/ Language: Русский / Genre:adv_history,prose_history, / Series: Отряд тайных дел

Московский упырь

Андрей Посняков

Зима 1605 года. Москва замерла в страхе – все чаще находят на улицах истерзанные трупы. На поиски загадочного убийцы брошены лучшие силы Земского двора – «отряд тайных дел». Иван, Митрий и Прохор уже совсем было напали на след, но внезапно все осложнили интриги при дворе Бориса Годунова и происки самозваного царевича Дмитрия, которого многие, слишком многие считают истинным государем…

Андрей Посняков

Московский упырь

Пролог Гулянье

Иногда они устраивают себе… развлечения, например, качаясь на качелях…

Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию

Сентябрь 1604 г. Москва

Ах как взлетали качели! Высоко-высоко, казалось, в самое небо. Замирая на миг в вышине, обваливались вниз так, что сердце сладко замирало в груди, а душа уходила в пятки.

– Сильней, сильней! – кричали толпившиеся внизу девушки и парни, ожидая, когда придет и их черед рвануться в поднебесье.

– Сильней!

Марья скосила глаза и натужно улыбнулась, покрепче ухватившись за прочные, украшенные разноцветными атласными ленточками и осенними цветами веревки.

– Не бойся, Марьюшка! – улыбаясь, закричал Федотка, парнишка лет пятнадцати, с силой раскачивая качель. – Не бойся, дальше неба не улетим!

А Марья и не боялась… то есть, конечно, побаивалась грохнуться с размаху на землю, но вот перспектива оказаться высоко в небе ее почему-то отнюдь не пугала. Наоборот, вот здорово бы было! Оторвавшись от качелей, вознестись, воспарив под облака белокрылой голубкою, оглядеть с высоты всю московскую красотищу – Китай-город, Москву-реку, Кремль с пряничными красавцами соборами и Грановитой палатой. Ну и, конечно, ярмарку, устроенную на берегу реки у самых кремлевских стен. Многочисленные рядки – с яблоками, пирогами, пряниками и прочей вкусной снедью. На торговцев глиняными свистульками, расписными игрушками, бусами, недорогими браслетиками из цветного стекла, на квасников, сбитенщиков, скоморохов – те даже медведя привели, любо-дорого посмотреть!

Везде народ – экое многолюдство – приоделся к празднику, кто побогаче – в кафтанах аксамитовых да парчовых, в бархатных, прошитых золотом ферязях, в алых, зеленых, черевчатых сапогах. Бедный люд тоже старался не отставать – праздник же! – не кафтан, так чистую рубаху с вышивкой надеть, новым цветным кушаком подпоясаться, причесать кудри костяным гребнем, купить на медное пуло пряников да стеклянных бус, да каленых орешков – эх, налетай, девки!

По всему берегу праздник: тут – хоровод, тут – скоморохи с медведями, а там, за пригорком, и вообще костры жгут да в реку сигают – вот непотребство-то! Монаси мимо шли, крестилися да плевались, – язычники, мол, поганые. Однако хоть и злобились, да поделать ничего не могли, сам царь-государь праздник повелел устроить, отвлечь народец московский от совсем уж жутких последних лет, когда жита досыта не было, а в деревнях – да что там в деревнях, в самой Москве-матушке! – на людей охотились, ели. Вот на этом самом торжище, сказывают, и продавали пироги с человечьим мясом! Жуть-то какая, прости, Господи.

Эх! Ухнули качели вниз, ветер всколыхнул, задрал юбку. Девушка зарделась, оглянулась украдкою, – где-то там батюшка, Тимофей Акундинович, кузнец на Москве не из последних? Пять кузниц у батюшки, чего уж, у иного боярина богатств куда меньше, не говоря уж о дворянах да детях боярских. Вот и Марьюшка одета – саян алый на широких лентах, до самого низа мелкими золочеными пуговицами украшенный, рубаха из-под саяна белая, глазам смотреть больно, поверх всего летник шелковый, разноцветными цветами вышитый, на голове шапочка с бисером, в косах русых ленты лазоревые, в цвет глазам. Ничего не скажешь, красива девка – невестушка!

Да и дружок, Федотка, под стать – тоже синеглазый, с кудрями русыми, жаль, молод еще – шестнадцати нету, а так чем не жених? И не из простых, семейство – дворяне московские, правда, вот беда, родней они Марьюшке приходились, и не такой уж дальней. Выходило – Федотка ей троюродный братец. Но вот – ухаживал, браслетец серебряный подарил. Ну и пусть его ухаживает, все одно пока на примете женихов нет. А жаль, пора ведь и замуж, чай, не юница уже Марья – недавно шестнадцать минуло. Пора, пора и семейством обзаводиться, малых детушек заводить – батюшке с матушкой внуков. Ну, уж конечно, родители давненько присматривали женихов, да только так присматривали, как между всеми родителями водится – не столь женихов, сколь их семейство – с голью-шмолью родниться кому ж охота? Дураков нет. Марьюшка тоже не дура, все хорошо понимала и батюшке в таком вопросе не перечила – всех ее подружек так вот замуж повыдавали, по родительскому велению, и ничего уж тут не поделаешь. Да и нужно ли? Родители то, чай, собственной кровиночке не враги, кого попало не посоветуют. А жить в богатстве, в холе да в неге – чего уж лучше? Что же до жениха – да лишь бы не урод страшенный был и не очень старый, а там – стерпится-слюбится, все так живут, из приличных людей, разумеется. Так и Марьюшке жить предстояло – выйти замуж неведомо за кого да затвориться в хоромах, в тереме… Эх, были бы они еще, эти хоромы. Ну, да батюшка сыщет, как не сыскать младшенькой? Уж двух сестриц замуж пристроил, все за хороших людей – один зять разрядного приказу дьяк, второй – скотом да кожами торгует. Вот и для младшей дочки, уж верно, держал батюшка на примете какого-нибудь человечка, а то и не одного. Но пока ничего не говорил, видать, выбирал, думал.

А Федотка… Что Федотка? Тот свободно на усадьбу в гости захаживал, как-никак – родственник. Вообще-то, ничего себе парнишка, только уж больно юн, Марья к нему так и относилась, как к младшему братцу. А уж тот та-ак иногда поглядывал глазищами синими, что – стыдно признаться – в смущенье великом заходилось у девушки сердце. Ну, и подарки вот дарил да на поцелуи напрашивался. Подарки Марьюшка принимала с благосклонностью, а вот целовать себя не дозволяла – девичью честь блюла. Хотя, если подумать, надоело все это – честь там и прочее… Федотка, конечно, не богатырь-красавец, но все же… Правда, уж больно привычен – с издетства на усадьбу к Марье таскается. А может, за него и выйти? Намекнуть батюшке – и что из того, что троюродный братец? Эко дело – седьмая вода на киселе. Зато не противен, наоборот даже…

Марьюшка улыбнулась, и Федотка воссиял, словно новенький ефимок на солнышке. Ка-ак качнул качель от радости – девушка едва удержалась, вскрикнула:

– Ну, потише ж, скаженный! Да и вообще, слезать пора, – чай, и другим покачаться хочется.

Правду молвила девица – другим тоже хотелось, да еще как, вкруг качелей народец молодой так и вился. Едва слезли с Федоткой, тут же качель и заняли, с прибаутками, с посвистом молодецким.

– Ну, куда пойдем? – Раскрасневшийся юноша потуже затянул пояс.

Марья задумалась, порыскала глазами в толпе – сперва бы хорошо отпроситься у батюшки… Где-то он тут должон быть… А вона! У серебряных рядков прохаживается, верно, матушке подарочек выбирает.

– Батюшка, Тимофей Акундинович!

Кузнец – точнее, владелец кузниц – обернулся, одернул немецкого сукна однорядку, пригладил черную с проседью бороду, приосанился, улыбнулся ласково:

– А, это ты, Марьюшка. Как на качелях, не испужалась ли?

– Да нет, батюшка. Наоборот, вовсе там и не страшно, наоборот, весело! Тем более с Федоткой.

Федотка выступил вперед, поклонился:

– Здрав будь, милостивец Тимофей Акундинович.

– Здоровались уже с утра, вьюнош. – Тимофей хохотнул, подозвал сбитенщика: – А ну, налей-ко на всех сбитню!

Напились, вернули сбитенщику стаканы.

– Батюшка, можно мы с Федоткой вдоль реки по бережку прогуляемся?

– Вдоль реки? – Кузнец призадумался, сдвинул на затылок шапку, потом махнул рукой. – А, идите. Только к вечерне не опоздайте. И это… через кострища не прыгайте.

– Да уж не будем!

Схватив замешкавшегося юношу за руку, Марья живо утянула его в толпу – батюшка-то ведь мог и передумать, сказать – иди-ко, дщерь, в терем. А что в тереме-то делать в этакий погожий денек?! Сентябрь месяц уже, а солнышко все по-летнему светит, и трава зелена, и небо сине, а на березках, что росли вдоль реки, лишь кое-где блестели золотистые пряди. Славный денек. И в самом деле, славный.

Немного задержавшись у скоморохов – посмотрели на представление кукольников, – Марья с Федоткой прикупили у разносчика каленых орешков и спустились вниз, к реке. За спиной высились зубчатые стены Кремля, соборы и золотой купол Ивана Великого, впереди, за неширокой рекою, виднелись избы Замоскворечья. Народу на берегу было много – праздник, – пели песни, бегали друг за дружкой, веселились. Радостно было кругом, так и хотелось во весь голос крикнуть: да здравствует царь Борис Федорович!

И все ж неспокойно было на Москве, неспокойно. И глад и мор еще были памятны, еще не насытился город, и по ночам, как и прежде, шалили на улицах лихие воровские ватаги.

– Людно как… – Федотка распахнул кафтан. – И жарко. Слушай, а давай рванем к Чертолью!

– К Чертолью? А не далеко ли?

– Так на лодке ж! – юноша кивнул на середину реки. – Эвон, люди катаются, а мы чем хуже?

– На лодке…

Предложение казалось заманчивым – покататься на лодочке в жаркий день, чего уж лучше? И вправду – во-он народу сколько каталось, ужо наживутся сей день лодочники.

Марьюшка подошла к реке, обернулась:

– Батюшка сказывал, чтоб к вечерне не опоздали.

– Да до вечерни еще у-у-у сколько! – усмехнулся Федотка.

Один из лодочников – шустрый молодой парень с рыжими непокорными вихрами – ходко причал к мосткам:

– Покатаемся, краса-девица?

– Покатаемся, – кивнув, Федотка решительно взял девушку за руку. – До Чертолья сколь стоит?

– Да недорого. Туда и обратно – с «полпирога».

– Держи, – Федотка помог Марьюшке перебраться в лодку, уселся сам и протянул рыжему парню мелкую медную монетину, с ноготь – «мортку» или «полполпирога».

– Ведь на «полпирога» договаривались, – обиженно протянул лодочник.

– Так это задаток, остальное потом… – юноша улыбнулся. – Ты нас там подожди, а мы погуляем. Два «полпирога» заработаешь. Ладно?

– Ну что с вами поделаешь? Ладно. – Рыжий взялся за весла и, ловко выгребя на середину реки, повернул лодку направо, к Чертолью.

Называемый таким образом райончик располагался на самом западе Москвы, у ручья, прозванного Черторыем за свой неукротимый нрав и многочисленные колдобины и грязь вокруг. Там и летом-то было сложно проехать, а в иные времена – осенью и ранней весной – в чертольских лужах запросто мог утонуть и всадник с конем, – по крайней мере, именно такие ходили слухи, а уж всем ясно, что дыма без огня не бывает.

Ласковое солнышко отражалось в голубых водах реки, и теплый ветерок приносил воспоминания о прошедшем лете. Федотка украдкой посмотрелся в воду, пригладил пятернею волосы…

– Красивый, красивый, – к смущенью парня обернулась Марья. Сунула руку за пояс. – На-ко! – протянула Федотке резной гребень из рыбьего зуба. Да такой дивный, узорчатый, в виде чудных цветов и белошерстного северного медведя – ошкуя, державшего в лапах небольшой топорик.

– Это ты… мне?! – Юноша не поверил своим глазам, до того обрадовался.

– Тебе, тебе, – улыбнулась Марья. – Поди, будет теперь, чем кудри чесать!

– Вот не ждал!

– Что, угодила с подарком-то?

– Еще бы… – Федотка вдруг почему-то покраснел, улыбнулся. – Благодарствую, Марьюшка.

– Федор Ерпыхай резал, из новгородских, – словно бы между прочим, девчонка назвала имя модного (и очень недешевого) резчика. – Красивый гребень. На всей Москве у тебя одного такой.

Юноша даже не нашелся, что сказать, порывисто схватил девчонку за руку, наверное, обнял бы, поцеловал, да вот застеснялся лодочника. А тот – рыжая бестия – нахально присвистнул:

– Да уж, баской гребешок!

Как будто его кто-то спрашивал!

Федотка недовольно обернулся:

– А ты давай, греби уже к берегу – эвон, скоро и за город выплывем.

– Как скажешь, господине.

Повернув по плавной дуге, лодка мягко ткнулась носом в болотистый, заросший густыми кустами берег. Рядом виднелись накрытые рогожками стога, а за ними – курные, крытые соломою избы, каменная церковь и – уже ближе к Белому городу – чьи-то хоромы.

Выпрыгнув на берег, Федотка протянул руку девушке.

– Ну и грязища! – осмотревшись, фыркнула Марья. – И зачем только мы сюда приплыли?

Юноша улыбнулся:

– Так ведь в грязищу-то мы не пойдем. Вдоль берега немножко погуляем – и в обрат. Смотри, красиво-то как! Березки, луга, стога…

– «Луга, стога», – придерживая летник передразнила девушка. – Тебе-то хорошо – кафтан короток, а я? Весь саян тут изгваздаю… И летник.

Федотка вмиг взбежал к лугу, обернулся:

– Давай сюда! Тут сухо совсем.

На лугу и впрямь было сухо, и Марьюшка даже прошлась немного к оврагу, тем более что троюродный братец вовсю развлекал ее разными историями, самолично вычитанными в разного рода книжках, начиная от «Азбуковника» и заканчивая скабрезным «Сказанием о звере Китоврасе». Скабрезного, правда, юноша не рассказывал, стеснялся. А жаль… Кто-то из подружек как-то предлагал сию книжицу Марьюшке, почитать, да та отказалась, хоть и любопытно было – страсть. Вдруг да батюшке на глаза «Сказание» сие скабрезное попадется?

Сказав пару слов о «Китоврасе», Федотка перешел на «Четьи-минеи».

– Вот, сказывают, жил когда-то в давние римские времена один святой, Андрей Столпник…

Историю эту Марьюшка знала и без того – правда, святого там звали как-то по-иному, но не суть, все равно, прости Господи, скучища и тощища смертная, лучше б уж о Китоврасе говорил… Девушка так бы и сказала, да тоже постеснялась. Ну его… Не к лицу приличным девицам про такие книжки спрашивать.

– На службишку скоро поступаю, – закончив с литературными примерами, вдруг с гордостью поведал Федотка.

– На службу?! – девушка ахнула. – Вот с этого и надобно было начинать. Ну-ка, ну-ка, сказывай поподробнее!

Юноша важно расчесал волосы дареным гребнем.

– Мне ж, ты знаешь, пятнадцать годков недавно минуло.

– Да знаю, знаю… Я ль тебя не поздравляла?

– Потому – пора и на государеву службу, не то тятенька не вечен – возьмут да отберут поместьице, коли служить не буду.

– А, вон ты почему… – Марьюшка фыркнула. – А я-то думала – горазд мой братец послужить за царя-батюшку да за землю русскую. А он – чтоб поместье не отобрали.

– Ну, ты это… – Федотка явно обиделся, надулся. – Вообще больше ничего говорить не буду.

Ага, не будешь, как же! Уж ежели любопытство в Марье взыграло – все обо всем вытянет, такая!

– Ну, Федотик… – Девчонка обняла парня за плечи. – Ну рассказывай, рассказывай… А на слова мои не смотри – я ведь так просто. Язык-то девичий, знаешь сам, без костей.

– Оно и правда. Ладно, – Федотка быстро оттаял. – Слушай дальше. Так вот, подыскал мне тятенька место в одном важном приказе, под началом князя Андрея Петровича Ртищева, мужа, может, не столь известного, сколь умного и в своем деле вельми сведущего. Так что скоро буду служить и, дай Бог, в стряпчие выбьюсь!

– В стряпчие! – Марьюшка всплеснула руками.

Юноша приосанился:

– А то и держи выше – в стольники!

– Ну, Федотка…

А солнце сияло так ярко, и небо было таким синим, что казалось нарисованным, и хотелось чего-то такого, от чего бы жизнь стала вдруг еще радостнее.

– Марья! – оглядевшись по сторонам, Федотка схватил девчонку за руки. – А помнишь, ты меня поцеловать обещалась?

– Когда это?

– Да тогда. За овином.

– Врешь ты все, ничего я тебе не обещала.

– А вот и обещала! Помнишь, тогда еще батюшка твой, Тимофей Акундинович, тебя так не вовремя в сени позвал?

Девушка прищурилась:

– Отчего ж не вовремя?

– Ага, вспомнила! Обещала ведь.

Марьюшка, конечно, все хорошо помнила, да только виду не показывала – вот еще! А вообще-то, насчет поцелуев она ничего не имела против, как раз наоборот – зело любопытно было. Вот только Федотка понастойчивей оказался б! А то что ж получается – самой навязываться, да?! Не к лицу такое приличной деве. Хотя, да, целоваться-то хочется… Что ж этот Федотка стоит, не мычит, не телится, тюня!

– Ой, не знаю я, что и наобещала…

– Три поцелуя!

– Да неужто три?!

– Три, три! – Юноша улыбнулся, а Марья живо оглянулась вокруг – вроде бы тихо все, безлюдно.

– Ох, Федотка, ты ведь такой приставучий, ровно мед – не отвяжешься. Не знаю, что с тобою и делать. Поцеловать разве что…

– Конечно, поцеловать!

– Коль уж, говоришь, обещала…

– Обещала, обещала…

– Ой, боязно, – Марья вдруг зябко поежилась. – А вдруг да увидит кто? Донесут батюшке…

– Да кто его тут, на Чертолье, знает-то? Да и нет никого кругом.

– Да? А лодочник?

– Так он во-он где, за кустами. – Юноша осмотрелся. – Пойдем вон хоть за ту копну.

Марья ничего не ответила, просто пожала плечами – пойдем. Копна оказалась у самого оврага, мрачного, заросшего ореховыми кустами и жимолостью. За оврагом угадывался яблоневый сад со спелыми, налитыми плодами. Впрочем, нет, скорее всего, это был не сад, а дикие, ничьи заросли, – уж больно неухоженными они выглядели, да и забора никакого не наблюдалось. На Чертолье – и без забора? Ну, ясно, никакой это не сад. Так, сами по себе росли яблоки, ничьи.

Федотка обернулся:

– Хочешь, яблочков нарву?

«Ага, как же, сдались тут твои яблоки! Мы сюда зачем пришли, целоваться или яблоки лопать?» – так вот, ну, или примерно так подумала Марьюшка, однако, конечно же, вслух ничего не сказала, лишь обняла парня за плечи да прижала спиной к старой, росшей рядом с копною березе.

– Ну, – молвила, – так и быть, поцелую, коль обещала. Только ты глаза закрой.

– Ага…

Федотка немедленно зажмурился… и тут же расплылся в счастливой улыбке, ощутив губами жарко-соленый вкус поцелуя.

– Ой, хорошо!

– Хорошо ему… Теперь я глаза закрою…

Так здорово оказалась стоять здесь, у старой березы, целоваться, уже забыв поцелуям счет, а потом и вовсе, сбросив на траву летник, улечься прямо на копну, в пахнущее летом и мятой сено.

А Федотка уже целовал шею, вот уже расстегнул саян… Э, нет! Шалишь, братец. Поцелуи поцелуями, а все остальное… Потом черта с два замуж выйдешь…

– Ты, кажется, обещал яблок нарвать?

– Угу… Обещал… Давай еще поцелую!

– Сначала нарви…

– Сейчас…

Раскрасневшийся Федотка поднялся на ноги и, скинув кафтан, погладил ладонью шею:

– Ух и славно же!

– Беги уж… славно…

Марьюшке и самой, конечно же, тоже было славно, да только вот признаваться в этом она вовсе не собиралась. Вот, пускай, Федотка сбегает за яблоками, охолонет чуток… Потом можно и по новой, лишь бы вечерню не пропустить. А пока… Пока можно и помолиться…

Встав, девушка запахнула саян и перекрестилась на дальнюю колокольню:

– Господи Иисусе…

А хорошо Федотка целуется, интересно, где научился? С дворовыми девками аль в каком вертепе?

– Господи, прости меня, грешницу…

Может, позволить ему весь саян расстегнуть? Ага… этак потом и до рубахи дело дойдет… Ах…

Марьюшка от волнения закусила губу. Ну, где ж этот Федот? Чего-то он долго за яблоками ходит…

Где-то за оврагом замычали коровы. Потом заржала лошадь, истошно залаял пес, за ним – еще один. Вот, кажется, кто-то вскрикнул… Яростно так, с болью… Верно, кого из дворовых хозяин порол на конюшне. Оно конечно, со слугами только так, по строгости, и надо, тем более в нынешние неспокойные времена, когда даже про самого царя говорят, что он и не царь вовсе! А истинный царь – царевич Димитрий, Иоанна Грозного сын, объявился якобы в Литве или в Польше. Господи! Вот уж мысли-то какие крамольные! Крамольнее некуда. Лучше уж о ласках да поцелуях думать. Интересно, чего там Федотка так долго с яблоками возится?

Меж тем уже начало смеркаться. Покрасневшее, словно бы выгоревшее за день солнце скрылось за Чертольскими воротами, протянув от стены и башен длинные черные тени почти до самой стены, отгораживавшей земляной город от белого. Скоро, однако, вечерня… Черт, не заявился бы раньше времени лодочник! И Федот тоже… хорош… «Целоваться, целоваться», а как дошло до дела – так на тебе, в кусты, вернее, за яблоками. И чего так долго ходит? Словно на Скородом отправился, прости, Господи.

Девушка подошла к оврагу, покричала:

– Федо-о-от! Федотий!

Никакого ответа, лишь собаки за Черторыем еще громче залаяли.

– Федо-о-от!

Не откликается. Самой пойти посмотреть? Вон они, яблони, близко. Летник не украдут у копны? Не должны: вроде бы нет никого…

Ловко перебравшись через овраг по узкой тропинке, девушка направилась к яблоням – нет, все-таки это, скорее, был запущенный сад – и вдруг, прямо на тропинке, между деревьями увидала мелкую белеющую вещицу… Марья наклонилась… Костяной гребень с ошкуем! Тот самый, только что подаренный…

– Федоо-о-от!

И страшно стало вдруг, до жима в груди и горле, и чья-то темная, показавшаяся вдруг на миг огромной, тень закрыла небо…

– Э-ге-гей!!! – громко закричал кто-то неподалеку.

И тень исчезла, бесшумно, как морок. А может, и не было никакой тени… Так, показалось…

– Э-гей!!!

Девушка бросилась на крик:

– Кто здесь? Ты, Федотка?

– Нет… Это я, Гермоген. Лодочник.

Взъерошенный рыжий парень с веслом в руках вынырнул из-за кустов:

– Кричу вас, кричу… Сами же говорили – к вечерне успеть. Где отрок-то?

– Сама ищу… Давай-ко покричим вместе.

– Давай.

– Фе-то-о-от! Федотий!

– Может, он уже к лодке пошел?

– Да не должен бы без меня…

– Ну, тогда вон, по тропинке пройдемся, поищем…

– Что ж он не откликается-то, Господи?!

Бугорчатый шар луны уже повис в темнеющем небе медно-кровавым тазом, потихоньку зажигались звезды.

– Постой-ка… – Марья вдруг замедлила шаг. – Ничего тут, на тропинке, не видишь?

– Нет… А что, должен бы?

– Гребешок тут лежал… Красивый такой, белый, с ошкуем…

– С каким еще ошкуем? – недовольно обернулся лодочник.

– Ну, медведь такой, белый…

– Не, не видал… Вон, за теми кустами посмотрим – и к лодке. Да наверняка он давно там уже.

Ринувшись напролом, лодочник деловито захрустел кустами… И тут же выскочил обратно на тропинку с остекленевшим взглядом.

– Там… там… – дрожащим голосом произнес он. – Там…

– Да что там?

– Тебе… тебе лучше не смотреть.

– Нет, пропусти!

Такая уж она была, Марья, дочь кузнецкого старосты Тимофея Анкудинова сына, упрямая – уж если чего захочет, ни за что не отступится! Вмиг смахнула лодочника с пути, наплевав на саян, продралась сквозь колючие заросли…

Она даже не плакала… пока еще не плакала. Просто стояла, не в силах поверить в увиденное.

Ее троюродный братец Федотка лежал на спине, и в немигающих, широко раскрытых глазах его отражались луна и звезды. Исказившееся в гримасе боли и ужаса лицо его даже в лунном свете казалось бледным, а все тело представляло собой сплошное кровавое месиво.

– Господи… – в ужасе промолвила Марьюшка. – Господи… Словно ошкуй порвал… Ошкуй…

Глава 1 Правое ухо царево

Семен Годунов попытался расширить систему сыска в стране.

Р. Г. Скрынников. Россия в начале XVII в. Смута

Январь 1605 г. Москва

– Ну, что стоите, брады уставя?! – ближний родич царя боярин Семен Никитич Годунов прямо-таки дымился от гнева. Черная, чуть тронутая проседью борода его дрожала, толстые губы нехорошо кривились, красный мясистый нос дергался и сопел.

Трое навытяжку стоявших перед боярином юношей – Иван, Прохор и Митрий – обливались потом. И вовсе не потому, что так уж боялись царского родича, просто большая изразцовая печь, занимавшая чуть ли не треть горницы, истекала жаром. Семен Никитич – куратор Земского двора и фактически возглавлявший Боярскую думу, как и царственный брат, любил тепло, зная о том, прислуга топила печи, не жалея ни дров, ни страдавших от невыносимой жары посетителей.

– Ну? – уже потише, но с явным металлом в голосе промолвил боярин. – Что скажете в свое оправдание? Третий растерзанный мертвяк на Москве, – а им хоть бы хны! – Семен Никитич снова повысил голос аж до визгливого крика: – Три мертвяка! Растерзанных! За один только январь месяц! Вы когда душегубца ловить думаете? Или некогда? Что молчите?

– Да мы ловим, – негромко возразил Иван.

Высокий, стройный, с карими чувственными глазами и шевелюрой цвета спелой пшеницы, он отпустил над верхней губой небольшие усишки, а вот бороду еще не успел отрастить, все ж таки неполные девятнадцать лет – рановато для окладистой бородищи, хотя, вот, к примеру, у Прохора борода все же росла, а он был не намного и старше. Окладистая такая, рыжеватая, не особенно-то и красивая на Иванов взгляд, но тем не менее Прохор ею очень гордился, лелеял и холил. Так что выражение «брады уставя», пожалуй, можно было бы отнести лишь к нему одному, если б боярин выражался фактически, а не фигурально. Ну, не было у Ивана никакой бороды, а уж тем более у их третьего приятеля – Митрия, по прозвищу Митька Умник. Тот – худощавый, смуглый, темно-русый, на левой руке родинка около большого пальца – вообще был в компании самым младшим, едва шестнадцать исполнилось. Тоже стоял вот, уткнувшись серыми глазищами в пол, молчал – ну а что тут скажешь? Прав был боярин, кругом прав, как ни крути.

Три трупа за истекшую неделю – это и впрямь не очень-то хорошо, даже по московским меркам, тем более для всей троицы. Ведь парни-то имели к этим мертвякам самое прямое отношение – нет, не убивали, конечно, наоборот: убийц должны были вычислить и найти в самые кратчайшие сроки. Для того и служили в Земском приказе, в самом тайном его отделе, под непосредственным руководством думного дворянина Андрея Петровича Ртищева, старого знакомца ребят еще по французским делам. Он-то и призвал ушлых парней к службе, и весьма благоволил. Приказные же дьяки сию троицу так и прозвали, с насмешкою – «отрядец тайных дел», ну а Митька для благозвучия переиначил в «отряд тайных дел», так и впрямь куда лучше звучало. И в самом деле, сравнить только – «отрядец» или «отряд»?! Что лучше звучит? То-то же.

– И ладно бы черных людишек поубивали, – не обращая никакого внимания на Иванову реплику, продолжал разоряться боярин. – Пес-то бы и с ними… А то ведь – каких людей родичей! Знатных бояр, купцов богатейших… Эх… Да ведь как убили-то препохабно, истерзали всех, яко волчины, Господи, спаси и сохрани!

Семен Никитич мелко перекрестился на висевшие в углу иконы в золотых ризах. Иван тоже хотел было последовать его примеру, но сразу передумал – еще неизвестно, как бы к этому отнесся боярин. Слушок был: третьего дня, после обедни так Семен Никитич изгваздал посохом какого-то заезжего купчишку за то, что тот посмел подойти к висевшим в церкви годуновским иконам, – бедняга едва жив остался. И поделом – нечего креститься на чужие иконы, вот свою икону в церкви повесь, на нее и крестись, ей и молись, а хочешь – ликом к стене поверни, в качестве наказания, такое вот интересное было в Москве православие. Иван с Митрием над этим промеж собою смеялись, а Прохор только рукою махал – пусть себе на что хотят крестятся, хоть на иконы, хоть на тележное колесо, вообще, религиозные споры Прохора мало трогали, иное дело – кулачные бои.

Уж тут ничего не скажешь, боец был знатный. И раньше еще, на посаде Тихвинском живя, в боях удалью славился, и здесь, в Москве, имя не срамил – если было время, с большим удовольствием стенка на стенку хаживал, замоскворецкие супротив скородомских; все трое за Москвой-рекой, на усадьбе, доброхотом Ртищевым – дай ему Бог здоровьица – жалованной, и жили. Не одни – с Иваном с посаду Тихвинского невеста приехала, Василиска, сестрица Митькина. По осени, как и полагается, свадьбу играть решили – к тому оно и шло. Прохор, правда, старался в Василискином тереме без лишней нужды не появляться – все ж когда-то был в нее сильно влюблен, и не совсем заглохла еще в сердце старая рана, еще болела, еще кровоточила. Что ж, Василиска предпочла Ивана, а Прохора назвала братом. Всего лишь братом. Немного. Но – и немало.

– Ну что, жильцы, дворяне московские? – Семен Никитич все никак не мог уняться. – Чины ваши не велики ль вам?

Ишь, чины приплел, аспид. За французские дела – розыск грамот самозванца – Ртищев, как и обещал, выхлопотал парням чины: Митьке с Прохором – московских жильцов, ну а Иван так и остался дворянином московским, до стряпчего уж больно молод был, но сказали – жди, все может случиться. Наградили деньгами, и преизрядно – и то хлеб, тем более по нынешним непростым временам. Главное, конечно, что Митька с Прохором выбились из монастырских холопей, в свободные люди вышли, да еще в какие!

Скрипнув дверью – по велению боярина петли специально не смазывали, чтобы слышно было, что кто-то вошел, – в жарко натопленную присутственную горницу заглянул слуга.

Семен Никитич скосил глаза:

– Чего тебе, Федька?

– Думный дворянин Ртищев челом бьет, батюшка. Войти похощет.

Боярин махнул рукой и язвительно прищурил глаза:

– Ну, коли похощет, так уж пусть войдет. Тем более и людишки его уже здесь, парятся.

Иван с Митькой быстро, словно нерадивые ученики, переглянулись с усмешкой: вот уж верно заметил Семен Никитич – «парятся». С такой печкой и впрямь семь потов сойдет.

Поклонившись, вошел Ртищев – высокий, сутулый, не по-московски элегантный, в длинном приталенном польском кафтане черного бархата с серебром, с накинутым поверх него опашнем, при шпаге.

– Чтой-то ты, Ондрей Петрович, все в платье поганском ходишь, – не преминул попенять Годунов.

Ртищев закашлялся.

– Сам знаешь, Семен Никитич, – хвора в груди меня, не могу тяжелое платье носить, задыхаюсь. А что шпагу с собой таскаю, так сам знаешь – многонько врагов у меня.

Боярин неожиданно засмеялся:

– То верно, многонько. Вот о врагах с тобой и поговорим. Не о твоих врагах, Ондрей Петрович, о государевых! Но – чуть опосля, – Семен Никитич хитро прищурил левый глаз и, кивнув на парней, осведомился: – Угадай-ка, чего у меня парнищи твои делают?

Ртищев тут же скривился, словно у него внезапно заболел зуб. Вообще, думный дворянин сильно сдал за последнее время, тут, видно, все в одну кучу свалилось – и болезнь, и старость, и хлопоты.

– Мертвяки, – думный дворянин усмехнулся. – Чего ж еще-то?

– Что, Ондрей Петрович? – деланно удивился Годунов. – Нешто зря твоих парней костерю?

– Меня за них костери, Семен Никитич. Значит, не тому научил, коль поймать не могут. Впрочем, не так долго еще и ловят – всего-то неделю.

– Неделю?! – Боярин едва подавил гнев. – Так за эту неделю сначала один мертвяк, а потом еще два, и каких! Первый – думного боярина Ивана Крымчатого сынок, второй – купца Евстигнеева, третий – воеводы Федора Хвалынца племянник! Сам государь живо сим делом интересуется, меня уже замучил спрашивать – когда убивца поймают? А ты – «неделя»!

– Поймаем, Семен Никитич, не изволь беспокоиться, – поклонившись, заверил Ртищев. – Даже и не сомневайся.

Боярин хохотнул:

– Да я не сомневаюсь. Знаю, что поймаете. Только вот – когда?

– В самое ближайшее время!

– Слыхали? – Приложив ладонь к уху, Семен Никитич грозно обернулся к парням.

– Слыхали, – за всех отозвался Иван. – Поймаем, как сказал Андрей Петрович, в самое ближайшее время. Животов своих не пощадим, ночей спать не будем, но этого гнусного гада выловим!

– Ну, Бог вам в помощь, – Годунов потер руки. – Идите пока… А ты, Ондрей Петрович, останься.

Поклонившись, трое друзей, ускоряя шаг, покинули жаркие хоромы «правого царева уха» Семена Никитича Годунова и со всех ног бросились к Архангельскому собору, возле которого высились обширные каменные палаты для приказных ведомств, недавно выстроенные волею царя Бориса Федоровича. Митька так торопился, что оступился на ступеньках крыльца, едва не сбив с ног какого-то отрока лет шестнадцати, серьезного, с приятным лицом и темными печальными глазами. Тот успел отскочить в сторону, а Митька чуть было не растянулся на площади – хорошо, вовремя ухватился за перила крыльца, так, держась за них, и съехал вниз, проелозив по ступенькам задом.

– Эй, вьюнош, – окликнул парня встреченный отрок. – Не ты ль потерял? – он кивнул на выпавший из-за Митькиного пояса свиток.

– Ой! – Митрий округлил глаза. – Вот я тетеря-то! Фуражная грамота! Благодарствую, мил человек, спаси тебя Боже! Иначе б чем мы лошадей кормили?

Приятели – Иван с Прохором – вернулись к крыльцу и чинно поклонились отроку. Тот с улыбкой кивнул и вошел в дверь. Позади проследовала свита… Ага, у него еще и свита.

Митька посмотрел на друзей:

– Не слишком ли низко вы тому парню кланялись?

– Не слишком, – ухмыльнулся Иван. – Поверь мне, Митя, не слишком.

– Вообще-то, именно ему мы обязаны кормом для наших коней, – смущенно заметил Митрий. – И все же – кто это? Кажется, я его уже где-то видел. На редкость приятный и серьезный молодой вьюнош, сразу видно, не из всяких там щеголей…

Иван с Прохором вдруг переглянулись и, не сговариваясь, захохотали.

– Во ржут! – обиделся Митька. – Лошадины нормандские.

– Митя, так сказать тебе, кто этот серьезный юноша, коего ты едва не сбил с ног, в неумном усердии слетая с начальственного крыльца?

– Я бы помолчал про неумное усердие – сами-то ведь не лучше.

– Не лучше, не лучше, согласны, правда, Прохор?

Прохор ничего не ответил, лишь молча кивнул, а потом, хлопнув Митрия по плечу, негромко промолвил:

– Митька, тот парень – царевич!

– Царевич?!

– Ну да – Федор Борисович Годунов. Будущий царь.

– Ох ты, мать честная! А вы не врете, часом?

– Ей-богу! Клянусь святым Обером!

– Господи… – Митька задумчиво покачал головой. – Царевич… А вроде бы неплохой парень, а?

– Все они неплохие… – начал было Прохор, но тут же замолк – Иван предусмотрительно ткнул его кулаком в бок.

– Ну, пошли, что ли? Дел у нас на сегодня – выше крыши.

Митька расхохотался:

– Уж это ты верно заметил, Иване! Дел – выше крыши. И мне почему-то кажется, что не только на сегодня.

В приказной избе – так именовались недавно выстроенные каменные палаты – парни получили для изучения все требуемые документы и, потеснив на время одного из старших дьяков, уселись в одном из присутствий – изучать.

– Жаль, мы не всех мертвяков видели, – усаживаясь на лавку, негромко посетовал Митрий. – Только последнего.

– Мне и того хватило, – Прохор покачал головой. – Поймать бы убивца – удавил бы своими руками.

– Ну, раскудахтались, словно куры, – оторвавшись от грамот, буркнул Иван. – То им не так, это… Работать надо получше, вот что!

– Главное – побыстрее, ваша милость, – съязвил Митька. – Tres vite, monsieur, tres vite!

Бумаги изучали недолго – выписали каждый себе то, что потребно, а далее разделились – каждый взял себе по трупу, в фигуральном смысле, конечно, для того чтобы, встретившись вечером на усадьбе, все можно было бы, как выразился Митька, сложить в одну картину.

– Только бы получилась она, эта картина, – вздохнул Иван и, покосившись на Митьку, добавил: – Тоже мне, Леонардо!

Трупы поделили по-честному, кинув жребий. Потом вышли из приказной избы, сели на коней и разделились. Митрий, коему достался убиенный сын думного боярина Ивана Крымчатого, направился в Белый город, Прохор – в хоромы купца Евстигнеева, на Скородом, ну а Иван – на Чертолье, на принадлежавший воеводе Федору Хвалынцу постоялый двор – сам воевода почти постоянно проживал в Ярославле.

Пока Иван скакал, погода изменилась: сияющее в небе солнышко проглотили мерзкие серые облака, задул ветер, бросая в лицо поваливший хлопьями снег. Юноша поплотнее запахнул однорядку, пожалев, что не надел еще и шубу. Пришпорив коня, по небольшому мосточку пересек Неглинную, проехал Белый город и, миновав крепостную стену, повернул налево, к Чертолью. Поначалу и здесь, как за стеною, маячили с обеих сторон высокие, рубленные в обло хоромины, отгороженные от улиц крепкими частоколами. Мела пурга, на редких прохожих из-за заборов лаяли псы. Чем дальше, тем ехать стало труднее: хоромы сменились курными избенками, какими-то заброшенными садами, оврагами, ямами; пару раз даже пришлось спешиться, осторожно провести коня под уздцы, иначе б точно угодил в припорошенную снегом ямину, на дне которой уже барахтался какой-то черт. Иван даже остановился – может, нужна помощь?

– Н-на-а-а-а! – поднявшись с четверенек на ноги, вдруг заорал «черт» – небольшого роста мужик с заснеженной бородой. – Н-на-а-а!

Пошатнулся и снова упал в снег… поднялся:

– Н-наливайте, братцы, чаши, да подай на опохмел!

Тьфу ты, господи! Иван сплюнул. Не хватало еще с пьяницей-питухом связываться. Ишь, распелся…

– Н-наливайте, братцы-ы-ы… Здрав будь, мил человек! – Ага, питух увидал-таки юношу. – Куды путь держишь?

«На кудыкину гору» – хотел было сказать молодой человек, но тут же прикусил язык: пурга-то разыгралась не на шутку, снег летел в лицо, и не видно уже было ни зги. А питух-то, скорее всего, местный. Иван улыбнулся:

– Не знаешь, где тут постоялый двор Федора Хвалынца?

– Как не знать? – Питух поднял уроненную в сугроб шапку. – На Кустошной улице, рядом с царевым кабаком… Я ить туда… и-ик… и иду. Да вот, свалился… Пожди-ка, мил человек. Вылезу – вместях доберемся.

Иван протянул пьянице руку, но помощь не потребовалась – питух довольно проворно выбрался из ямы и, почти не шатаясь, уверенно зашагал впереди, время от времени запевая песню. Все ту же – «Наливайте, братцы, чаши».

Так они и шли, продвигаясь меж сугробами и серыми покосившимися заборами, питух – впереди, а уж за ним – Иван с конем. А пурга уж так замела, так забуранила – настоящая буря, глаз не продрать от снега!

– Эй! – перебивая вой ветра, закричал юноша. – Долго еще идти-то?

– Ась? – обернувшись, питух приложил ладонь к уху.

– Скоро ль, говорю, придем?

– А! Скоро, скоро… Во-он за той избой аккурат кабак и будет. Ты, мил человек, за лошадкой-то своей поглядывай – не ровен час, уведут! Чертольские тати – ловкие.

– Я им сведу! – Иван поправил висевшую на поясе плеть, но все ж таки стал оглядываться почаще.

И вовремя!

Глядь-поглядь – вынырнула из бурана чья-то жуткая рожа в заснеженном армяке. Оп! Потянулась рука к поводьям…

Недолго думая, Иван огрел ее плетью.

– Ай! – четко произнес тать и тут же скрылся за ближайшей избою.

Юноша погрозил ему вослед кулаком:

– Ужо, смотри у меня!

И едва не напоролся на застывшего на месте пьяницу.

– Пришли, слава Богу, – радостно поведал тот. – Эвон, «Иван Елкин».

Иван разглядел маячившую саженях в пяти впереди избу с прибитыми над крыльцом еловыми ветками – знаком «государевых кабаков», по этой примете прозванных в народе «Иванами Елкиными».

– Ну, мил человек, пошли погреемся!

Питух решительно зашагал к крыльцу.

– Постой, – крикнул юноша. – Что с конем-то делать – боюсь, украдут.

– А, – обернувшись, питух махнул рукой. – Кабацкую теребень попросишь – присмотрят.

– Ну, разве что…

Недоверчиво шмыгнув носом, Иван покрепче привязал коня к коновязи и вслед за своим провожатым вошел в кабацкое чрево.

Пахнуло, ожгло застоялым перегаром, прокисшими щами, гнилой капустою и еще чем-то таким, кабацким. Вообще-то, в кабаках особой закуски не полагалось: не корчма, сюда ведь не есть – пить приходили. Но все ж Иван углядел на длинном столе миски с каким-то черным месивом – то ли с капустой, то ли с черт знает чем. Выпив, питухи брали месиво пальцами и, запрокинув головы, с хлюпаньем отправляли в рот. Юноша брезгливо поморщился.

– Вона, туда, в уголок присядем, – питух дернул парня за рукав. – Тамо почище будет.

В углу, за низеньким столиком, и впрямь было почище, но и потемнее – горящие (вернее сказать – чадящие) сальные свечи имелись только на «главном» столе.

Вынырнувший, словно черт, неизвестно откуда, целовальник с прилизанными патлами без лишних слов поставил на стол глиняный кувшинец и две деревянные чарки.

– Капусточки принеси, Мефодий, – усевшись, попросил питух и повернулся к своему спутнику. – Я – Михайло, Пахомов сын, человеце вольный.

– Иван, – представился юноша, о своем социальном положении он пока предпочел умолчать. Так, пояснил неопределенно, что, мол, тоже из вольных людей. Правда, после чарки не удержался, съязвил: – В немецких землях считают, что у нас вообще вольных людей нет. Все – от боярина до крестьянина – холопи государевы.

– Так-таки все и холопи? – Михайло посмотрел на собеседника с хитроватым прищуром. – Ну, допустим, дворяне да дети боярские – понятно, от царя-батюшки зависят. Захочет – отберет землицу. Бояре – те наполовину, у них ведь, окромя вотчин, и поместья имеются… О холопях не говорю, о заповедных летах да беглых – тоже… А вот казаки? А купцы? Артельщики? У них-то совсем нет хозяина, кроме самих себя.

– Однако, прав ты, похоже. – Иван еле скрыл удивление и повнимательнее присмотрелся к новому знакомцу – больно уж правильной оказалась его речь, слишком уж философской для простого пьяницы.

– Выпьем, – Михайло плеснул в чарки водку.

Юноша, конечно, предпочел бы вино, но сильно подозревал, что в подобном заведении никаких других напитков, кроме водки, не водится – приходилось пить, что дают.

Выпив, Иван поморщился, занюхал рукавом.

– Не боись, Иване! – похлопал его по плечу новый знакомец. – Целовальник здешний, Мефодий – давний приятель мой, перевар не подсунет. Ишь, водочка-то – как слеза! А ну, намахнем еще по одной!

– А квасу у них, случайно, нет? – негромко осведомился Иван. – Ну, для запивки.

Михайло хитровато улыбнулся в усы:

– Может, для кого и нет, а для нас завсегда найдется! Гришка, эй, Гришка! – он поманил к себе кабацкую теребень-служку – рыжего и веснушчатого отрока с хитрым лицом пройдохи.

– Что угодно, дядько Михайло? – подбежав, угодливо изогнулся служка. – Водочки? И это… – Он оглянулся и перешел на шепот: – Хозяин сказал: только для дорогих гостей – грибочки соленые есть. Принести?

– Квасу принеси, – ухмыльнулся Михайло. – Ну и заодно, черт с тобой, грибочков.

– Исполню в един миг.

Гришка умчался и весьма быстро нарисовался вновь – принес и грибочков, и квасу.

– Ну, Михайла! – аппетитно похрустев груздем, восхитился Иван. – Ты прям волшебник, колдун!

– Вот с ворожеями ты меня не путай, – обиженно отозвался Михаил. – Я их на дух не переношу, особливо после того, как в лихую годину они человечьим жиром торговали – для всяких снадобий.

– Неужто человечьим? – Юноша недоверчиво скривил губы.

Его собеседник размашисто перекрестился:

– Вот те крест!

– А жир этот они с кого брали?

– Так время-то какое было, вспомни! Голод! Ладно кошек – навоз ели, кору. Мертвяки на Москве друг на дружке валялись – бери, не хочу.

Михайло быстро наполнил чарку и одним махом выпил. Захрустел грибочками:

– Эх, хорошо!

Странный он был, этот Михайла. Одет неважнецки – рваный зипун, армячишко, треух, – но глаза смотрят вокруг с этакою циничной насмешкою, а речь питуха, несомненно, речь умного человека. Видать, он знавал когда-то и иную долю, нежели валяться по пьяному делу в сугробах, быть может – да скорее всего! – имел небольшое поместьице, потом разорился, запил. Ой, много таких дворян да детей боярских по всей Руси-матушке мается, много. Одним уже и на войну не с чем идти – коня нет, людишек, вот и подаются в пищальники, а кто и вообще – в холопы к сильному боярину запродается! Недаром государь особый указ издал, запретил обнищавшим дворянам верстаться в холопы. А тем, бедным, куда деваться? Кушать-то хочется, да и семьи кормить надо. Тут либо в холопи, либо в тати. А еще можно к самозванцу, на юг, податься…

Михайло быстро приметил грустное настроение собеседника:

– О чем задумался, парень?

– О доле нашей тяжкой, – признался Иван. – Я ведь вижу, ты из дворян…

– С чего бы?

– Больно уж говоришь умно да правильно. Я ведь и сам из детей боярских, а рыбак рыбака…

– …видит издалека, – Михайло мрачно усмехнулся. – Выпьем!

Иван придержал чарку:

– Погодь. Поговорим хоть немного. Да ты не бойся, я не соглядатай какой…

– А я и не боюсь, – пожал плечами питух. – Поди меня на Чертолье сыщи… А отсель на правеж еще никого утянуть не удавалось. – Михайло совершенно трезво прищурился. – Так о чем разговор будет? Ты не смотри, я ведь не пьян еще. А что в яму попал – так туда в такую пургу кто угодно угодить может.

– А песни чего орал?

– Для куражу.

– Ну, вот что, Михайла… – Иван помолчал, лихорадочно соображая, как половчей повернуть разговор в нужное русло. Наконец сообразил, улыбнулся. – Хочу к воеводе Федору Хвалынцу в войско наняться. Знаешь такого?

– Знаю, как не знать? – усмехнулся Михайло. – Так он далеко, в Ярославле.

– Неужто в Москве от него никого нет?

– В Москве? Племянник него, Егорий, делами дядькиными на Москве занимался, да только ты, парень, к нему опоздал.

– А что такое?

– Да третьего дня убили Егория, да еще как-то премерзко… – Михайло оглянулся вокруг и понизил голос: – Говорят, на теле живого места нет – все истерзано. Эх, такой парень был! Богат, красив, статен. И молод – всего семнадцать годков. Казалось – все дороги открыты, жить бы да жить, ну или умереть с честию на поле брани! Но не так вот, как помер…

– А что, убивцев не поймали еще? – осторожно поинтересовался Иван.

Собеседник усмехнулся:

– Ага, поймаешь, как же! Говорят, и не человек это был, убивец-то! Упырь, волкодлак! Оборотень диавольский! Вот я и пел в яме-то: говорят, они, упыри-то, шуму да веселья, да громкого слова не любят.

– Вон оно что, – задумчиво кивнул Иван. – И что, как убили, никто не видел?

– Ясно, не видели… Снегопад тогда был, а Егор, вишь, домой откуда-то возвращался – у Хвалынца хоромы на Черторые и постоялый двор, – вот и захотел спрямить путь оврагом… Там и смертушку свою отыскал.

– Угу… – Иван задумался. – А откуда Егор возвращался?

– Из Кремля, говорят. К какому-то важному боярину за новым назначеньицем ездил. А ты чего спрашиваешь-то?

– Так. Любопытно просто. Ну, что ты сидишь, Михайла? Давай наливай.

После полудня пурга утихла, в небе показалось солнышко, а выпавший снег вдруг стал золотистым, пушистым, искрящимся. Любо-дорого было ехать! Вывалившая на улицу ребятня с криками неслась в санках с черторыйских горок, где-то играли в снежки, где-то пытались лепить снежную бабу – только вот беда, снег был сухой, не лепился.

Щурясь от солнца, Иван, наклонившись в седле, спросил у пробегавших мальчишек дорогу. Услышав ответ, благодарно кивнул и дернул поводья. Верный конь без всяких приключений домчал молодого дворянина до хором, принадлежавших воеводе Федору Хвалынцу. Невеликие хоромы – две избы с теремом, конюшня, амбары – прятались за высокой оградой. Спешившись, Иван постучал в ворота и услыхал, как, загремев цепью, залаял во дворе пес. Долго не открывали – покуда достучался, юноша сбил все кулаки.

– Кто таков? – высунулся наконец из маленькой калиточки слуга – седенький хитроглазый старичок.

Иван вытащил загодя припасенный тархан, где было сказано – кто он и что. Правда, привратник, похоже, оказался неграмотным. Что ж, следовало ожидать…

– Думного боярина Семена Никитича Годунова посланец! – важно приосанился юноша. – Разбойного приказу дворянин московский Иван Леонтьев.

Привратник поспешно согнулся в поклоне.

– Веду дознанье по важному делу – убивству Егора Хвалынского. Давай отворяй ворота, да поскорее.

Еще раз поклонившись, дед шустро загремел засовом.

– Коня куда привязать?

– А ты давай поводья-то, родимец, я и отведу твово коника куда надо. А сам во-она в горницу поспешай. Солнышко-то наше ясное, Егорушку, как раз сегодня и схоронили… – Старик вдруг сморщился, так что показалось, будто вот-вот заплачет. – Так ты, господине, уж не обессудь, посиди с нашими. Там и расспросишь кого надо.

– Так воевода что, приехал на похороны?

– Что ты, что ты, – замахал руками привратник. – Мыслю, вестники еще токмо до Ярославля добрались. Покуда соберутся, покуда приедут… Да и воевода батюшка Федор Иванович по зиме-то поохотиться любит, поди и посейчас уехал – ден на десяток, никак не меньше. Потому и порешили Егорушку схоронить, не дожидаясь. Правду сказать, воевода не особо-то его и долюбливал, сироту, при себе не держал. Так что уж мы схоронили… Али неправильно сделали?

– Почему ж, – Иван вздохнул. – Правильно. Куда, говоришь, идти?

– Эвон, – показал рукой дед. – На крыльцо поднимайся, а там пройдешь сенями.

Доверив старому слуге коня, юноша снял шапку и быстро взбежал на крыльцо.

За столом, накрытым не столь уж и обильно, собралось человек двадцать, судя по одежке, людей не особенно знатных, впрочем, среди них мелькнула пара знакомых лиц, из тех, что постоянно ошивались в Кремле. Дьяки или дворяне. Иван негромко поздоровался, кивнул. Знакомые – а ведь и впрямь знакомцы – кивнули в ответ, подвинулись, уступая место. Кто-то поставил напротив нового гостя миску холодца и бокал с водкой. Юноша, как и подобает, молча выпил за помин души. Покривился – водка оказалась жгучей, – тяпнул скорей холодца.

– Выходит, и ты знавал парня, Иван? – тихо произнес сосед – чернявый молодой человек с острой бородкой, одетый в длинное темное платье из тех, что предпочитают писцы да дьяки.

– Знал, – на всякий случай соврал Иван. – Но не близко. А ты?

– И я так, шапочно, он в наш приказ заходил частенько, мы уж думали – к нам на службу верстается, ан нет, к вам, на Земский двор…

– Не успел. – Иван шмыгнул носом. – А ты из какой избы?

– Федор я, Разрядного приказу дьяк. – Чернявый вдруг улыбнулся. – Не помнишь разве, к вам заходил частенько.

– А, ну да, ну да, – Иван наконец вспомнил чернявого Федора – и в самом деле, тот к ним в приказную избу захаживал, то по поручению начальства, то просто так, поболтать. Вот это славно.

– Слушай, Федор, ты ведь завтра на службе будешь?

– Буду, – дьяк кивнул. – Как не быть? К тебе, что ль, зайти?

– Если нетрудно.

Федор хохотнул:

– Нетрудно. Только навряд ли я тебе чем помогу.

– Ну, хоть чем-нибудь… Мне б сейчас здешних опросить, пока не упились.

– А это запросто. – Дьяк встал и, подозвав какого-то длинного человека в темной ферязи, представил гостю: – Алексий, управитель местный. Он тебе, Иван, все и обеспечит. Ну а мы пока поминать будем.

Выслушав Ивана, Алексий, понятливо тряхнув головой, предоставил в его распоряжение смежную горницу, в которой из мебели имелся стол да огромный сундук, обитый медными, позеленевшими от времени и отсутствия чистки полосками.

– Чернила, перо – нужно ли?

– Нет. Хотя… – Подумав, молодой человек махнул рукой. – Тащи! Может, и запишу что. Неча зря голову перегружать. А ты вот что, Алексий, зови-ка по очереди сюда тех, кто с покойничком был наиболее близок, с кем он обычно куда-нибудь ездил, ну и тех, кто хозяина вашего последним видал.

– Понял. – Управитель чуть улыбнулся. – Спроворим.

Первым в горницу вошел совсем еще молодой парнишка, лет, может, пятнадцати на вид, а то и поменьше. Белобрысый, щупленький, с каким-то загнанным и потухшим взглядом.

– Вот… – отрок поклонился и смущенно потер руки. – К тебе, стало быть, господине. Алексий сказал…

– Ты кто таков? – обмакнув перо в чернильницу, живо поинтересовался Иван.

– Онисим, Егория нашего холоп… – парень вдруг всхлипнул. Совершенно непритворно всхлипнул, а из глаз хлынули слезы, – видать, отрок искренне любил своего погибшего господина.

– Садись вон, на лавку, Онисим, – Иван махнул пером. – Да сырость тут не разводи, говори по делу.

– Спрашивай, господине.

– Когда ты в последний раз видел своего господина?

– Тогда… – Онисим сгорбился и, глотая слезы, зашмыгал носом. – В тот самый день, когда… Господи, Господи, да разве ж…

– Господа молить опосля будешь, – безжалостно прервал Иван. – Сейчас подробненько расскажи: как там все в тот день было? С самого утра и до… Ну, ты понял.

– Дак обычно все было. – Парень поднял заплаканное лицо. – С утра самого в Кремль поехали, в приказ.

– В какой именно?

– В… Земский вроде…

– Так-так-так! Интересно! И зачем же вы туда поехали?

– Знамо, зачем. Господине службу искал. Вот тятенька его, Федор Иванович, и написал письмишко самому Семену Никитичу Годунову… Тот и должен был пособить. Семен Никитич – человек важный…

– Знаю я, кто такой Семен Никитич. – Иван задумчиво почесал подбородок. Вот как оказывается! Этот погибший Егорушка вполне мог претендовать на важный пост в приказе! И молодость тут не помеха, не молодость главное и не знания – но знатность рода!

– Ну вот, поехали, – продолжал Онисим. – То есть это Егорушка поехал, а язм, грешный, за стремя держась, рядом с конем побег.

– По пути никого не встретили?

– Не… В Кремле только, у самых приказов… да там много народу толпилося.

– Так… а потом?

– А потом боярин мой к Семену Никитичу зашел, язм покуда во дворе у коновязи ждал. Потом вышел – радостный. Скоро, говорит, в Разбойном приказе служить буду. Не простым, конечно…

– Уж ясно, что не простым… – Иван на миг ощутил нечто вроде зависти к погибшему парню. Да уж, как говорится, не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей семейство родовитое, старинное, знатное! Уж тогда – все дороги открыты. А тут служишь-служишь, ночей не спишь, со всякой пакостью возишься – и на тебе, до сих пор – дворянин московский. Хоть бы до стряпчих повысили, так ведь нет, куда там… Ладно. – А что, кто-то знал про новую господина твоего должность?

– Не-а… Хотя… В корчму по пути заглядывали – господин пиво пил.

– В корчму или в кабак?

– К Ивашке Елкину.

– Поня-а-атно.

Выходит, в кабаке Егорий и протрепался. За это и убили? Хм… Вряд ли. Кому надо-то? И главное, так вот зверски – все внутренности повырывали… Лекаря еще раз допросить… Да-да, обязательно.

Больше ничего существенного по делу Онисим не показал, как и те из дворовых, коих удалось опросить, – остальные попросту уже опьянели, да и вряд ли они знали что-то такое-этакое, что помогло бы пролить свет на это мерзкое дело. За стеной уже раздалась песня – как и всегда бывает, поминки постепенно перешли в обычную пьянку. Ну, правильно – они ж для живых…

Опрокинув еще одну чарку на помин души убиенного, Иван самолично отвязал коня и поехал прочь. Следовало поторапливаться – смеркалось, а ездить в одиночку по ночной Москве означало без нужды рисковать головой, о чем неоднократно предупреждал Ртищев.

Когда Иван приехал домой, там еще не было ни Митьки, ни Прохора. Не вернулись еще парни, работали. Поднявшись в натопленную горницу, юноша уселся на лавку, расстегнул кафтан и, скинув сапоги, блаженно вытянул ноги. Неслышно скользнув в дверь, приникла к плечу Василиска – Иван обнял невесту, провел рукою по волосам:

– Саян на тебе какой… переливчатый…

– С твоих подарков аксамиту купила… Красивый?

– В цвет глаз. Синий. А бусы, что я подарил, чего ж не носишь?

Василиска притворно отпрянула – статная, красивая, синеокая, с толстой темно-русой косою. Сверкнула очами:

– Как это – не ношу? Ты просто не видел, Иванко! – улыбнулась загадочно. – Хочешь взглянуть?

– Хочу…

– Прикрой-ка дверь поплотнее.

Встав с лавки, Иван подошел к двери, прикрыл, задвинул малый засовец, обернулся…

Девушка уже расстегивала саян… Вот нарочито стыдливо повернулась к стене, обернулась:

– Ну, что ж ты у дверей стал, любый? Садись.

Иван вновь уселся на лавку, не в силах отвести от невесты восхищенного взгляда. А та и рада стараться – сбросила на пол саян, медленно стянула через голову рубаху, обнажив стройное тело с точеной талией… Сбросив кафтан, Иван вскочил с лавки, обнял девушку за талию, провел рукой по спине, повернул, погладив грудь, поцеловал в губы, чувствуя, как ласковые девичьи руки стаскивают с него рубаху…

А потом оба уселись прямо на полу у печки, на разостланную волчью шкуру. Сидели, крепко прижавшись друг к другу, молчали и улыбались.

– Так ты бусы-то рассмотрел? – вдруг поинтересовалась Василиска.

Юноша вздрогнул:

– Бусы? Какие бусы? Ах да… Ой! – Чуть отодвинувшись, он еще раз осмотрел девушку. – Чудесно! Как есть чудесно! Только вот что-то мелких бусин никак не разгляжу… Ну-ка, иди-ка сюда, поближе…

– Да зачем же?

– Иди…

Митька с Прохором явились уже ближе к ночи, не успели и в церковь зайти, так, наскоро помолились дома да сели вечерять – хлебать вчерашние щи. Заодно доели и кашу да выкушали изрядный кувшинец вина, не так давно приобретенный в складчину у одного из торговцев-фрязинов. За трапезой и рассказали каждый про свое, сначала Митька, а потом Прохор.

Митькин мертвяк – сын Ивана Крымчатого Тихон – появился близ своего жилища, в Белом городе, точнее, в той его части, западной, что примыкала к Чертолью… Это уже наводило на вполне определенные мысли. Как пояснили слуги, Тихон – молодой человек лет двадцати – служил с боевыми холопами по воинской части и как раз недавно вернулся из-под Путивля, где дислоцировались войска самозванца, именующего себя «царевичем Димитрием». Опять же, по словам слуг, молодой боярин вовсе не горел желанием возвращаться обратно на поле боя, а напряг все батюшкины связи, чтоб только остаться в Москве, пристроившись на какую-нибудь не особенно пыльную должность, скажем, возглавить какой-нибудь приказ.

Убили Тихона под вечер, можно сказать, перед воротами родного дома – море крови, а больше никаких следов. Правда, шубу все ж таки сняли, вместе с узорчатым дорогим поясом.

– Может, просто обычные тати орудуют? – предположил Прохор. – Сам же говоришь, Митька, что шубу и пояс взяли. Иная шуба как несколько деревень стоит!

Митрий кивнул:

– У Тихона как раз такая и была.

– Ну, вот видишь!

– Да, но зачем тогда тело терзать? Стукнули кистенем по темечку, схватили шубу – и ищи-свищи. Ан нет…

– А терзают, чтоб боялись все! Мол, есть такая шайка, что… – Прохор стукнул кулаком по столу. – Не забалуешь!

– Может, оно и так, – тихо протянул Иван. – Может… А ты сам-то что скажешь, Проша?

– А чего говорить, – Прохор махнул рукой. – У меня как раз дело ясное. Меньше надо было б этому черту за жонками чужими ухлестывать – глядишь, и прожил бы дольше. А так… Что и говорить… Ходок был – от того и помер. Пристукнули его, не говоря плохого слова, по пути от очередной зазнобушки… я так полагаю, что внезапно возвратившийся муж. Ничего не докажешь, конечно…

Более подробно, так сказать, в деталях, полученную информацию решили обсудить утром, уже на работе.

Правда, обсудить им не дали – в приказ, в окружении оставшихся за дверьми прихлебателей и слуг, изволил самолично явиться думный боярин Семен Никитич Годунов. Выстроил всех троих вдоль стеночки, бросил косой взгляд на Ртищева и ехидненько так поинтересовался:

– Ну что, соколы мои? Нашли?

Парни потупили взгляды.

– Вот что, Ртищев, – Годунов повернулся уже к их начальству. – Сегодня же к обеду чтоб твои орелики предоставили мне списки подозреваемых и свидетелей. По всем трем! Покажу вам, как работать надо, коли сами не можете. Ясно?

Не дожидаясь ответа, боярин повернулся на каблуках и ушел, громко хлопнув дверью.

– Слышали? – Ртищев холодно посмотрел на ребят. – Извольте исполнять, господа, Семен Никитич ждать не любит… а за ним сам государь стоит! Недаром ведь прозван – «правое ухо царево»!

Глава 2 Ошкуй

Приказная система была чрезвычайно гибкой, адаптивной, чутко реагировала на все изменения в жизни общества.

О. Новохатко. Бюрократы XVII столетия

Январь 1605 г. Москва

– И кто так тебя учил челобитные брать, а? Никто… Ты что ж, из новеньких будешь? Совсем-совсем ничего в нашем деле не смыслишь? А я-то думал – тебя к нам из Разбойного приказу сманили.

Иван стоял на крыльце, поджидая запоздавшего Митьку – тот покупал у разносчика пироги, – и волей-неволей слушал, как хитрый и прожженный подьячий Ондрюшка Хват наставляет нового писца – молодого парня с пухлым лицом и испуганным взглядом.

– От ты пишешь: «В Китай-городе незнамо кто похитил кошель, в котором было…», не важно, сколько было. Похитил! А ты спросил у челобитчика, сам-то он этого похитителя видел?

– Спросил. Говорит, не видал.

– Ну, вот! А ты что записал? «Похитили»! А может, растяпа челобитчик сам его потерял, а? Может такое быть?

– М-может.

– Вот и я о том… Так и писать надобно – кошель, мол, исчез при невыясненных обстоятельствах. А ты сразу – «похитили». Потом батюшка боярин Семен Никитич нас же носом ткнет – чего похитителя не нашли? А никакого похитителя, может, и не было. Много тут, по приказам, разных растяп шляется. Уловил суть?

– Уловил, Ондрей Васильевич.

Ого! Иван покачал головой – не много ль возомнил о себе Ондрюшка? Ишь – «Ондрей Васильевич». Махнув рукой бегущему к крыльцу Митьке, молодой дворянин вошел в приказную избу и с порога ехидно осведомился, с каких это пор подьячих с «вичем» именовать стали?

– Так это – из уважения. – Ондрюшка Хват расплылся в улыбке. – Верно, Пороня?

Пухлолицый писец поспешно кивнул и поздоровался:

– Здрав будь, Иван Леонтьевич.

Ух, собака! Тоже с «вичем» назвал. Этакий лизоблюд далеко пойдет. Однако ничего не скажешь, приятно.

Подьячий Ондрюшка Хват ухмыльнулся. Тоже тот еще был змей – умен, верток, злохитр. Но службу, надо признать, знал, хоть и крючкотвором слыл знаменитым. А ведь с виду не скажешь – этакий простоватый мужичонка с нечесаной светло-русой бородой, носом картошкой и серыми, навыкате, глазами. Ну, самая, что ни на есть, деревня.

– Там, в людской, чернила да бумага с песком, Иване. Приставы с утра принесли. Ты бы послал своих, а то ведь, сам знаешь, как у нас бывает – можете и без чернил остаться.

– Вот за это, Ондрей, благодарствую, – искренне поблагодарил Иван. – Хорошо, что сказал… – Он обернулся к подошедшему Митьке. – Слыхал?

– Слыхал, – кивнул тот. – Посейчас с Прохором и сходим.

– Ну, добро…

Еще раз поблагодарив подьячего, Иван отправился в приказную горницу, пожалуй, самую маленькую изо всех, имевшихся в «избе», – на троих много ли надо? Войдя, перекрестился на висевшую в углу икону и уселся за стол лицом к двери. Пора было начинать составлять отчет – юноша почистил пальцами кончик гусиного пера, обмакнул в чернильницу… ага! Чернила-то высохли! Вовремя послал своих за новыми! Молодец, Ондрюшка, предупредил. Только не опоздали бы парни, а то потом ходи по горницам, побирайся: «А нет ли у вас, случайно, чернилец?», «А подайте бумажки хранцузской, а то мы всю свою исписали», «Песочком речным не богаты ли?». Было, было уже такое, особенно по-первости. Вся канцелярия обычно доставлялась в приказ раз в месяц, в пятницу либо в субботу, перед выходным. Суббота считалась коротким днем (конечно, если не было каких-нибудь важных и неотложных дел), и обычно все приказные заканчивали работу, как предписывалось «Уставом», «за три часа до вечера», то есть до темноты, – зимой, считай, почти сразу после полудня. В остальные же дни, кроме воскресений и двунадесятых праздников, сказано было «приказным людем, дьяком и подьячим, в приказех сидеть во дни и в нощи двенадцать часов».

Сегодня как раз была суббота, и радостный приказной народец – дьяки, подьячие, пристава, писцы – уже потирали руки в предвкушении долгожданных выходных. А кое-кто, если не было боярина либо его первого заместителя – «товарища», умудрялся, сославшись на какие-нибудь дела, покинуть родную контору еще до обеда. Так обычно всегда поступал и хитромудрый подьячий Ондрюшка Хват.

За дверью послышались веселые голоса – Митька с Прохором, видать, все же урвали толику писчих принадлежностей. Хорошо б, коли так, спасибо Ондрюшке!

Поспешно вскочив из-за стола, Иван самолично отворил приятелям дверь.

– Во! – весело ухмыльнулся Митрий. – Смотри-ка, Проша, – дворяне московские уже нам с тобой двери открывают.

– Ла-адно, – Иван отмахнулся и довольно потер руки. – Вижу, неплохо взяли!

Взяли и в самом деле неплохо: два ведра чернил – хороших, темно-коричневых, ящик с белым речным песком – присыпать написанное для скорейшего высыхания – да кипу нарезной бумаги. Ведра Митька, отдуваясь, поставил в угол, Прохор же определил песок и бумагу на специальную полку.

Иван вытащил один листок, посмотрел на свет, рассматривая водяные знаки:

– Зубчатая башня на щите – чей герб? Митрий, не помнишь?

– А какой щит?

– Да черт его… – Московский дворянин почесал затылок. – Тут и не разберешь особо – то ли закругленный гишпанский, то ли заостренный французский… Но не треугольный и не овальный – точно.

– Может, германский? – Митрий взял листок, присмотрелся. – Нет, не германский… Слушай, Иване! – Парнишка вдруг хлопнул себя по лбу. – Вот ежели эту башню да залить золотом, а щит выкрасить красным…

– Постой, постой! – Иван вскинул голову. – Золотая башня на червленом поле… Канн! Это ведь Канн, Нормандия…

– Вот именно. Хорошую бумагу ныне прислали.

А Прохор ничего не сказал, лишь улыбнулся смущенно – в нормандском городе Канне осталась у него пассия, одна… гм… хорошая женщина…

Улыбка бывшего кулачного бойца незамеченной не осталась.

– Что, Проша? – участливо поинтересовался Митька. – Зеленщицу свою вспомнил?

– Не только, – Прохор с самым серьезным видом качнул головой. – Я вот что подумал: год назад мы ведь всю Нормандию проехали, все искали важные грамоты. Нашли… И что же? Грамоты же – о самозванце, я так понимаю?

– Ну, так.

– Так что же царь-государь наш, Борис Феодорович, их в ход не пустит? Ведь самозванец-то, говорят, уже почти до Курска дошел!

– Дошел, – согласно кивнул Иван. – Только вот что я тебе скажу, Проша: нам приказали эти самые грамоты отыскать и предоставить. А как уж государь с ними поступит – то не нашего ума дело!

– Ну, понятно, не нашего.

– Хотя, конечно, – Иван понизил голос, – признаюсь, и меня те же мысли гложут.

– Так спросить Ртищева! – предложил Митька. – Уж Андрей-то Петрович наверняка знает.

В этот миг, с силой толкнув дверь, в горницу вошел Ртищев.

Друзья вздрогнули и переглянулись – легок на помине!

– Чего в гляделки играете? – думный дворянин был хмур и резок. – Вам когда сказано отчеты предоставить?

– Так в понедельник, вестимо.

– Да два дня ведь еще, Андрей Петрович!

– Нет у вас двух дней, парни! – Глухо выругавшись, Ртищев присел на край стола. – Собирайтесь. На Чертолье сынка князя Куракина убили! Так же… Не тело – месиво.

Лед на ручье Черторые был тонок и слаб. Тут и там чернели дымящиеся полыньи, впрочем, кое-где ручей пересекали натоптанные тропинки. Возле одной из таких тропок снег краснел размытым кровавым пятном.

– Увезли уже… – негромко посетовал Митька. – Не могли подождать.

– Чтоб убитому боярскому сыну черт-те где на снегу валяться? – Ртищев хмыкнул в кулак и закашлялся. – Да ты что, Митя?! Хорошо еще – вовремя сообщили. Хотя следы, конечно, затоптали…

– Да уж, почитай, здесь вся дворня была, да любопытные… – покивал головой Иван.

– Вот их сейчас и опрашивайте, – откашлявшись, Ртищев сплюнул в снег. – Да побыстрее.

– Андрей Петрович, – попросил Митька. – Может, убитого осмотреть, пока не схоронили?

Ртищев пожал плечами:

– Что ж, осмотри, попробуй. Если Куракины тебя на свой двор пустят.

– Так я ж царским словом! – раззадорился юноша.

– В чинах ты небольших, вот что! – Думный дворянин махнул рукой. – Впрочем, иди. Может, чего и выгорит. А с князем я сам поговорю.

Над головами хмурилось серое небо, падал мокрый снег, и поросшие густыми кустами берега Черторыя выглядели убого и пусто. Овраги, запавшие снегом ямы, пустоши. Уныло все, грустно. Даже не верилось, что это – Москва, что совсем рядом людная Остоженка, Белый город…

– Кто первым мертвяка заметил? – Отойдя в сторону, Иван поманил пальцем любопытных мальчишек, маячивших невдалеке стайкой нахохлившихся воробьев.

Ребята опасливо попятились.

– Да не бойтесь вы! Мы – с Разбойного приказу.

– Того и боимся. А ну, как пытать зачнете? – Один из пацанов, побойчее, сделал пару шагов вперед, – видать, любопытство все же пересилило страх.

– Не зачнем, – как можно шире улыбнулся Иван. – Поговорим просто.

– Ладно, – парень махнул рукой. – Только здесь говорить будем. И – один на один.

– Хорошо, хорошо, – Иван уже шагал навстречу мальчишке.

– А этот, здоровый, чего за тобою тащится? – внезапно остановился тот.

Юноша обернулся:

– Прохор, обожди чуть.

Они подошли к старой ветле – Иван и малолетний свидетель в рыжей лисьей шапчонке и армячке, подпоясанном простецкой веревкой. На ногах – лапти с онучами, руки в вязаных рукавицах. Лицо смешливое, круглое, серо-голубые глаза, взгляд дерзкий.

– Ну? – Иван привалился спиною к ветле. – Рассказывай, чего видел.

– Дак это… мертвяка и видел. – Мальчишка передернул плечами. – Я и вот дружок мой, Колька. Только он ничего говорить не будет – боится.

– А тебя-то как кличут?

– Антип.

– Вот что, Антип. Давай по порядку: когда ты мертвяка увидал, утром или, может быть, ночью…

Антип неожиданно засмеялся:

– Знамо дело, утром. Что я, дурак, ночью по Чертолью шататься? Шли мы, стало быть, с Колькой, к корчме – там завсегда еды запромыслить можно: кому лошадь почистить, кому сани протереть, кому еще что, короче – работы хватает. Вот, третьего дня…

– Анти-ипе! Не отвлекайся.

– Ах да… Ну, шли мы, шли… Как раз вот по этой тропинке. За стеной, за башнями, аккурат солнце вставало…

– Постой. Какое солнце? – перебил Иван. – Сегодня ж пасмурно. Эвон какие тучи!

– Нет, с утра как раз солнышко было, – шмыгнув носом, возразил мальчишка. – Я еще подумал: эко, и денек славный будет. Так нет, глянь-поглянь – и натянуло. Тако и совсем нехорошо стало. Вот, бывало ране…

– Не отвлекайся! – снова повторил Иван. – Значит, шли вы с этим Колькой в корчму… А где корчма-то?

– Да рядом, на Остоженке. Шли, вдруг видим – собаки. Целым скопищем! Воют! Ну, мы туда – посмотреть, чего они. Там пес есть один, Трезор, он у них за главного, лохматый такой, здоровущий, он нас не трогает, а мы ему, бывает, тоже еды подбросим. Вот я Кольке, дружку-то, и говорю – пойдем, говорю, глянем, чего там псинищи крутятся, а Колька говорит – нет, боюсь, вчерась, к ночи ближе, грит, на Черторые ошкуя видел!

– Кого-кого?

– Ошкуя. Да врет, конечно, – тут и бурых-то медведей нет, не то что белых… Ну и вот, подошли мы с ним ближе – глянь – а вот он, мертвяк-то! Кафтан богатый, рубаха шелковая – вся в кровище. Расхристан, прости Господи, мертвяк-то, так, что аж кишки видать. Собаки-то их, видать, и рвали… Колька аж сомлел, когда увидал, бежать бросился, да все про ошкуя своего толковал – он, дескать, и растерзал мертвяка этого. Ни за что, говорит, боле на Черторый не пойду. И посейчас еще трясется. Ошкуй, говорит, кругом рыщет – смех один, да и только!

– Ошкуй? – Иван усмехнулся – чего только со страху не привидится. Однако, похоже, парнишка рассказал все, что видал. Или – не все?

– А ты, Антип, кроме собак никого у ручья не заметил? Ну, может, бежал кто или за кустом прятался?

– Не-а, – засмеялся мальчишка. – Не бежал и не прятался. Говорю же – одни псинищи были. Уж Трезор, коли б кого чужого почуял, осерчал бы, излаялся.

– На вот тебе, – Иван протянул парнишке малюсенькую медную монетку – «мортку». – Хорошо б еще с дружком твоим поговорить.

– Не, – Антип замотал головой. – Говорю ж, не станет он разговаривать – боится чужих.

– Неужто и за пуло бояться не перестанет? – Юноша повертел в руках монету, куда большую, нежели «мортка».

Антип неожиданно обиделся – ничего себе, его за какую-то «мортку» разговорили, а Кольку – за «пуло»?! За «пуло» десяток пирогов можно купить! Да не с капустою – с мясом! И за что же Кольке такие деньжищи?

– Не Кольке, обоим вам, – пряча ухмылку, пояснил Иван. – Ну, конечно, если ты дружка своего приведешь, я-то уж не собираюсь за ним бегать.

– Приведу, милостивец! – бросив шапку в снег, воскликнул мальчишка. – Посейчас вот и приведу… Только ты… это… не обманешь?

– Вот те крест! – Иван размашисто перекрестился на маковку ближайшей, угадывавшейся посреди серой мглы церкви.

Пока Антип бегал за своим боязливым дружком, юноша посмотрел по сторонам, заметив в отдалении высокую фигуру Прохора, деловито направляющегося к череде покосившихся изб. Ни Ртищева, ни Митьки видно не было – поехали на Скородом, в усадьбу Куракиных. Наверное, уж выяснят, какого лешего делал на Черторые юный княжеский отпрыск.

– Вот он, милостивец, Колька-то, – вернувшийся Антип подвел к Ивану тщедушного паренька с длинными, выбивающимися из-под войлочной шапки волосами, в нагольном полушубке, в лаптях и онучах. Худым, вытянутым книзу лицом с карими большими глазами парнишка сильно напоминал какого-нибудь святого, изображенного в древней византийской традиции.

– Ага, – Иван весело потер руки. – Ну что, поговорим?

Колька вдруг бросился было бежать, да и убег бы, коли б не вцепившийся в его полушубок Антип:

– Куды, пес худой? «Пуло», думаешь, просто заработать? А ну, говори, про что спрашивать будут… – Паренек обернулся к Ивану. – Ты спрашивай, господине, он все скажет. А не скажет… так я ему так дам! Юшка с носу брызнет, не хуже как с того мертвяка! – Антип цинично усмехнулся и на всякий случай дал приятелю хорошего тумака.

Колька вздохнул и, вытерев кулаком набежавшую слезу, мотнул головой:

– Чего говорить-то?

– То, что ты дружку своему, Антипу, рассказывал, – улыбнулся Иван.

А Антип несильно хрястнул приятеля кулаком по спине:

– Да про ошкуя своего толкуй, чудо!

– А ты не дерись больше! – обиделся тот. – Не то вообще ничего говорить не буду, понял? Ишь, размахался!

– Ах, ты та-ак! – разозлившись, Антип ухватил парня за грудки. – Ну, держись, Кольша!

Мутузя друг дружку, оба повалились в снег, и Ивану стоило немалых трудов разнять наконец драчунов.

– Вижу, совсем вы не хотите ничего заработать. Что ж, ваше дело.

– Да как же не хотим-то, господине?! Это все он, у-у-у, гад патлатый.

– Сам ты гад ядовитейший!

– Кто-кто?

– А ну, цыц!

Иван схватил обоих парней за загривки и хорошенько встряхнул, после чего велел Антипу отойти в сторону, а Кольке положил медяху прямо в ладонь:

– Говори!

– Неужто про ошкуя слушать будешь, господине? – удивился тот.

– Да мне хоть про кого… Ты рассказывай, как дело было.

– В обчем, про ошкуя тогда, – размазав рукавом по лицу кровавые сопли (видать, достал-таки Антип), Колька довольно толково и с большими подробностями поведал о том, что имел возможность наблюдать не далее как вчерашним вечером, здесь же, на Черторые. – Возвращался я, значится, из корчмы – мы там с робятами сено с возов в овин сгружали – они-то потом все по Остоженке пошли, а я – через ручей, мне тако ближе. Иду – звезды на небе так и блещут, так и блещут, истинно чудо Господне, не холодно на улице, хорошо, морозец такой небольшой… В обчем, иду. Вдруг слышу – вроде бы как кричит кто-то на ручью, за кустами. Я еще подумал: и кому там кричать? Место глухое, там почти никто и не ходит – ямы да буераки, – потому и лихих людишек нет, грабить некого. Вот и думаю: и кто это там кричит так страшно? Может, муж какой неверную свою жонку батогом учит? Как-то был такой случай… Оно, конечно, страшно, но и любопытно стало посмотреть. Ну вот, стою на тропинке, раздумываю – смотреть али нет… И вдруг из кустов-то, ну, там, где крики, ка-ак выскочит, ка-ак побежит… да прямо на меня! Я скорей с тропы – да в снег, тем и упасся. А он – здоровенный такой – пробежал лапами, проскрипел когтями – да и сгинул себе в темноте. А я пождал немножко – да деру! Дома насилу уснул. Ну, а утром вот, как с Антипкой на корчму пошли, тут мертвяка-то и увидали. Я-то уж сразу сообразил, кто его растерзал, а Антип не верит, смеется. Вот, ей-богу, не вру – ошкуй! Огроменный такой, уши торчком, морда оскалена и шерсть – белая-белая.

– Как же ты все разглядел в темноте?

– Дак луна, видно… Я-то в овражек скатился, не то бы тож сгинул. Господи, спаси и помилуй! – сняв шапку, парнишка троекратно перекрестился.

Глядя на его побледневшее лицо, на задергавшееся вдруг веко, Иван все же вынужден был признать, что Колька что-то такое видел. Видел, конечно… Но – ошкуй?! Северный белый медведь – в Москве? Что-то не верится… Хотя… Почему бы и нет? Ведь многие столичные богатеи держат в своих хоромах медведей, обычно, правда, бурых – с Ивана Васильевича, Грозного царя, поветрие такое пошло. Бывали и раньше случаи – вырывались голодные звери на волю, срывались с цепи…

– И что, большой ошкуй-то?

– Говорю ж, агроменный!

– А оборванной цепи ты на нем, по случайности, не заметил?

– Цепи? – Мальчишка наморщил лоб и покачал головой. – Нет, господине, врать не буду – оно, конечно, может быть, цепь и была, да только я ее не видел. О! Однорядка на ошкуе была, да! Или ферязь… Черная такая, бархатная.

Иван закашлялся: вот еще только не хватало – медведь, да еще в однорядке!

– Так однорядка или ферязь?

– Да не разглядел точно, больно уж страшно было – и зубы так стучали, думал: а ну, как услышит медведь-то?! Растерзал бы, уж точно, – Колька махнул рукой и зябко поежился.

– Все рассказал? Больше никого в тот вечер не видел?

– Не-а… Полежал немного в овражке да улепетнул домой со всех ног.

– А куда… гм… ошкуй делся?

– А пес его знает, я и не смотрел – рад был, что выбрался.

– Ну, хоть в какую сторону-то? – не отставал Иван.

Колька снова поморщился, почесал голову:

– Кажись, к Остоженке. Ну да, к Остоженке! А уж куда он там делся – не знаю, – мальчишка пожал плечами.

– Ну и медведь, – покачал головой Иван. – Ему бы к Москве-реке рвануть, а он туда, где людно. Что, прямо по снегу пошел?

– Да не видел я…

– Ладно. – Юноша поплотней запахнул опашень – хоть, вроде бы, и тепло, а ветерок-то мерзкий. Пронизывающий такой, сырой – как бы не продуло, а то будешь потом кашлять, как вон Ртищев. Правда, Ртищев давно кашляет, еще с осени.

Махнув рукой ребятам – пожалуй, те уже рассказали все, что знали и видели, – Иван отвязал коня и медленно поехал к Остоженке по неширокой тропинке, внимательно вглядываясь в снежную целину слева и справа. Нет, никаких подозрительных следов, ни медвежьих, ни человечьих, на снегу видно не было. Что ж, выходит, ошкуй по тропинке пошел? Однако, никаких отпечатков медвежьих лап здесь тоже не видно. Впрочем, был ли ошкуй? Может, просто-напросто испугался мальчишка да принял за медведя какого-нибудь здоровенного мужика? Тем более, говорит, в ферязи ошкуй был… или – в однорядке. Ни того ни другого медведи, как известно, не носят. Значит, к черту ошкуя… Надобно искать крепкого высокого мужика в черной бархатной одежке – однорядке, ферязи, опашне… Да таких в Москве – сколько хочешь! Нет, примета неважнецкая.

На Остоженке Иван повернул влево и, дожидаясь Прохора, стал медленно прохаживаться в виду крепостной стены, ведя коня под уздцы. Небо постепенно прояснялось: здесь, над Остоженкой и Чертольской, еще были тучи, а где-то за Кремлем, над Скородомом сквозь грязно-серую вату облаков уж проблескивала сверкающая лазурь зимнего неба. Наверное – к морозу.

Прохор не добавил к ходу расследования ничего нового – жители ближайших к пустырю изб знать не знали ни про какого княжича, ни про живого, ни уж тем более про растерзанного. Ну, ясно – слухи-то еще не дошли; ничего, денек-другой – и пожалте вам: «Чертольский упырь»! Или, нет – «Чертольский ошкуй», так, пожалуй, вернее будет.

– Ну, ведь к кому-то он приезжал, этот княжич? – Иван с Прохором ехали рядом – конь в конь – и разговаривали. – Со Скородома на Черторый, на Остоженку – путь неблизкий. Кто-то здесь у княжича был! Какая-нибудь зазноба… Однако такие люди, чтоб были ровнею князю Куракину, на Чертолье не проживают. Значит…

– Значит, связь была тайной! – поддержал идею Прохор. – Какая-нибудь смазливенькая девица из посадских людей. А что? Вскружила голову княжичу, а затем навела на него какого-нибудь татя. Запросто!

– Да, но мы пока не знаем, сняли ли что-нибудь с убитого, – покусав губы, заметил Иван. – Придется ждать Ртищева или Митьку. Поедем, пожалуй, в приказ – начнем писать отчеты.

Прохор вздохнул:

– Ох, чует мое сердце – не будет у нас завтра никакого воскресения. Все люди как люди – отдыхают, с утра в церковь пойдут, потом обедать сядут, пропустят по чарочке…

– Ой, не по одной, Проша, – негромко засмеялся Иван. – Ой, не по одной.

В Приказной избе просидели до самого вечера – все ждали возвращения Ртищева или хотя бы Митьки. Ну и, само собой, писали затребованные высоким начальством отчеты. Иван тут работал за двоих – и за себя, и за Прохора, больно уж тот не любил возиться с бумагами.

– Интересно, как «истерзанный» пишется? – обмакнув в чернильницу гусиное перо, задумался юноша. – «Изтерзанный» или «изстерзанный»? Ладно, напишем через «слово»… Хорошо б еще и указать – как именно истерзанный…

– Ну, это уж мы не знаем, не видели. – Прохор угрюмо хохотнул. – Все – с чужих слов.

– Да уж, – согласился Иван. – Жаль, сами-то не видали ни одного мертвяка…

– И слава Господу!

– Ну, может, Митьке что удастся увидеть или Андрею Петровичу?

– Ну да, – снова хохотнул Прохор. – Станет тебе думный дворянин мертвяков разглядывать!

– Ртищев – станет! – уверенно отозвался Иван. – Кто другой бы – не знаю, а этот обязательно взглянет, коль выпадет такая возможность.

Сказал – и как в воду глядел. Как раз сейчас, под вечер уже, заржали во дворе кони. Прохор подошел к окну:

– Неужто едут?

По крыльцу загромыхали шаги, распахнулась дверь, впуская раскрасневшегося с улицы Митьку.

– Ну? – Оба приятеля воззрились на него с затаенной надеждой. – Как успехи? Ртищев где?

– Андрей Петрович к себе домой поехал. – Митька зябко поежился. – Велеть, что ли, сторожу дров принести, а то холодновато что-то? Затопим-ка печечку, братцы!

– Да подожди ты с печкой, Митя, – раздраженно махнул рукой Иван. – Дело говори – чего у Куракина разузнали?

– Да так… – Митька уселся на лавку и вытянул ноги с таким видом, будто он не на коне, а пешком пол-Москвы исходил. – Есть кое-что…

– Ну, говори, говори, не тяни! Что у тебя за привычка такая?

– Да я ведь хочу, чтоб обстоятельно все получилось. В общем, убитый княжич, такое впечатление, был своему отцу-то не очень нужен. Вишь ты, старый-то князь вторым браком женился и от новой жены трех деток прижил. А Ефим – так убиенного парня звали – от первой, нелюбимой, жены был.

– Ах, вон оно что! – выслушав, задумчиво протянул Иван. – Тут интересные возможности открываются. Я имею в виду будущее наследство…

– Думаешь, мачеха княжича и… того… растерзала? – Митрий вскинул глаза. – Ведь так?

– Ну, не сама, конечно… Но что-то в этом предположении есть!

– Оно конечно, – кивнул Прохор. – Мачехе смерть княжича – выгодна. Тут и надо копать.

– Андрей Петрович уже копает, – пояснив, Митрий подсел ближе к столу. – А нам строго-настрого запретил куракинское семейство трогать, сказал – «не по вашим зубам».

– Да уж, род знатный, чуть ли не от самих Рюриковичей.

– От Гедеминовичей!

– Ну вот, видишь… Прав Ртищев, нас там даже на порог не пустят. Так ты, Митрий, так и не сказал, что удалось вызнать.

Митька ухмыльнулся, потянулся лениво:

– Верно, спросите, к кому княжич на Чертолье ездил? Есть одна зацепочка – корчма на Остоженке.

– Не «Иван Елкин»?

– Нет, не кабак. Именно корчма, вернее, постоялый двор. Выпить, хорошо закусить, переночевать, если нужно… Туда, похоже, наш княжич и ездил – отец-то его не доверял сынку, слуг проследить посылал. Те и проследили. Опосля доложили в подробностях: пьянствует, мол, молодой князенька в корчме. Старый князь на это рукой махнул – мол, хорошо хоть не в кабаке, не пропьется. Пусть себе бесится, все равно через месячишко к князьям Шуйским в войско отправлять – супротив Самозванца.

– В корчме, значит… – Иван задумался. – На Остоженке. А куда же он, на ночь глядя, через ручей перся?

– Или – откуда, – поправил Митрий. – Нужно корчму пошерстить. Ну, это уж завтра. Печь-то затопим? Мне ведь еще отчет писать.

– Сиди уж. – Прохор с Иваном переглянулись и расхохотались. – Написали уже за тебя.

– Как – написали? – Митька обрадованно-недоверчиво взметнулся с лавки. – А свидетелей указали?

– Нет, место оставили – сам и впиши.

– Угу, вписал бы, коли б были…

– Вот и у нас то же самое… Боюсь, осерчает боярин, «правое ухо царево»!

– Ничего! – беспечно отмахнулся Митрий. – Раньше понедельника он нас все равно не вызовет. А мы завтра остоженскую корчму качнем – неужто ничего не выловим?

– У нас, кстати, уже и свидетели есть… Целых два! Малолетние, правда… Тоже в какой-то корчме на Остоженке крутятся. О! Их-то я прямо сейчас в отчет и впишу. Как их… Ммм… Колька с Антипом. Черт, и впрямь холодно! Чего ж так дует-то?

Обхватив себя за плечи, Иван посмотрел на дверь – ну, точно, приоткрыта.

– Ты что же это, Митька, кричишь, что замерз, а дверь не захлопнул?

– Да захлопывал я!

– То я открыл! – к удивлению всей троицы, в горницу неожиданно вошел подьячий Ондрюшка Хват. Кивнув, уселся как ни в чем не бывало на лавку. – Слышу – голоса, дай, думаю, зайду, отвлекусь чуток от дел насущных. Не помешал?

– Да не очень, – Митрий повел плечом. – Что, Ондрюша, тоже делишки не переделать?

– И не говори, – расхохотался подьячий. – Шайка, вишь, завелася в Китай-городе – кошельки с поясов режут, только звон стоит! Умельцы! Семен Никитич приказал – коли за неделю не поймаю, загонит меня в простые писцы али в пристава.

– Так ты ловишь?

– Поймал уже, – Ондрюшка Хват довольно потер руки. – В пыточной сидят, признание сочиняют. Никуда не денутся!

– Хорошо тебе, – покачал головою Иван. – Вот бы и нам так… Послушай-ка, а с Чертолья у тебя никаких татей нет? Или – остоженских?

– С Чертолья? Нет, – подьячий досадливо покачал головой. – Были бы – поделился б. Как не помочь хорошим людям? Что, упыря своего нашли? Судя по молчанию – нет. Жаль. Кстати, бумаги у вас лишней нет? Хотя бы пару листков, а то язм опоздал сегодня.

– Да вон, – хохотнул Прохор. – Бери на любом столе, жалко, что ли!

– Вот, благодарствую. – Ондрюшка живо сграбастал со стола бумагу.

– Эй, постой, постой, парень! – вдруг возмутился Иван. – Ты наши записи-то верни!

– Ах ведь, и правда, тут чего-то написано… – Подьячий вчитался в бумаги. – Скоропись понятная… Это ты так пишешь, Иване? Молодец. Не у многих дьяков столь хорошо выходит! Нате, забирайте ваши отчеты, у меня своих хватает… Так из той пачки возьму? Ну, вот и славно…

Еще поболтав о чем-то, подьячий ушел, на прощанье поблагодарив парней за бумагу.

– Что это он сегодня без бумаги остался? – удивленно хмыкнул Митрий. – Обычно так такой ушлый – а тут…

– Дела, вишь, у него важные оказались.

– Ага, важные… Не важней наших.

Дописав отчеты, друзья наконец покинули приказные палаты и, сев на казенных коней, поехали домой, в Замоскворечье. Темнело уже, и в синем, очистившемся от туч небе зажигались звезды. Кургузый месяц, зацепившись рогом за Спасскую башню, висел над Красной площадью, отражаясь в золоченом куполе колокольни Ивана Великого, рядом с которым светился расписным пряником Покровский собор. Переехав по льду Москву-реку, парни повернули от Ордынки направо, пересекли Большую Козьмодемьянскую улицу и оказались наконец на Большой Якиманке, где – ближе к Можайской дороге – и располагалась усадебка, пожалованная всем троим заботами Ртищева. Хорошая была усадебка – небольшая, уютная, с высокими теремом и светлицею, с сенями, с теплыми горницами и опочивальнями. Рядом, на дворе – конюшня, амбарец с банею да избенка для слуг – целого семейства, не так давно принадлежавшего бывшему хозяину усадьбы, боярину Оплееву, сосланного царем Борисом за какие-то провинности в Тобольский острог. Боярин взял с собой почти всех слуг, кроме вот этих, уж больно оказались стары дед Ферапонт да бабка Пелагея.

А новым хозяевам сгодились – служили не за деньги, а так – лишь бы не выгнали, и служили на совесть: бабка стряпала, а дед присматривал за двором да топил баню. Вот и сейчас, как только въехали во двор, потянуло запаренными вениками…

– Господи, никак старик баньку спроворил! – удивленно воскликнул Прохор. – С чего бы?

– Как это – с чего? – засмеялся Иван. – Чай, суббота сегодня!

Прохор гулко расхохотался:

– А ведь и вправду – суббота! Ну, мы и заработались… Что ж, это хорошо, что баня…

А дед Ферапонт, накинув на согбенные плечи старый армяк, заперев на толстый засов ворота, уже успел отвести на конюшню лошадей и теперь лукаво посматривал на парней:

– Что, поддать парку-то?

– А и поддай, старик! Поддай! Да не жалей водицы…

Ребята обрадованно загалдели.

– Ну, наконец-то, явились! – вышла на высокое крыльцо Василиска. – Пошто там смеетесь-то, в темноте? Трапезничать будете?

– Будем! – Парни еще больше захохотали. – Только после бани, Василисушка!

А дед Ферапонт уже старался вовсю! Плеснул на раскаленные камни воды, запарил венички: Митька вошел первым – едва на четвереньки не встал, до чего жарко!

– Ну, ты, старик, того… Как бы не угореть!

Дед ухмыльнулся:

– Угорают, Митьша, от плохого пару, а у меня завсегда пар знатный! Веничком-то попотчевать?

– Погоди, – Митрий уселся на лавку. – Дай отдышаться.

Сбросив одежку в предбаннике, вошли и Прохор с Иваном, оба крепкие, стройные, не чета тощему Митьке.

– А ну, дед, давай сюда веники! Эх, хорошо! Митька, ложись на полок. Ты, кажется, на кашель жаловался?

– Нет, нет, – опасливо отмахнулся Митрий. – Это не я жаловался, это Ртищев…

– Ты на начальника-то не кивай! Ложись, кому говорю?!

– А может, не надо? Я и сам как-нибудь попарюсь…

– Ложись, не то хуже будет!

Прохор показал отроку свой здоровенный кулак, натренированный еще в былые годы, когда дрался стенка на стенку за Большой Тихвинский посад.

– Иване, Митька, вишь, хочет, чтоб мы его силком затянули…

– Не-не, не надо силком… – Передернув плечами, Митрий со вздохом полез на полок. Ух и жарко же… Прямо уши в трубочку заворачиваются! А доски, доски-то как жгут!

– Ну, улегся?

– Угу… – Юноша обреченно вытянулся.

Взяв в руки два веника, Прохор несколькими энергичными взмахами разогнал жар и приступил к Митьке. Сначала легонько прошелся вениками по всему телу, словно пощекотал, затем начал бить – одним, вторым, потом обоими вениками вместе…

– Как, Митька?

– Ох… Хорошо! Славно!

– Ну-ка, поддай-ка еще, Иване!

Ух-х!!! Ивана-то не надо было упрашивать – выскочил в предбанник, плеснул в корец с водой чуток квасу для запаху и – на камни! Ух-х!!!

– Эх, и славно же! – неутомимо работая вениками, довольно оглянулся Прохор. – Как, Мить?

– Сла-а-авно…

– Ну, еще разок… Йэх!

Вкусно пахло запаренными вениками, житом, деревом и распаренными телами. Иван тоже схватил веник, примостился рядом с Митькой, охаживая себя по плечам…

– Хорошо! Эх! Славно!

С каждым взмахом словно улетали куда-то далеко-далеко все накопившиеся за долгую неделю – вот уж поистине долгую! – проблемы.

Йэх!

– А ну-ка поддай! Митька, как – в сугроб?

– А и в сугроб! Запросто!

Довольный Митрий спустился с полка.

– Митька, погодь, я с тобой!

Они выскочили из предбанника вместе – сначала Митька, за ним Иван, затем Прохор. С хохотом повалились в сугроб, взметая сверкающую пыльцу снега…

– Эх, хорошо! Вот славно-то!

А потом снова – в жаркую баню, и снова веничком…

– Славно!

Жаль только вот темновато было, зато в предбаннике, шипя, горели две сальные свечки. Там и уселись, напарившись, потягивая холодный квас из больших деревянных кружек.

– Хозяйка спрашивает: подавать ли на стол? – заглянул с улицы дед Ферапонт.

Иван улыбнулся:

– Пущай подает. Сейчас идем уже…

Парни, не торопясь, оделись.

– Слышь, Митрий, – вспомнил вдруг Иван. – Ты ведь так нам и не сказал: что там у Ефима Куракина украли? Может, цепь при нем была золотая или еще что?

– Цепь – это само собой, унесли. – Митрий вдруг помрачнел. – Но цепь не главная пропажа…

– Не главная? А что ж еще?

– Печень.

– Что-о?!

– Печень, селезенка, сердце… – добросовестно перечислил Митрий. – Жир с бедер и живота тоже срезали.

– Вот те раз, – сипло прошептал Прохор. – Вот те раз… Наверное, и у остальных тоже все повырезали… А мы-то гадаем…

– Да-а-а… – Иван зябко поежился и с силой ударил кулаком в дверь. – Вот вам и жертвы. Вот вам и ошкуй!

Глава 3 Марья

Любви, любви хочу я…

Василий Жуковский. Песня

Февраль 1605 г. Москва

Печень, сердце, жир! Кому все это нужно? Ясно кому – ворожеям да колдунам, коих водилось на Москве не сказать чтоб во множестве, но все же в довольно большом количестве. По кабакам да торжищам шептались даже, будто сам государь ворожеям-волшебницам благоволит. Ежели так, опасно было их трогать – хватать, тащить в пыточную на допрос. Да и кого хватать-то? Пока ничего конкретного. Сразу появилась версия о том, что ворожеи изъяли внутренности уж после того, как неведомый убивец расправился со своей жертвой. Однако все прочие истерзанные трупы свидетельствовали против этого – тогда получалось бы, что ворожеи или колдуны специально таскались следом за кровавым Чертольским упырем – так уже стали именовать убивца на Остоженке и Черторые. Значит, ворожеи…

– Я тоже думаю, что среди них и нужно искать, – выслушав ребят, заметил Ртищев. – Только сперва по новой проверить надобно – точно ли и у всех прочих внутренности пропали.

– Да ведь как проверишь-то, господине?! – вскинулся Митька. – Коли их же всех, прости господи, давно на погост увезли?

– Вот ты и займись. – Думный дворянин улыбнулся и надсадно закашлялся. – Хоть самому к ворожеям идти… А и займусь! А вы двое, – он посмотрел на Ивана и Прохора, – покойным Ефимом Куракиным. Установите точнейшим образом: что он делал на постоялом дворе, часто ли там бывал, с кем общался, ну и все прочее. Задачи ясны? Тогда что сидите?

Холодно было на улице, морозно, зато небо лучилось синью, зато весело сияло солнце! Славно было скакать по заснеженным улицам, славно, хоть и холодновато, признаться; по пути Прохор с Иваном пару раз останавливались, заглядывали в корчмы, не выпить – согреться. Вот и Остоженка. Иван наклонился в седле:

– Эй, парень! Где тут постоялый двор?

– Вам постоялый двор или кабак?

– Двор, говорю же!

– Эвон за той церквушкой.

Поскакали. Миновали деревянную церковь с колокольнею, перекрестились на маковку и, посмотрев вперед, увидали обширный забор с призывно распахнутыми воротами, в которые как раз въезжали крытые рогожами возы. За воротами виднелись приземистые бревенчатые строения – избы, амбары, конюшня…

Переглянувшись, парни, обогнув возы, въехали на обширный двор.

– Кажется, здесь, – Прохор кивнул на крыльцо самой большой избы.

Тут же, откуда ни возьмись, подбежал служка:

– Изволите остановиться у нас?

Иван спешился, кинул поводья:

– Может быть, коли понравится.

Служка изогнулся в поклоне:

– Сейчас доложу хозяину. Проходьте в избу.

– На вот тебе медяху. Лошадей не забудь покормить.

– Само собой, господа мои, само собой.

Толкнув тяжелую дверь, друзья прошли через длинные сени и оказались в обширной горнице с низким потолком и изразцовой печью. Над большим, тянувшимся через всю горницу столом, свисая с потолка на деревянных подставах-светцах, потрескивая, горели свечи. Сняв шапки, парни перекрестились на иконы.

– Рад видеть столь приятных молодых людей! – приглаживая пятерней расчесанную надвое бороду, поклонился гостям невысокий кругленький человечек в темно-коричневом зипуне с деревянными пуговицами, надетом поверх красной шелковой рубахи. Пояс тоже был красный, с желтыми кистями.

Иван усмехнулся – экий щеголь, – спросил:

– А ты, верно, хозяин?

– Он самый, Ондреев сын, Флегонтий. А вы кто ж такие будете?

– Дети боярские из-под Коломны. Думаем в войско наняться, к воеводе князю Милославскому… Ну, или – к Шуйским.

– Хорошее дело! – Флегонтий заулыбался. – Без вас, уж ясно, никак не разбить Самозванца.

– Шутишь?

– Шучу, шучу, господа мои! Сами знаете, жисть сейчас такая, что без веселой шутки – никак. Надолго к нам? – Хозяин постоялого двора улыбался, но глаза его оставались серьезными.

– Как с воеводами сговоримся. Может, и сегодня съедем, а может, всю седмицу проживем. Да мы заплатим, не сомневайся.

– Да я и не сомневаюсь… Желаете отдохнуть с дороги?

Парни переглянулись:

– Да, пожалуй, для начала перекусим.

Флегонтий улыбнулся:

– Хорошее дело. Чего изволите? Есть студень, жареные свиные уши, щи мясные и мясопустные, пироги-рыбники, квас…

– Вот пирогов нам и подавай. И не забудь квасу.

Друзья уселись за стол примерно посередке и в ожидании пирогов исподволь рассматривали постояльцев – судя по одежке, средней руки купцов. С одним – уминавшим щи по соседству – разговорились:

– Давненько здесь?

– Да с Рождества…

– От славно… Может, подскажешь, стоит ли здесь останавливаться?

– А чего? – Не переставая работать ложкой, купчина поднял глаза. С рыжеватой окладистой бороды его свисала капуста. – Тут ничего, жить можно. Правда, дороговато, да что поделать? Дешевле-то вряд ли найдешь.

– А говорят, тут убили кого-то?

– Убили?! – Купец чуть не подавился щами. Положил ложку на стол, замахал руками. – Окстись, окстись, господине! Никаких тут убивств не было, вот те крест!

– Ну как же? – гнул свое Иван. – А на той неделе? Эвон, на торжище говорили… никак, в пятницу парнищу какого-то убили… да и, – юноша оглянулся и понизил голос, – истерзали всего!

– А-а-а, – протянул купчина. – Вот вы про что. Ну да, верно, было такое убивство, Господи, спаси и сохрани… – Он снова перекрестился и продолжил: – Так то не здесь, то на Черторые, есть невдалече такой ручей.

– О! – поднял палец Прохор. – Говорили же – невдалече!

– Да это просто не повезло парню… Ефимом его, кажись, звали.

Парни насторожились:

– Как это – не повезло?

– Да так, – купец снова заработал ложкой. – Я не очень-то и знаю…

Тут подоспели и пироги с квасом. Переглянувшись, парни заказали еще и вина.

– Выпьешь с нами, человече?

– С хорошими-то людями – чего ж не выпить? – оживился купец. – Меня Корнеем зовут.

– Иван.

– Прохор.

– Ну, за знакомство!

Выпив, купчина разговорился:

– Ефим-то, вьюнош убиенный, частенько сюда захаживал. Улыбчивый такой, темноглазый. Одет богато – ферязь золотом вышита, кафтан с битью, соболья шапка. Приезжал обычно к обеду, правда, не обедал, выжидал чего-то… Пождет-пождет, в оконце посмотрит… потом оп! Подымется в горницы… Спустится уже в простой одежонке, шмыг – и нет его! К вечеру обратно заявится, снова переоденется – на коня и поминай, как звали. Вот так вот, одним вечерком – и не пришел. А уж на следующий день пошли слухи… Убили парня да распотрошили. И знаете, кто убивец?

– Кто же? – хором спросили друзья.

– Ни за что не поверите. Ошкуй!

– Кто-о?

– Ошкуй! Медведь белый… Видать, сбег от какого-нибудь боярина: они любят медведей на усадьбах держать забавы ради. Вот и кормится.

– Страшное дело!

– Дак я и говорю – не повезло парню! Вот и вы упаситесь на Черторые вечером околачиваться – не ровен час. С медведем-то как сладишь?

– Да у нас пистоли есть.

– Ну, разве что пистоли…

– А куда ж Ефим-то ходил?

Корней развел руками:

– Тут уж, братцы, ничего сказать не могу. Может, кто из местных… есть тут один мужик, вернее, парень. Здешний остоженский, Михайлой кличут. Частенько сюда заходит… – Купец вдруг оглядел стол и ухмыльнулся. – Да вон же он, вон! В углу, сивобородый, в овчине.

– Господи! – Присмотревшись, Иван наклонился к Прохору. – Да я ведь, кажись, его знаю… Михайла… ммм… Михайла Потапов…. Нет – Пахомов. Да-да, точно – Пахомов! – юноша замахал рукою. – Эгей, Михайла! Как жизнь?

Михайло вздрогнул, дернулся, но, разглядев улыбающегося Ивана, тоже улыбнулся в ответ. Подошел, поздоровался.

– Садись, выпей с нами, – радушно предложил Иван и кивнул на собутыльников. – Это дружок мой, Прохор, а то – Корней, купец. Хорошие люди.

– Да я вижу, что хорошие, – присаживаясь, Михайло улыбнулся в усы. – Винишко пьете? – Он заглянул в кружки. – Напрасно. Для своих есть тут у хозяина кое-что… Сейчас… Эй, парнище, – он ухватил за рукав пробегавшего мимо служку. – Скажи Флегонтию, пущай белого вина нальет. Для Михайлы Пахомова.

– Сделаю, Михайло Пахомыч, – поклонился слуга.

Иван усмехнулся:

– Ишь, как тут тебя величают!

– Так все вокруг когда-то батюшке моему принадлежало! – горделиво сверкнув очами, Михайло стукнул кулаком по столу. – До тех пор, пока царь… Тсс… Про то вам знать не надобно.

– Пожалте, Михайло Пахомыч. – Подбежавший служка с поклоном поставил на стол изрядный кувшинец и большое блюдо с дымящимися пирогами. – Пирожки с вязигою. С пылу, с жару! Угощайтеся.

– Угостимся! – Михайло самолично разлил принесенное вино по кружкам. – Ну, вздрогнули!

Иван глотнул… и закашлялся! Ну и вино – аж глаза на лоб лезут. Не вино – самая настоящая водка!

– Водка, водка, – занюхав выпитое куском пирога, засмеялся Михайла. – Хорошая, не какой-нибудь там перевар.

– И как хозяин-то не боится? – Прохор покачал головой. – Ведь не царев кабак… А ну, как донесет кто?

– Не донесет, – ухмыльнулся Михайло. – Только верным людям тут наливают. Ну, еще по одной?

Иван махнул рукой:

– Давай… Корней нам тут какие-то страсти рассказывал. Про истерзанного парня.

– Да, – Михайло пожевал пирога, – жаль парнишку. Ошкуй, говорят, напал. Я б этих бояр, что за своей живностью не следят, вешал бы на их же воротах! Ничего, придет истинный царь…

– Какой-какой царь? – перебил Прохор.

– Никакой, – Михайло зло сжал губы. – Ничего я такого не говорил – показалось вам…

– Ну, показалось – и показалось. – Иван незаметно наступил Прохору на ногу и улыбнулся Михайле. – Ты про ошкуя рассказывал.

– А, – взгляд собеседника подобрел. – Про это – можно. Вот, говорю, бояр бы за этих медведей наказывать – никаких ошкуев бы не было. Мужи здешние собираются все Чертолье прочесать – может, где и берлога отыщется? Хотя… это ведь наш, бурый медведь, по зиме в берлоге спит, ошкуй-то не спит, бродит. Ничего, отыщется!

Иван поддакнул:

– Уж поскорей бы. А что тот парнишка, Ефим…. Его ошкуй утром задрал или, может, ночью?

– Вечером, скорее всего… – подумав, отозвался Михайло. – Видать, припозднился парень.

– Припозднился? Откуда?

– Ишь, любопытные вы какие… Все вам и расскажи!

– Так и расскажи – интересно же!

– Интересно им, – Михайло вновь потянулся к кружке. – Помянем-ко, братцы, Ефима. Хороший был парень, царствие ему небесное!

Все молча выпили. Иван, правда, не до конца, и так уже в голове шумело, а еще ведь дела делать надобно. Разузнать, к кому это хаживал молодой княжич. Псст… Как это к кому? А не было ль у него поблизости какой зазнобы? От того – и в тайности все. Дело молодое, знакомое…

– Дева-то его, поди, убивается, – негромко, себе под нос, но так, чтоб собеседникам было хорошо слышно, промолвил Иван.

– Какая еще дева?

– Ну, та, к которой он ходил.

Михайла похлопал глазами:

– А ты откель знаешь? Сказал кто?

– Так догадался.

– Догадливый… И впрямь, к девице одной он ходил… Да не очень удачно, думаю. Все грустный возвращался. Иногда про зазнобу свою рассказывал… Марьюшкой называл…

– Марья, значит.

– Ну да, Марья. Я так смекаю, она Ефиму не ровня – из купцов или богатых хозяев. Не знатного рода. Но, как Ефим говорил, батюшка его, князь, только бы рад был, ежели б все вышло. Тогда бы был повод нелюбимого сынка части наследства лишить – дескать, женился черт-те на ком не по батюшкиному слову, так-то!

– Вон оно что! А Марья – она хоть откуда?

– Да черт ее… – Михайло посопел носом. – За Москвой-рекой живет где-то… На Кузнецкой слободе, кажется…

– Так-так… – прошептал Иван. – Значит, Марья с Кузнецкой… А что, – юноша повысил голос, – не дальний ли круг – со Скородома на Кузнецкую через Чертолье таскаться?

Михайло насторожился, посмотрел подозрительно:

– А ты откель знаешь, что Ефим со Скородома?

– А… вон, Корней сказывал…

Купчина Корней уже сладко спал, уронив голову на руки. С бороды его все так же свисала капуста.

– Тут все в тайности дело, – негромко пояснил Михайла. – За Ефимом-то батюшкой его человечек специальный был пущен – следить. Ефим про то прознал – вот и делал вид, что ездил просто на постоялый двор – пьянствовать. А на самом-то деле здесь только переодевался – и в Замоскворечье, к зазнобушке… Да что мы все о грустном? Выпьем?

Не дожидаясь ответа, Михайла намахнул кружку и, утерев губы рукавом, поднялся с лавки:

– Ну, благодарствую за вино… Пора мне.

– Счастливо.

Приятели дождались, пока он вышел, и тоже направились по своим делам. Хозяину, Флегонтию, сказали, что еще вернутся, хотя, конечно, понимали, что вряд ли.

Засели у себя на усадьбе – по пути было, от Большой Якиманки до Кузнецкой идти – тьфу. Поговорили, прикинули, что к чему, выходило – на Кузнецкой следовало искать какого-нибудь богатого человека, купца или из мастеровых. Ясно, что не боярина и даже не дворянина.

– Тем лучше, – потер руки Прохор. – Быстрей найдем.

Тут же и отправились, пересекли проулками Козьмодемьянскую, Ордынку – и вот она, Кузнецкая, до самой крепостной стены стелется. Пара церквей золотятся маковками. Высоких хором нет, зато много обширных усадеб – ну, понятно, считай, кругом кузнецы, потому и улица так названа. Морозец после полудня спал, небо затягивалось палевыми полупрозрачными облачками, сквозь их пелену мягонько проглядывало солнышко. Оно еще улыбалось, светило, но уже ясно было, что к вечеру пойдет снег. Ну и пес с ним, пусть идет, детишкам на радость, лишь бы не мокрый, с дождем.

Выехав на Кузнецкую, приятели придержали коней.

– Ну что? В какой-нибудь кабак заглянем? – предложил Прохор.

Ивана передернуло. Да уж, не хватало еще кабака!

– Нет… Уж лучше – к церкви.

Подъехав к Божьему храму, спешились, подошли к паперти, осмотрелись. Рядом с горки, крича, неслись на санях вниз ребятишки, смеялись, слетая кувырком в снег.

Прохор аж позавидовал:

– От, славно-то!

– Так спроси санки-то, прокатись! – засмеялся Иван.

– А и прокачусь! – Парня, видно, заело. – На спор?

– На спор! – Иван азартно протянул руку. – Что ставим?

– Алтын!

– Алтын? Согласен… Ну, что стоишь? Иди, прокатись.

Прохор замялся – к церкви как раз подошли какие-то девушки в беличьих шубках, и ему не очень хотелось выглядеть глупо. Вот, скажут, несется на санках этакая орясина – в детство впал, что ли? Девки, как назло, не уходили, наоборот, во все глаза смотрели на горку, шушукались. И Прохор наконец решился.

Сдвинув набекрень шапку, подошел ближе:

– А что, девушки, прокатимся?

Девчонки оглянулись и засмеялись:

– А у тебя санки есть?

– Так вон, спросим у ребятишек!

Иван даже позавидовал – вот ведь повезло черту!

И в самом деле, Прохор живо отыскал санки, длинные, с полозьями, усадил девок и, присвистнув, помчался под гору. Эх, и здорово же они неслись… правда, недолго – налетев на какую-то коряжину, кубарем покатились в сугроб, поднимая снежную, золотящуюся на палевом солнышке пыль.

С хохотом выбрались из сугроба.

– Ну что, девчонки? Еще разок?

Те опасливо оглянулись:

– У нас тут маменька посейчас выйдет… Боимся! Нет, мы лучше пойдем. А за катанье благодарствуем – уж больно весело!

Девчонки, стряхнув друг с дружки снег, быстренько побежали к церкви.

А к Прохору пристал плачущий мальчишка – тот, чьи санки.

– У-у-у, – заныл. – Полозье-то мне сломали-и?и…

– Какое еще полозье? – обернулся Прохор.

– Какое-какое… Вот это! Железом, про между прочим, оббитое… у-у-у-у…

– Да не реви ты, ровно корова, сделаю я тебе полоз – сам кузнец. Лучше скажи: где тут ближайшая кузня?

– Эвон, – парнишка показал рукой. – Тимофея Анкудинова кузницы… У него самолучшие кузнецы.

– Тимофея Анкудинова? – переспросил Прохор. – Кузницы… Так он, стало быть, богат, твой Тимофей?

Мальчишка шмыгнул носом:

– Да уж, не беден.

– Кузницы, говоришь, у него… А дочки на выданье, случайно, нет?

– Как же нет? Есть… Марьюшка.

Митрий явился в приказ к вечеру. Сбросил однорядку на лавку, кинул шапку на стол.

– У всех, – сказал. – У всех убиенных чего-то не хватало – про сердце-печень не знаю, а жир срезан!

– Ну, я же говорил – ворожеи! – хлопнул в ладоши Иван. – Чего Ртищев-то мыслит?

– Ворожей велит пощипать осторожненько… Да ведь ты и сам его слова слышал.

– Да слышал… Ну, теперь хоть ясно, где искать.

– Ясно? – перебил обоих Прохор. – А, между прочим, остоженские на ошкуя думать горазды!

– Ошкуй, ошкуй, – Иван задумчиво провел рукой по столу. – А может, ошкуй-то – прикормленный?! Теми же ворожеями-колдунами!

– А может, колдуны просто за этим медведем следом ходят, – предположил Митька. – И как тот кого задерет, так и они тут как тут – и жир берут, и внутренности. А знатных выбирают, потому что ведь с кого еще-то жир можно срезать? Простой-то народ, чай, до сих пор голодает. Не такой, конечно, голод, как два лета назад, но все ж не сытно.

Иван с Прохором переглянулись:

– Молодец, Митрий! Смотри-ка, ловкая у тебя придумка вышла. И впрямь – вот, оказывается, чего богатеев-то режут. А мы – народ небогатый – ночами можем запросто по Чертолью ходить.

Митрий покривился:

– Ага, иди-ка пройдись. Живо по башке кистенем получишь! Жира у нас, конечно, нет… Зато на кафтаны да зипуны любой тать польстится.

Снаружи послышались шаги и надсадный кашель, и в приказную горницу вошел Ртищев. На думном дворянине поверх кафтана был накинут длинный испанский плащ из плотной черной ткани с серебряной вышивкой, острая – на европейский манер – бородка победно топорщилась.

– Был у Семена Никитича, – взмахом руки велев подчиненным сесть, объявил Ртищев. – С думами нашими насчет ворожеев он согласился, велел искать. Про ошкуя тоже не забывать наказывал, боле того… – Андрей Петрович вытащил из-за пазухи бумажный свиток. – Вот списки бояр, кои медведей ручных держат.

– Ничего себе! – удивленно воскликнул Митрий. – Это как же узнали? Неужто по боярским усадьбам ходили, а?

– То не наше дело, – Ртищев помрачнел. – Сами знаете, в сыскном нынче людей – мнози. Все Семена Никитича радением.

– Угу, – скептически усмехнулся Иван. – Только, сдается мне, эти люди в основном крамолу ищут, а не за ворами да татями следят. Одни мы…

Ртищев стукнул ладонью по столу:

– Язык-то попридержи, Иване! Не то дождешься – отрежут. Думаешь, у нас в сыскном соглядатаев нет?

Иван послушно замолк.

– Андрей Петрович, а нам кузнеца-то разрабатывать? – неожиданно поинтересовался Прохор.

– Кузнеца? Какого еще кузнеца?

– Ну, того, к чьей дочке Ефим Куракин хаживал.

Думный дворянин пожал плечами:

– Ну конечно же, разрабатывать! В нашем положении любая мелочь – важная. Ты ведь, Прохор, помнится, и сам кузнец?

Прохор улыбнулся:

– Да бывало когда-то, махал кувалдою…

– У тихвинского оглоеда Узкоглазова, – засмеялся Ртищев. – Знаю, знаю твое прошлое, парень. Тебе и кости в стакан – иди-ка завтра с утречка к тому кузнецу, вызнавай что надо. Дочку его заодно расспросишь, может, и она ошкуя видала… или того лучше – колдуна-ворожея!

Прохор важно кивнул:

– Да уж, что смогу, вызнаю.

– Ну и славно. А вы… – Андрей Петрович посмотрел на Митьку с Иваном. – А вы, парни, отчеты пишите!

– Как, опять? – возмущенно воскликнули оба. – Вчера ведь только писали.

Ртищев с усмешкой пожал плечами:

– То не мое желанье – Семена Никитича.

– Вот, ей-богу, утонем скоро в бумагах! – в сердцах заругался Митька.

Ртищев взглянул на него, вздохнул и ничего не сказал, лишь закашлялся.

– Ой, Андрей Петрович, – покачал головой Прохор. – Вам бы самому к этим ворожеям – да полечиться.

– Не верю я им, – откашлявшись, отмахнулся начальник. – Никому что-то в последнее время не верю, окромя себя и вот, наверное, вас. Что смотрите? Отчеты пишите, да побыстрее. Завтра боярину отнесу.

– Андрей Петрович, а может, мы отчет един на всех напишем? Ведь боярину-то все равно.

Ртищев почесал бородку:

– Наверное, все равно… Инда, пес с вами – пишите един. Только быстрее!

Накинув на плечи плащ, Андрей Петрович покинул приказ. За окном темнело.

Митька потер руки:

– Пожалуй, пора и нам. Отчет, думаю, и дома напишем.

– Ага, как же! – Иван сдул с кончика пера бурую чернильную каплю. – Раз уж начал… Да и немного тут… Сейчас вот о Митькиных ворожеях напишу… О кузнеце и дочке его, как ее?

– Марье, – подсказал Прохор и, немного подумав, добавил: – Только не рано ли про нее писать? Еще ведь ничего не ясно.

Иван задумчиво почесал за ухом и заново обмакнул в чернильницу перо:

– Правильно, рано. А то в следующем отчете не о ком писать будет. – Он скорописью набросал последнюю фразу и вывел подпись – заковыристую и непонятную, как у всех приказных. – Ну, вот и все, парни.

На следующий день, прямо с утра, Прохор направился на Кузнецкую. Шагалось легко, радостно. Стоял небольшой морозец, и яркое солнце весело слепило глаза, отражаясь в замерзших лужах. Над избами Замоскворечья поднимались в бирюзовое небо многочисленные дымы – с утра топились печи, пахло кислыми щами, свежим, только что испеченным хлебом, навозом и парным молоком – не всех еще коров переели в голодную пору, а точнее, чуть оправившись, завели новых. Не все, правда, далеко не все, много было недовольных, обиженных, сирых…

А вот владелец нескольких кузниц Тимофей Анкудинов к таковым явно не относился. Уверенный в себе был мужик, коренастый, сильный.

– Так ты, стало быть, кузнец, парень? – Сидя в горнице, он внимательно осматривал гостя.

– Молотобоец, – усмехнулся тот.

– Пусть так… А кто тебе сказал, что мне кузнецы надобны?

Прохор хохотнул:

– Так об том вся Кузнецкая толкует!

– Гм… – Тимофей прищурил глаза и вдруг, схватив лежавшую на лавке шапку, вскочил на ноги. – Идем!

– Куда? – удивился Прохор.

– В кузню. – Теперь уж пришла очередь Тимофея смеяться. – Ужо, покажешь свое умение.

– А и покажу! – Парень задорно тряхнул чубом. – Эх, раззудись плечо! Давай, хозяин, кувалдочку.

Тимофей без лишних слов показал пальцем на стоявшую во дворе кузницу, на кузнеца у наковальни, на подмастерьев, раздувавших мехами горн.

– Молотобоец, говоришь? – Анкудинов с усмешкой кивнул кузнецу. – А ну, дядько Михай, спытай парня!

Кузнец взял в руку щипцы и показал рукой в угол:

– Ну, что стоишь? Бери кувалду.

– Посейчас… Кафтан скину только.

Подумав, Прохор скинул и рубаху – жаль прожечь, новая, – прикрыл богатырскую грудь узеньким кожаным фартуком, подмигнул кузнецу:

– Показывай, куда бить.

Взяв в руки небольшой молот, кузнец вытащил из горнила раскаленную до красноты заготовку… ударил молотком – дзинь.

Бухх – ухнул кувалдой Прохор, с первого удара угодив в нужное место.

Кузнец довольно кивнул, снова пристукнул молоточком – дзинь.

Бухх!

Дзинь – бухх! Дзинь – бухх!

И только искры летели!

А Прохор… Прохор даже временами прикрывал глаза – такое удовлетворение испытывал от возвращения к старому своему ремеслу; тяжелая кувалда летала в его руках, словно перышко, блестели глаза, и оранжевые зарницы горна окрашивали покрывшуюся потом кожу.

– Молодец парень! – обернувшись, прокричал кузнец.

Хозяин кузницы Тимофей довольно ухмылялся.

А Прохор на них не глядел – увидал вдруг у входа в кузницу молодую красивую деву. Голубоглазую, с русыми косами. Дева смотрела на него с таким восхищением, что Прохор аж покраснел, засмущался, чего уже давненько за ним не водилось.

– Ну, хватит, хватит, парень. Положи кувалду – беру тебя молотобойцем, беру!

Послушно поставив кувалду в угол, Прохор подошел к рукомойнику…

– Хозяин, водица-то у тебя кончилась!

– Сейчас принесу… – Лишь сверкнули голубизною глаза.

Исчезла, убежала красавица… И вновь вернулась, уже с кувшином:

– Наклонися, солью.

Прохор наклонился, подставил под холодную струю спину.

– Эх, хорошо!

Отфыркиваясь, поднял голову:

– Тебя как звать-то, краса?

– Марьюшка, – потупила очи дева. – Марья.

Глава 4 Прочь!

Сыскное ведомство постоянно расширяло свою деятельность.

Р. Г. Скрынников. Россия в начала XVII в. Смута

Январь-февраль 1605 г. Москва

Марьюшка потом рассказывала Прохору, как увидала его в первый раз, в кузнице. Этакий мускулистый голубоглазый великан с рыжеватой бородкой, с кувалдой, похожий на какого-то древнего северного бога. Запал, запал дюжий молотобоец в трепетное девичье сердце, – то же и сам чувствовал, и, надо сказать, чувство это очень Прохору нравилось. Красива была Марья, к тому же добра и умна – последние качества молотобоец разглядел чуть позднее, когда нанялся-таки в кузницу, хотя попервости вовсе не собирался махать молотом, да вот Марьюшкины глаза смутили.

Всю неделю – пока работал Прохор – девчонка постоянно прибегала в кузницу – то пирогов принесет, то квасу. Сама встанет у входа, смотрит, как летят из-под молота искры, как шипит опущенное в студеную воду железо, как оно изгибается, подчиняясь ударам, принимает форму подковы, дверной петлицы, рогатины.

– Вот спасибо, Марьюшка! – Кузнец и молотобойцы уписывали пироги за обе щеки. – Дай Боже тебе здоровьица да хорошего жениха.

Девушка краснела, смущалась, а парни хохотали еще пуще. Лишь Прохор иногда хмурился да одергивал – совсем, мол, смутили девку.

Как-то, закончив работу, Прохор умылся, оделся и, направившись к воротам, быстро оглядел двор, с удовлетворением увидав неспешно прохаживавшуюся девчонку. Длинный бархатный саян темно-голубого цвета, поверх него – пушистая телогрея, сверху – шубка накинута, сверкающая, парчовая, с куньим теплым подбоем, на ногах сапожки черевчатые, на голове круглая шапка соболья, жемчугом изукрашена, не кузнецкая дочь – боярыня, – видать, баловал Тимофей Анкудинович дочку.

Прохор нарочно замедлил шаг, наклонился, зачерпнул из сугроба снег – сапоги почистить. Скосил глаза – ага, девица тут как тут:

– Далеко ль собрался, Проша?

– Домой, – молотобоец улыбнулся. – Ну, куда же еще-то?

– А далеко ль ты живешь?

– Да недалече…

– Пройтись, что ли, с тобой, прогуляться до Москвы-реки да обратно? Денек-то эвон какой!

Денек и впрямь выдался чудный – с легким морозцем и пушистым снегом, с бирюзовым, чуть тронутым золотисто-палевыми облаками небом, с сияющим почти по-весеннему солнышком. Сидевшие на стрехе воробьи радостно щебетали, не видя подбиравшуюся к ним рыжую нахальную кошку. Оп! Та наконец тяпнула лапой – хвать! Мимо! Подняв нешуточный гвалт, воробьиная стайка перелетела на ближайшую березу, а кошка, не удержавшись, кубарем полетела в сугроб, слету вставая на лапы.

– Так тебе и надо, Анчутка, – погрозила пальцем Марьюшка. – Не воробьев – мышей в амбаре лови!

– Прогуляться, говоришь? – Прохор сделал вид, что задумался. – Инда, что же – пошли! Только это… матушка не заругает?

– Не заругает, – засмеялась девчонка. – Наоборот, рада будет, что не одна пошла, а из своих с кем-то.

Про батюшку Прохор не спрашивал, знал уже – Тимофей Анкудинович с утра раннего выехал в Коломну – договариваться со знакомым купцом о железной руде. Потому-то и закончили сегодня рано, правда, отнюдь не по принципу «кот из дому, мыши в пляс» – заданный хозяином «урок» выполнили: без обеда трудились и почти что без передыху. Зато вот и закончили – едва полдень миновал.

– Эх, что ж делать? – Прохор почесал бороду и махнул рукой. – Пошли!

Таких гуляющих, как они, на Кузнецкой хватало, и чем ближе к центру, тем больше. Когда свернули на Ордынку, ахнули: вся улица была запружена народом – молодыми приказчиками, подмастерьями, купцами, детьми боярскими, девушками в цветастых платках и торлопах, детьми с санками и соломенными игрушками, какими-то монахами и прочим людом. В толпе деловито шныряли торговцы пирогами и сбитнем:

– А вот сбитенек горячий!

– Пироги с капустою, с рыбой, с горохом!

– Сбитень, сбитень!

– Пироги, с пылу, с жару – на медное пуло – дюжина! Подходи-налетай!

Прохор подмигнул девушке:

– Хочешь сбитню, Маша?

– Маша? – Марьюшка засмеялась. – Меня только матушка так называет, да еще бабушка звала, когда жива была… Царствие ей небесное! – девушка перекрестилась на церковную маковку.

– Бабушка, говоришь? – усмехнулся Прохор. – Ну, вот теперь и я буду. Не против, Маша?

– Да называй как хочешь… Только ласково! Ну, где же сбитень?

– Сейчас.

Парень поискал глазами мальчишку-сбитенщика, подозвал… Как вдруг, откуда ни возьмись, вынырнули трое нахалов в кафтанах немецкого сукна, подпоясанных разноцветными кушаками.

– Эй, сбитенщик! Налей-ко нам по стакашку!

– Эй, парни, сейчас моя очередь, – спокойно произнес Прохор.

Все трое обернулись, как по команде. Чем-то они были похожи – молодые, лет по двадцать, кругломордые, глаза смотрят с этаким презрительным полуприщуром, будто и не на человека вовсе, а так, на какую-то никчемную шушеру.

– Отойди, простофиля.

– Ой, Проша, уйдем, – уцепилась за руку Маша.

– Ого, какая красуля! – Один из парней ущипнул девушку за щеку. – Пойдем с нами, краса, пряниками угостим!

Вся троица обидно захохотала.

– Постой-ка, Маша. – Прохор осторожно отодвинул девушку в сторону и обернулся к нахалам. – Эй, гниды! Это кто тут простофиля?

– Как-как ты нас обозвал?! – Парни явно не ждали подобного, по всему чувствовалось, что здесь они были свои, а здешний народец их откровенно побаивался.

– А ну, отойдем поговорим! – Один из парней вытащил из-за голенища длинный засапожный нож.

Народ испуганно подался в разные стороны.

– А чего отходить-то? – Пожав плечами, Прохор сделал шаг вперед и, не замахиваясь, профессионально ударил того, что с ножом, в скулу левой рукой, а ребром правой ладони нанес удар по руке.

Вскрикнув, нахалюга отлетел в одну сторону, нож – в другую. А Прохор, как и полагается давнему кулачному бойцу, быстро оценив ситуацию, молнией метнулся к оставшимся.

Р-раз! – с ходу заехал правой, да так, что парнище кувырком полетел в сугроб.

Два! – треснул третьему ладонями по ушам.

Тот аж присел, заскулил:

– Ой, дядька, бо-о-ольно!

Стукнув нахала кулаком в лоб – так, чтоб повалился наземь, Прохор подскочил к выбиравшемуся из сугроба. Тот, дурачок, еще бормотал какие-то угрозы. Пару раз намахнув по сусалам, молотобоец схватил обмякшего парня в охапку и под злорадный хохот присутствующих забросил за первый попавшийся забор.

– От молодец, паря! – крикнул кто-то в толпе. – Осадил посадскую теребень!

– Счас! – Прохор вытер руки о полы кафтана. – Остатних тоже заброшу.

Он поискал глазами нахалов… ага, сыщешь их, как же – давно уже и след простыл. Да и черт с ними!

– Прошенька! – кинулась на грудь Маша. – А вдруг они бы тебя – ножиками?

– Не сделан еще тот ножик… – Прохор усмехнулся и весело подмигнул девушке. – Ну что? Идем дальше гулять? Ой, сбитню-то так и не попили. Эй, сбитенщик!

– Да ну его, этот сбитень, – отмахнулась девушка. – Потом попьем. Пошли-ка лучше к реке.

– Пошли.

Дивный по красоте вид открывался с южного берега Москвы-реки! Заснеженная пристань с вмерзшими в лед судами, людное торжище – торговали прямо на льду! – красно-кирпичные башни Кремля, зубчатые стены, сияющие купола соборов, высоченная громадина Ивана Великого.

– Да-а, – восхищенно протянул Прохор. – Красив город Париж, и Тихвинский посад ничего себе, но Москва, пожалуй, всех краше!

– То верно, – Марьюшка вдруг зарделась, будто Прохор не Москву, а ее похвалил, помолчала немного. – Как ловко ты их раскидал!

– Я ж кулачным бойцом был, Маша!

Прохор все думал, как бы перевести разговор на Ефима… Но вокруг было так красиво – пушистый, искрящийся на солнце снег, гуляющие люди, светлая лазурь неба над красными башнями Кремля – и сердце билось так радостно, что совсем ни о чем не хотелось думать. Прохор почесал бороду, помолчал да спросил напрямик:

– Говорят, ты с княжичем каким-то дружилась?

– Кто говорит? – Глаза девушки посмотрели с вызовом, зло. – Врут! Да, приходил в гости один парень… Не знаю, может, и княжич… Ефимом звать. Но он мне не по нраву пришелся – пухлощекий, жирный, да и по возрасту – совсем еще дите. Я ведь ему так и сказала – вот ворота, а вот поворот, – так он, представляешь, на Чертолье поперся, за приворотным зельем. С тех пор вот не приходил еще, видать, зелье на ком-то пробует.

– За приворотным зельем, говоришь? – задумчиво переспросил Прохор. – А откуда ты про то знаешь?

– Сам сказал, когда прощался. Иду, говорит, за Черторый, к колдуньям, – все одно, мол, ты моей будешь! Ну, как там у него все вышло, не знаю – еще не приходил.

– И не придет, Маша, – Прохор вздохнул и понизил голос. – Убили его на Черторые во прошлую пятницу.

– У-убили? – Марьюшка всхлипнула. – Как убили, кто?

– Какие-то лиходеи.

А у девчонки уже дрожали плечи.

– Ефи-им… Хоть и не люб ты мне был, а все же…

– Ну, не плачь, не плачь, Машенька, – попытался утешить Прохор. – Чего уж теперь.

– Господи-и-и, Господи-и-и… – плача, причитала девушка. – Да за что же мне такое наказание… Сначала – один, потом – второй… Не хочу! Не хочу, чтобы был третий!

– Один, второй, третий… – Молотобоец покачал головой. – Загадками говоришь, Маша.

– Лучше тебе разгадок не знать! – Марья сверкнула очами. – Идем! Проводишь меня на подворье.

Возвращались молча, Марьюшка всю дорогу всхлипывала, и Прохор корил себе – ну, черт его дернул сказать про княжича! Похоже, сюда еще не дошли чертольские слухи.

Остановились у ворот, прощаться. Марья подняла заплаканные глаза:

– Ты меня прости, Прохор… За то, что вот так… погуляли.

– Что ты говоришь такое, Машенька?! Ты уж не плачь больше… Уж не вернешь княжича-то.

– То-то, что не вернешь… Ну, прощевай, Проша. Завтра увидимся.

– Может, сходим куда?

– Ежели батюшка к вечеру не вернется, – может, и сходим.

Прохору вдруг захотелось прижать к себе хрупкую девичью фигурку, вытереть ладонью заплаканное лицо, поцеловать в губы…

«Спокойно! – сам себе сказал парень. – Спокойно! Успеется еще все, успеется, не последний день на свете живем. А для расспросов – еще завтра день будет».

А назавтра не привелось Прохору возвратиться на кузню: всех троих вызвал к себе боярин Семен Годунов.

В обширной сводчатой зале ярко горели свечи, пахло воском, ладаном, еще чем-то церковным, может быть лампадным маслом. За покрытым зеленой бархатной тканью столом, в резном деревянном кресле с высокой, украшенной двуглавым орлом спинкой хмурился думный боярин Семен Никитич Годунов – «правое ухо царево».

– Ну вот. – Осмотрев стоявших на вытяжку подчиненных, Семен Никитич положил ладонь на кипу бумаг. – Прочел я ваши отчеты… М-да-а… писать вы горазды, а вот думать… Эх, молодость, молодость… Ты что, Иван, Леонтьев сын, не заметил, что у тебя один и тот же человек два раза упомянут?

Иван пожал плечами:

– Да как-то…

– Молчать! – Боярин ударил ладонью по столу. – Говорить будешь, когда дозволю.

– Слушаюсь, господине.

– Вот так-то! Что бы вы все без меня делали? В общем, так, Иван, Леонтьев сын. Человечка, тобой два раза упомянутого, я велел имать да в узилище приказное бросить. Как его… – Боярин покопался в бумагах. – Ага… вот… Михайло Пахомов… Из детей боярских, разорен, постоянных доходов не имеет… Неоднократно одобрительно высказывался за Самозванца, гнусно критиковал действия Боярской думы и самого государя Бориса Федоровича… Что глазами хлопаете? Думаете, кроме вас, у меня больше соглядатаев нет? Мигнул – эвон чего на Михайлу Пахомова надыбали! Говорят, и прелестные от Самозванца грамоты он распространял, да за руку не был пойман. Ну, ничего, ужо, завтра велю пытать… Так вот! – Семен Никитич обвел глазами притихшую троицу. – Сдается мне, этот Михайла как раз жир у покойников и вырезал! С цыганами одно время водился, а у цыган, сами знаете, медведей полно.

– Но… – Иван попытался было возразить, но снова безуспешно, боярин не дал ему молвить и слова.

– Цыть! И слушать ничего не желаю! Там, у вас в отчетах, парнищи какие-то есть мелкие – тяните-ка их сюда. Ужо, покажу вам, как розыск вести! Да… Ртищев где?

Ребята переглянулись:

– Еще не приходил.

– Что-то он припозднился сегодня. – Семен Никитич покривил толстые губы. – Ин, ладно… Заданье получили? Чего ждете? Чтоб к обеду мне парнищ предоставили! Живо! Да, и к Ртищеву заедьте – с обеда его государь видеть желает!

Словно пришибленные собаки, трое друзей покинули палаты боярина Годунова. Почему-то не радовало их ни яркое утреннее солнышко, ни пушистый снежок, ни веселое чириканье воробьев.

Иван в бессильной злобе сжимал кулаки – ну, надо же, как вышло с отчетами! Не ожидал от Годунова такого коварства. Хотя, конечно, можно было ожидать: что боярин злобен и деспотичен – ни для кого в Москве не тайна. Эх, Михайло, Михайло! Что ж теперь с тобой делать, что? А ребятишки? Ну, что они такого знают-то? Что знали – давно уже рассказали. И зачем тащить их в приказ? А может, боярин и на них что-то повесить хочет да потом доложить царю и думе? Иван покрутил головой, словно отгонял нехорошие мысли. Нет! Вряд ли даже Семен Никитич, при всем его коварстве, сможет выставить мальчишек пособниками убийцы… или убийц. Впрочем, предполагаемый убийца у него уже есть – Михайла Пахомов. Ох, Господи… выходит, и он, Иван, к этому гнусному аресту причастен… Выходит так… Но кто ж знал? Ребята… что с ребятами делать?

– Боюсь, боярин ребятишек пытать велит, – нагнал шедшего впереди Ивана Митрий.

Юноша вдохнул:

– Вот и я про то мыслю. Может…

Иван ничего не сказал больше, а Митька, похоже, все понял, кивнул, ухмыльнулся – и в самом деле, зачем отдавать мальчишек боярину? Грех брать на душу. Тут иное придумать надобно…

– Проша, ты – к Ртищеву, а мы с Митькой – на Черторый, на Остоженку, – подходя к приказной конюшне, распорядился Иван. – Со Ртищевым о Михайле поговори… Впрочем, не надо, я сам с ним поговорю. Встречаемся перед обедней в приказе.

Взяв лошадей, друзья расстались: Митька с Иваном помчались к Остоженке, а Прохор – на Покровскую, к Ртищеву.

На Остоженке заглянули на постоялый двор, к Флегонтию. Тот, узнав Ивана, поклонился, велел служке принести вина.

– Некогда нам вина распивать, Флегонтий, – со вздохом заметил Иван. – Хотя, так и быть, наливай, кружечку выпьем… Ты чего такой хмурый?

– С утра служек послал на Черторый, за водицей…

– Что?! – Иван похолодел. – Неужто снова ошкуй кого-то задрал?!

– Да нет, не задрал. – Хозяин постоялого двора невесело усмехнулся. – Двух мальчонок в проруби нашли. Утопил кто-то.

Приятели переглянулись:

– А что за мальчонки?

– А пес их… Говорят, здешние.

Снег у проруби был красным от крови. Следы узких полозьев вели от ручья к сереющим невдалече избам. Взяв коней под уздцы, парни пошли по следам и остановились у покосившейся курной избенки, крытой старой соломой, поверх которой шапкой белел снег. Из-за забора, со двора, доносился плач. Друзья осторожно вошли в распахнутую настежь калитку… Угадали – во дворе стоял небольшой гроб, вокруг которого толпились бедно одетые люди: мужики, женщины, дети. В гробу, в чистом кафтанчике поверх белой рубахи, лежал тощенький длинноволосый отрок с бледным, искаженным гримасой ужаса лицом и закрытым воротом шеей.

– Кольша, – сняв шапку, прошептал Иван, подойдя ближе, спросил у какого-то парня: – Как его?

– Ножом. – Обернувшись, тот сжал кулаки. – Какой-то гад полоснул по горлу. Кольшу и приятеля его, Антипку. Потом хотел тела в ручей сплавить, в прорубь, да не успел, видать, спугнули… И за что только их, Господи?

– Вот именно, за что? – тихо повторил Митрий.

Немного постояв у гроба, друзья вышли на улицу.

– Надо бы расспросить – кто чего видел? – Митрий, вздохнув, отвязал коня от старой березы с заиндевевшими серебристыми ветками.

– Обязательно расспросим, – кивнул Иван. – Только не сейчас, чуть позже.

– Ко второму, Антипу, поедем?

– Стоит ли? – Иван покачал головой. – Ты, Митька, спрашивал – за что их? Думаю, ни за что. Просто так, на всякий случай.

– Значит, кто-то про них прознал! – воскликнул Митрий. – И этот кто-то имеет прямое отношение к ошкую, или, как его здесь прозвали, Чертольскому упырю!

Иван согласно кивнул и тронул поводья коня:

– Поедем доложим. Опосля вернемся – допросим всех, кого сможем.

– Со Ртищевым еще бы посоветоваться. – Митрий погнал коня рядом. – Он обещал про ворожей да колдунов узнать.

– Посоветуемся, – вздохнул Иван. – Представляю, что нам «правое ухо царево» скажет!

В «приказной избе», как все по привычке называли каменные приказные палаты, недавно выстроенные по приказу царя Бориса, было непривычно тихо. Дьяки с подьячими, перешептываясь, шарились по углам, на крыльце о чем-то негромко судачили пристава и писцы, и – такое впечатление – никто не работал!

Недоуменно переглянувшись, приятели вошли в родную горницу, где уже дожидался их Прохор, тоже какой-то грустный, словно пришибленный из-за угла пыльным мешком.

– Да что тут такое случилось? – с порога спросил Митрий. – Нешто Самозванец уже у кремлевских стен?

– Ртищев умер, – негромко отозвался Прохор. – Я приехал, а там уж все собрались – домочадцы, слуги, доктора иноземцы.

– И что? – набросился на парня Иван. – Что доктора говорят?

– Легкие… – Прохор развел руками. – Какой-то там «необратимый процесс»… Да сами знаете, кашлял Андрей Петрович в последнее время сильно.

– Эх, Андрей Петрович, не вовремя как…

Все трое, не сговариваясь, обернулись к висевшей в углу иконе и перекрестились:

– Царствие тебе небесное! Хороший был человек…

– Да уж… И нам помог много. Без него бы… А, что говорить, – Митрий махнул рукой и угрюмо уселся за стол. – Надо бы подсобить домочадцам-то его с похоронами.

– Поможем… Брат у него остался, Гермоген. Говорят, художник… Как думаешь, отпустит Семен Никитич?

– Не отпустит, так сами уйдем.

– Тоже верно…

И все трое разом вздрогнули от чьих-то тяжелых шагов. Резко распахнулась дверь… Да-а, верно говорится – помяни черта, он объявится! На пороге стоял Семен Никитич Годунов. Любил вот так вот появляться, внезапно – не корми хлебом. В этот раз, правда, смущением захваченных врасплох подчиненных наслаждаться не стал. Сняв высокую горлатную шапку, перекрестился и тяжело уселся на лавку:

– Скорблю! Скорблю вместе с вами… земля пухом Ондрею Петровичу, знающий был человек… Ох-хо-хо… Токмо вот о здоровьишке своем не заботился. Сколь раз говорил ему – сходи к бабкам, полечи кашель свой… Куда там! Вот и докашлялся.

– Семен Никитич! Мы б хотели с похоронами помочь…

– Без вас помогут, – отмахнулся боярин. – Для вас иное задание есть, важнейшее.

– Ошкуя ловить?

– Да пес с ним пока, с ошкуем. Поймаем, никуда не денется. – Годунов ухмыльнулся и сузил глаза. – Покойничек Ртищев сказывал – вы важные бумаги прошлолетось добыли… Вот со списками с них и поедете в самозванский лагерь!

– Куда?!

Парни изумленно вытаращили глаза на боярина. Вот уж ошарашил так ошарашил!

– Поедете, – невозмутимо продолжал Годунов. – Скажетесь, будто беглые… Найдете сомневающихся, им бумаги те покажете, чтоб знали, каков самозванец «царь»! Но – то не главное…

– А что главное? – пришел в себя Иван. – Самозванца убить?

– Зачем убить? – Боярин захохотал, затряс окладистой бородою. – Убить кому, чай, и без вас найдутся. Вы же список с самозванных грамот ему, Димитрию лживому, и покажете. Пущай на свои же словеса посмотрит! Пущай знает, что подлинники – у нас! Понимаю, что опасное дело и трудное… Потому вас и посылаю – Ртищев уж больно вас нахваливал, да и сам вижу – работники вы умелые. К тому же больше уж и верить некому.

Вздохнув, Семен Никитич осенил ребят крестным знамением:

– Идите, готовьтесь. Завтра поутру и выедете под видом монахов-паломников. А начет похорон не сомневайтесь, поможем!

Кивнув на прощанье, боярин вышел, оставив парней наедине с их мыслями, потом вдруг вернулся, заглянул в дверь:

– Да, я там сказал, чтоб все ваши распоряжения севечер все приказные сполняли. Ну, мало ли там, лошади понадобятся или деньги, да еще что-нибудь. Ежели людищи какие надобны – до Серпухова хотя б проводят. Только стрельцов не дам, обходитеся уж приставами.

Высказавшись, Годунов ушел, на этот раз окончательно.

Парни переглянулись.

– Ну что? – тихо промолвил Митрий. – Получили заданьице? Не думаю, что мы после него обратно вернемся.

– Типун тебе на язык! – выругался Иван. – Хотя, наверное, ты и прав. Ничего, за Родину умереть не страшно – на то мы и служилые люди. Василиску только жалко… – Юноша тяжко вздохнул.

Митька угрюмо кивнул:

– Вот именно.

– Да что вы себя раньше времени хороните! – вдруг возмутился Прохор. – Один вздыхает, другой… Совсем очумели?!

Иван расхохотался:

– А ведь ты, Проша, верно сказал! Чего уж раньше времени-то… На чужбине-то и труднее бывало, а тут все же своя сторона. Выберемся, не впервой, верно, Митька?

– Твои бы слова да Богу в уши. Давайте-ка лучше прикинем, что нам в пути понадобится.

Прикидывали не долго, составив список, оставили дежурному дьяку, а сами поехали домой – выспаться, попрощаться.

– Может, сначала к Ртищеву заедем? – вдруг предложил Митька. – Посмотрим хоть на него в последний раз.

– Заедем… – Погруженный в какие-то свои мысли Иван кивнул и попросил: – Вот что, парни, вы меня у Китай-города подождите, а я сейчас… забыл кое-что…

– Ладно, подождем. Смотри только, недолго.

– Не, долго не буду.

Завернув за угол, Иван спешился и, привязав лошадь, зашагал к приказному узилищу. Дежуривший в небольшой каморке пристав, узнав дворянина московского, вытянулся:

– Что угодно, милостивый государь?

– Михайло, Пахомова сына, выдай-ко на допрос.

– Ну, это мы запросто. – Пристав взял в руку перо. – Сейчас вот, запишу в книгу… С сопровождением выдавать?

– Нет, – хохотнул Иван. – Уж как-нибудь сам справлюсь.

Пристав загремел ключами и громко позвал стражей. Через некоторое время из узилища привели закованного в цепи узника.

Увидев Ивана, Михайло посмотрел на него и презрительно сплюнул на пол.

– Поплюйся еще тут, поплюйся! – возмутился пристав. – По возвращении, ужо, будешь все полы мыть.

Иван вывел Михайлу на улицу.

– Небось, в пыточную ведешь? – осклабясь, осведомился тот.

– Нет, – юноша покачал головой. – Просто исправляю ошибку.

– Какую еще ошибку? – удивился узник.

Иван улыбнулся:

– Свою. Здесь вон сворачивай, к кузне…

Приказной кузнец ловко освободил Михайлу от оков.

– Ну… – Выйдя наружу, узник растер запястья. – И что теперь? Не боишься, что убегу?

– Беги, – ухмыльнулся Иван. – Для того и вызвал. Выберешься – Бог даст, ну а не выберешься – твоя вина.

Отвернувшись, он быстро зашагал к лошади. Вскочив в седло, обернулся – Михайлы нигде не было. Ну и слава Богу…

Позвал знакомого писца, наклонился:

– Беги в узилище, скажешь приставу – сбег узник Михайло Пахомов Ивана Леонтьева сына виною.

Нагнав у Китай-города друзей, Иван вместе с ними поехал на Скородом, в усадьбу Андрей Петровича Ртищева…

Ранним утром друзей провожал сам Семен Никитич Годунов. Боярин лично вручил списки с грамот, из коих ясно следовало, что Самозванец никакой не Дмитрий, и благословил принесенным с собой образом:

– Помоги вам Господь, парни.

Потом погрозил пальцем Ивану:

– За твое ротозейство ответишь, не думай… если, конечно, вернешься, – последнюю часть фразы Годунов произнес шепотом. Потом еще раз перекрестил переодетых монахами ребят и махнул рукой: – Езжайте с Богом!

Загремели медные колокольцы на запряженной в розвальни лошаденке. Миновав Москву-реку, сани выбрались на Ордынку, проехали ворота, свернули и ходко понеслись по Серпуховской дорожке в Путивль – в стан Самозванца, вора, называющего себя чудесно спасшимся царевичем Дмитрием.

Глава 5 Монахи

…Борис прислал в Путивль трех монахов…

Р. Г. Скрынников. Россия в начале 16 века. Смута

Март – апрель 1605 г. Тула – Путивль

До Серпухова добрались быстро – на ямских лошадях по государевой надобности, – а уж дальше пошло потруднее: ямские на юг не ехали, опасались, и, как вдруг подумал Иван, опасались не только самозванца, но и царевых войск, ибо еще неизвестно было, кто там больше разбойничал. О том, что творили царевы воеводы в Комаричской волости, слухи ходили самые жуткие, временами напоминавшие правление Грозного царя Иоанна. За помощь самозванцу там побили всех, не щадя ни баб, ни стариков, ни младенцев, тем самым резко укрепив решимость путивлян до конца поддерживать лживого Дмитрия, вполне обоснованно опасаясь за свою участь. А вообще-то, похоже, что не так уж и долго оставалось мятежничать самозванцу – войска царя Бориса и вооружены лучше, и численностью поболе.

Друзьям не повезло с погодой: небо плотно затянули низкие сизые тучи, нудно истекавшие то ли дождем, то ли мокрым снегом, так что полозья саней с трудом пробивали себе дорогу. С горем пополам добравшись до Тулы, переодетые монахами парни заночевали на небольшом постоялом дворе, располагавшемся на самой окраине, близ крепостных стен. Гарнизон нес службу расхлябисто: на постоялый двор то и дело захаживали сторожевые стрельцы, долго сидели, судачили промеж собой, пили пиво и квас. Речи в большинстве своем вели злые – жаловались на недоплату жалованья да на то, что в связи с тревожным положением начальство запретило заниматься мелкой торговлишкой и промыслами.

«Этак скоро все к Самозванцу подадутся!» – послушав разговоры стражников, подивился Иван и осторожно поинтересовался, каким образом лучше добраться… гм… хотя бы до Кром бедным монасям.

– До Кром? – ухмыльнулся один из стрельцов – длинный мосластый мужичага. – К самозванному царю собрались, иноки?

– Что ты, что ты, окстись! – перекрестясь, замахал руками Иван. – Паломники мы во Святую землю.

– Паломники… – угрюмо протянул стрелец. – Ну, за нас хоть во Святой земле помолитесь, паломники… А под Кромы третьего дня отряд царев вышел – на помощь воеводам Голицыным. Ежели поспешите – догоните.

– Благодарствую, – выйдя из-за стола, Иван смиренно поклонился стрельцам и, еще раз осенив себя крестным знамением, пошел в людскую – будить своих.

Митрий уже поднялся и задумчиво смотрел в затянутое бычьим пузырем окно (что уж он там видел – Бог весть), а Прохор еще вовсю храпел, развалившись на широкой лавке и подложив под голову ветошь.

– Ну? – услыхав шаги, обернулся Митька.

Иван еле сдержал смех – парень и вправду сильно походил на монаха: смуглое худое лицо, длинные темно-русые пряди, только вот глаза смотрели вовсе не благостно.

– Стрельцы сказали – третьего дня отряд государев под Кромы отправился. Нам бы к ним пристать – все от разбойных людишек спасение.

– Третьего дня, говоришь? – Митрий почесал голову. – А догоним?

– Догоним, – засмеялся Иван. – Сам знаешь, как войска ходят – нога за ногу цепляется. Там постоят, тут пограбят, а где и девкам подолы задерут.

Разбудив Прохора, так порешили: идти за войском немедля. Расплатились за ночлег, попили поданного хозяином постоялого двора молока да, помолясь, вышли.

Серая, хорошо утоптанная дорога вилась меж заснеженных холмов, покрытых смешанным лесом, кое-где виднелись соломенные крыши деревенских изб. Кому принадлежали деревни, парни не знали, вовсе и не интересно это им было, гораздо больше интересовало другое – где бы переночевать, перекусить, обогреться?

В полдень остановились у леса, на опушке с черными следами кострищ. Развели костерок, натаяли в котелке снегу, разболтали муку с вяленым мясом. Не сказать, чтоб шибко наваристая получилась «болтушка», но ничего, есть можно. Приятели перекрестились и, присев на обрубки деревьев, достали ложки.

Оглушительный звук выстрела вдруг разорвал тишину. Насквозь прошибив котелок, пуля ударилась в старую, росшую рядом осину, в ней и застряла. Парни, не сговариваясь, кинулись в снег и поползли в разные стороны.

– Куда?! – ехидно осведомились из лесу… Нет, голоса уже звучали не в лесу, а здесь, рядом. Звучали с угрозой, неласково:

– А ну, подымайтеся, голуби! Монаси, мать ити.

Приказание тут же подкрепили делами – черная злая стрела, дрожа, вперилась в снег перед самым носом Ивана. Да уж, с такими аргументами не поспоришь. Что ж, поглядим, что за тати…

«Паломники» молча поднялись на ноги. Из леса на опушку уже вышли человек десять, а то и поболе, одетых довольно бедно – поношенные армячки, полушубки, овчины; на головах – треухи, а у кого и просто войлочные татарские шапки; только один – в сапогах, остальные – в лаптях с онучами либо в кожаных постолах-поршнях. Тот, что в сапогах, – дюжий мужичага с растрепанной пегой бородищей и недобрым взглядом – держал в руках дешевую фитильную пищаль, фитиль, кстати, тлел, а курок был на взводе. Остальные никаких самопалов при себе не имели, зато почти у каждого торчал из-за спины лук. Ни саблей, ни палашей Иван тоже не заметил, одни ножи, правда – увесистые, длинные… Ну, попали… Впрочем, не так уж и много этих разбойничков. И луки они зря убрали, зря. Самый опасный, конечно, тот, что с пищалью… Вот к нему и подойти, подобраться.

– Что ж вы творите, люди добрые? – раскинув в стороны руки, Иван шагнул к пищальнику. – Бедных монасей изобидели! Не по-христиански то, не по-христиански.

– Стоять! – качнув ружьем, жестко приказал главарь и, бросив взгляд на своих татей, жутко оскалился. – Я же сказал – луки не убирать!

– Так ить их всего трое, Крыжал!

Крыжал… Интересное имечко. Наверное, от польского слова «крыж» – крест. Они что, поляки? Нет, не похоже, да и откуда здесь взяться полякам? Хотя… Путивль и Кромы на так далеко, а самозванцу сильно помогают поляки. Целые отряды у него. Правда, говорят, то не короля Жигимонта рати, а бояр его. Чудно – бояре польские (магнаты называются) сами по себе войска держат и куда хошь отправляют. Чудно.

Разбойники между тем взяли всех троих в круг. Один – седобородый востроглазый дедок – подошел к атаману:

– И что с имя делать будем? Посейчас казним аль поведем в деревню?

Митька не выдержал:

– Да за что же вы нас казнить-то собрались, ироды?

И, тут же получив прикладом пищали в бок, согнулся, замолк. Лишь тихонько прошептал:

– Сволочи.

– Молчать, псы! – Зыркнув глазами, главарь повернулся к деду. – Конечно, в деревню поведем, нешто мы тати какие? Там и судить будем.

– А судить дьяки должны! – негромко заметил Иван. – И вообще – долгое это дело.

– Ничо, – Крыжал ухмыльнулся и угрожающе повел пищалью. – Мы и сами сладим, не хуже дьяков.

Связав пленникам руки, разбойники повели их в лес. Шли недолго, может, версты две, много – три, пока за черными ветвями деревьев не показалась деревня, вернее, большое – в десяток дворов – село. Идущих уже заметили – к татям со всех ног бежали мальчишки.

– Пымали, дяденька Крыжал?! Пымали?! – радостно кричали они.

Некоторые остались идти с татями, а иные с криками унеслись в деревню:

– Радостно! Радостно! Наши разбойных монасей ведут!

На крик сбежался весь сельский люд – старики, женщины, дети. Все громко орали, дети кидали в пленников снег и палки.

– Вот аспиды! – Прохор погрозил ребятишкам. – Ужо, прокляну!

– Этих пока в пелевню, – оглянувшись, распорядился Крыжал и направился в богатую избу с четырехскатной – вальмовой – крышей, крытой серебристо блестевшей дранкой. Собственно, эта изба, пожалуй, единственная во всем селении, заслуживала названия дома, все прочие избенки казались просто полуземлянками – маленькие, черные, курные, не избы – берлоги медвежьи, лишь сквозь узкие волоковые оконца вьется синий угарный дымок. И как в такой избе вообще жить-то можно? Жуткая нищета, одно слово.

Пелевня – сколоченный из толстых досок сарай для мякины и соломы – оказалась довольно просторной, правда, чуть покосившейся от времени и налипшего на крышу снега. На земляном замерзшем полу там и сям виднелись остатки соломы, а в общем-то сарай был пуст.

– Ну, – едва затворилась дверь, вскинул глаза Митрий. – Что делать будем?

Прохор усмехнулся:

– Ну, ясно что – выбираться надо. Мужики-то про какой-то суд говорили. Интересно.

– Интересно ему, – Митька хмыкнул. – Как бы нам весь этот интерес боком не вышел. Ты-то что молчишь, Иване?

– Думаю, – усмехнулся в ответ московский дворянин. – Прохор, ты, чай, не разучился кулаками махать?

– Не разучился. А что?

– Да есть одна задумка.

Много времени не прошло, когда пленников вывели из пелевни. Тот самый седобородый дедок в окружении четырех парней с рогатинами ухмыльнулся и показал на избу с вальмовой крышей:

– Шлепайте!

Опустив головы, лжемонахи молча подчинились, не выказывая никаких попыток к сопротивлению. Поднявшись на высокое крыльцо, вошли в просторные сени, затем в горницу, где за длинным столом уже сидело человек пять во главе с буйнобородым Крыжалом. Обернувшись, Иван быстро повел глазами – окромя этих пятерых, из которых трое были явными стариками, в горнице наблюдались лишь две молодицы, скромно сидевшие в уголке у двери. Славно, ай, славно! Дверь толстая, сходу не вышибешь, и, главное, запор имеется – мощный такой крюк…

Иван насмешливо поклонился и, повернув голову, кивнул:

– Давай, Проша.

Р-раз! – рванулись заранее ослабленные веревки, те, что стягивали руки.

Два! – Митька бросился к двери, захлопнул, заложил крюком.

Три! – Прохор прыгнул на стол, ударил – оп, оп! Крайние, сидевшие на лавке парни влипли в стенки, деды, тряся бородами, полезли под стол. А главный… Главный потянулся к висевшей на стене пищали… Но не успел – Иван уже приставил к его шее выхваченный у кого-то из парней нож:

– Вот теперь поговорим.

– Ах вы ж, упыри…

– Ты не дергайся, – ласково предупредил Иван. – Не то, не ровен час, соскользнет ножичек…

Снаружи попытались отворить дверь – пока безрезультатно. Дверь-то была внутренней и, по новой, принятой в богатых домах моде, открывалась наружу – не вышибешь!

– А ну, вылезайте! – заглянув под стол, приказал дедам Митрий. – Садитесь вон, в уголок, поговорим. Пошто это вы тут казенных людей забижаете? Али же предались самозванцу?!

– Окстись, милостивец! – задребезжал один из дедов. – Мы завсегда царю-батюшке преданы.

– Вижу я, как вы преданы…

В этот момент главарь все ж таки дернулся – Иван не стал его резать, хоть, наверное, и надо было бы. Дернулся, нырнул под стол, выскочил и, оттолкнув Митьку, бросился к двери…

И получил хороший удар в скулу – Прохор-то не дремал!

Главарь оказался дюжим, с ног не упал, лишь замотал головой, словно оглушенный бык. А Прохор вновь замахнулся… Иван сдернул со стены пищаль…

– А ну, к стене все! – вдруг громко крикнула одна из девок, выдернув из-под шушуна увесистый кавалерийский пистоль с изящным колесцовым замком. И где только взяла такой? – Ну? Я кому сказала!

Девчонка повела пистолем, и все трое – Прохор, Иван и Митрий – вынужденно подчинились. Глаза у девицы были бешеными – пальнула бы запросто. Глупо так погибать, ни за что, просто так. Впрочем, другого выхода, кажется, не было…

– Митька, я валюсь девке в ноги, ты – прыгай и выбивай пистолет, – шепнул Иван. – Прохор – на тебе главный.

– Ну, упыри, – главарь зло ощерился, – ужо теперь посчитаемся.

Иван приготовился к рывку…

– Стой, Крыжал! – Девчонка неожиданно опустила пистоль. – Это не те!

Утром запорошило, пошел мелкий снег, и дед Митрофан, тот самый седобородый старик, что был с Крыжалом в лесу, стегнул лошадь:

– Н-но!

Полозья саней весело поскрипывали по узкой лесной дорожке, с обеих сторон окруженной высокими раскидистыми деревьями, настоящей чащобой, впрочем, дед Митрофан не боялся заблудиться и знай нахлестывал свою неказистую, но выносливую лошаденку.

Трое друзей вольготно раскинулись на мягкой соломе. Иван с Прохором довольно щурились, а Митрий, страдальчески морщась, покачивал головой – вчера перепил-таки перевару, уж больно настойчиво угощал староста Крыжал государевых людей, замазывал, так сказать, вину. Что поделать, для пущей достоверности Ивану пришлось разорвать голенище сапога да вытащить цареву подорожную грамоту, а потом еще ждать, когда найдут грамотного дьячка.

Получилось так, что местные крестьяне действительно обознались, что и было немудрено – незадолго перед появлением трех друзей какие-то три монаха здорово накуролесили в селе, пользуясь тем, что мужики во главе со старостой отправились на охоту. Заняли главную избу, избили парнишку-пономаря да изнасиловали племянницу старосты Глашку – ту самую девицу с пистолем. Пистоль-то она уж опосля выпросила у Крыжала, хотя – раньше надо было. С собой монахи-насильники прихватили лошадей и припасы, чем здорово подкосили все деревенское хозяйство. У каждого монаха, между прочим, имелась при себе и пищаль, и сабля; исходя из всего услышанного, приятели предположили, что эти отморозки такие же монахи, как и они сами – сиречь, лживые. Разобравшись таким образом с непонятками, парни обещали старосте не давать ходу обидам и расстались с миром, выпросив напоследок лошадь с санями и возчика – «довезти хоть до куда-нибудь». Вот дед Митрофан и вез, исполняя наказ старосты. Далеко, правда, не завез, выпустил у большака – все же срезали верст пятнадцать. Слез с саней, поклонился:

– Не поминайте лихом, робяты!

Парни улыбнулись:

– Счастливо!

И пошли дальше пехом, как и раньше. По обеим сторонам большака – шляха – тянулись все те же холмы, леса, перелески. Кое-где попадались поля, и чем дальше, тем больше, только вот засеянные они или брошенные, никак было не определить – снег. Дорога выглядела большей частью пустынной, лишь иногда попадались одиночные всадники, при виде «монахов» обычно прятавшиеся в лесу, из чего Иван заключил, что всадники эти – воры, направляющиеся в войска самозванца.

– Так мы и сами туда направляемся! – выслушав Ивана, с усмешкой заметил Митрий.

Иван тоже посмеялся – кто бы спорил?

– Что-то дорожка уж больно безлюдная, – пристально вглядываясь вперед, высказал опасение Прохор. – И деревень никаких по сторонам нет, кругом одни леса да косогоры. Не заплутать бы!

Впереди, за снежной пеленой вдруг показалось бревенчатое строение с высокой шатровой крышей, украшенной большим деревянным крестом, – часовня. Друзья переглянулись и прибавили шагу. Около часовни стояли сани, запряженные пегой лошадью, настолько худой, что под кожей ясно угадывались ребра.

Сняв шапки, парни вошли в часовню, где уже молились два светлоголовых отрока – по виду, крестьянские дети. Молились горячо, истово, и уже намеревавшиеся спросить дорогу приятели не стали им мешать, тихонько выйдя на улицу.

– Да подождем, – надев шапку, кивнул Митрий. – Пущай робята помолятся, выйдут – спросим.

Отроки молились долго, друзьям уже надоело ждать, но все не уходили, ждали – а вдруг и впрямь заплутали? Эвон, снежина-то – так и валит! Вдруг да повертку какую-нибудь пропустили или, наоборот, свернули не туда? По этакой-то дурацкой погоде все может быть.

Наконец отроки вышли.

– Эй, парни! – Трое друзей быстро направились к ним.

Завидев монахов, мальчишки вдруг со всех ног бросились прочь, к лесу, – и стоило немалых трудов их поймать.

– Да что ж вы бегаете-то? – неся обоих за шкирки, словно котят, недоумевал Прохор. – Надо же, и лошаденку свою бросили, и сани… Что, не надобны?

Пойманные молчали, а Иван покачал головой:

– Отпусти их, Прохор.

Едва бывший молотобоец поставил ребят на ноги, те повалились на колени в снег:

– Не убивайте за-ради Господа! Все отдадим, все, что хотите, сполним, токмо не мучьте!

– Та-а-ак, – протянул Иван. – А ну, поднимите-ка глаза, парни! Смелей, смелей… Теперь скажите-ка, с чего это вы взяли, что мы обязательно будем вас убивать и мучить? Что, у нас других дел нет? Или так на людоедов похожи? Ну? Что молчите? Отвечайте же!

Младшенький отрок заплакал, старший же вскинул глаза:

– Отпустите-е-е…

– Да отпустим! Вот те крест, отпустим! Сперва скажи: пошто нас за татей приняли? Ой, только не реви… На вот тебе монету. Бери, бери, не сомневайся – «пуло московское»!

Парнишка осторожно взял в руку маленькую медную монетку, не такую, конечно, маленькую, как «мортка» или «полпирога», но все ж не очень большую.

– Ну? – прикрикнул на него Иван. – Теперь говори, сделай милость!

– Монаси зловредные на большаке объявились, – шмыгнув носом, поведал мальчишка. – С пищалями, с саблями… Всех, кого ни встретят, направо-налево секут, грабят.

– Так уж и всех? – усомнился Митрий.

– Ну, не всех… С кем сладят.

– Чудны дела твои, Господи! – покачав головой, Иван посмотрел на своих спутников. – Что скажете? Не первый раз уж мы про этих монасей слышим!

– Гнусы они, а не монаси, – пробурчал Прохор. – Ух, попались бы мне…

Митрий покачал головой:

– Это плохо, что они впереди едут. Не впервой уж нас за них принимают… Эй, парень, их, монасей тех гнусных, тоже трое?

– Говорят, трое.

– Как и нас… Не было б нам с того худу! А ну, как где вилами встретят?

– И что ты предлагаешь? – поинтересовался Иван.

– Хорошо б нам их обогнать, – улыбнулся Митька. – Спросим вон робят, где можно путь срезать. Вон и сани у них есть с лошадью, довезут – заплатим. Заплатим, заплатим, не сомневайтесь.

Отроки разом моргнули:

– Ин, ладно. Покажем, где срезать. А вы куда идете-то?

– Да в Кромы.

– В Кромы? – Старший парнишка почесал затылок. – Есть тут одна дорожка, по ручью. Все по Орловскому шляху ездят, там вроде и ближе, но дорога хуже, а по ручью – куда веселей будет.

– Ну, так ведите, парни! – Иван засмеялся. – Вот вам алтын, покажете, где ручей. Лошаденка-то выдержит нас?

– Да выдержит! – Старшенький отрок живо зажал монету в ладони. – Выносливая.

К Путивлю вышли засветло, успели-таки до вечерни. Высокие деревянные стены с угловатыми башнями, заснеженный, местами превращенный в ледяную горку вал, ворота, невдалече широкая река – Сейм.

– Ну, что дальше? – Иван обернулся к друзьям. – В город?

– В город, куда же еще-то? А уж там сообразим, что делать.

Соображать, впрочем, не пришлось: от городских ворот навстречу путникам уже неслись конники в коротких польских кафтанах, в блестящих шишаках, с саблями.

– Кто такие? – осадив коня, грозно поинтересовался какой-то усатый воин.

– Паломники мы, – разом поклонились все трое. – Монаси, нешто не видишь?

– Ах, монаси, – ухмыльнулся усач. – Тогда милости прошу. Эй, парни, – он махнул рукой. – Проводите.

Так они и вошли в Путивль – с эскортом вооруженных всадников, – что, наверное, смотрелось немного нелепо: всадники и монахи. Миновали ворота со сторожевыми башнями и оказались на широкой площади среди множества вооруженных людей – казаков, пищальников, польских гусар с чудными гусиными перьями на длинных железных полозьях. Гусар, впрочем, было мало.

– Прошу! – спешившись, усач гостеприимно кивнул на большую избу, из-за множества военных больше напоминавшую кордегардию.

– Ой, не нравится что-то мне такое гостеприимство, – наклонившись к Ивану, прошептал Митрий. – Как бы и здесь нас за других не приняли. Говорил – надо было переодеться.

– Ага, а одежку где взять? Украсть или кого ограбить?

– Эй, хватит пререкаться! – начальственно распорядился усатый. Кто-то из воинов назвал его на иноземный манер: «господин ротмистр». – Заходите, милости просим.

Парни поднялись на крыльцо. Часовой в блестящей кирасе услужливо распахнул дверь. Вошли… Низкая притолочина, просторная горница с изразцовой печью, в горнице, за столом и на лавках – воинские люди в коротких польских кафтанах, с пистолями, палашами, саблями.

– Вот, привел, – усатый ротмистр показал рукой на парней и, обернувшись, спросил: – Оружья какого при себе нет ли?

– Нет… Так, ножики – мясо порезать.

Ротмистр повернулся к своим:

– Обыщите их!

– Э, – запротестовал Иван. – Зачем же обыскивать? Хоть скажите, зачем? А то шли мы шли по своим делам, и нате вам – обыск!

– Обыск для того, что сам государь Дмитрий Иоаннович, возможно, на вас посмотреть захочет! – важно пояснил усач.

– Дмитрий Иоаннович?! – непроизвольно ахнул Иван. – Государь?

– Вот именно!

Дождавшись, пока воины тщательно обыскали прибывших, ротмистр приказал отвести их в небольшую комнатушку – чулан с ма-аленьким – в ладошку – оконцем и тяжелой дубовой дверью.

– Посидите покудова тут, – усмехнувшись, пояснил он и, обернувшись, громко приказал: – Кабакин, скачи на государев двор. Доложишь – поймали троих монахов. Тех самых, о ком писано…

– Что?! – дернулся было Иван.

Со стуком захлопнулась дверь.

Глава 6 Самозванец

…В Путивль явились три монаха, подосланные Годуновым.

Р. Г. Скрынников. Самозванцы в России в начале XVII века

Март 1605 г. Путивль

– Какие еще монахи? – Усатый ротмистр угрюмо посмотрел на вестового.

– Не могу знать, господин ротмистр! – вытянулся тот. – Сказано – известить.

– Ну, так извещай, что стоишь? – Усач раздраженно хватанул кулаком по столу, да так, что подпрыгнула яшмовая чернильница, а приведенный для разговора Иван (сам напросился) хмыкнул.

– Осмелюсь доложить, господин ротмистр, люди Дворжецкого поймали трех монасей, у коих нашли подметные грамоты – дескать, Дмитрий-царевич не царевич вовсе, а беглый монах Гришка Отрепьев!

Доложив, вестовой замолк, почтительно наклонив голову. Был он в широких казацких штанах-шароварах и в польском кунтуше, темно-зеленом, с желтой шнуровкою. С пояса свисала до самой земли увесистая турецкая сабля.

– Да-а, – задумчиво протянул ротмистр. – Значит, и Дворжецкий монахов словил? И тоже трех, – он сумрачно взглянул на Ивана. – Которые же из них лазутчики?

– Они, – юноша усмехнулся. – Которых поляк этот поймал… Дворжецкий.

Ротмистр нервно потеребил ус:

– Ага, так я тебе и поверил. Пытать вас троих велю, вот что! А ты что уши развесил? – усач накинулся на вестового. – Все доложил?

– Все.

– Тогда чего стоишь?

Еще раз вытянувшись, вестовой поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь губной избы, где с удобством расположился усатый ротмистр вместе с подчиненными ему воинскими людьми. На стене, прямо над головой ротмистра, висела подзорная труба, выкрашенная черной краской. Наверное, затем, чтобы следить, как выполняют распоряжения подчиненные.

– Хм, интересно, – покачал головой Иван. – Зачем тебе нас пытать, коли ты еще ничего не спрашивал? Может, мы и так тебе все расскажем, безо всяких пыток.

– Ага, – ротмистр недоверчиво хохотнул и махнул рукой. – Давай, рассказывай, коль не шутишь.

– Спрашивай, – улыбнулся пленник.

– Надо говорить: «Спрашивай, господин ротмистр», – наставительно поправил его усач. – У нас тут не шайка какая-нибудь, а истинного царевича Дмитрия войско! Это что? – Он показал юноше лежавшие на столе бумаги – обличающие самозванца грамоты, вытащенные из голенищ Ивановых сапог.

Насколько московский дворянин помнил, грамоты были написаны по-польски и – немного – по-латыни. Латыни ротмистр наверняка не ведал, а вот польский вполне мог знать, да и так мог позвать кого-нибудь прочитать – в войске самозванца хватало поляков.

– Это – важные бумаги, врученные мне самим царевичем Дмитрием, – приосанившись, важно молвил Иван. – Посмотри, там, внизу – его подпись на латинице – «ин ператор Демеустри», что значит – «царевич Димитрий». Мало того, господин ротмистр, что ты схватил преданных царевичу людей – нас, – так еще и посадил под арест, мало того – намеревался пытать! Хорошо хоть меня решил выслушать – иначе б дорого тебе это все обошлось!

– Болтай, болтай… да знай меру.

Было хорошо видно, что слова пленника заставили ротмистра задуматься, на что и рассчитывал Иван. Плохо, когда рубят с плеча, а вот когда начинают думать, тут же появляются и всякого рода сомнения.

– Не веришь мне, поинтересуйся у самого царевича! – нагло заявил пленник. – Можешь даже нас к нему отвести, только не забудь развязать руки: Дмитрий Иоаннович терпеть не может, когда вяжут его верных слуг! Живо разжалует из ротмистров в простые пищальники. Впрочем, может быть, и не разжалует – зла-то ты нам не причинил, по крайней мере пока. А что посадил под замок – так то от неусыпного бдения, качества весьма похвального на воинской службе.

– Вот именно, – негромко произнес усатый. Похоже, он теперь не знал, как себя вести с пленниками… Сомневался!

– Вот что, – наконец решился ротмистр. – Сделаю, как ты просишь – сообщу о вас царевичу, и грамоты все ему передам…

– Ага, – с усмешкой заметил Иван. – То-то он и обрадуется, что его людей под замком держат. Ой, попадешь под горячую руку, господин ротмистр! Пойми – я ведь тебе зла не желаю, наоборот, доложу государю о должной твоей преданности и решительности… Зовут как?

– Кого? – опешил ротмистр.

Пленник расхохотался:

– Ну, не меня же! Имя свое скажи – о ком мне докладывать.

– Э… Афанасий Поддубский.

– Ну, Афанасий, что ж поделать, если со лжемонахами повезло Дворжецкому, а не тебе, так ты что ж, за усердие свое наград не достоин? Конечно, достоин! Обязательно доложу государю о столь усердном воине.

Ротмистр почтительно улыбнулся:

– Прямо сейчас желаете предстать перед очами царевича?

– Как скажешь, господин ротмистр, как скажешь.

– Собирайтесь! – Афанасий решительно подкрутил усы. – Сейчас велю вас развязать и…

– Да, вымыться бы хорошо, – попросил Иван. – Неудобно в грязном виде перед государем предстать.

– Помыться? – Ротмистр задумчиво поскреб затылок. – Сегодня у нас что? Понедельник?

– Да вроде бы…

– Значит, вчера наши баню топили… вода еще должна бы остаться. Федька! – выглянув в дверь, позвал Афанасий. – Беги в баню, проверь – осталась ли вода? Смотри, живо мне, одна нога здесь, другая там.

Сработала! Та дикая чушь, которую нес Иван незадачливому усатому ротмистру, сработала! Сказать по правде, парни и не надеялись, просто решили хоть что-нибудь делать – не очень-то хотелось сходу попасть на дыбу, а именно к этому все и шло. И вот – получилось! Что дальше – об этом пока не думали, главное сейчас было – обрести хоть какую-то свободу, выбраться из-под замка, а там… там снова нужно было бы соображать.

В бане было довольно тепло после вчерашней топки, в обложенном камнями чане плескалась вода, в маленькое волоковое оконце бил яркий солнечный свет, а в предбаннике сидел Федька с заряженной пищалью, посланный предусмотрительным ротмистром якобы в целях защиты «верных государевых слуг» от злохитрых татей и прочей нечисти, коих в «любом граде полно», по утверждению того же ротмистра.

– И что теперь? – осмотревшись, шепотом спросил Прохор.

– Митька, – Иван оглянулся на парня. – Ты у нас ростом и комплекцией схож с этим Федькой. Да и мастью – у того тоже волос темный.

– Угу, – понятливо кивнул Митрий. – Значит, переодеваюсь да бегу доставать мирскую одежку… времени у меня сколько будет?

– Немного. Вряд ли и до полудня.

– Тогда чего ж мы мешкаем?

– Ну, готовься к любимому делу, Проша!

Отворив дверь, Иван позвал Федьку:

– Феденька, глянь-ка, вроде б чан протекает… Так и было – не скажите потом, что мы.

– Где протекает? – Часовой осторожно заглянул в дверь.

Бах!

Прохор уложил его быстрым ударом в скулу. Дешево и сердито! С парня тут же стащили одежку – кунтуш с шароварами, сапоги и баранью казацкую шапку да, связав руки, затащили под лавку.

– Осторожней! – Иван придержал бросившегося было к выходу Митьку. – Снаружи вполне может быть и второй часовой. Глянь-ко…

Митрий, чуть приоткрыв дверь, посмотрел в щель. Так и есть… Около бани, на улице, тоже прохаживался пищальник.

– Прохор, опять тебе развлечение. Митька, зови!

– Э-гей! – закричал в щель Митрий. – Подь-ка сюда… То я, Федька.

– Чего тебе?

– Да тут баклажка с вином осталась.

– С вином? Вот, славно! Молодец, что позвал… – Войдя в темный предбанник, часовой прислонил пищаль к стенке. – Ну, наливай!

– Держи!

Прохор махнул кулаком, и несчастный воин тихонько сполз вниз по стеночке.

– Вот и славно, – потер руки Иван. – Еще одежонка… Митька – бери пищаль и на улицу, мало ли, ротмистр в подзорную трубу смотрит? Есть у него такая штука, в избе на стенке висит.

Митрий послушно взвалил на плечо тяжелое ружье и вышел на улицу, стараясь не поворачиваться лицом к сторожевой башне. Мало ли. Быстро переодевшись, выбрался из бани Иван. Прохора, подумав, решили так и оставить в рясе – слишком уж дорого было время.

Ротмистр Афанасий Поддубский оказался не лыком шит! Разглядев в подзорную трубу подозрительное шевеленье у бани, живо выслал отрядец в полтора десятка человек. Иван заметил их первым, когда до людных улиц оставалось не так уж и много – всего-то пересечь пустошь. Но погоня было конной, поднимая снежные брызги, всадники пустили лошадей в намет, и беглецы со всей отчетливостью осознали, что не успеют.

Иван вытащил саблю, пожалев, что оставил в бане пищаль – слишком уж громоздкое было ружье.

– Эвон, овражек! – показал рукой вперед Митька. – Рванем?!

Рванули. Уж туда-то должны были успеть, и преследователи, поняв это, погнали галопом. Да, по дну оврага можно было уйти в огороды, к улицам, и там затеряться, растворясь среди местных жителей. Тем более что ротмистр Поддубский разгадал намерение беглецов слишком поздно.

Позади, проваливаясь в снег – ага, вышли все же в сугробы! – свистели и размахивали саблями спешившиеся всадники, впереди маячило заснеженное устье оврага, до которого оставалось саженей двадцать… десять… пять…

Оп! Нырнули. Саблю в ножны, чтоб не мешала бежать…

Вытянув руки вперед, Иван съехал на животе вниз, вслед за друзьями. Ударила в нос холодная снежная пыль, какие-то высохшие колючки в кровь расцарапали щеки; прокатившись, сколько мог, юноша поднялся на ноги, побежал… увидев, как бегущие впереди Митька и Прохор вдруг остановились, попятились, углядев впереди четырех вооруженных всадников. Нет, не тех, что остались наверху, те просто не успели бы сюда так быстро добраться. Маловероятно, чтобы была засада…

Тем не менее всадники повернули коней наперерез беглецам. Один из них скакал быстрее других. Иван выхватил саблю… Оно, конечно, пеший против конного долго не выдюжит… Юноша воткнул саблю в снег и развел в стороны руки:

– Чего это вы на честных людей бросаетесь?

– А вы чего по овражинам носитесь? – осадив коня, поинтересовался всадник – молодой светловолосый парнишка в стеганом бумажном панцире-тегиляе с высоким стоячим воротом и в войлочном колпаке.

– Слушай-ка, – Иван широко улыбнулся и сделал пару шагов вперед. – Ты, случаем, не из людей Дворжецкого?

– Не-а, я из…

Рывок за пояс – и парень кувырком полетел в сугроб, не помогли и стремена, слишком уж широки оказались. Птицей взлетев в седло, Иван обернулся, увидев кружащих вокруг Прохора с Митькой всадников. Всего-то трех! Дав стремена коню, нагнулся, подхватив саблю, страшное оружие в умелых руках, куда убойнее, нежели шпага или даже палаш.

– Эгей! – подлетев, Иван нанес удар первым.

Конечно же, вражина – дворянин или боярский сын в тегиляе – удар тут же парировал, но не сказать, чтоб уж очень умело. Правда, силен был детинушка, ничего не скажешь… Иван на это и рассчитывал, закружил рядом, нанося удары градом…

Удар! Искры! Удар!

Холодные злые глаза из-под шапки. Рыжие усы, бородка… Боже, как жутко пахнет чесноком!

Еще удар!

А теперь, не давая опомниться, саблю – плашмя. Пусть отобьет со всей дури…

Противник так и сделал – и силу отбива ловко использовал Иван, как когда-то учили. Вообще-то сабля в таком случае должна была войти противнику в шею… Но дернулся конь, и удар соскользнул на луку седла. Ничего… Еще раз…

– Эй, хватит! – грозно приказали рядом. – Я сказал: хватит! Сабли в ножны – оба!

Соперник испуганно погнал коня в сторону. Иван скосил глаза – больно уж голос казался знакомым. Господи! Не может быть!

В толпе нарядно одетых всадников он неожиданно признал недавнего своего знакомца Михайлу Пахомова, которому сам же помог бежать! Михайла, правда, сейчас ничем не походил на того пьянчужку, которого помнил Иван… хотя нет, глаза по?прежнему искрились весельем. А одежка-то одежка – фу-ты ну-ты! Рейтарский полудоспех из стальных платин с блестящей кирасой, на голове сверкающий круглый шлем с накладными наушниками, в руках два пистоля!

Иван ухмыльнулся:

– Здорово, Михайла! Как сам?

Михайла, если и удивился, то не показал виду, лишь кивнул – привет, мол – да еще раз приказал убрать в ножны саблю.

– Надеюсь, никто не сделает ничего плохого мне и моим людям? – послушно исполнив приказанное, поинтересовался Иван, оглядываясь на маячивших позади приятелей.

– Кто эти люди? – подъехав ближе к Михайле, поинтересовался молодой парень, широкоплечий и, судя по всему, сильный, со смуглым, бритым по польской моде лицом с несколькими бородавками, но довольно приятным, даже можно сказать, красивым. Черненая кираса с узорчатым оплечьем и пластинчатыми набедренниками, надетая поверх короткого кафтана темно-голубого бархата, алый плащ, небрежными складками свисающий с плеч на круп коня, у пояса – сабля в зеленых сафьяновых ножнах, голова не покрыта… какой-то поляк-рейтар почтительно держал в руках золоченый шлем с убирающимся наносником-стрелою. Вообще, похоже, этот чем-то вызывающий явную симпатию парень здесь был за главного.

– Это? – Михайло с усмешкою оглядел беглецов. – Это – мои давние московские друзья, без помощи которых я бы к тебе не выбрался, государь!

Государь?! Так вот оно что! Выходит, это и есть «ин ператор Демеустри» – Дмитрий-самозванец, про которого на Москве шептались, что он – беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев. Ничего себе, монах! Очень даже уверенно держится.

– Ах, друзья? – хохотнул самозванец. – А вот, похоже, у ротмистра Поддубского имеется другое мнение. – Он показал рукою вперед – поистине, величественным жестом – на быстро приближавшегося и размахивавшего руками ротмистра.

– Государь! – Окончательно приблизившись, тот сделал попытку упасть на колени, но самозванец недовольно нахмурился, и Поддубский быстро вскочил на ноги, лишь глубоко поклонившись. Поклон, впрочем, тоже вызвал недовольство.

– Ладно тебе кланяться, – поморщился самозванец. – Знаешь ведь, что не люблю. Говори, что хотел.

– Эти расстриги, – ротмистр со злобою кивнул на ребят, – обманом выбрались из-под стражи, оглушили моих людей и пытались бежать!

– Да они не пытались, – вдруг засмеялся… Дмитрий… да, пусть будет так – Дмитрий. Надо же его как-то называть, ну не Гришкой же Отрепьевым, который, сказать по правде, был совсем другой человек. – Они не пытались, – отсмеявшись, повторил Дмитрий. – Они уже убежали бы, если б тут мы случайно не оказались. А, ротмистр? Проворонил?

Ротмистр повалился в снег:

– Не вели казнить, великий государь…

– Встань, я кому сказал?! – Самозванец нахмурился, впрочем, тут же вновь рассмеялся. – Знаю, знаю, Афанасий, ты мне верный служака. А грамоты, тобой посланные, я уже получил… – Он перевел взгляд на беглецов. – Значит, вот вы какие… монахи…

Скрестив руки на груди, Иван с вызовом посмотрел на самозванца, прикидывая, каким образом его можно захватить в заложники.

А самозванец, казалось, прочел его мысли!

– Во смотрит! – Дмитрий покачал головой. – Наверное, думает, как бы на меня напрыгнуть да ножичком… Михайла! – Он обернулся. – Это, кажется, твои знакомцы?

– Да, великий государь!

– Вот тебе их и поручу. Накормить, одеть, приглядеть. Вечером желаю с ними беседовать. Не сразу. По очереди.

Отдав приказание, самозванец поворотил коня и вместе со свитой поскакал в сторону воротной башни.

Вокруг беглецов остались лишь два отряда – ротмистра Поддубского и Михайлы.

– Ну что, господин ротмистр, поимел от царевича на орехи? – ухмыльнулся Михайла. – В общем так – приказ ты слышал, потому пленников я у тебя забираю.

Поддубский растопорщил усы:

– Баба с воза – кобыле легше! Забирай – твоя теперя забота.

И, обернувшись, подмигнул беглецам:

– Пока, робяты, не кашляйте!

Михайло проводил долгим взглядом ротмистра и его отряд, потом повернулся и жестом позвал пленников:

– Ну что, парни, идем. Велено вас накормить да одеть.

Иван гордо выпятил грудь:

– Предупреждаем, что мы присягали государю царю Борису Федоровичу и позорить себя бесчестием отнюдь не намерены!

– А, пустое, – звякнув доспехом, лениво отмахнулся Михайла. – Никто тут позорить вас не намерен. Извиняйте – не того вы полета птицы.

– Потому, возможно, и живы, – неожиданно улыбнулся Митрий. – Ты там что-то говорил про еду?

Оказавшийся предателем – а как еще его назвать? – ну, пусть шпионом, лазутчиком, – Михайло Пахомов приказание «царевича» исполнил самым тщательным образом, строго-настрого предупредив, что бежать им сейчас, по сути, некуда: весь Путивль был на стороне Дмитрия душой и сердцем. Жители Путивля силою удержали возле себя самозванца, когда в силу невзгод он лишь попытался уехать, понимали – в случае поражения от войск Бориса Годунова их ждет ужасная участь. Как в Комаричской волости, где не знающие жалости и христианского смирения войска Годунова мучили и убивали всех, от мала до велика, – кровь текла рекою. Путивляне, естественно, не хотели подобной участи для себя, а потому служили Дмитрию не за страх, а за совесть. Следует сказать, что и он пожаловал жителям города множество различных льгот.

– Так что, парни, в случае чего – вас здесь выдаст первая же попавшаяся собака или помойный кот, – весело пояснил Михайла. – С другой стороны, государь вас, похоже, жалует. Он любит авантюристов. Ну что, пошли обедать? Потом подкину вам одежонки…

Пообедали неплохо, пусть без особых изысков, но вполне сытно – овсяный кисель, ячменная каша, пироги с рыбой, налимья и стерляжья уха, печеные караси, сбитень. После сытного обеда пошли одеваться: Прохору досталась знатная смушковая бекеша, надев которую, он сразу стал выглядеть этаким ясновельможным паном, Митьке пришелся впору короткий черный кафтан с желтыми отворотами, а Ивану – кунтуш кровавого темно-красного цвета с желтым шелковым кушаком и такими же тесемками-завязками.

– О! – оглядев троицу, довольно ухмыльнулся Михайла. – Экие гарные хлопцы! Что ж, идите в горницу, можете отдохнуть, только крепко не спите, упаси вас Боже попасться на глаза государю днем с заспанной рожей. По разуменью царевича – днем только годуновские бездельники спят.

– Да ладно уж, не заснем, – уверил Прохор и, войдя в горницу, сразу же бросился на кровать – захрапел.

Дверь, кстати, снаружи заперли на засовец. Иван с Митрием первым делом подошли к окну. Знатное было оконце, вернее, оконца, их в горнице имелось два – оба большие, с верхним полукружьем и свинцовым переплетом да не со слюдой, а со стеклами.

– Переплетик-то так себе, хлипенький, – проведя рукою по подоконнику, негромко заметил Иван. – В случае чего, запросто ногой вышибить можно.

– Зачем ногой? – Митрий с усмешкой кивнул на храпящего Прохора. – Есть у нас, кому вышибать.

Загремел засов, но в дверь вполне вежливо постучали:

– Можно?

– Нет, нельзя!

– Шутники… Ну, оно и правильно, – в горницу заглянул Пахомов. – Кто тут в вашей компании главный? Полагаю, ты, Иван? Пошли, государь тебя видеть желает!

– Что ж, – Иван одернул кунтуш и подмигнул Митьке. – Ну, не поминайте лихом!

– Идем, идем, – поторопил Михайла. – Государь ждать не любит.

Выйдя из избы, они, в сопровождении двух казаков с саблями и пистолями, миновали безлюдную площадь и оказались у ворот обширных хором, видимо раньше принадлежавших какому-нибудь боярину или богатому купцу. Впрочем, очень может быть, этот самый боярин-купец и посейчас там проживал, вполне довольный выпавшей честью принимать у себя столь высокого гостя, в царственном происхождении которого, похоже, здесь никто и не сомневался. Но Иван-то знал, знал! Ведь те грамоты, спрятанные в монастыре Мон-Сен-Мишель, ведь они говорили ясно – никакой Дмитрий не царь. Самозванец! И как такому служить? Полнейшее бесчестие.

– Можно, государь? – приоткрыв дверь, поинтересовался Михайла.

– А, Пахомов! Ну, наконец-то, явился, – засмеялись за дверью. – Ну, заходи, заходи.

Ничего себе – царевич! Вот этак по-простецки – «заходи-заходи». А как же дворцовый чин, субординация? Ну, да что взять с самозванца?

В обширной горнице, напротив большой, покрытой сине-желтыми изразцами печи, за небольшим овальным столиком на резных стульях сидели трое и азартно резались в карты – игру, в порядочном московском обществе не принятую. Самозванец, в коротком кафтане темно-голубого бархата с белым отложным воротником, чем-то походил на подгулявшего польского шляхтича. Азартно бросая карты, он то и дело приговаривал:

– А мы – тузом! А мы трефами… А вот и козырь – что вы на это скажете, господин Лавицкий?

– Скажу, что вы, похоже, выигрываете, государь. – Лавицкий – хитроглазый малый с выбритым до синевы подбородком – принялся тасовать колоду. Третий – жизнерадостный кудрявый толстяк во французском, с разрезами, платье, – обернувшись, с любопытством оглядел Ивана. – Это вот он и есть, государь?

– Он, он, – захохотал самозванец. – Давно хотел с ним побеседовать, а вот вас, господа, извините, попрошу пока выйти.

– О, конечно, конечно, великий государь.

Иностранцы – поляки, кто ж еще-то? – быстро покинули горницу.

– А ты чего ждешь, господин Пахомов? – Дмитрий вскинул глаза. – Я же сказал – хочу спокойно побеседовать… тет на тет, как говорят французы.

– Вы знаете французский, месье? – удивился Иван.

Самозванец снова расхохотался:

– Честно говоря, нет. Говорю по-польски, немного – по-немецки, ну и все, в общем-то, – он чисто по-детски развел руками. – Хотел было изучить латынь, да все нет времени… хотя, если по правде – просто-напросто лень. Пахомов, ты еще здесь?

– Ухожу, великий государь.

– Пока не ушел, будь другом, принеси нам шахматы… Они там, у Сутупова должны быть, у господина нашего канцлера. Так ты уж спроси, скажи – мне ненадолго. И еще кое-что попроси… ты знаешь.

– Спрошу, великий государь.

И опять Ивана задело – именует себя государем, а просит, не требует! Как такое может быть? Самозванец, ясно.

– Ну-с, – Дмитрий потер руки и с любопытством оглядел юношу. – Садись, что стоишь… Вино пьешь?

– П-пью.

– Ну, выпьем…

Вместо того чтобы позвать слуг, самозванец неожиданно встал и, подойдя к висевшему на стене небольшому шкафчику, достал оттуда изящный кувшин и два синих стеклянных бокала.

«А он, оказывается, совсем небольшого роста, – неожиданно подумал Иван. – Куда ниже меня… да, ниже… Правда, широк в груди и плечах, сильный… и лицо такое… брови дугой… наверное, нравится женщинам».

Постучав, вошел Пахомов, принес шахматы и небольшую шкатулку из рыбьего зуба. Молча положил доску на стол, поставил шкатулку и удалился, бережно прикрыв дверь.

– Чур, я – белыми! Умеешь играть? – расставляя фигуры, поинтересовался Дмитрий.

– Не очень.

– И я тоже – не очень. Не бойся, не на деньги играть будем, на щелбаны… Шучу! Так поиграем, для разговору… Французский, говоришь, знаешь? Ну-ну… – Самозванец вдруг улыбнулся и подмигнул. – Теперь я догадываюсь, кто выкрал из монастыря Сен-Мишель некие грамоты… Вот эти! – Он вытащил из шкатулки грамоты и резким жестом протянул их Ивану. Чуть ли не швырнул в лицо! – Что смотришь? Бери, бери… Это те самые, списки с которых нашли у тебя за голенищем. Только эти – подлинные…

– Я вижу, – тихо промолвил Иван.

Грамоты действительно были те самые… ему ли не знать! Так вот почему их не пускал в ход Годунов – у него остались лишь копии! А подлинники… Их кто-то выкрал! Покойный Ртищев как-то обмолвился, что они хранились у кого-то из Шуйских. Кажется, у Василия… неприятный тип… не самозванец – Василий.

Дмитрий глотнул вина и, поднявшись, молвил:

– И эти подлинники, тем не менее, фальшивка!

– Что?

– А ты думал, я не знаю, как пишется по латыни «Император Деметриус»?! Вовсе ни «ин ператор Демеустри», как написано здесь. Это не моя подпись. Кстати, можешь оставить эти грамоты у себя – меня они совершенно не волнуют!

– Но… – Иван не знал, что и думать.

Самозванец с усмешкой передвинул ладью:

– Шах!

Юноша закрыл короля слоном.

– А мы так! – Дмитрий тронул ферзя. – Как вы попали во Францию?

– Учились в Париже, в университете, – уж это-то Иван теперь не счел нужным скрывать.

– В Сорбонне? Вот здорово! – Самозванец восхищенно присвистнул. – И ты можешь рассказать, как там организовано учение?

– Само собой!

Иван вдруг поймал себя на мысли, что ему начинает нравиться этот обаятельный, надо признать, пройдоха… который, может быть, даже – и есть истинный царь? Ведь грамоты-то его ничуть не испугали!

– Знаешь, я хочу, чтобы у нас, в России, тоже появились свои университеты! – прикрыв глаза, мечтательно произнес «царевич». – Хватит русскому народу прозябать в темноте и невежестве! Знаю, очень хороши университеты у иезуитов. Я их использую, иезуитов… Чижевского, Лавицкого, Рангони… Дурачки – они, верно, полагают, что используют меня. Ну и пусть так думают, верно? – Дмитрий захохотал. – А для своей цели я и черта лысого могу использовать – и не стыдно!

Признаться, Иван хотел спросить самозванца про «цель»… Но не стал. И так было ясно.

Первую партию Иван проиграл и расставил фигуры для второй. Юноша заметил, что самозванец все чаще посматривает на дверь, словно бы кого-то ждет…

Иван едва успел сделать ход, как в дверь снова постучали.

«Царевич» встрепенулся:

– Да!

Вошел какой-то рейтар в черном камзоле, с палашом на длинной перевязи. Коверкая слова, доложил:

– Мы еко прифели, майн цезарь!

Дмитрий довольно улыбнулся и принял царственную позу:

– Хорошо. Введите!

В сопровождении вооруженных рейтар – по всей видимости, наемников-немцев – вошел какой-то дикоглазый дурнопахнущий мужик в нагольном полушубке и стоптанных сапогах. Войдя, в пояс поклонился Дмитрию:

– Долгая тебе лета, великий государь!

«Царевич» ухмыльнулся:

– Скажи, кто ты?

– Бывшей монах Чудовой обители, Григорий, сын Отрепьев, – истово перекрестился мужик.

– Ну, вот, – повернувшись к Ивану, расхохотался Дмитрий. – А говорят, что Отрепьев – я!

Он махнул рукой, и расстригу увели.

– Это на самом деле Отрепьев, – передвинув королевскую пешку, пояснил самозванец… Самозванец ли? Признаться, Ивана теперь терзали сомнения. – Завтра его покажут народу. Мат!

– Что и говорить, – юноша покачал головой. – Играете вы изрядно.

«Царевич» весело расхохотался:

– Это скорее ты плохой игрок.

Они сыграли еще одну партию – Иван и ее проиграл вчистую, – при этом болтали на разные темы: самозванца сильно интересовала Франция, – может быть, он имел там какие-то свои интересы, а может, и из чистого любопытства – как заметил Иван, «царевич» отличался любознательностью.

А потом к «царевичу» повели Прохора с Митькой, и Иван едва дождался, когда парни вернуться назад.

– Ну как? – бросившись к дверям, спросил.

– Выиграл у Димитрия три партии! – похвастался Митрий. – Не такой уж он и игрок.

– Хитер он, этот Дмитрий, – усмехнулся в усы Прохор. – Хитер и, ничего не скажешь, умен.

– А вот самозванец ли?

– То дело темное… Ты-то сам как мыслишь, Иване?

Иван обвел всех пристальным взглядом:

– Мыслю я так: самозванец ли Дмитрий или пусть даже истинный царь – для нас все равно. Мы-то присягали царю Борису Федоровичу! И никто нас от той присяги не освобождал!

– Верно, Иване! – Прохор взволнованно обнял юношу.

А Митрий одобрительно улыбнулся:

– И верно, хорошо сказал! Истинно!

Глава 7 Мятеж

Мятеж в расположении многотысячной армии казался безрассудной авантюрой.

Р. Г. Скрынников. Россия в начале XVII века. Смута

Апрель 1605 г. Лагерь под Кромами

Кромы – небольшой хорошо укрепленный город – воеводы царя Бориса так и не смогли взять, расположившись рядом обширным и беспокойным лагерем. Шатры, крытые повозки, просто накинутые на колья рогожки – вот и все обустройство, да еще выгребные ямы – по одной на каждый большой отряд. За тем, чтобы все справляли свои дела там, где надо, а не там, где придется, строго следили, опасаясь болезней.

А солнышко уже пригревало вовсю, топило снега, и поначалу только пригорки, а затем и низменности, исходя паром, зачернели землицей, быстро покрываясь молодой нежно-зеленой травкой с желтыми мохнатыми шариками мать-и-мачехи. Наросло свежей крапивы, из которой костровые варили вкуснейшие щи, иногда шли дожди, но большей частью стояло ведро, и небо было таким пронзительно голубым, а воздух – теплым и словно бы каким-то летним, что многих – очень многих – тянуло к земле: пахать, боронить, сеять.

Дворяне-ополченцы, опьяненные запахом весны, собирались кучками, зло критикуя указ царя Бориса, строго-настрого запрещавший воеводам отпускать ратных людей на отдых. Многие мелкие землевладельцы не без оснований опасались за судьбу своих земель – как там, без хозяйского-то пригляду? А никак, скорее всего – мужики все поразбежались, новых нету, пахать да сеять некому. Как жить? На царские подачки? И без того еще не оправились от трехлетнего голода, и вот сейчас на тебе, воюй – а землица как же? Кто за людишками-пахарями присмотрит? Жены? За ними бы кто присмотрел… Заскучали уж, поди, без мужской ласки… а может, кого и нашли?

– Ты смотри, Микита, – горько жаловался немолодой уже ратник в серой поддеве со ржавыми пятнами от доспехов. – Пять десятков тыщ народу пригнали! Пять десятков тыщ! А крепость-то крепость… Тьфу! Для осады и тыщи хватит. И посошников зачем-то пригнали… Понимаю, конечно: пушки, ядра да зелье на чем-то возить надо. Однако наступать-то никто не торопится?

– А зачем, дядько Лявон? – смачно зевнул Микитка – вихрастый парень с круглым веснушчатым лицом. – Чего нам, тут плохо?

– Да затянулось все слишком, вон что! Тсс! – Дядько Лявон поднял с земли короткую, с блестящим широким лезвием пику – совню, – прислушался. – Вроде идет кто-то?

Микитка тоже насторожился, услыхав чьи-то приближающиеся шаги:

– А ведь и верно – идет! Похоже, проверка!

– А может, хрестьяне здешние чего продать привезли? – Ратники обрадованно переглянулись. – Мы бы первые у них и купили б…

– Эй, стой, кто идет!

– Не идет, а едет, – продравшись сквозь кусты, уже тронутые маленькими клейкими листиками, перед воинами возник хитроглазый мужичонка в распахнутом ввиду тепла армячке. Кивнув, ухмыльнулся:

– Здорово, дядько Лявон, и ты будь здоров, Микита. Я смотрю, вы снова на страже. Что, больше ставить некого?

– Не, это ты, Макарий, все в нашу стражу приходишь, – засмеялся Лявон.

– Не прихожу, а приезжаю, – поправил Макарий. – Два воза у меня в грязи застряли, у балки. Помогли б вытащить…

Лявон махнул рукой:

– Поможем, ништо… Верно, Микита?

– Конечно, поможем, дядько Лявон. Макарий, ты чего в этот раз привез-то?

– Квасу две корчаги, да мучицы чуть, да рыбы… рыбы много.

– А пирогов, пирогов не напекла твоя баба? Я бы полдюжины взял.

Макарий засмеялся:

– Напекла, а как же! Еще теплые. Ну, пирогами я вас и так угощу, забесплатно, коли уж поможете возы вытолкать. Я-то, ишь, думал, подсохнет, ан нет – сыровато. Да и рано еще… Думаю, поеду-ка сегодня поране других – скорей расторгуюсь да за дела.

– Это ты правильно решил.

Бережно припрятав совни в березняке, ратники, прибавив шагу, пошли вслед за Макарием.

Утреннее апрельское солнышко еще таилось за деревьями, за ближним лесом, но первые – самые проворные – лучи его уже золотили вершины берез. Благостно было кругом, лишь парила на опушке земля, да радостно пели птицы.

– Жаворонок, – спрыгнув с воза, улыбнулся Митрий. – Ей-богу, жаворонок!

Прохор скептически покачал головой:

– Какой же это жаворонок? Жаворонок вовсе и не так поет. Это малиновка.

– Да рано еще малиновке.

– Ладно вам спорить, – передернув плечами, Иван поплотнее запахнул армяк. – Что-то озяб, скорей бы солнышко вышло.

– Ничо! – расхохотался Прохор. – Сейчас вернется хозяин, начнем возы из грязищи вытаскивать – ужо, согреешься!

– Да уж…

– Чего-то Макария нашего долгонько нет, – окропив мочою березу, забеспокоился Митрий. – Не попался ли?

– Не попадется, – отмахнулся Иван. – Тут таких, как он, мужиков, знаешь сколько?

И, словно в ответ на его слова, из ближней рощицы донеслись голоса. Парни насторожились, готовые к любым неожиданностям. Впрочем, судя по беспечности говоривших, все было в полном порядке. Ага, вот на опушке показался Макарий, а с ним двое мужиков, вернее, ратников, судя по ржавым пятам на поддевках. Видать, часовые, кто же еще-то? Макарий сказывал – как раз где-то здесь пост должен быть.

Иван усмехнулся: вот раздолбаи – даже поленились брони одеть. Правда, оба при саблях… но, похоже, настроены вполне добродушно – ишь, улыбаются.

– Это наши, деревенские, – Макарий кивнул на парней. – Ну что, робяты, вот нам подмога! Взялись?

– Взялись, – решительно кивнув, Прохор сбросил наземь сермягу и закатал рукава.

– Силен, парнище! – кивнув на него, подмигнул Макарию один из ратников, тот, что постарше, его называли «дядько Лявон». – Такой и один справится.

Шутил, конечно, возы-то увязли основательно – по самые оси.

– Хорошо б хворосту подложить под колеса, – предложил Митрий. – Или веток нарубить…

– Во-во, нарубите, – Макарий одобрительно кивнул. – Сходите вон, с Микитой, а мы пока прикинем, с чего начать.

Веток нарубили быстро, сноровисто – вот и пригодилась сабля, Микита ее не жалел, рубил с плеча – только свист стоял, а Митька едва успевал подбирать ветки. Кинув их под колеса, навалились… стегнули лошадь…

– И-и – раз… И-и – два…

С третьей попытки вытолкали. Посидели немного, вытирая пот, да пошли ко второму возу – с этим уже возились недолго, там и место было посуше, да и телега не так перегружена.

– Ну, благодарствую всем! – обрадованно приговаривал Макарий, доставая из-под рогожки увесистую баклажку. – Инда теперь и выпить не грех. Вы как, ратнички?

– А наливай!

Сели под куст, выпили. И за знакомство, и так, с устатку – попробуй-ко, возы потягай, чай, не лошади!

– Ну что, как у вас тут? – протягивая часовым кусок пирога, поинтересовался Макарий.

– Да как и всегда, – дядько Лявон вяло махнул рукою. – Одна тягомотина. Воеводы, Голицыны-князюшки, незнамо что думают. Сидят под этакой крепостицей, высиживают, – нет, чтоб единым махом прихлопнуть. Тогда уж и самозванец бы задергался, а так… А вообще, надоело все. Весна ить пришла – пахать скоро. А кому? Мы вон с Микиткой, не смотри, что пищальники, а все ж из дворян. Крестьяне поразбежались все, Микитка во прошлое лето в холопи запродаться хотел, с голодухи, так какая-то собака выдала – чуть головы не лишился, царский-то ведь указ запрещает служилым людишкам в холопи верстаться – ктой тогда за царя-батюшку воевать будет?!

– Воевать? – Макарий усмехнулся. – А стрельцы на что?

– Ага, они навоюют… Не о том у стрельцов башка болит, а о том, как торговлишку свою мелкую, ремеслишко наладить – с того ведь, считай, и кормятся. Почти у всех ведь семьи. Думали – отпустит по весне государь на роздых – так ведь нет, не отпускает. Народ недоволен зело, да и так – от безделья мается. – Дядько Лявон допил баклажку и, блаженно улыбнувшись, поднялся на ноги. – Ну, мы пошли, пожалуй. Отхожее место постережем – кабы кто мимо, в кусты не пошел.

– Пирогов-то возьмите, – напомнил Макарий.

Лявон улыбнулся:

– И то правда, возьмем.

Проводив ушедших ратников взглядом, Макарий обернулся к парням:

– Ну что, слыхали, как тут дела идут? Недоволен народ Борисом, ох недоволен. То-то рвутся все подметные письма читать – от нового царя милостей ждут, от Димитрия.

– Да уж, – согласно кивнул Иван. – Говоря немецкими словами – дисциплины в армии никакой. Часовые вражьим лазутчикам телеги вытаскивают – это ж где такое видано?

– Да не знают они, что я лазутчик, – Макарий покривился. – Хотя, может, и догадываются.

– Уборные зато сторожат строго! – хохотнул Митрий. – Лучше б дороги так сторожили, а то, я чую, тут все кому не лень шастают.

– А вот насчет уборных ты не прав, Митя, – вскользь заметил Иван. – Это они правильно делают. От пули да от сабли четверть войска погибнет, много – треть, а вот мор свободно может и все войско выкосить. Да и не только войско – все окрестные земли. А уж коли мор начался, так остановить его трудно. Сами знаете, как король Анри во Франции в таких случаях делает…

– Как? – живо заинтересовался Макарий. – Любопытственно будет послушать.

– А так, – Иван изобразил целящегося из ружья человека. – Ежели в каком граде болезнь объявилась, ежели народишко там помирать начал, король сей же час посылает туда не лекарей – войско. Окружают город, и кто осмелится из ворот высунуться – пулю промеж глаз!

– Промеж глаз? Лихо!

– Вот так городишко и вымрет. Зато и болезни там же конец придет – и вся страна в целости.

Так, под разговоры, неспешно поехали дальше. Парни шагали рядом с возами, а Макарий и еще один мужик – второй возница – сидели на облучках, время от времени натягивая вожжи. Дорога постепенно расширялась, становилась тверже, и вскоре за холмом показался лагерь – палатки, шатры, повозки и многочисленные дымы костров. Макарий показал плетью чуть в сторону:

– Вон там, где телеги, наши торговцы. Туда и едем.

– А не страшно? – поинтересовался Прохор. – Вдруг схватят?

– Не страшно, – Макарий сжал губы. – Не первый раз езжу.

Макарий был шпионом, лазутчиком самозванца. Собирал сведения о перемещениях царских войск, о настроениях, в них царивших, распространял подметные письма и прелестные грамоты – и ничуть этого не стеснялся. Наоборот, считал себя героем. Впрочем, если признавать самозванца истинным государем, то так оно и выходило.

Ивану же чем дальше, тем становилось грустнее, уж больно сильно было похоже на то, что Борис Годунов всем – ну, буквально всем – до чертиков надоел. Аристократам – арестами и ссылками, дворянам и детям боярским – полным разорением, торговцам – войною и высокими пошлинами, крестьянам – заповедными да урочными летами, запрещавшими уходить от хозяев и устанавливавшими срок сыска беглых, а таких было множество. К тому же именно с Борисом многие связывали выпавшие на долю России невзгоды – три неурожая подряд, недород, голод. И все больше и больше людей надеялись на «истинного царя» – самозванца! Впрочем – самозванца ли? Несмотря на, казалось бы, убийственные доказательства, парни начинали в этом сомневаться, уж больно уверенно вел себя Дмитрий. Явиться завоевывать трон со столь малыми силами, практически без поддержки сильных мира сего (король Речи Посполитой Сигизмунд вовсе не торопился хоть как-то помогать «царевичу», иное дело – магнаты) мог только самый забубенный авантюрист… либо человек, полностью уверенный в том, что «подданные» его поддержат. Хотя, конечно, по внешним ухваткам Дмитрий никак не походил на царя: больно уж прост. Любил пошутить, посмеяться, со всеми держался запросто – вообще-то, не самые плохие качества, но – не царские, не царские… Царь должен быть – ухх! Чтобы все боялись. А этот, видать, рассчитывал не на страх. На что-то другое.

Удивительное дело, он отпустил парней с миром, даже не потребовав присягнуть, и Иван понимал – зачем. Во-первых – грамоты. Во-вторых – Гришка Отрепьев. Дмитрий ясно показывал, что не боится ни того, ни другого, что грамоты – подделка, а с Отрепьевым он не имеет ничего общего. Ну и, конечно, было еще третье – заступничество Михайлы Пахомова, коему явно благоволил само… «царевич». Иван который раз хвалил себя за то, что не побоялся тогда исправить явную подлость – отпустил-таки Михайлу в побег. Ну, правда, ведь к Чертольскому упырю – ошкую – он явно не имел никакого отношения. А ведь именно поэтому его и схватили, не потому, что лазутчик – как вот выяснилось. Благодаря целой кипе причин Дмитрий и отпустил их – имея в виду, конечно, в первую очередь собственные цели. И вот теперь парни вместе с торговцем-шпионом Макарием въехали в лагерь царевых войск, прямо-таки пузырившийся недовольством, умело подогреваемым многочисленными лазутчиками Дмитрия. Впрочем, особо-то и не надо было подогревать – весна, весна! А как же землица? Кому приглядеть за мужичками? У кого, правда, они еще были.

Торжище примыкало к самому лагерю, можно сказать – прямо срослось с ним. С самого утра там уже ошивались ратники, большая часть которых была посошными людьми – крестьянами с северных земель, искренне недоумевавших: а чего это их сюда пригнали? Бить самозванца? Так где он? А сидеть тут, под Кромами, когда весна, когда скоро пахота, сев… Господи, да что ж это такое? Что, государь опять голода хочет?

Установив возы, натянули рогожку на случай дождя. Макарий ушел куда-то по своим делам, а парни, усевшись невдалеке, за возом, принялись совещаться. Вообще-то, им бы нужно было в Москву… Но с чем возвращаться? Можно ли было считать задание выполненным? Да-да, именно так стоял вопрос, и никак иначе, ведь парни присягали Борису Годунову и, естественно, не могли нарушить присягу. Даже и мысли подобной не возникало. Зато возникали другие: если действовать строго по присяге, то они должны немедленно явиться к кому-нибудь из воевод – к Милославскому или к Голицыным – и немедленно доложить о том же Макарии. Чего друзья никак не могли сделать, ибо дали слово не причинять мужику вреда. Но ведь тогда они не знали, что он шпион, лазутчик! Теперь-то ситуация изменилась, и…

– Боюсь, это будет выглядеть как предательство, – покривился Митрий. – Да-да, как предательство, ведь мы предадим помогавшего нам человека – Макария.

– Но он лазутчик!

– Но мы дали слово!

– А присяга? Ведь мы же на государевой службе!

Торжище, да и весь лагерь, вдруг заволновались, словно бурное море. Засновали туда-сюда группы возбужденных людей, появились конники в блестящих латах, в затейливых узорчатых шлемах – мисюрках, где-то громко затрубили трубы.

– Что такое? – удивленно привстал Иван. – Неужели наконец началось наступление?

Прохор пожал плечами:

– Пойдем глянем.

А к возам уже бежал Макарий, в распахнутом зипуне, с топорщившейся косой бородой.

– Все! – радостно закричал он. – Умер царь Борис, прибрал Господь!

Опустившись на колени, Макарий размашисто перекрестился.

– Как – умер? – не поверил Иван.

– А так, насовсем. Воевода Петр Федорович Басманов прибыл в войско с подмогой, сейчас будет приводить люд к присяге новому царю – Федору Годунову! Мнози – за Дмитрия. Князья Голицыны – наши!

Вот так да-а! Голицыны – воеводы – поддерживают самозванца!

– Ну дела-а-а! – задумчиво протянул Митрий. – Это что же мы делать-то теперь будем? Нешто новую присягу принимать?

– Побегу. – Макарий вскочил с колен. – Знакомцев обрадую!

Иван проводил его взглядом и обернулся к своим.

– Вот что, – твердым голосом произнес он. – Я так мыслю: кто на Москве сидит – тот и истинный государь, ему и присягнуть.

Переглянувшись, парни согласно кивнули:

– Пойдем… Эвон, уже народишко собирается.

Ратники и впрямь собирались в центре разбитого лагеря, где уже реяли стяги с изображением Георгия Победоносца. Парни вместе с остальными торговцами и вооруженными людьми, ускоряя шаг, отправились туда же.

– Басманов, Басманов! – кричали воины, указывая на воеводу на белом коне.

Ратники споро выстраивались по отрядам. Побежали с докладами сотники. Воевода Басманов поднял затянутую в латную перчатку руку. Все затихли.

– Вои росские! – Военачальник, герой битвы под Новгородом-Северским, где был разбит самозванец, приподнялся в седле. – Горе, горе великое постигло землю нашу – умер государь и защитник Борис Федорович!

Басманов помолчал, слегка наклонив голову. Он был бледен, видать, еще не совсем отошел от ран; все в войске хорошо знали о личной храбрости воеводы: в боях он не щадил себя.

– Новый государь, сын покойного царя Бориса Федор вступил на российский престол, – помолчав, продолжал Басманов. – Москва присягнула государю. Так присягнем и мы, и с новыми силами, воодушевлясь, разгромим самозванца и его приспешников, как сделали это не так давно под Новгородом-Северским!

Ивану хорошо было видно, что находившиеся по обеим сторонам от Басманова конь в конь богато одетые всадники – князья Голицыны – вовсе не разделяли воодушевления воеводы. Можно даже сказать – кривились. Выходит, что ж, прав был Макарий? Но тогда… тогда страшно подумать: в войске – заговор! И во главе его не кто-нибудь – воеводы, князья! Кстати – ближайшие родственники Петра Басманова. Даже лучше сказать – старшие родственники. К тому же, как вскоре выяснилось, Басманов вовсе не считался в войске главным – был еще князь Андрей Телятевский, может, не такой знающий воевода, зато куда как более родовитый, а это очень много значило. Конечно, можно себе представить, как было обидно Басманову!

– Пойдем к воеводе, – после присяги решительно объявил Иван. – Он нас должен помнить, не раз видел у Семена Никитича.

– Интересно, – Митрий задумчиво почесал за ухом. – Могли б Семена Никитича царем выбрать?

– Не могли, – отрицательно мотнул головой Иван. – Жесток больно и мало кому люб.

Прохор кивнул:

– Это уж точно. А к Басманову пойдем, объявимся – это ты, Иван, верно придумал. А то, не дай Бог, примут еще за лазутчиков… Да, вот еще что… Макарий.

Вместо ответа Иван подошел к дереву и оторвал ветку. Разломил на три части, протянул друзьям:

– Кто за то, чтоб выдать – кидай в шапку. Кто не хочет – ничего не кидай. Шапку за кустом положу – и все по очереди пройдемся, лады?

Парни кивнули, прошлись один за другим. Иван поднял шапку, показал – пусто!

– Ну, значит, будем считать – не было никакого Макария!

Митрий посмотрел в небо:

– Однако, вот… ежели Басманов помощи против изменщиков попросит, что делать будем?

– Там посмотрим, – уклончиво отозвался Иван и махнул рукой. – Пошли, что ли?

Воевода принял их с ласкою – узнал доверенных людей Семена Годунова, вспомнил и покойного Ртищева, с которым был когда-то дружен, покивал.

– Жаль, жаль Андрея Петровича, дельный был человече. В Москву, говорите, собрались? – Басманов прищурился. – А ежели не отпущу?

– Тогда здесь послужим.

– Вот! – обрадовался воевода. – Золотые слова – узнаю людей Ртищева! Что ж, за работу, за работу… Коль вы уж из сыскного, так живо сыщете мне заговорщиков. Ну, идите покуда, велю вас накормить да переодеть, а то срам в этаких-то армячишках шастать. Будто шпыни какие ненадобные, а не государевы люди.

Из запасов воеводы каждому выдали по кафтану и паре сапог, сабли.

– Лепо, лепо, – оглядывая парней, шутил Басманов, – ужо Семен Никитич потом вычтет из вашего жалованья.

Впрочем, князю быстро стало не до шуток. Прискакавший вестник вручил ему грамоту от царя Федора и боярина Семена Годунова. В грамоте сией, как краем уха услышал нарочно задержавшийся Иван, Петр Басманов во всех делах своих прямо и неоднозначно подчинялся думному боярину Андрею Телятевскому. По требованию воеводы, бывший при нем дьяк громко прочел грамоту прибывшим военачальникам.

– Слыхали? – с досадой переспросил Басманов. – Семен Годунов грамотицей сиею срамной выдает меня зятю своему в холопи – Андрею Телятевскому – да я и жить не хочу, лучше смерть, чем позор этакий!

Воевода еще долго разорялся, плакал да жаловался, что в те времена было в порядке вещей даже у вполне мужественных и бесстрашных людей. Иван же, немного послушав, в задумчивости пошел к своим. Одна мысль терзала его сейчас: будет ли воевода Басманов теперь так же милостив к людям Семена Никитича Годунова? И будет ли он с прежней прытью сыскивать заговорщиков?

Впрочем, оба вопроса вроде бы разрешились сами собою – ближе к вечеру посыльный от воеводы зашел в палатку к парням:

– Князь-воевода батюшка сей же час вас видеть желает!

Иван пожал плечами:

– Желает так желает – идем.

А сердце все же нехорошо заныло… И, как оказалось, зря. Никаких необоснованных репрессивных мер Петр Басманов в отношении людишек разобидевшего его боярина не начал, хотя и мог бы, а, наоборот, представил им кряжистого и, как видно, чрезвычайно сильного человека с несколько угрюмым волевым лицом, черной окладистой бородою и пронзительным взглядом.

– Вот ваш начальник и верный мне человек Артемий Овдеев сын, стряпчий.

Стряпчий… Иван чуть скривил губы, но быстро прогнал улыбку. Стряпчий – не великий чин. Ну, постарше, конечно, чем дворянин московский, но куда ниже стольника, не говоря уже о чинах думных. Вообще же, Овдеев фигурой напоминал самозванца, только более, так сказать, матерого, много чего повидавшего. На вид стряпчему лет сорок – сорок пять, одет без особых изысков, типа там канители иль бити, но – прилично, в дорогого сукна кафтан, подстрижен коротко, аккуратно, лоб высокий, с большими залысинами. Вообще, запоминающееся лицо.

– Что ж, – Овдеев осмотрел ребят и кивнул. – Прошу в мой шатер, молодые люди.

– Вот-вот, – засмеялся воевода. – Идите-ка, займитеся делом.

Шатер стряпчего располагался довольно далеко, у заросшего березняком лога, и не особо выделялся среди прочих походных кибиток. Подойдя к шатру, Овдеев самолично откинул полог и гостеприимно пригласил внутрь:

– Присаживайтесь, в ногах правды нет. Так вот, значит, какие вы есть…

Парни удивленно переглянулись.

– Андрей Петрович когда-то рассказывал мне о вас, – с улыбкой пояснил стряпчий.

– Ртищев? – обрадованно переспросил Иван. – Так вы его знали?

– Знавал когда-то… – Махнув рукой, новый начальник сразу же перешел к делу. – Итак, парни, перво-наперво нам здесь нужно что?

– Выискать изменщиков, – пожал плечами Митрий. – А что же еще-то?

– Э, нет… – Овдеев вздохнул. – Этого мало. Скажу даже больше – это совсем сейчас не главное. А главное – как поведет себя воевода Басманов? Ну, как думаете? – Он хитро прищурился.

– Да как поведет… – Иван счел за лучшее прикинуться простачком. – Ясно как, раз уж дал приказ измены выискивать.

– А вот тут ты не прав, любезнейший вьюнош! – Овдеев рубанул воздух ребром ладони и понизил голос. – Что главные изменщики – князья Голицыны, об этом все знают, в том числе и сам воевода. Другой вопрос – что ему с этим знаньем делать? Не понятно?

– Пока не очень, – честно признался Иван.

– Поясню. – Стряпчий задумчиво сгреб в кулак бороду. – Голицыны батюшке воеводе сродственники, причем – старшие, и он с ними не в ссоре, а, наоборот, в уважении. А кто Басмановых казнил в опричнине? Кто много зла им сделал? Малюта Скуратов, отец нынешней царицы Марьи и дед царя Федора Годунова. Есть за что нашему воеводе семейство Годуновых любить? Нет! А вот ненавидеть – есть за что. Спору нет, покойный царь Борис Федорович много почета Петру Басманову оказал, но вот Семен Годунов его оскорбил прежестоко, Андрею Телятевскому подчинив. Так что смекайте, куда ветер подуть может.

– Так что же нам делать-то? – негромко спросил Иван. – Измену искать или не надо? Или лучше вообще на Москву податься?

– То-то было бы хорошо бы! – поддакнул Митрий.

А Прохор ничего не говорил, только внимательно слушал.

– Эк, – Овдеев хохотнул. – Гляди, какие прыткие – на Москву им! На Москву многие хотят – почти все войско. Ла-адно, ла-дно, шучу. А делать вам вот чего, – стряпчий внезапно стал очень серьезен. – Никого не ловить, не высматривать, в пыточную не приводить. Просто пошатайтесь по лагерю, послушайте, кто что говорит, и составьте список: в случае чего, какой полк за кого будет стоять – за Федора или за самозванца? С тем списком жду вас у себя завтра к вечеру. Быстро? Так, чай, не на отдыхе у себя в вотчинах.

– Да нет у нас вотчин, – развел руками Иван.

Стряпчий неожиданно громко расхохотался:

– И у меня нет, парни, у меня нет… Только вот у кого-то их слишком много! – голос Овдеева на миг стал злым, впрочем, новый начальник тут же взял себя в руки. – Значит, завтра жду. Да, чуть не забыл! – Он нагнулся к небольшому, стоящему в ногах сундучку и достал оттуда узкий бумажный свиток. – Вот список полков. К завтрашнему вечеру около каждого из них должно стоять имя. Одно из двух. Ясно?

– Вполне.

– Ну, тогда вперед, соколики. Удачи!

Отойдя на значительное расстояние от палатки, парни переглянулись.

– Ну, как вам стряпчий? – поинтересовался Иван.

– По-моему, ничего себе, ушлый, – негромко хихикнул Митрий. – С таким не пропадешь. И заданье поставил дельно – все понятно и четко.

А Прохор ничего не сказал, промолчал. Да и что говорить-то? Дела делать надобно.

Разделившись – а куда деваться? – парни разбрелись по всему лагерю, послушать, о чем говорят-судачат. Можно, конечно, было и спросить кой о чем Макария… но ведь договорились уже, что его вроде бы как не было. Так что разошлись, уговорившись встретиться вечером.

Прохор с Митькою отправились в расположение большого полка, полка правой руки и так называемых «посошников», Иван же взял на себя полк левой руки, сторожевой полк Андрея Телятевского и немцев-наемников под командованием Вальтера фон Розена.

В сторожевом полку, насколько мог судить Иван, почти безоговорочно поддерживали Федора, полк левой руки, дислоцировавшийся за балкой, юноша решил оставить на завтра, сам же направился к немцам… куда его вообще не пустили – похоже, у наемников, в отличие от всего лагеря, царил твердый порядок. Между тем уже начинало темнеть, а оставлять немцев на следующий день не хотелось.

Походив между постами, Иван вдруг услыхал за кустами явственный женский смех. Насторожился, а затем и зашагал в ту сторону, увидав целый обоз из нескольких крытых сукном и рогожей телег-кибиток. Маркитанты! Торговцы, скупщики добычи, развлекатели… ну и, само собой, гулящие девки – как же без них-то? А ведь немцы-то наверняка сюда ходят… и не только немцы. Вот и узнать у девок, про что тут они судачат. Кого хвалят, кого ругают? Лишь бы не схватили, за шпиона приняв, да не вздернули тут же – у немцев это быстро. Ну, помоги, Пресвятая Богородица Тихвинская!

Перекрестившись, Иван решительно шагнул к костру, вокруг которого сидели разбитные девицы:

– Вечер добрый, девы!

– Ой, какой красавчик! Гарпя, никак к тебе! Это и есть тот самый русский, которым ты так хвастала? Ничего не скажешь, хорош. Может, поделишься?

Все это было сказано по-немецки и частью по-польски с изрядной примесью мадьярской речи, так что Иван ни черта не понял, но тем не менее не перестал улыбаться:

– По-русски тут кто-нибудь говорит?

– О, да, да, розумем трошки. Гарпя, эй, Гарпя!

– Кой черт вы орете, дуры? Мой русский только что ушел.

– О, так этот парень не твой?

– Какой еще парень? Ах, этот… Конечно же, мой. Не вздумайте к нему лезть, пожалеете!

– Да мы ж ведь помним уговор!

– Вот и я его всегда соблюдаю… Прошу пана! – выскочившая откуда-то из кибитки девчонка лет шестнадцати ухватила Ивана за руку. – Зараз идем, пан. Скорее, скорее…

Ошеломленный неожиданным натиском, юноша не упирался, живо оказавшись внутри просторной кибитки, тускло освещенной зеленоватым пламенем масляной лампы.

– Как звать тебя?

– Иван.

– Я – Гарпя. – Девчонка откинула назад длинные темные волосы и, притянув парня за шею, с жаром впилась в губы. Потом откинулась, улыбнулась. – Ты ничего, красивый. Раздевайся!

Сама же быстро стянула юбку, оставшись в белой короткой рубашке с большим разрезом.

– Может, для начала поговорим? – усмехнулся Иван.

Гарпя сверкнула очами:

– Разговоры потом. Сначала – деньги. Десять копеек.

– У меня только пять.

– Хорошо. Давай пять.

Проворно убрав деньги, Гарпя скинула рубашку и уперлась Ивану в грудь твердыми коричневатыми сосками:

– Возьми же меня, воин… Возьми!

Почувствовав губами соленый вкус поцелуя, Иван привлек к себе трепетное тело девчонки, надо сказать, довольно стройное и упругое. Цепкие девичьи пальцы уже расстегивали кафтан…

– Ох… – выгнувшись, застонала Гарпя. – Ты такой славный… такой…

Потом она откинулась, засмеялась, показав белые зубы. Кивнула назад:

– А полог-то мы не закрыли, да! Сейчас…

Она бросилась к выходу из кибитки, запахнула полог, и в этот момент Иван явственно разглядел на ее спине кровавые, чуть подсохшие полосы, видать, не так давно жрицу продажной любви от души чехвостили плеткой. Юноше внезапно стало жаль девушку, он привлек ее к себе, обнял и, погладив по плечу, спросил:

– Тебя били? Кто?

Гарпя дернулась, красивое бледное лицо ее на миг исказилось:

– Не спрашивай. За все уже заплатили.

– Но ведь, наверное, больно же!

– Зато – хорошие деньги. Очень хорошие, поверь мне. Еще немного потерплю – куплю дом и лавку.

– Ну, если так… А ты откуда сама?

– Слуцкая.

– Никогда не был. Бедно живете?

– Кто как… Католики – побогаче, православные – разно. Дмитрий-царевич обещал помочь.

– Дмитрий? А немцы за него?

– Немцам платил царь Борис. Они все будут верны Федору. Жаль.

– Ты хорошая девушка, Гарпя.

– Спасибо, молодой господин.

– Нет, правда… Интересный у тебя гребешок, – Иван поднял с пола резной гребень с изображением белого медведя – ошкуя. – Давно он у тебя?

– Это не мой, – Гарпя пожала плечами. – Потерял кто-то. Хочешь, возьми себе. Подаришь жене. Ты ведь женат?

Иван не стал врать:

– Помолвлен.

– Вот видишь… Здесь почти все женаты. А мы – походные жены.

– Красивый гребешок… благодарствую.

– Теперь уходи… Нет, постой – еще один поцелуй.

Гарпя вновь поцеловала Ивана, но тут же отпрянула:

– Прощай… У меня еще много… много работы.

Юноша улыбнулся:

– Прощай.

Ночь опускалась на лагерь, темная и непроглядная, в затянутом облаками небе сверкали редкие звезды и, словно их отражения, там и сям горели костры.

«Славный гребешок, – еще раз почему-то подумалось Ивану. – И девушка славная».

Поутру приятели уже составили большую часть списка, получалось, что царя Федора поддерживали полки правой руки и большой полк, главнокомандующий князь Катырев-Ростовский, немцы фон Розена и новгородцы со псковичами. Все или почти все остальные: казаки, мелкопоместное, точнее даже будет сказать, мельчайшепоместное дворянство, дети боярские, вновь прибывшие в подкрепление «даточные и посошные люди», полки южных городов, а также служилые люди из Тотьмы, Устюга, Вычегды – больше склонялись к Дмитрию. Вообще же, заговорщиков было гораздо меньше. Что ж, нужно было выяснить – сколько. Руководствуясь подобными соображениями, парни и покинули свой небольшой шатер. Настроение было прекрасное, – судя по светлому утру, день обещал быть солнечным, славным, до вечера было еще далеко, а задание стряпчего приятели уже почти выполнили. Улыбаясь в душе, Иван, махнув рукою друзьям, неспешно свернул к рязанцам, с удивлением оглядев выстроившиеся в полной боевой готовности ряды. В свете восходящего солнца блестели доспехи и шлемы дворян, угрожающе дымились фитиля «посохи» пищальников, – впрочем, не только «посошники», но многие дворяне и дети боярские, особенно из южных земель, так и не оправились от разорения и голода и вынуждены были сменить коней на дешевые фитильные ружья. И в своем разорении они, естественно, винили Годуновых. Ну, а кого же еще-то?

Иван вздрогнул: где-то совсем рядом неожиданно ударила пушка. Взвились вверх рязанские стяги.

– Да здравствует истинный царь Дмитрий! – зычным голосом выкрикнул кто-то. – Долой Федора! Долой Годуновых!

И тут началось!

Брошенный рязанцами клич тут же подхватили остальные. Кто-то уже валил шатры, поджигал возы и временные амбары, к мосту через реку Крому проскакал большой отряд, где-то уже стреляли, где-то слышались крики.

Иван похолодел – вот он, мятеж! Не успели! Не успели передать Овдееву списки… Но тот ведь сам велел составить их лишь к вечеру… Бежать к нему! Срочно бежать… А потом найти своих.

Иван со всех ног бросился к шатру стряпчего. В лагере уже поднялась суматоха. Началось самое настоящее столпотворение. Кто-то кричал за Дмитрия, кто-то за Годунова, блестели панцири и сабли… Но, странное дело, никакого столкновения в войске не происходило. Кричали, но не сходились друг с другом в неистовой сече, не стреляли – Иван услыхал лишь несколько разрозненных выстрелов, да и те быстро затихли. И это означало одно – еще большую измену! Выходит, обе стороны – верные царю Федору и мятежники – ухитрились как-то договориться между собой.

Подбежав к знакомому шатру, Иван заглянул внутрь – пусто.

– Слава царю Федору! – вдруг произнесли сзади.

– Слава! – Иван обернулся, увидев перед собой двух латников в высоких, с наносниками-стрелками, шлемах. Оба при саблях, с пистолями.

– Стряпчего не видали? – поинтересовался юноша. – Овдеева.

– Предал твой стряпчий, – грустно усмехнулся один из ратников. – Вору предался… Как и наш воевода Басманов.

– Басманов – заговорщик?! – Иван недоверчиво округлил глаза. – Ну и дела пошли, прости Господи!

– Ты, я вижу, из наших, – улыбнулся ратник.

– Так ведь присягал Федору!

– И мы… Что делать будем, братцы? Кажется, наши с мятежниками договорились. Эвон, взгляните-ка на мост!

Нестройные толпы мятежников, что-то радостно вопя, переправлялись на противоположный берег, в Кромы. Блестели кирасы и латы.

– Фон Розен, – присмотревшись, тихо произнес латник. – Видать, и немцев уговорили.

– Сколько же наших осталось? – Иван повернул голову. – Давайте-ка к ним… Мятежники ушли, но ведь осада-то, наверное, не закончится?

– Эй, гляньте-ка!

Второй латник, до этого молчавший, с тревогой показал на реку. Иван, присмотревшись, увидел, как выехавший из ворот крепости конный отряд, пропустив радостно орущих мятежников, наметом бросился к мосту. Блеснули сабли и пики.

– Казаки! – не сговариваясь, ахнули латники. – Так вот, значит, как!

Иван тоже быстро уразумел, что к чему, – воспользовавшись суматохой, осажденные сторонники самозванца решились на рейд.

– Йэх! Йэх! – с криками и молодецким посвистом казаки лавой врезались в нестройную, деморализованную изменой и непонятностью – кому верить? – толпу, в которую быстро превратилось верное царю Федору войско. Толпа эта какое-то мгновение колыхалась, а затем дрогнула и побежала, сметая на своем пути остатки лагерных построек и возов.

– Они сейчас будут здесь, – меланхолически заметил кто-то из ратников. – Бежим! Не то затопчут!

И в самом деле, бегущая паникующая толпа быстро приближалась, она вдруг представилась Ивану неистово летящей с горы селью, гигантским оползнем, сбивающим на своем пути все. Противостоять этому нарастающему движению было невозможно. Оставалось одно – бежать.

Юноша так и сделал, лелея в душе одну надежду – отыскать средь всего этого ужаса своих, Прохора и Митьку. Где-то они сейчас? Прохор отправился в сторожевой полк, а Митрий… Митрий к нижегородцам. А где сейчас эти полки, вернее, их остатки? Ушли через мост в Кромы? Или бегут сейчас, полностью потеряв разум? Да-да, потеряв… Иван хорошо видел, что казаков было не так и много, уж, по крайней мере, куда меньше, чем оставшихся верными правительству войск… впрочем, каких там войск? Толпы бегущих неведомо куда баранов.

Далеко обогнав латников, Иван обогнул холм. В висках стучала одна мысль – что же делать, как отыскать ребят? Как? Они ведь не погибли – мятеж оказался бескровным, стало быть, бегут сейчас где-то в толпе, вернее, с толпою, не в силах остановиться, вырваться… Да и к чему им останавливаться? Чтобы быть зарубленными казаками? К чему… Ивана вдруг пронзила, обожгла одна мысль, мысль о друзьях. А к чему их искать? В этакой толпе не найти все равно… Так пусть они сами найдутся! Пусть увидят…

Недолго думая, Иван свернул и побежал на ближайший холм, поросший кустами и редколесьем, по пути наклонился, подобрав валявшуюся в траве пищаль и берендейку с пулями и порохом-зельем. Взобравшись на холм, он остановился, оглядывая с высоты быстро приближающуюся толпу. Следовало поторопиться.

Рванув зубами зарядец, Иван высыпал порох в ствол, туда же отправил пулю, залудил шомполом, натряс затравочный порох… улыбнулся – пищаль оказалась хорошей, с кремневым замком – не надо было возиться с фитилем. Дождался, когда у бегущих впереди людей стали хорошо видны белки глаз, и с хохотом выстрелил в сторону. Не дожидаясь, пока развеется дым, замахал руками, закричал, привлекая внимание.

И привлек.

Двое казаков, повернув коней, помчались прямо к нему. И было не убежать – куда там, пешему против конных. Иван живо подхватил пищаль… И тут же бросил, уяснив, что зарядить ее все равно уже не успеет. Что ж… Юноша выхватил саблю…

А казаки мчались на него галопом, не обращая внимания на кусты, ловко огибая редкие деревья. Развевались на ветру широкие штаны-шаровары, зло храпели кони. Вот сейчас наскочат, рубанут… Иван подставил под удар саблю…

И что-то гибкое вдруг ожгло руку, обвилось вокруг перекрестья, утаскивая саблю из рук. Плети! Казаки действовали плетьми, не саблями, не палашами… Что же, они никого не рубили? Просто гнали? Или это только Ивану так повезло?

– Беги! – завертев над головой плеткой, громко заорал казак. – Беги, московитская рожа, да не вздумай потом воевать против нас! Беги! Сейчас мы тебя подгоним, чтоб быстрее бежалось.

– Я бы побежал, – нагло улыбнулся юноша. – Только вот как раз сейчас не могу, у меня несколько иные планы.

С этими словами он резко отпрыгнул в сторону и, ухватив за ствол брошенную на землю пищаль, ударил ближайшего казака прикладом. Всадник захрипел, ухватившись за бок – удар оказался действенен, Иван вложил в него всю свою силу. И, не останавливаясь, швырнул пищаль во второго казака, выхватив у первого из-за пояса длинный пистоль. Вздернул курок… Выстрела не последовало. Ну да, конечно же, не заряжен.

– Ах ты, годуновская сволочь! – Придя в себя, казаки выхватили сабли.

Иван их не дожидался: живенько подхватил пищаль с берендейкой да юркнул в кусты, надеясь спрятаться в рощице и как-нибудь ухитриться зарядить ружье. Казаки не отставали! Были все ближе, ближе… Кони грудью раздвигали кусты…

– Братцы! Князь Телятевский опомнился – наступает! – внезапно заорал кто-то.

Казаки тут же повернули коней:

– Наступает? Где?

– К мосту! Как бы не пришлось нам туго.

– Вот, гад! Едем, Микола… Вы откель, парни?

– Рязанцы.

– Хорошо, что предупредили. Сами-то – с нами? А то сидайте сзади.

– Нет уж, мы лучше пешочком.

Пока вражины переговаривались, Иван перезарядил пищаль, высунулся из-за малинового куста, высматривая цель. Ага, вот они! Двое – в кургузых кафтанах, в круглых касках-мисюрках. Один здоровенный, другой маленький…

– Во, ты только глянь, Митька, – здоровяк погрозил Ивану пальцем. – Этак он ведь нас и пристрелит.

– Пусть только попробует, – засмеялся маленький… Митька? – Останется тогда без друзей, вражина. С кем будет тогда вино-брагу пить?

– Ой, братцы! – Захохотав, Иван бережно положил пищаль в траву. – Вовремя вы объявились.

– Так ведь давно тебя заметили – с первого выстрела, – подкрутил усы Прохор. – Митька сказал – ты должен был что-то такое придумать, ну, чтоб мы тебя заметили, отыскали.

– Да, так я и сказал, – Митрий довольно кивнул. – Иван, дескать, умный – придумает что-нибудь.

– Ну, вот и придумал…

Юноша, не стесняясь слез, обнял друзей.

– Ну, куда теперь? – глухо спросил Прохор.

– А все равно, – Митрий прищурился от яркого солнца и махнул рукой. – Мы ж теперь вместе.

– Думаю, на Москву подадимся, – решительно заметил Иван. – Там нас есть кому ждать.

– Да уж, – Прохор вздохнул и неожиданно улыбнулся, вспомнив ясноглазую кузнецкую дочку – Марьюшку.

Глава 8 Вас-то я и ищу!

Все хотели видеть на троне законного царя Дмитрия Ивановича.

А. Бушков, А. Буровский. Россия, которой не было. Русская Атлантида

Июнь 1605 г. Москва

Москва встречала самозванца колокольным звоном. Царский кортеж был блестяще красив, сам Дмитрий – молод и весел, а встречавший его народ – доволен и полон надежд. В собравшейся приветствовать нового государя толпе мало кто вспоминал уже о злосчастной судьбе прежнего царя – Федора и его матери Марьи Скуратовой-Годуновой. Говорили, что они покончили жизнь самоубийством, впрочем, по всей Москве ходили слухи, что царя и его мать все ж таки убили, удушили во время недавнего мятежа, точнее, сразу после него.

Подле царя находились самые знатные бояре – Бельские, Шуйские, Мстиславские, впереди – польский отряд в сверкающих на солнце кирасах, позади – латные гусары с перьями на длинных стальных дугах. Нарядно одетая толпа в синих, нежно-голубых, ярко-желтых и маково-алых кафтанах, опашнях и ферязях выглядела ничуть не менее красиво, люди улыбались, радовались, искренне надеясь на лучшее. Не то чтоб они так уж ненавидели Годуновых, просто слишком неудачливой оказалась сия династия, слишком много бедствий выпало на народные плечи в правление царя Бориса – неурожаи, глад, мор, разорение. А кто во всем этом виноват? Царь! И все потому, что царь-то был ненастоящий – выбранный! Ну, разве ж это царь? Годуновы – и семья-то худородная, и познатней их людишки были, хоть вон те же Шуйские. И Борис был царь ненастоящий, и Федор. Вот Дмитрий Иоаннович – иное дело, истинный, природный государь. Оттого и на Руси теперь будет житься лучше, привольнее, радостней, ибо истинный царь – помазанник Божий – самому Господу милее выбранных.

Улицы Москвы были полны народа. Люди толпились у стен домов, выглядывали из распахнутых окон, залезали на колокольни и крыши. Сидевшие на деревьях мальчишки напоминали стайки шумных воробышков – кричали, смеялись да все вытягивали шеи: ну, где же он, государь, где же?

– Ну что, Архипка? Не видно?

– А вона они! – вдруг засвистел, закричал забравшийся вышел других отрок – Архипка. – Едут, едут! Вон государь, вона… В одеждах златых… Сияет!

– Слава царю Дмитрию Иоанновичу!

– Слава!

Иван отошел от окна и в задумчивости уселся на лавку. Смотреть на нового царя его что-то не тянуло, кричать ему здравицы – тоже, и даже было немного жаль несчастного Федора. Друзья, Прохор с Митькой, все ж таки пошли на Красную площадь, поглядеть на «истинного государя московского», еще недавно без всяких затей именовавшегося в Москве просто самозванцем. Василиске, суженой, тоже любопытно стало, – не усидев на усадьбе, вышла на улицу, на площадь Иван ее не пустил, опасаясь, как бы в толпе не задавили.

Юноша походил по горнице, остановившись у серебряного зеркала, расчесал волосы костяным гребнем, тем самым, с ошкуем, что подобрал в кибитке Гарпи. Поглядев на гребень, ощутил укор совести – все ж таки, как ни крути, изменил суженой, правда, не своею охотою, а для пользы порученного дела, которое – так уж случилось – и не нужным никому оказалось. Эх, Овдеев, Овдеев… Наверное, сейчас в фаворе, быть может, даже при царе, как Басманов. Им-то хорошо. Ивану вот с приятелями что делать? Кому служить, чем заняться? За последнее время все перевернулось в государстве российском, все – себя бы не потерять.

Иван поднялся в терем, выглянув из окна, поискал глазами Василиску: та с подружками стояла на улице у забора, хихикала. Иван пристально посмотрел на будущую супругу, так, что захолонуло сердце. Подумалось вдруг – кой же черт искать еще что-то, когда вот оно, главное-то – Василисушка-люба, семья… Ну и – друзья, это уж само собою. Они-то ведь все – и Василиска, и Прохор с Митрием – никуда не делись! Вот оно, наверное, и есть то самое, ради чего стоит жить, несмотря ни на какие выкрутасы. Любовь и дружба – эти чувства оставались неизменными.

Юноша улыбнулся, а Василиска, словно что-то почувствовав, подняла глаза, улыбнувшись в ответ, помахала рукою, снова повернулась к подружкам. Иван отошел от окна, снова посмотрел в зеркало… вернее, не в зеркало, а на зеркало. Хорошее серебро, старинной работы, – в случае чего, вполне продать можно, исходя из того, что за всю поездку в Путивль парни не получили ни копейки. Да что там копейки – ни пула медного! Хорошо хоть из усадебки еще не попросили, небось на нее теперь новый хозяин найдется. Иван усмехнулся – попросят, так в Тихвин уедем, эко дело! И там, чай, землица имеется, и усадебка – не пропадем, прорвемся… А зеркало, конечно, продать неплохо было бы – деньжат выручить, на неделю бы хватило, а то и на две, при разумных-то тратах.

А Прохор-то молодец, все ж таки пристроился в кузню, ту самую, к Тимофею Анкудинову, – хозяин его ценил, заплатил не худо. Впрочем, чувствовалось, не столько кузня манила силача-молотобойца, сколько некая русоволосая краса-девица, о чем как-то упомянул Митька – дескать, видал. Ну и на здоровье! Нет, просто здорово! А то Иван уж было решил, что никак не может Прохор похоронить в сердце своем тлевшие чувства к Василиске. Это хорошо, что у парня появилась зазноба, вот еще б Митьку оженить… хотя тот, наверное, еще молод – шестнадцать едва-едва стукнуло. Это для девки шестнадцать лет – перестарок, а для младого вьюноша в шестнадцать-то еще рановато жениться.

Поднявшись по крыльцу, вошла в светлицу суженая, сбросила на лавку летник, утерла лоб рушником, пожалилась:

– Употела вся – эко, жарища-то! Как бы пожара не было.

– Господи пронеси, – перекрестился на икону Иван. – С чего это ты, Василисушка, про пожар вспомнила?

– Да солнце-то, – девушка кивнула на окно. – Вся трава повысохла. А еще перепьется народец на празднествах царских, огонь уронят – долго ли? Я к тому, Иване, что хорошо бы сегодня водицы поболе принесть. Я уж наказала слугам – хорошо, не разбежались, но заплатить бы им надо.

Юноша хмуро кивнул: конечно, надо, кто бы спорил? Вот только с каких денег?

– Зеркало продадим. – Вытянув ноги, Василиска сбросила с ног летние сапожки светло-зеленого сафьяна, тоже, про между прочим, недешевые, но, конечно, не такие дорогие, как зеркало.

– Не жаль зеркала-то будет? – усмехнулся Иван. – Любишь ведь иногда поглядеться.

Василиска махнула рукой:

– А что уж его жалеть? После новое купим. А что поглядеться не во что… – девушка лукаво прищурилась, – так ты, суженый мой, поди, мне ведь расскажешь, какая я?

Встав с лавки, Василиска закружилась по комнате, легкая, невесомая, в длинном сиреневом сарафане, который тут же расстегнула и сбросила… Распустила косу, темные волосы волнами легли на плечи… Игривый солнечный луч отчертил под белой рубашкою пленительные изгибы тела.

Иван облизал губы…

– Ну? – Девушка показала суженому язык. – Какая я?

– Красивая…

– Это я и сама знаю. Еще! Какая у меня шея?

– Лебяжья!

– А очи?

– Как озера бездонные!

– Губы?

– Карминные…

– А на вкус?

– А вот сейчас попробую!

Обняв девушку, Иван поднял ее на руки, закружил, затем бережно поставил на пол, осторожно снимая рубашку. Обнаженная красавица обхватила его, прильнув всем телом…

– Осторожней… – прошептала, изгибаясь в неге, – лавку развалим…

– Не развалим… Крепкая…

И вдруг скрипнула дверь. Ветер?

– Василисушка!

Черт! И кого принесло?

– То я, подружка твоя, Филофея.

Василиска живо накинула на себя рубаху и летник, Ивана же выгнала в смежные сени.

– Заходи, Филофеюшка. Я тут прилегла вздремнуть чуточек.

Подойдя к двери, Василиска ногой закинула под лавку домашний зипун Ивана.

– Входи, входи, подруженька. Кваску ли?

– Ой, Василисушка, не буду. – Вошедшая во светлицу девушка приятной наружности, с длинной белой косой, встревоженно осмотрелась. – Иван, суженый твой, дома ли?

– Да был дома… А ты что хотела-то? Говори, не стесняйся.

Гостья вздохнула:

– Да вот, послала Архипку, братца, с деньгами на Чертолье… Теперь вот опасаюсь – не зря ли? В городе, чай, гулянье начнется, пиво-брагу на улицы выкатят, да как бы и не водку… Упьется народ. Ой, зря послала Архипку, зря…

– А зачем послала-то?

– Да к Никодиму-купцу, с долгом. Ходила вчера по торжищу, приглядела себе ожерельице… дай, думаю, куплю, пока тятенька с товаром в отъезде. А деньгов-то и не хватило… Хорошо, купец знакомцем оказался, – отправь, говорит, служку ко мне на усадьбу – принесет оставшуюся деньгу… Во сказал, да?! Да рази служкам можно деньги доверить? Братцу родному токмо! Его и послала… Вот и тревожусь теперь, наверное, надо было подождать до завтрева.

– Да ничего с твоим братцем не сделается, – отмахнулась хозяйка. – А что за ожерелье-то? Хоть красивое?

– Эвон! – Филофея с готовностью сбросила с плеч летний полупрозрачный платок с затейливой вышивкой. Ох, та еще была девица – ужас, как приодеться любила! И ведь знала, к кому зайти, похвастать.

– Ухх! – искренне восхитилась Василиска. – Вот это красотища! Никогда такого не видывала.

Гостья зарделась, словно бы похвалили не ожерелье, а ее саму. И в самом деле, изысканной красоты было ожерелье – серебряное, с золотыми вставками-листьями вокруг карминово-красных ягод – рубинов. Из богатой торговой семьи была Филофея – могла себе позволить.

– Ой, красиво, ой, красиво! – еще раз похвалила хозяйка.

– А у меня еще и помада фрязинская есть, и румяна с белилами! Идем-ка в гости – покажу.

– В гости… Ой, я у суженого только спрошусь, ладно? Ты иди пока…

– Ну, жду! – Покинув светлицу, Филофея резво сбежала с крыльца и вышла на улицу. Жила она рядом, в хоромах купца Ерофеева, знаменитого на Москве торговца.

– Ну? – выйдя из сеней, усмехнулся Иван. – В гости попросишься?

– А ты откуда знаешь?

– Да вы так тут галдели – не то что в сенях, на улице слышно.

– Так у Филофеи братец на Чертолье ушел, беспокоится.

– Ой, эко дело! – юноша рассмеялся. – Чай, братцу-то ее не пять лет. Почти вьюнош уже, что с ним случится-то белым днем? Нет, не из-за братца Филофейка заглядывала – ожерельем своим похвалиться. Что, в самом деле – богатое?

– Красивое. Так я схожу?

– Сходи, что уж с тобой делать? Смотрите, сильно там не малюйтесь, а то люди на улице испугаются.

– Да мы немножко… – Василиска проворно застегивала сарафан.

– Знаю я ваше «немножко»… Ла-адно, ла-адно, не обижайся.

– Ты пока поспи. – Девушка чмокнула Ивана в щеку.

– Да уж, поспишь тут, – шутливо нахмурился тот. – Скоро ребята с площади вернуться должны, ужо расскажут, что видели.

Иван словно в воду глядел! Едва только Василиска скрылась в соседских воротах – юноша наблюдал за ней из окна, – как в конце улицы появились две фигуры в коротких кафтанах: одна – щупленькая, а другая – здоровая. Фигуры о чем-то азартно спорили.

– А я говорю – он правильно крест целовал, вовсе не по-лютерскому.

– Нет, по-лютерскому! Люди ж в толпе говорили!

– Хм, люди… Сами не знают, чего несут! Ну, пойми ты, с чего б Дмитрию лютеранином-то быть? Католиком – еще понимаю…

Не переставая спорить, парни вошли в дом.

– Иване, квас-то еще не весь выпил?

– А вас там что, пивом-брагой не напоили?

– Ага, напоят, как же! Чай, и без нас есть кому пить.

Сбросив кафтаны, парни испили квасу и развалились на сундуках.

– Ну? – нетерпеливо поинтересовался Иван. – Чего развалились? Рассказывайте!

– Так чего рассказывать? – Митька приподнялся на локте. – Подле лобного места отслужили молебен, все как положено, прилюдно. После Арсений-архиепископ благословил само… тьфу ты, Господи… Дмитрия-царя иконой, – какой именно, мы не рассмотрели, далеконько стояли, да и толпились там все, кричали. Тут и псалмы запели, а поляки – вот умора – в литавры ударили, затрубили в трубы: думают, раз песни поют, так нужна и музыка! Тут к Дмитрию подошли священники и повели в Архангельский собор, где царь, говорят, приложился к гробу Грозного Иоанна. Мы с Прошей, правда, в собор не попали, стояли вместе со всеми на площади. Из собора Дмитрий прошествовал в тронную залу, откуда выслал на площадь ближнего боярина своего – Богдана Бельского. Бельский ничего интересного не сказал, лишь призвал всех верой и правдой служить государю. – Митька потянулся. – В общем, потом мы домой пошли – уж больно жарко стало.

– Из наших, приказных, никого не видели?

– Нешто разглядишь в этакой-то толпище?

– Поня-атно…

Иван задумчиво заходил по комнате.

– Да не маячь ты, Иване, – неожиданно улыбнулся Прохор. – Мы ведь видим, с чего ты себя коришь – мол, прокорму нет, так?

Ничего не ответив, Иван подошел к окну и посмотрел вдаль.

– Зря не переживай, брате, – подойдя, Митрий положил ему руку на плечо. – Было время – ты нас кормил, а теперь – не обессудь, уж мы тебя покормим. Проша кузнечит, я переписчиком подрядился… проживем.

– Ну уж… – Иван отвернулся, улыбнулся, стараясь, чтобы друзья не видели, как заблестели глаза.

– А зеркало смотри, не продавай, Иване, – с сундука подал голос Прохор. – Больно уж оно Василиске по нраву. Она, кстати, где?

– Да в гостях, к вечеру ближе явится.

К вечеру, перебив парням послеобеденный сон, явились обе – Василиска и Филофея, соседка.

– Слушайте, парни, у Филофеюшки братец пропал!

– Как пропал?

– Да так… Пошел на Черторый к купцу Никодиму и запропастился. С обеда еще.

– Что ж, – Иван окинул взглядом друзей. – Ужо прогуляемся до Черторыя?

Прохор с Митрием степенно кивнули:

– Да уж, конечно, сходим!

Добрым молодцам собраться – подпоясаться. Вот и наши: надели кафтаны, прицепили сабельки, за пазуху – по-московски – кистень, острый ножик – за голенище, все, вроде бы, собралися…

Девчонки помахали им вслед из окошка да взожгли свечи.

– Ну, вот, – азартно потерла ладони Филофея. – Теперь и приодеть тебя можно будет без спешки. Набелить, нарумянить, подсурьмить брови… Вернутся – ахнут!

– Да ну… А вдруг да не понравится?

– Что ты, подруженька! С ног свалятся – точно.

А парни деловито шагали к Москве-реке. Спрямляя путь, свернули с Якиманки в проулок – все ближе. Выйдя к реке, закричали лодочника… Город гулял, наслаждаясь дармовым угощением, по обычаю, выставленным на улицы новым царем. Повсюду слышались песни, шутки, веселые крики. Где-то играли на дудке, где-то плясали, а кое-где – уже и дрались, как же без этого? По улицам бродили полупьяные толпы молодежи, люди постарше степенно сидели за столами, а кто упивался, просто-напросто падал лицом в серую дорожную пыль. Смеркалось.

Докричавшись, наконец, лодочника, друзья переправились через реку и быстро пошли к Черторыю. Миновали веселящуюся Остоженку, вышли на Чертольскую – там было еще пьянее, да и народишко жил тот еще, правда, к уверенным в себе молодым людям, да еще вооруженным, приставать опасались.

Купец Никодим Рыло встретил новых гостей радостно:

– Заходи, парни! Пить-гулять во славу царя-батюшки будем! Эй, дворня, тащите-ка новый бочонок!

Пришлось выпить – а как откажешься? Утерев подбородок, Иван поблагодарил хозяина и поинтересовался насчет Архипки.

– Архипка, купца Ерофеева сын? – улыбнулся хозяин. – Да был, был, мед-пиво пил. Вот, только что ушел, вы с ним едва-едва разминулись.

– А куда пошел, не сказывал?

– Да к пристани. Так, говорит, ближе…

– Это где-то он по пути заплутал, – задумчиво протянул Митрий. – Там, на Черторые, ведь заброшенных изб много…

– Да поразвалились все эти избы давно, – Никодим отмахнулся. – Одни бревна – и заходить страшно, как бы не придавило! Вы пейте, пейте, а за отрока не беспокойтесь – дело молодое, может, девку какую по пути встретил?

Купец скабрезно засмеялся, ну а парни, простившись и поблагодарив за вино, решительно удалились. Раз уж обещали девке отыскать братца – отыщут. А вина можно и после выпить, сколько влезет.

Пройдя темным переулком с покосившимися заборами, зашагали вдоль заросшего репейником и чертополохом оврага – ведущая напрямую к реке тропинка как раз и шла мимо, за избами. Иван внимательно всмотрелся вперед – хоть и темновато уже было, да видно, что к пристани никто не шел, не спускался, – обширная, поросшая невысокими кустами пустошь выглядела совершенно безлюдной. Ну, не мог больше никуда деться парень! Либо спускался бы к реке, либо – шел бы сейчас рядом с избами… А может – лежит убитый в кустах? Или – в избах?

– Митрий, давай по кустам, мы – по избам, – живо распорядился Иван. – Ты, Прохор – с той стороны, а я с этой. Ежели что – кричим.

Обнажив саблю, Иван перешагнул валявшиеся на земле ворота и, войдя на пустынный двор, внимательно огляделся. Покосившийся забор отбрасывал под ноги длинную размытую тень.

– Архип, – оглядевшись, негромко позвал Иван. – Эй, Архипка!

Показалось, кто-то шевельнулся в избе…

Юноша осторожно подошел к входной двери… Чей-то пронзительный, словно бы нечеловеческий крик внезапно полоснул по ушам!

Выставив вперед саблю, Иван рванул дверь… и отпрянул, пропуская орущую, бросившуюся под ноги тень. Кошка! Черт бы тебя побрал…

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – громко позвал юноша.

Никто не отзывался. Сквозь провалившуюся крышу были видны первые звезды. Осторожно осмотрев горницу, Иван вышел во двор и, обследовав амбар, выбрался прочь, направляясь к следующей избе, вернее, к ее скелету, черневшему обожженными балками саженях в пяти левее…

На всякий случай покричал:

– Прохор, как там у тебя?

– Ничего, – тут же отозвался Прохор.

Ого! Да он совсем рядом, оказывается.

– Там все прогнило уже, – выйдя из-за ограды, пояснил молотобоец. – Не зайдешь – крыша обвалится.

– Ну, ясно, – Иван повернулся, махнул рукой и хотел было еще что-то добавить, но не успел – кто-то громко закричал на пустыре, ближе к реке.

Парни переглянулись:

– Митька?

И со всех ног бросились к пустоши. Метнулись под ноги репейники, колючие кусты, ямы. Обиженно залаяв, бросились прочь растревоженные бродячие псы. Пахнуло какой-то затхлостью, тленом и еще чем-то мерзостным, не поймешь даже сразу – чем.

– Сюда! – выскочив из кустов, замахал рукой Митька. – Скорее!

Парни подбежали к приятелю в един миг:

– Ну?

– Он здесь, Архипка-то… Похоже, дышит…

Отрок лежал на спине, раскинув в стороны руки. Кафтан его был расстегнут, рубаха разорвана на груди – однако кожа чистая, белая, без всяких порезов и крови.

– Видать, не успел… спугнули… – пояснив, Митька нагнулся к мальчику и, потрогав пульс, легонько побил по щекам.

– А? Что? – Отрок испуганно распахнул глаза. – Кто здесь?

– То я, Иван, не видишь, что ли?

В светлых глазах мальчишки проскользнуло узнавание и несказанная радость:

– И верно – Иван! Господи… А где же тот, страшный… Ошкуй!

– Ошкуй? – Парни вздрогнули. – Как ты сказал?

– Ошкуй, – постепенно приходя в себя, уверенно повторил отрок. – То есть – тело человечье, а голова – медвежья. Белая такая, зубастая… Господи-и-и… – Архипка вдруг зарыдал, бессильно уронив голову.

– А ведь он не мог далеко уйти, – Прохор сильнее сжал в руке саблю. – Ошкуй это или кто еще, но он где-то здесь, в кустах, прячется! Осмотрим, пока не совсем стемнело?

– Запросто! – Иван попробовал пальцем клинок.

Оставив обладавшего недюжинными медицинскими знаниями – еще с французских времен – Митрия с отроком, парни пошли к чернеющим ореховым зарослям, тянувшимся до самой балки, – больше здесь просто негде было спрятаться. Иван чувствовал, как азарт погони и злость встают откуда-то из груди, поднимаются, делаясь все шире и шире… вот уже ударили в голову…

– Слева! – крикнул вдруг Прохор. – Вон там, у жимолости!

Ошкуй – или какая иная тварь, – услыхав крик, дернулся, выскочил и, согнувшись, со всех ног припустил к пристани.

– Бросится в реку – не догоним! – кричал на ходу Прохор.

Иван понимал и другое – если эта тварь не ошкуй, а все же человек… На берегу было довольно людно. Пойди, разыщи! А бежала тварюга быстро, не угонишься. Иван пару раз споткнулся и чуть было не упал, выронив саблю, тем не менее не останавливался, бежал, не слыша позади крика Прохора, – тому повезло меньше, он угодил-таки в какую-то яму, коих было множество на Чертолье, и теперь вот отстал, выбирался…

А Иван сознавал, что не успевает…

Позвать людей? А как же!

Иван на бегу закричал во все горло…

Не хватало воздуху, и получилось тихо… Впрочем, похоже, кто-то услышал…

– Держи его, держи-и-и!

Бах!

Юноша на бегу запнулся о какую-то корягу, перевернувшись, упал, едва не сломав шею… А когда поднялся на ноги – фигура бегущего маячила уже далеко впереди. Эх, сейчас бы пистоль… а лучше – пищаль…

И тут грянул выстрел!

Иван инстинктивно пригнулся – показалось, что стреляли в него. У ошкуя – пистоль? Господи…

Выстрел раздался еще раз!

Стрелял тот самый, что бежал впереди… впрочем, там маячило уже довольно много людей. И стрелял вовсе не в Ивана.

Услышали!

Услышали, господи!

Спустившись к пристани, юноша, тяжело дыша, подбежал к стрелку:

– Ну что, попали?

– Навряд ли, – с сожалением отозвался тот. – Ловкий, стервец, оказался – похоже, выплыл.

Он обернулся, и Иван не сдержал удивленного крика, увидев перед собой… стряпчего Артемия Овдеева!

– Вот так встреча! – заулыбался тот. – А это кто там позади, с саблей?! Никак, Прохор? Господи, парни… Вас-то я и ищу!

Глава 9 Земский двор

Новый царь выказал большой ум и способности к государственным делам.

М. Острогорский. Учебник русской истории

Июнь – июль 1605 г. Москва

Белила ложились ровно. Высунув от усердия язык, купецкая доченька Филофея проворно работала беличьей кисточкой – мазала сверху вниз, а щеки – еще и вкруговую, да все приговаривала:

– Во-от, во-от, во-от… Ну, таковой красавицей станешь, Василисушка, жених возвернется – не узнает.

– Уж пора бы возвернуться-то, – озабоченно промолвила Василиска. – Ишь – смеркается.

– Ничего, успеют – трое парняг, чего с ними сделается-то? Братца бы токмо нашли.

– Найдут. Раз пошли – найдут. Из-под земли вытащат – уж они такие.

Покончив с белилами, Филофея аккуратно сложила их в шкатулку, точнее, в небольшой сундучок, в котором, кроме белил, еще имелись румяна, помада, кисточки и разные благовонные притирания. Назывался весь этот наборчик просто – «сундучок», такими у Москвы-реки торговали купцы-персияне. Стоил «сундучок» денег немаленьких и был по карману далеко не всем, а уж у кого был, те всячески им хвалились, вот как сейчас Филофейка. Да, там еще небольшое зеркальце было, в «сундучке»-то.

Умело подсурьмив подружке брови, гостья приступила к щекам. Тут нужно было не торопиться, красить тщательно да следить, чтоб румяна ложились ровным кругом – чуть скривишь, совсем не по-модному будет.

– Ну вот, – девушка с довольным видом оглядела результаты своего труда и протянула зеркало. – На-ко, посмотрись… Каково?

– Ой, красиво-о-о! Подай-ко, Филофеюшка, гребень – волосы расчешу. Эвон он, на поставце лежит, гребень-то.

Гостья потянулась за гребнем – резным, из рыбьего зуба, с изображением белого медведя – ошкуя, – оценила:

– Экий у тебя гребешок баской. А ошкуй-то – словно живой. Ишь, щерится. С топором!

– То Иван из-под Кром привез. Нравится?

– Очень! – призналась девушка.

Василиска рассмеялась, махнула рукою:

– Так забирай, коли понравился!

Филофея явно обрадовалась, но для вида, конечно, покочевряжилась, так, самую малость, чтобы подружка не передумала, – гребешок-то купеческой дочке и впрямь сильно понравился. А уж если что ее нравилось – умрет, но выпросит или купит, как вот ожерелье, к примеру. Да уж, своенравной девушкой была Филофея, но ведь и доброй – коли подарок приняла, сразу и отдаривалась, не любила ходить в должницах. Помолчала, подумала, гребешок, как бы между прочим, в рукав убрала, потом молвила:

– А тебе, Василисушка, вижу, румяна глянулись?

Василиска зарделась – да, румяна б ей не помешали… как и белила.

Филофея словно подслушала мысли:

– А, – сказала, – забирай румяна – твои. Вместе с белилами.

– Вот благодарствую! – Подружки обнялись, закружились, смеяся, по горнице… даже не услышали, как вошли парни.

– Вот это да! – Поглядев на накрашенную Василиску, Иван живо спрятал улыбку в кулак.

Ну, а Прохор с Митрием не стеснялись – ударились в покатуху.

– Ох, – держась за живот, смеялся Митька. – Ты, сестрица, поди, на поле собралась – ворон пугать?

– Дурни вы, – ничуть не обидевшись, отмахнулась девушка. – Ничего в красоте женской не смыслите. Верно, Ваня?

Иван закашлялся:

– Да… уж… – И быстро перевел разговор на другое, с чего, собственно, и надобно было начинать. – Филофея, мы там братца твоего привели с Чертолья. До самого дому проводили, теперь вот лежит – отлеживается.

– Отлеживается?

Гостья побледнела, и улыбка сошла с лица ее.

– Да не переживай, цел он – ни одной царапины.

– Цел? Да что случилось-то?

– Думаю – сам расскажет.

Забыв и попрощаться, девушка убежала домой, к братцу, а Василиска, смыв под рукомойником наведенную красоту колодезной водицей, накинулась с расспросами – что да как?

Ей, конечно, рассказали… так, в общих чертах. А уж потом, после ужина, и совсем огорошили:

– Овдеева встретили, обратно на службу в Земский двор звал, – он теперя там почти главный начальник.

– Овдеева? – не поняла девушка. – А кто это?

– Стряпчий один… – пояснив, Иван рассмеялся. – То есть теперь уже не стряпчий – стольник. Недавно государем жалован!

– Та-ак, – протянула Василиска. – Опять, значит, на старую службу? Не знаю даже – радоваться иль грустить. Опасно ведь!

– Так жисть-то – она вообще опасная! – хохотнул Прохор.

А Митька добавил, что, в общем-то, они еще ничего не решили, и Овдееву ничего конкретного не обещали.

– Сказали лишь, что подумаем.

Василиска покачала головой – в нарушение всех старомосковских традиций, она сейчас сидела с парнями за одним столом – уж больно любопытно было, да и вообще – кого стесняться-то? Кругом все свои.

Парни тоже ей доверяли, а потому тут же, за трапезой, и приступили к совету. Стоит ли принимать предложение стольника? Не зазорно ли для чести? Подумав и поспорив, решили, что нет, не зазорно – все же ведь России служить будут, а не только царю. Сколько уж сменилось этих царей за столь короткое время, можно сказать, на глазах прямо – Борис, Федор, Дмитрий. Ребята, кстати, присягали одному Борису, Федору не успели, что же касаемо Дмитрия, то…

– Пусть хоть и самозванец, да ведь царь, – задумчиво произнес Митрий. – Нельзя ведь совсем без царя-то. Нешто тогда порядок будет? Да и не царю служить будем – Отечеству! Как и служили, не переставая. Опять же, ошкуя кто ловить будет? Овдеев ведь его недострелил, промахнулся.

– Овдеев, кажется, ничего человече, – утерев губы, заметил Прохор. – И самоз… государь к нему благоволит. Как-то под его началом служиться будет?

– Эх, был бы Ртищев!

– Что и говорить – уж Андрей Петрович нам бы растолковал, что к чему…

– Андрей Петрович бы растолковал? А у самого голова на что?

– Ладно вам спорить, – Иван поднял бокал. – Помянем Ртищева, братцы.

– Царствие ему небесное.

– Земля пухом.

Выпив, помолчали, задумались. Конечно, по всему выходило, что предложение Овдеева надо принимать – и Родине послужить, и так, для самих себя, чтоб бездельем не маяться. А порухи для чести тут нет никакой – царь Борис, которому присягали, умер, Федора – то ли убили, то ли сам убился, как бы то ни было, теперь царь – Дмитрий, расстрига он там или еще кто. Вот коронуется – и будет очень даже законным государем, и не важно, какое там у него прошлое. Честно говоря, Ивану Дмитрий был даже симпатичен – веселый такой, запросто подойдет, поговорит – не по-царски, конечно, но, черт возьми, приятно!

– К тому ж он нас должен помнить, – добавил Митрий и тут же поправился: – Я не говорю, что мы должны специально искать его милостей, но все ж таки и бегать от них не должны.

Иван вдруг расхохотался:

– Ай да Митька! Хорошо сказал, черт: не бегать от милостей.

– Ага, – в тон ему поддакнул Прохор. – Можно подумать, они на нас дождем сыплются, милости-то. Но, вообще – да, служить надо! Я – за!

– Я тоже! – тут же воскликнул Митька. – А ты – Иване?

– Ну и я – за, – подумав, махнул рукой Иван. – Куда ж я без вас?

Все трое молча повернулись к Василиске. Та улыбнулась:

– Что ж, мыслю – верно решили. И порухи чести тут никакой нет, не царям – Отечеству служите.

– Стало быть – так тому и быть! – подвел итог Иван. – Завтра с утра заявимся в приказные палаты.

– Оденьтесь получше, – напомнила Василиска. – Кафтаны я пересмотрю, где надо – заштопаю, а уж амуницию сами глядите.

Девушка вскоре зазевала, поднялась в светлицу, спать, а парни еще долго сидели за столом, разговаривали. Обсуждали нового царя, гадали, какие при нем будут порядки, ну и, конечно, не обошли стороной чертольского упыря – ошкуя. О нем-то Иван потом и думал, пока не заснул. Каким образом упырь подстерег Архипку? Заранее выглядывал или так, случайно? Нет, не похоже, чтобы случайно… То есть нет, встретил-то он его, может, и случайно, а уж дальше… Чем Архипка выделялся из толпы себе подобных подростков-отроков? Одежкой, знамо дело – купеческий сын, не из бедных – кафтан с золотым шитьем, рубашка шелковая… На такого, в общем-то, и любой тать вполне мог польститься – ограбить. Но вот польстился – ошкуй. «Тело человеческое, а голова – медвежья» – Иван припомнил слова отрока. Как такое быть может? Может, оборотень какой по Чертолью рыщет? Ага, а потом жир да внутренности своих жертв продает колдунам да ворожеям! Продает ли? Так ведь тогда и не выяснили… Ничего! Теперь, ужо, будет и время, и немаленькие возможности!

С такими вот мыслями Иван и заснул.

А действительность распорядилась иначе.

Овдеев, конечно, их приходу обрадовался, но от предложения заняться ошкуем презрительно отмахнулся:

– После, после, парни. Сейчас другая беда – Шуйские! Государь наказал – выделить лучшие силы. А кто у меня лучший? Что смотрите? Наслышан, наслышан я о ваших прежних подвигах, рассказали…

– Ртищев?

– Ртищев? Гм… ну да, и он тоже. Итак, – Овдеев обвел взглядом притихших парней. – Есть сведения, что князья Шуйские – в особенности Василий – замыслили злое. Небось спросите – откуда сведения? Скажу. От Богдана Бельского, ближнего к государю человека. Источник вполне надежный.

– Да… но – Шуйские! – покачал головой Митрий.

Стольник рассмеялся:

– Что, волосы дыбом встали? Ну и что, что Шуйские? Подумаешь, Рюриковичи и права на престол имеют. Нам-то какая разница – государевым велением боярин-батюшка Петр Басманов указал провести следствие, мы и проводим. Сыщем крамолу – о том и доложим, а уж что с крамольниками потом станется, то не нашего ума дело! Задание ясно?

– Вполне, – Иван кивнул за всех.

– Что потребуется – деньги или еще чего, – обращайтесь без стеснения в любое время – столкуемся.

Обнадежив парней, новый начальник отпустил их с миром. Вернее – с заданием. Честно сказать, оно заставило ребят призадуматься. Шуйские! Шутка ли – пожалуй, один из самых древних и влиятельных боярских родов. К таким только приблизься – прихлопнут, словно букашку какую, и следов не останется. Однако приказ-то был получен совсем недвусмысленный – искать крамолу. Вот – осторожненько – и стали искать, уж раз взялися за гуж…

Да, им в помощь начальство милостиво придало дьяка – уже старшего дьяка – Ондрюшку Хвата. Тот, конечно, хитер был преизрядно… То и пугало – не подставил бы. Посовещавшись, решили Ондрюшку опасаться, да тот и сам не напрашивался прямиком в дело, заявив, что есть у него на примете некие людишки – то ли дворяне, то ли дети боярские, то ли бояре, но не из знатных, – несомненно, «воровским образом» связанные с братьями Шуйскими и «много про них чего знающи».

Что ж, пусть хоть так… Парни уже понимали, что главными крамольниками им придется заняться самим…

И занялись, не откладывая дело в долгий ящик, – попробуй-ка тут, отложи, надсмотрщиков-контролеров много – Овдеев, Петр Басманов да сам государь!

Прежде всего, в этом деле парням неожиданно помогла Филофея, вернее, ее отец, богатый купец Ерофеев. Вернувшись с Тотьмы, куда ездил с товарами, купец, прознав о помощи ребят Архипке, стал время от времени зазывать их в гости. Парни не отказывались – все ж таки соседи, а с соседями нужно жить дружно. Да и, что сказать, Ерофеевы жили богато и кормили гостей от души, сытно, а уж поили…

– Этак вы скоро совсем сопьетеся! – шутила по утрам Василиска, глядя, как то один, то другой жадно пили воду прямо из ковшика. Шутить-то шутили, но – Иван видел – глаза у суженой были озабоченные, серьезные.

Утешил девчонку:

– Не переживай, не сопьемся!

А сам с приятелями тем же вечером – снова на двор к Ерофеевым, больно уж интересные вещи рассказывал запьяневший купец.

Вот и сегодня, слегка подпив, вытер рушником губы, переспросил:

– Шуйские?

Это Митрий специально завел про них разговор, в который раз уже.

– Шуйские, Шуйские, – покивал Митька. – Говорят, князь Василий – самый преданный царю Дмитрию человек.

– Это Васька-то Шуйский – преданный человек?! – без всякого почтения к столь древнему роду возмутился купец. – Слыхал я, как он, по Ордынке проезжая, царя Дмитрия чертом обзывал.

– Как чертом? – не поверил Иван.

– А так! – Ерофеев засмеялся, вернее, захохотал – а был он высокого роста, чернобородый, дородный, словно истинный боярин, а не купец. – Так и сказал: черт, мол, это, а не настоящий царевич. Не царевич, а расстрига и изменщик!

– Так и сказал?

– Так! Могу под присягою подтвердить.

Купец Ерофеев был хорошим свидетелем, со слов Архипки парни уже давно знали, что когда-то не столь давно люди Василия Шуйского подпортили купчине торговлю: сами принялись торговать мороженой семгой, от которой Ерофеев ждал больших барышей, а потому – в силу неспокойных времен – и обратился к Шуйскому за покровительством. Сдуру – как теперь говорил.

– Хоть сейчас идем в приказ! – ярился купец. – Ужо, выведу крамольника Ваську на чистую воду. Ишь, удумал – государя чертом обзывать!

Но это был, так сказать, непрямой свидетель. Подумаешь – кто-то чего-то там говорил. Где ж тут заговор? Хотя, конечно, в московском государстве и за одни слова могли головенку оттяпать – запросто! И все же, все же нужны были другие доказательства – хотя бы для самих себя, чтоб не ныла потом совесть, что подставили невинного человека. Как нащупать ходы к Шуйским – разговорить их слуг, дальних родичей, на худой конец, попытаться самим встрять в заговор… если он, конечно, был.

А вот это-то наверняка утверждать было нельзя! Нет, вполне вероятно, до приезда Дмитрия в Москву Шуйские – и не только они – что-то подобное затевали, но сейчас, когда весь московский люд всей душой и всем сердцем принял нового государя, интриговать против него было бы чересчур опрометчиво даже для членов столь могущественного и древнего рода.

Таким вот образом рассуждал Иван, но совсем по-другому думал дьяк, точнее, уже старший дьяк, Ондрюшка Хват, веленьем Овдеева данный ребятам в помощники. Петр Федорович Басманов, что занимался пока сыском, торопил – искать, искать крамолу, выжигать каленым железом, не считаясь ни с личными заслугами, ни со знатностью рода.

На следующий день приятели, поднимаясь по широким ступенькам крыльца в приказную избу, чуть было не сшиблись с внезапно выскочившим из дверей старшим дьяком.

– Ты куда это, Ондрюша, словно ошпаренный?

– А, – отмахнулся на ходу дьяк, правда, тут же остановился, не удержался, похвастался: – Воров завчера сыскал – бегу в пыточную. Ужо, заговорят у меня! – Ондрюшка радостно потряс кулаком.

Умелый, конечно, работник был старший дьяк, и ушлый, и грамотный, но уж себе на уме – хитер, злоковарен. Улыбается всем широко, аж кажется, вот-вот сведет скулы, с приказными приятен, а на самом-то деле – что у него на душе? Один Бог ведает, вернее, скорее – черт. Однако новое начальство в лице Овдеева к Ондрюшке явно благоволило… как, впрочем, и к трем приятелям. Вообще, у Ивана складывалось такое мнение, что Овдеев хочет намеренно вызвать между ними соперничество. Ну, правильно, как еще древние римляне говаривали – «дивидо эт импере» – «разделяй и властвуй».

– Ишь, упырь, – пробурчал вслед уходящему дьяку Митрий. – В пыточную побежал – радуется. Нешто можно пыткою правды добиться? Мне только клещи или дыбу покажь – так я такого на себя наговорю, самому страшно станет. И в заговоре признаюсь, и в мятеже, и в том, что ошкуй чертольский – это я и есть.

– Постой-ка! – уловив Митькину мысль, Иван постарался не выпустить ее их головы, что-то в ней ему показалось важным, несомненно, стоящим самого пристального размышления. Ошкуй… Митька…

Зайдя в приказную избу первым, Иван уселся на стол и обернулся к друзьям:

– А ведь ты, похоже, прав, Митрий. Ошкуй-то – не оборотень, человек!

– Угу, – хохотнул Прохор. – С медвежьей башкою!

– Не с башкою, а, скажем, в шапке, из медвежьей шкуры пошитой… Вот вам и ошкуй!

– Неплохая мысль, – одобрительно кивнул Митрий. – Только – покуда несвоевременная. Пока заговор не раскроем, не дадут нам ошкуем заниматься, для начальства сейчас упырь – не главное. Главное – Шуйские! Ох, мешают они Дмитрию, мешают…

– А Ондрюшка-дьяк на этом карьеру свою строит, – пробурчал Прохор. – На то ведь и прозван – Хват. Ох, чувствую, похватает он сейчас и виноватых, и правых, короче, всех, до кого дотянется. Точно говорю – показания нужные со всех выбьет и об успехе доложит по начальству первым, куда быстрей нас!

– А ты ему, часом, не завидуешь, Прохор?

– Было бы кому завидовать. Прохиндей – он и есть прохиндей.

Ненадолго задержавшись в приказе, друзья согласовали дальнейшие планы с начальством – Овдеевым – и, получив «добро», до вечера занимались братьями Шуйскими, не самими, конечно, а пока только их людьми. Расспросили многих: и каретника, что лично чинил Василию Шуйскому возок, и зеленщика, что каждый день приносил в боярские хоромы свежие овощи, и нескольких холопей, и привратника, и даже какую-то сопливую дворовую девку. Все людишки на контакт шли с охотою – еще бы, ведь парни тащили их в ближайший кабак, – но на откровенный разговор не шли и хозяина своего, князя Василия, не выдавали. То ли не хотели выносить сор из избы, то ли боялись, то ли и в самом деле никакого заговора не было, не успел еще вызреть, не дали.

Проходив целый день, вернулись в приказ хмурые.

– Ну? – попив кваску из стоявшего на подоконнике кувшинца, Митрий грустно вздохнул. – Что, пора на доклад идти? Видали, как Ондрюшка сейчас к Овдееву пробежал? Сияет! Ровно голый зад при луне – светится. Видать, выбил чего-то… А нам и докладывать нечего. Деньги только казенные на кабак зря потратили – стыдно начальству в глаза смотреть.

– Так и не смотрите, – махнул рукой Иван. – Я один схожу, доложуся. Сиднями-то мы целый день не сидели – все где-то бегали. А что разузнали мало – так не повезло пока.

Потуже затянув пояс, юноша поправил воротник и, чуть улыбнувшись, вышел.

– Не повезло? – Овдеев выслушал доклад без особых эмоций. – Что ж, бывает. Ондрюшку Хвата в пример вам ставить не буду – больно уж прыток. У него в пыточной чего и не было – скажут. – Стольник раздраженно поджал губы. – А тебе, Иван, и парням твоим тако нельзя! Ондрюшка мелочь тянет – Тургенева, Калачника, прочих. А у вас дело иное – высшие бояре, князья! Тут сгоряча нельзя…

Овдеев задумался, опустив большую голову, почесал высокий, с большими залысинами лоб, и Иван вдруг неожиданно подумал, что им сильно повезло с начальством. Другой бы грозил, требовал, а этот, вишь, не торопил, выслушал спокойно. Впрочем, наверное, с боярами так и надо – осторожненько!

– Петр Федорович Басманов вас, вероятно, вызовет, – медленно произнес стольник и, неожиданно понизив голос, попросил: – Ну-ка, Иван, глянь-ка за дверь… осторожненько!

Послушно повернувшись, Иван приоткрыл дверь… Что-то, невидимое в темноте, прошуршало по коридору, исчезнув за углом.

Овдеев, впрочем, ничуть не удивился:

– Так и знал – подслушивают.

– Догнать?

– К чему? «Имя им – легион». Просто прикрой дверь поплотнее.

Юноша исполнил требуемое, обернулся.

– Теперь садись, – стольник кивнул на скамью. – И не говори громко, понял?

– Само собою.

– Итак, о Басманове. – Овдеев вдруг встал, подошел к окну и на всякий случай прикрыл его ставней. Тут же зажег стоявшие на столе в бронзовом шандале свечи. И без того было душно, а от пламени свечей стало еще жарче, Иван украдкою вытер со лба пот. А вот стольник словно бы не чувствовал никакой жары, да и наступившая полутьма ему, похоже, нравилась.

– Петр Федорович Басманов Шуйских очень не любит, – тихо продолжил стольник. – Потому, возможно, будет на вас наседать, требовать ускорить следствие, побольше хватать, пытать… Ты, Иван, его не очень-то слушай. С Шуйскими – особенно с Василием – не торопись, пытками не увлекайся, дело веди осторожно, но хватко. Не отвлекайся, – впрочем, тебе и некуда отвлекаться, других-то дел нет.

– А упырь? – осторожно напомнил юноша. – Ну, тот, черторыйский, которого вы едва тогда не подстрелили.

Овдеев согласно кивнул:

– Дай срок, займемся и упырем… Хотя он вполне мог и утонуть – ведь больше никаких кровавых дел на Москве не случалось. Впрочем… – Стольник наморщил лоб. – Там ведь парнишка какой-то проходил, потерпевший… знакомый ваш… как его?

– Архипка, купца Ерофеева сын.

– Ах, купца Ерофеева… Он что рассказывал-то? Лица, лица упыря, случайно, не разглядел? Опознать сможет?

– Не разглядел, к сожалению, – Иван махнул рукой. – Темновато было. Да я ведь уже о том докладывал.

– Да помню, помню… – Овдеев неожиданно улыбнулся. – Значит, так: наказываю Ондрюшки Хвата успехам не завидовать, следствие вести осторожно и тщательно. О ходе расследования каждый день докладывать мне.

Иван вскочил со скамьи:

– Слушаюсь, господин стольник! Разрешите идти?

– Идите, господине Леонтьев. Работайте. И да пошлет Господь нам удачу.

– Ондрюшки Хвата успехам не завидовать, следствие вести осторожно и тщательно! – с порога выпалил юноша. – Не мной сказано, но начальством. Сиречь – обязательно к исполнению.

Митрий тут же заулыбался:

– Вот славно! Теперь уж можно не торопиться, кого попало не хватать и вообще…

Прохор перебил его, небрежно махнув рукой:

– Можно подумать, мы раньше кого попало хватали!

– Ладно, парни, не ссорьтесь! – потерев ладони, Иван посмотрел в окно, на длинные темные тени соборов и кремлевских башен. – Похоже, смеркаться скоро начнет. Рабочий день, считаю, закончен, поехали-ка, братцы, домой. Василиска пирогов обещала напечь.

С утра сияло солнце. Выбравшись откуда-то из-за Скородома, оно отразилось в спокойных водах Москвы-реки и Яузы и, чуть приподнявшись, зависло над маковкой деревянной церквушки Флора и Лавра. Оттуда и светило – прямо в глаза вышедшему на крыльцо Ивану. Тот был уже одет по-рабочему – темный кафтан доброго немецкого сукна, узорчатый пояс с засунутой за него плеткой, сабля у пояса хоть и не висела – неприлично было ходить по городу с боевым оружием, сабля не шпага, а Россия не Франция, зато топырился за пазухой кистень, в кошеле на поясе тяжело перекатывалась свинчатка – кастет, а за голенище правого сапога был засунут длинный и узкий нож. Без подобного набора ни один московский житель на улицу выходить не рисковал в любое время суток: еще памятны были страхи о великом недавнем голоде, когда люди охотились на людей ради человечьего мяса.

Сейчас, правда, народ стал жить лучше, но все равно хватало на Москве разбойников. Новый государь, правда, по словам Овдеева, обещался навести в городе – да и по всей необъятной стране – образцовый порядок: воров да татей выловить и казнить, заборы – снести, выстроить вместо теремов да палат красивые европейские дома с большими стеклянными окнами, усилить стражу, чтоб люди могли ходить без опаски и днем, и ночью. Да-а, намеренья-то благие… вот только сбудутся ли?

Ну, где там они?

Иван обернулся, поджидая Митрия с Прохором. Ни тот ни другой что-то не торопились спускаться во двор, а ведь пора уже было ехать в приказ. И чего, спрашивается, копаются?

– Иване!

Послышалось?

– Господине Иван!

Нет, точно – позвали откуда-то из-за ворот. И голос такой тонкий, женский… нет, не женский – отроческий. Эвон, заглядывает во двор светловолосая голова – Архипка, сосед.

– Здрав будь, соседушка, – улыбнулся Иван. – Чего тебе?

Архипка прищурился:

– Поговорить бы с глазу на глаз… Хоть здесь, у ворот.

– Ну… Только быстро!

– Я быстро…

Иван вышел за ворота. Архип был явно взволнован, лицо какое-то осунувшееся, бледное, глаза покрасневшие, видать – не спал. Неужто снова ошкуя увидел?

– Дружок у меня есть, Игнат, – покусывая губу, произнес отрок. – Тургенева Петра доверенный служка… В лапту с ним играем.

– С Тургеневым Петром?

– Да нет, с Игнаткой. Он хороший парень, ну, ей-богу, хороший, чужого не возьмет никогда, честный, вот-вот в приказчики выбьется…

– Честный приказчик? – Иван еле сдержал ухмылку. – Это что-то новенькое. Ну, что замолк? Говори дальше. В чем, вообще, дело-то?

– А в том, что схватили его вчерась сыскного приказу люди! – опасливо оглянувшись по сторонам, единым духом выпалил мальчик. – Матушка его убивается, плачет – свели, говорит, со двора, незнамо куда…

– А кто свел-то? Откудова знаешь, что приказные? Может, воры какие, разбойники?

– Матушка Игнаткина молвила. Приходили, грит, пять человек, а главный – хитроглазый такой, шустрый, с бороденкою сивою. Старшим дьяком назвался.

– Ондрюшка… – задумчиво прошептал Иван. – Ондрюшка Хват…

– Чего?

– Ничего, – юноша оглянулся. – За что его взяли-то?

– Про то не ведаю, – Архипка вздохнул. – И матушка его – тоже. Убивается посейчас, плачет – один ведь у нее Игнатка-то.

– Ладно, не переживай, – успокоил мальчишку Иван. – Коли не виноват, выручим дружка твоего.

– Да ни в чем вины его нету! А коли выручишь… Христом Богом клянусь, господине Иван, уж в долгу не останусь…

– Ладно, потом благодарить будешь, – отмахнулся Иван. – И не реви – сказал же, выручим дружка твоего. Если вины на нем нет, конечно.

– Да нет, нет вины…

На дворе послышались крики Прохора с Митькой:

– Иване! Иване! На службу ехать пора.

– Ну, беги до дому, Архип. – Хлопнув отрока по плечу, Иван заглянул в ворота: – А, поднялись, бездельники! Чего разорались? Я-то давно на дворе.

Вскочив на коней, помчались, понеслись по Большой Якиманке к Москве-реке, а уж там по наплавному мосту – в Кремль, в приказные палаты. Чем ближе к центру, тем становилось больше прохожих – мастеровых, грузчиков, подьячих. Сновали в толпе мелкие торговцы, вкусно пахло ранними огурцами, петрушкой, укропом.

Митрий даже потянул носом и сглотнул слюну:

– Ужо севечер Василиска затируху с укропом да огурцом сладит. Обещала вчера.

Прохор расхохотался в седле, крикнул:

– Ты не о еде думай, о деле!

– Так о деле-то – никогда не поздно.

Проскакав вдоль кремлевских стен, спешились, кивнули знакомым стрельцам-стражникам. У дальних ворот, тех, что вели к покоям нового царя, караул был иной, польский, видать, государь не очень-то доверял стрельцам, как и вообще – московским людям. Ворота те, между прочим, были уже распахнуты настежь.

Парни привязали лошадей к коновязи и, повернувшись, разом перекрестились на золотые купола Успенского собора.

– Бог в помощь, работнички! – насмешливо произнесли рядом. – Как служится?

Парни обернулись, увидев перед собой… самого царя Дмитрия! Совершенно без охраны, в польском коротком кафтане желтого сукна, в затканной золотом бархатной однорядке, в красный сапогах на высоких каблуках и высокой барашковой шапке, царь выглядел сейчас записным щеголем.

Парни поклонились:

– Здрав будь, великий государь!

– Здорово, здорово, – Дмитрий по-простецки поздоровался со всеми за руку. – Значит, теперь у меня на Земском дворе служите? Рад, рад. Басманов с Овдеевым вас хвалят… А я вот не похвалю!

– Нешто прогневили тебя, государь?

– Чертольского упыря когда словите? – жестко поинтересовался Дмитрий. – Или как вы там его промеж собой называете – ошкуя? Что смотрите? Ведаю, про все ваши дела ведаю – на то я и царь, черт возьми!

– Словим, великий государь! – Друзья вновь поклонились. – Обязательно словим. Вот только сперва крамолу сыщем.

– Да, – Дмитрий потемнел лицом. – Крамолу, конечно, сперва сыскать надо… Но и об упыре не забывайте! А то что же получается – прямо посреди Москвы, чуть ли не у кремлевских стен упырь какой-то завелся, злодей-потрошитель. Перед Европой стыдно! С жильем как у вас? – Царь неожиданно улыбнулся и сменил тему.

– Да усадебку не отобрали пока.

– И не отберут. Я подпишу указ – Овдееву укажу, чтоб бумаги все приготовил.

Парни радостно переглянулись:

– Спаси тя Боже, великий государь!

– Да хватит вам все время кланяться, – прищурился Дмитрий. – Прямо хоть не скажи слова. Зазвал бы вас в гости – поболтать, с тобой, Митька, сыграть в шахматы… Да только, боюсь, не пропустят вас мои бояре. Да и играешь ты, Митька, уж больно хорошо – не стыдно будет самого царя обыгрывать?

Митрий не успел ответить – к царю уже с криками бежали бояре:

– Батюшка-государь, батюшка-государь…

– Во, видали? – Царь непритворно вздохнул и с досадой покачал головой. – Шагу ступить не дают. Ладно, будет время – обязательно загляну к вам в приказ.

Махнув на прощанье рукой, Дмитрий неспешно направился навстречу боярам.

В этот день приятели решили разделиться, естественно – в целях ускорения следствия. Овдеев, правда, не очень торопил, но Петр Федорович Басманов, пользуясь своим высоким положением у государя, наехал-таки, пообещав «сбросить с должностных чинов в простые пристава», коли через пару дней вина Василия Шуйского не будет полностью установлена. Пару дней… Хорошо ему говорить…

Иван все же заглянул в пыточную, вспомнил про данное обещание. В сыром полуподвальном помещении смердело нечистотами, давно немытым человеческим телом и кровью. Кто-то стонал, кто-то надсадно отхаркивался, кого-то деловито били.

– Где тут Ондрей Хват?

– Старший дьяк? – узнав Ивана, улыбнулся дюжий мускулистый мужик – пристав. Показал рукою. – А эвон, в той каморе. С Елизарием-катом допрос ведут.

Поморщившись от внезапно раздавшегося дикого крика, юноша прошел в дальний конец полутемного коридора и, сплюнув, решительно толкнул дверь.

В небольшом помещении с низким сводчатым потолком и каменным полом была устроена дыба, на которой, подвешенный за вывернутые за спину руки, висел голый по пояс парень с разбитым лицом и потухшим взором. С носа на грудь капала красная юшка, стоявший рядом кат Елизарий – здоровенный бугай с бугристыми мышцами и маленьким лбом, внезапно взмахнув кнутом, ударил парнишку по спине. Брызнула кровь, несчастный выгнулся, заорал надсадно и громко:

– Не на-а-адо!

– Ожги-ка его еще разок, Елизар, – коротко приказал сидевший за небольшим столом прямо напротив дыбы дьяк – Ондрюшка Хват.

Палач послушно исполнил указанное. Парнишка завыл…

– Могу единым ударом хребтину перешибить, – покосив глазом на вошедшего, похвастал кат. – Показать?

– Перешибешь, когда скажут. – Дьяк жестко прищурился и посмотрел на вошедшего. – Ба-а! Какие люди! Что, тоже кого пытать понадобилось? Занимай, Иване, очередь на Елизара – знатный кат, дело свое дюже знает. Мертвый заговорит.

Палач от похвалы покраснел и конфузливо поклонился:

– Мы, это… Мы завсегда рады… Кликните только, господине Иван…

– Ох, Елизар, Елизар, – усмехнулся вошедший. – Сколь тебя знаю, ты все тот же скромник. И не меняешься совсем, не стареешь даже…

– Ни одного седого волоска! – скромно потупился кат. – Хоть и работенка того, тяжелая…

– Да уж, оно конечно, – посмеялся Иван. – А лет-то тебе сколько?

– Сорок пять!

– От, надо же! – завистливо подивился дьяк. – Нам бы с тобой, Иван, в годах так вот сохраниться… У тебя, Елизар, поди, и внуки уже?

– Внучка, Меланьюшка… – Глаза палача зажглись вдруг такой любовью, такой необыкновенной нежностью, что Иван подивился на миг – уж больно нелепо выглядел в руках такого человека окровавленный кнут. Впрочем, чего тут удивляться? Внучка внучкой, а служба службой.

– Был у меня во Франции один знакомый кат, – ностальгически вздохнул юноша. – Поэт, между прочим… Ну, да я не об этом. Слушай, Ондрюша, за тобой, говорят, паренек один есть… ммм… Игнатом, кажется, кличут.

– Игнат, Михайлов сын? По делу Петра Тургенева?

– Ну да, да…

Ондрюшка расхохотался:

– Так вон он, на дыбе и висит.

Услыхав свое имя, отрок со страхом приоткрыл левый глаз, правый не открывался при всем желании – так заплыл синяком.

– Ишь, смотрит, – хохотнул дьяк. – Говоришь, нужен?

– Ну да, – Иван кивнул. – Поработать с ним вдумчиво… С Овдеевым я согласую.

– Что ж… – Ондрюшка почесал бороду. – Сегодня он мне еще нужен, ну а завтра – милости прошу, забирай. На себя только переписать не забудь.

– Не забуду. А сегодня никак нельзя его?

Дьяк задумчиво поморщил лоб:

– Если только к вечеру…

– До вечера вы его тут так уделаете, что…

– Мы? – встав из-за стола, Ондрюшка Хват потянулся. – Пойдем-ка, Иване, на улицу, воздухом хоть подышим… Ты, Елизар, за подследственным пока последи… дыбу-то ослобони… во-от…

А на улице разгорался солнечным блеском чудесный летний денек – теплый, но не жаркий, с дующим с Москвы-реки ветерком, с медленно плывущими облаками, молодыми березками под самым окном и пронзительно-голубым небом.

– Хорошо-то как, Господи! – умилился дьяк. – Вот этак, выйдешь когда из застенка – тогда только всю эту красоту и почувствуешь… Тебе парень-то этот, Игнат, зачем нужен?

– Да так… Есть она мысль…

– А я-то его хотел было лиходеем пустить. – Ондрюшка Хват вновь посмотрел в небо. – Да, чувствую, слабовато будет… Хлипкий парнишка-то, сейчас-то мы его, считай, не бьем, пугаем, а коли злодеем-крамольником его выставлять – это ж полную пытку надо…

– Само собой, – кивнул Иван.

– А он ее выдюжит?

– Сомневаюсь.

– Вот и я – сомневаюсь. Так что вечером, так и быть, забирай… Мать его тут приходила, еду принесла… я сразу-то запретил, а потом закрутился, про нее и запамятовал совсем. Боюсь, как бы теперь не нажаловалась… Батогов-то неохота отведать.

– Батогов? – изумился Иван.

– А ты что, не слыхал новое царево распоряженье? – Дьяк удивленно округлил глаза. – Так и сказано – ежели из приказных кто уличен будет в мздоимстве, мошенничестве, волоките иль посетителей забижать будет – в назиданье другим бить того батогами нещадно!

– Ну?!

– Вот те и ну! С Разрядного приказа уже, говорят, пятерых отдубасили. Прилюдно, на площади. Народишко кругом стоял, смеялся да приговаривал – так, мол, вам, крапивное семя, так! Вот теперь и смекай – как бы никого не забидеть. Ты уж, как парня на себя перепишешь, передачку-то разреши да с матерью будь поласковей.

– Буду, – пообещал Иван. – Куда уж теперь денешься?

Игнатку он освободил этим же вечером. Переписал на себя, вывел к матери, та – довольно молодая еще, простоволосая женщина – аж обмерла, запричитала радостно, потом обернулась к Ивану, на колени бухнулась:

– Храни тя Господи, боярин младой!

– Да не боярин я, – отмахнулся юноша. – Сыне боярский. Ты, мать, к синяку-то свинчатку привяжи – пройдет.

– Ужо привяжу! – Мать ласково гладила сына по голове. – Синяк-то – ништо, и дыба – невелика беда. Главное, голову не срубили. Живой!

– Голову у нас, мать, теперь рубят только по приговору суда или Боярской думы, утвержденного царем-батюшкой, – неожиданно обиделся Иван. – Понимать надо!

– Господине! – позвал кто-то.

Иван обернулся: у крыльца стоял Елизар, палач, и держал в руках кафтан, добротный такой, зеленый, с желтыми красивыми пуговицами.

– Малец-то, вишь, кафтанец в темнице забыл… А нам чужого не надо!

– Эвон, малец твой… – Иван усмехнулся, кивнул. – Отдай матери.

Елизарий с поклоном протянул кафтан:

– Возьми, матушка, да не рыдай так, не гневи зазря Господа.

Развернувшись, палач простился с Иваном и быстро зашагал прочь, – видать, были еще дела.

– Это кто ж такой? – Перестав причитать, женщина деловито набросила на сына кафтан.

– Кат, – меланхолично отозвался Иван. – Елизарием кличут. Он кафтан и принес.

– Видать, хороший человек, – перекрестилась женщина. – Совестливый.

– Наверное.

Пожав плечами, юноша поднялся в приказ. Нужно еще было уладить освобожденье с Овдеевым, да и так, доложить кое о чем – не зря ведь день прошел, удалось-таки разговорить парочку Василия Шуйского холопов.

Впрочем, о князе Василии стольник теперь не слушал, сразу же перебил, обрисовав изменившуюся ситуацию короткими рублеными фразами:

– Нет больше Василия Шуйского! Кончился. Арестовал его государь. Скоро казнь.

– Вот как…

– Так… – Овдеев немного помолчал, а затем понизил голос, как делал всегда, когда хотел сказать что-то особенно важное: – Ты со своими парнями другим лиходеем займись – Михайлой Скопиным-Шуйским. Вот кто, думаю, настоящий крамольник! Умен, злоковарен, молод – всего двадцать лет. А уже о таких чинах возмечтал, другим-то и к пятидесяти не снилось. Вот об этом Михайле я, с вашей помощью, должен знать все: где, с кем, в какое время бывает, о чем разговаривает, даже – что думает! Ясно?

Юноша молча кивнул.

– Свободен, – махнул рукой стольник.

Поклонясь, Иван обернулся в дверях:

– Я тут парнишку одного, по тургеневскому делу, к себе забрал…

– Тургенева завтра казнят, – поморщился стольник. – А посему – с парнем этим можешь делать, что хочешь. Хочешь – выпусти, хочешь – по какому другому делу пусти.

– Лучше соглядатаем своим сделаю.

– Тоже верно. Еще вопросы?

– Нет.

– И славно! Михаил Скопин-Шуйский – вот теперь ваша главная задача!

Глава 10 Добрый царь

Немного времени спустя князь Василий Шуйский был обвинен и изобличен… в преступлении оскорбления величества и приговорен императором Дмитрием Ивановичем к отсечению головы…

Жак Маржерет. Состояние Российской империи и великого княжества Московии

Июнь – июль 1605 г. Москва

Людское море волновалось на площади, переливалось волнами, кричало, било через край, иногда создавалось впечатление, что вот-вот выйдет из огражденных краснокирпичными стенами берегов, выплеснется в Белый город и, затопив его тысячеголосым многолюдством, ухнет с холмов вниз, в Москву-реку. Занявших кремлевские башни поляков, похоже, это сильно тревожило, не раз и не два уже какой-нибудь нетерпеливый жолнеж вытаскивал из ножен саблю… вполне понимая, что, ежели что случится, никакая сабля не поможет, да что там сабля – не помогут ни пищали, ни пушки.

Вокруг помоста отряды рейтар расчистили место, ждали, – именно отсюда должны были перечислить все вины казнимого. А на лобном месте уже прохаживался кат – здоровенный, в переливающейся на солнце рубахе кроваво-красного шелка. Топор – огромных размеров секира – блестел, небрежно прислоненный к плахе.

Оба – и палач, и топор – ждали… Ждал и народ – когда же начнется, когда?

О, любопытные людишки обожают смотреть на казнь! И чем кровавее смертоубийство, тем им интереснее, лучше. Потом будут долго помнить, рассказывать, как присутствовали, как видели… Как сверкнуло на солнце острое лезвие в мускулистых руках палача и, со свистом опустившись на плаху, – чмок! – впилось, разрубая шею, и отрубленная, еще какое-то время живая голова, скаля зубы, гнилой капустою покатилась с помоста, а обезглавленное тело задергалось, истекая кровью. Как палач, наклонившись, ловко поймал голову, поднял за волосы, показал с торжеством ликующему народу, а кровь с шеи капала, капала вниз, на помост, под ноги кату, крупными рубиновыми каплями… И острая, до поры до времени таившаяся где-то в глубинах сознания мысль пронзала вдруг каждого – не я! Не меня! Господи, как хорошо-то!

Вот так же совсем недавно казнили Петра Тургенева, Калачника Федора и прочих, рангом помельче, крамольников, – теперь настал черед главному, князю Василию… нет, не так – вору Ваське Шуйскому! Ужо, вот-вот покатится и его забубенная голова… Что у многих, наряду с любопытством, вызывало и жалость: Шуйских не то чтобы любили в народе, но все же относились с симпатией, несмотря на то, что князь Василий был уж таким выжигой – клейма ставить негде. Как говорили французские немцы – авантюрист. Может, за то и любили?

И теперь ждали, ждали… А казнь все затягивалась, непонятно почему, и палач нетерпеливо прохаживался по помосту, время от времени, к восторгу толпы, пробуя остроту секиры пальцем.

Чего ж они медлят-то? Чего?

– Ведут, ведут! – слабый, быстро усиливающийся ветерок прошелестел над людским морем.

Вооруженные бердышами стражники возвели на помост трясущегося от страха Шуйского. Маленький, сгорбленный, с редкой, трясущейся бороденкой, он ничем не напоминал сейчас грозного и властолюбивого князя, потомка легендарного Рюрика.

Толпа затихла – послышался стук копыт, разнесшийся по площади громким, долго затихающим эхом. Верхом на белом коне выехал на середину площади ближний царев боярин, бывший воевода, Петр Федорович Басманов, когда-то обласканный Годуновым, но не забывший унижения свого рода и потому перешедший на сторону самозванца… тсс! – законного царя Дмитрия.

Развернув длинный свиток, Басманов откашлялся и принялся нудно перечислять вины Шуйского. Читал так себе, не ахти, то сбивался, то кашлял, некоторые слова вообще глотал, а под конец, видимо утомившись, и вообще перешел на скороговорку. Правда, приговор огласил четко:

– Именем государя, Боярской думы и Святейшего Собора, поганейший крамольник и вор Васька Шуйский за многие вины его, воровство и измены казнен будет отрублением головы! Царь порешил, а бояре приговорили!

Народ притворно ахнул, словно ждал чего-то другого, словно не затем здесь собрался, чтоб поглазеть, как под топором ката отлетит прочь окровавленная голова крамольника.

Князь Василий, опустившись на колени возле плахи, слезно молил о пощаде:

– От глупости своей выступил язм супротив великого князя, истинного наследника и прирожденного государя своего… Народ, люди московские! Богом заклинаю – просите царя за меня, может, и пожалует меня от казни, которую заслужил…

В толпе поднялся ропот. Ждали государя, а тот все не шел. Петр Басманов, искоса поглядывая на Кремль, нетерпеливо ерзал в седле. Уж он-то Ваську Шуйского не любил. Ненавидел! Еще бы – старинный враг. Что же царь тянет, что же?

Уже и солнце поднялось, встало над Спасскою башней, осветив лучами своими золотого двуглавого орла, а казнь все не начиналась. И палач, и Басманов, да и сам князь Василий давно уж истомились, палач, наверное, присел бы сейчас отдохнуть прямо на плаху, да только стеснялся народа.

Чу! И снова стук копыт! Народишко затих, вытянул шеи…

Ветром промчался на быстром скакуне всадник в коротком немецком платье, в сверкающей кирасе и украшенном перьями шлеме.

– Задержать казнь! – осадив коня перед Басмановым, громко приказал он. – Ждать!

– Чего ждать-то, милостивец? – поникшим голосом поинтересовался Басманов.

Всадник ничего не ответил, лишь усмехнулся и, подъехав к самому помосту, замер недвижимым изваянием. А в толпе вновь прокатился ропот, впрочем, тут же утихший, – увидели быстро идущего дьяка. Черная долгополая одежда его на ходу развевалась, в такт шагам позвякивала привязанная к поясу чернильница – дзынь-дзынь, дзынь-дзынь… В руке дьяк сжимал свиток. Подошел, взобрался на самый помост, отдышался и, с благоговением развернув свиток, огласил:

– Волею государя и Боярской думы… Василий Шуйский, за многаждые измены и вины приговоренный к казни, волею государя объявлен помилованным!

– Помилован! – зашептали в толпе, повторяя все громче и громче, кто с досадою, а многие с радостью. – Помилован!

– Слава царю Дмитрию! Слава!

– Разочарован? – Иван наклонился к Митрию.

– Да нет, – пожал плечами тот. – Сказать по правде – не люблю кровопролития. Ежели б начальство не приказало всем тут быть, сидел бы себе дома, читал бы книжку… «Повесть о голом и небогатом человеке» – говорят, умора!

– Купил, что ли? – удивился Иван. – Пошто не хвастал?

Митрий с досадой махнул рукой:

– Да не купил, так, мечтаю просто. Где бы достать?

– В лавку-то загляни к книжникам.

– А деньги? Книжицы-то немало стоят.

– На Басманова посмотрите-ко! – обернулся к обоим стоявший чуть впереди Прохор. – Краше в гроб кладут.

И в самом деле, после оглашения помилования Петр Федорович поник головою и медленно поехал прочь. Князь Василий, пару раз поклонившись народу с помоста и покосившись на плаху, быстренько покинул площадь, уведенный под руки невесть откуда появившимися доброхотами. Ушел и палач… но сразу поспешно вернулся, схватив, поднял на плечо секиру… наклонился к стоявшим ближе людишкам, пошутил:

– Хорошо, не украли!

– Плаху еще унеси! – засмеялись в толпе. – Не то ведь и ее, не ровен час, сопрут на дровишки.

Посмеявшись, палач ушел. Давно скрылся из виду и Басманов, и стража, и дьяки, а народ все не расходился, все кричал, славил царя:

– Да здравствует добрый царь Дмитрий Иванович!

– Слава царю Дмитрию, слава!

Похоже, Дмитрий все ж таки сделал верный шаг, помиловав Шуйского, верный – на сегодняшний день, что же касаемо дня завтрашнего, то кто его мог сейчас знать? Хотя предположить, конечно, можно было…

Вернувшись в приказ, занялись Михаилом Скопиным-Шуйским, кстати – племянником только что помилованного князя Василия. И здесь следовало быть осторожным: как узнали уже от Овдеева, князь Михайло, несмотря на юный возраст – всего-то девятнадцать лет, – уже был обласкан царями. Год назад Борис Годунов пожаловал ему чин стольника, а вот сейчас – неизвестно, за какие заслуги – приблизил к себе Дмитрий.

– Вот везде так, – зло говорил Овдеев. – Везде знатным детушкам – прямая дорога. Восемнадцать лет – и уже стольник! Чего уж больше хотеть-то? Тут, чтоб до стольника добраться, – всю жизнь свою положишь… а у этих – все как по маслу. Ух, проклятое племя!

– Проклято местничество! – поддакнул Иван. – Я тоже этого не люблю – худороден.

– Как, впрочем, и я, – Овдеев покривил губы.

– Не говоря уже о Митьке, Иване, Ондрюшке Хвате…

– Это уж точно! – Начальник неожиданно рассмеялся. – Им и городовые чины – в радость. А с Михайлой – с осторожностью действуйте. Не так сам опасен, как родичи его, связи…

– Так ведь родичей-то его царь чуть не казнил! – удивился Иван. – Чего теперь их опасаться?

– Э, не скажи, Ваня, не скажи! – Овдеев прищурился и погрозил пальцем. – Знаешь такую игрушку – ванька-встанька называется?

– Ну.

– Вот и бояре высокородные так: как бы их не валили, а все подымаются! Рвать! С корнем рвать надо, как Иоанн Грозный делал! Эх! – Стольник раздраженно хватанул кулаком по столу, что, в общем-то, было понятно. Иван тоже не любил знатных да богатых выскочек, у которых, как выразился Овдеев, «все как по маслу». Да и кто их любил? Просто такой уж был порядок, когда знатным – все, и другого не знали.

– Ты сам-то перед Михайлой не мелькай, – неожиданно предупредил стольник. – Ребят своих пусти – пусть сначала они сведения пособирают. Сам жди. Совсем скоро Михайло Скопин-Шуйский от Москвы отъедет – встречать матушку царя Дмитрия Марфу, – о том мне верный человек сообщил. И еще сказывал – цареву матушку Михайла извести надумал!

Иван вскинул глаза:

– Как – извести?

– Зелье в питье подсыпать или просто зарезать… Отомстить. Представляешь, какие слухи по Москве поползут, когда Марфу убьют? Скажут – специально это царь сделал, ведь Марфа-то его опознать должна бы. Скажет «сыне родной» – уже окончательно ясно, что царь настоящий, истинный чудесно спасшийся Дмитрий. А ежели убьют бабусю да Дмитрию это убийство припишут? Чуешь, о чем толкую?

– Да уж… – Иван чувствовал, как лоб его покрылся холодным потом – больно уж в жуткое дело влезал. Тут как бы самому выжить…

– О себе и друзьях своих не беспокойся, – обнадежил Овдеев. – Не токмо от меня, но и… – он поднял глаза кверху, – и от высших чинов вам, в случае чего, защита и покровительство будет. А дело, не скрою, сложное – и князя Михайлу надобно из него вывести… чтоб уж при всем желании не смог убить.

– Это как? – переспросил юноша. – Самим, что ли, его того… на тот свет отправить?

– То бы хорошо, но слишком опасно. Слухи поползут, опять же – следствие, на покровителей наших могут выйти… Нет, убивать мы не станем… а вот какую-нибудь болезнь на князя наслать – это можно.

– Болезнь? Что же мы, ворожеи, что ли?

Стольник осклабился:

– Почему ворожеи? Вот…

Выдвинув ящик стола – длинный, в какие приказные дьяки обычно метали те челобитные, что без опаски можно было заволокитить, так и говорилось: «положить в долгий ящик», – Овдеев достал из него небольшой мешочек из серой замши:

– Подсыпать в питье или в пищу… От того животом князюшка так изойдет, что ни о чем боле помыслить не сможет. Бери! Когда придет время ехать – скажу. Свободен.

Вот это влип! Словно муха в мед, если не сказать похуже. Иван хорошо понимал, что порученное его команде дело было очень опасным – после таких мелкие людишки обычно на этом свете не задерживаются… «Животом изойдет» – ага, поди проверь, животом ли? Может, после этого зелья князь и вообще не встанет? Скорее всего. Проверить бы на собаках – да собак жалко.

Вытащив из дома скамейку и кувшин квасу, Иван сидел на крыльце и думал, дожидаясь возвращения друзей. Задание у тех было простое – молодой князь Михаил Скопин-Шуйский. Близко к князю не подходить – да и кто бы пустил? – просто разговорить дворню и неближних знакомцев.

Усталое солнце к вечеру спряталось в облака, превратившись в маленький золотистый шарик. Впрочем, дождя не было, да и в облаках зияли просветы. Так и чередовались: молочно-белые, светло-оранжевые, густо-палевые облака полосками – нежная лазурь неба. Было не жарко, но и не холодно, а так, в самый раз. За воротами, в уличной пыли, крича, играли дети, пахло укропом, шалфеем и яблоками. Василиска ушла к подружке, Филофейке, взяв с собой пряжу. Ужо, посидят, посплетничают, посмеются, что еще молодым девкам делать-то?

Посмотрев в небо, Иван встал, потянулся – пора бы уж Василиске возвращаться. Хватит сплетничать, нашли бы, чем заняться, и тут… Юноша улыбнулся. Вообще-то, и парни должны бы скоро быть. Что-то они долгонько сегодня, долгонько… Иван от нечего делать походил по двору, лениво попинав ногами валявшиеся дрова: вчера вечером покололи, а в поленницу не сложили – стемнело. А сегодня было неохота, да и не дворянское это дело – дрова в поленницы складывать, невместно занятие сие благородному мужу, на то слуги имеются.

В калитку вдруг дернулись, постучали. Иван обрадованно отворил, гадая, кто там – Митька, Прохор иль Василиска? Если Василиска, то…

– Здрав будь, господине! – низко поклонился какой-то незнакомый парень, даже не парень, а совсем еще молоденький отрок – безусый, светлоглазый, худой, с длинными русыми волосами.

– Да что ты на улице кланяешься? – посмеялся Иван. – Во двор хотя бы зайди.

– Коли позволишь, господине.

Одет парнишка был вполне даже прилично: белая, с вышивкою, рубаха, приталенный длинный кафтан темно-зеленого аглицкого сукна, украшенный серебристой плющеной проволочкою – битью, с кручеными веревочками-застежками – канителью – от ворота до самого низу, на ногах – алые сапожки, волосы аккуратно причесаны, в руках – беличья шапка.

Войдя во двор, гость еще раз поклонился:

– Спаси тя Господь, господине!

– Да что ты все кланяешься? – раздраженно бросил Иван и вдруг застыл, с удивлением вглядевшись в парня. – Постой, постой… Господи, да ведь ты Игнат, кажется!

Да уж, в этом прилично одетом, уверенном в себе пареньке сейчас было трудно признать того плачущего заморыша, что еще так недавно висел на дыбе под кнутом палача Елизара.

Гость улыбнулся:

– Признал, господине! Извиняюсь, что побеспокоил, – заглянул ненадолго и от дел никаких не оторву. Просто зашел поблагодарить за свое спасение… И вот сказать… Ежели, господине, не дай Бог, хворь с тобой какая-нибудь приключится, ты к лекаришкам немецким не ходи, а иди к моей матушке, Олене, – уж она-то от любой хвори вылечит. Мы на Поварской живем, в Земляном городе.

– На Поварской… – задумчиво повторил Иван. – А, знаю! Недалеко от Чертолья.

– Ну да, там рядом, – отрок улыбнулся. – И вот еще что. Матушка вчера гадала – сказала, опасность для тебя есть немалая.

– Что? – Юноша вскинул глаза и тут же рассмеялся. – У меня, вообще-то, вся жизнь в опасностях – служба такая, тут и гадать не надо.

– Извести тебя хотят, господине! – твердо заявил Игнат. – Про то и предупреждаю.

– Извести? – Иван хохотнул. – Интересно, кто?

– Точно не ведаю, но мыслю – тот самый дьяк, что меня пытал.

– Ондрюшка? – удивился Иван. – Ему-то с чего? Ну, вот что… – Юноша рассердился, и в тот же миг за воротами послышались знакомые голоса Прохора с Митькой.

С хохотом завалив в распахнутую калитку, парни споткнулись о разбросанные дрова и сходу принялись шутить:

– Эко, Иване! Ты пошто поленницу не сложил? Иль поленился?

Отрок еще раз поклонился и попятился:

– Ну, я пойду, господине. Ежели что, приходи на Поварскую – примем с честию.

Иван лишь отмахнулся и в нетерпении повернулся к друзьям:

– Ну, рассказывайте! Да чего ржете-то, словно лошади? Пьяные вы, что ли?

– Ну, зашли по пути, выпили, – признался Прохор. – По паре стакашков бражки.

– Да немного, – поддакнул Митрий. – Не опьянели, не думай. А смеемся от веселья.

Иван хмыкнул:

– Ну, ясно, не с грусти. Так чего веселитесь-то?

Прохор посерьезнел первым:

– Михайлу Пахомова помнишь? Ну, который при само… тьфу, при Дмитрии был?

– Ну, помню…

– Так мы его в кабаке встретили, пьянющий – в дым. И серебро швыряет – направо-налево. Так он, Михайла-то, что удумал – кошку вином напоил, не знаю уж, откуда он ее взял, хозяйская ли то была кошка, или он ее как-нибудь с собой принес, неважно. Вот она, заразища, по столу ходит, шатается, хвостищем бьет, ровно тигра, – а в кружки мордой лезет, видать, водка понравилась!

– Да-а, – выслушав, покачал головой Иван. – То-то, я смотрю, вам потеха. По делу узнали чего?

– Да узнали, – Прохор махнул рукой, присаживаясь на крыльце на скамейку. – Сначала я расскажу, потом – Митька.

– Давай, – протянув друзьям кувшин с квасом, Иван приготовился слушать. Даже глаза прикрыл – так ему лучше представлялось, что Прохор рассказывал.

С утра еще ярко светило солнце, а белые и палевые облачка несмело теснились над дальним лесом. Зеленщики, кроме лука, укропа и огурцов, продавали букеты васильков и фиалок, и Прохор уже полез за медной монеткой – купить для кузнецкой дочки Марьюшки, – да тут же раздумал. Не монетину пожалел – цветы-то куда девать, помнутся. На обратном пути прикупить, разве что? Вздохнув, парень махнул рукой да зашагал дальше, а шел он на Таганку, именно там, на берегу Яузы, устраивались иногда тренировочные кулачные забавы, которые, говорят, частенько посещал Михаил Скопин-Шуйский.

Прохор шагал, щурясь от солнца, и думал о завтрашнем дне. Суббота – можно было, наконец-то, встретиться с Марьюшкой возле церкви. Нет, не возле этой вот, деревянной и неказистой, а возле белокаменной, святых Петра и Павла, где уж такие золоченые маковки, что в иные дни и глазам глядеть больно. Не то что здесь…

Прохор обошел церковь и свернул к паперти… едва не наступив на дерущихся парней. Один – здоровый, мосластый, краснорожий – мутузил другого – маленького и щуплого. Точнее говоря, уселся тому на грудь и с вожделением бил по лицу кулаками, приговаривая:

– Вот тебе, вот! Не крестись, ворюга, на чужие иконы!

Лежащий в пыли парнишка уже и не пытался вырваться, а только просил, плакал:

– Не бей меня, Анемподистушко, не бей… Не буду больше.

– Знамо, не будешь, вор!

Остановившись, Прохор в числе других зевак некоторое время молча наблюдал за всей этой сценой, потом усмехнулся и подошел ближе:

– Ша, парни! Вес у вас уж больно разный.

Здоровяк с удивлением обернулся:

– А ты кто такой, чтобы мне указывать?

Вполне резонный, между прочим, вопрос. Только вот задан он был с таким презрением, с такой беспросветной наглостью и кондовой уверенностью в собственной правоте и непогрешимости, что Прохор ничего не ответил, а только махнул кулаком. Один раз… А больше и не надо было – краснорожего словно ветром сдуло – полетел кувырком в кусты, оклемался, высунул морду.

– Еще? – присев, участливо осведомился Прохор.

Здоровяк помотал головой:

– Не надо. Здорово бьешь! Где так наловчился?

А вот эта фраза была произнесена с явным восхищением!

– Нет, право слово, славно ты меня положил! Аж до сих пор в левом ухе звенит и земля перед глазами вертится. – Выбравшись из кустов, здоровяк отряхнулся, одернул кафтан и как ни в чем не бывало улыбнулся Прохору. – Показал бы удар-то, а?

– И за что ты того парнища трепал? – задумчиво поинтересовался тот.

– А, Никешку! – Парень снова улыбнулся. – За дело, вестимо. Не раз уже в церкви примечал: он, гад, украдкою на нашу родовую икону молится, своя-то, видать, не помогает – вся их семейка лентяи да попрошайки, только и знают, что на жизнь жалиться. А чего жалиться-то? Чтоб лучше да веселее жилося, ты возьми да займись каким делом, ведь верно?

– А, пожалуй, верно, – мотнув головой, согласился Прохор. Новый знакомец определенно начал вызывать у него симпатию.

– Вот и я говорю. Предложил тому же Никешке к нам на сукновальню пойти, вальщиком или красилем, – куда там, отказался. Тяжело, говорит. А разве у нас тяжело? Не сами – станки работают, да на водяном колесе, зря, что ли, мельницу на Яузе-реке ставили? – Здоровяк почесал голову. – Может, стоило Никешке иное что предложить? Не чужой ведь, сосед, хоть и молился на чужую икону… Эй, Никешка!

Прохор обернулся, проследив за взглядом парня. Ну да, как же! Будет там Никешка лежать, дожидаться. Давно уже и след простыл.

– Так покажешь удар-то? – обернулся парнище.

Прохор улыбнулся:

– Тебя как звать-то?

– Анемподист. Ондрея Горемыка сын. Про Горемыкины мельницы на Яузе слыхал? Наши! – Анемподист с гордостью выпятил грудь. – Сам Дмитрий-царь нам благоволит, с его милости скоро бумагу делать зачнем – не хуже хранцузской.

– Да ты, видать, богатей, Анемподист!

– Да уж, не бедствуем. Да ты на кафтан-то мой рваненький не гляди, не в кафтане дело… Прямо скажу – не люблю я этого всякого щегольства… А вот удар ты мне все ж покажи – дельный! Ух как в ухе-то звенит славно! Сам-то откель будешь?

– Прохор. Приказной, московский жилец.

– Ну, сегодня жилец, а завтра, Бог даст, и стольником станешь. А то и бери выше – окольничим. А знаешь, что? – Анемподист азартно хватанул шапкой оземь. – Коль не спешишь никуда, айда на Яузу, там сейчас на бережку кулачники собираться зачнут. Славно будет! Там и удар свой покажешь.

– Кулачники? – обрадованно переспросил Прохор. – Эх, давненько я кулаки не тешил. Сам из кулачных, у себя, на посаде Тихвинском, бойцом когда-то был не последним.

– Ну, вот! – Анемподист засмеялся. – Идем же скорей. Славно, что тебя встретил.

– Это еще кто кого встретил, – сворачивая за угол вместе с новым знакомцем, заметил Прохор. – Да, а правду говорят, и из знатных боярских семей на Яузе людишки бывают?

– Из знатных… – Здоровяк хохотнул. – Сам Михаил, князь Скопин-Шуйский частенько приходит. Бьется славно. О, видишь, зуба нет? – Анемподист широко открыл рот. – Пощупай.

– Да вижу.

– Князь Михаил выбил.

Прохор ускорил шаг:

– Вижу, у вас там одно сплошное веселье!

На заливном лугу, что на южном берегу Яузы, уже толкался народ, в основном молодые сильные парни, хотя была и мелкота, и даже девчонки – куда ж без них-то?

– Здоров, Анемподист! Драться будешь?

– А как же! На то и пришел.

– А с тобой кто?

– Приятель.

– Тоже кулачник?

– Да уж.

– Драться будет?

Анемподист скосил глаза:

– Прохор, ты как?

– Конечно подерусь, с удовольствием. Отведу душу. Токмо это… соперника мне подберите побойчее!

– Боишься покалечить?

– Да нет, чтоб интересней было!

Кулачники между тем разбивались на пары. Анемподисту соперник нашелся быстро – кудрявый веселый парень, Ерошка, а вот Прохору пока не везло: никто что-то не хотел связываться с незнакомцем.

– Спытать бы тебя для начала, – почесал бороду Афанасий, коренастый жилистый мужичок, распорядитель, которого здесь все слушались. – Говоришь, знаменито дрался?

Прохор усмехнулся:

– Да уж не жаловались.

– Так что тебе все равно с кем драться?

– Да я уж сказал… Лишь бы интересно.

– Ин ладно. – Вытянув шею, Афанасий вдруг всмотрелся вдаль. – Сыщем тебе напарничка, сыщем.

Убежал, но ведь сыскал-таки, не обманул!

Другие уже, правда, начали драться, и Прохор уселся пока среди зрителей – мальчишек с девчонками, одобрительным криком выделяя хорошие удары. Долго кричать ему, правда, не пришлось: вернувшийся Афанасий подвел улыбчивого круглолицего парня в скромном темно-синем кафтане безо всяких украшений:

– Вот тебе на сегодня соперник. Доброй драки!

– Благодарствуем, – сбросив кафтан, Прохор кивнул незнакомцу. – Ну что, начнем?

Тот аккуратно положил кафтан на траву, закатал рукава рубахи и задорно улыбнулся:

– Начнем!

Выбрали на лугу свободное местечко, у самой реки, встали друг против друга; Прохор с удовлетворением отметил, как соперник выдвинул вперед левую ногу – видать, не новичок в драке.

– Бах!

И едва не пропустил первый удар – улыбчивый парень неожиданно оказался шустрым. Бах! Бах! Бах! Целая серия ударов обрушилась на Прохора с быстротой ветра, и молотобойцу пришлось срочно собраться: он-то ждал, что соперник будет долго примериваться, проверять оборону – шиш! Не тут-то было! Опа! Пропустив хар-роший удар в скулу, Прохор наконец обрел хорошую бойцовскую злость. Уклонившись в сторону, от души врезал сопернику в грудь – тот пошатнулся, но достойно принял удар. И в свою очередь ринулся в контратаку, пытаясь достать Прохора. Оп! И ведь достал-таки! Прямо в печень! Сидевшие на берегу мальчишки закричали, захлопали в ладоши…

Прохор тут же пришел в себя, глотнул воздуха, выбирая удобный момент для удара. Н-на! Обманный выпад влево… Удар! Теперь – сразу же – вправо… И снова удар, на этот раз по лицу… Хороший такой, и-и-и… раз!

Второго не потребовалось – коротко вскрикнув, соперник упал лицом в воду, подняв тучу брызг.

Прохор тут же бросился к нему – как бы не захлебнулся, однако, соперник, похоже, оклемался сам… смыв с лица кровь, обернулся с улыбкой:

– Добрый удар!

– На сегодня хватит, – подскочив, поспешно предупредил Афанасий. – Теперь уж на той неделе.

Круглолицый снова ополоснул лицо:

– Придешь?

– Приду, – улыбнулся Прохор. – Кого искать?то?

– Михайлу-боярина спросишь.

– Боярин? Ого! А я – Прохор.

– Знаю… Удар покажешь?

– Во! Всем мой удар нравится. Покажу, конечно… Не сильно ль зашиб?

– Очень даже ничего. Погоди, в следующий раз отыграюсь… Черт! – Михаил хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл, ведь уезжаю скоро. Ну, ничего, приеду – встретимся. Пока же прощай! – Он протянул недавнему сопернику руку. – Благодарю за доставленное удовольствие.

– Взаимно! – улыбнулся Прохор.

А к берегу Яузы уже с криком бежали какие-то богато одетые люди, некоторые даже при саблях.

– Княже! Князюшка! Вон ты где, сокол наш ясный! Не зашиб ли кто?

– Ну, пошел я, – Михаил подмигнул Прохору. – Удачи!

– И тебе того же…

Прохор понаблюдал, как вертятся вокруг Михайлы прибежавшие людишки – ничуть не удивился, мало ли, кто сюда драться ходит? Может, и впрямь боярин какой? Или – князь.

Оказалось, и вправду – князь.

– Князь Михайло Скопин-Шуйский, – запоздало отрекомендовал ушедшего парня Афанасий. – Извини, друг, что сразу не предупредил – князь не разрешает, говорит, бой тогда будет нечестный.

– Так вот и познакомился с князем, – допив квас, закончил свое повествование Прохор. – Хороший человек, скажу сразу.

Иван покачал головой:

– Допустим, допустим… А ты, Митька, что скажешь?

Митрий растянул рот до ушей:

– Завтра с утра за «Голым и небогатым человеком» иду!

А случилось все так. В отличие от Прохора, Митьке повезло лишь после обедни, да и то, как сказать – повезло? Часа три прошатался около усадьбы Скопиных-Шуйских, да все зря: никто из усадьбы не выходил, не входил, вообще ворота не открывали – как тут чего вызнаешь? Ну, ясно – никак. Другой на Митькином месте так бы и рассудил да отправился бы в ближайшую корчму пить пиво, но только не Митрий. Он, правда, тоже отправился в корчму и взял там кружку пива, но не в личных целях, а по казенной служебной надобности – присмотреться ко всякого рода приходящим-заходящим. Корчма-то совсем недалеко от нужной усадебки оказалась. И там-то Митрий в конце концов и вызнал кое-что о князе Михайле. Оказывается, тот частенько захаживал в книжную лавку, располагавшуюся невдалеке, у замостья, и принадлежавшую какому-то немцу – то ли французу, то ли фрязину.

Немец оказался стариком-греком по имени Феофил. Смуглый, с острым ястребиным носом и черными пронзительными глазами, Феофил был стар и сед. И очень любил книги. Как, впрочем, и Митрий. На том и сошлись – а другие в лавку и не заглядывали. Ух и книг там было – во множестве. Разные, в основном, конечно, печатные. У Митьки, едва только вошел, глаза разбежались. Одну спросил посмотреть, другую, третью… Бегло пролистнув «Азбуковник», просмотрел «Часослов», схватил Ивана Пересветова, глянул, бросил – попросил какие-нибудь светские повести… Заодно, словно бы между прочим, поинтересовался: давно ли захаживал князь Михаил Скопин-Шуйский?

Оказывается, «молодой князь» захаживал, и не так давно, вот и сегодня к вечеру обещал заглянуть за книжицей про Александра Македонского. Надо ли говорить, что юноша проторчал в лавке, покуда в нее не заявился князь? А если б тот не пришел, сидел бы до вечера, покуда не выгнали б!

– Вот с князем и сошлись на почве книжной учености, – подвел итог Митрий. – Согласен с Прохором – хороший человек князь Михайла!

– С левой неплохо бьет!

– И книжицы изучать любит.

Иван хотел было заметить парням, что порученное задание-то они чуть не провалили – «засветились» перед Скопиным-Шуйским, да еще так, что он их точно запомнил, причем надолго.

– Да уж, – сокрушенно почесал бородку Прохор. – Об этом-то я и не подумал. Мы ведь теперь с молодым князем вроде бы как дружки!

Дружки!

Вот так-то.

На следующий день, по пути в приказ, парни опять услыхали доносившиеся с площади крики. По указу царя снова били чиновников – приказных дьяков. За мздоимство, волокиту, мошенничество… Больше всего – за мздоимство. Били от души, палками, дьяки вопили, крутились, словно грешники на адских сковородах. И все равно потом, отойдя, занимались тем же – воровали, брали мзду, мошенничали. Ничего-то их не брало – ни царский указ, ни палки. Оно ясно: чиновники – крапивное семя – живучие гады, страсть!

– Ой, люди добрые! – орал благом матом какой-то подьячий. – Ой, не виноват я, не виноват. Они ж сами дают, сами-и-и-и!

Плюнув, Иван зашагал в приказ.

Глава 11 Путь

Обширная страна эта во многих местах покрыта кустарником и лесами.

Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию

Июль 1605 г. Близ Троице-Сергиевой лавры

Иван выехал из Москвы еще засветло, когда хмурившееся дождевыми тучами небо выглядело еще ночным, темным, а таившееся за горизонтом солнышко лишь робко выпускало первые желтовато-оранжевые лучи, окрашивая густые облака в самые причудливые цвета – палево-золотой, густо-розовый, карминно-красный. Судя по тому, что лучи все же пробивались, можно было надеяться, что поднявшийся ветерок разнесет-таки тучи, очистив небо для хорошего летнего дня. Ну, а пока так, серенько. Слава Господу, не дождило, не капало, но в воздухе ощутимо висела нехорошая промозглая сырость.

Охранявшие ворота поляки, поставленные по личному приказанию Дмитрия, окинули разбудившего их всадника злыми недовольными взглядами. Однако, увидев приказную подорожную, тут же подобрели и проворно бросились открывать тяжелые створки. Даже пожелали удачи в пути, вот бы всегда были такими вежливыми.

Широкая, укатанная возами дорога вилась меж покрытых лесами холмов, уходя на далекий север – к Угличу, Устюжне, Белоозеру. Именно оттуда, из Белоозера, и должна была приехать инокиня Марфа, Марфа Нагая – матушка государя. Иван усмехнулся, – интересно, признает мать сына? Наверное, признает – раз уж сам Дмитрий послал за ней людей. Был бы не уверен – не послал бы. На чем вот только основана эта уверенность? На запугивании или посулах? Или – на том, что Дмитрий вовсе не самозванец, а истинный государь? А как же тогда документы? Фальшивка? Ой, сомнительно… С чего бы тогда эту фальшивку так тщательно прятали иезуиты, да еще где прятали-то! – на краю света, в монастыре Мон-Сен-Мишель!

Стало быть, скорее всего, Дмитрий – самозванец. И вместе с тем законный русский царь, возведенный на престол волею большинства народа, связывающего именно с Дмитрием все свои надежды и чаяния. Совсем скоро будет коронация – и тогда уже все, тогда уже Дмитрий Иоаннович – совершенно законный государь… И что с того, что самозванец? Правитель он, кажется, неплохой – ишь, как унял чиновную сволочь! Ну, это, конечно, только начало – посмотрим, как дальше будет. Ходят по Москве слухи, будто Дмитрий – так его и называют, Расстрига – вот-вот начнет католические костелы строить, все города русские иноземцам раздаст, а народ приведет к католической вере. Слухам этим Иван, как и любой здравомыслящий человек, не верил. Дмитрий приведет всех к католической вере? Ага, попробуй-ка! Он и Шуйского-то казнить не сумел, а тут… Нет, царь вовсе не дурак, понимает, чем это пахнет.

Остановившись на развилке, Иван сориентировался по нарисованному плану: ага, повертка направо – вот она. Крест в деревянной нише, с иконой… Значит, правильно едет – повертка сия в Троице-Сергиеву обитель. А вон и паломники.

Перекрестившись, Иван напоил коня в ближайшем ручье и, никуда не сворачивая, поехал дальше. Погода постепенно становилась лучше: ветер усилился, посвежел, быстро разгоняя тучи, и вот уже над дальним лесом, над березовой рощей, над гречишным полем, над лугами с васильками, одуванчиками и клевером вовсю засияло солнце!

Иван повеселел, расстегнул широкий казакин – жарко. Одет юноша был неброско: серенькая рубаха, короткий зипун, казакин темного цвета, все безо всяких украшений, простое, работавшее на образ разорившегося служилого человека, какие во множестве шастали по всем российским дорожкам, сбиваясь в воинские отряды и откровенно разбойничьи шайки. Собственно, во многом именно эти люди и привели Дмитрия на московский трон. Образ дополняли привешенные к седлу колонтарь из железных пластинок с кольчугою да островерхий стрельчатый шлем – ерихонка. Ну, само собой – сабля в красных сафьяновых ножнах да длинный кавалерийский пистоль с кремневым замком, простой – гладкое ложе да трубка-ствол. Через плечо перекинута берендейка с пулями и тщательно отмеренными на пистоль дозами пороха-зелья в небольших мешочках-зарядцах. Вообще, экипирован Иван был очень даже прилично, правда, все неброское, даже чуток поржавленное, особенно колонтарь, который юноша специально подержал пару дней в сырости.

Конь – вороной жеребец сутулой монгольской породы – тоже был неказист, зато чрезвычайно вынослив. А что от него еще надо было? Да, конечно, хорошо бы, чтобы при хозяине имелся еще и слуга – боевой холоп, – а то и двое. Овдеев как раз и советовал взять Прохора с Митькой, Иван так и поступил бы, ежели бы парни не подставились князю Михайле, он ведь их наверняка смог бы опознать и что-нибудь неладное заподозрил бы.

Эх, Михайла, Михайла… Молодой князь Михаил Скопин-Шуйский, племянник опального Василия, член столь не любимого царем Дмитрием рода. Из донесений Митьки и Прохора в голове Ивана вырисовывался вполне симпатичный образ. Князь не дурак, не кичится своим происхождением, к людям любого звания относится вполне дружелюбно и даже приятельски – нечасто встречающееся качество средь высших бояр. К тому же, говорят, Михаил Скопин-Шуйский – хороший воин. И молод! Они ведь все ровесники – Иван, Прохор, Михайла… Ну, Митька чуток помладше…

Несмотря на ясное солнышко, на синее высокое небо и птичьи трели, настроение Ивана упало. Ну, хоть бы молодой князь был каким-нибудь подлецом, что ли… Или чванливым неумехой аристократом, не представляющим из себя абсолютно ничего, полным ничтожеством, умеющим только, распушив хвост, швырять родительские денежки… Так ведь нет! Судя по всему, князь был человеком достойным, и как-то не очень верилось в то, что он может возглавить какой-нибудь заговор.

Вот потому-то и мучился сейчас Иван, чувствуя себя самым последним козлищем. Нехорошее, что и сказать, чувство. Наверное, лучше было бы совсем отказаться от задания… Ну, да что говорить – теперь уж поздно. И потом… Что, среди заговорщиков не бывает людей достойных и честных? Да сплошь и рядом. И все же… все же лучше бы князь Михайла оказался ничтожеством, подлецом… Впрочем, ведь он, Иван, не от себя работает, служит… даже не царю – государству Российскому. И точно так же – Овдеев, он ведь не из личной ненависти приказал вывести из игры молодого князя, а именно что в государственных интересах, которые большей частью идут в полнейший разрез со всяким понятием о совести и чести. Так что задание, несомненно, нужно добросовестно исполнять, каким бы хорошим человеком ни был молодой Скопин-Шуйский. Рассудив таким образом, Иван немного повеселел, правда, ненадолго – все ж оставался в душе какой-то неприятный осадок.

После полудня, когда солнце стало явно клониться к закату, путник принялся подыскивать место для ночлега. Заранее, чтоб не бегать потом в темноте как ошпаренный. Выбрать где-нибудь в лесу, неподалеку от дороги, укромную полянку, привязать коня, развести костер… Нет, костер все ж таки лучше – пока не стемнело. Набрать сухого хвороста, и дыма почти не будет видно, тем более – ветер. А вот пламя костра в темноте как раз очень далеко видать. Зачем привлекать к себе излишнее внимание лихих людишек? По этой причине Иван и не хотел останавливаться в деревнях и на ямских станциях, знал – разбойники с местными явно повязаны, иначе и быть не может. Кто-то ведь их кормит, кто-то укрывает, лечит, предупреждает о появлении правительственных войск или воеводы. Убить Ивана, конечно, сразу не убьют – вряд ли польстятся на зазубренную саблю да ржавые доспехи, но все же – к чему лишние проблемы? Могут ведь и предложить вступить в шайку – как тогда отвертишься? Ведь если откажешься – смерть.

Юноша несколько раз сворачивал с дороги, выбирал местечко. Хорошо было бы, конечно, прибиться к каким-нибудь купцам, да только те, наверняка, ночевали на постоялых дворах. Разве что паломники… да и те что-то больше не встречались. Ну и черт с ними, прости Господи! Во-он – удобная балка, густо поросшая старым орешником. Внизу ручеек, песочек и места вполне достаточно для Ивана и его коня. Волков бы только не принесло ночью – потому огниво надо при себе держать… нет, уж лучше пусть костерок… нет, не горит, а так, шает. В случае чего – взять головню; волки сейчас не голодные, оттого и зимней наглости в них нет, вряд ли нападут на человека, даже близко, скорее всего, не подойдут – в лесу сейчас дичи полно.

Юноша пожалел, что не взял с собой саадак – лук и стрелы, – один пистоль, а тратить пули на тетеревов или зайцев было жалко. Честно говоря, с луком он и не очень-то умел управляться, иное дело – холодное оружие иль огнестрелы. Что касаемо последних – уж тут-то Иван мог дать фору любому стрельцу, да и саблей владел неплохо.

Быстро насобирав хворосту, Иван наколол ножом лучин и, подложив сухой мох, запалил костер, постучав огнивом. Пламя занялось быстро, легкое, почти что невидимое, и голубой полупрозрачный дымок поплыл над ручьем, медленно улетая в конец балки. Натянув меж ореховыми кустами вынутую из переметной сумы рогожку – вдруг дождь? – юноша замаскировал ее листьями, нарубил в ближнем ельнике мягких веток, положил на них казакин и, устроив таким образом лежбище, пошел к ручью. Ручеек был неглубок, прозрачен, студен, по песчаным берегам его во множестве валялись камни. Внимательно осмотрев балку, Иван обнаружил еще одну тропу, не ту, по которой спустился. Неприятно поразило то, что тропинка сия оказалась куда как шире, нахоженней, – видать, именно по ней к ручью часто спускались люди… Да не только люди – и лошади: нагнувшись, юноша хорошо рассмотрел следы копыт. Место, конечно же, посещалось и теперь в глазах путника вовсе не выглядело таким уж укромным. Впрочем, искать другое было некогда, а честнее сказать – неохота. Да и где гарантия, что оно будет лучше?

Зачерпнув котелком воды, Иван повесил его над костром кипятить и, поглядев в небо, неожиданно для себя улыбнулся. Хорошо было, покойно, тепло, даже как-то душновато, ветер здесь, в балке, почти не дул, лишь от ручья веяло прохладой. Юноша потрогал воду рукой – а не так уж и холодно, вполне можно и искупаться, смыть дорожную пыль. Найти вот только местечко поглубже… Да вот там, у тропы, вроде бы омуток, вон как играет рыба!

Иван огляделся по сторонам – на миг вдруг кольнуло под ложечкой, показалось, что за ним кто-то следит, смотрит… И вроде бы где-то рядом заржала лошадь. Наклонившись, юноша подобрал камень, швырнул прямо в тот куст, из-за которого, казалось, смотрели… Уфф! Затрещали ветки, и неведомый соглядатай с шумом кинулся бежать… нет, взлетел! Тьфу ты, Господи! Тетерев.

Путник мысленно посмеялся сам над собой: ну вот, уже от каждого куста шарахается. Скинув одежду, Иван аккуратно разложил ее на камнях и зашагал к омутку. Вода и в самом деле оказалось не такой уж студеной, юноша нырнул, сразу же достав руками дно, – все же мелко было. Вынырнув, несколько раз энергично взмахнул руками, еще раз нырнул и, посчитав процедуру законченной, выбрался на берег.

Что за черт? У горящего костерка расселась какая-то нахальная девица и деловито помешивала в котелке большой деревянной ложкой.

– Соли маловато, – обернувшись к Ивану, улыбнулась она. – Нет у тебя соли-то?

Юноша не знал, что и сказать. Соль, конечно, была, но… Господи, он же голый! Иван стыдливо прикрыл руками срам, чем вызвал у девчонки приступ хохота.

– А то я голых парней не видала! Ишь, закрывается… А ты вообще ничего, красавчик. Так соль есть ли?

– Эвон, в переметной суме посмотри.

Отбросив всякий стыд – «а то я голых парней не видала!» – Иван подошел к костру, быстро натянул на себя штаны и рубаху и уж потом пристально осмотрел незнакомку. Была она немного суховата, но с большой грудью и, кажется, бойкая. Лицо пухлощекое, круглое, голубые глаза, маленький, нахально вздернутый нос, белые, словно лен, волосы стянуты тоненьким ремешком, – девушка, с виду вполне даже приятная, только вот кто она? Откуда взялася? Одета в длинное сермяжное платье с красным шитьем по рукавам и подолу, с воротом, завязанным тесемками. Бедновато – но на нищенку-попрошайку вроде бы не похожа. На паломницу тоже – слишком уж наглая, ишь, как глазищами-то стреляет. Поясок наборный, кожаный, на ногах тоже не лапти – постолы с ремешками.

Отыскав соль, девчонка меж тем посолила варево, попробовала… Иван тоже принюхался: пахло вкусно! Рыбой, что ли…

– Чего варишь-то?

– Ушицу стерляжью! – похвалилась девка. – Ох, и вкуснотища же.