/ / Language: Русский / Genre:sf_action / Series: Новые герои

Драконы моря

Андрей Посняков

Мог ли представить занятый в съемках «пиратского» фильма каскадер, что, подменив собой главного героя картины, вдруг окажется в далеком прошлом? И окажется вовсе не по прихоти судьбы, а по злой воле тех, кто проводит странные эксперименты с пространством и временем, надеясь отсрочить катастрофу, связанную со все убыстряющимся сжатием Галактики?

Буря, разбившийся о скалы «киношный» корабль и… вместо уютного гостиничного номера в предместье Туниса — грязный сарай, темнокожие оборванцы и самое настоящее рабство! Мир раннего Средневековья, с правом сильного, с подлостью, маскирующейся под дружбу, и дружбой, скрепленной вражеской кровью на мече.

Вырваться на свободу, защитить себя и других, обрести славу непобедимого морского вождя, верных соратников и даже, быть может, любовь…


Драконы моря

Андрей Посняков

Глава 1

«L'Etoile»

Я в жизни не видывал ладьи, оснащенной лучше, чем эта…

«Беовульф»

Южное косматое солнце палило так, что, казалось, сдирало кожу, хотя было еще рано. Впрочем, с вечера дул проклятый сирокко — ветер пустыни, приносящий сухую жару и мелкую желтовато-красную пыль. Море подернулось мелкой зыбью. Кое-где ее перебивали всплески крупных волн, с шумом вздымавших голубовато-зеленые спины. Одна из таких волн ударила судно в борт, едва не развернув поперек ветра. Это было опасно, и шкипер — мускулистый, голый по пояс бородач в штанах из козлиной шкуры, сдвинув кустистые брови, погрозил гребцам кулаком. А волны опять — а-ап! И бородач едва успел ухватиться за шкот, иначе бы точно свалился за борт.

— Выравнивай, выравнивай! — обернувшись, закричал с носовой палубы Гейзерих — могучий красавец в блестящей на солнце кольчуге и сверкающем шлеме, настоящий вождь, этакая белокурая бестия. В правой руке он держал длинный римский меч — спату, левой ухватился за носовую статую, изображавшую какую-то грудастую деву. Статуя была позолоченной и тоже сияла — больно было смотреть.

— Да поворачивайте же, Водан вас разрази!

И снова волна. На этот раз полуголые гребцы сдюжили, наконец повернули, поставили судно как нужно, по ветру. Затрепетал взметнувшийся на единственной мачте парус — огромный, белый с широкими красными полосами.

— Суши весла! — сплюнув, приказал кормщик.

Сам тотчас же налег на рулевое весло, большое и тяжелое, удерживая галею на единственно верном пути. «Сияющая валькирия» — так гордо именовалось судно, узкое, длинное, низкосидящее, с крепкой обшивкой из дуба и снабженным длинной рукоятью рулевым веслом. Верткое и быстроходное, оно легко вмещало полсотни воинов, это не считая сидевших в один ряд гребцов и команды — галеотов. И снова волна, с шумом разбившаяся о бушприт. И ветер… И соленые брызги…

На носу, у абордажного мостика, молча улыбался вождь. Он и не должен был ничего говорить, лишь только вот так стоять, картинно опираясь на горящую в солнечных лучах деву время от времени размахивая мечом и оглядываясь на разместившихся на узкой палубе воинов. Вот уж кто был молодец к молодцу: все как один здоровущие, косматые, с угрюмыми рожами висельников и убийц, одетые кто во что горазд. У кого-то имелись кожаные, с блестящими металлическими бляшками панцири, кто-то щеголял и римской лорика-сегментата, и чешуйчатой лорика-скуамата, и даже галльской кольчужкой — лорика-хамата. Большинство же было по пояс голыми, всю одежду составляли узкие штаны да обмотки, тщательно оплетенные крепкими ремешками из выдубленной лошадиной кожи. Вооружение всего этого сбро… тьфу! — великих воинов Водана — также было весьма разнообразным: короткие и длинные мечи, широкие абордажные сабли, дротики, дубинки, секиры, имелись и короткие, с хищными стрелами луки. На корме трепетал длинный — синий с зеленым — вымпел с вышитым золотом изображением Водана — жестокого германского бога.

«Где же купцы?» — думал про себя Гейзерих, стоя на носу и расставив ноги. Вождь знал: здесь обязательно должны быть эти гнусные торговцы, которых так легко и приятно щипать. Давно пора бы им появиться, может, вот как раз сейчас…

— Уа-а-ауу! — Громогласный рев вдруг потряс судно.

Гейзерих улыбнулся — ну наконец-то, вот они…

Долгожданная добыча показалась из-за мыса: три неповоротливых и, видимо, груженных чем-то весьма ценным кургузых кораблика… Что ж, трепещите, трусливые купчишки! Сегодня — день Водана и силингов!

Повинуясь жесту вождя, кормчий махнул рукой помощнику. Тот ударил в медные диски… Раз-два… Еще раз, еще… Мерно, быстро, еще быстрее… Моряки проворно спустили парус — он теперь не нужен, он помеха.

Раз-два… Раз-два…

Весла поднялись и мерно опустились, и снова поднялись… Оглянувшись, Гейзерих невольно улыбнулся, залюбовавшись умелой работой гребцов.

Ага! Купчишки заметили грозное судно силингов, замедлили ход — слышна ругань кормщиков. Пытаются уйти, вновь скрыться за мысом… Напрасные надежды!

— Bo-дан! Bo-дан! Во-дан! — в такт гребцам орали воины, выли, улюлюкали, потрясая мечами и копьями; кто-то уже в нетерпении грыз свой щит.

— Во-дан! Во-дан!

«Сияющая валькирия» неслась по волнам, едва не выпрыгивая из воды. Можно было бы сейчас и не спускать парус… спустить лишь тогда, когда судно подойдет к купцам на расстояние полета стрелы. Гейзерих знал, как это сделать, он прекрасно умел обращаться с парусами. Но на этот раз ладно, сойдет и так, с веслами. Ах, как красиво, как завораживающе мощно! Как перекатываются мускулы у гребцов…

Раз-два… раз-два…

— Во-дан! Во-дан!

Раз-два, раз-два, раз…

Что такое? Откуда здесь, за мысом, взялись эти приземистые, вытянутые, словно хищные рыбы, суда?

— Дромоны!!! — гулко закричал шкипер. — Дромоны! Это ромейский флот! Что будем делать, вождь?

Гейзерих ничего не сказал, лишь сдвинул на лоб шлем, радужным нимбом сверкавший в водяных брызгах. Взмахнул мечом — вперед! Пристало ли славным силингам бояться как-то изнеженных ромеев? Да мы перебьем их всех, клянусь Воданом!

Вперед! Гребцы ускорили темп, и вот уже ходкое судно пиратов ударило тараном в борт вражеского корабля. Ромеи, как видно, не ожидали подобной наглости. Дромон вздрогнул и сразу осел, набирая носом воду.

— Во-дан!!! — грянул на все море вопль.

Вождь предостерегающе поднял руку — ветер трепал его алый плащ, небрежно заколотый золотой фибулой в виде головы какой-то фантастической птицы. Нет, этот дромон сейчас не добыча. Пусть тонет, а вот тот, что спешит к нему на помощь, судя по развевающимся красно-желтым стягам — флагманский. Вот его и…

На носу вражеского корабля застыл ромейский витязь — голоногий, в короткой кольчуге, в позолоченных поножах и наручах. Глухой серебристый шлем закрывал почти все лицо, глубоко в прорезанных щелях яростью сверкали глаза, и длинный, жаждущий крови варваров меч нетерпеливо дрожал в руке воина.

Это был Елизарий, великий дука ромеев — командующий всем флотом древней и вечно юной Византии.

Главное — не потерять скорость, вернее, вновь ее набрать. А ну, шкипер, а ну, помощник!.. Раз-два, раз- два, раз… Суда сближались. Убыстряя ход, они неслись прямо друг на друга — «Сияющая валькирия» и флагманский дромон ромеев. Вот сейчас они столкнутся, вот сейчас…

Бабах! Вот прямо — таран на таран… Треск ломающихся весел и грохот такой, что даже заложило уши.

Едва удержавшийся на ногах Гейзерих усмехнулся. Настало время для пира мечей и копий, время волнующей пляски секир, время отрубленных голов, время распоротых животов и дымящихся, вываливающихся на палубу кишок, время битвы!

Вперед, славные силинги, не посрамим чести предков! И да помогут нам Водан, Донар и все прочие боги!

— Уа-у-у!

Оттолкнувшись ногами от палубы, Гейзерих перепрыгнул на борт вражеского корабля. Он хорошо знал, как именно следует прыгать и как именно вести себя там, на дромоне. Ухватиться за высокий вздыбленный нос, и ладно, что нога едва не соскользнула с тарана, теперь уже все равно, теперь уж вождь силингов здесь, а позади точно также прыгают, вгрызаются в ряды врагов славные воины, ибо смерть вождя-хевдинга — что может быть позорнее?

А молодой хевдинг, красивый, как бог войны и смерти, уже сбросил с плеч мешающий битве плащ — алый, затканный золотом. Он упал в воду, намок… Ничего! Сегодня будет много таких плащей, и еще лучших! Много богатства, много добычи… и много славы — один корабль силингов против трех ромейских дромонов! И это еще не считая робко прижавшихся к побережью купцов. Впрочем — чего их считать-то? Звените, мечи! Пеньтесь, волны! Дуй ветер, дуй! Пой песнь славных хевдингов моря!

Оп!

Оказавшись напротив ромейского дуки, Гейзерих взмахнул мечом. Сражаться он умел не хуже, чем обращаться с парусом и веслом.

Дзин-н-нь!!!

Однако и Елизарий оказался рубакой не из худших. Вот славно! Это и в самом деле славно! Победить в честном бою храброго воина — что может быть лучше? Что может быть упоительней? Разве что, гм… прелести юных критских рабынь, что покорно ждут сейчас в трюмах купцов? Хотя что — рабыни и что — битва? Музыка мечей, песнь стрел: вот она, настоящая жизнь, а смерть — лишь ее продолжение! Еще удар!

На этот раз выпад произвел ромей, едва не воткнув холодное жало клинка хевдингу в шею. Не тут- то было! Уклонившись назад, Гейзерих резко дернул меч вверх, переводя удар в иную плоскость, враг ударил еще и еще. Хевдинг лишь усмехался, выбирая благоприятный момент для атаки… Ага, вот!

Краем глаза молодой вождь силингов видел, как и слева, и справа, и впереди — везде — бьются с ромеями его люди, верная дружина, так что подлого удара сзади можно было не опасаться, разве что шальной стрелы.

Оп!

Влево! Резко влево, как будто именно с той стороны и задуман удар. Пусть враг в это поверит, пусть дернется… Ага!

Вот теперь — получай.

Удар!

И растерянный взгляд в прорезях шлема… И выбитый из руки вражеский клинок медленно — нет, это казалось, что медленно, — падает в море…

А теперь — кулаком в грудь! Не стоит убивать мечом безоружного. Да, дука в кольчуге, но Гейзерих очень силен и знает, как бить.

Удар, один только удар могучей длани, и ромей, потеряв шлем, полетел в воду, следом за своим мечом.

Вот это славно! Слава Водану! Слава Донару! Слава Тюру!

Ага, этот дромон уже наш! Еще остался один…

— Черт? А это что такое? Откуда здесь взялся этот гнусный кораблик?

Хевдинг сплюнул и выругался. Кораблик действительно оказался гнусный: тарахтящая старым, давно не перебранным движком шхуна с французской надписью «L'Etoile».

Глава 2

«L'Etoile» и компания

…Они поручили челн теченьям; сердца их печальны…

«Беовульф»

Этот хитрый дьявол Алим Кишанди вроде бы оказался человеком дела! Нет, конечно, пришлось поторговаться, и алчный контрабандист выудил из всех последние деньги. А впрочем, их было не так уж много, вряд ли больше десятка тунисских динаров у каждого, а у этих нищих, из Кот-д'Ивуара — и того меньше, все, что смогли накопить.

Сидя на палубе «L'Etoile», у ржавого, с ошметками светло-зеленой краски борта, Луи косился на своих попутчиков, или лучше сказать — невольных спутников: обездоленных африканских парней, таких же, как и он сам, искателей лучшей жизни. А куда было податься беднякам, более-менее сносно знающим французский, как не во Францию? Благо земляков там уже было до дури, а спрос на дешевую рабочую силу не падал. Беглецы — нет, беженцы — черной работы не боялись. Они боялись таможенников, пограничников, жандармов и прочих представителей власти — Евросоюз давно уже ужесточил квоты на иммиграцию, точнее, урезал их совсем. Оставалось одно: пробиваться, вот как сейчас, нелегально, на шхуне старого тунисского контрабандиста Алима Кишанди, чтоб он подавился своими динарами! Хотя нет, дай ему здоровья Иисус Христос и Пресвятая Дева. Если бы не он… Да и черт с ними, с деньгами, там заработаем, лишь бы доплыть, лишь бы добраться, пробраться, а там… А там — молочные реки, кисельные берега…

Луи закрыл глаза, силясь представить себя… ну, скажем, на Елисейских Полях. В ярко-зеленой, расшитой золотом ливрее ресторана «Лидо». А носят ли официанты ливреи? Швейцары — наверное… Если и не носят, какая разница? Еще говорят, в Париже не хватает водителей городских автобусов, вот бы выучиться! Правда, это уж мечта так мечта! Все равно что катать туристов по Сене на батомуш — маленьких речных трамвайчиках.

«Мадам, месье, прошу вас, посмотрите направо — всемирно знаменитый музей д'Орсе с полотнами импрессионистов, налево… черт его знает, что там налево? Площадь Согласия, кажется… Ну да — с обелиском. Так! Налево — площадь Согласия, направо — музей д'Орсе, с импрессионистами…»

Кто такие импрессионисты, Луи не знал, хотя и был любознательным юношей, но вот слово почему-то запомнилось. Уж больно было красивым, из той, лучшей жизни, что грезилась порой в сладких голодных снах в убогой хижине на околице Нгуеро — племенной деревеньки ибо на самой окраине Нигерии, на границе с Нигером.

Да, Нигер и Нигерия — два разных государства, Луи устал уже объяснять это толстяку Аннолезу из Кот-д'Ивуара и его компании, таким же сирым, убогим и неразвитым, как и сам Аннолез. И как они французский-то выучили? Хотя французский в Кот-д'Ивуар все ж таки язык государственный. Как и в Нигерии — второй, наряду с английским, как и в соседнем Нигере, откуда этот гнусный краснорожий Нгоно — фульбе, скотовод, кочевник…

Сволочи они все, эти фульбе, хуже туарегов, ишь ухмыляется, харя красная. У фульбе вообще кожа красноватого оттенка, словно пропиталась кровью. Ну да, они же убийцы, эти проклятые фульбе! Недаром у всех них тонкие, как у гончих, носы и такие же тонкие — змеиные, ну, точно змеиные! — губы. Убийцы, убийцы…

Луи невольно поежился и тут же отвел взгляд, случайно столкнувшись с карими глазами Нгоно. Такие как этот Нгоно, фульбе, убийцы в длинных накидках, явились в деревню в ночь, точнее сказать, из ночи. У всех были копья, а у одного — главного — автомат! Китайский «Калашников». Они убили всех, лишь Луи удалось спастись, спрятавшись на дне выгребной ямы. И страшные стоны соплеменников преследовали его по ночам, хотя прошло уже… А сколько, интересно, прошло? Так… Луи задумчиво поскреб затылок. Сейчас ему пятнадцать, почти шестнадцать, а тогда было — восемь? Десять? Да, что-то около этого. И так-то жили, прямо сказать, в голоде, а уж после налета фульбе…

Он, Луи Боттака, был ибо. Их и убивали за то, что они ибо: давняя племенная вражда… Фульбе были сильнее. Даже не сильнее — неуловимее! Ибо — земледельцы, фульбе — скотоводы-кочевники, попробуй поймай их! Уйдут в Нигер, а там… Проклятые, проклятые фульбе, нехристи, язычники, таким только убивать.

Сам Луи, конечно, тоже не был крещен с рождения. Это уже потом, когда скитался, пришел к дальней родственнице в Кано. Хороший, большой город, четыреста двадцать тысяч жителей. Настоящий мегаполис, для Африки конечно, с почти-что-небоскребами и модерновыми памятниками. В Кано много кто жил: хауса, йоруба, ибо, ибибио, канури, те же фульбе. Там и тетка жила, троюродная, кажется. Набожная такая старушка, тетушка Адель. Она и в начальную, бесплатную, школу новоявленного племянничка пристроила, и отвела к кюре, в церковь. Кюре тоже был ибо — добродушный, толстощекий падре Ансельм.

Эх, хорошая была жизнь, жаль тетушка померла от какой-то болезни. В тот год многие померли.

В школе Луи учился неплохо. Учителя были строгие, чуть что, линейкой по рукам били, в угол на битый кирпич ставили — не забалуешь! Их стараниями Луи и французский выучил, и о Париже узнал. Английскому тоже учили, в Нигерии ведь оба языка государственные, но школа находилась при католической миссии, а там англичан не очень жаловали, больше — католиков-французов. Так что английский Луи тоже знал, но куда хуже французского.

Однако тот язык, на котором общались эти парни из Кот-д'Ивуара или те же фульбе — ух, краснорожие! Это был не совсем французский, а какое-то его подобие. Впрочем, даже на этом пиджине беженцы друг друга понимали. Вот и сейчас Луи услышал, как сидевший на палубе у самой мачты Нгоно, покосившись в его сторону, бросил своим сквозь зубы: ишь, мол, этот гнусный ибо так глазищами и зыркает, наверное, зарезать хочет, сволочь…

И — гад! — специально по-французски все это произнес, не на фульбе, чтобы, значит, «гнусному ибо» все понятно было.

Ладно, подождите! Еще, Бог даст, поквитаемся.

Луи специально отвернулся, а потом и вообще встал да пошел, насвистывая старую деревенскую песню, какую когда-то пела убитая налетчиками фульбе мать. Походил — качало, и оттого закружилась голова, потянуло блевать. Наверное, было бы что в желудке, может, и выблевал бы, а так..

Уселся в тени кормовой надстройки, прижался спиной к фальшборту и, сняв с шеи медное распятие, принялся начищать его о джинсы, старенькие, много раз штопанные, выданные как гуманитарная помощь. Начищал, полировал, думал. Потом достал из специально пришитого к рубахе кармана паспорт. Хоть и без всяких виз, но документ есть документ, всегда сгодится. Полистал, убрал и снова задумался…

Вообще, Кано — хороший город. Из всех африканских городов — а Луи, когда пробирался в Тунис, видел и нигерские, и алжирские города — самый лучший, самый красивый. Но вот места в нем Луи после смерти тетушки, увы, не нашел. Ведь все жили кланами, а он пришлый, никто! А раз ты никто, то и звать тебя никак, и никому ты не нужен — лишний человек, лишний рот, обуза! И некуда податься, совсем некуда. Даже разгружать чего — попробуй сунься, там уж все между своими поделено, лучше и не мечтать.

Чего только Луи после смерти тетки не делал! Милостыню просил — много-то не подадут, да еще смотри, как бы не попасться на глаза профессиональным нищим. Эти уж точно зарежут или уведут в джунгли, к колдунам. А уж те разберут по косточкам, по органам, в буквальном смысле слова разберут. Печенка, селезенка, легкие, роговицы — все в черном колдовском деле сгодится! Бывали случаи, Луи сам несколько подобных историй знал. Ужас!

Вот и решил сваливать. Насобирал денежек, так, мелочь, потом как-то повезло — от автовокзала одной богатой женщине вещи поднес. Так и стал около автостанции ошиваться, стараясь не пересекаться с местными. Но те, конечно, все равно узнали, подстерегли, избили. Хорошо не убили и колдунам не отдали, проявили, можно сказать, гуманизм. Хорошо, что все заработанные денежки, что не проел, Луи с собой не носил, а припрятал на церковном дворе, у отца Ансельма. Он тоже помог, посадил в попутный грузовик до Агадеса. Агадес — это уже Нигер, почти полпути до Франции. Ну не полпути, пусть треть, четверть — не важно, главное было первый шаг сделать. Луи и сделал, спасибо отцу Ансельму.

Кюре перекрестил на прощанье, крестик подарил. Ничего особо желать не стал, лишь улыбнулся: мол, французский ты знаешь, не пропадешь, доберешься. Так и случилось, не пропал.

В Агадесе встретился с такими же беженцами из Кот-д'Ивуара и Мали. Аннолез и его братия почти всю Французскую Африку пересекли, да что там почти — всю! Кот-д'Ивуар (который раньше назывался Берег Слоновой Кости), Буркина Фасо (бывшая Верхняя Вольта), Мали (эта как только не называлась), Алжир.

Из Нигера в Алжир беженцы с караваном пошли, с берберами. Верблюды, колючки, скрипящий на зубах песок. А ночи холодные — зуб на зуб не попадал. К тому же берберы их не просто так с собой взяли: использовали, можно сказать, вместо рабов в самом прямом смысле! Парни и тюки какие-то на себе тащили, и прислуживали, и все, что угодно, делали, вплоть до того самого, не к столу будь сказанного. Луи тоже, а куда денешься? Бросят в пустыне — кто там найдет твои кости? А и найдут, так… Человек в Африке — невелика ценность.

Луи держался. Трудно было, иногда вообще казалось — невозможно, но держался. Слезы глотал пополам с песком и едкой от костра из верблюжьего помета сажей, все вспоминал… Нет, не мать. Отец давно, еще в самом раннем детстве на охоте погиб, а убитых фульбе мать, сестер, братьев и прочих родственников вспоминать было больно. Тут и так несладко, к чему еще и воспоминания эти? Лучше вот… Что там дальше-то, если по Сене, на батомуш? Мост Александра Третьего? Нет, мост Искусств.

— Все сидим? — На палубе показался Алим Кишанди, хозяин судна.

Кто он был, араб, бербер или вообще еврей, Луи не особенно интересовался. Знал одно — месье Кишанди тот еще выжига! Мало того что он забрал в оплату за «провоз» все, что у несчастных беженцев имелось, так они еще и горбатились на него три месяца подряд совершенно бесплатно. Жили на старом портовом складе, снятом для них ушлым контрабандистом в Карфагене, около рю Виржиль. Древние развалины, не особенно-то и людный порт, невдалеке — за авеню Хабиба Бургиба — одноколейная железнодорожная ветка.

Карфаген… Говорят, в древние времена это был жутко знаменитый город, Луи об этом читал в школьном учебнике. Да уж, были времена, но они давно прошли, и ныне Карфаген — всего лишь пригород Туниса, правда с римскими термами и национальным музеем, что располагался в бывшем соборе Людовика Святого. Луи, конечно, хотел бы туда сходить, но, увы, хозяин требовал работать!

От заката и до рассвета беженцы ловили и разделывали рыбу — чем больше, тем лучше. Алим Кишанди не упускал случая показать свое недовольство, мол, только по доброте душевной и согласился, рискуя жизнью, переправить «этих бездельников». Ага, по доброте душевной, как же! Вкалывали, как рабы! Не только рыбой занимались, еще и ограду вокруг хозяйского особнячка поправили, а особнячок-то располагался в богатом предместье Сиди-Бу-Саид с белыми и голубыми домами. Можно сказать, райское местечко, даже нет автомобильного движения — запрещено! Как и строить дома другого, не белого и не голубого цвета — тоже. В общем, тот еще хмырь был «почтеннейший негоциант» Алим Кишанди, что уж туг говорить, использовал дармовый труд на всю катушку. Правда, похоже, не обманул: они плыли на Корсику.

— Если вдруг пограничный катер, мы — мирные рыбаки из Бизерты, просто немного сбились с пути, судно-то старое, — обмахиваясь газетой, инструктировал почтительно столпившихся вокруг беженцев месье Кишанди. Кишанди-реис — так он любил себя называть, — Как подойдем к деревне, я скажу, переправитесь на лодке. А уж там, если попадетесь — ваша вина, вам и отбрехиваться, ясно?

— Ясно, реис.

Ну а что тут еще-то скажешь?

Луи только добавил еще:

— Месье! Газетку оставьте почитать… пожалуйста.

Кишанди-реис прищурился, но газету дал:

— Можешь потом выкинуть или по-другому как-нибудь употребить, — Захохотав, контрабандист поднялся в рубку.

Вот в этот-то момент судно едва не врезалось в древние корабли, схватившиеся в суровой морской битве. Немного одуревшие от вынужденного безделья беженцы смотрели во все глаза:

— Глянь, глянь, чего там!

— Смотри, он ему сейчас башку отрубит!

— А этот вон, упал…

— А тот-то! Тот!

— А этот…

— Чего тут такое делается-то, а?

Ну Аннелез, ну башка тупая! Сразу видно — Берег Слоновой Кости. Диагноз, можно сказать.

Луи усмехнулся:

— Это морские разбойники, пираты. Сейчас, дружище Аннелез, они и на нас кинутся, так что спасайся!

— Что, и в самом деле пираты? — озабоченно переспросил парень.

— Маленький ибо тебя разыгрывает, братец! — обернувшись, с ухмылкой пояснил Нгоно — Проще говоря — дурит.

— Да я шучу просто!

«Дурит…» Ну это ж надо так сказать! Сразу видно — фульбе. Сволочь краснокожая.

— Это они, Аннелез, кино снимают.

— Кино? Ах да… А где же камера?

— Да во-он, на том катере.

Луи показал рукой, и д'ивуарец понятливо закивал:

— Вижу. А чего они нам кулаками машут? Чего мы им сделали-то?

— Чего-чего… Непонятно? В кадр влезли! Можно понять: снимали себе, снимали древность и вдруг — на тебе, «L'Etoile» во всей красе, с чадящим двигателем, некрашеная…

Фульбе — сволочуги! — неожиданно расхохотались:

— Так наша шхуна на древний корабль похожа!

— Ага, такую в кино увидят, так зрителей точно стошнит!

Хозяин, Кишанди-реис, тоже любовался на киносъемки: высунувшись в иллюминатор, разглядывал суда и артистов в бинокль, иногда цокая языком, непонятно — то ли осуждая, то ли восхищаясь. Впрочем, все это длилось недолго. Шхуна быстро миновала «пиратов» и, повернув от мыса на север, резко прибавила ходу.

Когда киношники скрылись за кормой, Луи вновь уселся на свое место, раскрыл газету.

— О, грамотный? Какие мы умные! Ну, что там пишут?

Фульбе! Проклятые фульбе! Вот уроды. И носит же таких земля!

— Эй, ибо! Чего пишут, спрашиваю?

— Да так… — Луи вовсе не собирался ни с кем связываться, и уж тем более с этими долговязыми фульбе.

Ну пересеклись их пути на какое-то время, так ведь не навсегда, день-другой-третий — и все! Расстанутся они и никогда больше, Бог даст, друг друга не увидят. Хотя могут и встретиться, торгуя сувенирами у Эйфелевой башни или в Версале.

Луи быстро просмотрел газету — «Дю Монд», кажется, или что-то вроде… Нет, «Тунизи суар».

— Пишут, туннель вот-вот откроют. На торжество приедет премьер-министр Италии…

— Ага, как же, — Один из находившихся рядом матросов презрительно скривился, — Сколько уже лет его строят, а все никак не закончат. Чего там до Сицилии-то, всего сто пятьдесят километров — и тех вовремя не могут прорыть!

— Еще пишут, суда в Средиземном море пропадают… — косясь на столпившихся вокруг фульбе, продолжил Луи, — Как раз в этом районе, где мы сейчас. И вот, профессор какой-то пропал. Француз, доктор Фредерик Арно, физик и философ, член Академии. Портрет его тут.

Юноша помахал газетой под носом у главного фульбе — Нгоно.

— Ну и профессор! — ухмыльнулся тот, — Чудище какое-то.

Ну что тут сказать? Фульбе — он и есть фульбе! Отсутствие даже начального образования на лбу воот такенными буквами написано! Можно подумать, этот парень в жизни своей видел хоть одного профессора.

Луи скрыл презрение и усмехнулся:

— Нет, я вот думаю, как раз наоборот, вид у этого месье Арно как раз самый что ни на есть профессорский! Он на Эйнштейна чем-то похож — такой же белоголовый, растрепанный. Усы точно профессорские, бородка клинышком… Написано: исчез вместе со своей яхтой.

— Ого! У него еще и яхта?

— Так он же профессор!

— Ну почему в мире так? У одних все, у других — ничего, а, парни? Ладно, хватит с профессором, что там про пропавшие суда пишут?

— А пишут — уже пять кораблей исчезло, — охотно пояснил Луи, — Небольших таких, рыбацких, как наша шхуна.

При этих словах Нгоно испуганно замахал руками:

— Но-но, ты это, не каркай!

И что-то зашептал, видать, какие-то свои, языческие, молитвы. Фульбе, они суеверные.

— Треугольник между Сицилией, Сардинией и Тунисом в наше время прозвали «малым Бермудским». — Луи нарочно повысил голос, уж больно нравилось ему пугать фульбе. Ишь как слушают, аж глаза выпучили, смотрите от страха не лопните.

— Конечно, суда могли и утонуть, — искоса поглядывая на Нгоно, продолжал читать Луи, — Но, к примеру, яхта профессора Арно загадочно исчезла во время полного штиля. И где? В самом, можно сказать, густонаселенном районе, где никогда не было никаких природных катаклизмов. Вот журналисты и пишут матросы с находившихся в этот момент неподалеку судов заметили лишь какое-то странное зеленоватое свечение и…

— Врут все твои журналисты, — тихо оборвал Нгоно. — Они уже дописались, что скоро Луна на Африку упадет!

Луи пожал плечами:

— Ну почему только на Африку? Просто мир сжимается, про это многие газеты пишут. И Луна, естественно, тоже становится ближе. Но упадет она на Землю примерно через десять тысяч лет, так что нам пока беспокоиться нечего!

— Луна? Через десять тысяч? — вдруг оборвал малиец, скромный, вечно молчаливый парень, звали его Бенжамен Кашанси — А вы Сириус в небе видели?

— Сириус? — Фульбе, и не только они, озадаченно переглянулись.

— Да, Сириус — Малиец повысил голос — Я-то на него каждый… ну, почти каждый день… ночь то есть… смотрю — мы так зрение проверяем. Так вот! Точно вам говорю: он все ярче и ярче! Так не бывает просто! Не должно быть!

— Ну вот, — подмигнув своим, усмехнулся Нгоно — Теперь еще и Сириус на нас свалится.

Парни засмеялись… и вдруг вздрогнули, услышав многократно усиленный выносным репродуктором голос рейса.

— Внимание всем! — жестко произнес Алим Кишанди, — С левого борта приближается неизвестное судно. Судя по всему военный корабль. Пограничники — итальянцы или французы. Прошу не паниковать, мы все еще в нейтральных водах.

— Не паниковать, — с прищуром глядя на быстро приближающее судно, невесело усмехнулся Бенжамен. — Чего ж он сам-то паникует? Ишь, через репродуктор стал кричать. Не мог просто спуститься на палубу, так сказать…

— Может, не захотел просто. Поленился.

Луи снова вытащил паспорт, повертел в руках, завернул в обрывок газеты, которую только что читал, и теперь просто смотрел на чужой корабль, вовсе не походивший на военный. Те обычно серые, этот же — бело-голубой, как дома в предместье Туниса Сиди-Бу-Саиде. И пушек никаких нет, одна только огромная полусфера.

— Это спутниковая антенна, — тихо пояснил Бенжамен, — Я читал про такие.

Читал? Луи оглянулся — а этот малиец ничего, развитый… не то что тупые недоумки фульбе!

А между тем бело-голубой красавец корабль, нагнав «L'Etoile», замедлял ход. И это почему-то никому на шхуне не нравилось — ни рейсу, ни его матросам, ни уж тем более беженцам. От судна явственно веяло какой-то не вполне осознанной угрозой.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Луи, увидев, как ровно посередине ослепительной белой полусферы вдруг пролегла зияющая черная трещина. Она ширилась, и вот уже полусфера раскололась надвое, явив странной формы антенну, или лазерную пушку, которую, впрочем, никто из находившихся на борту шхуны прежде не видел, а потому не мог узнать.

— Смотрите, смотрите! — испуганным голосом закричал вдруг какой-то матрос. — Эта штука, она ведь… Она на нас…

Он не договорил: внезапно вырвавшийся из антенны, или что там это было, луч, тонкий и ярко-зеленый, вдруг превратился в параболу а потом и вовсе в какой-то непонятный шар, словно цепкими лапами обхвативший шхуну Море вокруг вздыбилось, огромные, с десятиэтажный дом, волны возникли неизвестно откуда.

— Господи Иисусе… — округлив глаза, крестился Луи, — Святая Дева…

Окружающий мир вспучился, а море, словно открыв огромную пасть, поглощало несчастное судно…

— Куда нас несет, куда? — уцепившись за леер, в отчаянии возопил Луи.

Снова сверкнуло зеленое пламя, мир вокруг померк и наступила тьма.

«L'Etoile» исчезла, как и не было. Море снова стало спокойным и гладким. Ласковые волны бились в борт быстро уходящего прочь бело-голубого корабля с цифрами вместо названия и синим, украшенным желтыми звездами флагом Евросоюза на корме.

Глава 3

Умеют ли дельфины улыбаться?

…И юна, и разумна, и ласкова, хоть и мало зим провела она в этом доме.

«Беовульф»

— Ну, что ты еще заказала?

Молодой человек, жеманный блондинчик лет двадцати-двадцати пяти, в кремовых шортах и разноцветной рубашке-апаш, хмуро посмотрел на сидевшую с ним за столиком девушку — симпатичную, нет, даже красивую брюнетку с яркими голубыми глазами.

Ох как на нее посматривали арабы, неторопливо потягивавшие местное слабенькое пивко «Сельтия» за соседним столом. Даже языками прищелкивали, один аж подмигнул, когда девушка невзначай обернулась. Нет, она все-таки была не брюнетка, просто темно-русая. Спадающие на плечи волосы, белая блузка, легкая голубая — в цвет глаз — юбочка.

— Вот скажи, бэби…

— Сколько раз тебе говорить, не называй меня бэби!

— Да ладно, уймись, — Блондинчик махнул рукою — Короче, ты что, типа вот эту фигню жрать собралась?

— Как бы да!

Оба говорили по-русски, да они и были русскими туристами, недавно прибывшими в соседний аэропорт тунисского города Монастира, родины Хабиба Бургиба — первого президента Туниса. В городе имелся и соответствующий мавзолей, куда, правда, молодые люди и не собирались. В основном они валялись на пляже да еще хотели заняться дайвингом.

— Тебе что, мало, да? — Кипятясь, юноша обвел рукой ломившийся от только что принесенных закусок стол. Тунец, морковка, свекла, огромные креветки-стейк, бараньи ребрышки…

— Ну хватит уже, утомил, — Девчонка лениво потянулась, короткая блузка ее приподнялась, обнажив стройный животик, что вызвало дружное уханье арабов.

— Эти еще козлы, — Блондинчик неприязненно покосился на соседей, — Сидят… Нет чтоб шли бы, работали!

— Ты в жизни своей много работал! — издевательски усмехнулась девушка, — Что же касается еды, то это вот, что сейчас принесли, я давно хотела попробовать…

— Вот это вот гнусное месиво? Похоже на дорожную грязь.

— Называется «бкайла» — мясо и сосиски, тушенные в черном горошке.

Молодой человек в ужасе округлил глаза:

— Катя! Ты и в самом деле собираешься это есть?

— Да, собираюсь, — Девчонка взяла в руки вилку, поднесла месиво ко рту и блаженно зажмурилась, — Ммм! Действительно, очень вкусно. Попробуй!

— Нет уж, уволь! И вообще, пора кончать эту обжираловку, мы же с тобой сегодня собирались в Тунис. Туда вся наша компания как раз заявилась: Леха, Колян, Максик, девчонки, все из нашего клуба — эх, зажжем! Поехали, хватит тут сидеть! Сейчас поднимемся, заберем вещи…

— Девчонки, это те самые, с которыми ты…

Катя попыталась кое-что уточнить, однако нетерпеливый спутник ее уже поднимался, бросив официанту три двадцатидинаровые купюры — вполне достаточно, даже с лихвой.

— Мерси боку, месье.

Официант вежливо наклонил голову, добавив еще что-то по-французски. С таким же успехом он мог говорить и на любом другом языке — молодой человек не знал никакого, хотя английский учил, вернее, родители заставляли. А вот Катя — другое дело. Она понимала и французский, и английский, а захотела бы — так и арабский бы выучила.

По узкой лестнице они поднялись наверх, в номер. Широкая кровать, кондиционер, узкое, прикрытое традиционными синими ставнями окно.

— Ну и скучища же здесь, в этом чертовом Сусе! — Блондинчик распахнул большой, на колесиках, чемодан, — Ничего, сейчас вызовем такси и скоро будем в Тунисе.

— А по-моему, речь шла о каком-то пригороде, Ла-Марса, кажется.

— Ну не цепляйся ты к словам, надоела уже!

Девушка усмехнулась:

— Ах вот как ты заговорил, Герочка. Надоела?

— Вечными своими подначками надоела! — Молодой человек рассерженно сплюнул на пол — Может, хватит строить из себя умную?

— А я и не строю. — Катерина уперла руки в бока, губы ее задрожали: вот-вот сорвется. Но отнюдь не в плач — в бой, — Я и есть умная. В отличие от тебя, Герман!

— Ну и уматывай, если такая умная! — Герман перешел на крик, черты его холеного смазливого лица исказились, став по-детски обиженными. — Обойдусь и без тебя!

— Да что ты говоришь — обойдешься? Языков ты не знаешь, по карте ориентироваться не умеешь — пропадешь без меня-то. У-тю-тю… Только не заплачь!

— Сука! — Молодой человек схватил Катю за руку, размахнулся, намереваясь ударить.

Не вышло!

Казавшаяся такой беззащитной и хрупкой девчонка ловко перехватила его за запястье, вывернула руку на излом…

— У-у-у… — Герман в бессильной злобе завыл, — Пусти-и-и, сука…

— Это тебе за суку! — Катя тут же ударила его коленом в живот и, бросив скорчившегося парня на кровать, усмехнулась, — Ну? Еще подраться хочешь?

Вне себя от гнева, Герман вытащил из чемодана складной нож-бабочку. Катерина как раз отвернулась к зеркалу, но, заметив какое-то движение, в последний момент отскочила в сторону, и блестящее лезвие лишь порвало юбку.

— Ах ты гад!

Она ударила Германа с ноги, на этот раз в полную силу пусть даже и сил этих было не так уж много. Ударила хорошо, в челюсть, парень отлетел в угол, заныл:

— Су-у-ка-а-а…

Словно больше других слов не знал.

— Еще раз обзовешься — убью! — Подняв упавший на пол нож, Катерина задумчиво потрогала лезвие пальцем, — На полном серьезе — убью. Никто и искать не будет. Что сверкаешь глазками, дурачок? Что ты обо мне вообще знаешь? Только имя?

Девушка заводилась, это было видно. И так слишком уж долго сдерживалась, и глупому обормоту Герману сейчас лучше бы помолчать, так нет — подавал голос. Правда, уже больше не ругался, только лишь ненавидяще сопел:

— Мссс… Я ж тебя ссс… с собой взял, вытащил…

— Ага, вытащил. Ну и дурак! — Девушка скривилась, — Это ты, наверное, думал — взял девочку по-трахать. Ан нет! Это я тебя взяла! А сейчас — на черта ты мне нужен?

Катя подошла к чемодану, склонилась:

— Много мне не надо, я не жадная… Пятьсот евриков вполне даже хватит.

— Это мои пятьсот евриков!

— Заткнись, тварь! — Девчонка по-настоящему рассердилась, — Не твои, а твоих родителей, без которых ты и рваного рубля бы не заработал. Маменькин сынок! Ненавижу таких, как ты!

— О, как заговорила…

— Да, а ты думал? Сам по себе ты — никто, ноль без палочки. Ой, надо же, на восемнадцать лет папочка с мамочкой сыночку фирму туристическую подарили! И что, много ты в туризме понимаешь? Даже английский не удосужился выучить, козлик безрогий. А туда же, крутого из себя строишь.

Вытащив пачку «Жигана», Катерина нервно щелкнула зажигалкой и закурила.

— Может, я все-таки поднимусь? — криво улыбнулся Герман, — Во-он в то кресло сяду.

Девушка махнула рукой:

— Садись. Так. Вот мои пятьсот евриков… Мои, мои, не сверкай глазками-то, не надо, никто здесь тебя не боится, ни тебя, ни твоего ворюги-папочки.

— Не смей трогать моего отца, ты!

— Рот закрой! Не то сейчас еще получишь…

Голубые глаза Катерины сверкнули такой яростью, что на этот раз Герман счел за лучшее прикусить язык.

— Козлик ты, как и все твои дружки, такие же дебилы.

— Может, хватит обзываться-то?

— Нет уж, раз ты первый начал. Ты и такие, как ты, — сынки богатеньких буратин — самые настоящие паразиты, глисты. Никакого от вас толку!

— От тебя много…

— Много! — Катя поднялась на ноги, — Я, между прочим, после того, как отца… три пилорамы держала… ну, две с половиной, третья — на паях. И с мужиками справлялась, да не с такими, как ты и твои молокососы-дружки.

— Во-во! — Почувствовав, что непосредственной угрозы для него уже нет, Герман вновь подал голос — Лес воровать — дело нехитрое.

— Ага, что бы ты знал, дитятко!

— И не стыдно?

Он все же во многом оставался таким же капризным и избалованным ребенком, каким был лет восемь-десять назад, никак не хотел взрослеть. А зачем? При таких-то родителях?

— Мне стыдно? — Катерина неожиданно расхохоталась, — А тебе и таким, как ты, не стыдно? Я в жизни всего сама добилась, в отличие от некоторых, которым все — на блюдечке с голубой каемочкой, нате, деточки, жируйте! Вот тебе, Герочка, «порше» — катайся, зайчик. Что губки надул, ласковый? У всех ребят — «бентли»? Мамочка понимает, мамочка купит «бентли»…

— Ну хватит тебе издеваться-то! Самой, можно подумать, пилорамы не по наследству достались.

— Ага, как же! Ты попробуй еще их получи! В лесу прокуроров нету, и закон один — закон силы.

— А ты, значит, у нас сильная!

— Сильная! И умная. Иначе б давно в лесу закопали. Или голову бы отпилили «Штилем».

— Чем-чем?

— Ой, чучело! Это пила такая.

— Вот кто нашу экологию портит! — издевательски ухмыльнулся Герман, — Совесть не мучает?

— Ишь завякали, черти городские: лес, лес, экология… Хорошо вам, на всем готовеньком. Попробовали бы в глуши пожить, а еще лучше — там родиться. Сдохли бы! Вон твоя сеструха двоюродная, коровища гладкая, катается себя на «бэхе», у самой ни кожи, ни рожи, ни умишка особого. А я чем хуже? Дядя Петя мой, тракторист, почему на старом «запорожце» ездить должен? Меньше работает? Да, вы у себя в городе перетрудились, бедные, мозоли на задницах натерли. Ты вот в какой школе учился, точнее, штаны протирал? В лицее с английским уклоном. А у нас в поселке была одна восьмилетка, и ту закрыли. А у дяди Пети, между прочим, трое детей — и чем они хуже тебя? Правда, сейчас двое уже в университетах учатся. Учатся, а не дурака валяют. А не воровал бы дядюшка лес — учились бы? На какие, интересно, шиши? И только не надо говорить, что такие, как я и мой дядюшка, крадем у детей и внуков будущее. Почему ради твоего будущего наши дети должны сейчас жить в нищете? Потому что деревенские, быдло? Вот уж дудки! Накось, выкуси!

Катерина резко выбросила вперед сложенную из пальцев «фигу» и засмеялась:

— Я, между прочим, тоже сейчас не на «жигулях» езжу, Потому что не считаю себя хуже городских дур! Ладно, проехали…

Докурив, девушка выбросила окурок в пепельницу и, сменив разодранную юбку на шорты, повесила на плечо рюкзачок:

— Адье, мон шер ами! Не поминай лихом.

И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Спустилась по лестнице вниз, на ресепшен, мило улыбнулась портье и вышла на улицу, любуясь морем и зарослями финиковых пальм.

Вообще-то Герман ей давно надоел. Двадцать четыре года, а по уму — подросток лет пятнадцати и даже того меньше. Истинный маменькин сынок! Ничем, кроме купаний, пьянок и девок, не интересуется. В музей Хабиба Бургиба и то затащить не удалось, а Катерина с детства была любознательной, ей все посмотреть хотелось, не только на пляже задницу греть да по кабакам шляться. В общем, поссорились — и славно! Давно надо было уйти. Эх, хорошо!

Катя вдруг улыбнулась, весело и задорно, так, что встречные арабы разом вывернули шеи, а проезжавший мимо таксист резко сбавил скорость и забибикал. И вот уже поехал рядом:

— Куда прикажете везти, мадемуазель? В Тунис? О, там так много развлечений! Куда больше, чем в Сусе. А Сиди-бу-Саид? Вы бывали в Сиди-бу-Саиде? Это сказка! Садитесь, вмиг довезу.

Девушка расхохоталась:

— Спасибо, месье, мне пока нравится и здесь, в Сусе.

— Ну как знаете, мадемуазель.

Разочарованный таксист прибавил скорость, и его красный «пежо» быстро скрылся за поворотом.

Свернув в тенистый сквер, Катерина уселась на лавочку у мягко журчащего фонтана и задумалась. Хотела было закурить, да постеснялась: девушка все- таки. И так — в шортах, да еще и курит… Тунис — все же мусульманская страна, что бы там ни говорили.

Так… Куда теперь? Здесь рядом, в Порт Эль-Кантауи, есть клуб подводного плавания. Может, пойти? А вдруг туда заявится Герман? Оно, конечно, и черт с ним, но все равно как-то неприятно. Наверное, она зря с ним так жестко. Родителей не выбирают — вот и вырос безвольный инфантильный сопляк, весь интеллект которого не поднимается выше обсуждения достоинств дорогих авто и доступных девок. Ладно, проехали. И что-то в этот Порт Эль-Кантауи расхотелось. Ну его к черту, в море нырять. Лучше в музей какой-нибудь… В Тунис! Вообще, погулять наконец по столице, по улице Шарля де Голля, у Французских ворот, полюбоваться собором Сен-Венсан де Поль… Да-да — в Тунис! Эх, зря она отказалась от предложения таксиста. Ничего, тут и автобусы ходят, еще и дешевле получится. Правда, в основном ночью.

Катерина вышла из сквера и пошла вдоль тенистой улицы, мимо отелей. Где-то здесь и должна была бы быть стоянка маршруток… Ага, вот!

Мимо, фырча двигателем, как раз пронесся микроавтобус «форд» с красной полосой. Не остановился. Водитель лишь с видимым сожалением пожал плечами: мол, совсем нету мест, что поделать.

Девушка махнула рукой следующей машине — показалось, что такси… Нет, не такси, просто прокатная. Синий, не такой уж и новый «ситроен». Автомобиль неожиданно остановился, водитель — симпатичный седенький старичок в соломенной шляпе высунулся в открытое окно.

— Вас подвезти, мадемуазель? Куда скажете?

Он ничуть не был похож на сексуального маньяка, скорее на какого-нибудь профессора, ну да, на Эйнштейна, портрет которого висел в кабинете физики в поселковой школе, где училась Катя. Кстати, очень даже неплохо училась.

— Мне надо далеко, в Тунис.

— О-ля-ля! В Тунис! Так я туда и еду… Ну почти туда, возвращаюсь в Карфаген, там у меня яхта. Садитесь, садитесь, мадемуазель, буду очень рад столь милой попутчице. Кстати, меня зовут… — В этом месте старичок несколько замялся, правда, Катя не обратила на это никакого внимания, — Меня зовут Альфред, Альфред Бади, я занимаюсь… ммм… антиквариатом.

Антиквар казался таким милым, несколько старомодным в своей смешной шляпе-канотье и так искренне улыбался…

— Что ж, если вам по пути… Я могу заплатить за бензин.

— Ну что вы, мадемуазель, я же все равно туда еду.

Девушка села на сиденье, машина тронулась, и мягкий морской ветер задул в окна — хорошо!

Катерина поправила съехавшие на кончик носа солнцезащитные очки и представилась:

— Катя.

— Катя? Какое странное имя. — Прибавляя газу антиквар покрутил ручку настройки приемника и поймал какую-то французскую станцию.

— Почему странное? — Милая пассажирка пожала плечами, — Обычное имя. Русское.

— Так вы русская?! — удивился водитель, — В самом деле из России?

— Из самой настоящей.

— Вы очень хорошо говорите по-французски, почти без акцента.

— Спасибо, месье… месье Бади.

— Называйте меня просто — Альфред.

— Нет уж, лучше соблюдать дистанцию.

— Ну как хотите, милая мадемуазель.

Старик не настаивал.

Впрочем, не такой уж он и был старый, скорее пожилой, наверное, лет пятьдесят или чуть больше.

— «Уже в который раз таинственно исчезла очередная рыбацкая лодка, — прорвался сквозь музыку голос диктора, — Говорят, что к этим загадочным событиям имеют прямое отношение странные опыты известного парижского физика, профессора Фредерика Арно, который…»

Антиквар поспешно, пожалуй даже слишком поспешно, переключил радио на другую волну. Тут известная французская певица Ализе перепевала старую песню Мадонны «La isla bonita».

— Ой, оставьте, оставьте! — тут же попросила Катерина — Мне эта песня нравится. Конечно, если вы…

— О да, да, мадемуазель, слушайте.

Серое асфальтовое шоссе стелилось под колеса автомобиля, справа синело море.

— Очень красиво! — восхищенно промолвила девушка — Как на картине Моне «Терраса в Сент-Андресс»!

— Вам нравится Моне?

— О, конечно! И вообще импрессионисты нравятся.

— А я, увы, плохо разбираюсь в живописи. Непростительно для антиквара, верно?

— Ну что вы. Я вижу, у вас книжка на заднем сиденье… Фредерик Бегбедер… Можно взглянуть?

— Конечно.

— «Девяносто девять франков». Хороший роман, мне понравился.

— А, так вы ее читали?

— Да, правда, по-русски, — Катерина выставила локоть в окно и улыбнулась, — Вообще мне нравится Бегбедер, и еще Леклезьо, «Золотая рыбка».

— Увы, не читал, некогда.

— Там про африканскую девушку, которая сделала себя сама, сама построила свою жизнь… трудную, очень… Здорово написано. Как будто про меня.

— Вы впервые едете в Тунис?

— Да.

— А в Париже вы не были?

— Увы, только один раз. Но обязательно поеду еще! Может, даже этой осенью.

От Суса до Туниса всего-то около сотни километров, добрались за полтора часа. Месье Бади сбавил скорость под указательным знаком на Карфаген.

— Сейчас я вас завезу… Вам конкретно в какое место?

Катерина махнула рукою:

— Все равно! Знаете что? А поехали в Карфаген? Там ведь наверняка есть музеи, и какой-нибудь недорогой отель, думаю, тоже найдется.

— О, музеи там есть! Весь город как музей: древнее место жертвоприношений — тофет, пунический квартал, археологический парк, термы Антонина, музей Карфагена на холме Бирса. Что же касается отеля — позвольте порекомендовать вам недорогую семейную гостиницу «Ганнибал» на авеню Тита Ливия. Одноместный номер стоит всего тридцать динаров. Там очень уютно и спокойно, и как раз рядом со всеми достопримечательностями.

— Спасибо! Тридцать динаров меня вполне устроят.

Славным человеком оказался этот месье Бади! Довез до самого отеля, даже проводил на ресепшн, и только после того, как Катерина договорилась обо всем с портье, попрощался:

— Желаю вам хорошо провести время, милая мадемуазель Катья!

— Вам тоже удачи!

В сопровождении услужливого портье девушка поднялась в номер. Он действительно оказался очень уютным, хотя и небольшим, с широкой и мягкой кроватью, душем, телевизором, холодильником и мерно жужжащим кондиционером.

— У нас здесь есть небольшой ресторан, — получив чаевые, с улыбкой подсказал портье, — Если мадемуазель желает поужинать — милости просим. Традиционная тунисская кухня во всей ее красе. А сколько сладостей!

— Вот сладости — это вряд ли. Берегу фигуру.

— О, вам есть что беречь, мадемуазель!

Приняв душ, Катя сменила блузку на белый топик, подумав, накинула сверху полупрозрачную рубашку, тоже ослепительно белую, и, надев солнцезащитные очки, спустилась на улицу.

Было уже часа четыре дня, жара уже спадала, но все же идти в музей как-то не очень хотелось. Лучше было бы искупаться в море.

Девушка шла к пуническому порту, мимо остатков крепостных стен, белеющего на холме собора Людовика Святого, он же — музей Карфагена. Может, все же зайти? Нет, жарко. Однако внутри наверняка царит приятная прохлада…

И вдруг на одной из улочек Катерина увидела месье Бади. Антиквар вел себя довольно странно: озирался по сторонам, словно не хотел, чтобы его заметили. Катя хотела было подойти, поздороваться, но почему-то раздумала — мало ли какие у человека проблемы. Быстро осмотрелась по сторонам и юркнула в расположенный рядом салон тату с изображением синего дельфина на вывеске и надписью «Голубой дельфин».

Сквозь стеклянную дверь девушка увидела, как антиквар садится в машину, тоже взятую в прокат, но уже не ту, что была раньше, в черный «пежо»…

Меняет машины. Зачем? Впрочем, кому какое дело до чужих странностей?

В салоне ничего особо интересного не было, таких много в Питере или Москве, да в любом более-менее крупном городе. Катя давно уже хотела сделать себе маленькую татуировку где-нибудь… ммм… Нет, не в самом интимном месте, но и не так чтобы на виду.

— Что желаете, мадемуазель? — Высокий симпатичный темнокожий парень, улыбаясь, протянул журналы, — Прошу вас взглянуть. Пожалуйста, садитесь вот сюда, в кресло. Включить вам свет?

— Нет-нет, спасибо.

Обычные татуировки — вензеля, загогулины — Катерине никогда не нравились. Что-нибудь бы… Вот! Веселый темно-голубой дельфин с желтым брюхом. Небольшой, всего-то сантиметра два.

— Улыбающийся дельфин? — Хозяин салона не переставал улыбаться, — Его многие выбирают. Симпатичный.

— Вы сказали — улыбающийся? А разве дельфины умеют улыбаться?

— О, конечно умеют! — Этого темнокожего парня вовсе не нужно было тянуть за язык— Дельфины — они же как люди!

— Ну, раз как люди — делайте! — решилась Катя.

— Прекрасно, мадемуазель! Где вам будет угодно?

— Ммм… На спине. У самого копчика.

— Как скажете… Вот, попрошу пройти. Ложитесь… Не беспокойтесь, мадемуазель, все абсолютно безболезненно и стерильно. Вот только купаться я бы вам сегодня не рекомендовал.

В двойном зеркале салона Катерина внимательно рассмотрела татушку — очень понравилось! Подтянула шорты, расплатилась — не так уж вышло и дорого — и, довольная, вышла на улицу. К морю, наверное, теперь не стоит идти. Тогда — в музей? Или нет, все же к морю. Побродить по песку, полюбоваться прибоем…

Прокат водных мотоциклов. Вот это — именно то, что нужно!

Следуя нарисованному на рекламном указателе пути, Катерина спустилась по крутой лесенке вниз, к пунической гавани, и, пройдя немного по пляжу, свернула влево. Потом еще немного походила, но так и не могла отыскать этот чертов прокатный пункт.

У одного из причалов чернокожие парни, весело переговариваясь, загружали увесистыми мешками старую шхуну. Потные, голые по пояс, тела их, казалось, имели какой-то голубоватый оттенок. Может быть, потому, что в них отражались волны, такие же голубые, как глаза Кати? И высокое бирюзовое небо… Прав был Жан Конто, когда писал о «голуботелых неграх».

— Что-то ищете, мадемуазель? — Один из грузчиков, худенький большеглазый парнишка лет шестнадцати, поставив на сходни тяжелый мешок, вытер со лба капли пота и улыбнулся.

«А он неплохо говорит по-французски», — заметила про себя Катерина и тоже улыбнулась:

— Ищу прокат водных мотоциклов. Судя по указателю, он где-то здесь должен быть.

— Да, здесь, — сверкнув белыми зубами, охотно подтвердил парнишка, — Только вы напрасно надеетесь, мадемуазель.

— Это почему же? — Девушка недоуменно повела плечом.

— Да потому что киношники все уже арендовали. Все, что может хоть как-то держаться на воде.

— Киношники?! Какие еще киношники?

— А вон, видите — старинное судно? Ну, типа старинное… — Парень показал рукой, и тут же его окликнул какой-то человек с шхуны: работай, мол, а не болтай.

— Все, мне пора, мадемуазель, — со вздохом подняв мешок, попрощался юноша, — Бон шанс.

— И тебе удачи, — Катя помахала симпатичному негру рукой и прочла написанное на корме название судна — «L'Etoile». «Звезда», честно говоря, не самое подходящее имечко для столь старой и неказистой посудины.

— Меня зовут Луи, мадемуазель! — обернувшись со сходней, прокричал парень.

Катерина его уже не слышала. Сойдя с пирса на пляж, она искала глазами киношников. Ага! Вот он, старинный корабль, весь обвешанный круглыми красными щитами драккар… или как он там назывался? Впрочем, драккары — это все же в Скандинавии, а здесь галеры должны быть или эти, как их, — биремы, триеры и прочие.

Интересно, про что здесь фильм снимают? Про Карфаген, наверное, про что же еще-то? Ганнибал, римляне и все остальное, относящееся к древней истории, которую, к слову сказать, Катя знала плохо. Ее вообще в России все нормальные люди знали плохо — проходили когда-то классе в пятом-шестом, так, больше картинки в учебнике рассматривали.

Разувшись, девушка зашла в воду, любуясь, как древний корабль, точнее его копия, медленно и величаво швартовался к узенькому причалу. Туда ж подошел и катер с кинокамерами, прожекторами и прочим киношным скарбом и, разумеется, с киношниками: режиссерами, помощниками, операторами.

Подойти, что ли, ближе? Подумав, Катя так и сделала, да и не одна она была такая любопытная. У причала уже толпились туристы: крикливые женщины, мужчины, дети — всем было интересно посмотреть на артистов. А вдруг там сам Джонни Депп?

— Так, господа, отдыхаем до утра! Лешенька, дорогой, смотри, мы договорились насчет спиртного.

Девушка вздрогнула: какой-то грузный человек произнес эти слова в мегафон по-русски, явно по-русски. А потом врубили Катину любимую песню — «Ла исла бонита». Она знала пару куплетов, даже подбирала на гитаре аккорды, правда, давно, классе в десятом. Хм… Давно? А так ли это давно было-то?

Насвистывая в такт музыке, Катерина проскользнула в толпе к синему микроавтобусу: именно туда и шли одетые в старинные одежды артисты, среди которых девушка вдруг заметила… Нет! Она даже глазам своим не поверила! Елена Малинина! А рядом с ней… Господи! Сам Алексей Стрепов! Ну надо же! Его фотография когда-то висела у Кати на стене!

— Алексей, Алексей! — Отодвинув плечом какую-то дебелую тетку в полосатом купальнике, Катя быстро преградила артистам путь и с извиняющейся улыбкой попросила автограф.

— Ого, и тут наши люди! — обернувшись, довольно ухмыльнулся Стрепов.

Красавец! Суперзвезда!

— Девушка, это вы просили автограф?

— Да-да, я! — Катерина не верила своему счастью: кумир ее не столь уж и давней юности, явившийся из детских снов, говорил сейчас с ней, улыбался, стоял рядом!

— Как вас зовут, девушка?

— Катерина… Катя…

— А где расписаться-то? И чем? Слышь, Валентин, дай-ка ручку… Фломастер? Тоже пойдет. Ну так где?

— А вот здесь! — Девушка быстро повернулась спиной, — Прямо на майке!

— Отлично! — восхитился актер, — Что ж, удачи вам, Катя.

Стрепова уже чуть ли не силой тянули в автобус.

— И вам…

Катя помахала отъехавшим киношникам и, улыбаясь, пошла в город, все так же насвистывая любимую песенку. Ласковое вечернее солнышко гладило девушку своими нежными золотисто-оранжевыми лучами, отражаясь в синей глади моря сверкающей широкой дорожкой. Дул легкий бриз, от моря пахло морскими водорослями и солью.

Обогнув океанографический музей, Катя остановилась, обернулась и еще раз полюбовалась на море и древний корабль, величественно покачивающийся у причала.

Интересно, эти киношники, они и завтра снимать будут? Скорее всего, да. А что, если взять напрокат бинокль? Спросить в отеле, где их дают? Или лучше купить? И так и эдак можно. А потом наблюдать за всем процессом съемки, забравшись хотя бы во-он на ту скалу, или на тот камень, или даже с лестницы. А еще лучше — с водного скутера, если будут они в прокате. Ну надо же, Алексей Стрепов! И его автограф — вот тут, на топике!

Назавтра девушка встала рано, приняла душ, надела красивый купальник и нарядную белую блузку, после чего, наскоро перекусив, отправилась к морю, прихватив с собой добротный цейссовский бинокль, любезно предложенный ей портье.

— О нет, не надо денег, мадемуазель! Пользуйтесь. Только, пожалуйста, не потеряйте — это память о прадедушке. Он, видите ли, сражался в рядах армии Роммеля. Лис пустыни, слышали про такого?

Еще бы не слышать. Фашист — он фашист и есть, не очень-то их Катя жаловала, в войну много ее родных погибло.

Ладно, черт с ним, с Роммелем, главное — бинокль. И фотоаппарат, жаль вчера не сообразила воспользоваться.

Пройдя пунический квартал со старинными домиками и остатками древних развалин, Катя вприпрыжку спустилась по каменной лестнице вниз, к морю.

— Ла исла бо-ни-та…

Черт! Вот ведь привязалась песня! Теперь уж дня три не отвяжется.

Так! Где же расположиться? Скала, черт побери, уже занята: там какие-то мальчишки сидят, рыбу удят. Можно их, конечно, и шугануть, ну да ладно. Вот тот квадратный камень у самых волн как раз подойдет. Хорошо, догадалась прихватить покрывало — полосатое, толстое — и не лень же было нести! Ну, тут как раз тот случай, когда охота пуще неволи.

Забравшись на камень, девушка расстелила покрывало, разделась и достала из сумки бинокль. Все как на ладони! Вот причал, вот древний корабль, вот киношники, а вот — Алексей Стрепов! Кумир детства.

Так, они как раз отправляются. Может, когда будут мимо проходить — через бинокль фотоаппаратом взять? Получится ли? Неизвестно, но попробовать-то кто мешает?

Катерина приготовила фотоаппарат и, дождавшись, когда древний корабль и катер с киношниками направились в море, заглянула в бинокль. Вот удобный момент.

Черт!

Яхта, белая, стремительно быстрая, с чуть наклоненной мачтой, пронеслась под парусом мимо. Девушка проводила красивое судно биноклем и невольно вскрикнула, узнав в стоявшем за штурвалом матросе… того самого пожилого антиквара, месье Альфреда Бади!

Антиквар выглядел не очень-то радостным: мощная цейссовская оптика позволила во всех подробностях рассмотреть выражение его лица. Странное выражение, словно бы месье Бади кого-то испугался. И все время затравленно оборачивался назад… А что у нас сзади? А ничего такого страшного, если не считать весельного корабля киношников и белого теплохода с большой полукруглой антенной. Явно не пассажирский, скорее научный. Какие-нибудь гидрографы-геофизики…

Яхта, теплоход, киношное судно и катер, а за ними скутеры и прогулочные катамараны проследовали мимо Катерины. Девушка еще немного посмотрела в бинокль, а потом пошла купаться. А что еще делать-то? Жарко.

Она приходила сюда целую неделю. Киношники все никак не могли доснять свой фильм, а Катя купалась по вечерам. Однажды, заплыв довольно далеко, даже услышала ругань, а потом и увидела ее причину: старая рыбацкая шхуна с гордым именем «L'Etoile», поднимая бушпритом брызги, неторопливо шла параллельно с киношниками. Те, конечно, ругались. Еще бы: вдруг этакая кикимора возьмет да попадет в кадр?!

— Ну проплывай! — весело кричала вслед удаляющейся шхуне Катя, — Проплывай же! Не мешай людям работать.

А под конец недели ей повезло: в прокате оказался свободный скутер. Ух, как обрадовалась девчонка! Заплатив, запрыгнула в седло, рванула, заложила вираж, так что вспыхнувшие радужно-разноцветные брызги показались на миг выше солнца! Еще вираж! Еще прибавить скорость!

Ух, как здорово! Куда бы отправиться? Киношников еще нет, да вряд ли они и будут сегодня снимать: небо над морем явно хмурилось, исходя мелкими синевато-дымчатыми облаками. К дождю? К грозе? К шторму? Но сейчас все было хорошо, классно было! Нестись вот так, чтобы соленый ветер в лицо, чтобы пенные брызги… Ради этого стоило потерпеть и зануду Германа!

Оп! Снова тот теплоход с антенной. Догнать? Да запросто!

Дав полный газ, Катерина неслась на скутере к белому научному кораблю. Вот и корма. Названия нет, просто какой-то номер. И двое в белых фуражках. Как странно они смотрят на скутер! Вот один куда- то побежал… Доложить капитану? Ну и ладно. Объехать вокруг вас? А, пожалуй!

Снова взревел мотор, и Катя быстро оказалась с другого борта судна. Помахала рукой — кому, сама сейчас не знала. И вдруг увидела, как полукруглый чехол антенны треснул почти пополам, как поднялась какая-то штука… и из нее вырвался зеленоватый луч! Вскипела волна, нет, волны! Господи, неужели шторм? Все к тому и шло, но чтобы вот так, внезапно… К берегу! Немедленно к берегу! Как можно быстрее!

Увы, девушка не успела даже развернуть скутер; злобная крутоспинная волна настигла ее, опрокинула, швырнула, накрыла с головой.

— Помогите! Помогите! — изо всех сил закричала Катя.

Тщетно… Волны становились все страшнее, все выше, а спасительная — или просто казавшаяся таковой — корма белого научного судна исчезла. И снова волна… Черная злая вода вдруг сдавила грудь, и уже невозможно стало дышать. Последнее, что увидела девушка — это скользкий бок ухмыляющегося дельфина. Разве дельфины умеют улыбаться? Разве… Или это вовсе не дельфины… вовсе не… вовсе…

Глава 4

Зеленая луна

Ликовала дружина — в жизни я не видал большей радости в бражном застолье.

«Беовульф»

— Ой, какая луна зеленая! Нет, правда-правда, сам посмотри! Ну Саша, ну не спи же!

— А кто спит-то?

Саша, Александр Иванович Петров, молодой человек двадцати восьми лет, шатен с карими глазами и небольшой пижонской бородкой, потянулся, поиграл мускулами. Уж слава богу, было чем играть, ни ростом, ни статью Господь не обидел, да и умом тоже. Вот только удачливостью и счастьем — ну да это как посмотреть.

— Нет, милая Леночка, это не луна зеленая, это глаза у тебя зеленые! Ишь как сверкают…

Так и хотелось добавить: «словно у голодной кошки». В другое время Александр и не постеснялся бы, добавил, но сейчас не хотелось обижать девушку. Ведущая актриса все-таки, бабок в день зарабатывает столько, сколько сам Александр Иваныч — в год. Ну ладно, не в год — в месяц. Господь Бог не дурак одним ум дает, другим красоту, третьим — деньги. Редко так бывает, чтобы все вместе, в одном флаконе. А вот Леночке повезло, и красивая, и богатая, только вот с умом… Ой, на что женщине ум, когда деньги запросто так с неба валятся? Сиречь — от киностудии, от продюсеров. Как же, гламурную суперзвезду пригласили!

Поднявшись с постели, молодой человек подошел к окну, распахнутому в звездную ночь, жаркую, терпкую, южную, притянул к себе девушку, погладил по спине. Нет, все-таки она очень красивая, особенно сейчас: обнаженная, трепетно-манящая в призрачном лунном свете. Ах, какой бюст, какие бедра, шея! Вот только актриса, увы, никакая. Впрочем, в постельных сценах вполне даже ничего, а вот что касается всего остального…

— Ой, Сашка, какой ты сильный! — Лена провела пальцем по груди Александра, тот крепко обнял девушку, с жаром поцеловал в губы.

— Нет-нет… — Томно опустив ресницы, та притворно попыталась вырваться, — Ну ведь только же… И глаза у меня, кстати, не зеленые, а серые, с зеленоватым отливом. А луна — зеленая. Зеленая! Зеленая! Зеленая! — Девушка капризно поджала пухлые губки.

— Ладно-ладно, зеленая.

Не выпуская актрису из объятий, Саша скосил глаза. Действительно зеленая! Впрочем, это не луна, а сверкает что-то далеко в море.

— На северное сияние чем-то похоже.

— Что похоже?

— Ну этот блеск.

— А…

Девушка погладила Александра по плечу и вдруг, словно кошка, фыркнула:

— Однако у тебя и татуировка!

— Какая? — Саша хлопнул глазами и ухмыльнулся, — Ах, это…

На левом предплечье у него синел штурвал и якорь, обвитый лентой с надписью «Товарищ». Повезло, служил в юности на этом прославленном бриге, с тех пор и паруса знал как свои пять пальцев.

— Что, не нравится?

— Конечно не нравится! — Леночка смешно сморщила носик — Не айс! Вовсе не айс. Слушай, а давай-ка мы тебе эту татушку сведем, а сверху что-нибудь крутое сделаем. Можно рыбку или там паука…

— А кошечку? — Молодой человек закусил губу, чтоб не рассмеяться.

— Какую еще кошечку?

— Ну, татуировку. Кошечку хочу, никакой паук мне не нужен!

— Кошечку… — Девчонка закашлялась, и Александр ласково похлопал ее по спине.

Потом погладил, поцеловал и, легко подхватив в объятия, унес обратно в постель. Актриса томно рассмеялась.

— Экий ты неутомимый, Сашка! Настоящий каскадер, не зря тебя сюда взяли!

Саша лишь усмехнулся, лаская девчонке грудь.

Ну конечно, не зря! А как же?

Во-первых, он на киностудии штатным каскадером работал, чаще всего в морских сценах: утопления, прыжки в воду с отвесных скал и прочие абордажи. Во-вторых, с продюсерами был неплохо знаком, в-третьих… Гм, в-третьих, может, повезло все-таки?

А что, почему это кому-то другому может повезти, а ему, Александру Иванычу, — фиг? Что за несправедливость такая?

Продюсерам (Сашкиным хорошим знакомым) все лавры «Пиратов Карибского моря» спать не давали, вот и решили замутить нечто подобное, на такую же подростково-беспроигрышную тему Идиоты, нет чтоб на Достоевского замахнуться или там на Герцена, «Былое и думы». Какие драмы можно было бы снять, какой разгул страстей, какие психологические типы… Куда там! Все по легкому пути норовят идти — бабла нарубить по-быстрому.

С другой стороны, на хороший-то фильм и актеры нужны такие же. Именно актеры, а не такие, прости Господи, как Леночка, хотя против нее Саша ничего не имел, еще бы… Или вот главный герой — Гейзерих, предводитель вандальских пиратов, то есть не Гейзерих, конечно, а тот, кто его играл. Тоже мне нашли актера — Лешеньку Стрепова. По сравнению с ним и Леночка — Сара Бернар. А Лешенька, мало того что «голубой», так еще и играть ни хрена не умеет, ему б только по «ящику» мелькать во всяких там «звезды на льду, подо льдом, на скотном дворе» и прочем. Ну разве настоящий актер до подобных дурацких шоу опустится? Разве только от лютого безденежья.

Впрочем, была в Лешеньке и одна хорошая черта, даже две: выпить был не дурак и на Александра Иваныча походил как родной братец. Ну, пусть как двоюродный. Похожи, что и говорить, только Лешенька малость послабее да пожеманнее. Вот, наверное, за похожесть Сашу и взяли сюда, в Тунис. Уж больно продюсерам хотелось, чтоб снято было на развалинах Карфагена.

Так вот он, Карфаген, сбылись мечты идиотов! Вот, прямо в распахнутое окно пансиона — россыпь огней, не таких уж и ярких. Рю Виржиль, рю де Суффет, авеню Хабиба Бургибы — типично карфагенские улицы. Рядом, внизу, магазинчики, универсамы «Монопри» и чуть дальше «Касторама» — тоже типично карфагенские, как и вывески на французском языке. Он тут, как на Украине и в Белоруссии, — русский. Все понимают, все говорят, хотя бы немного.

А вообще, Карфаген — пригород Туниса — очень даже уютное местечко. Недорогой частный пансион, спокойствие, развалины: термы Антонина Пия, совсем рядом, вот буквально две минуты ходьбы — жертвенник-тофет, от пунийцев еще остался, камешки эти уж точно Ганнибала помнят, по крайней мере должны. Позади, за железнодорожной веткой, но тоже не особенно далеко, за холмом Бирса с остатками крепостных стен и собором Сен-Луи — музей Карфагена. Сходить бы туда, да некогда, все работа, работа…

Продюсеры спешили, не хотели зря тратить денежки. Тогда, спрашивается, какого черта сюда потащились? И на Черном море могли бы ничуть не хуже снять. Но нет, подавай им Средиземное! Хотя по деньгам, наверное, здесь дешевле выйдет. Да и дней солнечных без счета, снимай — не хочу! Планету Татуин из «Звездных войн» как раз тут и снимали, не на самом побережье, конечно.

— Бабуин? — Леночка удивленно моргнула. — Какой еще бабуин?

— Татуин, говорю.

— А, ты про татушку!

— Тьфу ты! Да нет, про «Звездные войны».

— Ах, про войны…

На прикроватной тумбочке лежал небрежно открытый Коэльо, Лена его «типа читала», как и Мураками, Уэльбека. Так было принято в ее гламурном кругу, вставить в разговоре иногда: «А вот у Коэльо…», «Читала вчера Уэльбека — не понравилось». Саша иногда думал: вот бы кто-нибудь издал книжки «Сто модных авторов» или «Все русские классики в кратком пересказе для тех, кто не умеет читать». Мгновенно бы стали бестселлерами!

— А здорово ты сегодня Лешеньку подменил! Классно так стоял, а волны вокруг сверкали. Нет, правда-правда, классно!

— Ну, Лешеньку я не подменял, — Александр хмыкнул. — Это чисто моя была работа, каскадерская. Лешеньке завтра, хм, с тобой в постели играть.

Девушка неожиданно улыбнулась:

— Он сможет, даром что… Ой!

Зябко поведя плечом, Леночка схватила любовника за руку:

— Что это там, за окном? Слышишь? Там внизу кто-то ходит! Ой, Сашка, мне страшно!

— Не боись!

Обняв девчонку за плечи, молодой человек поискал в тумбочке сигареты, не нашел и вспомнил, что второй год бросал курить. Месяц уже не курил! И ни капельки не тянуло. Если куда и тянуло, то к Ленке в постель, да еще выпить, а с этим тут были проблемы. Тунис — страна мусульманская.

— Нет, там явно кто-то ходит. Может, пойти хозяина разбудить?

— Ага, его добудишься, как же!

Хозяин уютного трехэтажного особнячка с обширным двором и садом, месье Арон Ашкензи, был тунисским евреем, человеком весьма не бедным и не глупым, но в быту весьма аскетичным и чуждым всяких фривольностей. Если что себе и позволял, так это всласть поспать. Не такой уж и большой недостаток. Вот только если засыпал, так хоть из пушки пали — не разбудишь!

— Посиди пока…

Поцеловав девушку, Александр накрыл ее покрывалом, а сам на цыпочках подошел к окну, выглянул.

— Ну? — нетерпеливо прошептала Леночка. — Чего там?

— Тсс! — Сделав зверское лицо, Петров обернулся, — Там уже не только ходят, лезут!

— Лезут?! Куда?

— Как это — куда? К нам, конечно. Ну, в смысле — к тебе!

— Саша! Мне страшно! Надо позвать кого-нибудь!

— Не надо. А вот одеться, пожалуй, следует!

Быстро натянув футболку и джинсы, молодой человек притаился у окна с видом заправского заговорщика и, приложив палец к губам, прошептал:

— Будем брать сами!

— Сами?! Ты что, с ума сошел, что ли? Я рисковать не…

— Бонжур, месье! — высунувшись в окно, громко поздоровался Александр, — Точнее, бон суар! Помочь забраться?

Нагнувшись, он протянул руку, помогая залезть в комнату запыхавшемуся толстяку Валентину, ответственному за свет, реквизит и воду.

— Привет-привет, Сашок, — отдышавшись, дружелюбно улыбнулся толстяк — Ух, едва забрался! Эй, Леша… — Он свесился с подоконника вниз. — Ты где там?

— Лезу…

В окне показался исполнитель главной роли Лешенька Стрепов, красивый, как молодой бог: в гламурных узеньких джинсиках со стразами и блестящей рубашке.

— Привет! Что, тоже не спится?

— Не спится.

— А мы за вином ходили!

— Вот как' — Александр хлопнул в ладоши, — И что, нашли?

Лешенька хвастливо ухмыльнулся, кивая на кофр за спиной Валентина:

— Нашли! А как же, зря, что ли, ходили? Только вы это… тсс… Как бы Саныча не разбудить!

Саныч — режиссер, Максим Александрович Сидровцев, тоже весьма известный, правда, не такой знаменитый, как Лешенька.

— Сейчас выпьем! — азартно суетился осветитель, — Лена, у вас стаканы есть?

— Два, на тумбочке.

— Еще я могу принести, — Саша направился к двери, — Вино в «Монопри» брали?

— Нет там вина! В «Кастораме» взяли, в Тунисе. Какие-то моряки с утра еще все раскупили, а нового в магазин не завезли, не успели, знаете ведь, как тут с вином.

— Моряки? — удивился Александр.

На рейде в торговой гавани сегодня стоял только один иностранный корабль, турецкое научно-исследовательское судно с большой полусферической антенной. Турки раскупили вино? Вот уж вряд ли. Значит, никакие это не турки, по крайней мере команда. А может, это «аспиранты» все выпили?

«Аспирантами» режиссер Саныч, а за ним и все остальные, именовал сценаристов, причем произносил это слово с неким оттенком презрения. Саша как-то спросил, почему так? Не Саныча спросил, а Валентина. Тот оказался в курсе, пояснил, мол, сценарий — полное фуфло, больше для какого-нибудь индийского фильма подходящий, с потерей главным героем памяти, с разлученными в детстве сестрами-близнецами, короче, «Зита и Гита». Ничего другого сценаристы («аспиранты», ха!) придумать не могли. Но оказались то ли родственниками, то ли хорошими знакомыми одного из продюсеров, вот он и порадел родным человечкам, пристроил к работе, даже сюда, в Тунис, взял, хотя толку тут от них было, как от козла молока.

— Так почему «аспиранты»-то? — допытывался Александр.

— Да потому — Валентин с шумом откупорил бутылку — Один из них в какой-то районной газетке работал, а там у них, в районе, съезд эсперантистов проходил, на международном уровне. Наш типчик слышал звон, да не знал, где он, однако статейку махнул. Правда, эсперантистов с аспирантами перепутал, так вот заголовок и выдал: «Молодые аспиранты съезжаются в наши края!»

— Да зачем журналистам в чем-то разбираться- то? Это и невозможно, они ведь обо всем пишут, — неожиданно усмехнулся Лешенька, — Я вот раньше следаком работал, после школы милиции.

— Чего?! — Сашка чуть стакан не выронил от такой новости, — Ты — и в ментовке?

— А что? Думаешь, сразу Робертом де Ниро родился? Три года отпахал как миленький, чтоб в армию не идти. Так с тех пор вообще газеты читать не могу. Ты наливай, Валентин, чего смотришь?

— А? Сейчас-сейчас…

Похоже, и для осветителя прошлое гламурной звезды было новостью из разряда тех, про которые пишут в таблоидах. Осушив стакан одним глотком, Лешенька снова подставил его Валентину:

— Наливай, не спи!

И снова опрокинул. Этак никакого вина не напасешься! Закурил:

— Читаешь криминальные статьи — просто уши вянут. Про голимую кражу пишут — «ограбление», про грабеж — «обокрали». Ну, я понимаю, конечно, что все не охватишь, что не Достоевские, но в том, о чем пишешь, разбираться-то надо, хотя бы чуть-чуть. А то вот еще напишут: «Завели дело на Пупкина»! Заводят дешевую шлюху в номер! Или патефон. Уголовные дела не «заводят», их «возбуждают». Что, трудно написать: «Возбуждено уголовное дело в отношении Пупкина», или там — «по факту кражи»? Или вот еще: «Дело закрыто»! «Прекращено» надо говорить, а «закрыто» — это винный магазин, а не дело. Вот уж точно — «аспиранты». И главное, учиться ничему не хотят! Хотя, с другой стороны, может, оно и правильно? Может, у них установка такая? Зачем законопослушному обывателю знать, как функционируют милиция и прокуратура?

— Ай, Лешка, что ты заводишься-то? — усмехнулась Леночка. — Ты на наших сценаристов посмотри. Ладно. Пойду вниз спущусь, за стаканами.

— Так есть же два!

— Ну вот еще, по очереди, что ли, пить будем?

Она вышла, мягко прикрыв дверь.

— Красивая баба. — Бросив недокуренную сигарету в горшок с цветком, Лешенька с некоторым цинизмом в глазах взглянул на Сашу: — Ты ее, что ли, трахаешь? Извини за вопрос.

За такие вопросы вообще-то нормальным мужикам морды бьют, но этому… Да он, похоже, и вовсе не ждал ответа. Уже третью бутылку пил, можно сказать, в одну харю. Снова закурил, подошел к окну, сплюнул:

— А мне так не дала, жопа с ушами! Говорит, ты вечно пьяный и вообще не в моем вкусе. Надо же, слова какие знают… Начитаются всяких Коэлий, потом строят из себя «битте-дритте фрау-мадам».

Валентин с Сашей удивленно переглянулись:

— Не дала?! Тебе?! Так ты же… гм…

— Хотите сказать — «голубой»? — Суперстар неожиданно расхохотался, — А вот фиг вам! Прикидываюсь просто. Вы даже представить себе не можете, какие в гей-сообществе бабки крутятся, какие там связи! Без их помощи мне бы ни за что в актеры не выбиться. Сидел бы сейчас в райотделе, расследовал бы с утра до позднего вечера всякую гнусь за зарплату в двенадцать восемьсот. В конце концов спился бы и помер. Что смотрите? Сейчас-то я почти и не пью. Ну пять-шесть бутылок вина в день — это я не считаю, вино не водка. Давай, Валентин, наливай.

— Может, Леночку подождем?

— Да ну ее. Есть тут и кроме нее девки. Вон хоть Светка с Катькой, ассистентки. Честно сказать — обе хороши! Ну, будем!

— Да ты это… — выпив, Александр вытер ладонью губы, — конспиратор.

Лешенька приосанился:

— А то! Я, может быть, никудышний актер, но следователем когда-то был неплохим — логика поставлена, уж это без хвастовства. Скажу вам, опять же, не хвастаясь, я совершенно точно знаю, что надо делать, чтобы считаться звездой, — Тут артист снова отхлебнул и начал загибать пальцы: — А — дружить с газетами, в особенности с «желтой» прессой, время от времени подбрасывать им всякие дутые скандальчики, бэ — мелькать на разных закрытых тусовках, вэ — и не на закрытых тоже, типа «танцев на льду» или там «необитаемых островов». Песни опять же можно петь, что я и делаю, правда, без слуха и голоса, но это вовсе неважно, важно по ящику чаще мелькать! Не будешь мелькать — забудут, сдуется суперзвезда, и очень быстро.

— Не, не говори так, — подольстил Валентин, — У тебя же талант!

— Талант у меня к уголовным делам. Был, да весь вышел. А, что говорить, наливай! Ты, кстати, Сашок, тоже свой истинный талант в землю зарываешь. Ты ж классный повар, я знаю! Так чего в каскадеры подался? Бабла больше? Сомневаюсь. Хороший повар да в приличном кабаке бабок загребает не меньше, а пожалуй, и больше. Валентин, наливай! Эх, однова живем! Ноу фьючер! Нет будущего…

Вот так и сказал. И был абсолютно прав, ибо никакого будущего у Земли не было. Мир сжимался, медленно, но верно приближаясь к коллапсу. Кто- то из ученых говорил, что этим процессам подвержена вся Вселенная, кто-то им возражал — нет, мол, не Вселенная, а только Земля. Но в одном все соглашались: процесс идет и катастрофа неминуема. Правда, лет через тысячу или десять тысяч — тут разброс был большой.

Пришла Леночка со стаканами, налили и ей. Лешенька уже хорошо накачался и нес какой-то пьяный бред:

— О, в этом пансионе не все чисто. Я имею в виду постояльцев, хотя и хозяин — та еще бестия, палец в рот не клади. А уж жильцы…

— Да какие тут жильцы, — раздраженно фыркнула девушка, — Нет ведь никого, кроме нас.

— Нет, так были, — загадочно усмехнулся актер, — Вот, в день нашего заезда старичок один по двору шлялся. Он ведь явно кого-то боялся или скрывался. Одежду все время менял, шляпу надевал с полями, очки — в общем, вел себя как примитивные, насмотревшиеся шпионских саг дурни. Ну разве в шляпе дело? А уж темные очки только внимание привлекут. Он еще и волосинки к дверям клеил, я как-то увидел, чтобы узнать, если кто чужой в номер войдет.

— Ой, Леша. — Леночка томно потянулась — Вечно тебе невесть что мерещится. Ну старик и старик, обычный. Я так его и не запомнила вовсе. А ты, Саша?

— И я не запомнил — Каскадер пожал плечами. — Какое мне дело до каких-то стариков?

Они пили почти до самого утра и спали всего часа три-четыре. Проснувшись, Александр, как обычно, отправился на утреннюю пробежку. Постановщик и исполнитель трюков (а Саша совмещал здесь обе должности в одном лице), несмотря ни на что, должен был держать форму.

Бегал он всегда по одному и тому же маршруту: проходя через развалины тофета, начинал с улицы Суффет, добегал до терм Антонина, сворачивал на широкую авеню Хабиб Бургиба и уже по ней возвращался к пансиону. Не такой уж маленький получался кружок, и Саша всегда засекал по секундомеру время, с гордостью замечая, что с каждым днем результат все лучше, на секунду-две. Хотя, конечно, скорее всего, дело было не в нем, а во времени, точнее в пространстве. Мир вокруг вот уже несколько лет как сжимался. Это было доказано, об этом писали во всех газетах. Многие люди первое время жили в ожидании неминуемого конца света, пока в масс-медиа не появились сообщения о том, что коллапс, конечно, будет, но не сейчас, а лет как минимум через тысячу. Но что через несколько сотен лет не будет ни Земли, ни, быть может, Вселенной, осознавать было неприятно.

А вдруг ученые ошибаются? Вдруг нет никакой тысячи лет и обещанный коллапс наступит вот уже через год-другой, через месяц, завтра? Такие идеи в народе тоже бродили и время от времени набирали силу.

Три секунды! Вот, уже на три секунды быстрее! Черт…

Саша сплюнул под ноги. Нехорошо все это. Может, ну его на хрен, этот секундомер? Выкинуть его, что ли? А и выкинуть!

Недолго думая, молодой человек размахнулся и забросил сверкнувший на солнце прибор в розовые кусты.

— Бонжур, месье!

Черт!

Полицейские! Эти-то откуда взялись? А, вон их автомобиль. Бесшумно подъехали. Ха, это ж электромобиль, чего ему шуметь-то? Сейчас скажут: «А чего это вы тут мусорите? Вещами какими-то кидаетесь?» И заставят заплатить штраф.

— Бонжур…

— Говорите по-французски, по-английски?

— Лучше по-английски.

— Хорошо — Полицейский инспектор в белом, с блестящими пуговицами, мундире, представившись, перешел на английскую речь: — Проживаете у господина Ашкензи, не так ли?

— Да, именно так.

Неужели уже и до полиции дошла весть о ночной пьянке? Соседи настучали? Возможно, здесь такое в ходу.

— Можем мы с вами поговорить?

— Да, пожалуйста.

Молодой человек пожал плечами, и инспектор, указав на лавочку в тени деревьев, улыбнулся:

— Нас интересует ваш бывший сосед по пансиону, профессор Фредерик Арно.

— Профессор? — Саша озадаченно поскреб затылок — А! Это такой седой старик, что ли?

— Да-да, именно — седой. У него еще имелась яхта.

— Имелась?

— Он, видите ли, исчез вместе с яхтой, словно в воду канул.

— Так, может, действительно — в воду? — усмехнулся молодой человек.

Полицейский покачал головой:

— Не думаю. Погода стояла спокойная, а профессор — опытный яхтсмен. Так что вы о нем можете сказать?

Александр пожал плечами:

— Да ничего. Я его вообще не видел. Так, если только мельком. Вам бы с хозяином пансиона лучше поговорить.

— Поговорили уже. Значит, о профессоре Арно вы ничего не можете сказать?

— Абсолютно!

— Что ж, жаль.

Вежливо попрощавшись, инспектор зашагал к машине, Александр же, пожав плечами, направился в пансион. Парило. В блекло-синем небе светило белое знойное солнце.

— Ты где был?! — с порога накинулся один из продюсеров, — Мы тут тебя по всему пансиону ищем!

— Да как обычно, бегал. Потом с полицейским инспектором беседовал.

— С полицейским? Ах да, он сюда тоже заходил.

— Так что случилось-то? Профессор нашелся?

— Какой профессор? Ты это о чем? Тоже, что ли, пьяный?

— Тоже? — Кажется, Александр начал догадываться о том, что произошло.

— Понимаешь, Лешенька, сука, вчера нажрался, а он ведь запойный, черт! Короче, простой у нас. Вот мы тут подумали и решили крупным планом тебя снять. Вы ж похожи!

— Меня?! — ошарашенно переспросил молодой человек — Ну вы даете… Нашли артиста!

Продюсер схватил Сашу за руку:

— Послушай, да что там играть-то? Просто вечером выйдем в море на двух судах: нам обязательно на фоне заката снять надо. Тебе даже и говорить ничего не придется — Лешенька потом своим голосом все озвучит, просто постоишь, руками помашешь. Ну! В конце концов, это же вы с Валькой-осветителем Лешку ночью напоили.

— Кто кого напоил… Ха! Что, Ленка заложила?

— Короче, Саня, надо!

Вообще-то сегодня Александр планировал отдохнуть, развеяться, в музей сходить, может быть. Но раз такое дело…

— Ну, раз такое дело…

— Вот и славненько! Вот и по рукам! Ты только в обед сходи к костюмерам — что-нибудь получше тебе подберут.

«Получше» оказалось шикарной ярко-зеленой туникой из тускло-блестящего шелка, золоченым поясом с привешенным к нему устрашающих размеров бутафорским мечом — двуручным, явно оставшимся от съемок какой-то рыцарской картины, толстенной медной цепью на шею и высокими ботфортами со шпорами.

Вот-вот, только шпор морскому вождю вандалов и не хватало! Да и были ли тогда шпоры-то? Вообще-то зря продюсеры кинулись на вандалов, могли б себе спокойненько забабахать фильму про тех же карибских пиратов. Или про берберских, так сказать, в натуральном антураже. И ходил бы сейчас Александр при длинной бородище и в чалме, изображая знаменитого Аруджа Барбароссу, или его братца Хайредцина, или, скорее всего, и того и другого сразу.

— Чего кривишься, Санек? Цепь не нравится? — подмигнув, рассмеялся Валентин: ко всему прочему, он еще заведовал реквизитом.

Каскадер хмыкнул:

— Да нет, цепь хоть куда, меня меч смущает — больно уж здоровый. Да еще шпоры… Я ж не на коне скакать собрался!

— Про меч, Саня, ты прав, — садясь на сундук, согласно кивнул реквизитор. — Не было в те времена таких мечей, да и ботфортов со шпорами не было. Ну не было, и что? Зрителю все равно, лишь бы крови побольше да баб поголее! Сожрут, тут и думать нечего.

— Чего они вообще про вандалов снимают?

— Так они это, германцы типа, а Геныч, второй продюсер, арийцев во как уважает!

— Ага, теперь понятно. — Александр потянулся и подкинул в руке меч, — Тоже еще, фашист недобитый. То-то я смотрю, он все время «Раммштайн» слушает. Слышь, Валик, я что, с этой дурой таскаться должен?

— Можешь пока куда-нибудь положить, — пожал плечами реквизитор — Только на съемки взять не забудь, сделай милость. Вот насчет ботфортов… Погоди-ка, там у нас сапоги от какой-то волшебной сказки остались, по Пушкину.

— Что по Пушкину, сапоги?

— Да не сапоги — сказка! В них, в сапогах-то, этот, как его, дядька Черномор ходил! Хорошие сапожки, красивые, красные такие, на каблучках, тебе, думаю, впору будут. Поискать?

— Нет уж, спасибо! — вежливо поблагодарил каскадер, — Как-нибудь обойдусь ботфортами. Кстати, мне бы часы для съемок сменить. У моих на циферблате арабские цифры — вдруг случайно в кадр попадут, а в те времена римские в ходу были.

— Римские? — задумчиво переспросил Валентин. — Даже не знаю, у кого такие есть. Ладно, поищем. Постой! Какие, на хрен, часы?!

Саша довольно хохотнул:

— Да шучу, шучу я!

Прожекторы, с разрешения местного префекта, или как он там назывался, поставили на самой конечности мыса, как раз для ночной съемки. Закат закатом, но и после него режиссер решил поснимать, чтоб два раза «пиратские» ладьи на буксире в море не вытаскивать. Буксир немаленьких денег стоил, как и префект.

Грохоча мотором, буксир разворачивался, зацепив тросом сразу две ладьи цугом, одна за другой. Вот здесь, сразу напротив мыса, и должно было развернуться действие. Оранжево-красный, пурпурный даже закат, золотисто-алая дорожка на волнах, черные тени скал, затяжной поцелуй на фоне всей этой благодати — против этого Александр ничего не имел, ведь в главной женской роли была, естественно, Леночка. Хотя что, он с ней не нацеловался, что ли?

Одну камеру установили на скале, рядом с прожекторами, другую — для крупных планов — в пиратской ладье, третью, на всякий случай, в моторной лодке. Там уже распоряжался мелкий как бес ассистент режиссера, махал руками, ругался и орал в микрофон на гребцов и команду буксира:

— Потравливай, потравливай, кому говорю! Да потравливайте же! Да кто так потравливает?

А на горизонте, между прочим, уже появились тучки. Маленькие такие, полупрозрачные, синие. Никто на них и внимания не обратил, кроме капитана буксира. Тот живо развернул свое суденышко и что- то закричал в рацию.

— Чего? — недовольно обернулся сидевший в ладье оператор. — Чего он там хочет-то?

Саша прислушался к доносившемуся из портативной рации хрипу.

— Ругается. Говорит, скоро ветер усилится, а ночью шторм будет — он в таких делах понимает.

Резко качнувшись, ударилась о борт ладьи моторная лодка с режиссером.

— Шторм? Ночью? — Саныч пригладил растрепавшиеся от ветра волосы, коими тщетно пытался прикрыть просвечивающую на макушке плешь, — Ну так до ночи успеем. Все, хватит болтать! Поехали. Мотор! Хлопушка! Я сказал — хлопушка, мать вашу! Саша, Леночка — к бушприту. Целуйтесь!

На съемку поцелуя ушло часа полтора: то режиссеру не нравилось небо — казалось не слишком романтическим, то оператора не устраивал свет, то звезда Леночка капризничала — видите ли, замерзла.

— Замерзла? Так дайте ей коньяку, черт с ней! — матерился в мобильник Саныч, — Только смотрите, немного. Что?! Дайте, сказал, пару глотков!

Леночка враз ополовинила бутылку, остальное допил Сашок на пару с оператором. И в самом деле, было от чего замерзнуть: солнышко уже скрылось, внезапно задул ветер, злой и неожиданно холодный, прямо-таки пронизывающий. Или это казалось? А режиссер, между прочим, радовался!

— Здорово! Черт побери, здорово! Эти волны, скалы… Какая фактура, ах! Снимаем! Снимаем немедленно!

И снова Александр и Леночка целовались, теперь уже на фоне аспидно-черных, взметающихся почти к самому небу волн.

Оторвавшись от жарких губ кинозвезды, Саша явственно увидел в свете прожекторов яростные буруны в окружении грязной желтовато-белой пены. Камни! То-то буксир быстро убрался! Именно туда, на камни, и сносило сейчас обе ладьи.

— Надо уходить! — Свесившись через борт, Саша закричал режиссеру: — Саныч! Сворачивай, на фиг, съемку. Там камни! Камни!

Режиссер оказался понятливым, живо распорядился:

— Ребята, шабаш!

Закрутил головой:

— Где же этот чертов буксир?

— Так сам же ты его и отпустил, Саныч!

— Да, отпустил. И что теперь?

— А ничего! — Александр уже едва перекрикивал угрожающе свистевший в снастях ветер. — Вы ту ладью в бухту тяните, а я тут один, отойду за мыс.

— Куда? Какая мышь?

— За мыс, говорю! Там можно пройти, потом с подветренной стороны подойду причалить. Только слышь, Саныч, ты туда людей пошли, чтоб помогли, приняли швартовы.

— Что?! Ага, понял!

Режиссер закивал, помогая перебраться в моторную лодку Леночке, вовсе не выглядевшей испуганной. Ну конечно, после полбутылки коньяка на пустой желудок. За Леночкой последовал оператор и двое актеров второго плана, изображавшие… А черт их знает, кого они там, по фильму, изображали. И едва только последний успел спуститься в лодку, как налетела такая волна, что мало не показалось! Огромная, черная, с блестящей от света прожекторов и луны спиной, она подкралась незаметно, как хищник подкрадывается к своей жертве, ударила, стараясь перевернуть хоть что-нибудь. Не вышло! Саша уже успел закрепить кормовое весло и теперь потянул на себя шкот, ставя ладью по ветру.

— Справишься?! — забыв про рупор, громко закричал режиссер.

Александр поднял вверх большой палец и улыбнулся:

— Конечно! Что тут справляться-то? Я же все-таки моряк.

И, помахав всем рукой, половчее перехватил шкот.

Ладья оказалась отличной, ведь это была обычная, лишь слегка закамуфлированная под старину местная рыбачья лодка. По ветру шла неожиданно хорошо, ходко, без особого труда Александр обогнул мыс, а дальше уж было совсем просто.

Только бы не врезаться в случайно оказавшийся прямо по курсу корабль. Судя по сферической антенне — научно-исследовательское судно. А! Те самые турки, что выпили в «Монопри» все вино! Проходя мимо корабля почти что вплотную, Саша помахал рукой — дескать, все в порядке, обойдусь и без вашей помощи. И вдруг что-то произошло!

Молодой человек явственно ощутил это. Утлое суденышко вдруг словно провалилось в какую-то невообразимо глубокую яму, в прогалину между огромными волнами высотой с пятиэтажный дом! Черными, литыми, страшными! И луна прямо над головой вдруг вспыхнула яркой зеленью. Нет, это с корабля пустили луч, прожектор… Господи, почему он зеленый-то? И почему так сдавило виски?

На какой-то момент отважный моряк вдруг потерял сознание, а когда очнулся, странного корабля уже не было, да и волны стали поменьше, но ветер все так же свистел.

Сменив галс, Александр направил лодку к берегу. Там уже разожгли костры. Молодец, Саныч, не подвел, распорядился, а то плохо бы пришлось в темноте. Вот между теми двумя костерками как раз и приткнуться…

Подгоняемая ветром ладья чутко слушалась паруса. До берега оставалось совсем немного, еще чуть- чуть и…

Что за хрень? Откуда здесь этот огромный камень?! И костры как раз там, словно специально… Ну и что делать?

Выход теперь один: прыгать, и черт с ней, с ладьей, пусть уж потом Саныч сам разбирается.

— Придурки-и-и-и!!!

Ухватившись за шкот, молодой человек выпрыгнул из обреченной ладьи и, сбитый налетевшей волной, ударился головой о камень.

Глава 5

Придурки

Беглец злосчастливый незваным гостем вошел под своды…

«Беовульф»

Ну, придурки! Нет, в самом деле! Едва только Саша очнулся — а он вряд ли провалялся в отключке больше пяти минут, — как неведомо откуда набежали какие-то полуголые молодые мужчины с ярко горящими факелами. У многих в руках были ножи и какие-то короткие палки. Копья? Здесь тоже кино снимают? Нет, какие там копья, скорее остроги. Рыбаки? Так какого же черта…

Кошмарная, как из фильмов ужасов, рожа склонилась над лежащим парнем. Александр попытался подняться, его тут же сбили с ног, схватили, поволокли куда-то по пляжу Ясно! Приняли за ночного вора! Дескать, плавал себе потихонечку, проверял чужие сети. В полицию небось тащат, сволочи.

— Эй, эй, месье! Я не вор! Я — артист, мы тут кино снимаем! — Молодой человек лихорадочно вспоминал французские слова…

Кто-то с неожиданной яростью пнул его под ребра, что-то злобно бросив. «Заткнись!» понятно было и без перевода.

Черт, как трещит голова, прямо раскалывается. И слабость во всем теле, а перед глазами круги зеленые, как луна.

Куда они его тащат? И где, черт побери, город?

Александр попытался осмотреться, но ничего толком не увидел, кроме размахивающих факелами оборванцев, отражающейся в море луны и загадочной темноты ночи, полной сияющих звезд.

Ага, кажется, пришли. Какая-то деревня. Глинобитный забор, хижины, непонятного назначения строения, низенькие, с плоскими крышами. Сараи, что ли?

Пленника затащили во двор, осветили факелами. Из дома вышел какой-то важный толстяк в длинной хламиде и с бородой. Все набившиеся во двор придурки принялись ему кланяться и по очереди что- то говорить. Лепетали быстро-быстро, языка Саша не понял, но это точно был не французский и не английский, не арабский даже.

Берберы? Люди пустыни? Явились в город промышлять? Что, вот так нагло? Под носом у полиции? Или полиция в доле?

Все эти мысли табунами коней пронеслись в голове Александра, еще не оправившейся от полученного удара.

Толстяк подошел ближе. Выкрутив руки, пленника поставили на колени в теплую пыль, кто-то схватил его за волосы, вздернув голову так, чтоб толстомясый бородач мог видеть лицо.

— Я — иностранец! Ай эм форинэ, же суи этранже! — на всех языках выкрикнул каскадер. — Я — русский! Рашен! Рюс! Гражданин России!

Никакого эффекта. Лишь толстяк внимательно смотрел на висящую на Сашкиной шее цепь. Ту самую, реквизитную, из позолоченной меди.

— Ишшь!!! — рванув с шеи цепь — хорошо, поддалась! — злобно прошипел толстомясый, — Аурум! Ишшь!

Все вокруг почтительно молчали. Потрескивали факелы, и полная луна висела над головой тусклой перезрелой грушей.

Видно, что-то заподозрив, толстяк подкинул цепь на руке и, попробовав на зуб, с презрением сплюнул:

— Купрум? Хо? Купрум!

Нуда, медь, не золото, что ты хотел-то? Александр же не браток какой-нибудь, на всю голову отмороженный, а, можно сказать, артист!

— Купрум!!! Ишшь!!!

Недовольно оскалившись, толстомясый хлестнул по лицу пленника цепью. Александр рванулся и, выдернув руку из чьих-то цепких лапищ, хлестанул обидчику в морду:

— На, гад! Получи, беспределыцик чертов!

Воспользовавшись возникшим замешательством, пленник не стал терять время даром. Вырвавшись окончательно, ударил с ноги одного, другого, перепрыгнул через лежащее тело, нагнулся, подхватив выпавший у кого-то из руки факел, махнул перед чьей-то оскаленной рожей:

— Ну? Давай подходи, кто смелый!

Странно, но смельчаки нашлись! Они кинулись на Сашу, словно крысы, с разных сторон, молодой человек ударил одного, второго… Факел выкинул: ну в самом-то деле, не жечь же им живых-то людей! А те не стеснялись: в ход пошли палки и камни, одна увесистая каменюка угодила пленнику в грудь. Черт… Александр упал и почувствовал, как в грудь уперлось что-то острое. Острога, что ли? Да, похоже на гарпун. Неужели убьют, сволочи?

Нет, все же не решились.

Тот самый толстяк — ага, скула-то опухла, погоди, старая сволочь, что-то еще с ней утром будет! — снова подошел ближе, опустился на корточки и неожиданно осклабился, казалось, без всякой злобы. Потрогал мускулы на руке Саши и снова прошипел:

— Ишшь! Ишшь!

Покивал, ухмыльнулся и, махнув рукой, отправился в дом.

А пленника тут же связали, рывком вздернули на ноги и, протащив по двору, впихнули в сарай. Дверь позади со скрипом закрылась.

— Ну вот, — упав на глинобитный пол, с некоторым оттенком удовлетворения прошептал Александр — Наконец-то хоть какая-то определенность. Можно полежать, отдохнуть, подумать. Эй! Есть здесь кто живой?

Он повторил вопрос на двух языках — французском и английском. Кажется, в дальнем углу кто-то зашевелился… Ну да, так и есть! Вот уже и спросили:

— Асдинг? Силинг? Ромей?

— Русский я, Сашкой звать. Можно — Александр. А ты кто будешь, брат? И кто эти сволочи? Ну, нароют они на свой хребет, псины!

— Германикус эго сум… Эго сум германикус, номес — Ингульф.

— Ингульф? Красивое имя. Ингульф Германикус… Почти по-латыни.

— Латинус — нон! Германикус сум!

Голос казался подростковым, звонким, только каким-то усталым. Да уж, станешь тут усталым.

— Ингульф эго сум… Ки эс ту?

Гляди-ка, по-испански он говорит, что ли? Очень похоже на французский «Ки э тю?» — «Кто ты?»

— Я Александр. Же суи Александр… Рюс. Рашен.

— Александер Рюс… Карфагеньенсис?

— Говорю тебе — русский я. А ты, значит, испанец… Эспаньол?

— Ингульф. Ингульф эго сум.

— Да понятно, что Ингульф, понятно. Ты как здесь оказался, парень? Тоже эти сволочи схватили?

Дальнейшая беседа, однако, не заладилась — мало было понятных для общения слов, да и голова у Саши гудела, словно церковный колокол в престольный праздник Плюс ко всему темно. И еще вопрос, стоит ли этому соседу доверять? Может, он-то как раз и есть вор. Может, его за дело схватили. Да и вообще, утро вечера мудренее.

— Ну, Ингульф, не знаю, как ты, а я спать… Судя по голосам — нас во дворе караулят, да и стены тут вроде бы без щелей. Ладно, завтра поглядим, что к чему.

Он готовил куша. Так называлось это, вне всяких сомнений, одно из самых изысканных блюд тунисской кухни. Блюдо очень непростое, но это было Александру только в радость. Именно от этой изысканной сложности он и получал наслаждение как в процессе готовки, так и при поедании — не в одиночестве, конечно же, а в компании красивой девушки или друзей.

Взяв нежную лопатку специально выбранного на местном рынке ягненка, Саша тщательно натер ее оливковым маслом, смешанным с солью, розмарином, мятой и кайенским перцем, положил в глиняный казан и, плотно закрыв крышкой, поставил на медленный огонь. Теперь осталось приготовить хариссу. Для этого понадобится жгучий перец чили, тмин, чеснок, кориандр, если еще осталась и мята, то можно и ее пустить в дело. Положить специи в оливковое масло, тщательно все перемешать, пока не получится этакая густая паста, вот ее-то потом и добавить в кускус — гарнир из пшеницы или варенной на пару манной крупы.

Ну вот, пока возился с приправами, кажется, подоспело и основное блюдо! Вытерев руки о фартук, Александр приоткрыл крышку, понюхал… Пахло каким-то дерьмом!

Выругавшись, молодой человек открыл глаза. Откуда-то сверху, из узенькой щели в двери, в сарай, где он так и валялся связанным, проникал тусклый дневной свет. Голова трещала, прямо раскалывалась, саднила грудь.

— Ммм… — Застонав, Саша попытался сесть.

С третьей попытки получилось. Прислонился спиной к глинобитной стенке, осмотрелся: в углу, прижав коленки к груди, спал какой-то парень, похоже, вчерашний собеседник.

Боже, какой же он грязный! И одет соответствующе: какие-то узкие, оборванные до грязных исцарапанных коленок штаны, похоже, что из козлиной шкуры, точно такая же грязная жилетка прямо на голом теле, босиком. Волосы длинные, спутанные, непонятно какого цвета. Клошар, настоящий клошар, бродяга! Однако черты лица явно европейские — это было видно даже при таком тусклом свете.

Совсем еще молодой парень, подросток, лет, может, пятнадцати или около того. Да-а, такой вполне мог украсть что-нибудь.

Застонав во сне, парень перевернулся на другой бок, спиной к Саше. Руки у юного клошара вовсе не были связаны, а вот запястья каскадера туго стягивали то ли веревки, то ли кожаные ремни. Ну конечно, после вчерашней-то драки!

Снаружи быстро светлело. Вот уже послышались чьи-то голоса, ругань… Потом, кажется, кто-то кого- то побил.

Кое-как поднявшись на ноги, Александр внимательно осмотрел довольно массивную дверь. Такую с ноги не выбьешь, особенно если засов снаружи так же хорош. А стали бы они использовать плохой засов? Если б так, то парнишка-клошар давно сбежал бы.

Черт, жаль, щель высоко, под самым косяком, не рассмотреть, что там во дворе делается, остается только слушать.

Саша приложил к теплой доске ухо. Все то же: ругань, крики. Ага, смех! Довольный такой, заливистый, девичий или детский. Похоже, не все так грустно, товарищи!

Молодой человек обернулся: показалось, будто парень в углу снова зашевелился.

Нет, спит. Разбудить? А зачем? Ну, можно попросить его развязать руки, у него-то они не связаны!

Саша подошел ближе, наклонился. Глинобитная стена над спящим была вся испещрена различного рода похабными рисунками и непонятными надписями, скорее всего, арабскими. Хотя нет, вот тут, кажется, по-французски: «Жэтэ иси» — «Я был здесь. Луи Боттака. Нигерия». Нигериец… Ну ясно, наверняка тоже вор. В хорошую же компанию он, Александр Иваныч, попал! Надо бы поменьше якшаться с этим соседом. Не дай бог, примут за сообщника. Теперь, конечно же, обоих потянут в полицию или, на худой конец, к старосте отведут, или кто тут у них в деревне за главного?

Нет, скорее всего, без полиции не обойдутся. И это хорошо: тунисские полицейские, хоть тот же давешний инспектор, произвели на Сашу приятное впечатление — все как один учтивые и говорят по-французски.

Ну, по-французски в Тунисе все говорят, а вот что касается вежливости, то это, может, они с туристами такие вежливые, а с обычными-то местными ворюгами не нежничают.

Александр уже пожалел о том, что вчера распустил кулаки. Хотя, с другой стороны, как было не распустить? Сами же, козлики, и спровоцировали. И все же теперь надо бы вести себя осторожнее, с официальными лицами, упаси боже, не собачиться, упирать на то, что он — Александр Иванович Петров — добропорядочный иностранец, так сказать, гость.

Интересно, где он сейчас находится? Суденышко уж никак не могло отнести далеко, ну не в Бизерту же! И сама столица Тунис, и пригород ее, Карфаген, где-то совсем рядом, километрах, может, в пяти-десяти. Цивилизация! Поскорее бы только встретиться с официальными лицами, попросить позвонить, нет, даже пусть сами позвонят…

А с этим вонючим пацаном ни в коем случае не общаться, не дай бог, снаружи разговоры услышат, скажут — точно, сообщники! Поди потом докажи, что ты не верблюд.

Неприязненно покосившись на спящего, Александр уселся на корточки у двери, дожидаясь… Чего — было пока не очень понятно. Но ведь кто-то же должен был прийти!

Снаружи раздался утробный крик — ишак, что ли? — и спящий в углу оборванец наконец проснулся, уселся, скрестив ноги, и, смачно зевнув, сказал:

— Сальве!

— Бонжур, — ухмыльнулся Саша, — Эт ву дорми бьен?

— Бене? — хлопнув ресницами, удивленно переспросил пацан, — Нон бене, нон!

Каскадер лишь рукой махнул:

— Да не знаю я твоего дурацкого языка, парень! — и, спохватившись, добавил: — Лучше давай помолчим.

Оборванец, видно, не понял, все пытался заговорить, даже подошел, дотронулся до рук Александра, показал на веревки — или все же это были ремни? Предлагает развязать? Ну нет уж, тогда точно решат, что они сообщники.

— Не надо меня развязывать! Нон, нихт, ноу!

В этот момент за спиной у молодого человека скрипнул засов, дверь распахнулась, и обоих узников бесцеремонно вытолкнули во двор.

Жмурясь от солнечного света, белого и неудержимо яркого, Александр попытался построить в уме французскую фразу: «Пожалуйста, позовите российского консула», но сделать этого ему не дали, с силой пнув в бок. Потом, приставив к груди острогу, развязали руки, позволили оправиться и уже больше не связывали. Наоборот, взвалили на плечи какой- то тяжелый мешок — тащи!

Каскадер счел за лучшее не спорить: пожалуй, не следовало нарываться на неприятности. Такой же мешок получил и его грязноногий спутник. Для парня ноша оказалась явно не по силам, на выходе со двора он споткнулся и упал. Шедший позади громила с кулаками размером с капустный кочан выхватил из-за пояса плеть и несколько раз с силой ударил несчастного. Бил умело, с оттягом. Александр поспешно отвернулся — не его это дело. Может, за дело били этого гавроша, может, у них в деревне так принято.

Закусив губу, парнишка вскочил на ноги, взвалил на плечи мешок и, пошатываясь, зашагал к морю. Да-да, именно туда они сейчас и шли — узники с мешками, верзила с кнутом, двое парней с острогами и тот самый важный толстяк, которому вчера вечером Саша от души вмазал по морде. И поделом!

Толстячина, похоже, зла не держал, наоборот, посматривая на пленника, улыбался, время от времени даже пробовал на ощупь мускулы и довольно приговаривал:

— Ишшь!

И что он шипит, как змея? Неужели никакого нормального языка не знает? Ладно, английский, но уж французский-то должен…

Глаза постепенно привыкали к солнечному свету, и Александр исподволь осматривался, надеясь увидеть невдалеке какой-нибудь псевдонебоскреб, жилой квартал или, на худой конец, римские развалины. Впрочем, развалины как раз были, но не совсем развалины. Даже — совсем не развалины!

Исполинских размеров амфитеатр белел мрамором в паре километров от узкой, спускающейся к морю тропинки. А ведь здорово отреставрировали, сволочи, прямо зависть берет — вот бы у нас в России так! Оставшаяся позади деревенька, скопище убогих хижин, не шла ни в какое сравнение с… гм-гм, памятником древнеримской архитектуры.

— Ишь! Ишь! — оглядываясь, шипел толстомясый.

Одет он был странно: в длинную ярко-зеленую тунику, тюрбан и сандалии. На остальных парнях не было ничего, кроме длинных набедренных повязок Их смуглые до черноты тела, похоже, давно уже привыкли к яркому жгучему солнцу. Ну еще б не привыкнуть, они ж местные.

С одеждой здесь, судя по всему было сложно: пара молодцев, закинув на плечи гарпуны, уже пару раз помусолили пальцами тунику Александра и вполголоса переругивались. Делили, что ли? И на кой черт им эта грязная тряпка? Наконец один из парней не выдержал, забежав вперед, поклонился толстому и что-то угодливо сказал, показывая на Сашу. Толстяк задумался, почесал бороду, кивнул.

Радостный парнишка с воплем подбросил высоко вверх острогу, ловко ее поймал и, как только процессия подошла к лодкам, вприпрыжку подскочил к Александру делая недвусмысленные знаки, мол, скидывай рубашечку, поносил и хватит, дай и другим поносить.

— Да бери, жалко, что ли!

Стащив через голову рваную и замызганную тунику, каскадер швырнул ее парню, и тот живенько надел ее и важно приосанился. Двое его напарников — такой же тощий, с острогой, и здоровяк с кнутом — восхищенно зацокали. Верзила даже хлопнул новоявленного модника по плечу, мол, классный прикид, чего уж!

Такие выходки не очень-то характерны для относительно процветающего Туниса. Если б обноски отняли где-нибудь в Буркина-Фасо или Руанде, удивления бы это не вызвало, но здесь… Странно.

Положив мешки в большую, привязанную к черному камню лодку, конвоиры уселись туда же, пленникам велели лечь на дно, где плескалась вода. Ну, по такой жаре это было даже приятно.

Шагах в двухстах от местной пристани, на камнях, Александр приметил остатки своей ладьи. Именно остатки — не было уже ни мачты, ни весел. Да и обшивки почти не было. Что тут сказать? Молодцы, ребята, управились быстро. Впрочем, черт с ней, с ладьей, не особенно-то Саша по ее поводу и расстраивался. Это пускай уж потом киностудия с местными судится.

Верзила сноровисто поднял парус, кто-то оттолкнулся веслом — поплыли. Погода стояла прекрасная, дул легонький ветерок, мягко покачивая на волнах лодку, Брошенные у кормы мешки оказались у самых ног толстяка, тот жмурился от солнца, словно обожравшийся сметаной кот, и, время от времени зачерпывая ладонью воду, лил ее себе на потную шею.

Плыли хорошо, ходко, здоровенный детина управлялся с парусом довольно умело, как, впрочем, и с плетью. По пути слабосильный гаврош несколько раз ронял мешок и получал за это на орехи, довольно стойко, впрочем, перенося удары. Даже не пикнул, хотя здоровяк бил от души. Александр хотел даже вмешаться, но… В конце концов — кто ему этот косматый воришка? Может, он уже такого успел натворить, что его и убить мало.

Судя по тени от паруса, лодка, выйдя в открытое море, резко свернула, потом еще раз, и все так же круто. Огибали мыс, и Саша невольно залюбовался, как ловко менял галс оглоедина. Профессионал, сразу видно. Низко сидящая в воде посудина не только не черпанула бортом волну — а ведь вполне могла бы, — но даже и брызг подняла очень мало. На шверботных гонках этот склонный к легкому садизму здоровяк наверняка отхватил бы приз.

Минут через двадцать после того, как повернули, парус был снят, и парни, побросав свои остроги, схватились за весла. Сверху над лодкой нависали высоченные мачты, почему-то казавшиеся аспидно-черными на светло-голубом фоне неба. Послышались чьи-то громкие голоса, резко запахло свежевыловленной рыбой, тающей на жарком солнце смолой, еще чем-то неприятным.

Наконец суденышко со стуком ткнулось бортом в причал. Понукаемые гарпунами и плетью пленники выбрались на горячие от солнца камни, черные, с белыми солеными проплешинами испарившихся волн. Саша поудобнее примостил на правом плече мешок., и ахнул, едва только поднял голову.

Ослепительно белый город вырастал, казалось, прямо из моря! Город из волшебной сказки. Белые, с красными крышами дома, утопающие в густой зелени садов, беломраморные храмы с портиками, серовато-желтые зубчатые стены. Город-крепость! Боже, ну и красотища…

Получив чувствительный тычок в спину тупым концом гарпуна, Александр и вовсе не обратил на него внимания. Горячие мраморные плиты мощеной площади нещадно припекали пятки: Саша был босиком, его ботфорты давно уже забрали «гостеприимные» деревенские жители.

Вокруг растекалась разноязыкая, пестро одетая толпа, такая, какой и следовало быть в любом восточном городе, высокие крыши портиков отбрасывали благодатную тень, по краям улиц горделиво возвышались прекрасные статуи. Часть пьедесталов почему-то пустовала, кое-где виднелись остатки беломраморных женских ножек. А остальное где? Туристы, что ли, разобрали на сувениры?

Да-да, именно, это какой-то туристский центр, даже автомобильное движение запрещено: ни одной машины Александр так пока и не видел. И скутеров, даже велосипедистов — и тех не было. Сплошная пешеходная зона! А вот, прямо впереди, на овальной небольшой площади, высокое, песочного цвета здание. Отель? Полицейский участок? Хорошо бы…

И вся эта красота — в нескольких десятках миль от Туниса! Вообще-то город казался немного странным, хотя странным в глазах европейцев и пристало быть всем восточным — а уж тем более африканским — городам. Крепость, храмы, широкая центральная магистраль и узкие, тенистые улочки — в этом- то не было ничего такого необычного, как и в шумящей, словно морской прибой, толпе. Но все же и толпа казалась странной, и дома. Почему?

Следуя за толстяком, Саша лихорадочно соображал, выбирая удобный момент, для того чтобы сбросить мешок да сигануть в сторону бежать… А надо ли? Может, лучше подождать полицейского разбирательства? Да и куда бежать-то? В какой стороне столица? Вот если бы попалась на глаза стоянка такси, тогда бы…

Такси, хм… У него и денег-то нет, ни динара. Придется идти пешком. Нет! В полиции надо попросить разрешения позвонить. Сначала в консульство, а потом в пансион, чтоб наши не волновались, они ж его небось ищут. Может, и в полицию уже обратились, шутка ли — человек пропал! Да не простой человек — турист! Иностранец! А туризм для Туниса — золотая жила. Так что в случае чего толстяку и всем этим деревенщинам мало не покажется. Скорее бы только отыскать полицейский участок. Вот что-то не мелькала в толпе круглая фуражка ажана!

Александр наконец понял, что казалось ему странным: среди людей, в толпе, он никак не мог заметить туристов. Ни цветных бермудов, ни белых шорт, ни соломенных шляп, ни темных солнцезащитных очков — ничего этого не было! Вот уж действительно странно. Для кого тогда пешеходная зона? Для местных? Не смешите мои шнурки… кстати, шнурков-то нет… как и обуви. Так что это еще вопрос — кто кому должен?! Где же, черт побери, полиция? Где вывеска, вывески… А вывесок-то и нет! И в этом была вторая странность. Нет никаких вывесок, ни на арабском языке, ни — дублирующих — на французском! Куда же они все делись?

Нет, убегать пока рано, главное сейчас сообразить — куда, собственно, бежать-то?

Ага, вот, кажется, пришли куда-то.

Длинное приземистое строение, сложенное из серовато-желтых камней, тянулось на полсотни шагов в глубь застроенного небольшими домиками квартала, явно бедняцкого, почти без всякой зелени и словно бы припорошенного желтоватой песчаной пылью. Рядом, на узкой и грязной улочке, располагались какие-то лавки, в которых торговали посудой, лепешками, оливковым маслом и прочим. У одной из лавок и сгрузили мешки, после чего вся процессия направилась как раз к тому длинному зданию. Подошли, толстяк постучал в ворота. Кто-то что-то спросил — не из-за ворот, а из маленькой, расположенной тут же пристройки. Толстяк ответил, постоял немного, вошел.

Вышел он минут через пять, не сказать чтоб особо довольный, но и не понурый. Следом за ним из пристройки показались двое молодых людей, выглядевших как типичные сбежавшие из психушки пациенты: в куцых, до середины бедер, балахонах, в смешных сандалиях с высокой оплеткой, в круглых кожаных шапочках. У каждого на поясе висел угрожающе длинный кинжал в потертых ножнах. Немного потоптавшись у самых ворот, парни, поднатужившись, отодвинули засов и, обернувшись, призывно махнули рукой.

— Ишшь! — Злобно вылупившись на пленников, толстяк подтолкнул обоих к воротам.

— Эй, эй, — запротестовал было Саша, — Мы так не договаривались!

И снова два гарпуна уткнулись ему в грудь. И что тут было поделать? Приходилось пока подчиниться.

— Что ж… — Молодой человек демонстративно пожал плечами, — Надеюсь, хоть в этом сарае найдутся люди, с которыми хотя бы поговорить можно!

И правда, надоело уже, когда никто вокруг нормальной речи не понимает!

Александр и его юный товарищ по несчастью, Ингульф, так его вроде звали, вошли внутрь. Массивные ворота за их спинами бесшумно закрылись, видать, петли оказались хорошо смазанными, а засов заскрипел.

С полминуты поморгав, Саша дождался, пока глаза привыкнут к полумраку, после чего осмотрелся и громко спросил:

— Спик инглиш? Парле ву франсе?

Так никто и не откликнулся. Да и народишко тут собрался — упаси господи! Почему-то одни мужчины, причем самого разного возраста, от детей лет десяти-двенадцати до почтенных седобородых старцев. Причем все как на подбор тощие и полуголые, а некоторые так и совсем без одежды.

А грязь-то кругом! А вонь!

Это что же, местная каталажка, что ли? Похоже, что так Ну, сволочи, погодите, вот явится хоть кто-нибудь из администрации…

Из дальнего угла вперед, к воротам, где растерянно застыли вновь прибывшие, неожиданно выступил полуголый коренастый мужик в цветастом фартуке, или что у него там было вместо штанов. Чрезвычайно смуглый, но явно не негроид, скорее какой-нибудь бербер, кривоногий, с широкой, густо заросшей черными курчавыми волосами грудью и плоским, похожим на блин, лицом, очень неприятным, с ярко выделяющимися скулами и длинным изогнутым носом, он ухмылялся, показывая крепкие желтые зубы, и ухмылка эта почему-то жутко не понравилась Александру.

— Ну, чего лыбишься-то? — угрюмо спросил молодой человек — Слышь, мужик, ты вообще кто?

Саша был удостоен лишь мимолетного взгляда, зато его юного спутника коренастый обнял, как родного брата, погладил по плечам, поцеловал, зашептал что-то… Ингульф резко оттолкнул навязчивого мужика так, что тот едва не упал, но удержался-таки на ногах, и тотчас же на плоском лице его заиграла гнусная ухмылка.

— Хэк!!!

Подскочив к юноше ближе, коренастый ударил себя в грудь кулаком и гордо обернулся, обводя глазами находившуюся в узилище шушеру. Большинство помалкивало, но нашлись и такие, кто поддержал коренастого одобрительными выкриками. А тот явно вызывал Ингульфа на драку! Парень это тоже сообразил и праздновать труса не стал, живо сбросил мохнатую свою жилетку на пол (ее тут же кто-то втихаря подобрал, так что потом и не нашли) и, выставив вперед правую ногу, издал зычный клич, чем- то похожий на тот, что совсем еще недавно орал на носу бутафорской ладьи и сам Александр в роли вождя вандалов Гейзериха:

— Бодан! Донар! Тор!

Вот что-то подобное…

На спине у Ингульфа Саша заметил татуировку: большая, почти во всю спину, змея, свернувшаяся изумрудно-зелеными кольцами. Да уж…

— Герулл!!! — пригнувшись, злобно ощерился коренастый.

Он закружил, цепко ступая босыми ногами по утоптанному песку пола, прищурился и, вытянув вперед руки, зашевелил пальцами, словно бы намеревался вцепиться противнику в горло и теперь лишь выбирал удобный момент. И прыгнул!

Однако и юный знакомец Саши, крепкий, поджарый, словно волк, тоже оказался не лыком шит!

Оп-па! Резко метнувшись в сторону, он поставил коренастому подножку, рукой подтолкнул, и плоскорылый покатился по полу, едва не в угол. Но тут же вскочил, злобно шипя и сверкая глазами, и без всякой передышки снова бросился в бой. Ингульф встретил его в прыжке, ударив обеими ногами в грудь. Коренастый завыл и снова покатился по полу. И опять так же быстро вскочил на ноги — ну прям ванька-встанька! Постоял, примериваясь. Бросился, прыгнул… Ингульф махнул кулаком, однако на этот раз удар его не достиг цели — плоскорылый оказался хитрее: вмиг упал в песок, прижался, метнулся вперед хищной тенью… Оп! Ухватил замешкавшегося парня за щиколотки, дернул… Ингульф упал на спину, попытался вывернуться — безрезультатно! Коренастый уже набросился сверху, сдавил ручищами горло.

— Ну нет, так не пойдет!

Бросившись к дерущимся, Саша коротко, без замаха, ударил плосколицего ладонями по ушам. Тот завыл и выпустил парня.

— Все, говорю! — сурово произнес Александр, — Брек!

И в тот же момент на него бросились двое один лысый до блеска, второй — с колтуном на голове.

— Ах, вы так?

Лысого Саша остановил прямым ударом в челюсть, второго достал ногой, с ноги же ударил и метнувшегося было на выручку своим коренастого, потом снова обернулся к пришедшему в себя лысому, подпрыгнул, нанес удар рукой в шею. За десять секунд успокоил троих!

Не такие уж они оказались бойцы! Да и драться, по сути, не умели, ясно было видно: ни о боксе, ни о дзюдо, не говоря уже про карате, не имели вообще никакого представления, привыкли брать нахрапом да наглостью.

— Ну? — Он сурово взглянул на утирающего хлынувшую из носа кровь коренастого. — Может быть, еще кто-то хочет поучаствовать?

И посмотрел на тех двоих. Господи, ну и доходяги! В чем только душа держится, а туда же — драться. Судя по всему, среди всего этого сброда только коренастый и был способен на более-менее хороший бой, да и то больше так, по-детски, с вращением глаз, угрозами и размазыванием крови по лицу.

— Мххх!!!

Что-то глухо буркнув, коренастый понуро потащился в свой угол. Никто за ним не пошел, даже бывшие защитники. Те, наоборот, по-собачьи заглядывали Александру в глаза и несмело улыбались.

— Ну что, друг Ингульф, — Саша посмотрел на подростка. — Похоже, мы тут теперь главные!

Ингульф улыбнулся, что-то сказал по-своему потом добавил уже более-менее понятное:

— Ту эс виктор!

Ну, ясное дело — победитель!

Это поняли все, правда, большинство восприняло изменение иерархии довольно равнодушно. Однако нашлись и такие, что попытались задобрить нового вожака чем могли. Тот же лысый, наверное стремясь загладить оплошность, подвел к Саше за руку голого мальчика и, похлопав того по заднему месту, цинично осклабился: мол, бери, угощайся, ничего для нового господина не жаль!

— Ну вот только гнусностей не надо, а? — Ухмыльнувшись, победитель жестами отказался от такого подарка и, махнув рукой приятелю, уселся у ближней к воротам стены, слева: — Вот тут, дружище, мы пока и будем жить.

Юноша улыбнулся и уселся рядом. Тут же, невдалеке, примостились и лысый, и тот, что с колтуном, главные здешние доходяги. И все этак посматривали, улыбаясь, мол, не нужно ли чего?

— Вот ведь привязались, гады! Шугануть их, что ли? Ладно, пусть себе сидят. Интересно, долго мы здесь сидеть будем, не знаешь, Ингульф? Нет? Вот и я не знаю. А вообще, если долго, то хорошо бы поесть или хотя бы попить — во рту уже давно пересохло. Хотя… — Саша поморщился, — Заразу бы тут какую-нибудь не подхватить! Тебе-то, Ингульф, хорошо, ты, я смотрю, ко всякой грязи да микробам привычный, а мне как быть? Гепатит тут какой-нибудь подцепить или, упаси господи, СПИД — вот уж никак не хотелось бы! Еще мальчиков предлагают, черти… Вы хоть на СПИД их проверяли? Нет? Так я и знал!

Александр пытался шутить, насколько сейчас мог. В принципе, его нынешнее положение, по здравому размышлению, вовсе не представлялось таким уж ужасным: ну сколько его еще здесь продержат? День, два, вряд ли больше. А потом явятся полицейские или судейские, возможно, и те и другие сразу. И тогда…

Ох, скорей бы отсюда выбраться! Черт, надо было сразу бежать. Сбросил бы мешок, нырнул в толпу, уж как-нибудь добрался бы до более цивилизованных мест, с туристами, полицейскими, такси. Да, наверное, но понадеялся, что здесь все удачнее выйдет. Ладно. Теперь, ежели появится удобный момент, обязательно!

Снаружи вдруг скрипнул засов, ворота открылись, впустив солнечный свет и чистый, пусть даже и довольно жаркий воздух.

Двое дюжих носильщиков внесли на длинной палке дымящийся чан с похлебкой, что ли. Впереди шагали еще двое парней, с острогами… или нет — с короткими копьями! Да-да, именно так, вот до чего дошло уже! Этими самыми копьями они отгоняли бросившуюся было к пище толпу. Вот наконец чан поставили.

Нет, это была вовсе не похлебка, а овощи: варенная небольшими кочанами капуста, брюква, еще что- то подобное. Пахло гнилью, но на запах здешние обитатели не обращали никакого внимания, сами-то тоже не благоухали. Один из парней выпрямился и что-то громко сказал. Узники жалобно и вместе с тем нетерпеливо уставились на Александра. Ага, теперь, похоже, ему принадлежало право есть первому. Подойдя к чану, молодой человек выбрал брюквину почище, то же самое сделал и Ингульф, затем настала очередь всех остальных нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу отщепенцев. Коренастый, кстати, подошел к раздаче самым последним. Вот уж воистину — побежденный плачет!

Глава 6

Вилла

…И сердце воина впервые исполнилось недобрым предчувствием…

«Беовульф»

Обеда узники не дождались, да и был ли здесь обед? Скорее всего, нет.

Вновь вошли какие-то молодые люди с копьями и выгнали всех на улицу, под навес, пристроенный с дальней стороны сарая. Там же, рядом, располагалось что-то похожее на древнюю кузницу, какие иногда показывали туристам. Все как положено: мехи, горн, наковальня, молоты, кувалды, щипцы и дюжий, до самых глаз заросший кудлатой бородищей кузнец в кожаном, местами прожженном искрами фартуке. Рядом с наковальней, на широкой скамье, лежали цепи, по мнению Саши, экспонаты здесь совершенно излишние — ведь туристов-то все равно нигде видно не было. Так, может, придут еще?

При подходе узников рядом с кузнецом возникло двое амбалов, тут же схвативших первого подвернувшегося под руки мужика — им, кстати, оказался лысый. Схватили, подтащили к наковальне, кузнец махнул молотом… Оп! И прямо на глазах у Александра лысого заковали в цепи!

— Э! Э! Вы что творите-то?! Что за глупые шутки?

Острые копья тут же уперлись в бока, и молодой человек понял: никто тут и не собирался шутить. Все делалось взаправду и даже как-то буднично, словно бы и кузнец этот, и его дюжие помощнички, и охрана занимались привычным делом.

Заковали и Сашу, довольно ловко, и глазом моргнуть не успел, грубо подтолкнули к навесу. Следом за ним тут же оказался Ингульф. Парнишка звякнул цепями, неожиданно улыбнулся и ободряюще подмигнул: мол, ничего, бывало и хуже. Ну бывало, конечно… Но чтоб вот так!

Там, под навесом, были и женщины. Полуголые, без всяких оков, они испуганно жались к глинобитной стене. Никто ни с кем не разговаривал, все стояли понуро и молча. Александр исподволь осматривался: все те же беленые домики, крепостная стена, море, римский амфитеатр вдали… И небо. Огромное, светло-синее, словно потертые джинсы, небо. Оно тоже было неправильным, слишком уж чистым: ни силуэта какой-нибудь вышки сотовой связи вдали, ни небоскребов, ни даже инверсионных самолетных следов, а ведь они должны быть, аэропорт совсем рядом.

Ничего этого не было, и Саша начал уже подумывать, что его отнесло куда-то намного дальше, наверное, ближе к Бизерте. Но почему в море не видно судов? Не этих рыбацких лодочек с белеющими парусами, а красивых пассажирских лайнеров, прогулочных теплоходов, каких-нибудь грузовозов, танкеров. Нет! Одни лодки!

Судя по шуму, где-то рядом, буквально за углом, располагался восточный базар. Люди несли на плечах какие-то увесистые тюки, такие же тюки были навьючены на небольших осликов, кое-кто толкал перед собой небольшие тележки, груженные всем подряд: глиняными горшками и кувшинами, сырцовыми кирпичами, какими-то тростниковыми кипами… Весь этот довольно шумливый народец одет был традиционно — в длинные развевающиеся хламиды, а кто и вообще почти голый, лишь чресла прикрывали белые куски ткани. И никаких джинсов, шорт, маек Наручных часов и мобильников Александр тоже что-то не заметил.

Может, это фундаменталисты? Живут своей закрытой общиной под владычеством какого-нибудь муллы и в ус себе не дуют! Что им до прогресса? Однако, с другой стороны, такие общины, наверное, больше характерны для Ливии, а уж никак не для европеизированного Туниса, тем более на кишащем туристами побережье.

Подумав, Саша решил громко обратиться по-английски и по-французски к первому же человеку в джинсах, шортах или в майке с рекламой, в общем, к любому с признаками цивилизации. Пока молодой человек ничего подобного не заметил, хотя внимательно наблюдал за всеми проходящими. А у навеса народу столпилось уже много. Кое-кто даже был в богато расшитых блестящими узорами одеждах, роскошных сандалиях, сверкающих драгоценными камнями, с цепочками, с золотыми браслетами на руках. Некоторых принесли слуги в красивых носилках. Экзотика, мать их за ногу!

Ага! Вот появился плюгавенький человечек, чем- то похожий на гнома из волшебной сказки (впрочем, тут все напоминало сказку). С непропорционально большой головой и большими оттопыренными ушами, он казался бы смешным, если б не тонкие, кривившиеся в нехорошей усмешке губы и глаза — мутно-карие, презрительно смотрящие, казалось, сквозь людей. Длинная белая накидка с короткими широкими рукавами была гному явно великовата, ее грязные полы волочились по земле.

— Ишшь! — Коротко кивнув в ответ на поклон охранников, гном повернулся к любопытным и обвел всех пленников широким жестом, мол, чем богаты, тем и рады!

Толпившиеся у навеса людишки оживились, загалдели, кто-то схватил гнома за рукав, указал на кого-то из женщин под навесом. Это оказалась совсем юная девушка, довольно смуглая, но не настолько, как местные, однако с длинными рыжеватыми волосами, одетая во что-то напоминающее дырявый картофельный мешок с прорезями для рук и головы. По знаку гнома — судя по всему, он тут был за главного — парни вытащили девчонку из толпы пленников и, ничтоже сумняшеся, сорвали одежду. Девушка не реагировала никак, лишь закрыла глаза.

— Хош. — Гном с улыбкой погладил ее по бедру, — Хош!

Подошедший к девушке тип, похотливого вида старик с вздувшимися на узловатых руках венами, деловито осмотрел пленницу, придирчиво, словно новобранца на медосмотре. Без всяких эмоций потрогал грудь, потом велел девчонке нагнуться, похлопал по ягодицам, заставил попрыгать, расставить ноги. Заглянул и в лоно, даже пошарил там рукой.

До чего ж было мерзко на все это смотреть!

— Хош? — с гнусной ухмылкой осведомился у похотливца гном. И, растопырив пальцы, добавил что- то еще.

«Да ведь ее продают, — наконец-то дошло до Саши, — Нас всех здесь продают, вот что!» И этих несчастных женщин, и коренастого, и Ингульфа и… и его самого тоже! Рынок рабов!

Молодой человек слыхал, конечно, что в Африке такие есть, и не только в Африке, но чтоб прямо вот так, на побережье? Возмутительная наглость, куда только соответствующие органы смотрят? Такое впечатление, что туда же, куда и этот мерзкий старик, — между ног несчастной пленницы.

Ага! Гном уже показывал четыре пальца, потом, после долгих пререканий, три. Торговались, ясное дело. На трех монетах и сошлись. Кроме девчонки старый похотливец купил еще трех мальчиков, что были почище, и заплатил как за оптовую партию. Гном при этом делал расстроенное лицо, дескать, отрываю от сердца. Но как только старый черт вместе со своими слугами и «покупками» ушел, принялся обрадованно подсчитывать барыш.

Вообще-то, среди женщин по-настоящему красивых не было, пожалуй, только вот эта рыженькая девчонка, остальные же — либо старухи, либо совсем еще маленькие девочки. Впрочем, покупатели на них находились, как и на прочих доходяг: расчетливый гном, видимо, счел за лучшее не слишком завышать цены.

Правда, это относилось отнюдь не ко всем. Конечно же, многие посматривали на Александра, Ингульфа, коренастого — это явно были бы сильные и выносливые работники. Но хозяин не хотел продешевить.

Ближе к полудню, когда живой товар уже оказался почти наполовину распроданным, гном вдруг со всех ног бросился навстречу некоему важному господину, которого несли в портшезе четверо здоровенных негров. Видать, по здешним меркам это был какой-то богатый и, может быть, даже очень влиятельный человек, внешним своим видом походивший на римского рабовладельца-патриция, какими их изображают в учебниках по истории Древнего мира. Тучный, осанистый, горбоносый, с тщательно выбритым двойным подбородком и светлыми завитыми волосами, он был одет в несколько наброшенных одна поверх другой просторных туник из явно недешевых разноцветных тканей — лимонно-желтой, изумрудно-голубой, палевой. Самая верхняя туника, небрежно распахнутая, застегивалась на золотые — или позолоченные? — пуговицы, ремешки на сандалиях также были позолочены и сверкали на солнце.

— Сальве! — изогнулся в поклоне гном, — Сальве, онестус Нумиций!

— Гай Нумиций Флор! — с восхищением и плохо скрытой завистью прошелестело в толпе. — Гай Нумиций…

— Сальве, Каймак.

Патриций лениво махнул рукой, и носильщики, осторожно опустив носилки, помогли хозяину подняться.

Гном тут же подвел к нему Александра, небрежно ухватив за руку. Изогнулся, умильно заглядывая патрицию в глаза:

— Хош?

— Милее? — презрительно оттопырил нижнюю губу тучный толстяк, — Милее германикус? Готус? Вандалус?

Александр только плечами пожал: при чем тут готы с вандалами? Странный тип.

Не дождавшись ответа, патриций, внимательно осмотрев рабов, указал пальцем на Ингульфа и коренастого.

— Милее? Готус?

— Силинг!

Юноша гордо выпятил грудь, и толстяк, тут же потрогав его мускулы, довольно улыбнулся:

— Бене, бене… Э? — Он перевел взгляд на коренастого.

Тот в ту же секунду бросился на колени:

— Эго… эго нон милее… Эго — Миршак! Нон милес, нон.

— Бене. — Внимательно осмотрев всех троих, патриций удовлетворенно кивнул и, обернувшись к гному бросил:

— Окто денериус…

— Бене! Бене!

— …пор трез!

Ну, эту фразу Александр тоже понял — восемь монет за троих. Предложенная цена работорговца, судя по его искривившейся роже, не слишком устраивала.

— Фортес, фортес! — Повернувшись, он пощупал Сашины мускулы, — Ах!!! Секс денариус! Эт катур — пор дуо! — Он кивнул на Ингульфа и коренастого, как там его — Миршак? Ясно, набавляет, сволочь, цену типа оптом дешевле.

— Ай эм рашен ситизен! — обратившись к патрицию, громко произнес Александр. — Же суи ситуаейен рюс!

С таким же успехом мог бы и добавить про «облико морале». Никакого эффекта слова Саши ни на кого не произвели — их просто не поняли. Или, может быть, просто не хотели понимать?

Не может быть, чтобы такой богатый, изображающий из себя римского патриция тип не владел хотя бы французским: уж этот-то язык в Северной Африке все знают. Хотя патриций, похоже, не африканец, а похож на европейца, или какая-то смесь. Смуглый, но глаза светлые, кажется, серые или светло-голубые. Должен хотя бы французский знать! Притворяется, сука… Ладно, посмотрим, что дальше будет, может быть, удастся по дороге бежать. Эх, прояснить бы только, куда? Хоть бы какой-нибудь отель увидеть, автостраду, шоссе…

Тем временем продавец и покупатель наконец- то пришли к согласию. Патриций, запустив пухлую руку в висевший на поясе кошель, отсчитал несколько блеснувших на солнце монет и, погрозив пальцем только что купленным невольникам — без глупостей, мол, — кивнул своим. Кроме носильщиков этого косившего под римлянина толстяка сопровождали еще с полдюжины крепких бойцов с дубинками и большими ножами, больше напоминавшими римские мечи — гладисы. Позади тащилась запряженная парой волов телега с каким-то чаном.

Носильщики — точнее сказать, их хозяин — не торопились, видать, не хотели выпускать из виду медлительную телегу. Впереди, перед портшезом, настороженно посматривая по сторонам и время от времени расталкивая зазевавшихся прохожих, шли двое охранников, остальные же шагали сразу за пленниками, перед повозкой.

Александр невольно улыбнулся — ну и процессия! Видел бы кто, хоть тот же Валентин, или Саныч, или Ленка… Негры! Носилки! Патриций! Волы, чан… И во всей, так сказать, красе — Сашка, полуголый, с цепями! Картина, возможная лишь на съемках и почему- то сейчас.

Пройдя узкими улочками, они вышли на большую площадь, тоже без всяких реклам и автомобилей — за этим Саша тщательно следил, — потом миновали крепостные ворота и вышли на вымощенную желтоватым кирпичом дорогу шириной метров пять. По ней и отправились.

Дорога вилась меж невысоких холмов, покрытых оливковыми рощами и виноградниками, кое-где в низинах на полях колосилась пшеница, на полных сочной травой лугах пасся скот — коровы, козы, овцы.

А море! Какое было море! Синее-синее, с разноцветными проплешинами парусов, оно, казалось, нависало над берегом так, что вот-вот прольется. И опять же, никаких современных судов. Да куда ж они все подевались-то?

И это, с позволения сказать, шоссе… Конечно, идти да и ехать по нему было бы удобно, но ни дорожной разметки, ни знаков, ни многочисленных предупреждений на ней не было. А во-он на том холмике скорость вполне можно было бы и ограничить этак километров до пятидесяти, а то и до сорока.

Черт! А это еще что такое? Какое-то пожарище, и, судя по пеплу, совсем недавнее. А чуть впереди, на холме — еще одно! Ни дома, ни сада, одни только закопченные стены. Странные дела, однако. Что же тут, банда поджигателей объявилась? Впрочем, так этим козлам и надо: ишь взяли моду, людьми торговать. «Интерпол» на вас натравить — это как минимум!

Они шли, наверное, часа три, а то и больше, пока не оказались у роскошного особнячка, раскинувшегося на склоне одного из поросших зеленой травой холмов.

Хороший был дом, двухэтажный, ослепительно белый, с колоннами и плоской крышей. На крыше тоже имелась балюстрада и тенистый навес. Обширный двор с садом, целой рощицей с оливковыми и неизвестными Саше деревьями, за которыми виднелся ухоженный виноградник, тянувшийся по всему склону холма вниз, к дороге.

Что и говорить, поместье богатое. К нему вся процессия и свернула.

Шедшие впереди воины перешли на бег, застучали в ворота, да их уже заметил стоящий в надвратной башенке часовой.

Хозяина здесь встречали с помпой. Из распахнувшихся настежь крепких, обитых широкими металлическими полосами ворот выбежало человек двадцать челяди. В коротких белых туниках, кое-кто в сандалиях, но большинство — босиком. В основном это были разновозрастные мужчины, от мальчиков до седобородых старцев, однако попадались и девушки, молоденькие, стройные, смуглокожие.

Несмотря на всю непостижимую абсурдность ситуации, Александр неожиданно для себя улыбнулся: девушки ему понравились, особенно после того, как они взглянули на него с явным интересом и симпатией.

На широких ступеньках особнячка, тоже мраморных, как и поддерживающие карниз колонны, патриция встречала молодая женщина, лет тридцати на вид, высокая, с аппетитными формами и красивым надменным лицом. Кожа ее была не такой смуглой, как у окружающих, а облегающая тонкий стан туника не скрывала женских прелестей, а, скорее, их подчеркивала. Рядом с женщиной, слева и справа, стояли чем-то похожие на нее дети, мальчик лет десяти и года на два его младше девочка. Оба светловолосые, светлоглазые.

— Сальве, Нумиций! — Женщина обняла сошедшего с носилок патриция.

Тот ухмыльнулся, что-то сказал, показывая рукой на только что приобретенных невольников, потом нагнулся, по очереди поцеловал детей:

— Сальве, Авл! Сальве, Анна.

— Сальве, ностер!

Они говорят по-испански? Или это какой-то другой язык — португальский или даже латынь? А зачем им говорить меж собой по-латыни? А затем же, зачем и изображать из себя патрициев — выпендриваются, с жиру бесятся!

Полуголые слуги проворно закрыли ворота. Один из слуг, высокий худощавый старик, впрочем, вполне еще крепкий с виду, подошел к прибывшим невольникам, сделал повелительный знак — мол, следуйте за мной, и, не оглядываясь, пошел по неширокой, усаженной кустами акации аллее куда-то за дом. На задний двор, наверное.

Переглянувшись, Александр и Ингульф неспешно зашагали следом, за ними, что-то бурча себе под нос, тащился Миршак. Ох, что-то подсказывало Саше, что они еще намучаются с этим мерзким типом.

Впрочем, с другой стороны, долго торчать на этой дурацкой вилле молодой человек не собирался: выяснить, что тут к чему, да бежать! Можно еще и Ингульфа с собой прихватить — неплохой, кажется, парень.

Сразу за особняком располагался двор с различными постройками. Вон тот грязный коровник, пожалуй, мог бы быть и повыше, так почему-то показалось Саше. Именно к коровнику они и подошли. Старик оглянулся, показав на строение, что-то сказал и, не останавливаясь, пошел дальше.

— Это что же, нас, что ли, здесь держать собираются? — догадался молодой человек. И, уже гораздо тише, добавил:

— Одно утешает — что не очень долго.

Александр принял решение бежать при первом же удобном случае, в ожидании которого, конечно, было бы неплохо кое-что разузнать. Например, где они? И в какой стороне столица? Вообще, любой город, автострада…

Оглянувшись на дом, молодой человек невесело усмехнулся: он тоже был неправильный, этот особнячок. Не было спутниковой тарелки, вообще никакой антенны, и провода к домику не подходили. Или кабель проложили под землей? Может быть, и так, а может, это просто логово какой-то совсем отказавшейся от цивилизационных благ секты?! Ну да — сектанты! Тогда все понятно…

Вот же черт, угораздило! Какие-нибудь ваххабиты… Хотя где же тогда все эти намазы, молитвы? Нету. Значит, не мусульмане. Тогда кто? Какая-то особая секта, вроде последователей Муна или сайентологов, поклонников Рона Хаббарда? Сначала, значит, людей похищают, держат вот здесь, вдали от цивилизации, охмуряют… Потом — оп! — переписывай на них все свое непосильным трудом нажитое имущество!

Да, скорее всего — так оно и есть. Хотя опять же, какое имущество может быть у этого оборванца Ингульфа? Или у того же коренастого? Да никакого, кроме, пожалуй, вшей! Ну, их, конечно, можно использовать в работе (не вшей — нищих невольников). А вот его, Александра Иваныча Петрова, как явного европейца, уж точно примутся охмурять. И раз уж это секта, побег может оказаться не таким уж и простым делом, здесь уж точно никому нельзя доверять. Разве что Ингульфу. Так с ним и не пообщаться толком, лишь только жестами.

Они прошли через весь двор к дальней стене, прямо под которой уходил в бетонную трубу неширокий ручей. Рядом, под небольшим навесом от солнца, располагалась кузница, точно такая же, как и на рынке. Горн, наковальня, мехи, кузнец — дюжий дядька. Он тоже оказался умельцем, расковал пленников буквально за пару минут. Только цепи звякнули, спадая, и вот уже, по мановению руки старика, словно бы ниоткуда возникли вдруг трое охранников. По пояс голые, поджарые, двое — с копьями, у третьего же был лук и стрелы!

Старик произнес целую речь, время от времени грозно вращая глазами. Говорил он, похоже, по-испански, точнее, на том же самом языке, на котором с Сашей пытался общаться Ингульф. Парень, да и Миршак, коренастый, прекрасно все поняли и даже переглянулись, однако старец на том не успокоился, а, повернувшись, что-то быстро сказал лучнику. Тот кивнул, вмиг стащил с плеча лук, проворно накладывая на тетиву стрелу… Оп! Сбитое с яблони яблоко в полсотне шагов от кузницы покатилось по песчаной дорожке. Саша усмехнулся: мораль нехитрая. Попытаетесь, мол, бежать или чего другое дурное удумаете — сами видите, что потом с вами будет. Даже не потом, тотчас же! Так что лучше не выпендривайтесь, парни…

Глядя на все это, Александр вдруг до глубины души осознал, что его здесь могут убить! Вот так, походя, запросто, подстрелить из лука, словно какого-нибудь зайца. Или зарезать. Или еще как-нибудь. Все эти мысли еще больше укрепили молодого человека в его решимости бежать отсюда как можно быстрее. Только действовать нужно было очень и очень осторожно.

— Лабор!

Они вернулись к коровнику (или казарме), старик с усмешкой кивнул на лопаты, деревянные, лишь обитые узенькой железной полоской.

Саша не сдержал ухмылки. Все понятно: жрать сейчас не дадут, а вот работать — это пожалуйста!

Взяв лопаты, все трое, под руководством старика и бдительным присмотром охранников, направились к окружающей виллу стене, которую как раз ремонтировали, точнее, перестраивали, делая массивнее и выше. Какие-то грязные голые люди делали кирпичи: месили ногами глину смешивали пополам с мелко нарубленным тростником, набивали квадратные формы, переворачивали — оп! — и готовому кирпичику оставалось лишь сушиться на солнышке. А потом — в стену его, в стену!

«Ишь, сволочи», — неприязненно подумал Александр про хозяев. Видать, хотели получше отгородиться от нескромных взглядов. Журналистов на них нагнать! Такого понапишут — мало не покажется!

До вечера работали практически не разгибаясь. Особенно после того, как кто-то из местных рабов получил вдосталь плетей от дюжего надсмотрщика. Кровавые рубцы разорвали бедняге кожу. Но это весьма способствовало повышению производительности труда. Что может быть нагляднее подобного примера? Хотите испробовать плеточку на своих плечах? Ну его к черту лучше уж месить как следует глину. Работать добросовестно, чтоб не было никаких претензий. Пока.

Саша трудился в паре с Ингульфом, и к вечеру они так насобачились, что выдали полторы нормы, вызвав скупую похвалу явившегося проверить работу старика и злобные взгляды остальных работяг, которым тут же влепили по паре «горячих».

— Да-а, — грустно покачал головой Саша, — А мы тут, Ингульф, теперь, похоже, в штрейкбрейхерах. Как бы нам ночью темную не устроили!

Позже, у барака, при свете факелов, перед тем как разлить по грязным мискам похлебку провели перекличку Старик даже записал новых рабов (да-да, рабов, кого же еще-то?), ну уж, конечно, не в записную книжку, не в органайзер — в свиток, даже не бумажный, а… папирусный, что ли? Записал тростниковым пером!

Саша с презрением сплюнул: вот же уроды, даже в мелочах выпендриваются, сектанты хреновы! Неужели нельзя было шариковую ручку найти или карандаш?

Низкое черное небо переливалось звездами. Впрочем, любоваться ими долго не пришлось: после скудного ужина работников тотчас же загнали в барак — темный и грязный. Всего туда набилось человек тридцать, наверное, исключая, может быть, домашнюю прислугу.

Напрасно Александр опасался темной! Навкалывавшиеся за день невольники, словно подкошенные, валились на пол, на охапки гнилой соломы. Судя по всему, каких-либо постоянных мест здесь ни у кого не имелось. Все сразу засыпали: кто-то храпел, кто- то стонал, кто-то метался во сне.

Саша тоже почувствовал вдруг навалившуюся усталость, тяжелую, отупляющую, неимоверную. И как он ее раньше-то терпел? Казалось, простая работенка — меси себе глину да выделывай кирпичи, технология со времен Древнего Египта не изменилась. Ан нет, вот когда руки почувствовали-то. И не пошевелить, как и ногами. А спина-то, спина… Словно чертей катал!

Ингульф, слышно было, уснул. Но тоже стонал, и дыхание его было тяжелым.

Буквально на третий день, ближе к вечеру, Александр увидал вышку. То ли сотовая связь, то ли одна из опор высоковольтной линии — других просто могло быть не видно на склонах холма, а эта горделиво высилась на самой вершине. Наверняка оттуда можно было даже увидеть море, не так уж оно тут и далеко, километров пять, вряд ли больше.

Молодой человек как раз работал один — укреплял каркас возводимой стены бревнами, утрамбовывал. До башни было с полкилометра по открытой местности, особо никто за пленником не следил, как раз сейчас можно было попытаться рвануть… Хотя бы посмотреть, что там. Если высоковольтная линия, то куда ведет? Может быть, буквально там, за холмом — порт? Если же вышка сотовой связи, тогда можно будет оставить записку ремонтникам, чтобы срочно сообщили в полицию. Должен же ведь хоть кто-то время от времени обслуживать антенну.

Да-да, именно так, добраться туда, оставить записку и быстро-быстро вернуться. Если убежать, его ведь будут ловить, искать, и кто знает, может быть, жители окрестных селений тоже сектанты? Или, скорее, заинтересованы в поимке беглецов, скажем, за определенное вознаграждение. Все может быть, рисковать не стоит. А записка… Даже если она и попадется на глаза тому кому не нужно, так ведь он, Александр, на ней автографа не оставит. Пойди пойми, кто написал.

Молодой человек специально затянул работу, рискуя получить плетей, и надсмотрщик недовольно ворчал уже, а старик, что наблюдал тут за всеми, — звали его Василии — даже что-то сказал Саше строгим, не сулящим ничего хорошего тоном. Ну, что поделать? Надо же было хоть как-то затянуть работу: очень уж хотелось, чтобы завтра поставили именно сюда. И поставили!

С запиской Александр вопрос решил: подобрал обломок меловой плиты, а написать можно было на чем угодно. С утра, стиснув зубы, взялся за работу, вкалывал без дураков, так что Василии, подойдя, покровительственно похлопал его по плечу и что-то сказал другим рабам, видимо, ставил в пример. Это явно не прибавило любви остальных невольников к Саше.

Надсмотрщик, в общем-то, не особо за ним и наблюдал — куда тут бежать-то? Сразу можно было заметить с башни. Потому-то молодой человек и решил ни в коем случае не бежать, шествовать не спеша, спокойно.

Улучил момент, осмотрелся. Ага! Широкая спина надсмотрщика виднелась на другом конце двора. Часовой на вышке тоже отвернулся.

Наклонившись, Александр подобрал какую-то жердину или кол, положил на плечо и самой деловитой походкой зашагал к вышке. Шел не оборачиваясь — ах, знал бы кто, каких трудов стоило не перейти на бег! А Саша еще иногда и останавливался нарочно, делал вид, будто что-то рассматривал под ногами. Пару раз не удержался, скосил глаза на часового — не выстрелил бы! Нет, похоже, тот ничего не заподозрил.

Песчаные склоны холма были покрыты какими-то колючками и низенькими буровато-зелеными кустиками, при всем желании не спрячешься и далеко не убежишь — все равно кто-нибудь да заметит. Потому, видно, и не следили, хватало других забот.

Неспешно продвигаясь к вершине холма, молодой человек невольно ежился, в любую секунду ожидая выстрела в спину. И в самом-то деле, что мешало часовому послать вдогонку беглецу пулю? Ведь оружие-то у него за спиной имелось… Или это было копье? Далеко, отсюда не видно. Нет, наверное, не копье — карабин, не иначе!

Осталось шагов пятьдесят, и тут Александр увидел, что, похоже, шел зря. При ближайшем рассмотрении вышка оказалась сколоченной из крепких беловато-серых от времени бревен. На вершине имелась небольшая площадка с дровами и соломой. Отсюда следили за дорогой, за морем, чтобы в случае опасности немедленно подать сигнал огнем или дымом. Не легче ли просто позвонить? Так, может быть, здесь просто нет связи? А рации? Что мешало сектантам их завести? Ну не могли же они настолько отрицать прогресс, чтобы отказаться использовать заведомо полезные вещи?

Ах, какой вид открывался отсюда! Море! Зелень! Дорога, какое-то селение у самого горизонта. Не так уж и далеко. Сердце екнуло: теперь Саша хотя бы знал примерное направление побега. На всякий случай написав на бревне: «Хелп ми. Кол ту полис — вилла», молодой человек вновь поднял на плечо дрын и, теперь уже куда быстрее, зашагал к вилле. Никто на него по-прежнему не смотрел, часовой так и стоял отвернувшись и был поглощен куда более приятным зрелищем — молодые служанки поливали сад, набирая из ручья воду в большие высокие кувшины.

Дойдя наконец до ограды, Александр перевел дух и, поплевав на руки, наклонился над недавно поднесенными кем-то из работников кирпичами, приподнял…

— Хаш!!!

Внезапно возникший рядом — вот принесло же не вовремя! — старик Василии грозно насупил брови. Позади него, небрежно поигрывая короткими копьями и кнутами, гнусно ухмылялись надсмотрщики.

— Нон бене! Нон! — Брызжа слюной, старик указывал пальцем на вышку.

Понятно. Не стоило, мол, туда ходить, теперь будешь наказан!

По знаку Василина четверо дюжих надсмотрщиков накинулись на несостоявшегося беглеца. Саша, конечно, сопротивлялся, но силы оказались уж слишком неравны, к тому же кто-то ткнул его под ребра острием копья — мол, не стоит шутить, парень. В общем, скрутили, бросили наземь, попинав для порядка ногами.

Так себе попинали, не сильно, могло бы быть и куда хуже, а так. Ну разве ж так бьют? Даже, похоже, ни одного ребра не сломали!

Александр сплюнул с разбитой губы кровь и улыбнулся.

Зря улыбался! Обещанное наказание еще толком и не начиналось. Надсмотрщики сноровисто подхватили его под руки и быстро потащили к заднему крыльцу. Из стоявшего рядом сарая вытащили некое деревянное сооружение, отдаленно напоминавшее козлы для пилки двор вручную. Действительно, козлы, только не для дров! Саша слишком скоро понял, для чего. И для кого…

Запястья и лодыжки стянули ремни. В воздухе просвистел кнут.

Черт!!!

Ожгло так, будто током ударило — прямо по позвоночнику. Этак можно запросто и хребет перешибить. Правда, чернокожий верзила-палач, как видно, не имел такой задачи и лишь рвал кожу!

И все равно…

— Сволочи! — извивался под ударами Саша, — Ублюдки! Сатрапы!

От последнего слова ему почему-то вдруг стало смешно. Слишком уж походило на монолог из старинного фильма с Леоновым.

— Сатрапы! Гниды казематные! Чтоб вы сдохли… Ой!

Туг Александр вдруг сообразил, что ругался напрасно: русского языка местные «сатрапы и казематные гниды» уж точно не знали. Как, впрочем, и английского. Хотя уж ругательства-то должны были понимать.

— Фак! Фак ю! Ой…

От боли Александр вновь перешел на родимую русскую речь и как вдарил по-матушке! Слышал бы кто понимающий — завяли бы уши! Да и так один косматый старик в рваной хламиде, седой, лохматый, чем-то похожий на знаменитую фотографию Эйнштейна, удивленно замедлил шаг.

— Пидорасы! Твари! Мать вашу разэтак-так-растак! Ммм…

Наконец экзекуция окончилась.

Едва не потерявшего сознание Сашку окатили теплой водой — холодной у них тут, наверное, не было, — развязали, вздернули на ноги, снова куда-то потащили. Ох, гады, что ж вы никак не уйметесь-то? Ишь, еще и ржут.

— Суки гладкие!

Протащив избитого пленника по узкой аллее, его, словно куль с овсом, забросили в узкий глинобитный сарай. Еще и пнули напоследок, но так, незлобно, видать понравилось, как бедолага ругался.

— Копыта убери, петух гамбургский!

Захлопнулась дверь. Суки! Твари поганые! Нелюди! Сектанты гребаные. Ммм, аж спину-то саднит… и то, что пониже. Ни сесть, ни лечь, ну разве что вот так — навзничь. Александр отхаркался.

А эта сараюха у них, похоже, что-то вроде карцера. Аналог «холодной», точнее — «горячей», ишь как раскалилась! А пить так и не дали, сволочи. Хоть бы глоточек, хоть бы чуть-чуть… Пить! Хоть бы той, теплой водицы, которой поливали, а лучше из ручья. Девчонки бы притащили кувшинчик холодненькой… Ох! Пить хотелось жутко!

От ругани-то пересохло все горло, саднило даже, не хватало еще ангины. Нет, ангина — это, пожалуй, он тут подзагнул, перегрелся.

Кто-то сюда идет, что ли? Отодвигают засов… Господи, а ведь темно уже! Ночь.

И прется же какая-то гадина!

Александр собрал весь свой сарказм:

— Кому не спится в ночь глухую?

А может, воды принесли?

— Вы — русский? Я принес вам попить. Только… тсс… не говорите громко.

— Спасибо.

Не говоря больше ни слова, Саша припал к узкой горловине кувшина.

Вода! Водичка! Холодненькая! Из ручья! Господи, спасибо тебе, внял молитвам. Ох, как хорошо-то!

— Теперь постарайтесь поспать, — шепотом посоветовал неведомый доброхот, — Завтра опять погонят на работу. Спокойной ночи.

— И вам спокойной…

О боже!

И тут до Саши наконец-то дошло!

— Постойте! Вы кто?

— Как и вы — раб. Пленник. Меня зовут… Альфред Бади, я антиквар из Суса.

— А я — Александр, Саша. Русский актер. Каскадер то есть. Но… Вы знаете русский?

— В семидесятые учился в Москве. Институт имени Баумана, может, слышали?

— Ну конечно!

— Там много наших училось.

— Но как же вы?..

— Так же, как и вы. Решили с друзьями половить рыбки.

— Поня-а-тно… Мы вообще где? И далеко ли до Туниса? Или Бизерты?

Ночной собеседник неожиданно рассмеялся, и в глухом, надтреснутом смехе его явно слышалась грусть и даже отчаяние.

— Мы очень и очень далеко от того Туниса, который вы знали. Вообще от всего.

— Как это — очень далеко? Не могло же меня так вот унести! И все же надо отсюда бежать, немедленно.

— Наверное, надо, — согласно кивнул антиквар. В темноте Александр никак не мог разглядеть его лицо, но по всему чувствовалось, что это старик, может быть, даже тот, похожий на Эйнштейна.

— Только некуда.

— Как это — некуда?

— Вы не поверите… Позвольте вас спросить, вы знаете, какой сейчас год на дворе?

— И какой же?

— Четыреста тридцать восьмой! Даже не тысяча четыреста… а просто — четыреста тридцать восьмой от Рождества Иисуса Христа.

— Да что вы говорите? От Рождества, значит… Вот только сумасшедшего тут и не хватало для полного счастья!

Глава 7

Июль — сентябрь 438 года

Провинция Африка

Матрона

Ласковым словом, чашей медовой был он привечен…

«Беовульф»

Четыреста тридцать восьмой год? Ну да, конечно… Скорее уж, этот господин антиквар — сумасшедший.

Поговорить с ним подробнее Саше удалось лишь дня через три, во время какого-то церковного праздника. Похоже, все на этой вилле были христианами, включая пленников. Даже Ингульф — Александр глазам своим не поверил! — и тот молился: «Отче наш» и все такое прочее… А ведь в драке кричал совсем иное. Донар, Водан — древние германские боги. Ну да бог с ним, пусть себе молится.

Смуглые девушки служанки украсили виллу цветочными гирляндами, надели на головы венки, все приоделись, даже невольникам выдали по чистому полотняному отрезу, типа парадно-выходной формы.

Из-за оливковой рощи ветер приносил отдаленные отзвуки колоколов — видно, там была церковь, деревня. Туда с самого утра и отправилась целая процессия: хозяин с хозяйкой и детьми, старик Василии и все прочие, кроме бдительно несших свою службу часовых и вот, новеньких — Саши, Ингульфа, Миршака. Антиквар тоже остался. Уселся рядом с Александром на ступеньках в тени портика, улыбнулся:

— Ну, как вам здесь нравится?

Саша хмыкнул:

— Да никак! И вообще, давно хотел у вас спросить — есть здесь поблизости хоть какая-нибудь автострада?

— Не поверили… — Старик скорбно покачал головой, — Да, в такое трудно поверить. Однако смотрите сами… Сколько вы уже здесь, около месяца?

Петров молча кивнул.

— И вот вспомните: видели ли вы за это время хоть какие-то приметы цивилизации? Туристские лайнеры, часы, автомобили? Даже инверсионных следов в небе, и тех не отыщете.

— Значит, в такую уж глушь забрались, — упрямо сдвинул брови Саша, — Я много таких мест знаю, на востоке Ленинградской области, например.

Молодой человек немного подумал и, взглянув собеседнику прямо в глаза, спросил:

— А вы, любезнейший, рвануть не хотите?

— Рвать? Порвать? — Антиквар захлопал глазами — видать, уже подзабыл русский.

— Ну, бежать, я имею в виду, — пояснил молодой человек — Как раз сегодня, по-моему, удобный случай.

— Бежать? — Старик неожиданно расхохотался, сердито и громко. — Да вы хоть знаете куда?

— А все равно, — отмахнулся Саша, — Куда угодно, лишь бы отсюда подальше.

— Эх, молодежь, молодежь, не слушаете вы стариков, — негромко пробормотал антиквар, — Поверьте, друг мой, эта вилла на данный момент для нас — самое безопасное место. Да-да, вы не ослышались! Именно так. Ничего особенно плохого здесь с нами случиться не может.

— Ага, не может, — Молодой человек передернул плечами, — Только плетей дадут… Или вообще забьют насмерть.

Старик махнул рукой:

— Ну, это эксцессы. Сами-то посмотрите — зачем здесь невольники, то есть вы? Исключительно для строительства укреплений. Многовато, знаете ли, разбойников стало — и на море, и на суше, после того как сюда переселились вандалы и аланы. Впрочем, отребья хватало и до них.

— Вандалы, аланы… — Александр скептически усмехнулся — Сами-то верите?

— Не хотел бы… — Антиквар со всей серьезностью посмотрел на своего собеседника, — Но, увы, приходится. Хотя ваше дело, можете и не верить. Попытаетесь бежать — убедитесь сами. Ничего вы здесь не найдете — ни дорог, ни машин, ни полиции. Все это примерно через полторы тысячи лет появится. Ну что вы усмехаетесь? Хотите бежать — ладно, черт с вами, только прежде не худо было бы кое в чем разобраться и изучить… ну хотя бы латынь.

— Латынь! — Молодой человек хлопнул себя ладонями по коленкам, — Что ж, похоже, этот древний язык в нашей секте в ходу.

— Ну вот, вы опять — в секте…

— А вам, судя по всему, здесь понравилось!

Старик нервно дернулся:

— Я же сказал — это сейчас самое безопасное место. Для, так сказать, адаптации, что ли. Вот посудите сами: после того, как будет выстроена стена и башни, что будет с невольниками?

— Откуда я знаю? — Саша пожал плечами. — Может, на органы продадут…

— Тьфу! Скажете тоже.

— А вы, значит, по-другому думаете?

— Я не думаю, я знаю.

Антиквар приосанился, глубоко запавшие, непонятного цвета глаза его, казалось, сверкнули.

— Ну-ну, что вы там знаете? — подначил молодой человек.

— У Нумиция — кстати, его христианское имя Константин — много земли, каждый из невольников получит участок, орудия труда, средства для постройки хижины. Будете вроде как арендаторы, колоны, так сказать. Жену, кстати, тоже могут выдать.

— Вот как! — Саша хлопнул в ладоши, — Даже жену! Я и говорю — секта.

Собеседник не обратил на его выпад никакого внимания, продолжал гнуть свою линию:

— Ну или сами подыщете, хозяин не будет против. Впрочем, если вы сильный и смелый, вам предложат стать воином. Не за просто так, конечно.

— Да-да, — покивал Саша, — Участвовать в подпольных боях. Этакие гладиаторы.

— Гладиаторов здесь нет — христианство отрицательно относится к подобного рода зрелищам.

Молодой человек не удержался, хмыкнул:

— Вижу я, какие здесь христиане.

— Вы имеете в виду этого вашего друга, мальчика — как его — Ингульф?

— А что вы против него имеете? — насторожился Саша.

— Да ничего, — отмахнулся старик. — Просто по здешним меркам он — еретик, арианин. Вандалы, аланы, свевы и прочие местные федераты — все ариане, или почти все.

— Кто-кто?

— Последователи Ария, священника из Александрии, учившего, что Христос есть творение Бога Отца и, следовательно, занимает в Троице подчиненное место. И было время, когда он не существовал. Арианство было предано анафеме на Константинопольском соборе лет за полсотни до этих времен, но с приходом варваров вновь набрало силу.

Честно говоря, Александр прослушал все это вполуха: не очень-то его интересовали рассуждения на религиозные темы. Тем более что рядом с портиком, шагах в двадцати, юная служанка, из тех кто остался в доме, грациозно нагнувшись, набирала из пруда воду в большой глиняный кувшин. Из одежды на девушке была лишь короткая белая туника, едва скрывавшая грудь. Тонкая талия, стройные бедра, смуглая, пропитавшаяся мягким солнечным светом кожа, курчавые рыжие волосы, тонкий, с небольшой горбинкой нос, чувственные губы и черные смеющиеся глаза — незнакомка как раз обернулась, встретившись взглядом с Сашей. Оглянулась по сторонам, улыбнулась, что-то негромко сказала…

— Просит вас помочь ей донести кувшин, — тут же перевел антиквар, — Впрочем, думаю, ей не только это надо…

— Конечно поможем! — Молодой человек с готовностью вскочил на ноги, — Как же не помочь этакой гарной дивчине? Эх… Как-то утром на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка-молдаванка собирает виноград… Давай свой кувшин, милая! Во-от так. Ну, куда идти-то?

Смуглянка снова улыбнулась, позвала за собой жестом — пошли, мол. Широкая, посыпанная белым, скрипящим под ногами песком тропинка привела их на задний двор, под навес, а затем и в покои. Судя по аппетитным запахам, где-то здесь рядом находилась кухня. Саша даже облизнулся, проходя мимо. Интересно, что такое здесь готовят? Наверное, праздничный обед или ужин.

Девушка замедлила шаг, оглянулась, показывая, куда поставить кувшин. Потом вдруг подошла ближе, едва не прижалась, взяла добровольного помощника за руку, заглянула в глаза. Александр усмехнулся: похоже, старик-антиквар оказался прав насчет чего-то другого, не только воды. Ну да, так и есть! Они уже шли длинным полутемным коридором, свернули за колонну, оказавшись в небольшой комнатке с узеньким, накрытым плетеными циновками ложем.

Не говоря ни слова, девушка погладила Сашу по щеке и, сделав шаг назад, сбросила тунику, Крепкая, налитая любовным соком грудь ее с большими темно-коричневыми сосками призывно покачивалась, словно требовала своего настойчиво и властно. Александр не стал протестовать: и девушку обижать не хотелось, да и вообще, почему бы и нет? Он же, в конце концов, молодой здоровый мужик, не извращенец какой-нибудь.

— Ну, иди ко мне, рыбка моя…

Обхватив девчонку за талию, молодой человек принялся с жаром целовать ее грудь, губы, шею. Ложе оказалось довольно жестким, но поглощенные страстью любовники не чувствовали этого. Не ощущали вообще ничего, кроме жара сплетенных тел, жадного блеска глаз, нежной любовной неги.

Сашка не сдерживался, стонал — давно ему не было так хорошо, даже с Ленкой. Да что там Ленка! Эта смуглокожая девчонка могла дать фору любой! Ах, как она выгибалась, какие позы придумывала, какое наслаждение доставляла… И видно было, сама получала несказанное удовольствие: черные глаза ее сверкали, как два алмаза, а на смуглых щечках даже проступил румянец, вполне заметный и здесь, в полутьме. Какое-то время они лежали рядом, и девушка гладила Саше грудь, заглядывала в глаза, что-то тихонько шептала.

— Кассия… Кассия… эго…

— Понятно, ты — Кассия! А я — Александр, Саша… Же суи рюс… Рус…

Рус… Так его вскоре здесь и прозвали — Александр Рус, или просто Рус.

Саша был вовсе не против — хорошее, достойное прозвище! Он прославил его в первой же драке. Хотя нет, это нельзя было назвать просто дракой, скорее бой. Почти что официальный, по всем правилам, бой. Один на один. Правда, желающих постепенно набралось многовато.

А началось все однажды в воскресенье. Тоже был какой-то очередной религиозный праздник, по такому случаю не работали, ведь хозяин считал себя христианином. Кое-кто снова отправился в церковь, однако большинство на этот раз осталось на вилле, видать, праздник был не таким уж важным, как в прошлый раз, когда Александр познакомился с Кассией. После обеда, уже ближе к вечеру, белое, надоевшее за день солнце утрачивало свою злобную знойную силу, скромненько рыжевея и опускаясь ближе к темно-голубыми волнам. Казалось, раскаленное светило вот-вот коснется воды, зашипит, словно увидевшая собаку кошка. Слышно было, как на заднем дворе слуги затеяли драку в окружении галдящих зрителей. Александр, твердивший латинские глаголы под чутким руководством антиквара Альфреда Бади, тоже, конечно, не мог пропустить столь интересное событие: с развлечениями на вилле было негусто, если не считать Кассию, однако сегодня девушку как раз взяли в деревню.

— Амор, амарис… арматур…

— Аматур, — тут же поправил сидевший рядом старик.

— Да-да, аматур…

И тут с заднего двора к портику прибежал Ингульф. С большим, растекающимся прямо на глазах синяком под левым глазом, но тем не менее почему-то вполне довольный и, можно даже сказать, радостный.

— Что здесь сидите, как две статуи? Пошли! Пошли! Там хорошо, интересно!

— Ага, вижу, как интересно — Благодаря антиквару Сашка уже начинал неплохо понимать латынь, — Кто это тебе глаз-то подбил?

— Не только глаз! — Парень довольно приосанился, — Мне еще и грудь поцарапали, и два ребра чуть не сломали. Пошли, пошли, там такое!

— Бокс, что ли? Или прокисшее винище не поделили? — Молодой человек с готовностью поднялся, надоели уже ему эти глаголы, — Ну пошли, пошли, посмотрим.

— Ничего мы там интересного не увидим, — пытался протестовать месье Бади, только не вышло у него, да он и сам понимал, что не выйдет, и, махнув рукой, потащился следом за двумя приятелями.

На небольшой вытоптанной площадке сразу за давильным прессом, в окружении сидевших прямо на земле зрителей, сошлись в бою поединщики. Это были тощие молодые парни не с виллы, крестьяне-арендаторы, или как там их — колоны?

Смуглые тела их блестели от пота, дыхание было хриплым, видать, бойцы уж подустали и теперь, смешно расставив руки, кружили друг против друга, словно растопырившие крылья петухи.

— Хей, Малу, хэй! — подбадривали зрители.

— Дай ему, Каллист, дай! Покажи, как надо биться!

Миг — и парни вновь налетели друг на друга, ухватили за плечи. Каждый пытался повалить соперника наземь. Получалось плохо: мешал скользкий пот, поэтому более хитрый из бойцов вдруг резко отпрянул и изо всех сил саданул противника кулаком по хребту, а потом еще добавил ногой, силясь попасть в живот. Неудачный вышел расклад — поскользнулся, свалился в песок, а соперник только того и ждал — враз набросился коршуном, уселся на грудь, ухватил вражину за горло.

— По почкам его, по почкам! — засвистев, включился в общее веселье только что подошедший Петров, — Или в печень! Ну, бей же!

Лежащий все же не бил, вертелся словно уж, пытаясь вывернуться…

— Эх ты, дурень!

Все же ударил, но плохо, без выдумки — в грудь. Однако соперник и от этого ошалел, ослабил хватку, а потом и вообще отпустил, размахнулся ударить. Долго размахивался — лежащий уже вырвался, откатился в сторону, вскочил…

— С ноги, с ноги его! — громко закричал Александр.

С ноги не получилось, зато неплохо вышло рукой — вмиг выбилась красная юшка. На том, собственно, бой и закончился: противник тут же сдался.

Зрители разочарованно засвистели, но притихли, увидев, как на середину площадки, небрежно растолкав впередистоящих, вышел здоровенный негр в белой набедренной повязке и с бусами на толстой шее.

— Барнак! Барнак! Хэй!

Собравшаяся для кулачной потехи толпа оживилась: предстоящее зрелище обещало быть куда интереснее, чем происходившие до того убогие драки доходяг.

Дело стало за достойным соперником. Никто не торопился схватиться с негром. Хотя вот кто-то выскочил… Кривоногий плосколицый Миршак! Вот это да! Кем же это он себя возомнил — Ван Даммом или Чаком Норрисом?

Барнак посмотрел на кривоногого с таким ленивым презрением, с каким обычно смотрит солдат на окопную вошь, мол, это еще что тут такое нарисовалось?

Саша удивленно покачал головой: вот уж от кого не ждал подобного безрассудного мужества, так это от Миршака! Ну разве что Ингульф мог бы, хотя парнишка, несмотря на молодость, был вполне рассудительным.

Между тем Миршак подошел к давильному прессу, поклонился негру и, картинно опершись на большую, предназначенную для виноградных выжимок бочку, что-то сказал. Толпа заинтересованно затихла. Барнак тоже приподнял левую бровь.

— Рус! — осклабясь, нагло заявил кривоногий — Рус — отличный боец, когда не трусит! Он много кого победил. Правда, наверное, он побоится встретиться в честной драке с нашим славным Барнаком. Уж такой человек этот Рус, привык исподтишка…

Некоторых слов сей гнусной речи Петров, конечно, не понял, но общий смысл уловил. Ах ты ж, сука криволапая!

Толпа уже пришла в нехорошее возбуждение, все заоглядывались, закричали:

— Рус! Рус!

А негр, негр-то! Барнак этот чертов… Скривился этак презрительно, сплюнул:

— Хы! Рус?

И не в гордости тут было дело: Александр не безмозглый мальчишка, на «слабо» давно уже не ловился, однако сейчас ситуация складывалась совсем другая. Уж если придется здесь еще какое-то время жить, так уж лучше быть в авторитете. Имидж труса никому чести не сделает, а вот звание крутого бойца вполне может и помочь, уважение опять же. Что ж, тем хуже для негра!

Сашка поплевал на ладони и неспешно направился к прессу. По пути усмехался, оглядывался:

— Ладно, ладно, накостыляю сейчас этому обгоревшему куску сала, коли уж вы так просите. Сейчас…

Кривоногий Миршак победно ухмылялся у бочки. Ладно, гнус, сейчас у тебя улыбочка-то сойдет. Выйдя на середину площадки, молодой человек с достоинством поклонился публике, после чего, указав пальцем на негра, громко сказал:

— Примус!

Первый, значит.

А вот и второй.

Он резко повернулся к Миршаку:

— Секундус!

Плоское лицо кривоногого вмиг сделалось безрадостным и бледным. Как же, дрался уже с Сашкой, понимал, чем это все закончится. Единственная надежда оставалась — негр Барнак.

Сашка осклабился:

— Ну что, кусок сала, начнем?

Барнак растопырил руки и с неожиданным проворством ринулся прямо на Александра, намереваясь схватить его в свои могучие объятия, раздавить, удушить, смять! Казалось, под толстыми пятками негра дрожала земля. Слон! Да что там слон, «КамАЗ»! Паровоз, бронепоезд! А глазки, маленькие, словно у носорога, просто сверкали ненавистью.

Александр умел драться и смотрел как бы сквозь врага, так, чтобы предугадать все его движения и не дать сделать задуманное. Вот как сейчас. Нельзя было позволить такой массе вступить в бой с налета, ведь нельзя остановить бронепоезд грудью. Пусть пронесется мимо! Саша, как тут было принято, так же смешно растопырил руки… и резко отскочил влево да еще успел поставить подножку — и черная скала загремела в пыль. Правда, тут же поднялась на ноги и, стервенея, снова бросилась в бой.

На этот раз Александр встретил соперника коротким прямым ударом в челюсть. Это, конечно, остановило бронепоезд, но только на миг. Не обращая внимания на градом сыпавшиеся удары, Барнак все ж сумел оказаться в опасной близости и тут же воспользовался этим, обеими руками ухватив Сашу за шею. Если б только молодой человек на секунду промедлил, мало бы не показалось, но…

Апперкот в печень — очень неприятная штука. Проймет любого, даже такого носорога, как Барнак Ага! Хватка резко ослабла. Рот распахнулся, как у выброшенной на берег рыбины, глаза полезли на лоб. Хорошо! Теперь — сразу — по почкам, и тут же по ушам, да так, чтоб из глаз искры!

И — коротким кривым — в челюсть.

Что, еще не падаешь? Ну действительно, бронепоезд «Красный партизан»!

Тогда делать нечего, придется ногами…

Резко отпрянув назад, Саша подпрыгнул и, вложив в удар всю свою силу, достал правой ногой переносицу негра, и тот наконец упал. Казалось, земля вздрогнула. Ничего не поделаешь, одной массы для настоящего боя мало: нужна еще и изворотливость, да и умение не помешает, это только так кажется, что драка — плевое дело. На самом-то деле куда сложнее, чем шахматы! Причем времени на раздумья практически нет. Так, ладно, с одним справились.

— Секундус! — С нехорошим прищуром Александр обернулся к бочке.

А гнусного Миршака там уже не было! Его вообще нигде поблизости не было, схоронился где-то, ползучий гад.

Толпа радостно бушевала, все кричали, хохотали, кто-то уже хлопал Сашку по плечу:

— Рус! Рус!

Только старик антиквар Альфред Бади лишь укоризненно качал головой, зато как радовался Ингульф! И Кассия! Как горели ее глаза… Что, уже вернулись из церкви?

— Замечательно! — произнес чей-то надменный голос, и все затихли, пропуская хозяина виллы, всадника Гая Нумиция Флора Константина.

В нескольких небрежно наброшенных друг на друга туниках, в белом, с красной каймой сенаторском плаще, в золоченых сандалиях, Нумиций подошел к Александру и, потрепав его по плечу, вытащил из висевшего на правом запястье, по старинному обычаю воинов и гладиаторов, кошеля золотую монету:

— Это твоя награда, виктор! Ты славно бился, жаль, я не видел боя с начала. Впрочем, и того, что увидел, вполне достаточно. Мы скоро закончим строительство, — Нумиций ухмыльнулся, — И тогда у меня будет к тебе предложение, от которого ты вряд ли сможешь отказаться.

Молодой человек опустил глаза: ага, как же! Поживем — увидим.

— Ты так же лихо бьешься мечом, как ногами?

— Мечом владею, — скромно отозвался Александр.

— Славно, славно, — Хозяин виллы расплылся в улыбке, однако серые, чуть навыкате, глаза его смотрели вполне серьезно, — Мне доложили: ты пытался бежать. Зачем? Ладно, ладно, можешь не отвечать. Но помни о моем обещании. Клянусь посохом Петра, никто в Африке не предложит тебе лучшего, чем всадник Гай Нумиций Флор! У тебя будет столько денег, что ты сможешь скупить всех портовых шлюх от Карфагена до Цезареи или даже Тингиса! А? Как тебе такая перспектива?

— Благодарю.

Приложив руку к сердцу, молодой человек картинно поклонился, как здесь было принято, после чего скромно попросил отпустить его следующим воскресеньем в ближайший город.

— А то как-то скучновато у вас.

— В город? — Нумиций усмехнулся — А ты не сбежишь, прельстившись развратными развлечениями таверн? Ведь пока ты просто невольник, но скоро, скоро…

— Он может сопровождать меня завтра, о муж мой! Вместе с другими слугами и под их присмотром.

Оба — хозяин и раб — обернулись: матрона подошла неслышно, красивая, как мраморная статуя греческой богини. Полупрозрачные, одна поверх другой, туники, золотисто-матовая кожа, светлые, точнее сказать, осветленные волосы, уложенные в затейливую прическу, изысканно-богатый парфюм. Выщипанные дугой брови и светло-голубые смеющиеся глаза. Ох, эти глаза…

— Сопровождать тебя, дорогая? — Патриций задумчиво почесал затылок и вдруг решительно махнул рукой — Что ж, пусть сопровождает. И пусть помнит: лучшего, чем жизнь на моей вилле, он вряд ли найдет. Надежность, постоянство, неплохой доход это лучше, чем пристать к какой-нибудь шайке и в конце концов оказаться повешенным. Вилик!

— Да, господин? — Тут же оказавшийся рядом Василии с готовностью поклонился.

— Выдашь ему на завтра новую тунику. Все.

— Слушаюсь, мой господин.

Вечером раздобревший после церковной службы хозяин велел выдать рабам и слугам вино: пусть тоже как следует отметят праздник Пойло по вкусу чем-то напоминало портвейн, но было лишь с горечью, без всякой крепости. Впрочем, и такое почиталось за счастье.

— Как ты думаешь, почему хозяин отпустил тебя в город? — Старый антиквар Альфред Бади с глиняной кружкой вина в руках уселся рядом с Сашей и Ингульфом под старой смоковницей, росшей в дальнем углу обширного хозяйственного двора — Вот так спокойно взял и отпустил.

— Не знаю, — Хлебнув из такой же кружки, молодой человек пожал плечами, — А вообще, конечно, странно: не боится, что я заявлю в полицию. А! Может, у него все там куплено, в том городке, куда мы завтра пойдем? Но я все равно сбегу и выведу эту секту на чистую воду!

— Да нет там никакой полиции, сколько можно говорить? — рассерженно отмахнулся старик — А отпускают тебя — впрочем, не одного, а под присмотром — только потому, что Нумиций Флор прав: то, что он предлагает, дорогого стоит. Спокойная размеренная жизнь, вполне обеспеченная, по нынешним временам — роскошь, которую не могут позволить себе и многие аристократы. И даже сам прокуратор провинции Африка, точнее сказать — властелин. Именно для защиты он пригласил новых имперских федератов — вандалов с аланами. Пустил волков в стадо! Правда, он пока еще этого не понимает. А скорее всего, у него просто не было другого выхода.

— Разбойники… федераты… прокуратор… Бред какой-то! — Допив вино, Александр раздраженно сплюнул. — Вот погодите, доберусь завтра до первой же телефонной будки!

— Ну-ну, — как-то совсем по-детски захихикал старик — Посмотрим, каким вы вернетесь!

— То есть как это — каким?

— Я имею в виду, в духовном плане.

Чистая черная ночь опускалась на землю, накрывая бархатным покрывалом оливковые рощи, смоковницы, пальмы. В казавшемся огромным небе сверкали брильянтовые россыпи звезд, и тоненький серп растущей луны отражался в спокойной воде пруда мерцающей золотистой дорожкой. Все укладывались спать, наступала тишина, лишь изредка в саду перекрикивались какие-то ночные птицы да слышно было, как на кухне стучат посудой служанки.

— Слышь, Ингульф, — Дождавшись, когда все уснут, Саша потряс заснувшего приятеля за плечо, — Не боись, я про тебя не забуду Да и про старика тоже. Где там у него магазин? В Сусе?

Александром заменили одного из обычных носильщиков, поставив в пару к одному высокому парню. Дождались, когда хозяйка с детьми забрались в широкий портшез, подняли, понесли.

Не таким уж и трудным оказалось это дело, по крайней мере Саша лишнего веса не чувствовал, правда, не сразу удалось подладиться к плавному шагу, идти с другими носильщиками в ногу, однако совладал и с этим.

Вымощенная желтым кирпичом дорога уходила в оливковую рощицу, а затем круто сворачивала на север, к морю. Сразу за рощицей кортеж — всадник на белом коне впереди, за ним носилки, потом вооруженная копьями и мечами (а кто знает, может, и пистолетами?) охрана — повернул к деревне, довольно большой, в десятка два хижин.

Между хижинами в изобилии росли пальмы и какие-то низенькие колючие кустики, сразу за околицей начинались желтые пшеничные поля, а уж там, за ними, синело, словно повиснув в воздухе, море. И — опять же! — ни теплохода, ни танкера, одни парусные рыбацкие суденышки — фелюки, или как они там называются.

Исполнение новых обязанностей — хитро придумано, попробуй-ка, убеги незаметно! — отнюдь не мешало Петрову глазеть по сторонам в ожидании полицейской машины или хотя бы какого-нибудь мальчишки на велике и, конечно, с мобильником. Увы, ничего подобного не было.

Что же, оставалось поверить чудаковатому старику антиквару? Четыреста тридцать восьмой год, даже не тысяча четыреста… Ну, чтоб в такое верить, надо совсем чокнуться! А Сашка еще вроде бы не совсем… хотя если так дело и дальше пойдет, то…

Деревенские жители, смуглые и полуголые, встречали процессию приветливо, улыбались, махали руками, кланялись. Откинув полупрозрачный полог, хозяйка, госпожа Феодосия, тоже кивала в ответ, а детишки, Авл с Анной, громко кричали — здоровались.

— Сальве, сальве!

На площади в центре деревни располагалась увенчанная крестом церковь, ничуть не радостная, не нарядная, наоборот, угрюмая и даже какая-то угрожающая: мощный портал, толстые, сложенные из темных камней стены, узкие оконца-бойницы. Все это больше напоминало крепость, а вовсе не храм Божий. Впрочем, что тут удивительного? Видно, и в этой деревне тоже жили сектанты. Эти, как их… ариане, во!

Миновав деревню, кортеж спустился с невысокого холма вниз, к пшеничным полям. Затем дорога пошла вдоль песчаных барханов и скал и наконец, как-то незаметно, вырвалась к самому морю, то есть, собственно говоря, — в порт, в чудесный город с мраморными колоннадами портиков и храмов, с пальмами и кипарисами, окружавшими двух- и трехэтажные дома-усадьбы. Шикарные статуи на площадях, чуть вдалеке — беломраморная ступенчатость огромного амфитеатра, еще какие-то роскошные здания, хотя, конечно, хватало и самых убогих хижин.

На улицах, узеньких и широких, на площадях, на рынках и у храмов хватало самого разного люда: и смуглых берберов, и чернокожих негроидов, и светлых, европейского облика типов, правда, тронутых местным загаром. И все — все! — были одеты в какие-то хламиды или разноцветные туники, на худой конец, в белые набедренные повязки, словно не было у них никакой нормальной одежды, даже обуви нормальной не было.

Люди без кроссовок, мобильников и джинсов, город без машин и рекламных вывесок. И тут сектанты? В таком количестве? Этого просто не может быть! А четыреста тридцать восьмой год — может? Нет уж, сектанты куда вероятнее. И понятнее, что уж тут говорить. Прав старик антиквар, прав: бежать пока рано — просто некуда! Ну не в этот же непонятный анклав?

Услыхав звонкий смех, Александр поднял глаза: откинув задний полог, Авл с Анной показывали на него пальцами и хохотали.

— Ты так забавно кивал сейчас головой, — сквозь смех пояснил Авл. — Как самая настоящая лошадь! Мама, мама, смотри! Нет, поздно уже…

Минуя широкую многолюдную площадь, процессия свернула на какую-то тенистую улицу и, не замедляя хода, вошла в распахнутые настежь ворота. Во дворе уютного особнячка, с цветочными клумбами и садом, кортеж уже поджидал тот самый ехавший весь путь впереди всадник, а рядом с ним какие-то люди, по виду рабы или слуги. Все кланялись чуть ли не до земли.

— Сальве, матрона, сальве!

Саша на миг зазевался: показалось, что над головой пролетел вертолет. Стрекоза, всего лишь лупоглазая стрекоза с прозрачно-голубыми крыльями…

Напарник чувствительно ткнул его кулаком в бок опускать носилки нужно было одновременно всем, иначе господа рисковали вывалиться.

Выбравшись из портшеза, Феодосия и ее дети в окружении служанок и слуг поднялись в дом. Туда же, чуть погодя, позвали и носильщиков, естественно, не в парадные покои, но и то, что предложили, на взгляд Александра, оказалось очень даже неплохим местечком: большая тенистая комната с террасой и увитыми виноградной лозою колоннами, мраморный, с цветными инкрустациями пол, широкие ложа, циновки. И еще — долгожданная прохлада, и холодное, принесенное хорошенькими служанками вино, и фрукты с пшеничными лепешками, и какое-то мясо — баранина, что ли? — и острый, восхитительно острый соус.

— А неплохо, парни!

Вместе с остальными носильщиками молодой человек уселся на пол, за низенький, уставленный только что принесенными яствами столик.

Все четверо ели с аппетитом, а уж пили… По кувшину на рыло, пусть даже и сухое вино, но в каждом кувшине — литра по три минимум. Потом, конечно, сходили во двор, в уборную — отлить. Туалет был тоже мраморный, с водосливом, но без всяких там унитазов, один сплошной каменный желоб, по которому время от времени и текла водичка. Шикарно, и не только по местным меркам.

Идти в город после сытного обеда и выпивки Сашке что-то не очень хотелось, больше хотелось завалиться спать, что уже не замедлили сделать его коллеги-носильщики и теперь оглашали всю комнату заливистым богатырским храпом. Подумав, молодой человек тоже улегся на свободное ложе, однако не уснул, так просто лежал, уставив взгляд в потолок, расписанный какими-то фресками на весьма вольные темы — сатиры, наяды, плеяды. Впрочем, Плеяды — это, кажется, созвездие или вообще Галактика.

— Гхм, гхм! — кто-то кашлянул на пороге.

Александр лениво повернул голову: старик. В богатой тунике, сандалиях, с выбритой наголо или просто от природы лысой головой. Тощий, но жилистый. И не такой уж и старый, наверное лет пятидесяти.

— Меня зовут Бромелий, я управитель этого дома, — наклонив голову, негромко представился вошедший, — Госпожа желает говорить с тобой. Ты понимаешь латынь?

— Понимаю.

Молодой человек улыбнулся. А как же, если все вокруг только на этой самой латыни и говорят, да еще на каком-то жутком германском наречии, которое, кстати, Саша тоже начинал понимать благодаря Ингульфу.

— Вот и славно. — Бромелий улыбнулся и присел рядом, на край ложа. — Прежде я хочу кое о чем спросить тебя. Ты христианин?

Саша молча кивнул.

— Признаешь ли Никейский собор? Символ веры? Единосущную Троицу? — вкрадчиво осведомился управитель дома.

— Ед-диносущную Т-троицу? П-признаю, — несколько заикаясь после трех литров сухого, тут же заверил Александр, после чего размашисто перекрестился на потолок за полным отсутствием в доме икон. Правда, распятие все же где-то в коридоре висело.

— Вот и славно, — Мажордом явно обрадовался, — Признаться, не ожидал такого от вар… Прошу извинить, вырвалось нелепое слово. Тебя зовут Александр, ведь так?

— Так.

— Ты из народа рус?

— Угадал, красноречивый!

— Хочу спросить, из чистого любопытства, русы — они кто? К какому большому народу относятся? Вот, к примеру, силинги и асдинги — вандалы, а все вандалы — германцы…

— А мы — русские, — скромно признался Сашка, — Славяне, в общем.

— Склавины?! О! Я слышал об этом славном народе. Тоже хотите стать федератами?

— Сам ты педе… федераст то есть, — поднимаясь сложа, обиженно воскликнул молодой человек — Ты сказал, меня хозяйка искала? Ну эта, матрена…

— О да, да, матрона.

— Ну так веди! Чего рылом щелкаешь?

Управитель пожал плечами:

— Пошли… Только сперва переодеться надо и вымыться, а то несет от тебя, извини, как от горного козла!

— А я б на тебя посмотрел, потаскай ты носилки!

Бромелий лишь улыбался и гадостей больше не говорил, наоборот, прямо лучился любезностью: даже простынку подал после того, как Сашка вылез из бассейна. И две туники — голубую, нижнюю, и широкую, длинную, верхнюю, ядовито-желтого цвета, лютиками, что ли, красили или какими-нибудь там кувшинками. Вот в таком виде чистый и вымытый Александр и отправился в гости к почтенной матроне: по цветовой гамме сразу и не поймешь — то ли милиционер, то ли националист-украинец.

Шли недолго, покои хозяйки располагались на втором этаже, сразу над бассейном.

В квадратных метрах здешние сектанты себя не ущемляли, Сашка это давно уж приметил. Куда делся мажордом, черт его знает? Вот только что был, что-то негромко говорил, кланялся — и вдруг как провалился! Исчез беззвучно и бесследно. Ну и ладно, не больно-то он здесь и нужен.

Феодосия возлежала на широком, устланном разноцветными покрывалами ложе, как какая-нибудь одалиска, Олимпия со скандально известной картины Эдуарда Мане. Только Олимпия была голая, а матрона одетая в какую-то полупрозрачную хламиду с тонким золоченым поясом. Такие же тонкие золоченые ремни от сандалий высоко оплетали икры стройных хозяйских ножек. Под хламидой явственно вырисовывалась грудь, довольно большая и, должно быть, упругая, с небольшими сосочками, которые так и хотелось поцеловать со всем жаром, а потом долго-долго ласкать языком. Наверное, желание настолько явственно обозначилось на лице Александра, что женщина вдруг рассмеялась, ничуть не обескураженно и не зло, а кокетливо.

— Я видела, как ты бился, Рус! Славно! Ты такой крепкий, красивый. Не стой же, садись вот сюда, рядом.

Ну, вполне ясно, чего дамочка хочет.

Взглянув Феодосии прямо в глаза, молодой человек протянул руку, оголил женщине плечо, погладил, притянул к себе.

— Меня зовут Александр, милая…

Матрона припала к нему с такой страстью, что казалось, будто взорвалось небо. А это всего лишь был затяжной поцелуй, пока еще поцелуй…

— Ах, как ты целуешься… Варвар! Настоящий варвар!

Вырвавшиеся из уст Феодосии слова выражали явное восхищение и ожидание чего-то большего, чего-то того, что должно было между ними случиться. Что это случится, знали, скорее, чувствовали оба и сознательно оттягивали момент, чтоб он был еще слаще!

— Ты… ты… — срывая с гостя тунику, шептала женщина — Ты должен быть почтителен ко мне, помни!

— О госпожа моя! — Лаская рукой упругую грудь, Сашка от волнения перешел на русский, — Мы к вам, Матрена Ивановна, со всем нашим уважением… Как скажете! Хотите — сначала вина попьем… или сразу приступим к делу? То есть я хотел сказать — к телу… Черт возьми! Какое у тебя шикарное тело, Матрена! Тьфу… Феодосия… Ммм… Как ты красива… как обворожительно красива… Умх!

Обнаженная женщина стонала, закатывая глаза, отдаваясь новому варвару с такой страстью, что бывает, наверное, лишь у нимфоманок Александр тоже не скрывал своего наслаждения, этого волшебного чувства, наступающего от прикосновения к влекущей шелковистости кожи, от прикосновения к большой и упругой груди, от поцелуев, жарких, как знойный ветер пустыни.

Феодосия была неистовой, как океан, океан любви, колдовских грез и самых необузданных фантазий. Казалось, в эту ночь любовники проделали друг с другом все, что только могли проделать, но и этого матроне оказалось мало…

— Ты только не спи, Александр, только не спи!

— Ага, заснешь тут с тобой…

— О, друг мой… Как мне с тобой хорошо!

— Да и мне с тобой тоже неплохо. Ну, иди ж ко мне, поцелую…

Вот это любовница!

— Подожди, мы еще с тобой кое-что попробуем… Халина, Карина!

Приподнявшись на ложе, Феодосия хлопнула в ладоши, и тут же, словно только того и ждали, в комнату впорхнули две девушки, две юные обнаженные грации. Одна — с кожей, белой как снег, но чуть тронутой ласковой бронзовостью загара, вторая — черная, как пантера. Подбежав, обе встали на колени пред хозяйкой, принялись ласкать ее так, что даже уставший было Александр почувствовал прилив новой силы.

— Возьми их! — стеная и хохоча, выкрикнула матрона, — Возьми по очереди, обеих…

Сашка не стал строить из себя пионера: дают — бери! Вот у них, оказывается, что за секта — с эротическим уклоном. Так ведь и завербуют, сволочи. Он, Александр Иваныч Петров, уже ведь почти поддался на происки.

Эта беленькая — ничего, ишь как выгибается, стонет. Ах… Попробовать потом и черненькую? Почему бы и нет? Впрочем, кто потом кого пробовал, сказать было трудно: скорее, черненькая Халина — Александра. А Феодосия и Карина, госпожа и служанка, смеялись, лаская друг друга. Такая вот вышла оргия!

Один только вопрос тревожил Сашку под утро: а что, если обо всем этом веселье прознает муж, Нумиций? Наверняка ведь среди слуг имеются стукачи.

— Нумиций? — Красавица Феодосия вскинула брови и потянулась, — Он сам сейчас с другой женщиной… Не хватает наложниц… Грешник! Меня он давно не любит и вряд ли когда-нибудь любил.

— Даже так? — Молодой человек покачал головой.

— О, не переживай, друг мой. Бромелий — мой человек, как и все оставшиеся в этом доме слуги. — Матрона лукаво прищурилась, — Не первый раз я здесь так развлекаюсь.

Они тронулись в обратный путь утром, рано, едва только забрезжил рассвет. В чем, в общем-то, не было ничего удивительного: Александр давно приметил, что здесь поднимались рано.

Дул свежий морской ветер, развевая одежды носильщиков и охраны, впереди все так же скакал всадник на белом коне, а под ногами стелилась дорога, дорога без разметки, без дорожных знаков, без автомашин. Неужели старик антиквар прав? Нет, это было бы слишком невероятно! И все же у Саши было такое ощущение, что вся цивилизация вдруг куда- то исчезла, причем внезапно. Или это он сам исчез? Хотя лет пять тому назад Саша гостил у одного приятеля в давно заброшенной деревне, лишенной всяческих благ цивилизации, где не было ни электричества, ни мобильной связи. Так вот там, глядя на серые избы, на смотрящий пустыми глазницами окон клуб, можно было смело представить себя жителем семидесятых или даже пятидесятых годов, а ежели убрать клуб, то и начала девятнадцатого века. Если в России-матушке таких дыр полно, то уж тут, в Африке…

Носильщики исполняли свою работу молча, а идущие позади охранники негромко переговаривались то на латыни, то на каком-то своем языке. Из этих разговоров Александр понял, что кортеж ближе к обеду должен добраться до деревни, где хозяйка и ее люди намеревались переждать полуденный зной, а уж потом, когда жара чуть спадет, продолжить путь. Что и говорить, разумно.

Примерно часа через два пути показались пшеничные поля и оливковая рощица… За которой поднимался в небо серый столб дыма! Не такой уж и густой, но вполне заметный, и вдруг налетевший ветер принес свежий запах гари!

Ехавший впереди всадник натянул удила, оглянулся.

— Скачи! — быстро распорядилась матрона — Посмотри, что там?

Почтительно кивнув, всадник умчался. Саша заметил, что он вовсе не пользовался стременами, их просто не было. Как-то без них обходился, циркач.

Повинуясь повелительному знаку хозяйки, кортеж между тем продолжил путь, продвигаясь все так же неспешно. Минут через двадцать вернулся всадник, что-то возбужденно сказал. Матрона велела остановиться, сошла с носилок.

— Воины, оставайтесь здесь — с детьми. Ты, ты… и ты… — Палец ее уперся в грудь Александра, — Со мной.

До деревни было уже совсем близко, может метров сто, только вот выйти из рощицы. Ускоряя шаг, путники пошли вслед за всадником — Феодосия, двое вооруженных копьями воинов и Саша. Шли недолго. Вот уже последние деревья, поворот, холм… И ничего!

Деревни не было!

Лишь дым пожарищ, сожженные дома, и вороны, деловито выклевывающие глаза у убитых. Их было в достатке, вся площадь была залита кровью.

— Господи Иисусе! — Матрона потрясенно перекрестилась на уцелевшую церковь, — Господи… Я слышала о разбойниках, их опасаются многие… Но чтоб вот так нагло!

— Госпожа! — громко позвал один из воинов, — Я только что слышал стон. Кажется, в тех развалинах кто-то есть.

— Посмотрите! — распорядилась хозяйка.

Охранники и Александр вытащили из-под обуглившихся балок мальчишку, обгорелого, с вытекшим глазом и перебитой рукой. Видно было, что не жилец уже. Однако уцелевший глаз парня вдруг приоткрылся.

— Кто? Кто это сделал? — Феодосия наклонилась без всякой брезгливости, — Кто?

— Паруса… — собрав все силы, пробормотал несчастный, — Серые паруса…

Сказал, дернулся и умер на глазах у всех.

Особого впечатления его смерть ни на кого не произвела, кроме Саши: он был потрясен.

— Серые паруса, — тихо повторила хозяйка — Разбойники пришли с моря… Но как же они осмелились?! Тут же везде войска!

Глава 8

Сентябрь 438 года

Провинция Африка

Ночные тени

…И не предвидели, не знали витязи судьбы злосмертной, им уготованной.

«Беовульф»

Как они посмели? Как явились?

— Да так — Месье Альфред Бади нервно передернул плечами — Полагаю, их кто-то навел.

Александр усмехнулся: он тоже именно так и думал. Пираты — а как их еще называть? — явились под покровом темноты, с моря, подплыли на катере, зная, куда идти… Ну а дальше дело техники.

Хозяин распорядился похоронить убитых, и Саша отправился вместе с остальными слугами в сожженную деревню. Отправился с радостью, надеясь, что уж теперь-то совершенно точно здесь будут и полиция, и пресса, и представители властей.

Ничего подобного не было, вернее, никого! Ни полиции, ни всех прочих. Как такое может быть? А так. Одно слово — Африка!

Убитых похоронили достойно, каждого в отдельной могиле. Пришедший из соседней деревни священник прочел молитву, потом, причмокивая, осмотрел разграбленную церковь, на этом вся церемония и закончилась. Ни хозяйка, ни хозяин при этом не присутствовали — зачем? Велели похоронить несчастных, и то хорошо.

Управились до обеда, потом вернулись назад, на виллу, и, переждав жару, вышли на обычные работы, строить стены и башни.

Размешивая приготовленный для кирпичей раствор, Саша, как всегда, размышлял о случившемся и вдруг пришел к весьма неожиданному выводу, относящемуся, впрочем, вовсе не к пиратам и не к матроне, а к обыденной, ставшей уже, если можно так выразиться, привычной работе.

Строительство шло, честно говоря, ни шатко ни валко. А ведь такое, казалось бы, важное дело, особенно в свете последних событий. Всего на строительстве стен трудилось шесть человек сам Саша, Ингульф, кривоногий Миршак и еще трое черных парней. Шесть! И никто их особенно не подгонял. Этак можно было строить укрепления до морковкина заговенья! Странно…

Странно, что один Петров это и заметил, даже господин антиквар не обратил внимания, да что ему, сам-то он, в силу своего возраста, не строил, глину ногами не месил, служил при кухне — принеси-подай. Правда, подумав, на всякий случай предупредил:

— Ты лучше о выводах своих не болтай — незачем.

Спасибо за совет! Не болтай… Интересно, с кем бы это Саша мог тут всласть поболтать, кроме самого антиквара? Разве что с Ингульфом. Да еще с матроной, которая, кстати сказать, вела себя так, словно между ней и Сашей ровным счетом ничего не произошло. Иногда случайно встречаясь с любовником, женщина даже не отводила глаз — смотрела как бы сквозь молодого человека, словно бы не замечая его. А может, так оно и надо? Зачем провоцировать мужа на семейный скандал?

Естественно, и Александр тоже держал все случившееся в тайне. Он, в отличие от многих хвастунов- мужиков, не любил болтать о женщинах и любовных победах. Об этом обычно болтают импотенты, что еще им остается делать?

Саша молчал и все думал, думал, думал — как отсюда наконец выбраться, куда? Освоив немного латынь, исподволь заводил разговоры с другими слугами, расспрашивал хитро, мол, как они тут развлекаются, не скучно ли, нет ли поблизости какого-нибудь уютного городка с баром или там фитнес-центром? Напрасно старался! Слова «бар», вообще-то, в латыни не было, но оно ведь на всех языках одинаково понятно звучит — и тем не менее не понимали! Или просто не хотели понимать?

Ингульф, конечно, очень хороший парень, но темный, невежественный, словно всю свою недолгую пока еще жизнь провел в какой-нибудь захолустной деревне, в жуткой дыре, где не было даже начальной школы. Странно было слышать от него отрицание единосущности Троицы: ни о чем понятия не имеет, а туда же, о высоких материях рвется рассуждать, теоретик хренов.

Вот как сейчас, под вечер, уже заканчивая работу, вдруг вздумал молиться.

— Эй, парень!

Устало усевшись на обожженный солнцем кирпич, Александр протянул руку к стоявшему в тени кувшину. В нем еще должна была остаться вода, еще не всю выпили. Ага, есть!

— А?

Закончив молитву, Ингульф оглянулся.

Все такой же грязный, синеглазый, смешной. Саша все никак не мог понять, почему этот подросток кажется ему забавным, потом понял. Этому парню бы кожаные джинсы и гитару, какой-нибудь «Фендер-стратокастер», — вылитая получилась бы рок-звезда! Даже этакая, гламурная, что-то типа Джона Бон Джови в ранней юности. А ведь похож! И на Моррисона.

Правда, вот беда: гитары не было, да и кожаных джинсов тоже, только узкие штаны из козлиной шкуры, которые соответственно и пахли. Впрочем, здесь все, исключая хозяев и управителя, пахли — хоть нос затыкай. Это сейчас Сашка привык и не обращал внимания, а вот раньше…

— Пить будешь?

— Угу, буду — Ингульф обрадованно кивнул и прильнул к протянутому кувшину губами, — Уфф… Хорошо! Возьми, дружище, там еще осталось.

Вот эта черта Александру в парнишке нравилась: тот никогда не забывал думать о тех, кто рядом.

За холмами, за оливковой рощей, садилось оранжевое, уставшее за день солнце. Белесое небо постепенно голубело, наливаясь вечерней синью, появлялись бледные звезды, и светлый месяц повис над воротной башней мерцающей изогнутой саблей. Тихо было крутом, и уже спала дневная жара, и приятная прохлада опускалась на землю, и все дневные дела уже были закончены, а впереди ждал, пусть скудный, ужин и сон.

Но пока, слава богу, спать не хотелось, и было чертовски хорошо вот так сидеть, отдыхая, в тенечке, никуда и ни за чем не торопясь. Охранники, Ониск и Артемий, неплохие, в сущности, парни, тоже присели рядом и, прислонив копья к ограде, негромко болтали о чем-то своем.

— Хорошо! — Зажмурившись, словно кот, Ингульф потянулся, — Прохладно. И работу закончили.

— Ого! — усмехнулся Саша, — Я смотрю, тебе здесь понравилось. А ведь кто-то совсем недавно собирался бежать?

— Я и сейчас собираюсь, — Юноша резко повернул голову, — Но только с тобой, ведь мы же друзья, верно?

— Верно. — Молодой человек расхохотался, — Кстати, ты так мне и не дорассказал до конца про свою жизнь.

— Так я хотел, — Ингульф вдруг обиженно надул губы, — Каждую ночь, а ты все время засыпал.

— Я засыпал?! Да неужели! Чья бы корова мычала…

— При чем здесь корова? У нас было много коров, целое стадо. Отец рассказывал, мы тогда жили в чудесной стране. А потом пришли готы. Мы дрались с ними, но врагов оказалось больше, хитростью и подлостью они добились победы, а мы, силинги и асдинги, вынуждены были уйти. И стали жить на берегу моря, и наш вождь Гейзерих позвал нас в новый поход, и было немало славных битв с Римом. А потом налетела буря… И дот я теперь строю стены пузатому римлянину! Вместо того чтобы проткнуть его пузо добрым мечом!

— Да-а-а… — Сашка разочарованно сплюнул.

Вот всегда так! Поди пойми, кто он, этот Ингульф, — псих? Есть такой диагноз — «вялотекущая шизофрения», когда видится и слышится то, чего нет. Если так, жалко парня. Хотя, с другой стороны, не похож он на психа, совсем не похож.

— А родители твои… Ты как-то рассказывал, но…

— Мой отец — славный Гклдуин, сын Хильдебальда, сына Герульфа, сына…

— Ой-ой-ой-ой-ой! — Александр замахал руками, — Хватит, хватит, хватит. Ты мне еще от Адама своих родственников перечисли. Вот лучше скажи, чем твой отец занимался?

— О! Это был великий и храбрый воин, при одном имени которого…

— Так! На-ка, лучше попей, еще вода осталась.

— Вот так всегда! — допив воду снова обиделся Ингульф, — Просишь рассказать, а сам же не слушаешь, перебиваешь.

— Ладно-ладно, не буду перебивать. Скажи-ка, ты ведь веруешь в Иисуса Христа?

— Нуда, — Подросток важно наклонил голову, — Верую в Господа нашего Иисуса, и в то, что он — сын Божий, творение Бога Отца, и…

— А вот в драке ты Иисуса не призываешь, — ехидно заметил Сашка, — Все кричишь — Донар, Бодан… Это кто еще?

— Это наши древние боги, — ничуть не смущаясь, отозвался Ингульф, — Они хорошо помогают в битве. А Иисус — в загробной жизни. Один бог хорошо, а много — лучше!

— Да-а-а… — Александр развел руками. Ну что тут можно было сказать? Христианин, блин. Этот, как его… арианин.

— Слышь, Ингульф. — Подумав, молодой человек решил зайти с другой стороны, — А ты «Аватар» смотрел?

— Чего? Может, и смотрел. Я много чего на своем веку видел.

— Да какой там твой век! А музыка тебе какая нравится? Рок? Техно? Рейв?

— Рок!

О, наконец-то!

— Злой рок несет нас по воле волн…

Может, Ингульф и не так вот точно сказал, не настолько хорошо Саша латынь знал, но вот где-то так примерно.

— Да ты, парень, поэт прямо!

— Я умею слагать гимны!

Гимны…

Сашка присвистнул и повертел пальцем у виска. Вот и поговорили. Не в первый раз, между прочим.

Сидевшие охранники лениво поднялись, взяли копья. Заканчивался еще один в череде многих день, в котором так ничего и не прояснилось. Сашка по- прежнему не знал, где он. Нет, предполагал, конечно, что в секте, среди сумасшедших. Вот, например, легкий случай: помнит про себя все, только зациклился на четыреста тридцать восьмом году. Интересно, почему именно на этом?

— Бон суар, месье Бади, — Проходя через ворота во двор, молодой человек приветственно помахал антиквару — Кстати, я сегодня видел в небе самолет, небольшой такой «кукурузник», «сессна», кажется.

— Самолет? — Округлив глаза, старик выронил бочонок с помоями прямо себе под ноги, — Господи… Нет, точно — это был самолет? А вам, случайно, не показалось?

— Да успокойтесь вы, — прищурился Саша — Пошутил я.

— Нехорошие у вас шутки, господин Александр — обиженно пробормотал антиквар, нагибаясь к объедкам.

Ну вот, еще один обиженный. И чего они здесь обидчивые-то такие? И слова не скажи.

Вечером не спалось, и Саша вышел во двор, незаметно, чтоб не тревожить охрану. Уселся сразу за помещением для слуг, оперся спиной о теплую стену мазанки, задумался, глядя в небо, на бескрайние россыпи звезд. Наверное, нужно отсюда уйти, давно пора, несмотря на все разглагольствования антиквара. Чего выжидать-то? Лучше нигде не будет? А почем знать? Пуститься в бега было бы сейчас куда лучше, нежели жить в окружении сумасшедших.

Александр усмехнулся: а что вообще сдерживало его все эти дни? Как ни странно — надежда. Надежда на то, что, может быть, удастся все как следует выяснить, узнать куда, в какую сторону бежать, чтоб уж наверняка.

Ничего не выяснил. Не узнал. И что теперь?

А ничего. Просто пора сваливать. Нечего уже больше ждать, нечего выгадывать. Прихватить с собой Ингульфа и, может быть, чудака антиквара. Впрочем, нет, без последнего стоит обойтись — только под ногами путаться будет.

Значит, бежать и как можно скорее. И так уже сколько времени потеряно зря. Лучше всего, конечно, украсть лодку, желательно парусную, и отправиться вдоль побережья. Наверняка вскоре попадется на глаза какое-нибудь нормальное судно или пограничный катер.

Желтая полоска месяца мерцала в фиолетовой ночной тьме. Слышно было, как тихонько журчит впадающий в пруд ручей, как поют цикады… Чу! Показалось вдруг, что-то скрипнуло. Собравшийся уж было идти спать Александр тряхнул головой, прислушался. Вот снова этот скрип. Нет, не показалось! Кто там может шататься? И главное, что же не реагирует охрана? Не слышит? Спит?

Ага, вот уже кто-то и свистнул. Негромко, словно кого-то звал.

Бесшумно поднявшись на ноги, молодой человек выглянул из-за угла.

А ворота-то, похоже, распахнуты! Ну да, заходи кто хочешь, бери что хочешь. Странно! Всадник Гай Нумиций, при всех его недостатках, вовсе не отличался беспечностью, хотя стену строил медленно, даже слишком.

Оп! Во двор въехала повозка, завозились какие-то люди, снимая с двуколки мешки; смутные тени скользили по двору в призрачном свете звезд. Временами слышался громкий шепот. Кто-то вскрикнул, и тут же послышалось предупреждающее «тсс!».

Интересно, кто это? Контрабандисты? Хм, может быть. Торговцы паленым коньяком или левыми компакт-дисками. Что же хозяин? Так доверяет своей охране? Или, скорее, тоже при делах?

Словно выстрелом разорвав ночную тишь, распахнулась дверь. Кто-то вышел на крыльцо черного хода, шумно рыгнул, высморкался…

— Кто это? — кто-то спросил шепотом на латыни.

Этот «кто-то» стоял совсем рядом с таившимся в темноте Александром, буквально в нескольких шагax. Похоже, ночных гостей было несколько, трое или четверо, может, даже больше.

— Это Электиус, повар. Он иногда страдает бессонницей.

И тут же послышался громкий самоуверенный голос:

— Эй, парни, что это за повозка у нас во дворе?

Повар… И что ему за дело до какой-то там повозки? Слишком любопытный?

— Это дрова привезли, Электиус. Господин договорился, вот и привезли.

— Дрова — это хорошо, — удовлетворенно икнул повар. — Открыть дальний сарай? Или лучше часть сгрузите к кухне.

— Нет уж, сначала в сарай, а потом как будет угодно нашему господину. Ты не вникай, Электиус, и без тебя обо всем позаботились.

— Ага, справитесь вы тут без меня, как же!

— И все же прошу тебя не мешать. Это распоряжение господина.

— Ну, раз господин приказал…

С грохотом захлопнулась дверь, видать, повар был обижен подобным к нему отношением. Повар — здоровенный бугай с воловьей шеей и короткой рыжеватой бородкой, бербер или араб, но точно не европеец. Вольнонаемный из местных.

Ночные гости еще повозились с мешками, куда-то потащили, хлопнули по рукам. Послышался довольный голос хозяина. Или показалось?

Александр хмыкнул: показалось, не показалось — какая разница? Какое ему дело до этой чертовой секты и ее предводителя? Хотят заниматься контрабандой — флаг им в руки! Валить отсюда поскорее! Давно пора.

Осторожно переступив через храпящего охранника — случалось здесь и такое, и довольно часто, — молодой человек пробрался в сарай на свое место, у стенки, улегся на старую циновку рядом с Ингульфом, закрыл глаза… И проснулся уже утром, от жаркого, бьющего в широко распахнутую дверь солнца.

— Эй, лежебоки, подъем! — опираясь на копье, весело распорядился охранник.

Вчерашний соня или уже сменившийся? А впрочем, какая разница?

Наскоро перекусив жиденькой полбой, невольники побрели к месту работы: снова месить глину, делать кирпичи, выкладывать стену Слава богу, никто хоть особо не подгонял.

Проходя по двору, Александр заметил какую-то не совсем обычную суету — у ворот что-то деловито обсуждали охранники, взволнованно переговаривались слуги, переглядывались пробегавшие мимо служанки. Одну из них, Кассию, Сашка уцепил за локоть. Так, чисто из любопытства, спросил:

— Что тут за новости, душа моя?

— Новости? Ха! Повар наш, Электиус, помер!

— Помер?! — Сашка спросонья не сразу сообразил, о ком это идет речь, — Повар помер… ммм… Ого! То есть как это — помер? Отчего?

— Да так, ни от чего, — Девушка пожала плечами, — Вышел вот ночью в уборную, да и сломал себе шею.

— Сломал шею… — машинально повторил молодой человек.

Вообще-то, хорошая шея была у повара, толстая, такую очень сложно сломать. Хотя, с другой стороны, кому какое дело до чьей-то там шеи? Ну, сломал и сломал, бывает. Не то еще бывает.

Работали в тот день ни шатко ни валко, как, в общем-то, все последние дни. Никто ходом строительства особо не интересовался, никаких неподъемных норм не устанавливал, даже охранники — и те разленились донельзя. Более удобное для побега время трудно себе и представить. Так может…

— Ингульф, прогуляемся к морю?

— Хо! Давно пора, дружище Рус! Не к лицу столь отважным воинам, как мы с тобой, месить какую-то гнусную глину!

Эх, хорошо сказал, парень! Особенно это — «двум столь отважным воинам»! Прямо поэт.

— Ладно, Ингульф, будь готов. Сейчас эти двое уснут…

Со всем тщанием наполняя глиной форму, Александр кивнул на охрану.

Ингульф неожиданно усмехнулся:

— А чего ждать-то? Вон вокруг камней сколько. Ты треснешь по башке одному, я — другому, а дальше — да помогут нам боги! Удача любит смелых!

И снова неплохая фраза. Прямо хоть сборник афоризмов составляй.

— Только… — Юноша вдруг задумался и, покосившись на остальных невольников, понизил голос, — Мне не очень-то нравится Миршак. Не думаю, что нам нужно тащить его за собой. Лучше и его… того… тоже.

Сашка пожал плечами. Никакой симпатии к кривоногому он, естественно, не испытывал.

— Делай как знаешь.

— И другие мне тоже не нравятся…

— Ну, молодец. Ты что же, всех их тут положить собрался?

— А почему нет? — Глаза Ингульфа задорно сверкнули, — Мы с тобой с ними справимся.

— Кто бы сомневался. Правда, сегодня для этого как-то слишком шумно, посмотри, что делается на вилле!

И действительно, слуги и охранники все так же продолжали копошиться во дворе, у ворот, время от времени даже сбиваясь в небольшие группы.

— Этот повар… — негромко произнес Ингульф, — Из-за него все…

— Да, из-за него, — услыхав, повернулся к подростку охранник, — Ходят слухи, что не сам он, что его убили.

— Убили?

— Ну да, убили. Разбойники с моря.

— Что, прямо здесь, на вилле?

— Могли проскользнуть. Господин не зря приказал усилить охрану. Да и из столицы направлены войска… По всему побережью…

— По всему побережью, — тревожным шепотом повторил Александр.

Похоже, момент для побега был выбран как-то не очень удачно. Лучше было бы переждать, хотя бы чуть-чуть.

Вечером, после работы, к Саше подошел антиквар. Поставил бочонок с помоями наземь, оглянулся испуганно, дернул за локоть:

— Можно на пару слов?

— После ужина, за уборной…

Молча кивнув, старик потащил помои на задний двор. На вилле не поощрялось, когда невольники и слуги переговаривались на своем, никому не понятном языке, за это могли наказать теми же плетьми, чего ни Саше, ни антиквару не хотелось. Потому и уговорились встретиться за уборной, как раз уже и стемнеет.

Быстро проглотив чечевичную похлебку, молодой человек улегся в своем углу, на циновке, дожидаясь, когда невольники угомонятся. Это произошло быстро, за день умаялись, Ингульф так давно уже сопел.

Блестевшая над сараем луна явно прибавила в талии и теперь смотрелась более солидно, чем еще неделю назад. И звезды, словно видя это, с опаскою отодвинулись, гроздьями повиснув поодаль, над старой оградой.

Оглянувшись по сторонам, Александр завернул за угол.

— Наконец-то! — послышался знакомый шепот — Я уж думал, вы про меня забыли.

Молодой человек усмехнулся:

— Как можно? Вы что-то мне хотели сказать, месье Бади?

— Да-да… — Старик нервно передернул плечами, — Вот именно! Хотел предложить вам бежать!

— Бежать? — едва сдерживая вдруг накативший смех, удивленно переспросил Саша, — Но позвольте, вы же все время твердили мне как раз обратное! Говорили, что именно здесь самое безопасное место.

— Теперь — не для меня, — Месье Бади сухо кашлянул, — Видите ли, молодой человек, меня принуждают занять место погибшего повара! Говорят, на время, пока не подыщут нового.

— Поздравляю! Не такая уж и плохая должность.

— Но я совсем не умею готовить! — Старик поник головой — И бежать, честно говоря, не очень- то хочется: вполне можно попасть из огня да в полымя, уверяю вас.

Молодой человек посмотрел на луну и, сплюнув, тихо поинтересовался:

— Так я не понял, мы бежим или как?

— Я… я не знаю… — растерянно развел руками старик.

Спрашивается, зачем тогда звал?

— Я не знаю куда.

— Как это — куда? Для начала к шоссе или к железной дороге, если она здесь есть!

— Да нет здесь ничего подобного! — Антиквар неожиданно разозлился, — Я же вам говорил.

— Четыреста тридцать восьмой год? — Молодой человек снова сплюнул, — Ага, как же.

— Вы так мне и не поверили, — с грустью прошептал месье Бади, — Впрочем, я бы на вашем месте тоже вряд ли… Но прошу вас, больше не вспоминайте о цивилизации. Я все время пытаюсь представить, где бы нам было лучше. В Карфагене, некогда разрушенном римлянами и ими же потом отстроенном? В Италии? Испании? Галлии? Там сейчас черти ноги сломят: привычный римский мир рушится на глазах…

— Что-что рушится?

— Вы что-нибудь слышали о великом переселении народов?

— Знаете, месье Бади, — помолчав, негромко сказал Александр, — давайте-ка лучше вернемся к нашим баранам — так мы рвем или нет?

— Рвем? Кого рвем?

— Ну, бежим?

— Понимаете, я бы не хотел вот так, сразу Еще хотя бы пару месяцев здесь протянуть, понять, куда было бы лучше. Но, увы, увы…

— Ладно, переждем, — Саша ухмыльнулся и, неожиданно подмигнув старику, предложил: — Давайте я за вас поваром поработаю.

Антиквар изумленно захлопал глазами:

— В-вы?!

— А что? Я очень люблю готовить и, смею вас заверить, делаю это не так уж и плохо. Никто еще не отравился от моей стряпни.

— Но…

— Так предложите меня!

— Хорошо. — Месье Бади вдруг улыбнулся, можно даже сказать, с облегчением, — Если вы так хотите…

— Я хочу вам помочь, похоже, вы тут один нормальный, — тихо пояснил Сашка, а про себя продолжил: «Да и то не совсем». Впрочем, по сравнению со всеми другими психами…

Припухший месяц ухмылялся, прислушиваясь к сей странной беседе, и Александру вдруг почему-то захотелось плюнуть в эту нагло сверкающую лунную морду, плюнуть прямо в глаза… Хотя поди разбери, где у луны глаза?

— Короче так, месье, завтра же я заступаю на ваше место! Поглядим… А теперь пора спать.

— Спокойной ночи, месье Александр.

— Спокойной…

Антиквар устроил все неожиданно быстро: уже с утра к Саше подошел управитель, старый Василии. Ухмыльнулся:

— Я слышал, ты неплохой повар?

— Очень неплохой, смею заверить!

— Славно. Тогда с сегодняшнего дня — марш на кухню. Посмотрим, как ты готовишь… Ну? Что ты стоишь?

— Мне нужен помощник.

— Сначала посмотрим, на что ты сам годишься!

Александр пожал плечами и, ничего больше не говоря, направился следом за мажордомом. На полпути оглянулся, махнул рукой Ингульфу — мол, все нормально, парень. Удивленно посмотрев на Сашу, подросток помахал в ответ и вслед за гнусно ухмыльнувшимся кривоногим Миршаком побрел к месту работы в сопровождении пары вооруженных копьями стражей.

Саша наконец оказался на кухне, располагавшейся под длинным навесом сразу за господским домом, где уже пылал обмазанный желтоватой глиной очаг. На разведенном огне, словно дожидаясь Александра, уже стояли большие глиняные горшки с крышками в виде маленьких куполов. У длинного разделочного стола деловито суетился Альфред Бади.

— Уфф!!! — радостно воскликнул он, увидев Сашу — Признаться, я уже думал — не вышло.

— Почему же не вышло? — Молодой человек деловито потер руки, — Мне, между прочим, велено приготовить что-нибудь неимоверно вкусное из тех продуктов, что есть. А что у нас тут есть? Мясо найдется?

— Есть, есть мясо. — Антиквар бросился к стоявшим у стены корзинам, — Только что привезли: баранина, свежайшая, ммм…

— Ага… — Уперев руки в бока, молодой человек обвел кухню хозяйским глазом, — Давайте, месье Бади, тащите на стол все, что есть, а там посмотрим.

Баранина, точнее, мясо ягненка пойдет на кушу, а вот из телятины — она тоже имелась — Александр решил приготовить рагу с оливками и подливкой из смеси толченого перца, тмина, чеснока и мяты. За приготовление подливки он тут же и засадил антиквара, сам же принялся пластать мясо сверкающим острым ножом. Покидал куски в горшки, поставил томиться, добавил курдючного жира и, утерев со лба пот, уселся на низенькую скамеечку и устало вытянул ноги:

— Ну вот, месье Бади, теперь можем часика три перекурить. Приготовление восточных блюд суеты не терпит.

— Три часа?! — удивился старик — Так долго?

Молодой человек хмыкнул:

— Ну, все три часа мы сидеть не будем — надо еще сладкое приготовить, детишкам на радость. Сотворим-ка мы… ммм… Это что у нас там, во-он в том горшочке?

— Мед, месье.

— Мед… А в той корзинке, я вижу, орехи. Так! Делаем слоеный пирог с ореховой начинкой в меду. Вкусно — пальчики оближете, месье Бади!

— Кто бы сомневался!

Старик уже перестал удивляться, с видимым удовольствием исполняя порученные ему дела: замесить и раскатать тесто, приготовить медовый сироп, работал, так сказать, на подхвате, этакий поваренок из харчевни «Три пескаря».

Когда на кухню заглянул хозяин, всадник Гай Нумиций Флор, все вокруг шкворчало, кипело, булькало, в блеклое африканское небо поднимались клубы дыма и пара, вкуснейшие запахи — тушеной баранины, соуса, мяты, базилика, гвоздики, меда, — смешиваясь, наполняли все вокруг совершенно особым неповторимым ароматом, вызывающим выделение слюны у каждого, кто находился недалеко от кухни.

И посреди всего этого великолепия, как капитан на мостике, с большой деревянной ложкой в правой руке, важно расхаживал Александр, время от времени наклоняясь к горшкам и противням — что-то помешивал, что-то добавлял, пробовал… Настолько увлекся, что даже не сразу заметил хозяина виллы.

— Пахнет вкусно, Рус, — подойдя ближе, негромко заметил тот, — Очень даже вкусно. Надеюсь, твоя стряпня понравится госпоже.

— Я в этом не сомневаюсь, господин Нумиций!

— Надо говорить — «мой господин»!

— Ладно, мой господин.

— Да, похоже, вилик в тебе не ошибся.

Нумиций ушел, довольно ухмыляясь, отправился в дом с черного хода. И тут же во двор выбежали дети, Авл и Анна. Любопытствуя, встали поодаль, принюхивались.

— Может, дать им кусок пирога? — осторожно предложил антиквар, — Ведь готов уже.

— Нечего кусочничать! — строго возразил ему повар. — Тем паче перебивать аппетит. Сначала — рагу и куша, затем сладкое. И никак иначе.

— Хорошо, хорошо — Старик боязливо поежился. — Я просто спросил.

Обедали, как всегда, поздно, уже после полудня. Господа расположились в саду, в уютной беседке, увитой виноградной лозой. По старому римскому обычаю возлежали на ложах, накинув на себя легкие обеденные туники, не хватало только венков… Нет, кажется, на детишках были… Саша прищурил глаза… зеленели.

Между кухней и садом ловко сновали служанки с серебряными подносами, среди них и красавица Кассия. Ах, Кассия… Сашка уже позвал ее поужинать, что там останется. Девушка не отказалась, наоборот, радостно улыбнулась. Еще бы…

Ах, какие у нее стройные бедра, какой животик, какая грудь… И смуглая — волнующе смуглая — кожа, бархатистая, нет, шелковистая, теплая… А походка? Это ж какое-то эротическое чудо, а не походка! Нет, такой девчонке надо не прислуживать, а в «Мулен Руж» выступать! Да и подружки ее…

Впрочем, хватит на девок пялиться, пора и распорядиться.

— Так, девчонки! — Александр хлопнул в ладоши — Несем сначала рагу… Так, потом — куш, затем — во-он ту рыбу… Эй-эй, красавица, ты что там за кувшин потащила?

— Вино, брат.

Ого, брат уже! Нет, не хотелось бы быть столь близким родственником.

— Вино? Что за вино?

— Обычное вино… — Девушка растерялась.

— Я спрашиваю, белое или красное?

— Белое, кажется… да-да, белое…

— Белое — к мясу? Ну, девчонки, вы совсем с ума сошли. Красное несите! Только красное. Белое потом, к рыбе.

Распорядившись, молодой человек приложился к небольшому кувшинчику с вином, который с некоторого времени держал под рукою — утолять жажду Неплохое оказалось вино, очень даже.

— Хотите вина, месье Бади?

— Вина? А можно?

— Нужно, господин антиквар! А ну, подставляйте-ка кружку.

Вот такая жизнь Александру нравилась. Шеф- повар — это вам не какой-нибудь там мажордом, это величина! Важность!

— Так, что там клиенты? Ну, в смысле, хозяева? Закончили есть? Так несите сладкое… Быстрее, быстрее, девчонки! И не забудьте вино, теперь уж любое можно.

— Разбавлять заранее, господин?

О! Уже господин. Уважают!

— Не стоит. У них там кувшин с водой есть, сами разбавят.

Вино тут все почему-то разбавляли водой, вот уж точно психи! Сам-то Сашка, не будь дураком, пил неразбавленное — шеф-повару именно так и положено.

— Ну, что там? Доели? Пойду взгляну…

Вслед за служанками Александр, не торопясь, подошел к беседке, встал, важно скрестив на груди руки.

— А Рус?! — довольно кивнул хозяин, — Что ж, ты куда лучше, чем покойный Электиус. Мне очень понравилась твоя стряпня, да и госпоже тоже.

— И нам! — хором закричали детишки. — Нам тоже понравилось.

Молодой человек молча, с достоинством, поклонился.

— С этого времени ты будешь жить в доме, — милостиво распорядился Нумиций, — В каморке для слуг.

Александр снова поклонился: в каморке так в каморке, все же лучше, чем в вонючем сарае на заднем дворе. Да вообще отлично! Теперь куда как легче будет кое-что разузнать.

Одно лишь тревожило: не замучили бы Ингульфа. Он, конечно, силен, но ведь он теперь оставался, по сути, один, без всякой поддержки. А эта кривоногая гнида Миршак не упустит случая… Впрочем, пусть только попробует!

И все же нужно вытаскивать силинга на кухню, скажем, рубщиком мяса. Вполне достойная профессия.

Матрона прислала служанку, не Кассию, другую — чернокожую карлицу. Александр как раз продумывал меню на завтра, время от времени поглядывая на быстро темнеющее за узеньким оконцем каморки небо, на полнеющую луну, на звезды. Наверное, неплохо бы завтра сделать шурпу… Вот только чем заменить томатную пасту? Соусом из базилика, шалфея и оливкового масла? Может быть, может быть…

Кто-то царапнулся в дверь — карлица:

— Госпожа желает видеть тебя.

Молодой человек улыбнулся: ну конечно, как же иначе? Желает… Недолго же Феодосия оставалась холодной. Скорее, и вовсе не оставалась, лишь делала вид, играла, словно актриса бездарного водевиля.

Саша поднялся с ложа:

— Желает? Веди!

А почему бы и нет? Тем более что хозяин, прихватив с собой самых верных слуг, после полудня отправился в город, так что ситуация, можно сказать, благоприятствовала любовникам. Конечно, присутствовал некий элемент опасности, но это лишь добавляло пряного вкуса в бурлящий котел желаний. Александр также очень хотел подольше поговорить с Феодосией, женщиной, несомненно, образованной, умной, наверняка закончившей какой-нибудь европейский университет, что-то типа Сорбонны. Во время прошлой, чересчур уж бурной встречи так и не удалось ее ни о чем спросить, а сейчас момент был подходящим.

Хозяйка ждала его в просторном зале, вовсе не напоминающем спальню. Поддерживающие крышу колонны с капителями в виде переплетенных листьев, невысокие полки с бумажными — или папирусными, или пергаментными — в общем, с какими-то антикварными свитками, в которых наверняка лучше бы разобрался Альфред Бади, нежели Александр Иваныч. Стены покрывали росписи на мифические темы — Саша узнал Одиссея, Троянского коня, Ахилла с Гектором. Мраморный, с инкрустацией, пол не был покрыт циновками, и это придавало помещению официально-холодный вид. Обстановку несколько смягчали тускло горящие светильники, по виду начищенные до блеска медные или золотые.

На низеньком столике в середине зала стоял высокий серебряный кувшин, кубки, золотое блюдо с орехами и прожаренным в оливковом масле хлебом, напротив столика буквой «П», по римской традиции, располагались обеденные ложа. На одном из них, посередине, средь небрежно разбросанных подушечек, возлежала хозяйка, накрашенная, с распущенными по плечам волосами. Всю одежду ее составляла белая туника, соскальзывающая с левого плеча так, что почти полностью обнажалась грудь. Изящная золотая цепочка на шее, изысканные браслеты. Часы? Нет, тоже браслет…

— Звали?

Войдя, молодой человек сдержанно поклонился и, повинуясь повелительному жесту, уселся на ложе рядом с хозяйкой. Томно улыбнувшись, женщина взяла Сашу за руку:

— О, Александр… Как я жаждала твоих греховных объятий! Обними же меня скорее. Иди сюда!

Сашка, конечно, понимал всю опасность затеянной ими авантюры, однако Феодосия, верно, знала, что делает, и вряд ли пошла бы на откровенный риск.

— Ах…

Махнув на все рукой, Александр принялся ласкать упругую грудь любовницы, затем крепко поцеловал женщину в губы, прижал к себе, чувствуя, как трепещет гибкое, жаждущее любовных услад тело. Сорванная туника неслышно упала на мраморный пол, Феодосия застонала, закусила губу, выгнулась… С расписанных стен скалились сатиры, наяды… и Плеяды…

— Как ты прекрасна, моя госпожа! Тю э манифик, мон амур!

Александр нарочно высказался по-французски, ожидая, что и Феодосия поддержит разговор на том же языке. Однако хозяйка все же предпочитала латынь. Даже поправила:

— Фи, Александр! Надо говорить — «амор», а не «амур», как обычно произносят какие-нибудь вандалы. Впрочем, ты и есть варвар. Извини, если обидела.

— Ничего — Саша погладил женщину по спине, — Мы все здесь немного варвары.

— А вот это ты верно заметил! — Феодосия неожиданно расхохоталась, — Все мы — лишь осколки былого величия Рима. Император Валентиниан — тряпка, пародия на величественных августов древности… О, как хотелось бы мне жить в те времена! Когда империя была сильна, а божественная власть императора, пусть даже языческая, сияла, как солнце!

Саша потянулся к кувшину, наполнил кубки вином. Пошутил:

— Мы с тобой как Антоний и Клеопатра.

Феодосия повела плечом:

— О, не говори так, все ж не хотелось бы мне повторить судьбу царицы Египта.

Молодой человек улыбнулся: ага, Антония и Клеопатру она знает, значит, помнит и знаменитый фильм.

— Все же как играла Элизабет Тейлор! В те времена умели снимать настоящее кино.

Как «кино» по-латыни, Александр не знал, подозревал, что вообще — никак, потому сказал по-русски. Особого внимания на его слова женщина не обратила, лишь пригубила вино. Рубиновые капли упали на грудь, и Саша тут же высушил их губами. Женщина вновь напряглась, томно смежив веки.

— Может бьггь, поставим какую-нибудь музыку? — переходя к любовным ласкам, прошептал молодой человек — «Энигму» там, Черроне…

— Музыка? Ты хочешь, чтоб я кликнула музыкантш и певуний?

— Нет-нет, достаточно просто си-ди…

И снова Феодосия не обратила никакого внимания на слова Саши. Лишь, тяжело задышав, прижалась к любовнику грудью:

— Ах, друг мой… Какой ты неутомимый… Ах…

Как же ее разговорить-то, черт побери?

И снова ухмылялись наяды, сатиры, помахивая хвостами, завистливо скалили зубы, и женщина — красавица-сектантка с явно промытыми мозгами, обворожительно-чувственная сильфида — стонала, в наслаждении закатывая сияющие сапфиры очей.

— Расскажи мне про свою страну — отпив вина, тихо попросил Александр, — Какой город тебе больше нравится? Карфаген?

— Карфаген, да, — Феодосия улыбнулась, — А еще Триполитания, я же родом оттуда. Отец торговал пшеницей, у него было шесть зерновозов, представляешь, целых шесть торговых кораблей!

— Да, он был богат, твой отец.

— А потом все пошло прахом — нападения пиратов, долги и все такое прочее.

— Пираты? Он что же, торговал где-то в районе Сомали?

— И тут подвернулся этот Гай Нумиций, всадник Он тогда командовал отрядом варваров, прибыл на помощь, подавлять бунт диких племен пустыни. Предложил мне руку и сердце… — Феодосия закусила губу, едва не до крови, и, тяжело вздохнув, продолжала: — Я его не любила, нет, и сейчас не люблю. Но это все же лучше, чем уйти в монастырь. Супруга аристократа… Эх, если б не эти проклятые времена! Многие надеются, что империю, или хотя бы провинции, спасет свежая кровь — варвары: аланы, свевы, вандалы. Но я в это не очень верю. Да, империя притягательна для всех, варварские народы хотят жить в империи, хотят жить, как живут в империи, хотят сами быть империей! И это им удастся. Только вот где потом окажемся мы — последние осколки некогда знатных и могущественных родов? И дети, Авл и Анна, — что с ними будет лет через двадцать? Аланы и вандалы защитят Африку? Их же самих потеснили готы!

А ведь она, вне всяких сомнений, образованна! Ишь как излагает, прямо как в учебниках: готы, вандалы, аланы, империя. Получила историческое образование? Магистерскую степень? Очень может быть. Тогда почему не говорит по-французски? По-английски? Не хочет?

— А что вы скажете о Карле Великом, моя госпожа?

— О… Карле? Странное имя. Оно германское?

— Да, был такой народ — франки.

— Франки? Те самые, что поселились в Галлии?

— Ну да, они самые.

Феодосия пригладила волосы. Легкая улыбка тронула аристократически тонкие губы:

— А знаешь, ты не такой тупой, как я думала!

Тупой?

Саша даже не обиделся. Уж кто бы говорил-то!

— Я бы даже сказала — умный, — шепотом продолжила женщина. — Ты умный. И это плохо.

— Плохо? Почему плохо?

— Варвару, тем более рабу, нельзя быть слишком умным.

— Может быть, просто нельзя показывать свой ум?

Феодосия приподнялась и посмотрела Сашке в глаза:

— Я же и говорю — ты слишком умный. Слишком много спрашиваешь, сам же не рассказываешь ничего. Собрался в побег? А ну признавайся!

Молодой человек пожал плечами и как можно более искренне расхохотался:

— Если б хотел, давно бы меня здесь не было.

— Что же тебя держит? — разливая по кубкам вино, ухмыльнулась хозяйка — Я? Или, может быть, моя служанка Кассия?

Черт, а эта женщина вовсе не дура. Все знает! Ну еще бы, на собственной-то вилле. В секте то есть…

— А почему вы не купите себе грузовик? И вообще, я у вас автомобилей не видел.

Слова «грузовик» и «автомобили» Александр произнес по-французски.

— Нет, правда. Я понимаю, конечно, вера, секта и все такое — экологически чистые продукты, отказ от телевидения и прочего. Но от грузовиков-то зачем? Уж так-то не нужно с ума сходить.

Где-то рядом, за дверью, вдруг послышались мягкие, осторожные шаги. Александр непроизвольно напрягся.

— Успокойся, — повысила голос хозяйка, — На вилле остались только верные мне люди. Остальным я сумела укоротить языки.

Неслышно отворилась дверь. Желтое пламя светильников чуть качнулось от сквозняка, и по потолку, по разрисованным фресками стенам, пробежали темные тени, словно бы сатиры с наядами вдруг пустились в пляс. Послышался свистящий шепот:

— Госпожа… Хозяин вернулся и вскоре будет здесь.

— Благодарю, Каледона, — Феодосия вовсе не выглядела испуганной, наоборот, вела себя так, будто ничего особенного и не случилось. Неспешно оделась, с улыбкой поцеловала любовника в щеку: — Возвращайся к себе. Кстати, супруг мой в восторге от твоего поварского искусства. Мне ты тоже угодил… Во всем.

Работа на кухне, тем более в качестве шеф-повара, конечно же, давала куда больший доступ к слухам и сплетням, нежели строительство стен. Однако и здесь особых сдвигов не было. Прошло около трех месяцев с того момента, как Александр Иваныч очутился в секте — будем пока ее так называть, — но до сих пор так и не выяснил, где он. Кто все эти люди — тот же Ингульф, Нумиций, Феодосия? Обо всем этом молодой человек, увы, мог только догадываться, предполагать.

И еще этот «поваренок», месье Альфред Бади, антиквар из Суса. Четыреста тридцать восьмой год… Нет, ну надо же такое придумать! Хотя, с другой стороны, если иметь в виду вот эту отдельно взятую виллу — очень на то похоже. Ничего другого Саша давно уже и не видел, если не считать того древнего города.

В общем-то, наверное, прав был старик-антиквар: не так уж и плохо здесь было. Хобби вдруг стало профессией, никто теперь к Саше не придирался, не хамил, да еще и, опять же, Феодосия… И Кассия — о ней молодой человек тоже не забывал, особенно переселившись в отдельную комнатушку.

Что же касается побега, то и здесь Александр кое- что надумал. Нужны были деньги — лучше евро или доллары, но сгодились бы и местные тунисские динары. Нанять лодку! Даже парусную рыбацкую фелюку, их тут много. Нанять и добраться до уж точно цивилизованных мест — в тот же город Тунис или Бизерту, до Сицилии, наконец!

Документов, правда, нет никаких, это плохо. Так что лучше оставаться здесь, в Тунисе, в смысле в стране. Отыскать своих чертей-киношников — они-то наверняка считают каскадера утонувшим. Вообще- то, уже могли и закончить съемки, уехать. Не очень- то хорошо, ежели так Опять же — документы… Ну, если что, придется заявиться в посольство России, на рю Бергамот.

Поспешить или пособирать еще информацию? Хорошо бы, конечно, напарника, того же Ингульфа. Надо с ним поговорить. Господин антиквар вряд ли на такое рисковое дело решится, тем более, старик не совсем нормальный. Впрочем, тут все сдвинутые. Одно слово — сектанты!

Саша поймал Ингульфа перед самым закатом, сразу же после скудного ужина. Обнял осунувшегося парня за плечи:

— Пойдем!

— Куда? — Тут же, откуда ни возьмись, подскочил кривоногий хмырь Миршак. Ухмыльнулся: — Я теперь на строительстве главный. Хозяин так приказал.

Ох, с какой гордостью и чванством он произнес эту фразу! Словно отрекомендовался лучшим другом Абрамовича или, уж по крайней мерю, капитаном его яхты. «На строительстве главный!» — тьфу!

Саша не стал спорить — главный и главный — лишь, скромно потупив взор, спросил:

— А в морду?

— Куда-куда? — не понял поначалу кривоногий.

— Тресну, говорю, сейчас вот тебе по харе — до самых ворот покатишься, — с любезной улыбкой охотно пояснил молодой человек— Ингульфа я с собой забираю, котлы чистить.

— А…

— А завтра он, так и быть, явится забор ваш поганый строить. Ну! Пошли, парень!

Первым делом Александр накормил приятеля ужином, настоящим ужином, не тем жидким варевом, какое давали рабам. Ингульф ел жадно и быстро, только что не чавкал. Не то чтобы он сильно исхудал, таким ведь и был, поджарым, тощим. Только вот огонь в глазах угас: то ли парень смирился со своей участью, то ли что-то еще с ним произошло не очень хорошее.

— Миршак, — поев, неохотно признался юноша, видать, не привык жаловаться на проблемы, — Наушничает. Подбивает против меня своих подпевал, а они уж вредят как могут. И главное, исподтишка, не напрямую! Старик Василии, вилик, уже на меня косится. Чувствую, скоро пройдется по моей спине плеть надсмотрщика.

Парень передернул плечами и, оглянувшись по сторонам, прошептал:

— Помоги мне бежать, друг Александр!

Молодой человек усмехнулся:

— Я и сам с тобой убегу.

— Ты?! — Синие глаза подростка вспыхнули, как волны в лучах внезапно вынырнувшего из-за плотных облаков солнца. Похоже, Ингульф до конца не верил…

— Но… у тебя ведь и здесь все хорошо — Юноша вдруг поморщился и улыбнулся, — Нет! Не все! Спокойная жизнь не для воина! Я давно уже догадался — в своем племени ты был хевдингом, морским вождем. Скажешь, не так?

— Ну… — Сашка скромно потупился: он и в самом деле не знал, что на это ответить. Чуть погодя сообразил: — Ну, вообще-то, я умею управляться с парусами.

— Я так и думал! — Ингульф встрепенулся, позабыв о еде. — Мы еще с тобой повоюем, дружище! Еще познаем ратную славу, еще…

— Тихо, тихо!

Молодой человек настороженно обернулся, услыхав рядом, во дворе, какой-то шум. Чьи-то приглушенные голоса, шаги, звон. Оружие? Золотые монеты?

Уже стемнело, и полнеющая луна, сверкая медными щеками, висела над сараем, а рядом с ней ярко сверкали звезды. Друзья-приятели засиделись, и Ингульфу давно было пора возвращаться в барак Скорее всего, он будет наказан, о чем красноречиво свидетельствовал ненавидящий взгляд Миршака, брошенный им на прощание. Парень это тоже хорошо понимал и быстро поднялся:

— Мне пора.

— Да… Постой — Вглядываясь в темноту, Александр придержал приятеля за плечо, горячее и худое. Прошептал: — Кто-то ходит по двору как у себя дома. Переждем от греха!

— Переждем, — согласно кивнул Ингульф, и оба затаились.

По двору мелькали какие-то тени, тащили за услужливо распахнутые ворота мешки, на что охрана никак не реагировала. Саша сообразил почему, лишь услыхав знакомый голос хозяина, всадника Нумиция Флора:

— Передайте вождю: в следующий раз сто денариев будет мало! Одна Веризия стоит куда больше. Думаете, так легко было отправить их воинов на побережье? Глупцы, надеялись поживиться.

— Но ведь вышло же!

— Выйдет и еще раз, только Арбаччья будет стоить двести! Да-да, так и передайте. В конце концов — это торговое селение, довольно богатое.

Странные речи… Похоже, хозяин виллы рассчитывался с торговцами. Но почему ночью, под покровом темноты? Арбаччья — торговое селение. А Веризия?

— Так называлась та деревня, которую совсем недавно сожгли разбойники-готы, — тихонько пояснил Ингульф.

Надо же… А он-то это откуда знает?

Парнишка пошевелился и неожиданно уронил прислоненный к стене противень, здоровенный и звеняще-медный. Не то чтобы вышел такой уж оглушительный грохот, однако в тишине каждый звук был хорошо слышен.

— Бежим, — Александр быстро ткнул приятеля кулаком в бок, — В сад, кусточками…

Юный вандал оказался понятливым и лишних вопросов не задавал: секунда — и лишь зашуршала трава.

— Кто здесь? — Нумиций тревожно повысил голос, — Кажется, это где-то на кухне. Эй, слуги, обыщите там все!

— Да, господин.

Несколько секунд тишины. Потом резкий крик и грохот — кто-то из слуг споткнулся об упавший противень.

— Господин, здесь никого нет!

— Никого нет? Но ведь противни сами не падают! Проверьте нового повара, у себя ли?

Новый повар оказался у себя. Храпел себе спокойненько, укрывшись циновкой, и был очень недоволен вторжением:

— Кто тут? Слуги?! Какого черта ворвались ко мне? Сейчас вот возьму палку да хорошенько вас проучу, а еще обязательно сообщу обо всем господину! Безобразие! Ночью спокойно спать не дают честным людям!

Еле угомонился. Совсем обнаглели, бездельники.

Утром — точнее сказать, уже ближе к обеду — Саша не преминул пожаловаться заглянувшему на кухню хозяину.

— Спать по ночам не дают? — рассмеялся тот. — Ничего, раб, мне тоже сегодня не дали. А ты, значит, находился в своей каморке?

— А как же, мой господин. Спал.

— Поня-а-тно… Твой помощник старик тоже спал. А вот что касается других…

Последнюю фразу Нумиций пробормотал уже отходя, себе под нос, но повар все же расслышал и озаботился. Отсутствие Ингульфа в бараке вполне могли заметить. А могли и не заметить, все зависело от степени усталости невольников.

— Что сегодня будем делать, месье Александр? — отвлек от тревожных мыслей старик Альфред Бади.

— Сегодня? — Саша задумался, — Сделаем-ка седло барашка под луковым соусом с белым перцем, с шафраном, кинзой и чесноком. А на десерт наварим медовых полосок. Да, так и поступим. Не стойте же, друг мой, подайте-ка во-он тот поднос.

И снова задымил очаг, зашкворчали на углях противни и глиняные горшки с крышками, и пряный запах готовящихся блюд унесся высоко-высоко в выгоревшее бледно-синее небо. Сухой знойный ветер — сирокко — приносил горький запах полыни и красную песчаную пыль; слава богу, он быстро сменился свежим морским бризом.

Поглощенный любимым делом, Александр совсем позабыл о ночном происшествии, да и какое дело было ему до всего этого? Никакого. Именно так и рассуждал Саша… И, как оказалось, напрасно.

Всеобщую нервозность он ощутил почти сразу же после полудня. Слуги и служанки перешептывались, перемигивались, и все, казалось, чего-то ждали в нетерпении, как в советские времена люди ждали хорошего фильма — именно так Александр охарактеризовал бы эту нервозность: все находились в предвкушении зрелища. Даже хозяйские дети, прибежав на сладкое, тут же и унеслись куда-то на задний двор, а не сидели, как обычно, на лавочке, свесив ноги.

— Что там такое, месье Бади? — уже ближе к вечеру оторвался от горшков Саша, заметив, что все слуги вдруг исчезли, лишь с заднего двора доносился какой-то шум, потом и он утих. — Посмотрите, когда будете выносить помои…

Старик явился обратно гораздо раньше, чем ожидал Александр. Смуглое лицо его казалось взволнованным.

— Ну что? Что там такое? — обернулся молодой человек.

— Там… там бьют вашего юного приятеля вандала.

— Ингульфа?! — Александр взял в руки шкворень — Пошли! Покажешь. Где и кто бьет?

— На заднем дворе. По приказу хозяина, так что эта железная палка вам вряд ли поможет.

— Но и лишней, наверное, не будет, — прибавляя шаг, нехорошо скривился повар.

Широкая, обсаженная невысокими кустиками площадка на заднем дворе была полна народу. На специально принесенных скамеечках сидели хозяин с хозяйкой и детьми, сразу за ними стояли двое чернокожих слуг с опахалами. Свободные от службы охранники, служанки, даже рабы — все пялились на деревянные козлы, к которым был привязан… Ингульф! Всю спину несчастного парня, всего изумрудного змея пересекали кровавые полосы, а палач — здоровенный верзила с кнутом, — похоже, только начал свое гнусное дело. Собравшиеся подбадривали палача выкриками:

— А вот, вдарь-ка ему Махди! Покажи, как бьют у вас в пустыне!

Удар!

Ингульф дернулся, до крови сжав губы. Лежал молча, не кричал, лишь вздрагивал при каждом ударе да зажмуривал глаза.

Александр не думал. Он прикидывал, с какого расстояния метнуть в палача шкворень: прямо сейчас либо стоит подойти ближе.

— Хватит! — хлопнув в ладоши, неожиданно распорядился хозяин, — В эргастул его. Ну? — Он поднялся с лавки, — Что столпились? Госпожа сегодня уезжает в город с детьми. Быстро собрать все в дорогу!

Ингульфа утащили в эргастул — каменное приземистое строение в дальнем конце двора, тюрьму для непокорных невольников. Потерявшая всякий интерес толпа быстро расходилась. Саша услыхал возмущенный голос Феодосии:

— Но я вовсе не собиралась никуда ехать, милый Тем более с детьми.

— Так надо, моя дорогая, — не терпящим никаких возражений тоном заявил Нумиций, — Я настаиваю на вашем отъезде. В море, совсем неподалеку, видели целый флот готов. Серые паруса. Думаю, это те разбойники, что сожгли соседнюю деревню. Они вернулись.

— Господи, опять разбойники! — Хозяйка перекрестилась, — А как же вандалы с аланами? Что пользы от этих новых федератов?

— И вандалы, и разбойники готы — варвары. Что помешает им договориться? Прошу тебя, поспеши, дорогая. Ради наших детей — поспеши.

Феодосия, по-видимому убежденная мужем, больше не возражала и, взяв за руки детей, быстро пошла в дом. Александр же отнюдь не торопился обратно на кухню. Отошел за дерево, прижался к стволу ждал, высматривая кривоногую фигуру Миршака.

— Ты что здесь прячешься?

Черт! Заметили!

Повар резко обернулся:

— Кассия! Куда-то спешишь?

— Еду с госпожой в город, — Девчонка горделиво вскинула голову — Правда, хозяйка собиралась уехать в пятницу, но раз уж тут объявились безбожные разбойники готы…

— Безбожные? Эти готы, что же, язычники?

— О, куда хуже! Они еретики-ариане. Такие же, как и твой дружок. Знаешь, за что его сегодня побили?

Александр скрипнул зубами:

— Интересно, за что же?

— Он добавлял в кирпичи слишком мало глины, делал их почти из одного песка, вот они и разваливались. Если б не десятник Миршак.

Ах, эта сволочь уже десятник? Ладно…

— Кассия! Кассия! — На крыльцо вышла хозяйка. — Да где ж черти носят эту девчонку? Кассия!

— Я здесь, госпожа, здесь! Уже иду. Прощай, милый Рус… — Оглянувшись, девушка быстро поцеловала Сашу в губы, — Надеюсь, я скоро вернусь.

Молодой человек улыбнулся:

— Я тоже надеюсь!

Значит, Миршак! Ингульф честный работник и вряд ли стал бы саботировать строительство. Значит, его подставил Миршак. Зачем? Только ли из злобы? Впрочем, это тоже возможно. Вот его и спросим, с пристрастием…

Александр покрепче сжал в руке шкворень.

— Эй, эй, месье! — С кухни уже махал руками антиквар, — Вас ищет хозяин. Велит срочно зайти, хочет распорядиться насчет завтрашних блюд.

— Насчет завтрашних блюд? — Саша положил шкворень обратно. — Ладно, сейчас зайду…

Заодно, может быть, удастся как-то обелить Ингульфа, облегчить его участь?

Явившись на зов господина, Александр с достоинством поклонился — усвоил уже местный этикет. Сидевший в низеньком кресле Нумиций, бросив на вошедшего быстрый, с нехорошим прищуром взгляд, щелкнул пальцами — таким жестом имеющие самые смутные представления об элементарной вежливости нувориши обычно подзывают официантов… Они и явились. Не официанты, конечно, а пятеро крепких молодых парней с ножами — охранники. Саша даже сообразить ничего не успел, как был тут же брошен на пол и связан тугой ременной петлей.

— В эргастул его! — повернув голову сухо распорядился хозяин.

Один из воинов, по всей видимости старший, несмело скосил глаза:

— Но, мой господин, там же уже есть один…

— Ничего, — усмехнулся Нумиций, — Пусть посидят вместе. Недолго, всего одну ночь.

Глава 9

Сентябрь 438 года

Провинция Африка

В море!

…Древо моря скользнуло по волнам — и помчалось; ни разу над водами непопутного не было ветра плавателям…

«Беовульф»

— Ингульф? — выкрикнул Александр, едва охранники захлопнули за ним дверь.

Сразу стало темно, душно, мерзко.

— Ингульф! — уже чуть тише повторил молодой человек — Ты здесь, дружище?

Лишь слабый вздох был ему ответом.

Ага, значит, здесь, в карцере — попросту говоря, в земляной яме, накрытой сверху деревянной крышкой с поднимавшимся, словно в подвале, люком, — все же был кто-то еще. Не Ингульф? Но ведь если вспомнить слова Нумиция…

— Это ты, Александр? — наконец послышался шепот, — Я ждал тебя. Прости…

— За что тебя простить? — Саша постепенно привыкал к темноте, разглядев напротив себя лежащее на голой земле тело юноши.

— Миршак вызнал, что мы были тогда с тобой, — приподнявшись, негромко пояснил подросток — Ну, когда по двору ходили какие-то люди. Я ему не говорил, но, может быть, был не очень-то осторожен. Это из-за меня тебя сюда бросили!

— О, друг мой, — вытянув ноги, расхохотался Саша, — Ты и впрямь полагаешь, что я здесь из-за этого?

— А из-за чего же еще? — Ингульф сел, обхватив колени руками. — Мы просто видели то, чего не надо было видеть…

— И слышали то, чего не надо было слышать, — тихо продолжил молодой человек — Наверное, ты прав, дружище. Если б все дело было в Феодосии, было бы достаточно одного меня. Думаю, наш хозяин связан с пиратами.

— Он разоряет своих соседей, — согласно кивнул юноша, — Наводит разбойников, те захватывают рабов, продают, потом делятся. Не зря мы так долго строим стену!

— Ты тоже заметил? — Александр улыбнулся, — А я думал, это мне одному показалось. Что ж.

— Думаю, хозяин не оставит нас в живых, — шмыгнул носом Ингульф, — Казнит, и очень быстро.

— Я тоже так полагаю, — Молодой человек кивнул и задумчиво посмотрел на своего собеседника, точнее, на его силуэт, вырисовывающийся в полутьме душного подземелья, — Ты как себя чувствуешь?

— Скоро мы оба будем чувствовать себя никак!

— Оптимист! — Саша снова расхохотался, — Я к чему спрашиваю: может, нам пора отсюда бежать? Помнишь, мы об этом уже говорили?

— Помню, — прошептал подросток — Только… только это нужно было раньше делать. А сейчас…

— Сейчас как раз самое время, тебе не кажется?

— Кажется. — Ингульф усмехнулся, — Только — как? У нас мало времени.

— Вот и я о том. Надо немедленно что-то придумать.

— Для начала хорошо бы выбраться из этой чертовой ямы!

Александр поднялся на ноги и, вытянув вверх руки, попытался дотянуться до люка… Тщетно! Там было метра два с половиной, а то и все три.

— А ну-ка забирайся ко мне на плечи, дружище Ингульф. Сможешь?

— Запросто.

Саша уперся руками в земляную стену узилища, и молодой вандал ловко забрался к нему на плечи.

— Ну? — нетерпеливо поднял голову Александр.

— Не поддается, видать, снаружи заперто. Хотя! А ну-ка…

Юноша зашатался на плечах Саши, напрягся изо всех сил… Что-то скрипнуло, и в жаркую полутьму ударил узенький солнечный лучик, нежный и дрожащий вестник надежды.

— Приперто каким-то тяжелым камнем, — шепотом пояснил Ингульф. — Едва сдвинул.

— Попробуй еще, приподними, посмотри в щелочку. Тсс! Что там за шум?

— Слуги тащат корзины. С ними воины…

— Слезай! — быстро распорядился молодой человек — Только осторожно, чтобы крышка не хлопнула.

Ингульф спрыгнул на земляной пол бесшумно, словно рысь. И тут же послышался слабый стон — парень не смог сдержаться.

— Ты сможешь идти? — настороженно поинтересовался Саша.

— Смогу, клянусь Воданом и посохом святого Петра! — с надрывом промолвил подросток и, чуть помолчав, добавил: — Тем более другого выхода у нас нету.

В этом он был прав. Александр больше не тратил времени на разговоры, думал, иногда произнося вслух:

— Наверное, лучше дождаться наступления темноты… Эта яма явно не рассчитана на двоих… на таких, как мы с тобой, Ингульф. Мы ведь отсюда выберемся, обязательно выберемся, парень. Вопрос в другом — куда потом бежать?

— К морю, — без всяких раздумий отозвался юноша, — Куда же еще?

— А ты сам-то вообще где раньше жил?

— Я ж говорил — в Цезарее.

— Это далеко?

— Не близко. Тем более все мои родичи… Я даже не знаю, где они сейчас. Проклятые готы явились внезапно, убили почти всех…

Готы… родичи… Саша только фыркнул — не стоило сейчас забивать голову всяким бредом.

— Значит, идти нам некуда. Ладно, пойдем к морю, а там хорошо бы захватить рыбачью лодку.

Ингульф неожиданно рассмеялся, причем довольно громко.

— Ты чего? — удивленно воскликнул Александр.

— Да так. Нам бы сначала выбраться из этой проклятой ямы!

— Выберемся. А ну, давай залезь-ка еще раз! Камень очень тяжел?

— Очень, — честно признался юноша, — Боюсь, я не смогу с ним справиться. Не хватит сил.

— Посмотрим… Ну, что ты стоишь? Залезай же!

И снова шершавые пятки вандала уперлись в Сашины плечи, Ингульф поднатужился…

— Нет, никак… лишь чуть-чуть поддается…

— Да я чувствую… Нет, нет, не слезай! — Молодого человека вдруг озарила замечательная мысль. — Крышка какая, деревянная?

— Да, сколочена из досок.

— А ну-ка, попробуй оторви парочку.

— Доски?

— Да-да, доски!

Сверху послышался скрежет, на голову Саше посыпался какой-то мусор…

— Ну как?

— Не идет… Вот что — я сейчас на доске повисну а ты тяни меня за ноги.

Так и поступили. Ингульф ухватился обеими руками за доску, Александр от души потянул его за ноги. Раздался треск, и узники повалились наземь.

Шум показался Саше оглушительным, хотя, скорее всего, снаружи вряд ли его было слышно. Кажется, никто к яме не приближался. Пронесло?

— Эй, Ингульф… Ты как?

— Сносно. Только сильно плечом ударился.

— А доска? Оторвал?

— Да, вон она. Тут где-то валяется.

Опустившись на колени, Саша пошарил руками и ухватил занозистую доску, крепкую, толстую. Что и говорить, эргастул мастерили на совесть, точнее сказать — на века.

В ожидании темноты узники немного вздремнули, потом Александр еще раз повторил приятелю свой план, убедившись, что тот все точно понял.

Сверху доносились какие-то отдаленные голоса, ругань, потом все стихло.

— Пора, — Саша тихонько тряхнул Ингульфа за плечо. — Ну, полезай, парень.

Миг — и он уже стоял на плечах Александра. Наклонил голову упираясь плечами и шеей в тяжелую крышку люка. Поднатужился, чуть приподнял и просунул в отверстие доску.

— Как там, темно? — шепотом спросил молодой человек.

— Темно, — также шепотом отозвался Ингульф, — Думаю, уже можно.

И навалился, повис на доске, используя ее как рычаг. Еще, еще, еще…

— Помоги…

— Ну, держись крепче!

Александр ухватил парня за ноги и с силой потянул. Над головой что-то громыхнуло, и показалось, будто бы повеяло ночной прохладой… Нет! Не показалось! Подняв глаза, Саша тихонько засмеялся: сквозь распахнувшийся люк с неба в темницу щурились желтые звезды.

— Все тихо, — повиснув на руках, сообщил Ингульф, — Я сейчас выберусь… Ой! А как же ты?

— Найдешь какую-нибудь веревку, жердь… Мы ж договаривались, забыл?

— Ах да…

Подтянувшись, парнишка ловко выбрался из ямы и исчез, тихо прикрыв за собой люк. Именно так и планировал Александр, но сердце его все-таки екнуло. Время потянулось медленно-медленно, словно в кресле у зубного врача в далеком детстве. Впрочем, не в столь уж и далеком. Ему всего двадцать восемь… нет, уже двадцать девять лет. Как говорил Карлсон, мужчина в самом расцвете сил.

Черт… Где же этот Ингульф? Что же так долго-то? Предал? Бросил? Да нет, парень вряд ли способен на такую подлость. Тогда почему задерживается? Попался?! Очень может быть…

Наверху послышались крадущиеся шаги, люк распахнулся, и вниз, в яму, упал длинный шест — перекладина от корабельной мачты или что-то подобное. Узник поплевал на руки и в три приема выбрался наружу.

— Быстрее, Саша!

Что такое?

— Месье Бади? Вы-то как здесь очутились?!

— Тсс! Прошу вас, не говорите громко!

— А где Ингульф? Что вы хлопаете глазами? Где парень?

— Тсс! — Антиквар приложил палец к губам и испуганно осмотрелся, — Давайте скорее уйдем отсюда… вон, хоть к беседке.

— Но Ингульф…

— Он в сарае. Там Миршак.

— Миршак?

— Да, кажется, он выследил вас.

— Эх, месье Бади! Что же вы тут резину-то тянете? Бежим к сараю!

В темном высоком небе сияли звезды, и похудевшая луна смутно отражалась в пруду мерцающей узкой дорожкой. Александр и едва успевавший за ним антиквар, прячась в тени деревьев, подкрались к длинному приземистому сараю. Именно туда, кстати, и складывали награбленное добро, вернее, ту ее часть, что предназначалась Нумицию.

А ведь неплохо устроился, гад! Пираты его владения не трогают, наоборот, даже прибыль от них Только вот подло все это! Соседей своих закладывать — не по-людски! Он же ведь христианин, этот Нумиций, а чем занимается? Одно слово — сволочь, гнида гладкая.

— Месье Александр… Кажется, там они!

Подбежавший антиквар отдышался, показывая рукою, да Саша и сам уже услыхал какой-то приглушенный шум за распахнутой створкой тяжелой двери.

— Ха! Мальчишка! — угрожающе кричал Миршак. Кричал нарочито громко: уж ему-то некого было бояться, в отличие от Ингульфа — Я мог растоптать тебя, понимаешь? А могу и поспособствовать кое-чему… Ты сам видел — на вилле мне доверяют. Быть может, я и сам скоро стану виликом, вместо старого черта Василина — тот же не вечен. О мальчик мой, ты когда-то отверг мою дружбу, — Кривоногий похотливо засмеялся, — Так вот, я вновь предлагаю ее тебе! Станешь моим любовником и не будешь знать отказа ни в хорошей еде, ни в спокойной, необременительной службе. Поставлю тебя охранять дальнюю башню, там хорошее место, спокойное. Ну иди же ко мне, иди…

— Но, господин Миршак… — Голос юноши звучал как-то подозрительно плаксиво. — Я же приговорен!

— А ты вали все на своего бывшего дружка, этого дылду! — Шумно дыша, Миршак снова расхохотался — Вот сейчас… нет, не сейчас, милый мой, чуть погодя… мы с тобой пойдем к вилику, сообщим о готовящемся побеге! А утром хозяин тебя непременно простит, а этого длинного похотливца — казнит, как и собирался. Кстати, знаешь, какая вам обоим уготована казнь?

— Какая же?

— Вас сначала кастрируют, а потом снимут с живых кожу. Так и оставят — умирать в муках!

— Но… — Голос Ингульфа дрожал, — Это же не по-христиански!

Кривоногий хмырь ухмыльнулся:

— Между нами говоря, наш господин иногда ведет себя как самый закоренелый язычник! Ну иди же сюда, милый мой… Ах, какая у тебя нежная кожа! Что дернулся? Спина болит? Ах да, тебя ж били… И поделом, впредь не связывайся со всякими уродами!

— Это кто урод? — Александр решил, что настала пора вмешаться.

— Что?

Миршак — гнусная ухмылка его была хорошо видна в свете луны и звезд — обернулся. Глаза его округлились. Сейчас закричит, позовет на помощь! Хм, если успеет! Саша подкинул на руке подобранный рядом с сараем камень…

Впрочем, метнуть не успел: Миршак как-то странно дернулся, икнул и тяжело повалился наземь, осторожно придерживаемый Ингульфом.

— Больше этот похотливый гад никому не причинит зла! — Парень выпрямился и улыбнулся, — Ну что, пошли?

Александр удивленно покачал головой:

— Чем это ты его?

Ингульф горделиво показал зажатую в правой руке металлическую штуковину, темную от крови:

— Наконечник копья. Тут таких целый мешок, можете тоже вооружиться.

— О боже! — Антиквар испуганно перекрестился, — Только убийства нам и не хватало.

— А вы что же, хотели, чтобы завтра убили нас? — обернувшись, ухмыльнулся молодой человек— Да и вообще, как вы здесь оказались?

— Мне не спалось, вышел во двор. Увидел Миршака — показалось, он за кем-то следил.

— Понятно. Так вы с нами, месье Бади?

— А куда ж мне теперь?

Антиквар обреченно развел руками. В его темных, глубоко посаженных глазах отражалась луна и звезды, седая растрепанная шевелюра и небольшая бородка делали его чем-то похожим на Эйнштейна. И снова Саше показалось, что… Впрочем, сейчас некогда было предаваться воспоминаниям, момент неподходящий.

— Поспешим же, друзья! — Оглянувшись по сторонам, молодой человек взмахнул зажатым в руке наконечником, тускло блеснувшим в свете далеких звезд, — Утром хорошо бы добраться до моря.

— Море, море, — поспешая следом за беглецами, пробурчал старик себе под нос, — Впрочем, может, оно и к лучшему? Спрашивается, кого бы заставили быть поваром? И что потом?

Словно невесомые тени, все трое прокрались по обширному двору и вышли в сад, тянувшийся по склону холма почти до самой дороги.

— Осторожней, на углу должен быть часовой! — обернувшись, предупредил Александр.

Не зря он все примечал на этой вилле, каждую мелочь.

— А второй — там, в беседке у южных ворот, — шепотом сообщил Ингульф, — Но под оградой есть подкоп, его устроили сами воины. Ходят по ночам к девкам, в деревню.

Однако! Саша хмыкнул: не один он, оказывается, такой вот приметливый и умный.

— Ну и где твой подкоп, парень?

— Там, за смоковницей. Тсс!

Беглецы замерли, услыхав, как, казалось, совсем рядом что-то звякнуло. Кольчуга? Случайно стукнувшееся о щит копье? Часовые на этой вилле, как приметил Александр, тоже были ряженые. Как и все здесь. Придурки! Сектанты долбаные, «Интерпола» на вас нет!

— Сюда, — проверив подкоп, тихонько позвал подросток — Ползите за мной, бесшумно, как змеи.

— Ага, как змеи… — сварливо прошептал антиквар. — С моим-то радикулитом…

И тем не менее пополз, а куда было деваться? Лаз оказался достаточно широким — еще бы, охранники копали для себя, — однако вокруг шуршала сухая трава…

— Кто здесь? — вдруг послышался окрик.

Саша замер, едва выбравшись.

— Это я — Ониск Сальве!

— Сальве и вам, — Часовой тихонько засмеялся, — Что, все ж таки решились по девкам пройтись? А говорили — завтра.

— Завтра тоже пойдем, — Ингульф даже повысил голос, — Хочешь, возьмем и тебя?

— Конечно хочу! — Часовой явно обрадовался, видать, не так часто его брали ушлые охранники на гуляния, — Только вы это… потом не отказывайтесь. Сами ведь предложили!

— Ладно, договорились, — Вандал рассмеялся как ни в чем не бывало, — Если что, сошлись на меня.

— Обязательно сошлюсь, друже Ониск Счастливо вам прогуляться! Да, передайте там привет Виринее Капустнице. Скажите — завтра приду, пускай ждет.

— Эка ты замахнулся! Виринея!

— А чего же?! Что она, не женщина, что ли?

Никем не преследуемые, беглецы вышли на дорогу и, миновав оливковую рощицу, резко повернули на север — к морю.

— Что это за Виринея Капустница такая? — негромко поинтересовался Саша.

Ингульф шмыгнул носом:

— Какая еще Виринея?

— Да про которую ты только что говорил!

— Так это не я говорил… — резко остановился вандал, — Это тот воин.

— Ах да…

И оба расхохотались.

— Ну-ну, — зашипел антиквар, — Угомонитесь вы…

Так прямо по дороге и пошли — в ночи покуда некого было таиться. Добропорядочные обыватели наверняка спали, а недобропорядочные беглецов не пугали. Главным сейчас было добраться до моря, отыскать лодку.

Южная бархатно-черная ночь окутывала пшеничные поля, виноградники и оливковые рощи. Пахло какими-то цветами, клевером, что ли? Ну да, сладковатый такой запах. Интересно, растет ли тут клевер?

Дорога вела точно на север, к морю, к какой-нибудь расположенной на самом побережье деревне, быть может, к небольшому городу. Почта, телеграф, мотели… Полицейский участок тоже б не помешал. Кстати, а документов-то ни у кого из троих беглецов нету. Ладно, уж Александр Иваныч как-нибудь с властями договорится, он-то человек нормальный, в отличие от остальных. Ингульф парень замечательный, но дикий какой-то. И Миршака прибил — словно курицу зарезал. Это в неполные шестнадцать. А что, спрашивается, дальше будет? Головорез, одно слово. А уж антиквар… Он, конечно, человек рассудительный, даже слишком, что, в общем-то, вполне обычно для такого возраста, но всерьез утверждать, что сейчас четыреста тридцать восьмой год? Свихнулся старичок на почве антикварных вещей! Старичок…

— Месье Бади, не сочтите за навязчивость… Сколько вам лет?

— Пятьдесят пять, а что?

— Да так… Можно сказать — юбилей, — Саша пожал плечами и рассмеялся, — Как вы думаете, скоро ли море?

— Я не думаю, я знаю. — Антиквар скривил губы в улыбке. — Еще примерно полтора часа ходу.

— Ого! Мы так быстро идем?

— Не так уж и быстро, взгляните на небо — светает!

Александр повернул голову и увидел, как на востоке, далеко-далеко над Триполи, уже заалел самый краешек неба. Не черного, ночного, усыпанного блестящими звездами, а уже начинающего синеть, светлеть, голубеть прямо на глазах.

Беглецы поднялись на холм, немного постояли, переводя дух, спустились… И вдруг услышали лай собак Где-то впереди, можно сказать — совсем рядом.

— Деревня, — замедлив шаг, обернулся идущий впереди Ингульф, — И вон… море!

Аспидно-черные, блестящие, как антрацит, волны с мерцающей лунной дорожкой казались кожей какого-то ужасного ящера.

— Море, — снова повторил юный вандал. — Мы все же дошли!

— А ты сомневался? — Александр со смехом ткнул парня в бок.

— Я? Нет! — весело рассмеялся тот, — Просто нам помогли Иисус и Водан.

— Да-да, именно так..

— На вашем месте я бы не особенно веселился, месье, — скривился антиквар, — Лучше бы подумали, что теперь делать. Вот оно, море. А дальше что? Между прочим, скоро уже будет совсем светло. И вполне возможна погоня, прошу об этом не забывать!

— Да уж забудешь тут, — Саша хмуро кивнул и посмотрел на Ингульфа, — Надо поискать лодку.

— Осторожнее, собаки!

— Слышим.

Свернув с дороги, они пошли на шум прибоя. Небо на востоке уже было темно-голубым, с широкой оранжево-золотой полосой, сверкающей предвестием рассвета. Еще чуть-чуть, и за холмами покажется солнце, все вокруг проснется — птицы, цветы, деревья, звери… И люди, само собой. Старик прав — следовало спешить!

Они отыскали подходящую лодку, наверное, через полчаса. В ряду других, перевернутых на берегу килем вверх, она лежала словно огромная, выброшенная на песок рыба. Сторожей нигде вокруг было не видно, может быть, спали, а скорее всего, их просто не выставляли — зачем? Кому нужны столь убогие посудины? Пиратам? Жителям соседних деревень, таким же нищим? Воровать у своих же? Вряд ли… Они же просто бедняки и наверняка имеют совесть, в отличие от этого гада Нумиция! Поднатужившись, беглецы перевернули челнок, столкнули с места…

— А весла? — Александр озадаченно почесал затылок.

— Я поищу! — тут же откликнулся Ингульф, — Они, должно быть, где-то здесь, в кустах Ага, вот! Смотрите-ка, тут и парус!

— Парус?! Отлично! — обрадовался Саша, — А ну, слушай мою команду… Ингульф — оттолкнись веслом от берега, сильнее… Вот так! Месье Бади, поднимайте мачту. Теперь парус… Шкот… А вы неплохой моряк, месье!

Хлопнул над головой наполнившийся свежим утренним ветром парус, и тотчас же, словно специально поджидал этого момента, из-за холма показался краешек солнца и быстро рос, растекаясь по воде расплавленным золотом.

— Смотрите-ка, кто это? — Привстав на корме, Ингульф показал на берег.

С десяток всадников выскочили на пляж рядом с лодками, спешились. Грозили кулаками, ругались… А что им еще оставалось делать? Подхваченное ветром суденышко, набирая ход, уходило в море.

Глава 10

Осень 438 года

Провинция Африка

Средиземное море

Это правда!

Они вступили на борт, воители, — струи прилива песок лизали…

«Беовульф»

Огромный город вставал из-за темно-голубых волн, сверкающий на солнце мрамором цирков и храмов. Раскидистые сосны, стройные кипарисы и пальмы зеленели на улицах и в садах, мощная стена из желтовато-серого кирпича преграждала путь врагам, лишний раз напоминая о могуществе и богатстве крепости.

Туристский центр! Грандиозный туристский центр!

Сашка откровенно радовался, перекладывая галс. Еще бы! Свобода и привычная жизнь, киношники, друзья — совсем рядом, осталось лишь протянуть руку, точнее, доплыть.

— Карфаген! — с какой-то непонятной гордостью произнес антиквар, — По сути, заново отстроенный город.

— Карфаген? — Александр усмехнулся — Позвольте вам не поверить! Если это Карфаген, то где же тогда волнолом, мол, прогулочные яхты? Тут все больше фелюки да копии древних судов… Неплохие копии.

— Да что вы, они настоящие! — Месье Бади покачал головой, — Самые что ни на есть настоящие, уверяю вас, друг мой!

Молодой человек не обратил на его слова никакого внимания. Ага, конечно, настоящие — четыреста тридцать восьмой год! Сейчас прогуляемся в Тунис, до Французских ворот, по авеню де Франс, авеню Хабиба Бургиба… Многолюдные, полные туристов и машин улицы, ничуть не уступающие знаменитым парижским бульварам, Монпарнасу там или Распаю. Вот тогда посмотрим, как заговорит господин антиквар!

Ловко лавируя среди судов, Александр приткнул лодку среди похожих суденышек Ингульф, выпрыгнув на причал, подхватил брошенный конец, привязал.

— Ну вот, — покидая лодку, довольно улыбнулся Саша, — Выбрались наконец! Слушайте, месье Бади, перестаньте вы кривиться. Лучше поищите такси!

— Ха! Такси?!

— Только не говорите, что его здесь не поймать… Черт! — Молодой человек хлопнул себя ладонью по лбу и громко расхохотался — Конечно, вы правы, месье Бади! Какое такси? У нас же совершенно нет денег! Придется идти пешком, что поделать!

Александр пропустил полуголых носильщиков, тащивших на смуглых плечах какие-то увесистые мешки. Радость переполняла его, выплескиваясь наружу в виде беспричинного смеха и громких слов. Свобода! Свобода!

Правда, у беглецов не имелось ни документов, ни денег.

— Для начала зайду в российское посольство на рю Бергамот, — вслух рассуждал молодой человек, — А уж там поглядим! А вы что планируете, месье Бади? Вернетесь к себе в Сус? Снова будете торговать в своей лавке?

— Может, и придется, — хмуро отмахнулся старик — Всем нам придется чем-нибудь заниматься, попомните мое слово. Меня бы вполне устроил какой-нибудь тихий оазис или даже монастырь.

— Монастырь? — Саша снова расхохотался, — Только не говорите, что женский!

Все вокруг и эта гомонящая толпа, и море, и стоящие у причалов суда, и городские стены с воротами и башнями — радовало беглеца, и долгожданный ветер свободы наполнял его сердце.

Путники прошли через широко распахнутые ворота торгового порта. Стоящие на часах воины с длинными копьями — туристская достопримечательность! — покосились на них, но ничего не сказали. Беглецы вошли в город и оказались на заброшенной, поросшей колючим кустарником площадке с серыми камнями-жертвенниками — тофете.

— Здесь рядом рю Виржиль! — радостно потер ладони Александр, — За ней — железнодорожная ветка… О! Слышите, как сигналит локомотив?

— Локомотив? — снова нахмурился антиквар. — А мне кажется, это кричит боевой слон!

— Слон, ага…

Молодой человек сплюнул. По всей видимости, психическое состояние его спутников по-прежнему оставляло желать много лучшего. Впрочем, это, скорее, касалось только месье Бади, Ингульф вообще ничего не говорил — помалкивал да настороженно посматривал по сторонам, словно в любой момент ожидал нападения. У этого парня наверняка проблемы с полицией!

— Ну? Что скуксились? — Саша хлопнул Ингульфа по плечу и, обернувшись, подмигнул антиквару — Сейчас зайдем в один пансион, его хозяин, месье Ашкензи, мой хороший знакомый. Думаю, он не откажется нас покормить и одолжить немного денег. Столько, чтобы вы смогли добраться до Суса. Ингульф! Все забываю спросить, а ты-то сейчас куда?

Парнишка неожиданно приложил руку к сердцу и поклонился:

— Я туда же, куда и ты, мой хевдинг!

— В Россию, что ли, захотел? — ухмыльнулся молодой человек — Там скоро зима, мороз, снег. Слышь, Ингульф, документов, я так понимаю, у тебя нет и не предвидится?

Слово «документы» Александр произнес по-французски.

— Нет, — добродушно улыбнулся Ингульф, — Не знаю, о чем ты спрашиваешь, мой вождь, но у меня сейчас ничего нет, кроме рук, ног, умения сражаться и желания служить тебе, хевдинг Александр Рус!

«Хороший паренек этот Ингульф, — в который раз уже растроганно подумал Саша, — Жаль только — псих. Да и старик, честно говоря, от него недалеко ушел. Вог компания подобралась, кому рассказать — не поверят!»

— Вот он где-то здесь должен быть, чертов пансион.

Да уж, пансион почему-то никак не хотел отыскиваться. Вот тут, напротив тофета, должна была находиться автостоянка, за ней — заасфальтированная улочка, магазин, почта… Ничего этого не было! Стояли какие-то скрытые за высокими глинобитными оградами особняки, чуть в стороне ютились убогие хижины, по соседней широкой, ничем не замощенной улице, поднимая пыль, сновали туда-сюда какие-то люди, полуголые, босые, редко кто в сандалиях.

Александр ухватил за руку пробегавшего мимо мальчишку с высоким кувшином за спиной — разносчика воды:

— Эй, гаврош… На рю Виржиль как пройти?

Юный водонос непонятливо заморгал:

— Что, господин?

— На рю Виржиль. Не знаешь? — Саша перешел с французского на «кухонную» латынь.

Мальчишка все равно не понял, и Саша махнул рукой.

Ощущение дежавю нахлынуло на него вдруг с необычайной силой. Все это — древний город, крепостные стены, маячивший вдалеке амфитеатр — молодой человек уже видел, когда его и Ингульфа привез в лодке продавший их на рынке толстяк Именно сюда и привез. Карфаген? Древний Карфаген? Четыреста тридцать восьмой год, если верить старику-антиквару? Неужели это правда?!

Александр, как и любой другой нормальный, находящийся в здравом уме человек, не мог поверить в подобное. Да, вокруг не было ни автомобилей, ни рекламных вывесок, никаких других примет цивилизации, но, может быть, это только здесь? Вот еще чуть-чуть пройти, и будет железная дорога, а потом стоянка такси. Вон там, за углом… Чу! Ну, вот опять — пронзительный сигнал локомотива! Скорее туда, убедиться наверняка, иначе можно сойти с ума…

Не говоря ни слова, молодой человек вдруг бросился на крик, бегом, едва не споткнувшись, завернул за угол…

Слон!

Это был слон!

Серый, устрашающе огромный, с желтыми заскорузлыми бивнями и развевающимися ушами, с хоботом! И вместе с тем какой-то обыденный, покрытый желтоватой пылью. На спине животного было укреплено нечто вроде беседки, в которой сидели двое смуглых парней в сверкающих касках… Или в шлемах? Один был голый по пояс, на втором имелись какие-то латы, похожие на древний римский доспех — лорика сегментата. Кто эти люди? Циркачи? Каскадеры? А может быть, здесь просто снимают очередной фильм? Тогда где камера? Где режиссер, осветители, ассистенты, актеры, наконец? Где?

— Никогда не видел слона? — спросил подошедший Ингульф, — А я видел, и не один раз. Вообще-то, справиться с ними довольно просто — надо лишь создать панику, и это чудище запросто потопчет своих. Так когда-то поступил Вульфард, хевдинг асдингов. Местные римляне бросили на него слонов… Собаки! Ведь сами же сначала и позвали, их правитель Бонифаций пригласил нас, вандалов. А также еще и аланов. Сам император признал нас! И вот послали слонов, думали, нанесли удар, подло, исподтишка…

Александр удивленно посмотрел на подростка: тот что-то слишком уж разговорился. Правда, не по делу — хевдинги, вандалы, император. Мания величия у пацана?

Или… или все так, как он говорит? Ингульф действительно вандал, юный воин, угодивший в плен? Тогда что же, выходит, антиквар прав?! Быть такого не может, потому что не может быть никогда! Они все тут сбрендили. Придурки.

— Ты, кажется, говорил про какой-то постоялый дюр, хевдинг? — негромко напомнил Ингульф — Мол, у тебя там знакомый хозяин. Так, может, у него найдется для нас кувшин воды и какая-нибудь еда?

— Ты прав, дружище, — Саша отвлекся от нахлынувших мыслей — Я бы тоже сейчас чего-нибудь съел. И выпил. Боюсь только, знакомых мне здесь не найти. Все так изменилось… Эй, месье Бади, что вы на это скажете?

— Насчет чего?

— Насчет поесть и выпить. Можно ли нам рассчитывать на какую-то благотворительность? Нет? Так я и думал. Тогда надо что-нибудь продать на местном блошином рынке. А что мы можем продать? Ты что смеешься, Ингульф? Вот твое копье и продадим… и мое. Оба наконечника. Ну-ка, месье Бади, оцените опытным взглядом — сколько за них дадут?

— Сколько? — Антиквар недоуменно скривился, — Вообще-то, это хорошая бронза…

— По пять евро за штуку дадут? Ну, хотя бы по три? Или что тут у них, не евро — динары. Ну, что встали? Пошли поищем толкучку.

Рынок нашелся быстро, первый же водонос указал дорогу. Торговали там всем — какими-то горшками, кувшинами, золотыми и серебряными блюдами, украшениями, самой разнообразной едой… Странно, но ворованных мобильников нигде видно не было. Опасались полиции?

Отыскав антикварно-оружейный ряд: римские мечи, круглые и овальные щиты, шлемы, доспехи, — Саша предложил торговцу наконечники копий. Хорошо, не выкинули их, заткнули за пояса в надежде, что пригодятся. Вот и пригодились.

Торговец, тучный кривоносый арба или бербер, поначалу скривился и показал один палец. Александр не очень-то любил торговаться, да и, честно сказать, не умел. А вот Ингульфу, похоже, это дело нравилось. Он и вступил, сразу показав обе пятерни — десять.

— Децим? — Торговец презрительно сплюнул, — Так они же старые, эти ваши наконечники, к тому же медные, мягкие. Никто такое оружие не купит!

— И вовсе они не медные, — усмехнулся юный вандал, — Бронза! Очень хорошая закаленная бронза.

— Ну бронза. Было бы железо — был бы и разговор.

— И просим мы немного — всего восемь денариев. Маленьких серебряных денариев…

— Уйди с моих глаз, парень!

— Ну, хорошо — семь.

— Три! И ни монетки больше!

Сошлись на четырех, и на эту сумму, в пересчете на еду оказавшейся не такой уж и маленькой, начали шиковать в ближайшей таверне. Накупили жареной на вертеле рыбы, каких-то пирожков, сильно перченного мяса, овощей, три… нет, потом — и четыре — кувшина вина, очень даже неплохого вина, терпкого, красного, чем-то напоминающего хорошее «бордо» урожая девяносто восьмого года.

Насытившись, Саша наконец-то осмотрелся по сторонам: кроме трех беглецов в небольшом полуподвальчике, уютном, прохладном и неожиданно чистом, находилось еще с десяток человек весьма живописного вида, матросов или даже актеров. Кто-то был в сандалиях, кто-то бос, кто-то — в длинных футболках без всякой рекламы, типа древних туник, а кто и в жилетках из козьих шкур, наброшенных прямо на голое тело. А сколько было украшений! Браслеты, цепочки, серьги! Чернобородые, горбоносые, смуглые обладатели всех этих сокровищ чем-то напоминали пиратов. Им бы еще песню спеть, — «Йо-хо- хо! И бутылка рому!»

— Ну? — сыто рыгнул Ингульф, — Как вам здесь нравится? Мне так очень. Так бы никуда и не уходил.

Александр ухмыльнулся:

— Ага, не уходил… А деньги? Копья мы проели, и дальше что? Вообще, не знал, что здесь в ходу антикварные монетки. Надо было б хоть одну оставить, на сувенир, как вы считаете, месье Бади?

Антиквар ничего не ответил, лишь хмуро отмахнулся. И что он все хмурится? Будто даже не рад.

— Сидели бы себе спокойно на вилле, — наклонив голову, тихо пробормотал старик — Ну, раз не вышло, надо искать другое убежище…

— Убежище? — Саша поднял глаза. — О чем вы говорите, месье Бади? Уже не хотите возвращаться в свой Сус?

Антиквар прищурил глаза, — Я уже устал вам говорить, Александр, — этот мир не наш. Мы в нем незваные гости. И было бы лучше получить хоть какое-то прибежище… Монастырь — вовсе не худший вариант!

Александр обернулся, перехватив устремленный куда-то взгляд старика. В таверну как раз вошли люди в длинных черных хламидах, многие — седобородые, с покрытыми морщинами лицами. Двое — явно берберы, остальные европейского типа, разве что слишком уж смуглые. Так и сам Саша, и Ингульф, да и месье Бади тоже загорели и не слишком-то отличались от местных.

— Отче наш! — Перед началом скромной трапезы вошедшие громко читали молитвы.

Антиквар оказался прав — монахи!

Помолившись, уселись.

— Да поможет вам Иисус, — обернулся к странникам месье Бади, — Далеко ли держите путь?

— Идем на юг, в пустынь к Ливийским болотам, — вежливо и неторопливо отозвался благообразный старик, крепкий, плечистый, с окладистой седой бородой, — Здесь много сторонников Ария, а мы ревнители истинной веры.

— Мы тоже признаем единосущную Троицу! — обрадованно проговорил антиквар, — Ищем пристанища, где можно было бы спокойно собраться с мыслями, помолиться в тишине…

— А вы кто такие, позвольте узнать? — Монах прищурил глаза, неожиданно светлые, серые или голубые.

— Мы? Тоже странники. Философы, — Месье Бади улыбнулся как можно приветливее.

— Ты, может быть, и философ, мил человек, — улыбнулся монах. Похоже, он был среди братьев главным — остальные держались скромно и в разговор не вступали — А вот твои друзья, не в обиду будет сказано… Впрочем, зачем обижать подозрениями добрых людей? Если вы хотите пойти с нами, что ж, пусть так, возражать не станем. Но имейте в виду, монастырь — это не таверна с веселыми девками, а место служения Господу. Там надобно молиться и работать. Работать для того, чтобы выжить, а это даже в оазисе тяжкий труд. Вы готовы к нему?

— Готовы, готовы, отче! — К большому удивлению Саши и Ингульфа, старик умильно сложил руки на груди и чуть было не разрыдался, — Наконец- то! Наконец-то мы обретем пристанище в этом злобном и неуютном мире. Пристанище среди святой братии — молиться и работать в тиши, что может быть лучше? Отче! Как я рад, что повстречал вас… Нет, это вовсе не случайная встреча, а провидение Божие! Да-да, именно так! О, отче…

— Меня зовут отец Филарет, — Монах улыбнулся, показав крепкие зубы, и пристально оглядел Ингульфа и Сашу — Я вижу, вам досталось. Вы тоже хотите пойти с нами в обитель, как ваш товарищ?

— Мы?! — Александр поперхнулся вином.

Уход в монастырь как-то не входил в его жизненные планы, как, судя по выражению лица, и в планы молодого вандала.

Но с другой стороны, эти странствующие монахи могли хоть куда-то вывести. Тем более по пути они наверняка жили за счет подаяния — вот и проблема пропитания решена.

— Я же говорил, мы идем в Нумидию, к Ливийским болотам, — предупредил новоявленных послушников отец Филарет. — Путь будет непрост: повсюду еретики-ариане.

— Ничего. — Месье Бади улыбнулся. — Как-нибудь выберемся, ведь так?

— Все в руках Божьих.

Саша терялся в догадках: это вот они на полном серьезе? Монастырь, еретики, болота какие-то… Сума можно сойти!

— Я в монастырь не пойду, — опустив голову, неожиданно заявил Ингульф, — Что мне там делать? Я воин, а не монах.

— У каждого свой путь, — Отец Филарет пожал плечами, — Мы никого не неволим. Не хотите идти — не идите.

— Нет-нет! — испуганно возразил антиквар. — Я-то как раз пойду. Ну а остальные мои товарищи… Да благословит их Иисус!

— И вас также, — Александр выплеснул из кувшина последние остатки вина, — Удачи, месье Бади. И в самом деле, у каждого своя дорога. Идите в свой монастырь, а мы… Куда пойдем мы, дружище Ингульф?

— Конечно же, встанем под знамена какого-нибудь славного хевдинга! — ничуть не задумываясь, выкрикнул юноша, — Но это до тех пор, пока сам Александр не станет знаменитым морским вождем! Я верю, у нас будет свой корабль!

— Тише, тише, не кричи, — заволновался антиквар, — На нас уже и так оглядываются.

И правда, оглядывались. Впрочем, кое-кто даже встал… Здоровенный детина, косая сажень в плечах, в длинной темно-синей тунике с затейливой вышивкой по подолу и рукавам, в узких коричневых штанах, заправленных в короткие сапоги, при мече в красных узорчатых ножнах, привешенных к такой же роскошной перевязи. Через плечо был небрежно перекинут короткий парчовый плащ, заколотый на правом плече золотой фибулой в виде какого-то фантастического зверя — не то дракона, не то вепря. Мощные запястья парня украшали массивные золотые браслеты, в ушах сверкали серьги, на пальцах — кольца и перстни. Лохматая шевелюра напоминала прическу рокера. Вот еще бы бороду подстричь или сбрить…

Несмотря на бороду, этот человек был молод, лет, наверное, двадцати пяти или чуть старше. Встав, он подошел к столу, за которым сидели беглецы, и, положив руку на плечо Ингульфа, спросил:

— Слышал, вы ищете славного хевдинга?

Саша пожал плечами:

— Может быть. А что?

— Могу вам в этом помочь. Меня зовут Орестус Тибальд, торговец…

— Странное имя, — вскользь заметил Ингульф.

— Ничего странного, — Детина расхохотался, — Орестус — под таким именем меня знают здесь, в Карфагене, как, впрочем, и в Равенне, и в Константинополе. А вот пенители морей называют меня по-другому — Тибальд!

— Ты гот, Тибальд? — прямо спросил юный вандал.

— Да, гот. Но не из тех готов, что поселились в Тарраконской Испании или Бетике. Я вообще не любитель жизни на суше, море — моя стихия, добрый корабль — жилье!

— Не верьте ему, — по-французски зашептал Александру старик-антиквар, — Он пират, самый настоящий пират, это же видно…

— Я сам пират, — неожиданно ухмыльнулся Саша, — По крайней мере, достаточно много изображал пиратов в фильмах.

— Вижу, ваш спутник хочет идти с монахами. — Тибальд (или Орестус) ухмыльнулся в усы, — А вы двое — сильные парни. Зачем вам монастырь? Молодости нужна сила и честь, нужен соленый ветер, а молитвами можно заняться в старости. Если доживете.

— Вот именно! — возмущенно закивал антиквар.

— Садитесь за мой стол, парни. Выпьем за нашу удачу!

Александр с Ингульфом переглянулись: да, каждый сейчас выбирал свой путь. Антиквар Альфред Бади — монастырь, они — свободное дыхание моря.

— Куда все-таки идет твой корабль, Тибальд? — пересев за чужой стол, немедленно поинтересовался Саша.

— Сначала в Гиппон Регий, потом на Сицилию, а дальше — как скажет судьба. Я торговец, а найти сейчас попутный груз ох как непросто. Ну? Идете ко мне на корабль? Он называется «Золотой бык» — самое могучее судно в Гиппоне!

— В матросы вербуешь? А ведь обещал свести с каким-то хевдингом…

— Я сам хевдинг дай бог всякому! — Гулко расхохотавшись, Орестус Тибальд подмигнул трактирщику, — Эй, Илия, а ну, тащи сюда свое лучшее вино.

— Соглашайся, соглашайся! — умоляюще шептал Ингульф, — Неужели мы будем просить подаяние здесь, в Карфагене? Куда лучше быть пенителем морей!

— Ладно, согласны, — Александр махнул рукой и хлопнул нового знакомого по плечу — Но уговариваемся пока только до Сицилии, а там поглядим. Кстати, до Сицилии мы готовы работать бесплатно, только за еду и каюту.

— Хорошо, — немедленно закивал Тибальд — Я так и знал, что мы сговоримся. Хватких парней видно сразу. Эй, Илия! Ну, где там вино?

Они простились с месье Бади, антиквар даже пустил слезу:

— Удачи вам и счастья в этом гнусном мире…

И коротко добавил уже по-французски:

— И все ж таки, я вижу, вы так и не поверили мне, месье Александр. Ни мои слова, ни ваши собственные глаза так и не смогли вас убедить. Жаль. И все же — удачи! Надеюсь, мы еще увидимся.

— Обязательно увидимся!

На прощание обняв антиквара, молодой человек проводил монахов до самого выхода. Ингульф тоже подошел. Так и стояли вдвоем на улице, пока монахи и примкнувший к ним месье Бади не скрылись за углом.

Когда приятели вернулись обратно в таверну, вино уже лилось рекой.

— Пью за наших новых друзей! — подняв к потолку объемистую глиняную кружку, громко возопил Тибальд — За наших новых спутников. Завтра, слышите, уже завтра вы увидите море!

— Море — это хорошо, — ухмыльнулся Саша.

Поскорее добраться на Сицилию. Уж там-то точно есть хоть какая-то цивилизация! Вот только как пробраться туда без документов? Ладно, доплыть бы, а там можно сдаться пограничникам или карабинерам. Же суиз этранже! Же суи рюс!

Александр очнулся утром. Вот именно — очнулся. Прикованным к длинному веслу узкого, низко сидящего в воде судна, идущего сейчас под двумя парусами — на каждой мачте. Голова болела так, что едва не взрывалась. Видать, вчера в вино что-то подсыпали… Подсыпали… Подсыпал! Орестус Тибальд! Чертов торговец! Но кажется, он сдержал свое обещание, пристроил беглецов матросами. Точнее, гребцами, каких тут было — Саша осмотрелся — человек двадцать, и столько же с другого борта.

Весла с длинным вальком-равновесом сейчас аккуратно лежали на специальной палубе для гребцов. Судно довольно ходко шло под парусом и в дополнительном двигателе не нуждалось.

Гребцы… Откуда здесь все эти люди? И почему прикованы? Ведь достаточно повстречать любой пограничный катер или вертолет… Снова какое-то жуткое кино? Историческая реконструкция для богатых туристов? Или все же прав был старик-антиквар и сейчас четыреста тридцать восьмой год?

Нет, слишком уж невероятно.

Стояло раннее утро, солнце едва взошло, и свежий морской ветер холодил плечи. На носу судна был укреплен таран, обитый блестящими металлическими пластинами, на корме виднелась небольшая каморка — каюта. Матросы — или воины — спали прямо на узкой палубе.

Корабль имел метра четыре в ширину и около двадцати пяти — в длину. Косые паруса, весла… И все же он мало походил на классическую галеру, скорее уж на древнее римское или греческое судно — либурну, или, как ее стали именовать чуть позже, галею.

Все это Александр знал со времен службы на знаменитом бриге «Товарищ», интересовался парусным флотом. Это вот узкое, с хищными стремительными обводами судно, на котором сейчас находился молодой человек, явно относилось к классу военных кораблей, никак не к торговым, «круглым» скафам.

Повернув голову, Саша присмотрелся внимательнее: парус на задней мачте — бизани — тоже показался ему немного странным, каким-то несуразно широким, в виде перевернутого основанием вверх треугольника. Именно так выглядел римский парус — акатий. Арабский смотрелся бы куда изящнее. На передней мачте парус был обычный, прямоугольный.

Зачем военному судну косые паруса? Добраться к месту сражения при попутном ветре можно и под прямыми, в крайнем случае на веслах. А вот пиратам косой парус — спасение. Гребцы нужны лишь в сражении или для того, чтобы подкрасться к прибрежному селению в полнейший штиль. Зачем кормить лишних людей, на которых нельзя полностью положиться, ведь кто знает, что может прийти в голову рабу?

Насколько Александр помнил, обычно разбойники-варвары управлялись с веслами сами. Он пригляделся: остальные гребцы не были прикованы. Обычные загорелые парни, многие даже с золотыми браслетами на руках — уж точно не рабы! — спали себе, похрапывали и думать не думали о каком-то там надсмотрщике с длинной плетью в руках, без которого не обходилась ни одна галера, ни одна греческая бирема или триера.

Только один он, Александр Иваныч Петров, был прикован! Вот уж невезуха, черт бы ее побрал. Ну, Тибальд! Купец, говоришь? А больше похож на пирата…

Нет! Нет! Нет! Саша вдруг с ужасом поймал себя на мысли о том, что начал рассуждать в категориях раннего Средневековья или вообще седой древности: пираты, рабы, купцы… Да, скорее всего, этот чертов Тибальд — просто молодой бездельник, достаточно богатый, чтобы иметь свою яхту, выстроенную под древнее судно. Наверняка тут имеется и дизельный двигатель, на всякий случай.

Черт! А где Ингульф? Где этот парень?

Александр как ни старался, а все никак не мог разглядеть юношу среди спящих. Так, может, он — по другому борту, также прикованный к тяжелому веслищу? Знать бы наверняка…

Спереди, с юта, вдруг послышался какой-то звук — кто-то звонко мочился в воду прямо с тарана. Пленник вскинул голову: Тибальд! Орестус Тибальд собственной персоной. Интересно, как настоящее имя этого чертова парня и в каких отношениях он с «Интерполом»?

— Сальве, наута!

Закончив туалет, Тибальд поправил тунику и усмехнулся.

Слово «наута» — «моряк» — он произнес с явной издевкой.

— Как видишь, я выполнил свое обещание.

— Ки эс ту? Ху ар ю? Кто ты?

Александр спросил на трех языках и не получил никакого ответа. То ли Тибальд не знал ни одного из них, то ли просто притворялся, не считая нужным вступать в беседу. А если поговорить с ним на смеси латыни с тем варварским наречием, которому научил Ингульф?

— Сальве, сальве. — Молодой человек улыбнулся, всем своим видом показывая, что ему на все сейчас наплевать: и на кораблик этот, и на ухмыляющегося Тибальда, и на цепь — на все. Наплевать абсолютно! — Что ж ты меня к веслу-то приковал? Боишься, что сбегу?

Александр сплюнул в воду он и не ждал ответа. Однако пират-торговец оказался любителем поболтать.

— Боюсь, — все с той же никак не сползающей ухмылкой кивнул Тибальд, — Я же тебя не знаю. А у меня, между прочим, каждый человек на счету. «Золотого быка» нежелательно перегружать, как, впрочем, и недогружать.

— Понимаю, таран, — с усмешкой кивнул пленник — При перегрузке уйдет под воду, при недогрузе — бесполезно пробьет вражеский фальшборт.

Собеседник удивленно моргнул:

— А ты и в самом деле моряк, парень!

— Зачем мне тебя обманывать?

— Хорошо, хорошо, — Тибальд пригладил растрепавшиеся на ветру волосы, — Посмотрим, как ты покажешь себя в бою.

— Да хорошо покажу, — звякнул цепью Саша. — Что я, сражаться не умею? Да получше многих.

— Ты, я смотрю, смелый парень, — задумчиво произнес торговец-пират, — Если еще и дружок твой таков…

— Таков! Еще и смелее, можно сказать — полный отморозок, на всю голову.

— Кто-кто?

— Храбрый, как черт! Кстати, а где он?

Тибальд усмехнулся:

— По левому борту. Отсыпается, как и ты. Спите, спите. Сегодня к вечеру будет вам работенка!

Захохотав, варвар (нет, просто молодой бездельник-миллионер) повернулся и быстро зашагал к корме.

— Эй, эй, постой, — закричал ему вслед Саша, — Ты не мог бы перекинуть моего дружка на этот борт? А то и поболтать не с кем.

— Поболтаете еще, — на ходу отмахнулся Орестус. — Успеете.

Стало припекать поднявшееся почти в зенит солнце, хоть и не такое жгучее, как летом. Все, кроме нескольких присматривающих за парусами вахтенных, по-прежнему спали. А судно шло себе и шло под парусами-акатиями, на корме трепетал какой-то непонятный вымпел с изображением золотой бычьей головы, над мачтами кричали белокрылые чайки.

Значит, суша рядом… Впрочем, она в этих местах везде рядом. Не Африка, так Италия, Сицилия, Сардиния, какие-нибудь мелкие островки. Здесь вообще людные места и средоточие морских трасс. Однако ни одного кораблика на горизонте, ни одного дымка, даже самолеты не летают. Так, может, их и нет? Если возможно сжатие Вселенной, то почему бы и не быть провалу во времени?

Александр не был таким уж поклонником научной и ненаучной фантастики, так, кое-что читал, а больше смотрел в виде хороших и не очень фильмов. Некоторое представление о машине времени все же имел, опять же, чисто фантастическое. И сейчас от нечего делать принялся вспоминать, а как она, эта машина времени, выглядит?

Первым на ум, конечно же, пришел странный, чем-то похожий на самогонный, аппарат на транзисторах, с разноцветными колбами и змеевиками из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». На втором месте оказалось брутальное авто — изобретение сумасшедшего профессора в картине «Назад в будущее». На третьем — колдовское снадобье, отправившее в наши дни средневекового французского рыцаря в исполнении Жана Рено и его слугу-проходимца Жакуя. На четвертом месте… Но все это было сказочно, совсем ненаучно.

Саша вспомнил про искривление пространства-времени вокруг или вблизи так называемых «черных дыр»…

Черт побери! Судно! То самое странное судно, научно-исследовательский корабль и вырвавшийся из его антенны зеленый луч! И волны с десятиэтажный дом! А после этого — рабство.

Судно! Быть может, именно в нем причина? Если допустить, пусть на несколько минут, что старик-антиквар месье Альфред Бади прав, то все становится вполне логичным. И древние города, и рабство, и вилла, и полнейшее отсутствие каких-либо примет цивилизации — автомобилей, мобильников, рекламы… Господи, неужели правда?!

Если так, то месье Бади, наверное, мог бы кое-что объяснить. Хотя, если б мог, объяснил бы. Так он, Александр, и не спрашивал, наоборот, ухмылялся — не верил! Да кто ж в такое поверит, будучи в здравом уме и твердой памяти?! Провал во времени! Из две тысячи десятого — в четыреста тридцать восьмой год.

Схватившись за голову, молодой человек немного посидел, стараясь ни о чем не думать… Не получалось! Само собой думалось… Почему же раньше не думалось? Ведь вроде бы все было очевидно, особенно в Карфагене. И что? Почему верная мысль — допустим, что она верная, — была с негодованием отброшена Сашей? Да потому что люди привыкли жить в плену собственных предрассудков, часто даже навязанных извне. Если что-то происходящее настолько невероятно, что не укладывается в голове, значит, его и быть не может! Как там у Чехова: не может быть, потому что не может быть никогда. Да и сам Александр всегда был человеком недоверчивым, циничным, быть может, даже чересчур. Верить какому-то сумасшедшему? Да упаси боже! И все же старик, наверное, прав. Господи…

Четыреста тридцать восьмой год! Может ли это оказаться правдой? Но если принять во внимание окружающую среду, где никаких признаков двадцать первого века нет совершенно, то лучше подготовиться заранее… подготовиться к чему? К встрече с варварским миром? Так Саша с ним давно уже встретился, и ничего, не умер. Вот только — опять в рабстве.

Четыреста тридцать восьмой год… Кстати, интересно, как антиквар определил дату? Да легче легкого: спросил у любого, сколько лет прошло от рождения Иисуса Христа. Кстати, нужно спросить, вот хотя бы у соседа — крепкого светловолосого парня со смешными веснушками. Явно не африканец, скорее, швед, германец — варвар! Что там в истории было-то в это время?

Откровенно говоря, Саша мало что из истории помнил. В школе про этот период рассказывали довольно туманно, хорошо хоть к съемкам удалось кое-что почитать. В общем, все сейчас куда-то переселялись, в основном — германские племена: франки, готы, вандалы, лангобарды, бургунды, маркоманы всякие… Вандалы — асдинки и силинги — уже успели пожить в Испании, оставив о себе память в виде названия одной из провинций (Андалусия — «Вандалузия»). Вытесненные вестготами, они подались в римские, плохо управляемые из центра провинции — Мавританию, Цезарею, Нумидию, Африку. Их сюда пригласил римский наместник Африки Бонифаций, надеявшийся с помощью новых федератов справиться с пиратами. Вот и позвал вандалов, аланов, свевов… Пустил лисиц в курятник! Впрочем, не позвал бы — сами бы пришли. Они и так захватили Гиппон Регий, родной город знаменитого раннехристианского философа Августина Блаженного, сочинение которого «О Граде Божьем и Граде земном» Александр почитывал еще в юности, намереваясь куда-нибудь поступить.

Не добрались вандалы только до столицы провинции — Карфагена. Вандалы уже не были просто разрозненными племенами, имелось у них и королевство, и признанный римским императором Валентинианом король. Тот самый Гейзерих, роль которого играли липовый гомосексуалист-суперзвезда Лешенька Стрепов и иногда подменявший его Сашка. Такой вот расклад получается.

Вандалы и все прочие без конца пиратствовали, грабя купеческие суда и прибрежные города и селения. Балеарские острова, Сардиния, Корсика буквально на глазах превращались в пиратские базы. Морские разбойничьи вожди — хевдинги сбивали в волчьи стаи одиночные корабли. Самым отважным из них был король Гейзерих. Ему б еще захватить Карфаген — важнейшую военно-морскую базу и прибрать к рукам тамошний флот… Круче никого бы и не было!

Правда, имелись еще ромеи — Восточная Римская империя, Византия. Эти пока занимались внутренними проблемами: народными восстаниями, переселениями славян и прочим. Звезда Византии по- настоящему вспыхнет лет через сто, при Юстиниане. Да, Рим скоро падет. Правда, и сейчас столица Западной Римской империи вовсе не Рим, а Равенна.

«Да уж…» Александр передернул плечами. Угораздило же попасть в такое неуютное время! Господи, да ведь быть такого не может, потому что не может быть никогда. А вдруг — может? Ведь если поразмыслить, сопоставить факты — именно так все и выходит. Чего ж раньше не размышлял? А некогда было. То рабство, то девчонки, то кухня — когда тут с мыслями собраться?

Сашка вдруг вздрогнул, заметив устремленный на него взгляд — это проснулся сосед, веснушчатый парень со светло-рыжими космами и редковатой бородкой.

— Сальве! — звякнув цепью, вежливо поздоровался пленник — Не скажешь, когда тут выдают вино? Забыл спросить у Тибальда.

— Вино?

Парень нагнулся и, пошарив рукой под низенькой корабельной скамьей — банкой, извлек оттуда початый кувшин, заткнутый тряпичной пробкой. Вытащив тряпку, протянул кувшин Александру:

— На! Только все не пей, оставь мне немного.

— Ну конечно.

Вино по вкусу сильно смахивало на уксус, к тому же еще и теплый, но все лучше, чем ничего. Сделав пару долгих глотков, Саша поблагодарил и вернул кувшин хозяину, припавшему к сосуду с ничуть не меньшей жаждой.

— Ты, я вижу, из новеньких? — Снова протягивая кувшин, парень кивнул на цепь — Это ничего, проявишь себя — снимут. Мы многих местных так набирали, и ничего. Парочка, конечно, сбежала, зато остальные и назад домой не хотят. К чему дрожать перед поганой имперской властью, когда тут — свобода?!

— Ага, свобода, как же, — саркастически хмыкнул молодой человек — Это с цепями-то?

— Ну, ты это, подожди чуток — Незнакомец обиженно хмыкнул, — Не все сразу. Вино будешь еще?

— Так кончилось же!

— Сейчас еще спросим! — Парень повернулся и хлопнул рукой по плечу храпящего соседа, — Эй, Видибальд! Видибальд! Да проснись же! Да-а, чувствую, никак нам его не разбудить. Придется ждать до обеда.

— А когда обед? — заинтересованно спросил Саша.

Варвар посмотрел на небо:

— Скоро.

Потом немного подумал и представился:

— Меня Эрлоином зовут.

— Очень приятно. Александр.

— Ты гот или римлянин?

— Ни то ни другое. Русский. Склавин — слыхал о таких?

— Слыхал… О русах тоже слыхал.

— А ты сам-то кто? И все вы?

— Я — алан, но есть тут и вандалы, и готы, и римляне, и египтяне, кого только нет.

— Понятно, — хмыкнул в усы пленник — Полный пиратский интернационал.

— Что-что?

— Ничего. Говорю, это хорошо, что нас так много.

— Увы, не так много, как хотелось бы, — Эрлоин усмехнулся. — Приходится пополнять свои ряды и таким способом… — Он снова кивнул на цепь.

Вскоре принесли еду, вареные овощи с рыбой, очень даже неплохой, и снова дали вина, на этот раз разбавленного.

Народ вокруг проснулся, ожил. Кто-то ругался, кто-то перекидывался шуточками, а кое-кто остервенело точил меч. По узкой палубе сновали матросы, один из молодых воинов забрался на мачту, уселся на рее, свесив вниз босые ноги, и, приложив руку ко лбу, зорко всматривался вдаль. Складывалось впечатление, будто Тибальд и его люди к чему-то готовились, чего-то ждали. Чего?

Все сомнения пленника рассеялись при виде паруса, показавшегося в синеватой дымке неба и волн у самого горизонта, далеко к югу. Сидевший на мачте парень что-то громко закричал. Кормщик навалился на румпель, поворачивая тяжелое рулевое весло, моряки взялись за шкоты, перехватывая косым парусом ветер. Прямой парус, теперь больше мешающий, был тут же спущен и вместе с мачтой уложен вдоль левого борта. Пираты проделали этот маневр настолько умело и ловко, что, быстро поменяв направление, судно вовсе не потеряло скорости, только шло теперь фордевинд, впритирку к ветру.

Изумрудно-голубые волны вырастали прямо на глазах, и «Золотой бык» взбирался на них, словно на пологие холмы, и, зарываясь тараном в белые шипучие брызги, стремительно скользил вниз, в пучину, чтобы через несколько секунд снова взмыть в гору. Гребцы еще не брались за весла, но были уже наготове, а Саша вдруг ощутил неизвестно откуда идущую радость — настолько захватывающим было это ощущение море, волны, парусное судно. Бриг «Товарищ», конечно, был в разы больше, но все-таки…

Чужие паруса между тем быстро приближались. Вот уже можно рассмотреть корабль — вместительный торговый керкур, отдаленно напоминавший будущие двухмачтовые каракки или каравеллы, только корма его не была такой же высокой.

Присмотревшись, Александр заметил еще и третью мачту, на самом носу Круто наклоненная, она несла еще один квадратный парус. На более поздних судах он назывался блинд, а как здесь? Хотя какая разница? И все же было бы интересно узнать.

Да, насколько помнил Саша, судно такого типа называлось «керкур» и было пригодно и для торговли, и для дальних экспедиций. Две палубы, просторные трюмы, каюты для знатных персон на корме. Этакий морской аристократ…

А галея «Золотой бык» была похожа на волка, подкрадывающегося к добыче быстро, незаметно, словно бы вжимаясь килем в упругие спины волн.

На купеческом судне наконец заметили преследователей. По палубе забегали смешные маленькие фигурки.

— Никуда они от нас не денутся! — крикнул сидевший позади Эрлоин. — Им не взять круто к ветру, а далеко ли они уйдут на веслах?

— Так у них есть и весла? — обернувшись, спросил молодой человек Спросил просто так лишь бы поддержать разговор, в надежде вызнать еще что-нибудь интересное.

— Конечно есть, — тряхнув рыжей шевелюрой, презрительно расхохотался парень, — Римляне повсюду таскают с собой весла: мало ли пригодятся. А вот сейчас не пригодятся! Никак! Клянусь древними богами, тебе несказанно повезло, новичок чувствую, добыча сегодня будет богатой! Давно уже не попадался такой корабль!

— На нем должно быть немало охраны, — остудил собеседника пленник. Или… уже не пленник? Матрос?

— Немало. Но мы же сильнее! И бьемся, как волки! Одинокое судно, даже такое большое, как это, — наша добыча!

Александр непроизвольно поджал губы. С чего бы это одинокому судну так спокойно, без всякого конвоя, фланировать в кишащих пиратами водах? Бери — не хочу! Бесплатный сыр…

— Что ты говоришь, друже?

— Говорю, бесплатный сыр только в мышеловках бывает!

— Хм… что-то я не возьму в толк — а при чем тут сыр?

Да-а… Сашка покачал головой: тяжелый случай.

— Вообще-то, я сыр люблю…

— Я тоже, дружище Эрлоин. Мировой закусон, особенно под красненькое.

На носу судна возник Тибальд. В развевающемся за спиной красном плаще, в чешуйчатых — лорика скуамата — доспехах, в сверкающем округлом шлеме с широким наносником, он напоминал сейчас варяжского ярла.

Часть воинов с мечами и копьями, в таких же доспехах столпились за хевдингом. Другая часть, вооруженная луками, дротиками и абордажными крючьями, укрылась за вывешенными по бортам щитами. Подскакивая на волнах, словно дрожа от нетерпения, «Золотой бык» стремительно приближался к жертве. Вот Тибальд вытащил из ножен меч, обернулся:

— Спустить парус… Весла на воду!

И тотчас же помощник кормщика ударил коротким мечом о звенящий медный диск, задавая темп гребле. Саша чуть замешкался и тут же получил валиком заднего весла в спину — не зевай! Быстро поднялся, ухватил весло за специальную скобу и погрузил в воду одновременно со всеми. Не особенно-то и сложно, греб ведь когда-то на шлюпках, призовые места занимал…

Уфф! Только вот брызги… И волны! И парусный корабль! И снова — щемящая радость!

— Пригнись!

С керкура полетели стрелы. Попасть с качающейся палубы в другой корабль достаточно сложно, но, исполняя команду хевдинга, гребцы разом пригнулись.

Следующего залпа не последовало: «Золотой бык» содрогнулся всем корпусом, врезавшись тяжелым тараном в борт торгового судна. Послышался треск, и, подняв голову, Саша увидел, как Тибальд и последовавшие за ним воины тучей хлынули на керкур.

И в устах разбойников и пенителей моря звучали не христианские молитвы, а имена древних жестоких богов:

— Донар! Водан! Тюр!

С этим кличем разбойники ворвались на палубу несчастного корабля, сокрушая на своем пути все и всех. Стоны раненых, звон мечей и свистящий в ослабевших снастях ветер слились в симфонию боя.

Пленник скосил глаза. Эх! Эрлоин так и рвался в битву, даже вытащил из-за пояса нож. Однако никуда не бежал, как и прочие гребцы. Видать, они должны были еще понадобиться и, зная это, сидели и ждали, держа наготове весла.

С кормы керкура вдруг повалил густой черный дым. Сеча не прекращалась, но видно уже было, что нападавшие теснят купцов и команду, сбрасывая в воду убитых и раненых. Вот уже кто-то принялся рубить мачту устрашающих размеров секирой.

Хевдинг Тибальд появился внезапно — перепрыгнул на ют «Золотого быка» с лицом, черным от копоти и сажи.

— Весла назад!

Тут же зазвенел диск.

Вспенившие волны лопасти весел, подняв буруны, резко бросили судно обратно.

— Разворот! Левый борт — табань!

Развернулись лихо, так никакой шлюпке не удастся.

— Поднять мачты! Паруса на рей!

Это уже распоряжался кормчий, высоченный дядька с худым смуглым лицом и недобрым взглядом. Тибальд давал указания вернувшимся на борт воинам.

Вернулись, впрочем, не все. И почему вернулись? Ведь победа была уже так близка!

Не переставая грести, Александр обернулся: на корме керкура не было видно пламени. Но откуда тогда дым? Густой, черный — откуда? Неправильный вопрос, правильный — зачем? А затем, чтоб подать кому-то условный знак… Кому? А вон они — чужие серые паруса! Уже можно было разглядеть шесть вражеских кораблей, преследующих судно Тибальда. Так вот почему хевдинг вернул своих людей с керкура! Вовремя заметил опасность.

Уйдем? «Золотой бык» — ходкое судно. Но таран наверняка поврежден от удара. Да и пока поднимали мачты и паруса, ловили ветер, потеряли драгоценное время. Задающий темп гребле диск звучал все чаще, вот уже и паруса наполнились ветром, судно пошло ощутимо быстрее. Настолько быстро, что теперь гребцы стали мешать и была получена команда сушить весла. Что Сашка с большим удовольствием и выполнил: запыхался с непривычки. Впрочем, не он один — с Эрлоина пот тоже лил ручьями… или то была соленая морская водица?

— Паруса долой!

Что за нелепость? Что, Орестус Тибальд сошел с ума и хочет принять бой с преследователями?

Так и есть — хочет! Только не с преследователями: впереди показался скалистый остров или мыс, из-за которого, словно почуявшие добычу гиены, выскочили еще три узких приземистых судна, сугубо гребных или тоже с опущенными мачтами.

— Хильперик, мхх, — гнусно выругался Тибальд — Это все его штучки. Нам от них не уйти. К бою! Лучники — на борта. Гребцы — бросить весла.

Вражеские суда уже зажали «Золотой бык» в клещи так, что не вырвешься. Да-а…

Александр усмехнулся: этот лихой пират оказался заложником собственной самонадеянности и, можно даже сказать, глупости. Ну надо же, польстился на одинокое судно. Показали детинушке игрушку, он за ней и побежал! Что ж теперь, погибать по его милости? А похоже, не было иного выхода! Черт…

Сашка снова поймал себя на том, что рассуждает сейчас в категориях того времени, о котором говорил антиквар. Четыреста тридцать восьмой год, пираты… А это, видать, конкуренты, и, похоже, не горят желанием договориться.

Пленник повернул голову:

— Что это за суда, Эрлоин?

— Хильперик— коротко пояснил алан, — Флот Бонифация.

— Ого? — Александр решил показать знакомство с местными реалиями — Что, наместник все ж таки решился показать зубы?

— Наместник — одно… Хильперик… О, этот хитрый черт пестует флот для себя! Говорят, он сильно поссорился с Гейзерихом, королем вандалов. Но я не верю! Впрочем, и те и другие — наши враги. Здесь все враги.

— Да-да, вот именно!

Бросив весло, Эрлоин взобрался на палубу и оглянулся:

— Ну? Что ты тянешь?

— Цепь!

— Цепь? Хевдинг! Хевдинг!

Александр скривился: все понятно — никак нельзя освобождать пленника без санкции отца-командира. Даже в таких экстремальных условиях.

— Тибальд!

Немного покричав, Эрлоин умчался выполнять приказ какого-то хмурого бородача в серебристом шлеме — десятника, или как он там у них назывался. Тибальд тоже был занят подготовкой обороны: расставлял метателей дротиков и лучников. Всяк был занят своим делом, и до пленника не оказалось дела никому. Погибнет, и черт с ним. А погибнуть — раз плюнуть! Не достанет вражеская стрела, так срубит голову меч или пойдешь ко дну вместе с тонущим судном. Или сгоришь в пламени пожарища, если противники решат поджечь «Золотой бык». В общем, хрен редьки не слаще. Четыреста тридцать восьмой год, что поделать?

Между тем вражеские корабли сошлись, сдавили корпус судна Тибальда, третий ударил тараном. А позади поспешали еще шесть галей.

На этот раз военное счастье изменило Тибальду Теперь он уже не атаковал, а защищался. Враги наседали, врываясь на обреченную галею со всех сторон. На носу уже кипела схватка, звенели мечи, раненые и убитые падали в воду, поднимая пенные брызги.

Несколько вражеских воинов в коротких туниках перепрыгнули на постис — брус, к которому крепились уключины. Им навстречу полетели стрелы. Трое со стоном упали в воду, но их сотоварищи все прибывали и прибывали. Сюда же, к постису, к банкам гребцов и сложенным веслам, вылетел, кипя злобой и ненавистью, здоровяк Видибальд — косматый детина с огромной двойной секирой в руках. На первый взгляд не очень-то удобная штука, того и смотри, чтоб не зацепить самого себя, однако в умелых руках — оружие страшной силы. Что и показывал сейчас Видибальд, с воем круша врагов направо и налево:

— У-у-у-у!!! Хэк! Хэк! Да проклянет вас Донар и Святая Дева!

Поначалу все происходившее казалось для впавшего в некий ступор Саши кошмарным сном, чем-то ненастоящим, вроде киносъемок. Вот так же весело звенели мечи, кричали и ругались актеры, каскадеры прыгали с корабля на корабль, некоторые из них, не долетая, с восторгом падали в море. И как славно лилась бутафорская кровь! Александр невольно поискал глазами камеру: может быть, она установлена на каком-нибудь катере, его сейчас не видно… или нет — конечно же, на этом ют скалистом островке, у которого, собственно, и разворачивалось морское сражение.

У-ух!

В очередной раз махнув секирой, Видибальд смахнул с плеч голову опасно приблизившегося врага — молодого светловолосого парня в старых римских доспехах Горячие капли крови окропили лицо пленника, а удивленно улыбающаяся голова, упав на соседнюю банку, подпрыгнула, словно мячик и, перевернувшись, устремила мертвеющий взгляд на застывшего в ужасе Сашу.

Обезглавленное тело, по инерции пробежав метра три, с шумом свалилось в воду. А сеча продолжалась. Никто и внимания не обратил на этот ничем не примечательный эпизод: ну срубили кому-то голову и срубили. Сноровист этот Видибальд, ничего не скажешь, видно, ворожат ему древние боги.

Александр медленно вытер с лица кровь. Чужую кровь. Кровь человека, которому срубили голову вот только что, прямо на глазах.

Еще пара вражеских воинов с длинными однолезвийными мечами-ножами — скрамасаксами — перепрыгнула на «Золотой бык». Один из них оказался совсем рядом с Сашей, ухмыльнулся, взмахнув мечом…

Молодой человек уклонился и, резко нагнувшись, дернул врага за ноги, выбрасывая его за борт. Туда тебе и дорога, собака!

Так-то оно так… Но вот туг их было слишком много, врагов, и Видибальд, похоже, утомился уже махать своей грозной секирой, а кто-то из своих — кажется, Эрлоин — уже лежал, перевалившись через борт, и руки его недвижно свисали в воду. Вот еще один вражина решил достать Александра копьем. Первый раз промахнулся и обозленно занес копье снова: в серых, чуть прищуренных глазах варвара Александр вдруг увидел свою близкую смерть. Увидел и закричал:

— Цепь! Видибальд! Цепь!

Видибальд оглянулся, метнул секиру и тут же выхватил из ножен меч, отбиваясь от наседавших врагов.

Копьеносец с пробитой головой повалился на Сашу, разбрызгивая вокруг мозги пополам с белыми осколками черепа и кровью. Что и говорить, секира — оружие мощное! И шлем не помог, развалился надвое. Цепь! Господи… Цепь!

— Рус, ты жив?

С секирой — на этот раз одинарной — в руке прыгнул на постис рыжеватый воин с непокрытой окровавленой головой. Эрлоин!

— А ну-ка!

Просвистев в воздухе, блестящее лезвие секиры с силой воткнулось в скамью, разрубая цепь. Ну наконец-то! Освобожденный пленник обрадованно потер руки, оглянулся. Вот тот валяющийся шагах в пяти меч очень даже подойдет.

Меч оказался как раз по руке, почти что без перекрестья и с маленькой гардой — типичная римская спата. Перед Сашей очутились вдруг сразу двое: здоровый молодой воин и безусый, еще совсем мальчишка. Убрать кожаные, с нашитыми бляшками панцири и плащи — так получатся совсем обычные парни, этакие хиппи.

«Хиппи» напали сразу вдвоем: один дрался мечом, второй — тот, что помоложе, — коротким копьем. Оп! Молоденький едва не поразил Александра в бок! А второй взмахнул мечом, целя в шею или грудь — Саша-то был голый по пояс, без всяких доспехов.

Еще удар! Кровавая царапина пересекла грудь пленника.

Ах, вы так?!

Молодой человек быстро парировал следующий удар врага и сам перешел в контратаку, подбадривая себя подслушанными у варваров криками:

— До-нар! Bo-дан! Пал-лучи, фашист, гранату!

Удар! Удар! Удар! От встретившихся с жутким скрежетом клинков полетели искры. Отбил! Еще удар… А теперь — уколоть, конец лезвия острый.

Резко выбросив руку вперед, Александр поразил противника в ногу чуть выше колена!

Пусть пока так…

Черт!

Никак нельзя было забывать о том, что с копьем.

Саша едва успел уклониться от направленного прямо в грудь острия. Уклонился и, пользуясь тем, что меченосец несколько поумерил свой пыл, перехватил свободной рукой копье, дернул и, подставив клинок, насадил молодого на меч, словно кусок мяса на шампур. Ударил в пах, не защищенный коротким панцирем. Парнишка побледнел, выкатил глаза и, захватав ртом воздух, выпустил копье из рук.

Спихнув его ногой в море, Александр высвободил меч и отбил летящий удар. Второй, недобитый, все еще злобствовал… Господи! Врагов было слишком много!

Взмахнув окровавленным мечом, молодой человек бросился на палубу, к правому борту Может быть, удастся спасти Ингульфа. Небось сидит сейчас на цепи, бедолага.

Вокруг ширилась сеча: мелькали мечи, секиры и копья, свистели стрелы и дротики и раненые, стеная, падали под ноги дерущихся или летели в воду. Звон. Крики. Проклятия.

Наперерез Саше ринулся молодой воин с дротиком, растрепанный, голый по пояс. Александр взмахнул мечом… и едва успел убрать лезвие.

— Ингульф! Ты?

— Рус?! Дружище!

— Ты свободен?!

— Как и ты… Повсюду враги, Александр. Так умрем же с честью!

— Умрем? А не рановато ли?

При других обстоятельствах Саша бы хорошенько подумал, стоило ли ввязываться в драку на стороне заведомо проигрывавших пиратов. В конце концов, тот же Орестус Тибальд ему не сват, не брат и не друг. Так какая разница, за кого биться — за Тибальда или за этого… как его… Хильперика?

Отбив вражеский наскок, Саша уперся спиной в мачту, чувствуя рядом с собой горячий локоть Ингульфа. Этот парень собирался стоять насмерть, оп! Вот ударил копьем… нападающий упал, зажимая окровавленную шею. Умереть с честью — это тоже выход. Но… «Умирать нам рановато, есть у нас еще дома дела!»

Мачта! Ее так и не успели убрать перед боем.

Александр повернул голову:

— А ну-ка, Ингульф, давай-ка наверх. Осмотримся.

— Наверх? Но…

Еще двое противников, потрясая секирами, бежали прямо на приятелей.

— Лезь! А я уж как-нибудь с ними справлюсь.

С рычанием метнув копье, подросток ловко полез на мачту.

Молодец! Не спрашивал зачем, просто подчинился старшему другу. Доверяет. Ну, хоть кто-то…

Брошенное парнем копье неожиданно для Саши сослужило хорошую службу, воткнувшись в круглый вражеский щит — красный, с медными, позеленевшими от воды накладками и массивным умбоном. Воин замешкался, вытянул руку, пытаясь перерубить древко. Тут-то Саша его достал — прямиком в шею!

Попал в артерию — фонтаном хлынула кровь, не вызывавшая уже совершенно никаких эмоций. Тут везде кровь. Вся палуба — скользкая.

Со вторым врагом тоже повезло: тот поскользнулся на чьих-то сизых кишках, лопнувших с мерзким хлюпающим звуком. Сразу запахло дерьмом, а растянувшегося на палубе неудачника походя пришиб палицей пробегавший мимо Тибальд.

Еще один вражеский отряд прорвался с левого борта, и побоище вспыхнуло с новой силой.

— Да уж, мы чужие на этом празднике жизни!

Поплевав на руки, Саша задумался: куда бы пристроить меч, вдруг еще сгодится? Наклонился, снял с лежащего рядом трупа пояс. Очень хорошо! Как раз впору пришелся. Молодой человек приосанился:

— Ну ты, Сашка, и мародер!

Сунул за пояс меч и снова поплевал на руки и, оглянувшись по сторонам, быстро полез на мачту. Это оказалось не таким уж и трудным делом — на мачте были устроены специальные выемки, чтобы легче было подниматься вахтенному или впередсмотрящему Через пару секунд молодой человек уже сидел на небольшом насесте. Не очень удобно и тесновато вдвоем, но здесь можно осмотреться.

Хорошо было видно, как бьющиеся, словно львы, люди Тибальда теснят врагов с корабля. Сам хевдинг в красном плаще умело орудовал дубинкой, время от времени останавливаясь и отдавая какие-то распоряжения лучникам. Те осыпали пытавшихся перебраться на «Золотой бык» врагов градом стрел.

Если бы не те шесть уже подходивших судов, военное счастье бы непременно склонилось на сторону Тибальда. А они быстро приближались, пожалуй, даже слишком быстро. Сколько времени прошло с момента освобождения Саши? Минут семь, вряд ли больше. А казалось, что целая жизнь. Нет, если бы не эти суда, у пиратов Орестуса Тибальда, конечно же, был бы хороший шанс.

Ветер… Ишь как дует, даже холодно стало!

Александр поднял глаза, с тревогой посмотрев на бегущие по небу тучи. Ну вот, еще только бури и не хватало!

— Кормщик, похоже, убит, — кивнув вниз, громко промолвил Ингульф, стараясь перекричать усиливавшийся ветер.

А он нес все корабли прямо на скалы!

Между Сциллой и Харибдой — кажется, так?

— Ингульф, ты про Одиссея слышал?

— Про хитрого грека? — Юноша рассмеялся — Слышал. А при чем тут он?

— Да так, ситуация уж больно похожа. Такая же поганая.

Всмотревшись в приближающийся берег, в черные, окруженные грязно-белыми бурунами скалы, Саша вдруг заметил сразу за скалами бухточку, вполне даже тихую и спокойную. Ну, бухточка… и что? Нет, это просто безумие! И на хорошей моторной яхте туда вряд ли пройдешь, а уж на этой посудине… Хотя «Золотой бык» — крепкое, верткое судно, а треугольный акатий хорошо ловит ветер. Вот если его поставить на переднюю мачту! Просто взять рей и перетащить…

Молодой человек опустил глаза вниз, на палубу. Ха!

— А ведь наша взяла! — довольно расхохотался Ингульф, — Нет, ну ты взгляни только, друже, на этих трусов!

Он кивнул на корабли противника, отошедшие в стороны. Однако вражины были расчетливы и сейчас просто дожидались подмоги. Воинской удаче Орестуса Тибальда осталось доживать последние минуты. И это, похоже, понимали все, но собирались не сдаваться, а умереть сражаясь, весело, со славой и честью!

Многие — тот же здоровяк Видибальд, Эрлоин, еще какие-то молодые парни — понимая это, шутили, смеялись, всем своим видом выказывая презрение врагам и неминуемой гибели. Здорово держатся! Эту бы энергию да в мирных целях.

— Вниз!

Александр, а следом за ним и Ингульф быстро спустились на палубу и бросились на ют, к Тибальду.

— А, вы еще живы? — удивился тот, и добродушная улыбка осветила на миг его жестокое, с окровавленной бородой лицо. — Я видел, как вы оба сражались! Слава!

— Слава!!! — потрясая оружием, хором откликнулись остальные пираты.

— Рад, что в вас не ошибся, — ухмыльнулся хевдинг — Все, что вам теперь осталось, — умереть с честью.

— У нас, русских, говорят — на миру и смерть красна, — не преминул заметить Саша, — Только, может, нам не стоит так торопиться на тот свет? Поживем еще, на горе врагам?

— На горе врагам! — громыхнув секирой, с хохотом повторил Видибальд, — Клянусь Донаром, хорошо сказано!

— Плохой ты христианин, раз клянешься языческими богами, — Орестус Тибальд издевательски покачал головой, чем вызвал еще один приступ хохота у детинушки Видибальда.

— А я и не говорю, что хороший. Так, молюсь время от времени Иисусу и всем святым. Но ведь и старых богов забывать — не дело!

— Верно сказано! — одобрительно кивнул Эрлоин.

Тибальд отмахнулся:

— Не время для споров. Кажется, ты что-то хотел сказать, Рус?

— Остров! — Александр показал на скалы, — Ветер. Лагуна. Мы можем проскочить под парусом.

— Можем? — Предводитель пиратов задумчиво закусил губу. — А ведь и правда, есть смысл попытаться. Что мы теряем? Лишь глупую гибель. Но наш бедолага кормщик…

— Я много ходил под парусами, — усмехнулся молодой человек, — Просто доверься мне, вождь!

— Командуй!

Тибальд тут же принял решение и, повернувшись к своим, объявил:

— Слушать его, как меня.

— Акатий на переднюю мачту! — быстро распорядился Александр, — Поднять… Воины — на корму Все! Я сказал — все! Нужно максимально облегчить нос. Таран снимается?

— Нет.

— Жаль… Ладно. Пятеро самых дюжих… Тебя тоже касается, Видибальд! На левый шкот. Пятеро — на правый.

— На что?

— Держите вот эти веревки. Будете управлять парусом по моей команде. Ингульф, быстро на ют!

— Куда?

— На нос, черт побери! Увидишь камни — подашь знак рукой. Вы все… Я тоже буду подавать знаки. Если подниму вверх левую руку — тащите левый шкот… ну, вот это веревку… Если правую — правый. Хевдинг! Кто-нибудь управится с рулевым веслом?

— Я сам встану!

— Ну тогда… — Александр улыбнулся, — Как вы там говорите? Да поможет нам Донар и Святая Дева Мария!

Он быстро взобрался на мачту и, усевшись на рее, махнул руками — пираты дружно отпустили шкоты. Парус хлопнул, затрепетал и вот поймал ветер, раздулся, потащив за собой судно все быстрее и быстрее!

Враги недоумевали. Некоторые корабли разворачивались на веслах, никто не поднимал паруса: на море уже начинался самый настоящий шторм. Крутоспинные волны разбрасывали суденышки, словно детские игрушки… А вот — не подставляйте волне борта!

«Золотой бык» мчался на скалы, словно пущенный под откос курьерский поезд!

Каменные громадины стремительно приближались, острые, словно зубы сказочного дракона. В снастях свистел ветер, еще больше усилившийся и едва не срывавший Александра с мачты. Огромные волны угрожающе выгибали свои покатые спины, в любую секунду грозя разбить корабль о скалы. А между ними был проход! Кипел, исходил брызгами, и можно было пройти, успеть, прыгнуть на гребень волны… Только б не промахнуться.

Стоявший на носу Ингульф, вынырнув из тучи брызг, поднял левую руку — камни! Сашка на мачте повторил его жест, пираты послушно натянули шкот, и судно пошло вправо, благополучно минуя опасность. Теперь правую руку — вверх! Резко вскинуть, как в нацистском приветствии, только выше.

Вот она, волна. Успеть, успеть… Ну! Дуй же, дуй, ветер!

Лишь бы не треснула мачта!

Александр вздрогнул, услыхав треск. Нет, трещала не мачта, а корпус судна. Видать, зацепил-таки камень. Но волна, огромная, шипящая и злая, вынесла на своей спине «Золотой бык», буквально втянула в лагуну.

И сразу стало тихо. Спокойно. Лишь крупная рябь раскачивала кораблик да где-то высоко, в скалах, яростно свистел ветер. Саша соскользнул с мачты на палубу:

— Парус долой! Все на весла!

И, устало опустившись на мокрые от крови доски, грустно опустил голову.

Четыреста тридцать восьмой год. Похоже, это и в самом деле оказалось правдой!

Глава 11

Осень 438 года

Средиземное море

Дождь

Ночь

Волны

…И в путь желанный понес дружину морской дорогой конь пеногрудый с попутным ветром.

«Беовульф»

У них оставалось очень мало времени для того, чтобы починить корабль и попытаться уйти от погони, а что она будет, никто из спасшихся пиратов не сомневался. Шторм скоро закончится, и преследователи войдут в лагуну… Значит, надо перекрыть им вход, а как? Поставить по краям узкого пролива лучников? И что? Враги просто укроются от обстрела за повешенными вдоль бортов щитами. Нет, это не выход.

Нужно было срочно придумать что-то другое, что-то такое, необычное, что давало бы возможность спастись, ведь, по сути, незадачливые пираты Орестуса Тибальда получили лишь временную передышку. Хотя шторм вполне мог затянуться, ведь стоял уже октябрь, месяц, так сказать, «сомнительного мореплавания». Если верить Ингульфу, именно так называли этот сезон римляне… никогда, впрочем, не являвшиеся хорошими мореходами. Все их морские победы — это обычный абордажный бой, преимущество легионов, а не судов.

Выставив охранение у пролива, люди Тибальда развели на берегу костер и, набрав из ручья воды, варили в котелке вяленое мясо. По небу бежали низкие сизо-голубоватые тучи, иногда проливавшиеся теплым дождем. Александр был даже рад подобному душу, подставлял тугим струям лицо, словно старался смыть с себя кровь врагов.

— Я говорю, у этих трусов римлян сезон мореплавания уже закончился, — Подошедший Ингульф уселся рядом на камень.

Хоть один родной человек… Александр уже воспринимал парнишку словно младшего брата.

— Римляне плавают только от восхода Плеяд до восхода Арктура, — К удивлению Саши, «братец Ингульф» показывал недюжинные для варвара знания в области навигации. — То есть с конца весны и до середины осени, — потянувшись, уточнил парень — С середины ноября по середину марта они вообще стараются не выходить в море.

— Значит, скоро мы останемся без добычи! — ухмыльнулся Саша. — До начала весны некого будет грабить!

— Как это некого? — Подросток удивленно моргнул, — А прибрежные города?

— Города?!

— Ну ладно, селения.

— А много ли добычи можно взять в нищих рыбацких деревнях? — Саша нахмурился: не очень-то ему нравилась идея грабить и убивать ни в чем не повинных людей. А ведь к тому все и шло, похоже.

— Добычи мало, — согласно кивнул Ингульф. — Но там можно взять рабов!

Рабов… Вот и поговори с ним! И этот еще из самых лучших. Прямой, добрый и честный парень. Только варвар. Вандал, одно слово.

Четыреста тридцать восьмой год, однако!

Саша уже убедился в верности своих подозрений: проверил дату, спросив сразу у нескольких. Детинушка Видибальд ответить затруднился, а вот Эрлоин назвал дату сразу, не раздумывая, — именно четыреста тридцать восемь лет и прошло с момента рождения Иисуса Христа.

— Гляди-ко! — удивился Александр, — Ты прямо этот… вундеркинд, во!

— Просто я собирался принять монашество, — потупив глаза, скромно признался парень.

— Монашество?! А что не принял? Из монастыря выгнали?

— Выгнали, — Моргнув, Эрлоин неожиданно улыбнулся, — А я всего-навсего выбил зубы одному монаху: много из себя строил. А когда уходил, поджег монастырь.

— Поджег монастырь?!

— Ну чтоб помнили, чтоб знали… Ух, как лихо горело!

Общаться дальше с подобным святотатцем Александру что-то враз расхотелось. Ему вообще сейчас хотелось просто побыть одному, подумать о жизни, о том, как выжить, чем заняться в этом жутком молодом мире. Ведь не в разбойники же идти, право слово! А что тогда?

Наверное, прав был старик-антиквар Альфред Бади: ушел себе в монастырь, и никаких забот. И крыта над головой, и пища, в том числе и духовная. Черт! Не надо было расставаться с антикваром! Все же единственный человек оттуда… Черт побери, ну и бред!

В какой же монастырь подался старик? И не вспомнить. Может, Ингульф знает?

— На юг они пошли, те монахи — «Младший братец» задумчиво взъерошил затылок — Может, в Нумидию, может, дальше, в пустыню, а может — и в Триполитанию.

Обязательно надо отыскать месье Бади! Впрочем, на кой хрен? Старик трусоват, занудлив. Пусть себе сидит в своем монастыре, молится.

— Что будем делать, вождь? — Собравшись с мыслями, Александр подошел к Тибальду.

Хевдинг сидел у костра среди соратников, задумчиво потягивая еще остававшееся вино.

Эрлоин посмотрел на небо:

— Шторм продлится всю ночь, а вот что будет утром, не знает никто. Может быть, будет ясно, и тогда…

— У нас есть целая ночь! — Поправив съехавший с плеча плащ изодранный и кровавый, предводитель разбойников неожиданно улыбнулся, — Так что же вы сидите? За работу! Вперед! Надо починить корабль, а дальше… Рус, Ингульф, Эрлоин! Пройдитесь-ка по бережку, осмотритесь.

— Сделаем, вождь! — встрепенувшись, хором отозвались все трое.

Глотнули вина и ушли в дождь. Серая мгла, быстро темнеющее небо окутывали весь островок туманными мглистыми сумерками, хотя до вечера было еще далеко. Дождь то кончался, то вновь припускал с новой силой, однако голубых лоскутков в небе постепенно становилось все больше.

Тибальд оказался прав — у загнанных в ловушку пиратов имелась только одна ночь, что еще раз подтвердил проворно забравшийся на вершину высокой скалы Ингульф. Осмотрелся, склонился вниз, крикнул:

— Они там! Корабли Хильперика стоят с подветренной стороны.

Ну конечно, куда же им еще деться? В шторм-то им не подойти к берегу, а вот утром будет видно.

Посланцы хевдинга обследовали весь остров довольно быстро. Он был небольшим, управились часа за полтора. Скалы, галечный пляж, лагуна, небольшая рощица раскидистой средиземноморской сосны, орешник. На скалах имелось множество птичьих гнезд, в ручье должна была водиться рыба, так что, если бы пришлось здесь задержаться надолго, пиратам не грозила бы голодная смерть. Если б пришлось задержаться… Кто б только позволил?!

Уязвленный Хильперик наверняка не собирался так просто сдаваться. Когда разведчики вернулись, уже стемнело и в небе зажглись огоньки… Нет, не в небе, на скалах, в кустах… Слишком яркие, слишком низко, чтобы быть звездами… Светлячки!

— Светлячки… — негромко произнес Александр. — Вот что, парни. На корабле найдутся корзины или мешки?

— Найдутся.

— Тогда наловите их… Ну, вот этих самых, светящихся…

— Но…

— А с Тибальдом я сейчас поговорю.

Услыхав предложенный недавно освобожденным пленником план, Орестус Тибальд сначала расхохотался, а потом призадумался. Подозвав какого-то высокого воина, поинтересовался, насколько затянется ремонт судна, и, получив ответ, удовлетворенно кивнул.

Ремонтники уже зажгли факелы и теперь деловито стучали топорами. Двое ныряльщиков заводили под дно концы крепких канатов, стягивая треснувший ют. Уйти бы хоть так, а потом можно будет отремонтироваться как следует.

— Кто пойдет? — поджав губы, негромко поинтересовался хевдинг, — Опасное дело: камни скользкие, волны бушуют…

— Я пойду, — быстро кивнул Александр.

— И я! — Ингульф встал рядом.

Рыжий Эрлоин улыбнулся:

— И я, пожалуй, тоже. Клянусь Иисусом Христом и Тюром — это дело как раз по мне!

— Тогда да поможет вам Иисус и все наши древние боги!

Все трое вернулись уже ближе к ночи, мокрые, Усталые, но довольные, а самое главное — с чувством исполненного долга. Снова пошел дождь, но сквозь прорехи черных бархатных облаков там и сям уже проблескивали желтые холодные звезды.

Что и говорить, погода благоприятствовала задуманному.

Поднявшись на корабль, хевдинг взмахнул рукой с зажатой в ней плетенкой, наполненной светлячками. Гребцы взялись за весла, меняя темп гребли по этим световым знакам. Александр взялся за румпель, или как здесь назывался длинный, упирающийся в рулевое весло рычаг, Тибальд стоял рядом, у мачты, а Ингульф пристроился на носу, до боли в глазах вглядываясь в ночную темень.

«Золотой бык» двигался по лагуне мягко и осторожно, как волк, крадущийся к овечьей отаре. Казалось, весла едва касались воды, и судно скользило по волнам, словно гигантский жук-плавунец.

— Влево!

Светлячки в левой руке хевдинга плавно качнулись, и корабль, быстро сработав веслами и рулем, изящно обогнул скалу, на вершине которой, в плетеной корзине, горели точно такие же светляки! Светлячками были помечены все представляющие опасность камни! В этом и заключалась безумная идея Саши… и она срабатывала!

Неслышно вынырнув из лагуны, никем не замеченный «Золотой бык» взял курс в открытое море и, как только небо очистилось от туч, повернул на юг, к Африке. Ветер постепенно стихал, волны становились все меньше и меньше.

На судне подняли оба паруса: квадратный, главный, — велум и треугольный акатий. Корабль резко прибавил ход, но гребцы не отходили от весел, готовые в любой момент исполнить приказ кормчего — Александра.

Небо на востоке светлело, голубело, рыжело. Уже совсем скоро должно было встать солнце. Вот, показалось! Ударило по глазам сверкающим шаром, зажгло мерцающей бирюзой волны, отразилось в шлемах и металлических накладках щитов.

— Ушли! — подойдя к Саше, усмехнулся Тибальд — А ты приносишь нам счастье, Рус!

Глава 12

Осень 439 года

Вандальская Африка

Арника

…Корабль стоит, причаленный к берегу, широкогрудый, на тяжком якоре.

«Беовульф»

Город вставал из воды чудесным голубовато-зеленовато-белым садом. Мощные зубчатые стены, холм с базиликой и цитаделью, красные крыши домов, мраморные колоннады храмов. Порт и сотни кораблей, от совсем уж мелких челнов до огромных грузовых зерновозов, водоизмещением в триста тысяч тонн. Южное косматое солнце пылало над городом сверкающим шаром, гул разноязыкой толпы был слышен даже здесь, у причала.

— Гиппон! — с улыбкой произнес Тибальд — Гиппон Регий! Город короля Гейзериха, столица. Пока столица. Пока не взят Карфаген!

— Он будет взят, я уверен! — ухмыльнулся в рыжие усы Эрлоин, — А в Гиппоне нам некого опасаться, разве только таких же, как мы!

— Что ж, — Хевдинг повел плечом, — В трюмах еще осталось немного серебра, а это что значит, парни?

Это значит — надо сегодня же прокутить все в портовых тавернах! — радостно осклабился здоровяк Видибальд, — Все, до последней монеты! Иначе не видать нам удачи.

— Верно, есть такая примета, — расхохотался Ингульф.

Пираты Тибальда гуляли в портовых тавернах Гиппона три дня, после чего хевдинг сказал: «Хватит пить, пора и делом заняться».

— Сезон мореплавания заканчивается, — собрав опухших от пьянства соратников в одной из харчевен, напомнил Тибальд, — А у нас пока только один корабль, который скоро не сможет вместить всех наших людей. Эрлоин, ты говорил о каких-то лихих парнях?

— Да-да, — приосанился парень, — Мои родичи готовы хоть сейчас влиться в наши ряды. Только свистни!

— Вот видите? А вы пустились в загул! — мягко укорил хевдинг.

Видибальд хохотнул:

— Да не на что особо гулять-то, вождь! Разве что немного расслабиться после всего.

— Некогда расслабляться, — Предводитель шайки нахмурился, поправив на голове серебряный обруч, сдерживающий буйную шевелюру, — Надо искать купцов! И как можно быстрее. Эрлоин, Видибальд, Герульф!

— Да, вождь?

— Пойдете сегодня в порт. Оденетесь в лохмотья, попытаетесь наняться грузчиками, — Хевдинг задумчиво погладил бороду, — Походите так от корабля к кораблю, вызнайте — кто, когда и куда отправляется, какой груз, сколько на борту воинов, ну все, как обычно. Эрлоин — старший. Да-да! Именно Эрлоин! Слишком уж тонкое дело. Вот если б надо было набить кому-нибудь морду, я бы полностью доверил это дело тебе, Видибальд! Так… — Пиратский вождь хлебнул из кубка вина и, утерев рукой усы, продолжил: — Теперь вы… Винегар и все остальные — займитесь наконец кораблем! Все, кроме тебя, Рус. Я заметил, ты умеешь пить, не пьянея, — похвальное качество.

— Просто напитки не те! — Александр ухмыльнулся, — Какое-то кислое винишко — тьфу!

— Поэтому ты и продолжишь пьянствовать на ту толику серебра, что еще осталось.

— А что, у нас еще что-то осталось? — с надеждой в голосе спросил Видибальд, — Клянусь Тюром и всеми древними богами, неплохо было бы…

— У тебя, любезнейший мой, своя задача! — В голосе хевдинга зазвучал металл, — И от того, как ты ее выполнишь, зависит все. Понимаешь?

— Да понимаю, — Детинушка смущенно потупился, — И все же, может, от меня было бы больше толку в напарниках у Руса?

— Ага, — скептически ухмыльнулся Тибальд, — Чтоб вы на пару уничтожили все запасы вина в этом городишке. Нет уж!

— И все же мне нужен напарник, — твердо заявил Александр, — И желательно малопьющий. Ингульф как раз подойдет.

— Хорошо, — Хевдинг согласно кивнул, — Бери парня. Начнете с «Пегой лошади» — это самая большая таверна в порту, вы ее уже знаете.

— Таверна… — Саша поскреб заросший затылок и задал вождю вовсе уж неожиданный на первый взгляд вопрос: — А есть ли в Гиппоне термы?

— Термы? — Пираты озадаченно переглянулись — Ты что же это, дружище, решил предаться разврату по примеру старых римских патрициев?

— Думаю, именно там, в термах, и можно встретить богатых судовладельцев, а не какую-нибудь шушеру из портовых таверн. Ведь среди купцов много римлян, а ты сам говорил, вождь, что в королевстве Гейзериха их не очень-то жалуют. И что же римлянам делать в тавернах — ждать, когда кто-нибудь из вандалов или аланов начистит им морды?

— Да, — согласился хевдинг, — Я давно приметил: ты очень неглупый человек, Александр, хоть, наверное, и эллин.

Саша недовольно поджал губы:

— Сколько раз уже говорить — русский я! Рус!

— А имя у тебя эллинское! Александр — так звали их знаменитого царя, когда-то завоевавшего полмира.

— О ученейший вождь наш! — не выдержав, ухмыльнулся здоровяк Видибальд, — Все-то ты знаешь.

Эрлоин хохотнул:

— Ну про Александра Македонца всякий знает. Разве что кроме тебя, дубинушка ты наша заскорузлая. Ну-ну, не обижайся, дружище!

— Ладно, — Добродушно усмехнувшись, детина поднялся, с шумом задвинув скамью, — Ну так мы пошли, что ли?

— Удачи — Махнув рукой, хевдинг снова повернулся к Саше, — А про термы спросите-ка лучше у служки.

— И то верно — Ингульф тотчас же подозвал пробегавшего мимо трактирщика, — Эй, любезнейший. Не скажешь ли, где в городе термы?

— На виа Сатурналий, ну, так когда-то звалась эта улица. Сейчас там, на площади — базилика Святого Петра. Но и термы остались, хотя епископ уж сколько раз грозился закрыть гнездо порока… — Круглое, лоснящееся от жира и пота лицо хозяина таверны озарилось лукаво-похотливой улыбкой, — Что, господа мои, решили попробовать старых римских развлечений?

— Помыться решили, вот что! — Александр допил остатки вина и, посмотрев на Тибальда, протянул руку, — Прошу выдать серебра на баню.

— Много не дам, — Достав из объемистого кошеля разномастные монеты, хевдинг высыпал их на стол и старательно отсчитал небольшую кучку — Хватит с вас и десяти денариев.

— А на одежду? — Саша вскинул глаза. — Не можем же мы пойти в термы в этаких лохмотьях!

— Ничего, — ухмыльнулся хевдинг — Там все равно все голые ходят.

Термы напарники отыскали сразу, не пришлось долго расспрашивать. Дошли до базилики Святого Петра, а там дорогу показал первый встречный, нищий на паперти. Правда, заглянул в глаза с этакой надеждой — подайте, мол, милостыню. Не подали. Денег и у самих, считай, не было.

В церковь не зашли, ведь оба вовсе не являлись такими уж ревностными христианами: Саша иногда даже считал себя агностиком, а Ингульф был наполовину язычником. Вот в термы сходить — совсем другое дело! И не для разврата, как, вне всяких сомнений, подумали и трактирщик, и нищий, и даже не столько ради дела — просто Саше уж очень хотелось помыться! Когда в последний раз в бане-то был? Нет, конечно, в море купался… но это ж разве мытье? А так, чтоб на полке, да с веником… В термах, конечно, веников нет, но хоть парная имеется. Хорошо Ингульфу: привык ходить грязным, раз в год в речку бултыхнется — и то счастье.

— Говорят, там, в термах, очень много падших женщин, — на ходу фантазировал варвар. — Наверное, есть и молоденькие.

О! И этот туда же.

— Не забывай, парень, мы с тобой не по девкам идем и не купаться — а дело делать, — резко охолонул приятеля Саша.

— Но ведь одно другому не помешает, верно?

Африканский город Гиппон Регий (некоторые произносили — Иппон), будущая Бизерта, родина знаменитого философа Августина Блаженного, к этому времени, правда, уже лет восемь как почившего в бозе, в центре своем имел вид типичного позднеримского поселения с широкими, сходящимися под прямыми углами улицами, акведуком, цистернами для воды, шикарными общественными зданиями с тенистыми портиками, увы, ныне быстро приходившими в полный упадок за неимением «общества», точнее — ввиду его распада. Суровые базилики, большей частью превращенные в церкви, сильно контрастировали с остатками былой римской роскоши — теми же колоннадами портиков, еще оставшимися кое-где статуями, амфитеатром. Гладиаторские бои там, конечно же, давно уже не проводились, в лучшем случае — состязания колесниц.

На бывшей виа Сатурналий кроме базилики Святого Петра располагалось еще множество церквей и даже, как пояснил все тот же нищий, монастырь Святого Луки, как и все восточные монастыри, отличавшийся чрезмерной строгостью устава для послушников и монахов. Собственно говоря, монастырей в Европе еще не было, первый будет основан через несколько десятков лет в Монтекассино святым Бенедиктом.

По пути встречались монахи в черных, надвинутых на глаза капюшонах и подпоясанных простыми веревками рясах, подмастерья, куда-то тащившие длинный деревянный брус, водоносы, громко расхваливающие свой товар, спешащие на рынок служанки с большими корзинами, почтенные матроны в окружении слуг, стайки школяров в коротких туниках. Этот городской район, похоже, был чисто римским, и, завидев двух варваров, прохожие испуганно замолкали и прибавляли шагу. Вандалов Гейзериха здесь побаивались, и вовсе не зря: вели они себя достаточно жестко, почти как завоеватели, которыми, несомненно, и стали бы, ежели б их вовремя не пригласил правитель провинции Бонифаций.

— Чего они нас так боятся? — искренне недоумевал Ингульф.

— Чего? — Александр громко расхохотался, так что и без того испуганные школяры, резко оглянувшись, тут же и разбежались по сторонам, — Ты себя-то со стороны видел?

— Ну…

— Ну? — Саша пригладил волосы и ухмыльнулся, — Хочешь, опишу? Волосы у тебя, друг мой, не стрижены и не чесаны, грязные, сосульками, патлы, туника рваная, тело грязное, черное даже, штаны — слов нет. Башмаки, правда, крепкие, это да. И золоченый пояс, меч в шикарных ножнах, ожерелье на шее. Но вместе с твоей одежонкой это все смотрится, извини меня, как на корове седло. Ладно, не обижайся, я и сам выгляжу ничуть не лучше. Так что, как же нас не бояться, этаких-то немытых чертей? В баню, скорее в баню!

Старые римские термы, неказистые с виду, внутри оказались выше всяких похвал — с просторной раздевалкой, бассейном и прочими помещениями. Стены были украшены мозаикой, а пол кое-где покрыт явно языческого содержания росписями и позолотой.

Ингульф, открыв рот, рассматривал обнаженных наяд и облизывался. Заплатив на входе по три денария, приятели поднялись по широкой лестнице в раздевалку. Вандал таращился во все глаза, теперь уже на статуи. Шепнул даже:

— Слушай, а чего у них все каменные девки голые?

— Для красоты, — ухмыльнулся молодой человек — Разве женское тело не красиво?

— Красиво, — Юный варвар закивал, — Интересно, живые, настоящие девки… они тоже тут голые?

— Боюсь, женские дни тут в другое время.

— Сальве, любезнейшие господа! — выбежал навстречу клиентам служитель — смуглый малый с лысой головой, в длинной тунике, в сандалиях, — Вот ящички для одежды, пожалуйста, раздевайтесь.

— Что, совсем надобно раздеваться? — обернувшись к Саше, озадаченно шепнул Ингульф.

— Совсем, совсем. Ты же в баню пришел!

— А, ладно.

— Вот этот шкафчик нам подойдет.

— Нет, я лучше в том углу разденусь, там потемнее.

— Ну, как знаешь.

Пожав плечами, Александр быстро разоблачился, сунул завалявшуюся в кошеле медную монетку подскочившему чернокожему рабу, чтоб присмотрел не столько за одеждой, сколько за мечом и перевязью, и поискал глазами Ингу