела мне эта постоянная телефонная опека супруги Михея Зарены. Житья не дает. Потребую, чтобы меня контролировали партийные вожди, мне равные, а не члены семьи президента Строгача.

— Этим ты в самый раз вызовешь огонь на себя. Вспомнишь, как древние мудрецы говорили: «Если чего нет, то надо то выдумать». Про сердечный приступ не забудь.

— Да сердце у меня, как у зубра из Глухоманьской пуши.

— Это, кроме нас с тобой, другим неизвестно. Но «прикинуться мешком» будет кстати.

— Хочешь, чтобы жалели меня?

— Не просто жалели, а поддержали на предстоящих выборах.

— Ах, вот ты о чем!

— Как раз об этом и не следует забывать, как штангисту нельзя забывать, за какой вес браться. Понял?

Выступление Борца на партийном пленуме было подобно взорвавшейся бомбе. Но только бомба эта была как бы на груди самого оратора. И осколки ее ранили, прежде всего, его. Упоминание о задержке преобразований никого особенно не тронуло, разве что только Строгача. Борец был вроде как бы за него, но доказывал неспособность вождя партии воплотить свои идеи, будучи президентом Страны. Но вот упоминание о привилегиях, от которых высокопоставленные партийцы должны отказаться, уподобляясь монахам — схимникам, вызвало в зале негодующий шум океанского прибоя. Выпад же против Зарены, всего лишь жены генсека партии, а не «партийного контролера», вызвало бурю возмущения не ею, а Борцом, допустившим грубый выпад в отношении всеми уважаемой безупречной Зарены.

Выступающие ораторы изощрялись в гневных обвинениях Борца, как бестактного грубияна, каким он показывает себя на партийном посту, расправляясь с неугодными, проявив политическую незрелость. Даже сам Строгач бросил в него камень, обвинив в непонимании заботы генсека о столичной парторганизации и бескорыстного желания Зарены помочь мужу, терпя «врожденную невоспитанность» Олега Ольговича Борца.

Кончился первый день пленума, и избитый до полусмерти Борец встретил дома целую команду приближенных к нему людей во главе с тренером Вердлисом.

Вердлис помалкивал, а зависящие от Борца товарищи набросились на него.

— Ты с ума сошел, товарищ Борец! — почти хором укоряли они. — Ты понимаешь, что выпустил на себя взбешенного быка на арене, а у самого и шпаги нет.

— Да я не фехтовальщик, а гиревик.

— Так нельзя гирями в зал бросаться. Ведь всякое упоминание о привилегиях — это болезненный ушиб для руководства партии, делегатов пленума. Они все этим живут. А на периферии люди вообще живут скудно. Так что, и вождям зубы на полку класть?

— Пора перестать выше других быть, — упрямо заявил Борец. — Бояре?

— Нет, так нельзя, товарищ Борец. И в конце концов, ты не один, а у тебя команда почти что спортивная, которая тебя во всем поддерживала. Спроси у тренера, как в спорте положе но!

— И что же я должен делать ради этой команды?

— Завтра на пленуме ты должен выступить и потребовать своей реабилитации, в основном повторив заботу о темпах переустройства. Но ни слова о Зарене. Спроси, в чем здесь политическая незрелость?

Борец упрямился до трех часов ночи. Но все — таки товарищи вынудили его согласиться с их требованием.

— Ладно, повторю свое выступление. Только на носилках сами выносить меня будете, а я из тяжеловесов.

Вердлис, уходя последним, сказал:

— Все идет как нельзя лучше! Послушай друзей. Еще очков наберешь…

На следующий день пленум продолжил свою работу.

Строгач предоставил Борцу слово. Тот повторил основные свои мысли и потребовал у зала доказательства своей политической незрелости. Правда, о супруге вождя партии он на этот раз не упомянул.

Но разъяренные ораторы, в числе которых Борец узнавал столичных партработников, кому досталось от него, когда он круто расправлялся с нерадивыми и рубил сплеча, изощренно поносили его, рубя теперь выше плеча, там, где была шея.

Как только не обозвали его! Каких только эпитетов он не удостоился!

Самым обидным было замечание Михея Строгача. Он сказал, что «доброе имя надо зарабатывать, а не выпрашивать у пленума».

Вердлис сам отвез сокрушенного Борца в больницу, уверяя врачей, что он, тренер этого человека, лучше профессоров ставит диагноз. Его питомца надо спасать.

В отведенной Борцу палате был телефон, и в трубке послышался голос Михея Строгача.

Он по — доброму справился о состоянии Борца и сказал:

— Вот что, друг. Истинный мудрец никогда не скажет, что он мудр. Возвращаться столичным партсекретарем тебе не стоит.

— Я прошу отставки со всех занимаемых мною постов, включая и членство в руководстве партии, куда ты меня ввел кандидатом.

— Ты все настаиваешь на своей мудрости, так пойми, что в нашей партии обязанностей добровольно не слагают. Будь готов к тому, что тебя со всех этих постов сместят. А я тебе, как президент Страны, оставляю место на правах члена правительства с сохранением всех привилегий. Бытом людей займешься.

— Работу приму, но от привилегий уволь. Я словами на ветер не бросался. Хотел бы на тебя посмотреть без машин и охраны, без личного самолета и прислуги.

— Чудак ты, брат! Это же не мои привилегии, а привилегии президента Страны, которой я служу, и послов чужих государств во дворце принимаю, и кабинет царский там занимаю. Приглашаю. Зайди как — нибудь.

— Добрый ты человек, Михей, а доброта до добра не доводит.

— Что — то ты мудрость источать начал? Ну, будь здоров, возвращайся на работу хоть на машине, хоть бегом, — и Строгач повесил трубку.

Зарена была в той же комнате, где в репродукторе звучал голос Борца.

— Поистине первые мудрые слова от него услышала. «Доброта не доводит до добра». Ты, Михей, на всякий случай, запомни их и знай — я всегда за тебя, а Борцу не верю. Напрасно ты его в правительство ввел.

— Заренушка моя, кому, как не тебе, знать, что быт, как топь, засасывает. Не до большой политики будет этому министру.

— Ох, свежо предание, да верится с трудом, — вздохнула Зарена. — Выборы скоро. Что — то они покажут? Народ — он непознаваем, и все службы общего мнения не лучше былых гадалок на кофейной гуще. Как бы не отыгрался этот Борец. Интересно, кто его направляет, кто ему советует.

К богатому особняку в пригороде делового города одна за другой подъезжали роскошные автомашины, последнее слово техники и комфорта. Приехавшие, изысканно одетые, элегантные, сытые спортивного склада джентльмены, скрывались за калиткой ворот с причудливой чугунной вязью и окружающими парк стенами. Все они направлялись в густой кустарник около роскошного дома и выходили оттуда все одинаково одетые в балахоны с капюшонами. Они ныряли в маленькую дверь под парадной лестницей, спускаясь в подвальное помещение.

Подземный зал, красиво отделанный старинными символами, наполнился людьми в балахонах, прибывшими на тайное собрание Братства, которое в древности создано было для защиты строителей, но с тех пор переродилось в тайное политическое общество, не признающее государственных границ, используемое уже не для защиты людей труда, а совсем в других целях.

Сохранились лишь вековые традиции, выглядевшие архаичными, но по решению братьев высших ступеней свято сохраненные. Они удобны для проведения во всем мире нужных действий, подчиненных «тайному компасу» в руках руководителей Братства.

В наполненный фигурами в балахонах зал вкатили кресло — каталку с человеком в замшевом запоне и оранжевом капюшоне, и он открыл собрание.

Гроссмейстер Братской Ложи предложил одному из братьев выйти к его креслу — каталке и объявил:

— Сейчас мы заслушаем о делах на востоке, откуда прибыл для доклада наш доверенный брат.

И тот сообщил, что усилиями Братских Лож на старом континенте удалось провести в президенты двух видных стран своих людей, которые будут проводить рекомендованную им Братством политику.

Всеобщее одобрение прокатилось по серым капюшонам.

— А теперь, — продолжал гроссмейстер, — брат, выполнявший в особо неблагоприятном месте важное задание, сообщит результаты своей деятельности, направленной против «империи зла», подрывающей отрицанием собственности основы западной цивилизации.

К креслу — каталке подошел рослый брат, как и все, в балахоне. Он заговорил приглушенным капюшоном голосом умелого оратора:

— В основу моей деятельности лег план, разработанный старшими братьями, стоящими на страже цивилизации. Мне, профессору экономики Эльского университета, пришлось стать тренером тяжелоатлетов, чтобы продвинуть периферийного руководителя, любителя «железных игр», на более высокий пост. Он преуспел под моим руководством и в спорте, и в политике, став и чемпионом в тяжелом весе, и президентом отделившейся части страны. Тренерские советы и его реформы ослабили ее и открыли огромный рынок сбыта наших товаров. А главное, провозгласили частную собственность в былой «империи зла»! — Удовлетворенный, он сел на место.

— Хочет ли кто — либо из братьев отозваться на сообщение нашего брата? — спросил гроссмейстер.

К креслу вышел очень высокий брат, скрытый балахоном и капюшоном, отличаясь более высоким ростом, чем даже профессор Эльского университета, псевдотренера тяжелоатлетов.

Он заговорил на всем понятном языке, но в крайне неожиданной ритмической форме:

— Вступая в Братство, я хотел служить добру и благу. Так почему теперь ликуем, содеяв на Востоке Зло? Промышленность остановилась, преграды нет для роста цен, необеспеченна валюта, народ тем брошен в нищету. Возможно ли, чтобы рабочий не получал у нас зарплаты, без пенсий гибли старики? У них же так! Поверить трудно! И обессилена там власть, почувствовал простор разбой. Из тьмы возникли богачи. Наука и культура чахнут. Грозит народу вырожденье: младенцев меньше, чем смертей! А мы, узнав о том, ликуем! И станем от того богаче. Не вижу я Добру служенья и с горьким чувством ухожу… И дерзкий брат направился на свое место.

— Подожди, забывчивый брат, — сердито остановил его гроссмейстер. — Скажи, какого званья в нашем Братстве ты достиг?

— Конечно, здесь я только «мастер», хоть за плечами целый век.

— Так вспомните, прошу, «вчерашний подмастерье», — презрительно начал гроссмейстер, — что выше вас тридцать одна ступень братской лестницы, ведущей к Зодчему Вселенной, и клятву вы под угрозой шпаг карающих давали беспрекословно выполнять указанья братьев высших степеней. Вы лишь мастер, а беретесь судить о планах рыцарей звездного неба!

Зал шумел. Первый шок от разоблачений брата прошел и сменился негодованием.

Братья один за другим брали слово, чтобы защитить цивилизацию от фанатизма, представитель которого проник в их среду и пытается вырвать мирную победу над «империей зла», достигнутую без ядерной войны и потерь с нашей стороны. «Их сырье нам принадлежит по праву победителей, к тому ж мы платим за него своей продукцией, кормя их и одевая».

Отважный мастер в спор вступать не стал и вместе со всеми вышел через маленькую дверь у парадной лестницы особняка.

В кустарнике все разоблачились, становясь блестящими джентльменами. Они закуривали сигары и договаривались о деловых сделках, встречах и общих развлечениях.

Высокий старец с длинной бородой освободился от балахона в стороне.

Лицо его было печально. Он понимал, что не может мудрость иного мира сдержать безумие цивилизованной дикости, под знаменем ханжества и выгоды катящейся в пропасть.

Не оборачиваясь, он ощутил человека со шпагой за спиной, готового «казнить клятвопреступника». Не имел понятия брат со шпагой ни о параллельных мирах, ни о других измерениях. Когда он сделал выпад, то проткнул воздух. Старец для него исчез, перейдя в свой параллельный мир…

А спустя некоторое время великолепный лимузин одного из первых богачей Запада привычно остановился на душной улице Делового Города у заштатной парикмахерской. Ее хозяин, приволакивая ногу, подобострастно открыл дверь перед важным клиентом, и тот, отразившись в зеркалах заведения символом благополучия и процветания, уселся в кресле с откидной спинкой, оказавшись сразу в лежачем положении.

Хозяин сам обслуживал, намылил его холеное лицо, готовясь сделать кожу идеально гладкой. Из — за перегородки вбежал помощник.

— Эти варвары, — захлебываясь произнес подмастерье, — расстреливают свой парламент! Наша компания ведет прямую передачу с крыши противоположного дома. Крайне интересно! Уверяю вас!

Миллиардер вскочил с кресла и так с намыленными щеками побежал за перегородку. Хозяин заведения ковылял за ним следом.

На экране виднелся величественный беломраморный дворец с бесчисленными окнами, возвышаясь над мостом с въехавшими на него танками.

Все было, как в кино, но происходило на самом деле. Из орудия сверкало пламя: и тотчас из одного из окон дворца вырывался клуб дыма, и все беломраморные плиты над ним покрывались черной копотью.

— Это не болванками бьют, — в волнении объяснял подмастерье. — Это боевыми снарядами стреляют по живым людям внутри!

— Иди, встречай клиентов, — приказал ему хозяин заведения.

Миллиардер, оставшись с ним наедине, сказал:

— Так в неомире еще никогда не бывало! Я не могу себе представить, чтобы у нас в столице по приказу президента появились бы танки, расстреливая парламент, разбивая его купол, убивая сенаторов и депутатов.

— Они так понимают демократию, — угрюмо произнес парикмахер.

— Я считал, что он не решится на орудийный залп по дворцу, где заседают избранники народа. На это не пошел в прошлом веке даже гениальный узурпатор, не стеснявшийся расстреливать тысячами людей. Он ограничился барабанным боем перед загородным дворцом, куда загнал парламент.

— Здесь стрельба происходит в центре столицы, — напомнил хромой.

Танк на экране чуть вздрагивал при очередном выстреле.

— Это чудовищно! И они еще говорят о народовластии! Такое возможно лишь при диктатуре! В уродливом мире на другой планете!

— Однако у этого спортполитика хватило духу на подобный способ убеждения членов парламента. У нас в цивилизованном неомире…

Миллиардер задумался:

— Очевидно, мы выпустили джинна из бутылки, и нам остается только пользоваться открывшимся рынком.

— Как мы с вами и планировали когда — то, Рыцарь Звездного Неба, — напомнил гроссмейстер Братской Ложи.

Недолго два президента жили рядом. Страна распалась, как будто дереву все ветви обрубили. Стоял лишь ствол, а с ним Борец. Для Строгача же не осталось кресла.

Борец командовал один. Толпа советников — экономистов наперебой рвалась к нему. Он в их делах не разбирался, зато вот тренер Вердлис, тот неожиданно проявил такие знания, что слушать других не понадобилось.

И проводил Борец реформы, как умел, то есть рубил сплеча, нимало не заботясь, не пострадал бы кто. А пострадал избравший его народ. Неудерживаемые отныне цены так подскочили, что удивили самого отпустившего «коней» возницу — президента. Держал в руках он колбасу, дивясь, что та в десяток раз дороже. А вскоре дело пошло о сотнях, тысячах, десятках тысяч раз! Тогда Борец и спохватился, припомнил, кто советовал ему. Первым был его же тренер.

И Вердлис был «вызван на ковер»…

— Трудности переходного периода, — лепетал он. — В других странах так же было. Зато товар рекой идет из — за рубежа!

— А кто его способен купить? — разъяренно спросил Борец.

— Теперь каждый может заработать, — уверял Вердлис.

— А зарплату не платим месяцами! — гремел Борец.

— Прости, дружище, я не финансист.

— Не дружище я тебе, а президент. Понял? Ты, небось, теорию фундаментального поля Герловина не знаешь? А в его книге «Основы единой теории всех взаимодействий в веществе» делается вывод: не только физические системы не могут существовать, замкнутые в самих себе, но и СОЦИАЛЬНЫЕ! Понял? Значит, без западных стран нам каюк. Выходит, мы лишь сырьевщики и можем продавать то, чем нас природа наделила. А взамен — поток западной продукции, которой хвастаешься ты! Но за валютный чистоган! И концов с концами не сведешь!

— Так это же, товарищ президент, и рекомендовал вам не столько я, сколько ваши советники.

— Советники! Они боятся не того, что меня уберут, а что они останутся без тепленьких местечек. И ты тоже! Только с тобой ждать моей отставки не будем, а прямо сегодня же тебя уберем ко всем чертям. Или еще дальше.

— Как знаете, товарищ президент, я служил вам верой и правдой. В чемпионы вывел и даже в президенты.

— Ну ты, не зарывайся, прощелыга! Занимайся своими гирями и как «всяк кулик, знай свое болото». Не Вердлис ты, а ВРЕД — ЛИС, лиса вредная. Пошел вон!

Вердлис побледнел от мысли, что Борец разгадал его тайную миссию, но спорить с гневным властелином не стал.

Растерянный, весь в поту, вышел он от разъяренного Борца и долго не мог найти себе места, пока не утешился придуманной эпиграммой на обидчика:

«Дубина была у Дебила.
Дубина, что было, то била.
Дубина былое забыла,
Дубина Дебила добила.
Дубины страшился всегда я.
Дубина нужна негодяям».

«Дебил — я, дебил!» — укорял он сам себя, но как профессор Эльского университета утешался тем, что кое — что все — таки сделал: товары из других стран мира завалили здешние, прежде пустые, прилавки. Желанный рынок сбыта открыт!.. Правда, рынка (с конкуренцией) в стране Борца еще не возникло.

Но видеоинтервью, которые советник президента вальяжно и назидательно частенько давал, теперь прекратились.

Он не мог никак успокоиться, пока не «отомстил» неблагодарному ученику. И написал злую сказку, разоблачая своего подопечного.

Борец в одиночестве, как получил, внимательно прочел ее:

«СКАЗКА О ТРЕХ НЕГОДЯЯХ — РАЗБОЙНИКАХ В ГЛУХОМАНЬСКОМ ЛЕСУ»

«В неком царстве, неком государстве заповедный лес стоял — «Глухоманьская гуща».

Берегли тот лес и живность в нем лесники суровые, и среди них Тулич Стефаний, спуску охотникам до рогов оленьих, до голов кабаньих не давал. Пуля его любого доставала, раня браконьера в ногу, чтобы и не уйти, и увечным не стать.

Стоял тот лес крепостной стеной у самой границы чужой страны, что за вспаханной охранной полосой, где следы проходчиков остаются.

Туманным утром появился с той стороны злодей — негодяй. Исхитрился он на ходули встать, чтобы на охранной полосе лишь одни ямки остались. Собакам след не взять!

Пробрался он к избе Тулича и в кустах залег, ружье приладил.

Вышел из избы Тулич в рубахе посконной и с гирей в руках, воздухом лесным напиться, с гирей поиграться.

Поднял Тулич гирю над головой и вместе с нею рухнул на землю, пулею сраженный.

Позже лесничий, лес объезжая, убитого Тулича нашел, земле предал и гирю в избу втащил, дверь досками крест — накрест забил.

Другой лесник новую избу себе поставил, а прежняя так и осталась брошенная, от времени все темнее становясь.

Негодяя — убийцу так и не сыскали.

Хмурым в Глухоманьской гуще выдалось еще одно злодейское утро. Тучи свинцовые мокрой тяжестью на деревья легли. Гром сердито громыхал камнепадом невидимым.

И пробирались в сумраке предгрозовом три злодея — разбойника.

В сумках охотничьих у них вместо патронов бумага была, которая все стерпит. И торопились они в избушке брошенной укрыться. Доски с дверей злобно отдирали. Замыслили они не зубра редкого или другую запретную дичь взять, а грамотой своей, словно топором, стране, как дереву, все ветви обрубить. Ствол главному разбойнику оставить. Ветки, что покрупнее, меж собою поделить. Иначе говоря, разорвать страну в клочки…

Гневно гром грянул бомбой взорвавшейся, и ливень пролился горем неистовым, хотел словно смыть с грамоты подписи гнусные.

И содеяв дело свое преступное, старший из разбойников нашел в углу гирю и хотел с нею поиграться, но силы лесные, добрые, так гирю утяжелили, что едва вскинул ее злодей над головой, как рухнула она на пол с грохотом негодующим.

После грозы огласили негодяи — разбойники свою грамоту нечестивую, и всю нечисть таившуюся обрадовали, руки им развязали, и начались войны кровопролитные между друзьями былыми да братьями.

Был бы здесь сказке конец, кабы горе народное от злодейства того не затопило города и села половодьем горемычным. И когда сойдет та горькая вода, никто не ведал…»

Прочел Борец творенье тренера своего и в пустоту сказал:

— Дурак ты, Вердлис, хоть и тренер! Разве в избушке поганой соглашение то мы писали? В лесничестве просторном. И не втроем, а у каждого была команда мозговитая, человек но семь! А ты еще грозу выдумал. Какая же гроза зимой? Мы туда по первому снегу прибыли.

И Борец встал из — за стола, сказочку сердито скомкал и в корзину бросил, а сам в угол кабинета прошел, где заветная штанга под ковром лежала для разминки и удовольствия. Веса, конечно, не рекордного.

Он ухватил перекладину и рывком легко, казалось, поднял груз над головой. Только повела коварная штанга в сторону. Пришлось Борцу семенить за ней, чтобы вверху удержать.

Но не удалось это сделать президенту, вырвалась штанга у него из рук и грохнулась о пол, паркет повредила, прокатилась по нему и замерла, стыдливо зарылась в толстый ворс ковра.

— Дурная примета! — мрачно произнес Борец, пнул штангу и от боли поморщился…

— Это Вердлис тебя заговорил, советы нашептывал, — злобно сказал он и с твердостью добавил: — Только не знал он меня, тренер никудышный. Не знал, что я не отступаю и на помост взойду вторично свое званье подтвердить.

Так оно и было. Прошли условленные годы, народу тяжкие, познавшему законы джунглей, разбой, бессилие властей, войн грязных исступленье и оглушающую ложь, и вновь поднялся на выборный помост дремавший долго богатырь Борец, и взялся за потяжелевшую от невзгод и горя вдов властительную штангу. Боялись приближенные все блага потерять, страшился и он сам, но внезапно полностью проснулся, рванул заветный вес и, вопреки прогнозам знатоков, крякнув на весь неомир, поднял его над головой и удержал. Удержал и груз рекордный, и для дельцов раздолье, и кресло во дворце.

Ошибки прежние забыты, а новые… еще лишь впереди…

Новелла четвертая. Баррикады и захваты

Властей перебранка ведет к перестрелке.
В парламент дан пушечный залп.
От шока, от бед «переделки»
В народе — и слезы, и гвалт.

Нострадамус. Центурии. VI, 64. Перевод Наза Веца

Тяжело раненный капитан танковых войск Смельков был переведен в одноместный прозрачный бокс с аппаратурой искусственного дыхания, искусственных почек и даже временной замены сердца. Седобородый и высокий профессор из организации «Врачи не знают границ», прибывший из — за рубежа, посетил больного в этом боксе.

— Профессор, — слабым голосом произнес капитан, — я знаю, как мне худо и нет у медицины средств, чтобы справиться с моими ранами и ожогами.

— Не так! Дорогой капитан. Нет друга вернее Надежды.

— Позвольте мне, профессор, на магнитофон кое — что записать, чтоб после меня осталось… Выскажусь, все во мне переменится.

— Магнитофон для вас найдется.

— Спасибо, профессор, — прошептал раненый и закрыл глаза.

Лежал он в больнице города, с гордостью носившего имя легендарного командарма Гражданской войны, в сотне километров от границы с неспокойной областью горбоносых горцев, где лилась кровь. Заезжая знаменитость, очевидно, придавал значение тому, что может рассказать капитан Смельков, и был прав. Лечащий врач принес в бокс, где пахло лекарствами и запахом незаживающих ран, магнитофон, и больной смог облегчить душу исповедью, порой несвязно, но искренне говоря о самом своем сокровенном, тяготившим его более ожогов и ран. Врач потом старательно монтировал ленту. Она звучала так:

«Звезды той ночью светили. Люк открыл и из танковой башни голову высунул. Не знал я тогда, как еще раз эти звезды вспомню. Ветер в лицо бил, теплый такой, вроде дыхания уходящего лета. Укатанное шоссе вело прямо в столицу. Предстояло нам ввязаться там в грязное дело — в распри властей, «чрезвычайщики» решили одним махом избавиться от нововведений. Почему и зачем, признаться, не думал. Солдатская жизнь тем и хороша, что за тебя начальство думает. Есть приказ, и все тут…»

Потом было продолжение.

«Перед танком баррикада — столы, стулья, фонарный столб, всякая рухлядь. И легковые опрокинутые машины, даже троллейбус. Должны мы снести эту преграду перед Белым дворцом, где засели неугодные «чрезвычайщикам» демократы. Надо заставить их подчиниться, а толпу — разогнать.

А она была многолюдной и безоружной и тем была сильна.

Не начнешь ведь стрелять по своим безобидным. Или их гусеницами давить!..

Девушка, тоненькая, как тростинка. С нее бы скульптуру лепить, а не пулеметной очередью срезать! Не поднялась у меня рука…

Подбежала она к нашему танку со свертком каким — то. Я и подумать не мог, что танк поджечь сможет. А она не то что подожгла, а обезоружила нас — наглухо заклепала орудие… букетом цветов, который в свертке был, в ствол его засунула! Тут мы и повернули на мост перед Белым дворцом и выехали на магистраль, что до нашей воинской части ведет. В пути получили подтверждение правильности наших действий. Новый главнокомандующий вооруженными силами товарищ Борец приказал всем войскам очистить столицу.

Из — за этого букета набрался я и смеха, и горя. Жена извела: с боевого задания якобы девичьи подношения привожу. Мать вмешалась, она у меня мудрая и очередную ссору притушила.

И пошли войсковые будни. Нас учили, и мы учили новеньких, как убивать сподручнее. Только это я и умел.

Товарищ Борец на нововведения был горазд и перевернул нашу жизнь гусеницами вверх. Цены на все необходимое так подскочили, что купить появившиеся зарубежные продукты и товары на офицерское жалованье и думать было нельзя. Тут Марфа себя полностью проявила: потребовала, чтобы я бросил военную лямку тянуть, а шел в торговцы или спекулянты, как раньше называлось, мешочником или «челночником» чтоб стал. А мне военную службу бросать не хотелось. С командиром части мы дружили, ему я и рассказал про свои невзгоды. Да они не только моими были. Но командир меня выбрал, когда случай подвернулся.

— Хочешь миллион заработать? — спросил он.

— Да ты что, ошалел! Миллион — это же несметное богатство! (Так тогда было.)

А он разъяснил, что для особого задания теперь уже не товарищу, а господину Борцу нужны надежные люди. Выполнение приказа — миллион!

Я сразу и не понял, что меня ждало.

Понял, когда на мост приказано было выехать, что против Белого дворца, и стрелять по указанным окнам, где «засели заговорщики с несметным вооружением, угрожая гражданской войной».

Приказ есть приказ. По указанным окнам (будь я проклят!) стрелял лично из танкового орудия. Дом — белоснежный красавец не отстреливался, а после каждого нашего выстрела выбрасывал из выбитого окна клубы черного дыма и копотью фасад портил. И стал Белый дворец черно — белым, как «знамя пиратское». Потом я узнал, что работой моей весь неомир «любовался». Западники прямую видеопередачу через спутник организовали. Позорище — хуже людоедов мы! На западе это вроде привычного боевика или репортажа из горячих точек, а для нас…

Для нас у съезда с моста автобус подъехал с кассиром, «героям дня» «гонорар» за военную лихость выплачивали. Мне миллион рублей чистоганом выдали, и соратников моих тоже не обидели. Словом, стал я сразу состоятельным человеком. О содеянном старался не думать и не знал, что стрелял я по окнам не роскошных кабинетов, где правители потом сели, а по буфету, где буфетчицы с приведенными из дому детьми и погибли. Говорят, ночью грузовики трупы вывозили, а угрожавшего гражданской войной вооружения в парламенте так и не оказалось. Но я — то об этом не знал! Ни одного из депутатов снаряды мои не задели, ну а о прочих жертвах судить не берусь, на совести они тех, кто мне приказ отдавал. Но миллион — то мой кровью испачкан! И продолжение рассказа моего тоже.

Началось мое безбедное существование. Норковое манто Марфе купили, детишек приодели, а на мне все казенное, по штату положенное. Майорские погоны пока не светили…

Но «чудо» господина Борца продолжалось. Рубль уже не копейку стоил, а к одной сотой копейки приближался. Миллион растаял в десять тысяч раз, как лед на сковородке! И снова Марфа на меня напала. В древности самым мудрым человеком считался один философ, а самой сварливой женщиной — его жена. Так ведь не Марфой же ее звали! Или верить надо в переселение душ?

Опять требовала, чтоб мне мешочником стать, а для «основного капитала» свое норковое манто и побрякушки, что от грязного моего миллиона остались, загнать. И явился я к своему другу — командиру с рапортом об отставке, а он и говорит:

— Не торопись, Ваня, «негоциант» плешивый. Есть штатное военное поручение. Тебя не торговать в военном училище учили.

И объяснил мне, что, если соглашусь внаймы к враждующим горцам пойти, дадут мне танк и отправят на юг, где они меж собой разбираются. Заключат со мной контракт «пожизненный». Это не значило, что я у них до глубокой старости служить буду. Припомнились слова одного прославленного полководца, что солдатам нельзя давать состариться.

Не я один завербовался. Время стало такое, что люди, чтобы жить получше, чем угодно готовы торговать. И, вроде меня, даже собой. Поколение калеченых получилось. И тот меня поймет, кто постарается мысленно себя в моей шкуре представить.

Приехал к горцам. Они против князя — генерала, власть в их краях захватившего, силой пошли, разбойником его называли, приписывали ему грабежи поездов и грузокараванов, захват заложников, фальшивомонетное дело и банковские подлоги. Словом, пиратство современное. Нормальная жизнь в его крае затухала, детей учить перестали, пенсионерок забыли. Только кто стрелять умеет, те ему нужны. А заводы пусть стоят!..

Представлял я его лохматым, диким, с глазами навыкате.

Жил он в местном «Доме власти», «дворцом князя» именуемом, как деспотам положено, да им он и был!

Нам требовалось на танках к зданию по улицам проехать и пострелять в многоглазье стеклянных окон его «дворца».

И казалась мне такая задача пустяковой, и один раз уже проделанной прогулкой, и не где — нибудь, а в столице.

Прогулка вышла поучительной.

Впереди меня на танке водитель был из враждебных князю местных горцев, знающий здесь все закоулки.

Я в перископ узкие улицы рассматривал. Строй красивых домов, позади садики с плодовыми деревьями. Наверное, чудесны в цвету, а тогда — видел девушек с корзинами на задних дворах.

Тишина кругом.

Вдруг затормозил мой водитель.

— Вперед смотри, капитан! — кричит мне.

Поверить трудно! Горит свечой передний танк с местным экипажем.

Повернул перископ на задний обзор. И следующий за нами танк тоже горит. Вот уж поистине «между двух огней». И ни туда, и ни сюда!..

А снаружи кричат и в броню колотят:

— Сдавайся в плен, жив будешь. Не хочешь — подожжем! Изжарим!

Я было про армейскую честь вспомнил, но экипаж мой из таких же, как снаружи, горцев горбоносых, только папахи на шлемы сменили. Они в один голос:

— Хочешь — жарься в железной посудине, капитан, а мы вылезем. Плен как хрен. Горек, но не без пользы.

Открыл я люк башни, высунулся, а меня водой обдало. Оказывается, дождь пошел. Все лучше, чем огонь.

Так меня, как мокрую курицу, в плен и взяли, и еще больше унизили. Не только личное оружие отобрали, но пояс сняли и кинжалом в серебряных с чернью ножнах все пуговицы на штанах срезали. Приходилось руками их придерживать.

Местные горцы папахи свои сменили на шлемы, с пленных снятые, и в моем уцелевшем танке укатили, пополнив трофеем вооружение князя.

Отвели нас в сырой подвал старого дома с балкончиками.

Сидеть приходилось на сыром полу. На нем же мы и спали.

А утром к нам в подвал явился ни кто иной, как сам князь. И оказался он не воображаемым мной злодеем с всклокоченной бородой, а горным красавцем и генеральском мундире, щеголеватый, гладко выбритый, с модно подстриженными усиками, с запахом одеколона.

Ребят из моего экипажа он приказал куда — то увезти, подозреваю, в свой танковый отряд зачислил, а ко мне подошел и руку протянул.

Я даже растерялся, но обменялся с ним рукопожатием.

— Мать есть? — спросил.

— Есть, — буркнул я, штаны придерживая. — Не из яйца вылупился.

— Где живет?

Назвал я свою воинскую часть.

— Пусть приезжает за тобой. Отпущу с ней на волю.

— Да что я, ребеночек, что ли? — с армейской спесью попробовал я возмутиться.

— Хуже, — коротко заключил он. — Даже не военнопленный, поскольку войны нет, а просто диверсант плешивый. Сотоварищи твои по бандитизму в железных кастрюлях своих изжарились. А тебя с матерью отпущу, потому что по закону гор материнская любовь у нас высоко ценится.

Много позже понял я, как хитер «князь — разбойник». Его во всех грехах обвиняли, а он о своем человеколюбивом решении по видео на весь мир раззвонил и, видимо, желанную реакцию кое — где вызвал. Про его разбойное правление краем готовы были и позабыть.

Я уж потом узнал, как командир к моей матери пришел.

Представляю себе эту сцену, словно сам там был.

Пришел командир, о здоровье всех справился, на детей взглянул, восхитился ими, Марфе ручку поцеловал, потом и говорит матери моей:

— Цены за проезд на юг, Мария Карповна, опять подняли.

— Если б только это! — отозвалась мать. — На юг кто теперь ездит? Дельцы какие — нибудь. Не про нас.

— А ведь придется, Мария Карповна.

— Как это придется? — удивилась мать. — Как я могу детей, невестку бросить?

— На время, на время, но придется.

— Что — то не пойму я.

— А то, уважаемые мои женщины, что капитан Смельков в плен к мятежным горцам попал. И князь их готов отпустить его, если мать за ним приедет.

— Это как же так? — вмешалась Марфа. — Там сражения идут, а мать наша, при пожилом ее возрасте, под пулями должна идти?

— Там помогут ей пробраться и логово этого князя. И если хотите, Мария Карповна, сына вызволить, придется билет на юг вам заказать.

— Так ведь подорожали они, билеты эти! — опять вмешалась Марфа.

— А я вам на дорогу денег дам из причитающихся Смелькову по контракту.

— Да хоть бы и не было денег, я пешком дойду!

— Вы про контракт сказали? — заинтересовалась Марфа. — А разве пленному жалованье полагается?

— Контракт заключен «пожизненно», то есть до гибели. А там — только похоронные. А если в плену, значит, жив и деньги на бочку.

Все это я себе так ясно представил, будто сам там был. А мать поднялась, чтобы собраться в дорогу, Марфа ей путь преградила, руки расставила.

— Не пущу вас, матушка! Как внуки без бабушки будут?

Мария Карповна усмехнулась:

— С чего это ты, милая? Или деткам без отца легче будет? За ним ведь поеду — то. Говорят, отпустят со мной. Или какой другой у тебя расчет меня удерживать? По контракту за пленного надежнее получать?

— Ну что вы, матушка! Разве я могу?

— Можешь, можешь, милая! Все можешь…

И пошла собираться матушка.

Командир принес деньги и билет на южный поезд.

В поезде матушке покойно было. До позиций осаждающих город войск она на попутной машине подъехала, а дальше проезда уже не было.

Белые дома издали ей такими мирными показались, все с садиками. Перед ними поле травы скошенной. Свежим сеном пахнет. И стога мать увидела нетронутые. Тихо, и будто и нет здесь никакого сражения. Это я все сам увидел, когда мать меня «за ручку» обратно вела. А меж тем над полем как бы раскинута незримая убойная сеть. И не то поет, не то воет. И по каждой ее невидимой нити свинцовая пуля летит, притом в обе стороны. А ужалит кого визжащая тварь — или смерть, или увечье…

Но словно кто снял в один миг смертоносную ту паутину, едва появилась на поле бесстрашно идущая, чуть сгорбленная женская фигура в темном платье и черном платочке на голове.

Знали обе враждующие стороны, что это мать за сыном идет. И смолкли ружья, захлебнулись автоматы, замолкли пушки. Все отдали дань материнскому чувству. Соблюдался враждующими горцами их «Закон гор».

Свободно мать ко мне прошла. Не бывало такой практики в прежних войнах. Не знали законов таких!

И нашла меня мать в подвале, грязного, обросшего. И на шею мне бросилась, первая мать, за первым пленным сыном пришедшая.

— Постирать бы одежонку твою, — сквозь слезы говорила она.

— Меня самого постирать надо, — отвечал я ей и думал: отстирается ли душа моя перепачканная?..

— Так давай, сынок, сразу и двинемся обратно.

— Никак нельзя, мать добрая, — сказал горец, нас стороживший. — Сам князь будет пленного с матерью на свободу выпускать.

Что поделаешь, пришлось ждать. И он явился, сопровождаемый фотографами и видеооператорами. На широкую ногу собрался князь свою гуманность показать, в разбое обвиняемый. Спектакль на весь неомир задумал. И явился он на это представление не в военной форме, а в щегольском вечернем костюме, в сверкающей белой манишке и с галстуком бабочкой, будто с эстрады сошел или щеголь с бульвара забрел.

— Ну как вас, матушка, не обидел ли кто в пути? — заботливо спросил.

— Благодарю, ваше сиятельство, добралась хорошо. Обратно тороплюсь, вы уж извините.

— Рад был вас тут повстречать. Жаль, только повод не тот, как хотелось бы.

— Какой еще повод, сиятельный князь! И этого вполне хватит.

А князь петушился, павлиний хвост распустил, не столько перед матерью, сколько перед фото- и видеокамерами: ведь на весь неомир его видно и слышно.

— Вот вы сейчас нейтральную полосу перейдете. Никто вас не тронет, потому что вы вся в черном, а сын ваш непутевый пусть белый флаг в руках несет.

— Что — то не пойму я. Черный да белый цвета — это вроде, слышала я, цвета пиратские.

— У них на черном фоне белый череп с костями. А у вас не так будет.

— Да кто его знает, как будет! Разве в будущее заглянешь?

— А вы каждую ноченьку туда смотрите.

— Это как же? По гадалкам не хаживаю.

— Нет, без всякой мистики и обмана. Слышали ли вы о древних пророках, о прорицателях дивных?

— Да где уж мне о них знать!

— А любопытно, мамаша. О будущем они вещали, на звезды глядя.

— Астрология, что ли? Да врут они, астрологи эти!

— Не скажите. А вы сами в звездное небо вглядывались?

— Девкой была, любовалась звездочками, как и подружки мои.

— А вам невдомек, что видите вы те звезды, которые сотни лет назад горели, а то и тысячи, миллионы, даже миллиарды. И свет от них, от разных по возрасту светил, к вам летел с предельной для него скоростью, долго?

— Чудно что-то.

— А вы послушайте. Если разберетесь, то поймете, что, глядя в небо ночью, видите вы раскрытую Книгу Бытия. Все в ней записано, и что было, и что будет. На первой ее странице умещаются только те звезды, которые в наше время вместе с нами живут. А из толщи остальных страниц смотрят на вас звезды древние. И среди них множество подобных нашему солнцу и около них такие же обитаемые планеты, вроде нашей. И так неожиданны были эти мудрые рассуждения князя, что я крепко их запомнил, потом с выступлениями князя на видеоэкране уже в госпитале сопоставлял, когда он призывал к долгой многолетней войне с налетами разбойными на мирные города за пределами своего края и быстрым отходом обратно в горы. А рассуждал тогда о звездах, как профессор какой!.. Заслушаешься…

— А к чему это, ваше сиятельство князь? — старенькая моя спросила.

— А к тому, мамаша, что по единому для всех галактик «Закону развития» на планетах у далеких звезд не только наше время, которое мы с вами переживаем, но и грядущее наше давным-давно прошло. И свет их до нас доносит то, что там было, а у нас еще когда-то произойдет. Вот кто это сумеет понять, тот узнает грядущее.

— Чудно, чудно это, князь мудрый! Не нашего женского ума это дело.

— Не скажите. Прорицательницы-пифии как раз женского пола были.

— Не дал мне Бог такого дара. Я к вам шла, что будет, не знала, вернусь или нет.

— Раз я сказал, то вернетесь.

— А вы-то сами тоже по звездам гадаете?

— Если б я мог! — вздохнул князь. — Это наука целая! Но кое-что и я чувствую. Большую беду предвижу. Горы щебня вместо домов, кровь, гарь и дым повсюду. Вот что я по звездам или без звезд угадываю. И смерть пошлю в далекие ваши города, и атомные станции ваши могут и сами взрываться, и с чужой помощью. Вот так!

— Так зачем вам на это идти, прости Господи, князь?

— Раз в бездне звездной случилось, и у нас произойдет. Все по воле Аллаха. То знаю!

Я как про атомные станции услышал, у меня дух захватило. Но тогда молчал, штаны рукой поддерживал.

— А с вами, мамаша, приятно было поговорить. Вот вы сына уведете, война для вас кончится, если он сдуру опять драться не полезет.

— Не дам я ему того сделать, не дам!

— Вот на том спасибо. Забирайте своего полысевшего молодца, дайте ему в руки белый флаг и идите с Аллахом.

— Не могу я белый флаг нести, — буркнул я. — Штаны держать руками надо.

— На, возьми мой поясок, горский с серебряной накладкой.

— Лучше веревочку какую, а то спросят, за что в плену серебром наградили?

— И то верно. Верните ему, — приказал он своим боевикам, — его собственный пояс. А пуговицы уж пусть жена пришивает. Прямо на тебе, чтобы нас не позабыл и больше в пекло не лез.

— Спасибо, ваше сиятельство князь, и за сына, и за беседу умную.

— Да что в ней особенного. Обычная интеллигентность.

На том и закончились проводы мои, первого пленного, отпущенного с приехавшей за ним матерью. Шли мы с нею по скошенному полю. Травой пахло. Окопов, осаждающими выкопанных, впереди не видно, а позади — дома — краса, сады. И сетка визгливая молчала все время, пока мы с матерью по нейтральной полосе шли. А потом без нас снова началось кровавое противостояние с воем свинцовых пуль. Встретила нас дома Марфа. Обрадовалась вроде матери моей больше, чем мне. Расспрашивать, как со мной такое случилось, даже и не стала, только задала всего один вопрос:

— И что же, теперь контракт твой с враждебными князю горцами закончился? Больше по нему ничего не причитается? Или ты опять обязан к ним ехать, контракт-то пожизненный, а ты живой.

— Нет, — ответил я, — меня туда калачом не заманишь.

— Ну то-то! Командир тут о тебе справлялся.

Командировочное предписание его отметить у князя не удалось. Предпочел не показывать. Это мне пришлось объяснять командиру, когда он, узнан о моем возвращении, ко мне явился.

— Что ж в часть не показался, не отметился? — строго спросил он.

— Да я вроде теперь свободный.

— Мать тебя из плена освободила. Это верно. А от военной службы и присяги тебя никто не освобождал. Принимай, Ваня, завтра танковое звено. Приказано нам наготове быть.

— Что? Опять в столице нелады?

— Не могу ничего сказать, капитан. Выполняй службу, коли из командировки вернулся, а об утрате командировочного предписания объяснение напишешь.

— Будет сделано, — отрапортовал я.

И потянулась прежняя лямка. Учил неоперившихся птенцов, зачисленных в мои экипажи. Народ иной пошел. Все расспрашивали, как бы наняться к горцам или к кому иному. Монеты у них на первом месте, а присяга вроде формальности. Никто ее всерьез и принять не хочет. А там, на юге, в горах атмосфера так накалилась, что центр крепко недоволен был князем, которого сами и вооружили до зубов танками, бэтээрами, орудиями всех родов, оставленными ему и доставленными из — за рубежа иностранными радетелями. По-мирному разговаривать с ним не захотели. И высшие спесивые генералы говорили: неспособны, мол, недовольные князем горцы с ним разделаться, а вот с нашей армейской доблестью за два часа один десантный полк все дело покончит и князя мятежного на блюдечке с голубой каемочкой президенту поднесет для верноподданнического ему поклона. И чтобы план этот быстротечный осуществить, получил наш командир приказ: в полном составе отбыть на юг к знакомому мне городу. И я, как со столицей их знакомый, на особом счету числился. Казалось бы, генералам нашим горький опыт несогласных с князем горцев стоило бы учесть. Я-то помнил, как танки нашего звена спереди и сзади загорелись. И я был взят там голыми руками. Но командованию приказывать привычнее, чем мыслить. Не три моих танка, как в прошлый раз, а сразу три сотни вырвались по первому снегу в город на его узкие улицы, где не развернуться. Каждый домик красивый с садиком — огневая точка, каждый житель через минуту — боевик! И загрохотали по узким улицам триста танков, а мой танк, как ведомый капитаном, с городом знакомым (печально знакомым!), первым шел, «прорывался». Собственно, и прорываться-то не приходилось. Сопротивления и не было. Доехал я до площади дворца князя и увидел перед собой свою ТРЕТЬЮ баррикаду.

Помнил я первую, когда девушка белокурая с цветами сбежала с нее и танк мой обезоружила. Вторая баррикада колючей проволокой окружала Белый дворец, который я из пушки расстреливал. Передо мной была менее мирная, третья баррикада, ощеренная стволами противотанковых пушек и гранатометов, готовых бить в упор. И совсем так, как в столице было, увидел я девушку — горянку, черноволосую и, как и наша столичная, тоже тростиночку…

И в руках сверток несла. И опять дрогнул я, не скосил ее пулеметной очередью. Но не букет цветов приготовила нам красавица гор, а злую горючую смесь. Не броня у нас горела, а разлившаяся по ней липкая жидкость, а нам, внутри оставшимся, предстояло заживо изжариться. Тут уж я как шкуру спасти думал. Люк открыл и выскочил сквозь пламя, охватившее весь танк. Комбинезон на мне вспыхнул. Живым факелом спрыгнул на землю, бросился в неубранный снег и стал по нему кататься. Но смесь была не только прилипающей, но и неугасимой. Пока с танка спускался, в ней выпачкался, как выпачкалась перед тем моя душа в миллионе, полученном за расстрел безоружного парламента. Обгорело на мне все, затушить сам не мог. Кто-то из мирных жителей одеялом, спасибо, накрыл и пламя сбил…

В госпитале только очнулся. Ожоги страшные. Вот с тех пор и мучаюсь, не зная, когда кожа новая нарастет. Говорят, прежде за страшные преступления кожу сдирали…

А прием у горцев был все тот же. Триста танков они в город пропустили и головные, начиная с моего, и арьергардные подожгли, а все средние живьем им достались. Мальчишки вчерашние, в них сидящие, послушно выбрались и в плен сдались. Может быть, надеялись, что и за ними мамы приедут, выручат. А всю танковую колонну горцы «в подарок» от неумных генералов получили. И сколько потом усилий, геройства, подвигов и жертв понадобилось, чтобы стереть тот город с лица земли, завладеть им, разбитым, по которому на этот раз мне и выстрелить не удалось и не то что миллион, а жизнь заработать так и не удалось. А князь из бункеров на видеоэкранах грозил войну в нашу столицу перенести террором. Девушка первая меня собой пленила, а вторая тоже пленила, только обгоревшего, себя потерявшего. Не мне судить, что там потом происходило в этой горской местности и почему с князем тем ничего не сделали. Должно быть, год мне здесь в госпитале лежать, если дотяну до этого срока, а вот что привело меня сюда, рассказал, как умел, молодежи в назидание. А политики и генералы ответят пусть перед народом. Людей жалко. И горцев, и наших… Зачем? Кто велел?»

Главный врач госпиталя, сидевший в первом ряду конференц-зала, рядом с приезжим седобородым профессором из организации «Врачи не знают границ», взошел на возвышение, где стоят стол с магнитофоном, и посмотрел в зал, худощавый, с голубыми глазами за тяжелой оправой очков. В наступившей тишине со двора госпиталя доносился шум машин и скрип тормозов, но в зале никто не шелохнулся — ни люди в белых халатах, врачи и медсестры, ни больные с забинтованными головами, с руками, подвешенными на перевязях, или с палками и костылями. Врач тихим голосом обратился в зал:

— По воле покойного капитана танковых войск Ивана Смелькова мы познакомили вас с его «исповедью». Он записал, находясь в тяжелом состоянии. Он был суров и к самому себе, и к тому, что происходит в соседнем неспокойном крае, ставя неизбежный вопрос: кто виноват во всем том, что случилось, что сломало его жизнь и жизни множества других людей? Пусть каждый из вас сам себе ответит на этот вопрос.

Главный врач хотел еще что-то сказать, но прогремела автоматная очередь. С потолка посыпалась штукатурка.

— Всем сидеть, не двигаясь! — послышался зычный голос.

На возвышение, где стоял главный врач, взошел коренастый, жгуче-черный бородач в военной маскировочной форме, делающей его схожим с лесным хищником, и громко объявил:

— Все здесь сидящие и лежащие на койках в терапевтическом, хирургическом и родильном отделениях вместе с гражданскими лицами, доставленными сюда нашим боевым отрядом с городских улиц, всего тысячи две человек, считаются заложниками. Всех их ждет расстрел, как и шестерых офицеров вражеской армии, захваченных во дворе больницы и уже казненных. Ваша судьба отныне зависит от руководителей Центра, с которыми приказываю главному врачу установить немедленную телефонную связь из своего кабинета.

— Я протестую! — крикнул было главный врач, но замолк, почувствовав ствол автомата, приставленного к его груди.

— Молчать и безоговорочно выполнять мои приказания.

И заросший бородой боевик острастки ради выпустил очередь из автомата поверх голов захваченных людей. Двери зала открылись, и боевики в таких же маскировочных костюмах, как и их главарь, стали вталкивать в зал растерянных, перепуганных людей, схваченных на улицах. Главный врач, грубо подталкиваемый прикладом автомата, стал пробираться через встречный поток, чтобы попасть в свой кабинет с телефонами. Коридор был заполнен пленниками: стариками, женщинами, плачущими детьми. Матери в отчаянии успокаивали их. В зале седобородый иностранный профессор поднялся с места и, не обращая внимания на направленный на него автомат, величаво взошел на возвышение к главарю захватчиков. Он оказался огромного роста, и главарь по сравнению с ним выглядел совсем маленьким, какими рисуют инопланетян из загадочных «летающих тарелок».

— Это заграничный профессор! Не трогайте его, — послышалось из зала.

— Как иностранец протестую, — начал профессор. — Как врач я обвиняю вас! Посмели вы войны приемы перенести преступно на больных. Достойны гнева и презренья вы всех, кто в неомире есть! Я требую освобождения больных и прекращения террора.

— Террор, почтенный старец? Где террор? Террор совсем не здесь, а на полях моей истерзанной войною страны. Я шел сопротивляться вторжению, оставив в сакле мать и жену с лесенкою шестерых детей. Вернулся к яме, к воронке от самолетной бомбы, чернела глубина… и никого в живых. Я сам зарыл проклятую язву на своей земле и поклялся Аллаху над братской могилой отомстить. И не террор несу с собой, а святую месть. Из всех заложников я только тебя, чужой профессор, отпущу на волю, чтоб передал всем, что сделало меня непримиримым!

— Мне не нужна такая воля. Я призван людям помогать. И долг врача с больными быть, хоть под угрозой автомата.

— Ты смел, старик, но дела это не изменит. Обещаю расстрелять тебя последним.

— Позором для меня была б такая милость разбойников, воюющих с больными.

И профессор, так же величественно возвышаясь над всеми, сошел в зал и сел на свое место, на удивление спокойный и невозмутимый. Боевики впустили в зал главного врача. Он обратился к главарю:

— Президента нет сейчас в стране. У телефона в Центре премьер-министр.

— Я предъявлю свой ультиматум. И разъясню, что все задержанные лишь товар, который можно выкупить лишь принятием моих условий: немедленно прекратить войну, оставить в покое наши разрушенные города и села и удалиться из нашего края прочь! Иначе я не пощажу ни матерей, ни их младенцев, отродье врагов заклятых!

И бородатый главарь ушел. Боевики растолкали в дверях проход для него. В зале раздались женские рыдания. На улице слышалась стрельба.

— Не падайте духом, друзья! Военные спешат нам на помощь, и ими уже окружен город, — стараясь быть услышанным, произнес главврач.

В уродливые формы вылилась затянувшаяся на долгое время всеми отвергаемая война, когда в ход пошли разбойничьи приемы, направленные не на военных, не на противника, а против беззащитных людей, с убийствами из-за угла подложенными бомбами и бандитскими налетами. В безумстве противостояли гордость и жестокость горцев и упорство генералов, жаждущих славы, сносивших до основания города, где мирные жители гибли от бомб, снарядов и рухнувших своих домов. И так же, не зная для чего, умирали там вчерашние школьники, не научившись у разделивших их участь убивать. Вопреки воле полуторастомиллионного народа, якобы ради его величия, за его счет велась грязная война, и не понимал народ ни причин ее, ни цели. Как выпущенный из бутылки джинн, война начинала жить сама по себе, и правители, начав, не способны были ее остановить. Как точно звучит предсказание Нострадамуса в 7–м катрене его третьей Центурии:

Весь мир потрясает Природа иль гений.
Руины на месте былых городов.
Рыданья и слезы звучат в песнопеньях,
И плач матерей безутешных и вдов.

Новелла пятая. Распутье

о нашем мире в третьем тысячелетии

Три солнечных цикла минуют с тех пор,
Конца Октябрей ждать в году двадцать пятом.
Богатство дельцов, когда вновь станет свято.
«Реформам развальным» — суров приговор.

Нострадамус. Центурии, III, 77. Перевод Наза Веца

Ночь на 12 июня 2025 года Евдокия Николаевна Ильина, сестра президента Общей России, вся в слезах приехала не в свою московскую квартиру, а к старшему сыну Сергею Александровичу Ильину. Все они были Ильины, поскольку покойный муж Евдокии Николаевны, женясь на сестре Героя Земли Владимира Ильина, в знак безмерного своего уважения к нему принял фамилию жены.

Старший их сын, Сергей Александрович, капитан III ранга, только что вернулся из плавания и ничего пока не знал.

Для него шоком были слова матери, что Владимир Ильин смещен с поста президента генералами, создавшими в нарушение Конституции генерал—директорию.

Мать только рукой махнула.

— Владь покинул свою летнюю резиденцию под Москвой и приехал ко мне на дачу, — сквозь слезы говорила она. — Я ведь сохранила его комнату в мезонине. Она была ему дорога по воспоминаниям о Лине Армст. Он недавно вернулся с мыса Канаверал, где стоит ее памятник. Ни одного года не пропустил!..

— Но почему ты не осталась с ним, мама?

— Он отослал меня к тебе. Уверен, что ночью будет взят неоопричниками, и не хочет, чтобы я видела это, — и она заплакала навзрыд.

— Да как они посмели! — горячился Сергей. — Героя Земли, спасшего планету от столкновения с кометой, трижды избранного президента, который вывел страну из периода тяжких испытаний и войн! Хватать его, как уголовника! Да я первый пойду к дворцу!

— Никуда ты не пойдешь. Он запретил. Он тверд, не пал духом.

Военный моряк с трудом сдержал себя. Наказ дяди, служившего ему высшим авторитетом, был нерушим.

Владь Ильин расхаживал по опустевшей даче, спускался с веранды в ухоженный сестрой цветник. Одного за другим встречал подъезжавших соратников, с кем вместе правил Страной, восстановил промышленность, вернул плановое хозяйство, помог всегда шедшей в первых рядах прогресса науке, поднимал высокую и самобытную культуру. Сам он отказался от всех привилегий. Вслед за ним это сделали и его товарищи по совместной титанической работе.

Всех их Владимир Ильин отсылал обратно.

— Поезжай домой, — говорил он каждому. — Мне здесь ты ничем не поможешь, а себя подставишь. А ты еще нужен и стране, и мне.

С тревогой покидали они стоявшую на взгорье дачку на улице Великого композитора.

Когда совсем стемнело, Ильин поднялся в свою былую комнату в мезонине.

Всю ночь глядя на звездное небо, он вспоминал свою Лину, с которой летал меж ними ради людей Земли.

А вот там, в лесу, на покрытой ромашками полянке, они вместе слушали пение соловья. Лина с редкой непосредственностью восхищалась его трелями.

Он удивлялся:

— Разве в Америке нет соловьев?

— Может быть, в Канаде. Она своими березками так похожа на вашу Россию. А в Штатах, видно, для соловьев слишком жарко, Ведь Нью-Йорк южнее Стамбула.

Они вспоминали об этом, когда приближались к ядру кометы Кара.

Ильин теперь заметил, что звезды гаснут, словно заслоняемые дискообразным телом, и загораются вновь, когда оно проходит.

Неопознанный летающий объект? Сколько он слышал, читал и скептически спорил о них, а вот теперь видит загадочный диск своими глазами.

Пилоты «летающей тарелки», разбившейся в штате Нью-Мексико в 1947 году, препарированные в лаборатории Пентагона, оказались бесполыми биороботами. Их засняли на кинопленку, рассекреченную еще в XX веке. Но Ильин считал это подделкой.

А между тем замеченный им объект подлетел к абрамцевскому лесу и, сделав непостижимо крутой вираж, опустился на поляну с могучим дубом с одной стороны и удивительным семейством пяти березок, растущих из одного корня, с противоположной.

Неведомый исследовательский зонд перешел из одного параллельного мира в другой, как бы спустившись с верхнего этажа трехэтажного дома на средний.

Три опоры примяли белые ромашки с пятнами голубеньких незабудок. Крышка люка откинулась, оттуда появилась лестница и коснулась травы. Потом в проеме показался седобородый старец и, не воспользовавшись лестницей, взмахнув, как крылом, серебряным плащом, словно не ощущая тяжести, пролетел над ступеньками, потом над частью лужайки и опустился около пяти березок, улыбнувшись им.

Через приборчик, висевший у него на груди, он отдал распоряжение появившемуся в люке уродцу с треугольной, заостренной книзу головой, огромными, косо поставленными глазами и крохотным подбородком. Биоробот захлопнул за собой крышку, поднял аппарат в воздух, и тот исчез, перейдя в другое измерение.

Навстречу друг другу по улице Великого композитора шли два человека из разных параллельных миров и сошлись неподалеку от скромной дачки на взгорье.

Пришелец сразу узнал всемирно известного еще четверть века назад Героя Земли, крепкого, коренастого, круглолицего, с запоминающейся улыбкой и с заметной теперь проседью на висках:

— Герою Земли, президенту, сердечный привет мудрецов!

— Уже не президенту, — горько усмехнулся Ильин.

— В архивах есть такая запись. За вами прилетел в ваш мир, о том, что ждет вас, зная.

— Я не понял, о чем вы говорите, но позвольте предложить вам пройтись со мной хотя бы в ближайший парк прежней усадьбы.

Он хотел увести старца подальше от сфокусированных на даче подслушивающих лучей.

Пришелец кивнул в знак согласия.

Шли молча. Разговаривать пока было трудно: Ильин повел старца извилистой тропкой к берегу речки. Они перешли ее по железнодорожной насыпи, под которую она ныряла. Карабкались по крутому склону возвышенности и, наконец, не достигли плотины пруда. Перейдя ее, оказались в парке. В конце аллеи виднелся прежний помещичий дом с колоннами.

На берегу нашлась удобная скамейка.

— Я узнал вас, почтенный Наза Вец, увидев с веранды, и поспешил навстречу. Всегда принимал вас за выдумку, позволяющую автору решить свои задачи. И никак не ожидал, что буду сидеть рядом со сказочным персонажем на берегу пруда, где горевала сказочная Аленушка о своем братце Иванушке.

— Но Васнецов-художник сказкой реальное горе показал.

— Но вы—то не рисунок, а живая плоть и кровь, притом как будто нестареющая.

— Сомненья ваши мне понятны. Живой пред вами Наза Вец. А потому я не старею, что лишь на краткий миг являюсь к вам, былую Летопись листать. Я остаюсь самим собой в безвременье между мирами. Мое же время отмечает биенье сердца моего. «Моих часов» пройдет немного для перехода в другой век.

— Что привело вас в наши годы, и как нам удалось найти меня?

— Случилось это в неомире, в глубокой древности его. Я прочитал о вас в архивах. Ведь нам придется пережить все что у нас происходило, пройдя сквозь Времени Слои. Осталась там для вас программа. Записан даже ваш захват и леденящая расправа на подготовленном суде. Мы ход истории изменим, доставив вас в наш неомир.

— И вы хотите, чтобы я, себя спасая, покинул свой несчастный мир?

— Однажды вы спасли его, а также наш соседний неомир. В веках былых искал Героя, планету взялся б кто спасти, а он сидит со мною рядом в преддверии суда над ним. Вы слишком дороги планете, чтобы позволить вас убрать. Вы замахнулись на такое, что вас аннигилятор ждет.

И Наза Вец припомнил Ильину, как не раз случалось в мировой истории, когда высшие достижения науки использовались в самых мрачных целях. Так, в начале третьего тысячелетия получение учеными антивещества, прежде всего, попало к военным, как средство уничтожения. На объект выпускался луч античастиц, и они, соединяясь с частицами вещества, из которого состояли машина, дом или человек, превращали его в кванты вакуума, то есть в пустоту. И воздух схлопывался там со щелчком.

— В суде воспользуются этим, как было в древности у нас! Мы обойти должны ту запись, хранят что Времени Слои.

— Меня хотят судить, чтобы расправиться со мной. Они считают это не труднее, чем запретить память об Октябрьской революции. Называют ее мятежом, забыв, как она потрясла тогдашний мир, заставила владельцев фабрик и заводов пересмотреть отношение к людям, работающим на них, сделать их жизнь лучше. Лишь бы не вздумали они идти вслед за Октябрем к мировой революции. Но запрет этот курьезно напоминает древний наказ властей забыть о Герострате, сжегшем храм, чтоб помнили его. И запрещенное имя стало незабываемым, — увлеченно, даже горячо говорил Ильин.

— Не сможет сделать это суд. Но вам от этого не легче.

— Они хотят запугать своим судом народы мира. Но как бы им самим не струсить, — запальчиво пригрозил Ильин.

— Я уважаю вас, Ильин. Я счастлив, что нашел—таки Героя. Судить не просто президента, который в юности планету спас.

— Но я не в прошлое гляжу, а постараюсь вскрыть грядущее на затеянном ими суде, всему миру показать тяжкую судьбу человечества.

— Позвольте с вами мне вернуться. Близ дачи заберет меня мой зонд.

Обратно шли другой дорогой. Миновали помещичий дом—музей, хранивший романтику XIX серебряного века и память великих художником и музыкантом.

У калитки, где они встретились, их ждал «черный ворон» и стражи под стать ему в черных формах.

Офицер строевым шагом подошел к Ильину и, нагло глядя ему в лицо, напыщенно произнес:

— Обвиняемый Ильин! Вычислить, где вы находитесь, не так уж трудно. Генерал—директория лишила вас свободы и отдает под Гласный Суд Высшей власти правового общества.

— Всегда готов воспользоваться правами обвиняемого, чтобы разоблачить незаконную «кувырк—директорию», — спокойно произнес Ильин.

— Надеть на него наручники! — приказал, потеряв самообладание, офицер. — И сообщника его схватить. Обласкать пучком при сопротивлении!

— Сопротивляться нужно вам, — загадочно произнес Наза Вец и на глазах ошеломленных «неоопричников» растворился в воздухе.

— Кто осмелился аннигилировать его без моего приказа? — закричал взбешенный офицер

— Но, капитан, — возразил один из черных стражей. — Посмотрите, как далеко находится лучеиспускатель. Он оттуда не достанет.

— Но человек не может сам собой аннигилироваться. Считать, что сообщник Ильина уничтожен при попытке к бегству.

При этих словах Ильин, садясь в «черный ворон», усмехнулся. Он—то знал, что пришелец из неомира не перестал существовать, а перешел в другое измерение.

Офицеру это не понять, и объяснять ему Ильин не стал.

На видеоэкране за ходом заседания военного трибунала взволнованно следили сестра Ильина Евдокия Николаевна и старший ее сын Сергей Александрович. Младший Дмитрий, еще студент, был на преддипломной практике.

Генерал—директория стремилась «судебным спектаклем» угодить нефтяным магнатам в расчете на их финансовую помощь.

Заседание проходило на крытом стадионе, на футбольном поле, застланном гигантским ковром, расставлены были ряды стульев дополнительно к переполненным трибунам, чтобы вместить до ста тысяч зрителей.

На временной эстраде, где порой выступали любимцы публики, сейчас стоял покрытый военным знаменем стол с тремя троноподобными креслами для высоких судей. Справа от стола возвышалась трибуна прокурора. Для защиты такой трибуны не было, поскольку Ильин отказался от адвокатов, и вместо нее там виднелась железная клетка для обвиняемого, как для дикого зверя. Вплотную к ней примыкал какой—то сложный аппарат с раструбом, направленным на скамью подсудимых.

Туда и ввели недавнего президента, сняв с него наручники только в клетке.

Переполненные трибуны взволнованно гудели. Люди вскакивали с мест, чтобы лучше разглядеть знакомого по портретам президента.

Но если в крытом стадионе собралась на трибунах сотня тысяч человек, то пикетчиков вокруг стадиона и на прилегающих улицах было неизмеримо больше.

А у видеоэкранов не только в Общей России, но и во всем мире следили за процессом миллиарды людей.

Ильин не знал состав военного трибунала, но был внешне спокоен и уверен в себе, как и подобало не признавшему своего смещения главе крупнейшего в мире государства.

Пристав суда в украшенной позументами форме, отвечающий за порядок в столь огромном «зале», зычно объявил:

— Суд идет! Всем встать! Раздался шорох встающих зрителей.

В доме сестры Ильина военный моряк тоже вскочил, взволнованный и сердитый. Евдокия Николаевна сделала усилие встать, но бессильно опустилась в кресло.

На возвышение один за другим поднимались трое судей в шитых золотом мантиях, все в традиционных шапочках с квадратной тульей.

Генералы Никитин, Алексеев. Их недавно дядя награждал, — узнавал моряк.

Но когда третий занимал председательское место, Сергей замялся.

— Что такое? А это кто? — заволновалась его мать.

— Это вроде Муромцев, седой бородой оброс. Бывший командующий армией, отстраненный за провал операции.

— Кто его сместил?

— Дядя, конечно, как верховный главнокомандующий.

— Ну вот! — воскликнула Евдокия Николаевна. — Они судей таких подобрали, чтобы им личные счеты с президентом свести.

— Что ты, мама! Состав судей прямо сказочный! Муромцеву не в кресле сидеть, а на тяжелом боевом коне богатырском. Справа — не Никитин, а сам Добрыня Никитич. А слева не Алексеев, а Алеша Попович! Таким богатырям, кому судьба Общей России вверена, не уронить се достоинства и не забыть дядиных заслуг.

— Сказочкой меня утешить хочешь, Сереженька? А я не згаю, что и думать. И зачем эта помпезность? Крытый стадион, клетка!

— Это для интереса видеозрителей во всем мире. Новой генерал—директорин надо показать, что они демократичны и третью судебную власть закона над собой признают. Да и с себя ответственность снять, на трибунал переложить.

— Да так ли это? — сомневалась Евдокия Николаевна.

Бородатый председатель, в прошлом армейский генерал, призванный генерал—директорией возглавить юристов трибунала, величаво занял свое кресло:

— Обвиняемый Ильин. Назовите свое имя. Ознакомлены ли вы с обвинением прокурора?

— Ильин, как вы только что сказали, ваша честность. Владимир Николаевич, президент Общей России, незаконно замененный в нарушение конституции генерал—директорией.

— Я протестую! — вскочил со своего места прокурор, щуплый человек в слишком просторной для него мантии. — Обвиняемый должен однозначно отвечать на заданный вопрос, а не оценивать политические события, приведшие его на скамью подсудимых.

— Протест отклонен, — неожиданно для семьи Ильиных, да многих других объявил председатель. — Обвиняемый Ильин отказался от адвокатов и получает все права защиты, которая может рассматривать любые обстоятельства, касающиеся подзащитного.

— С обвинением я ознакомлен, — невозмутимо продолжал Ильин, — и оцениваю его как судебный подлог, искажающий мои истинные действия и их мотивы, выдаваемые за измену Родине.

— Я протестую, — снова закричал военный прокурор. — Обвиняемый спутал, кто сидит за решеткой, а кто требует для него смертной казни через аннигиляцию.

— Протест отклонен, — объявил председатель, — продолжайте, обвиняемый Ильин.

— Что за аннигиляция? — забеспокоилась Ильина.

— Видишь ли, мама, — стал объяснять Сергей Александрович. — Это последняя выдумка военных наделить трибунал правом расправы с осужденными в зале суда.

— Как? Прямо здесь? У всех на глазах? — ужаснулась Евдокия Николаевна и побледнела, схватившись за сердце.

— Мама, мама! Что с тобой? — заволновался Сергей. — Валидол нужен! Я сбегаю к Диме, принесу. У них наверняка есть!

И он выбежал в соседнюю квартиру. Вернулся вместе со школьным другом Никодимом, ныне солидным, вальяжным чиновником номенклатурном ранга.

— Вызывай, Сергей, «скорую помощь», — распорядился тот. — А вы, Евдокия Николаевна, голубушка, под язык положите. Мне всегда помогает.

Сергей вернулся понурым, озабоченный.

— «Скорая» не может приехать. Все улицы забиты пикетчиками.

— У матери сердечный приступ, а ты про пикетчиков! — возмутился Никодим. — Придется самому за дело взяться. Знаю одно воробьиное слово. Телефон у Маши в комнате?

— Да, она с ребенком на даче. Хорошо, я к ним не успел уехать.

Через коридор доносился разговор Никодима в повышенных тонах. Вернулся победителем.

— Вот то—то! Добился вылета санитарного вертолета. Врачам вразумил. Согласился эскулап кабинетный спуститься по гибкой лестнице к нам на балкон. А вам, Евдокия Николаевна, пока врач к вам летит, хочу сказать, как человек осведомленный по своему служебному положению, что все это — БАЛАГАН. На некоторых показательных судах двадцатого века порой вместо обвиняемых актеры стояли. Вот так-то.

— Но ведь Владь наш не актер! — возразила Евдокия Николаевна.

— Не ждите ничего, кроме условного приговора, для очистки грязи, налипшей на генеральские мундиры директории. Ну как, валидольчик времен Гиппократа не помог?

— Нет, Дименька, видно, врача надо, — отозвалась больная.

На видеоэкране проходил допрос свидетелей обвинения. Они должны были доказать безусловный вред решений президента о переходе от сжигания топлива к нетрадиционному получению энергии. Свидетели говорили длинно и сложно. Особо подчеркивали непомерные затраты и обострение международных отношений, грозящее мировой войной.

Свидетели защиты признавали вред, наносимый природе от нефтепроводов, дающих течь, или нефтеналивных танкеров, садящихся на мель, загрязняя моря и побережья.

Особенно убедительно звучали слова академика Грушева, говорившего о влиянии «парникового эффекта» из-за скопления углекислоты в верхних слоях атмосферы. Солнечные лучи пропускались ею, а тепловые излучения Земли в космос задерживались, перегревая планету.

С балкона, куда вышли молодые люди, была видна запруженная улица, напоминающая причудливую мозаику из бесчисленных голов.

— Чепуха это все на стадионе. Только для вида, обмана и собственной выгоды генеральской, — убеждал Никодим.

Откуда-то донесся нарастающий треск.

— Вертолет! — победно воскликнул Никодим. — Вот что значит воробьиное слово!

— Нет, друг Дима, это танки. Вызвали-таки их генералы директории. Испугались суда толпы над ними.

Действительно, с балкона было отлично видно, как в плотную массу народа стали втискиваться танки.

— Что это у них на прицепе? — удивился Никодим, поправляя модные очки.

— Вроде полевые кухни, — ответил Сергей. — И по две штуки! Это надо же!

— Такое говорит о многом, — серьезным тоном заключил Никодим.

Народ расступился перед грозными машинами, которые привезли им не разрывающиеся среди них снаряды, а горячую пишу.

На передках походных кухонь гордо восседали солдаты в белых халатах, надетых поверх маскировочных костюмов, в белых поварских колпаках вместо фуражек.

И вскоре пошли в ход солдатские котелки, а люди в толпе, уплетая похлебку, посмеивались:

— Видать, котелки у военных начальников правильно варят, раз они в ответ на генеральский приказ похлебку нам прислали.

— Ешь, ешь! Рассуждают там, в крытом стадионе. Матч заканчивается.

— Каков конец-то будет?

— Это от нас, братцы, зависит! Отсюда к дворцу пойдем, с генералами глаз на глаз поболтаем.

Молодые люди на балконе, конечно, не слышали этих разговоров внизу, но шум вверху услышали, а вскоре увидели и вертолет над крышами домов.

Размах вращающихся крыльев не позволял ему подлететь к балкону одиннадцатого этажа, и он завис над четырнадцатым этажом, сбросив вниз гибкую лестницу. Она оказалась в нескольких метрах от балкона.

— Он не попадет к нам, не попадет, — в отчаянии говорил Никодим.

Из-за поднятого вращающимися крыльями шума его панические слова не были услышаны, а человек в белом халате уже спускался по лестнице.

Сергей жестами давал знать вертолетчику, как ему пододвинуть машину, чтобы конец лестницы пришелся перед их балконом. И делал это, словно помогал крупному грузовику, пятясь встать в нужном месте.

— Прямо моряк с парусника! — восхищался Сергей.

— Видно, клятву Гиппократа давал, настоящий человек, — не слыша друга, похвалил врача и Никодим.

Человек в белом халате с сумкой через плечо оказался перед балконом, но далеко от него. Это не смутило смельчака. Он стал раскачиваться на конце лестницы, как в детстве на качелях.

Улучив момент, когда оказался над балконом, он спрыгнул с лестницы, подхваченный молодыми людьми.

— Где больной? — бросил он, входя в комнату, откуда слышался гневный голос прокурора, произносившего обвинительную речь.

— Выключить, — распорядился врач.

— Никак нельзя, дорогой доктор, — запротестовала Евдокия Николаевна. — Он сейчас будет речь держать как защитник. А это для меня важнее всяких лекарств.

— Ильина, сестра Владимира Николаевича, самого президента, — шепнул врачу Николай.

— Тогда оставить видео, — распорядился врач.

Он вернулся из ванной комнаты, где вымыл руки, и достал из снятой с плеча сумки баллончик высокого давления, впрыскивающий лекарство через поры тела, вместо шприца.

С видеоэкрана, отчаянно жестикулируя, говорил прокурор:

— Заканчивая свою обвинительную речь, утверждаю, что злонамеренные действия бывшего президента Ильина доказаны всеми свидетельскими показаниями. Непомерными тратами на утопические проекты замены веками зарекомендовавшей себя энергетики только солнечной, забыв, что солнце светит только днем, а греет только летом, он нанес непоправимый вред международным отношениям Общей России с богатыми странами, нашими кредиторами. Мы видим в клетке злейшего врага страны, изменившего Родине, заслуживающего аннигиляции, на которой я и настаиваю.

— Дикари! — воскликнул задержавшийся врач и процитировал:

«Умом не поверить,
А сердцем вовек,
Что хуже нет зверя,
Чем зверь—человек».

— Слово предоставляется защитнику, коим является сам обвиняемый Ильин, — объявил бородатый председатель.

Врач, словно забыв о висящем в ожидании над домом вертолете, сел рядом с молодыми людьми перед видеоэкраном.

В комнате зазвучал твердый, уверенный голос Ильина:

— Уважаемые высокие Судьи! Мне не представляется трудным опровергнуть шаткие основы обвинения. Никаких непомерных затрат произведено не было, дело пока ограничилось рассмотрением проектов установок нетрадиционного получения энергии без сжигания топлива. Этого уже оказалось достаточным, чтобы убрать президента, поддерживающего новаторов, и обеспокоить прибыли торговцев нефтью и другими видами горючего во всем мире. Судебный процесс — неприкрытое служение интересам магнатов, думающих лишь о своей сиюминутной выгоде и барышах, а никак не о судьбе потомков через сотни лет. Создаваемый же современной энергетикой «парниковый эффект» ведет к перегреву планеты, таянию океанских льдов и горных ледников. Это повлечет за собой наводнения, сравнимые со вторым всемирным потопом. «После нас хоть потоп», — говорил беззаботный французский король. С него ли нам брать пример?

— Если б с него! — вставил врач.

— Природа уже сигнализирует бездумным людям. С конца двадцатого века по планете прокатывается волна страшных наводнений: в Китае — затопленный Шанхай, как Петербург времен Петра, Бангладеш, в России близ Астрахани, в Америке, затопляя чуть ли не целые штаты, даже в Канаде! Они унесли миллионы человеческих жизней (ведь это же население целых стран!), разрушены дороги, мосты, здания. А нам как бы все нипочем! Безучастно слушаем таких ученых, как выступавший здесь академик Грушев, словно уполномоченный самой Природой защищать ее. Разговор о периодичности солнечного излучения идет от невежества и незнания принципов новых энергоцентралей. Они будут походить на обычные гидростанции, но без затопления плодородной земли и городов. Эти «моря» заменятся подземными герметическими водохранилищами, где, питая гидротурбины, вода будет находиться под давлением десятков атмосфер, как бы подпертая несуществующей плотиной полукилометровой высоты. И даровую силу, приводящую в действие насосы, даст Солнце. Оно неравномерно нагревает атмосферу, вызывая ветры. А те вздымают океанские волны. Поплавки же, качаясь на них у побережий, отдадут через насосы энергию воде подземных водохранилищ, которая ринется, передавая обретенную от солнца силу, на лопатки гидротурбин, через генераторы превращая в электрический ток даровую, экологически чистую и совершенно безопасную энергию. Имея такую возможность, надо думать о будущем, а не жить по принципам французского короля за счет своих праправнуков! Разве мысли эти — измена Родине?

— Как говорит, как говорит! Словно поэму читает! — восхищенно воскликнула Евдокия Николаевна и обратилась к врачу:

— Вы уж простите, доктор дорогой, если не ваши лекарства, может быть, помогли, а, его слушая, почувствовала, что отпустило меня.

— Вот и хорошо! — сказал доктор. — Полечить бы всех этих генералов, — кивнул он на видеоэкран.

— И ведь без всяких бумажек говорил! — отметил Никодим.

Председатель объявил перерыв до следующего утра, когда будет вынесен приговор. Суд удалился на совещание.

— Судя по тому, что творится на улице, нелегко им будет выносить приговор, — и врач посмотрел на балкон.

— А как же аннигилятор? — вспомнила Евдокия Николаевна.

— Мама, не надо об этом, — вмешался Сергей. — Вызванные генералами танки привезли походные кухни с едой для пикетчиков. Это что—нибудь да значит!

— Несомненно! — подтвердил врач. — Однако машине «скорой помощи» проехать не удалось. Только под небесами дорога свободна. Придется сейчас туда лезть. Может быть, с самого верхнего балкона?

— А я сообразил зацепить конец лестницы за перила балкона, когда вы спрыгнули, — сообщил Никодим.

— Вот за это спасибо! — обрадовался врач, а я и не подумал, как мне возвращаться.

— Вам бы под парусами ходить, по реям лазить, — говорил Сергей, прощаясь.

— А я и плаваю по водохранилищам над ушедшими под воду городами с церквушками. Любопытно, как сказочный град Китеж.

— Не будет больше таких Китежей, дядя не позволит, — убежденно заверил Сергей. — Под землей вода будет храниться.

— Спасибо, родной, — прощалась и Евдокия Николаевна. — Я про вас все брату расскажу.

Когда человек в белом халате с ловкостью циркача взбирался по гибкой лестнице, старые друзья, обменявшись взглядами, вернулись в комнату.

Никодим, вальяжный, благодушный, подсел к Ильиной.

— Евдокия Николаевна, голубушка. Не принимайте все это, — он кивнул на видеоэкран, — близко к сердцу вашему бесценному. Поверьте старому воробью, не раз стрелянному, балаган этот нужен новым вождям для самоутверждения. А брату вашему ничегошеньки не грозит, улики смехотворны! Аннигилятор же — это просто огородное пугало, для декорации. Никак им нельзя допустить, чтобы сбылся катрен Нострадамуса, который в газетах вспомнили, когда комета Кара грозила в 1999 году:

«В тревоге им ждать двадцать первого века,
С горящего неба «спаситель Земли»
Сойдет, чтоб вести за собой человека,
В бой с грозной стихией вступить повелит».

— Словно о брате вашем, Владимире Николаевиче написано! — продолжал Никодим. — И Землю спас, и с «горящего» неба средь раскаленных кометных осколков на парашюте сошел. А теперь за Землю опять вступается, в бой со стихией человека зовет. Вот и надо им его укротить. Но не профессиональна у них эта инсценировка! Припугнуть народ хотели. Думали, как в армии — гаркнешь и услышишь в ответ: «Здравия желаем, ваше генеральство!» А тут эполеты превосходства не дают!

Он говорил тихо, сердечно и убежденно. Евдокия Николаевна, закрыв глаза, слушала его, и ей становилось легче. Хотелось, очень хотелось поверить ему.

Не во Дворце Правосудия, не в роскошно отделанной «комнате совещаний» с мягкими удобными креслами, а в спартански скромной раздевалке спортсменов сидели на жесткой скамье трое судей, которым предстояло принять непростое решение. Об этом говорил коллегам председатель Муромцев, глядя на единственное украшение помещения — картину богатыря на коне, стоявшего на распутье перед камнем, со зловещей надписью о каждой из дорог.

Будь здесь Сергей, он вспомнил бы, как, утешая мать, сравнил судей с тремя васнецовскими богатырями, которые и смотрели теперь здесь на камень с предостерегающей надписью.

А председатель, словно прославленный Илья Муромец, говорил Добрыне и Алеше Поповичу:

— Не зря мы оказались перед этой картиной. Троим нам вручено решить судьбу не одного человека, а многих поколений. В истории не раз бывало, когда по воле одного завоевателя рушились царства, опустошались земли. Не думаю, что нам нужно судить и рядить всю ночь. Покидать помещение до вынесения приговора нам не положено. Утро вечера мудренее. Я вас, двоих юристов, попрошу написать каждому по проекту приговора, а завтра со свежими головами и примем решение. За нами следит весь мир! Так но ударим лицом в грязь! Ты, генерал Алексеев что писать будешь?

— Думаю, что негуманно грозить аннигилятором человеку, который планету спас и теперь во второй раз к спасению будущего человечества призывает. И в беспокойстве его о правнуках измены Родине не вижу.

— А как генерал Никитин думает? — повернулся председатель к другому судье.

— Мы хоть и военные, но знаем, что война — несчастье человечества. И каждый, кто способствует развязыванию войны, — преступник, кем бы он ни был. Виновный в этом подлежит уничтожению, — жестко отчеканил Никитин.

Председатель прилег на жесткую скамью, ничего не выразив, а его соратники принялись за работу.

Не решились они разбудить Муромцева до самого утра, слушая его не то солдатский, не то генеральский или богатырский храп.

Две редакции приговора были готовы, и на них, положив головы на руки, спали генералы Никитин и Алексеев.

Утром Муромцев проснулся первым и разбудил коллег.

Потом внимательно изучил каждую из двух версий приговора.

Первая, написанная Алексеевым, гласила:

«Ильина Владимира Николаевича, ПРЕЗИДЕНТА ОБЩЕЙ РОССИИ (Алексеев так и написал президента, а не экс—президента!), трижды избранного на этот пост народом, Героя Земли, признанного за свой былой подвиг населением всей планеты, на основе Уголовного кодекса Общей России в его разделе военных преступлений по статье 181–й, СЧИТАТЬ НЕВИНОВНЫМ И ПО СУДУ ОПРАВДАННЫМ ЗА ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ, поскольку забота об экологии Земли в ее грядущем преступлением не является. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Подсудимый освобождается для выполнения своих законных функций».

Муромцев искоса взглянул на молодого генерала Алексеева и пододвинул к себе второй проект приговора. Генерал Никитин пристально смотрел на него. Председатель читал и яростно теребил свою бороду:

«Ильина Владимира Николаевича, смещенного президента Общей России, считать виновным в ухудшении международных отношений, поставив страну под угрозу возмездия со стороны стран, терпящих ущерб от его политики, являющейся ИЗМЕНОЙ РОДИНЕ, и на основании Уголовного кодекса Общей России в его военной части считать означенного Ильина виновным в измене Родине и приговорить к ВЫСШЕЙ МЕРЕ наказания, смертной казни через аннигиляцию в зале суда. Приговор окончательный и подлежит немедленному исполнению».

Председатель положил рядом оба листка, держа в руке старомодное золотое перо, чтобы поставить свою подпись под одним из них.

Сказочный богатырь на картине в золоченой раме так же задумчиво смотрел на распутье, как председатель на два проекта приговора.

Конец Света(Параллели расходятся)

третья повесть–гипотеза в новеллах о двух параллельных, но расходящихся мирах

Параллельные линии не пересекаются.

Эвклид

Параллели сходятся.

И. И. Лобачевский

Придет в должный срок Конец Света.
Семь тысяч пятьсот пройдет лет[1].
Потоп и Война — мрак без света.
Для жизни людей места нет!

Нострадамус. Центурии, I, 48. Перевод Наза Веца

Не все сбываются катрены.
Я видел то, что может быть.
Спасай ковчег от злого крена,
Меняй мышление и быт.

Нострадамус. Центурии, VII, 71. Перевод Наза Веца

И неразумное дитя Природы
Свой высший разум обретет,
Затратив тяжких бедствий годы,
На яркой мысли дерзкий взлет.

Весна Закатова, поэтесса XXI века. «Рядом с Нострадамусом»

Нет друга большего, чем мать.
А мать у всех людей — Природа.
Наш долг в ее защиту встать,
Не вызвать ярости погоды.

Весна Закатова. поэтесса XXI века. «Рядом с Нострадамусом»

Новелла первая. Утонувший памятник

Взбесились воды. Город тонет.
И лестницы полны людей.
Несчастные напрасно стонут
У верхних запертых дверей.

Нострадамус. Центурии, I, 48. Перевод Наза Веца

На этот раз вода не схлынет,
Не обнажит сухой земли.
На улицах не ездят ныне.
Плывут на помощь корабли.

Весна Закатова, поэтесса XXI века. «Рядом с Нострадамусом»

В спартански убранной, чтоб не расслаблялись спортсмены, раздевалке крытого стадиона, превращенного в гигантский зал заседания военного трибунала, заперлись до вынесения приговора трое судей–генералов, решая судьбу обвиняемого Владимира Ильина, свергнутого президента Общей России, в прошлом космонавта, Героя Земли, спасшего планету от столкновения с кометой. Своим намерением перевести энергетику сжигания топлива на иные, нетрадиционные ее формы он поставил свою страну на грань мировой войны с ополчившимися на нее странами, чье благополучие связано с добычей и продажей нефти.

Два противоположных приговора с требованием смертной казни за измену Родине и полным оправданием обвиняемого виднелись на столе, и на них, положив руки под голову, спали их авторы, генералы Никитин и Алексеев. Председатель суда генерал Муромцев еще раньше уснул на жесткой скамье, заявив, что «утро вечера мудренее».

Сквозь закрытые веки ему казалось, что воздух сгустился перед ним и там возник седобородый старец не в темной мантии, как у него, а в серебристой:

— Вы слепо повторить хотите, что пережил мой неомир. Вам самому увидеть должно, что вызвал смертный приговор.

Генерал Муромцев, не в силах сопротивляться, как это бывает во сне, поднялся, и старец, крепко обняв, повлек его с собой. И оба они перенеслись куда–то в сумрак, где их ждал диковинный аппарат, управляемый косоглазым уродцем с заостренной книзу головой.

Аппарат двинулся с ними в промежуточном измерении, разделяющем, как объяснил старец, существующие параллельные миры. Потом Муромцев оказался на знакомой набережной его родного города шедевров зодчих и ваятелей, строгого и величественного.

Дул пронизывающий весенний ветер. По широкой, в белых пятнах реке плыли льдины то в одиночку, то группами, сталкиваясь и налезая одна на другую. Течение влекло их к морю. Но яростный ураган рвался навстречу.

И представилось Муромцеву, что это вовсе не льды начавшегося ледохода, а всплыли смытые паводком трупы юношей–призывников, посланных им в захлебнувшуюся атаку.

Непогода перешла в бурю. Ледяной поток остановился и вместе с набухающей рекой двинулся вспять. Уровень воды поднимался, льдины, как живые, взбирались по ступеням причала на гранит набережной, и, лишь перевалив через парапет, зеленоватые плиты льда замирали. Потом, подмытые разливающейся водой, они поползли к скале, где, вздыбив бронзового коня, возвышался великий царь, простерши руку к взбесившейся стихии.

Повинуясь старцу, Муромцев оказался в толпе людей, слушавших кого–то с подножья скалы с застывшим на всем скаку всадником.

Муромцев удивился, услышав сквозь рев разыгравшейся бури проникновенные пушкинские строки, произносимые бородатым оратором с волосами до плеч:

…Нева всю ночь
Рвалася к морю против бури,
Не одолев их буйной дури.
И спорить стало ей невмочь.
Поутру над ее брегами
Теснился кучами народ.
Любуясь брызгами, горами
И пеной разъяренных вод.
Но силой ветра из залива
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова.
Погода пуще свирепела,
Нева вздымалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь.
И вдруг, как зверь, остервенясь,
На город кинулась…

Оратор усилил голос и, как всадник вверху, показал рукой на набережную:

— Кинулась, как сейчас в 2075 году, злобно толкая на берег ледяные чудовища. Так оживает грозное предупреждение преступно казненного полвека назад Владя Иля, чье столетие мы собрались здесь отметить!

«Так вот что будет полвека спустя!..» — подумал Муромцев и поежился, кутаясь в свою мантию. Кошмар продолжался. Бородатый оратор будил совесть генерала:

— Владь Иль еще тогда предупреждал человечество о неизбежности второго всемирного потопа. Виной тому будет «парниковый эффект» от скопившейся в верхних слоях атмосферы углекислоты. Она покроет планету пеленой, пропускающей свет, но задерживающей теплоту. И она перегреет планету. Из–за таяния полярных льдов поднимется уровень океанов. Достаточным окажется шторма в море, чтобы волны перемахнули через ограждающую город дамбу, сооруженную еще в XX веке. Люди не внимали Илю и даже отделались от него, чтоб получить сиюминутную выгоду, торгуя топливом и сжигая его, разъезжая в автомобилях, не только отравляя воздух городов, но и создавая губительную пелену вокруг планеты!

Муромцеву казалось, что в том обвиняют его, хотел бежать прочь, но оцепенение сна приковывало его к месту. В помутневшем сознании смешивались слова оратора с защитной речью обвиняемого Ильина, боровшегося не только за свою жизнь, но и за все человечество.

Муромцев увидел, что поднятые половодьем льдины подползли к людям, собравшимся у Медного всадника. И толпа растаяла.

Генерал точно не знал, как оказался со своим спутником среди бегущих от воды по Невскому проспекту горожан.

Рядом с ними шел бородатый оратор с длинными волосами.

— Простите великодушно, — обратился он к ним. — Я вижу, вы как будто иностранцы и пришли на митинг памяти Владя Иля. Я его внук, поэт, тоже Владь Иль в его честь. Не сочтете ли возможным пойти со мной в квартиру моего отца, адмирала, родного племянника Иля.

— Благодарствуйте сердечно. Мы принимаем приглашенье, — за себя и за Муромцева ответил старец. — Мы действительно издалека. Я — историк Наза Вец, а Муромцев, он генерал.

— Генерал и ученый! — воскликнул поэт. — Так это как раз те слушатели, которым мне так хотелось прочесть свои стишки про генералов Куликовского, Тихомирова, Лебедя из восьмидесятилетней истории. Хоть отвлеку вас от вокруг происходящего.

— Мы охотно выслушаем вас, — заверил старец.

Поэт, придерживая рукой шляпу, начал:

— «Как и Буденовск, город Грозный
В домах заложниками грозный.
Хоть генерал ты Куликовский,
Не вышло битвы Куликовской.

Раздался грубый «ультиматум».
Пугал людей без пуль ты матом.
А генерал же Тихомиров
Не смог закончить тихо миром.

Считался птицей мира лебедь.
И генерал нашелся Лебедь.
Он удивил бесспорно мир,
Установив там быстро мир.

Но нежелаемый успех
Не посчитали за успех.
Казалось без опасности
В Совете Безопасности.

Все ж Лебедь вылетел во мрак.
И лишь со щукою там рак.
Быть может, это не завидно.
Но сверху все для глаза видно».

Поэт закончил и вопросительно посмотрел на слушателей. Старец сказал:

— Отвечу тоже каламбуром:

Грозит так мастер скалам буром.
Рифмуете вы крайне ловко.
Плясать на кладбище ж — неловко.

Поэт сразу понял намек и смутился:

— Шутливым рифмам горя вместо
Не в битве генералов место.

Но Муромцев, хоть и во сне, был возмущен и даже обижен. Он–то знал всех названных генералов в лицо и, будучи двадцатилетним лейтенантом, был окружен ворвавшимися в Грозный боевиками–сепаратистами на площади «Минутка». И знал, какая участь после ультиматума и предполагавшегося штурма города ждет оставшихся в нем. Если в Буденновске заложников было 2 000, то в Грозном — 200 000, обреченных на гибель, если бы не вмешательство генерала Лебедя.

— Генералов тех судить, а не поносить каламбурами, — внезапно произнес Муромцев.

Поэт снова обернулся к своим спутникам и сказал:

— Генералу и ученому отец мой будет рад.

Непогода словно наказала поэта за неудачную попытку отвлечься, сорвала с него шляпу, и она поплыла по улице в сопровождении свиты щепок и мусора. Под ногами хлюпало. На голове поэта обнажилась обрамленная волосами лысина.

Мостовая Невского проспекта за столетия своего существования нарастала новым покрытием при каждом ремонте и приподнялась над прежним уровнем, первые этажи зданий стали ниже ее, к входным дверям вели ступени вниз, словно дома ушли в землю, в магазины и к парадным дверям надо было теперь спускаться.

Нагонявшая людей вода вышедшей из берегов Невы, текущей вспять, каскадами стекала по ступенькам ко всем подъездам и полузатопленным витринам.

Снизу выбегали по колена мокрые перепуганные люди, неся детей и таща скарб, погруженный порой в детские коляски. Все устремлялись вверх по Невскому проспекту, не зная, куда они бегут и где спастись.

Муромцев видел расширенные глаза на растерянных лицах, слышал рыдания женщин и бессмысленные перечисления какой–то старушкой оставленных в квартире вещей…

Поэт и его гости шлепали ногами по воде. Она обгоняла их. Та же картина была и на Литейном, куда свернули путники. Первые этажи домов превратились и здесь в полуподвалы, и, как и на Невском, заливались водой. Промокнув уже по пояс, жители в отчаянии устремлялись по менее залитой, приподнятой бесконечными ремонтами мостовой.

Обувь Муромцева и его спутников промокла. Мантия не укрывала от пронизывающего ветра. Беснуясь меж домами, он, казалось, дул то в спину, то в лицо.

Поэту не удалось догнать уплывшую вперед шляпу. И он, давно махнув на нее рукой, первым вбежал теперь вместе с каскадом воды по ступенькам отцовского подъезда и стал подниматься на второй этаж по залитой лишь снизу лестнице. Его спутники шли за ним.

Не осталось на них сухой нитки еще из–за хлынувшего в последнюю минуту дождя. В открытую входную дверь сверкнула молния, и сразу, словно сорвавшись с неба, каменной лавиной рухнул гром.

На площадке второго этажа было сухо. Поэт стал отчаянно звонить в квартиру своего отца.

Открыл дверь сам адмирал и раскатистым басом встретил пришедших:

— Что ж ты, сынок! Все извелись. Наводнение штормовое началось, а тебя все нет! И мы все деда вспоминаем!

— Его не только здесь помянем. Сама Природа вспомнила о нем и затопила город. А я с собой гостей привел. Уважают они деда, и профессор, и генерал.

Сердце екнуло у Муромцева. Уважает ли он обвиняемого, которому по указанию генерал–директории обязан вынести смертный приговор. Для того и назначен был солдат к юристам в трибунал. Если бы проснуться!..

— Гостям я рад и сожалею, что попали вы в шторм с наводнением, какого не было столетие. Я отдал приказ по радиоканалу всем кораблям спустить плавсредства, катера и шлюпки, идти на помощь людям в затопленном Кронштадте и в Питере на залитых островах.

— Надеюсь, папа, очередь дойдет и до нас, и катер приплывет на Литейный — новый проток Невы? — спросил поэт.

— Да. Через двое суток. Мы продержимся на втором этаже, как на палубе корабля в кают–компании. А стол накрыт. Я сам крутился по хозяйству вместо больной жены. Гости наши промокли. Им стоило б согреться чем–нибудь покрепче. Помянем того, кто об этом всем предостерегал.

Всегда готов! — прорезался голос у Муромцева.

Озноб, как в кошмаре, бил его.

— Из тех краев я, где не пьют, — виновато признался старец.

— Мы уважаем традиции любой страны. Но как к вам обращаться, гости дорогие?

— Я, скажем просто, Наза Вец. А Муромцев — он генерал. Платон Никандрович? Не так ли?

Генерал кивнул. Как во сне, у него вдруг стал не открываться рот.

— Пойди, Владь, переоденься. И захвати гостям халаты. Плащи их надо просушить.

— Двое суток! — покачал головой поэт. — С кем вместе, как робинзоны, будем дожидаться судна?

— Робинзоны все свои: мама, сын твой Федя с милой подружкой. Двое моих морячков. Дядя Митя приехать не смог. Профессор, кафедра, проект волновой электростанции, как память о твоем деде. С нами и Весна Закатова, наставница твоя, поэзии звезда. Вода схлынет раньше, чем опустеет стол.

— Как знать, — покачал головой поэт. — Надо видеть взбесившуюся Неву, как ринулась она на берег.

— Значит, будем доедать у соседей или хоть на чердаке. Пока же мы идем вроде как на «пир во время чумы»! — бодро пригласил адмирал. — Заслуга Владя Иля лишь умножается от подтверждения.

— В том безусловно вы правы! — согласился Наза Вец, а генерал насторожился.

Вошли в столовую, где все их ждали. Пришельцы сняли свои «мантии». Тоненькая девушка с васильковыми глазами аккуратно развесила «плащи» на стульях.

— Какой сказочный материал! Его б певице для эстрады! — восхищалась она серебристой тканью.

— Что ж, — обратился адмирал, — хоть и беда за окном, помянем того, кто хотел людей предостеречь и от нее навсегда избавить, за безвременно погибшего за свою идею Владя Иля, Героя Земли и славного трижды президента нашей Родины!

Все выпили, кроме Наза Веца.

Он подошел вместе с когда–то красивой, сохранившей былое обаяние женщиной к окну.

— Несчастие такое лишь Пушкин мог бы описать, — сказана поэтесса.

— Мы строки слышали его, когда Нева все повторила, — отозвался Наза Вец.

— Как нынче не было б страшнее, — заключила Весна Закатова.

Дни были не летние, когда «заря с зарею сходится, дав ночи полчаса», а хмурые, осенние, сумеречные. Из окна виднелась залитая водой улица. По ней вброд тянулась вереница отчаявшихся людей. Казалось, что они осмысленно идут куда–то, но растерянные беглецы просто спасались от потопа…

Вошел переодевшийся Владь Сергеевич. Его спадающие на плечи волосы, которыми гордился поэт и восхищалась его будущая невестка, еще не просохли. Он принес два халата для гостей, и те надели их.

Поэт подс