/ Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Русич

Око Тимура

Андрей Посняков

По заданию Тамерлана Иван Раничев отправляется с тайной миссией на Ближний Восток, чтобы узнать военные секреты турецкого султана Баязида, на тот момент – главного врага Тимура. Иван не просто выполняет задание, как человек слова. Его невеста, боярышня Евдокся, похищена людьми Тамерлана и судьба ее зависит от успеха миссии Раничева. Выполняя задание, Иван оказывается в Тунисе, где действует зловещая секта «Детей Ваала» – их предводителю известна тайна перстня, подаренного Раничеву Тимуром. С помощью перстня можно опять вернуться в будущее, что Иван и планирует сделать… вместе с любимой.

АндрейПосняковbe3b9aac-68c7-102b-94c2-fc330996d25d Русич. Око Тимура Ленинград Санкт-Петербург 2008 5-289-02413-1

Андрей Посняков

Око Тимура

Глава 1

Январь 1398 г. Рязанское княжество. Поручение великого князя

В чистом поле – дожди косые.

Эй, нищета, – за душой ни копья!

Я не знал, где я, где Россия,

И куда же я без нея?

Александр Башлачев«В чистом поле – дожди»

Игристое солнце сверкало в голубом, чуть тронутом морозною дымкой небе, золотом пылая на заснеженных ветках деревьев, ослепительной желтизною растекалось по санной колее, круто спускавшейся с холма вниз, к Оке-реке. Лесистый берег – сосны, березы, осины – застыл в тишине, словно витязи перед грозною битвой, с тянувшейся по льду реки дороги в лес бежали повертки к деревням, дальним и ближним. На одну из таких дорожек свернули мчащиеся по дороге сани, запряженные парой гнедых. Свернули резко, едва не перевернулись – кучер, обернувшись, подмигнул, засмеялся – ничего, мол, не так еще ездили. В санях, укрыв ноги теплой медвежьей дохой, улыбаясь, сидели двое – девушка в беличьей, крытой светло-зеленым атласом шубке и молодой – но давно уже не юноша – мужчина с тщательно подстриженной темно-русой бородою. Из-под распахнутого собольего полушубка виднелась темно-голубая однорядка из добротного немецкого сукна, украшенная витым шелковым шнуром – канителью. Бобровая, сбившаяся набок шапка позволяла встречному ветерку трепать густую шевелюру.

– Не замерзла, люба? – ласково обратился мужчина к девушке, и та засмеялась, показав жемчужно-белые зубы, блеснула озорно глазами чудного изумрудно-зеленого цвета.

– Замерзнуть? В этакой-то шубе? Да ты что, Иване!

– А все ж, мыслю, замерзла! – уверенно кивнул Иван. – Иди-ко, погрею!

Обнял, схватил девчонку в охапку, прижал к себе, крепко поцеловав в губы.

– Пусти, пусти, дурной, – смеясь, отбивалась девушка. – Мороз ведь! Потрескаются губы, дядюшка скажет – точно целовалась с кем-то.

– То есть как это «с кем-то»?! – притворно сдвинул брови Иван. – А ты молви – «с кем надо, с тем и целовалась»!

– А что, думаешь, не молвлю? – Девчонка обхватила ладонями раскрасневшиеся щеки Ивана. – Молвила бы… Да только дядюшку обижать неохота. Стар ведь.

– Да уж, немолод. Зато воевода знатный.

– О том бы князь Олег Иваныч ведал…

– Да ведает князь. – Иван грустно махнул рукой. – Только уж больно врагов да завистников у дядюшки Панфила много.

Девушка стрельнула глазами:

– Больше, чем у тебя?

Иван хмыкнул:

– Ай, молодец, Евдокся! И спросишь же!

– Спрошу, – погрустнела Евдокся и вдруг, закусив губу, призналась: – Страшно мне за тебя, Иване!

– Страшно? Ничего, хоть врагов да завистников у меня и много, да все давно уж хвосты поприжали, так, вредят по мелочи, наушничают князю.

– И про нас уж, поди, доложили…

Иван кивнул:

– Доложили уж, не без этого. Да только князю-то до дядюшки твоего особой заботы нет – в опале так в опале.

– Переживает об том дядюшка. Аж почернел весь… Эвон, Иване, глянь-ка! Вон и усадебка наша… Видишь, за перелеском.

Иван присмотрелся, увидев вздымающийся за деревьями частокол… так себе частокол, хиленький, не от лютого ворога – от зверья лесного. За частоколом, за воротцами, виднелись крыши изб и амбаров.

– Почудово, – улыбнулась Евдокся. – Моя деревенька… Не бог весть что, но все же… Стой, Проша!

Кучер натянул вожжи:

– Тпрууу!

– Ну вот. – Девушка повернулась к Ивану. – Теперь знаешь дорожку. На Тимофея-апостола переедем сюда с дядюшкой. Ужо до весны поживем, а то и до лета.

– Хорошо здесь, – потянувшись, отозвался Иван. – Красиво.

И в самом деле, спрятавшаяся за лесом усадебка выглядела словно нарисованной. Аккуратные воротца, желтые, крытые соломою крыши, покрытые снегом деревья. К небу тянулись белые столбы дыма.

– Десяток холопей у меня, – с гордостью сообщила Евдокся. – Трое закупов и рядовичей семь… нет, восемь, если считать Ерофея-тиуна.

– Богато! – покачал головой Иван.

Девушка шутливо ткнула его кулаком в бок:

– Ладно смеяться-то. Не в людишках ведь дело…

– Да уж, не в людишках… В знатности твоей дело. В том-то и закавыка… в том…

Иван, погрустнев, задумался. И в самом деле, кто такая эта девица Евдокся? Знатная боярышня, родственница покойного угрюмовского наместника Евсея Ольбековича, а ныне – приемная дочь опального воеводы Панфила Чоги. Побросала судьбина Евдоксю, поиграла девичьей судьбой, как бурный весенний поток играет древесною щепой, поносило по свету – от ордынских степей до Самарканда и Кафы. Чудом, наверное, Божьим чудом, отыскал ее Иван в далекой Кафе, рабыней у богатого купца Винченцо Сальери. Выкупил – купец назначил справедливую цену – и задумался, вернее, задумались оба. Куда теперь? Иван хотел было предложить ей, как говорится «руку и сердце», да вовремя одумался – здесь подобные дела так быстро не делались. Для начала Евдоксе нужно было, так сказать, восстановить статус, чтобы все знали – она не приблуденка какая-то, а боярыня, хоть и из обедневшего, да древнего рода. И деревеньки были у нее, и селище, правда, большую часть пожгли да прибрали к рукам дальние родичи да княжьи люди – пришлось судиться, вот и высудили деревеньку, пока одну, ну а дальше видно будет. Воевода Панфил Чога – близкий друг погибшего наместника Евсея Ольбековича – принял Евдоксю со слезами радости, обняв, поклонился в пояс – живи, мол, словно дочка родная, как многие родичи наместника живут. Девушка обрадовалась, увидав своих, разрыдалась счастливо – не гадала, не ждала, что вот так все может вернуться: родная сторонушка, родной дом, родные люди вокруг. Жаль вот, усадебка в Угрюмове сгорела, но ведь землица осталась, правда, ее, говорят, монахи к рукам прибрали, ну да на то и княжий суд есть. Князь рязанский Олег Иваныч – человек в летах уже, в разуме – отнесся к Евдоксе милостиво, велел вернуть деревеньки, на кои записи имеются, ну а на которые не имеются, что ж, те только судом можно в обрат вызволить, да и то, ежели удачно судебный процесс сложится. Вот и засела Евдокся за «Правду Роськую», все с какими-то дьяками общалась, писцами, ярыжками – высудила-таки деревеньку! Даже Иван обалдел от такого, а уж старый Панфил Чога только головою качал, да все приговаривал: «Ну и девица, ну дева»! Так что статус свой быстро возвращала Евдокся – ей уж и все дворня кланялась, да захожалые купцы-приказчики – чуть ли не в пояс. В авторитете была боярышня, еще б выгодно замуж…

Вот об этом-то и думал с грустью Иван. Давно прикипел душою к этой зеленоглазой девчонке, присох, так что если и оторвать – так с кровью. Да и Евдокся – видно было – отвечала ему взаимностью. Но вот насчет явно неравного брака… Тут такие штуки не проходили. Евдокся – знатная женщина из старинного боярского рода, а он, Иван, кто? Иван Петрович Раничев, он же – Иван Козолуп, купеческий приказчик… якобы… На самом же деле – и.о. директора исторического музея, известного не только в Угрюмове и районе, но и в Москве, и в Петербурге, и даже в странах дальнего и ближнего зарубежья! И что значит – и.о.? Дня три, от силы неделя – и утвердили б его в мэрии. Директор музея – почти номенклатурная должность, не какой-нибудь там завалящий дворянин-служка, даже не из детей боярских – бери куда выше! Правда это все в той, другой, жизни, далекой и, кажется, нереальной… А здесь, в Великом княжестве Рязанском, Иван… ну не сказать, чтоб вообще никто… так, дворянин с ударением на втором слоге, человечишко служилый. Захочет князь – даст деревушку в кормление, будешь плохо служить – отберет. Дворянин, дворня – одного корня. Это уж потом, много позже, обретут они свое положение, а сейчас… Вот «дети боярские» – те почти то же самое, также от милости князя зависят, однако же отношение к ним другое, и в общественной иерархии куда как выше дворян стоят. Правда, и ниже бояр… куда как ниже. Но все же, все же… Как историк, Раничев понимал: «дети боярские» – термин расплывчатый, настолько расплывчатый, что имело смысл половить в мутной воде рыбку. И лучше б, конечно, не здесь, в Рязани, где многие – слишком многие – помнили его как скомороха. Вот в Москве бы, на худой конец – в Литве, хотя б в том же Киеве, при дворе князя Ивана Борисовича, или в Полоцке – у Андрея Ольгердовича, иль у Дмитрия Ольгердовича Брянского, да мало ли мест, где его, Ивана Петровича Раничева, никто не знает? Так-то оно так… да ведь кабы не Евдокся… Евдокся-то не в Киеве, не в Москве, не в Брянске – здесь, в Переяславле-Рязанском – и земли ее здесь, и родичи, и родовое имя. А такой знатной женщине надобно соответствовать! Не голь-шмоль-скоморох, не дворянин даже, а хотя б на худой конец – из «детей боярских». А что для этого нужно? Да по сути-то, ничего особенного – распустить регулярные слухи о своем, якобы знатном, происхождении, да толково исполнять все распоряжения князя – всего-то и дел! Подкопить деньжат, деревенек, утвердить статус, а уж потом можно и сватов засылать, и иначе – никак. Это, так сказать, программа минимум. Раничев усмехнулся – а что же предложат господа большевики? Сиречь – программа-максимум: вырваться наконец отсюда, с конца четырнадцатого века, обратно к себе, в начало двадцать первого. К музею, к однокомнатной квартирке, к старой, но еще не совсем убитой «шестерке», к друзьям, к музыке… И вернуться не одному – вместе с Евдоксей! А вернуться можно – это уже было там, в Кафе, когда два волшебных перстня – Раничева (вернее – Тимура) и Абу-Ахмета – соединились в один… Иван вспомнил взрыв, дорогу, грузовик… Как же все это случилось? Жаль, Абу Ахмет, погибший от арбалетной стрелы, уже никогда не сможет о том рассказать. Жаль… Гонялся, гонялся за ним – и на тебе! Эх, Абу Ахмет, человек со шрамом, видно, изменило тебе военное счастье… А вообще с этим убийством – история темная. Хотя… война есть война – всякое бывает. Так что же теперь делать? Искать похожий перстень? Смысл? Но ведь кто-то же его изготовил в ювелирной мастерской Ургенча! Приятель Салим обещал пораспросить старожилов… правда, их там и не осталось, после того как Тимур сровнял город с землей, повелев засеять пшеницей. Хотя и отстроился Ургенч – Хорезм все ж край богатый, – но все же старожилов там вряд ли теперь разыщешь. Хотя – может, то и удастся Салиму, а ежели удастся – пришлет весточку через купцов. Салим, Салим… Молодой и очень неглупый парень, а всю жизнь свою посвятил мести. И – кому? Самому повелителю полумира – Железному Хромцу – Тимуру. Тимур-Аксак, Тамер-ленг, Тамерлан…

– Ау, милый! – Евдокся потрясла Раничева за руку. – О чем задумался, закручинился?

– Да так, о разном. – Обняв девушку, Иван хотел уже было предложить ей заехать в деревню – погреться, да прикусил язык, вовремя вспомнив, что на дворе сейчас все ж таки не двадцатый век и не двадцать первый. Невместно незамужней боярышне появляться на людях с чужим мужчиной. Из города-то выбирались тайно – Иван за воротами стоял, знакомых саней дожидался, хорошо хоть возница человек верный, языком зря трепать не будет. А уж ехать в деревню – чревато! Покатались, посмотрели деревеньку – и ладно, пора и в обратный путь.

– Да, пожалуй, поедем, – согласно кивнула Евдокся. – Прохор, заворачивай!

И снова потянулись по сторонам лесистые берега заснеженной реки, и опять блестела накатанная полозьями саней дорога, и солнце сияло все так же, только поднялось выше и, кажется, стало куда как теплее.

– А ведь спадает мороз-то, – улыбаясь, крикнула девушка.

Иван невольно залюбовался ею – румяные от мороза щеки, длинные, загнутые кверху ресницы, глаза – изумруды… У беды глаза зеленые…

– Экая краса! – восхитился Раничев. – Чай, Панфил не сыскивает ли тебе женихов?

– Сыскивает, – боярышня засмеялась. – Что ж ему не сыскивать? Однако знай… – она посерьезнела. – Только тебя люблю я и только за тебя пойду замуж. Понял?

– Как не понять? – расхохотался Иван, прижимая к себе любимую.

На бережку, в кустах, за сугробами, одинокий всадник, завидев сани, осадил коня. Всмотрелся, привстав в стременах и заслоняясь рукой от солнца. В нагольном полушубке и треухе, красивый, безбородый, с серыми большими глазами. Разглядев смеющихся путников, вздрогнул, искривив в ухмылке губы.

– Одначе, – прошептал, покачав головою, – одначе…

Подождав, покуда сани не скрылись из виду, выехал из кустов и быстро поскакал в обратную сторону. Скакал долго, лишь иногда останавливался, растирая рукавицами замерзшие щеки. Уже смеркалось, когда сбоку, за деревьями, послышался близкий собачий лай. Повернув коня, всадник с облегчением вздохнул и выехал по заснеженной лесной дорожке к селенью – торговому рядку. С покосившейся колокольни у низенькой церквушки благовестили к вечерне. Быстро пронесшись по улице, путник осадил коня у ворот постоялого двора, спешился и, бросив поводья подбежавшему служке, вошел в горницу – просторную, жарко натопленную, пропахшую кислой капустой и дымом. Сидевшие за длинным столом постояльцы – купцы – собирались к вечерне. Не обращая на них никакого внимания, путник подошел к хозяину, кругленькому толстощекому мужичку с маленькими, заплывшими жиром глазками. Сунул маленькую серебряную монетку – в ноготь – деньгу. Толстяк расплылся в улыбке, поклонясь, показал рукою на дверь. Кивнув, гость быстро покинул гостевую залу и оказался в небольшой светлице с украшенной изразцами печкой и слюдяным – в свинцовом переплете – оконцем. Почти всю площадь светлицы занимало широкое ложе. Бросив на лавку треух и полушубок, гость быстро стащил теплые сапоги, кафтанец и пояс. Вслед за ними полетели на пол меховые порты и порты обычные, шерстяные, а затем, подойдя к висевшему на стене медному, начищенному зерцалу, путник, расправив руками густые светлые волосы, медленно, через голову стянул рубаху… Девка! Сероглазая, стройная, с большой колыхающейся грудью. Проведя руками по животу и бедрам, она всмотрелась в зерцало, отвернувшись, омыла из рукомойника пот… За дверью послышались быстро приближающиеся шаги. Девица улыбнулась… Чуть скрипнули петли…

Молодой статный красавец с тоненькими усиками и светлой бородкой возник на пороге, с усмешкой оглядывая обнаженную деву.

– А, пришла уж, – снимая шубу, то ли спросил, то ли констатировал он. – Ну что стоишь? Снимай сапоги.

Повалившись прямо в одежде на ложе, он вытянул ноги, и девушка покорно склонилась, стащив левый сапог. Большая грудь ее скользнула по колену гостя.

– Постой-ка… – Красавец вдруг поднялся, развязывая завязку штанов, усмехнулся. – А ну-ка, нагнись, Таисья… Вот… Так…

– О, господин мой, – сладострастно зашептала девушка. – Любый… Аксен… Аксен… Я так ждала тебя… так…

Аксен лишь ухмылялся.

Олег Иванович, великий князь рязанский, поднялся нынче поздно. За окном веяла, бросалась в окно снегом злая пурга, выдувала тепло, и даже здесь, в княжьих палатах, было зябко, хоть и с утра еще затопили печи. Да и здоровье княжеское оставляло желать лучшего – не молод уже, далеко не молод – то поясницу прихватит, то колено, то шею. Вот и сейчас – еле встал. Крикнул слугу – одеваться. Пока одевался – думал. Вообще-то утром хорошо думалось, да вот только не в такое утро – снежное и буранное, когда ломило кости, а по всему телу пробегала отвратительная хлипкая дрожь. С Тимофея-апостола как пошло буранить, так вот и всю неделю уже. Ну да, как раз сегодня день преподобного Ефрема, Ефрема запечника, ветродуя. Вот уж и в самом деле – ветродуй! Зябко поежившись, князь посмотрел в забитое снегом оконце, покачал головою:

– Не к добру летнему на Ефрема ветер.

– Так уж, так, князюшко, – согласно закивал старый – ровесник князя, а то и постарше – слуга Ефимко. – Ветер на Ефрема – жди лето сырое, дождливое. – С поклоном подав князю опашень, Ефимко перекрестился на икону, понизил голос: – А вот, князюшко, в деревеньке нашей говаривали, в этот день пора домового прикармливать. А коли кто не оставит ему гостинец, осерчает домовой, болезни нашлет, сглаз, порчу. И на скотину и, не приведи Господи, на людей!

– Типун тебе на язык, черт старый! – замахал руками князь. – Порчу, вишь, домовой нашлет… Молиться почаще надобно, вот что!

– Вот и я про то говорю, князюшко. – Слуга поклонился в пояс.

Умывшись и накинув на плечи плащ, – все ж таки зябко, пока все протопится, – Олег Иваныч покинул опочивальню и, войдя в горницу, опустился на колени перед иконостасом. Пропустил ведь сегодня заутреню – грех! И ведь слугам не поручил разбудить, думал, как всегда, сам проснуться, да вот проспал.

Помолившись, князь уселся в резное креслице перед столом, позади него трещали в печи дрова, по обе руки, вдоль стен, тянулись длинные лавки – для бояр да прочих советчиков, коих князь раньше не очень-то слушал, да вот теперь приходилось – старость. Одна надежда на сына, Федора… Эх, ежели б с Тохтамышем да Витовтом ладно повернулось – может быть, и посильнее Москвы стало бы княжество. Москва, Москва… Главный конкурент, волчище зубастый, так и поглядывает алчно на рязанскую землю! И нипочем Москве ни Тохтамышево нашествие, ни Литва, ни даже Тимур Хромоногий. Силен князь Василий, силен… Родич, однако! Брат жены сына, шурином, стало быть, приходится Федору. Ну да оно и ничего может, и мирно жить будем? Однако все же пригляд за Москвой нужен, через купцов, через людишек верных, хоть и родня Василий, да всяко быть может. А как римляне-ромеи в древнопамятные времена говорили? «Кто предупрежден, тот вооружен» – вот как! Умные люди были. Кого б послать-то в Москву для пригляду? Верный человек нужен, умный, хитрый, пронырливый. Да еще и такой, чтоб, в случае чего, не жалко было и бросить. Хотя, оно конечно, бросить-то любого можно… да вот только не с руки без нужды особой с боярскими родами ссориться, не те времена. Взять хоть того же Аксена, Колбяты Собакина сына. Прохиндей – клейма ставить негде, говорят, в войске Тимурова воеводы Османа его видали, и еще много чего говаривают – однако ж не пойман не вор, да и попробуй, тронь! Все боярские роды враз скулеж подымут – ихнего заобидели – хоть и при ином раскладе глотку друг дружке готовы порвать. Тот же и Колбята… Не очень-то у них хороши отношения с сынком, да тут такой случай, когда яблоко от яблоньки недалече падает. Хитер Колбятин Аксен, умен, пронырлив… И за него, Олега Иваныча-князя, держится, потому как мало ли что у родного батюшки на уме? Нельзя, конечно, на верность Аксена надеяться, но вот что касаемо всего прочего – умен, хитер, пронырлив – этого уж не отнимешь… Ха! Так вот его-то бы и в Москву! Уж точно – не жалко. Олег Иванович щелкнул пальцами. Стоявший на страже за дверью гридь – отрок-дружинник – в начищенной байдане, доспехе из широких плоских колец, и шлеме с бармицей, при мече, с коротким копьем-сулицей, – заглянув в горницу, поклонился, едва не потеряв шлем. Совсем еще молодой парень, узколицый, безусый, пухлогубенький, вот уж поставили черти дружинничков, такому мамкину титьку сосать, надо будет сказать Феоктисту, чтоб заменил на кого понадежней… иль пусть такой? Хоть неопытен, да зато не предаст, не вошел еще во вкус дворовых интриг, да и не скоро еще войдет… да и войдет ли? Такие-то молоденькие завсегда первыми и гибнут.

Князь усмехнулся, потеребил ус.

– Как звать-то тебя, отроче?

– Лукьяном кличут. – Гридь приложил руку к груди. Звякнули кольца байданы. Нарядный доспех, а ратного толку в нем немного – ненадежен, плетение редкое, да и кольца обычно расковываются, чуть копьем ткни. Только покои в таком и охранять.

– Вот что, отроче, покличь-ка мне тиуна.

– Феоктиста, княже?

– Его… Чай, прибыл уже?

– Прибыл. – Отрок качнул головою. – С утра в людской сидит, дожидается.

– Ну вот и зови, – улыбнулся князь. – Пущай идет не мешкая.

Отрок исчез, плотно притворив дверь, а великий князь рязанский Олег Иванович вновь задумался. На этот раз о тиуне. Не простой тиун Феоктист – главный. Считай, полный управитель княжьим двором и землицами. Вроде бы верен. Правда, ворует, наверное, так все они воруют, дворовые.

Осторожно постучав в дверь, вошел Феоктист. С порога поклонился низехонько, подошел ближе, встал, глядя с подобострастием, – немолод, морщинист, с вытянутым книзу, похожим на редьку лицом и черными эрзянскими глазами.

– Звал, княже?

– Звал, звал, – милостиво кивнул Олег Иванович. – Садись вон на лавку да молви – списки всех бояр, да дворян, да детей боярских у тебя в порядке ль?

– В порядке, великий князь! – Вскочив с лавки, Феоктист вновь склонился в поклоне, сверкнул глазами обиженно: – Нешто по-другому можно?

– Ладно, ладно. – Олег Иванович махнул рукою и, прикрыв глаза, вдруг резко спросил: – Об Аксене, боярина Колбяты Собакина сыне, ведаешь ли что?

– Об Аксене? – Тиун заморгал глазами. – Ведаю, как не ведать, княже!

– Говори, – кивнул князь.

– Эмм… – Феоктист замялся, пытаясь угадать, что хочет услышать государь об Аксене – плохое или хорошее? Не угадал – поди, попробуй с ходу! – поэтому начал осторожненько: – Аксен рода старинного, знатного, дед его еще князю Ивану Иванычу Коротополу послужил изрядно, за то был жалован землицей, это уж к той вотчине, что уже имел.

– Ты мне про род Собакиных не рассказывай, – прервал тиуна князь. – По делу говори, об Аксене. Можно ему поручить тайное дело иль нет?

– Тайное дело? – Феоктист почмокал губами. – Думаю, можно. Человек верный. Долгонько уже служит.

– А слухи о нем разные ходят. – Олег Иванович сладенько улыбнулся и покивал головой.

– А, это ты про Хромца, княже? – догадался тиун. – Так там ничего крамольного нету. Да, видали Аксена в войске воеводы Османа, и что с того? Его ж сам боярин Евсей Ольбекович с тайной целью послал, наместник угрюмовский, царствие ему небесное, хороший был человек.

– Да уж. – Князь нахмурился, вспомнив погибшего боярина. Благородный был человек, надежный. Вот так и уходят верные, смолоду знакомые люди, и с каждым годом их все меньше и меньше. С кем сын, Федор, останется? – Хочу Аксена с тайным поручением в Москву отослать, – повысив голос, сообщил властитель Рязани. – Как мыслишь, справится?

– Справится. – Тиун махнул рукой. – Ума хватит.

– Ума-то хватит… Хватит ли верности?

Тиун Феоктист вышел из княжьих палат в задумчивости. Не одобрял он задумку князя насчет Аксена Собакина, не одобрял, а потому и задумался. Да и как было не задуматься, коли давно уже его с Аксеном (да и со всем родом Собакиных) связывали накрепко совместные коммерческие дела. Аксен прост не был – направил часть своих холопов к угрюмовским оружейникам в учение – кого молотобойцем, кого в подмастерья, со строгим наказом – ко всему приглядываться и все умение перенимать преизрядно, а уж кто не переймет, тому лучше б и вовсе на земле не родиться. С тех пор уж год миновал, и Аксеновы людишки, кузниц понастроив, принялись ковать да вить байданы да бахтерцы, да колонтари. Так себе бронь получалась – из плохого железа, да на скорую руку сляпана – ржавела быстро – однако же все доспехи княжий двор покупал с охотностию – благодаря Феоктисту-тиуну, коему перепадала мзда от Аксена. Вот и еще можно бы по весне смотр дружины устроить, выбранить да наказать кого из гридей за порчу доспехов – а под то дело новых закупить, из того же источника, что и прежние. А еще замыслил Аксен людишками торговать, да не как родной батюшка – правдами да неправдами ловить по дорогам мужиков-смердов да верстать в закупы – нет, тут было все хитрее задумано. С участием ордынских купцов, с заимками тайными, верное было дело – хватать по праздникам дев да отроков – в сани, да в лес, на заимку. Там подержать до лета, как купцы-гости приедут, потом сразу в караван – милое дело! Главное, до лета у родичей пропавших всяко поулягутся страсти – так что все пройдет без излишнего шума. Людишки Аксена брались за непосредственное исполнение дела. Феоктист должен был обеспечить прикрытие, ну а лично Аксен – договориться с купцами. Без этого вся идея была бы обречена – ну-ка, продай пойманных в ближайших землях, потом хлопот не оберешься! Иное дело – заморские купцы. Из Кафы, Сурожа, Хорезма… Аксен хвастал, что хорошо знал одного – Ибузира ибн Файзиля, приказчик которого должен был вот-вот объявиться в Переяславле… И тут вдруг князь решил послать Аксена в Москву! Нет, такое допустить уж никак нельзя, никак…

Феоктист встретился с Аксеном в городской усадьбе, недавно пожалованной князем за верную службу. Усадебка была невелика – словно в насмешку – да Аксен правдами-неправдами прикупил две соседние, и получилось вполне справно – дом в три этажа с высокими резным крыльцом, конюшня, хлева, амбары. На заднем дворе к самому частоколу притулились курные избенки слуг. Пройдя в ворота под пристальными взглядами вооруженных бугаев слуг, тиун невольно поежился, услыхав приглушенные крики, доносившиеся из амбара. Хоть и не хвалился тем Аксен, да Феоктист доподлинно знал – в одном из амбаров была устроена пыточная, для которой люди молодого боярина недавно закупили пыточный инструмент – плети воловьей кожи, клещи для ногтей, железные реберные крюки, ножи и скребла для сдирания кожи. Вот и сейчас уже кого-то пытали, видно – тренировались.

Поднявшись по высоким ступенькам крыльца, тиун вошел в людскую. Сняв шапку, перекрестился на иконку в углу. Позади, в сенях, послышались быстрые шаги, дверь распахнулась.

– А, будь здрав, тиуне! Почто пожаловал?

Аксен Собакин – молодой, наглый, с мерзкими тонкими усиками – улыбаясь, стоял на пороге людской. Рукав его кафтана белого аксамита был заляпан маленькими красновато-бурыми пятнышками – брызгами крови. Такие же пятнышки, если внимательно присмотреться, можно было заметить и на желтом шелковом поясе с кистями, и на нарядных сапожках синего сафьяна.

– Ну не стой же, не стой. – Аксен сделал приглашающий жест рукою. – Проходи в горницу. Сейчас велю – принесут чего поснидать. Эй, Никишка, давай-ка нам пирогов да ушицы.

Феоктист довольно улыбнулся – любил похлебать ушицы, о том многие знали, вот и Аксен…

В горнице сразу уселись за стол на широкие, устланные толстым сукном скамейки. Слуги проворно притащили большие миски ушицы, поставили на стол серебряное блюдо с пирогами, принесли холодец, сдобренную шафраном кашу, заедки, высокий кувшин с мальвазеей.

Феоктист вдруг почувствовал голод, показалось вдруг, словно будто бы шесть ден не ел, – отбросив стеснение, навалился на ушицу, заработал ложкою, что твоя мельница! Похлебав, запил мальвазией, потянулся за пирогом, проглотил один, второй, третий, взял очищенное яичко, съел и его, затем пододвинул поближе миску со студнем, опростал и, сытно рыгнув, поковырял пальцем в зубах.

– Благодарствую, господине, утешил!

– Пустое. – Улыбнувшись, боярин махнул рукой, дожидаясь, пока слуги уберут со стола посуду.

Отобедав, заговорили о деле. Как и предполагал тиун, княжья идея насчет поездки в Москву Аксену крайне не понравилась. Во-первых, без надлежащего пригляда обрушились бы коммерческие дела, а во-вторых – опасное это было дело, вынюхивать тайны московского князя.

– Заболеть, что ли? – скривившись, высказался об услышанном Аксен, больно уж не хотелось ему ехать ни в какую Москву.

– А и заболеть, – кивнул тиун. – И притом человечишку какого-нибудь князю подставить.

– Человечишку, говоришь? – Аксен внезапно оживился и радостно потер руки. – Есть у меня на примете один! Ежели сгинет в Москве, так здесь плакать никто не станет, многим он тут насолить успел. Да ты его тоже знаешь, Ивашко-скоморох, что теперь дворянином княжьим зовется.

К вечеру пурга улеглась, похолодало. Добрый морозец пощипывал лица прохожих, возвращающихся по домам с вечерней службы. Выходя из церкви, оборачивались, крестились на маковки, привычно выискивая в толпе знакомых.

– Иване!

Раничев обернулся и с улыбкой приветствовал старого своего знакомца, негоцианта Нифонта Истомина, стройного сорокалетнего мужчину с длинными, черными как смоль волосами и небольшой бородкой, больше напоминавшей просто щетину. С голым, чисто выбритым подбородком Нифонт уже не показывался – внял давнему совету Ивана не дразнить зря гусей. Поверх коричневого кафтана и ферязи на Нифонте была теплая овчинная шуба, крытая темно-красным сукном, точно такая же шуба, только покороче – полушубком – была и на Раничеве.

– Чтой-то давненько не заходил, Иване, – обняв приятеля, попрекнул Нифонт. – Зашел бы хоть посейчас, в шахматы бы сыграли.

– В шахматы? – хохотнул Иван. – Так ты все время выигрываешь! Ладно, ладно, не хмурься, пойдем, коль зовешь.

Оба свернули за угол. Раничев не виделся с Нифонтом всего-то дня три, когда последний раз брал уроки боя на мечах и саблях. Ристалища их, пусть и шутейные, носили все же довольно жесткий характер, и именно по настоянию Ивана, наконец-то получившего возможность овладеть-таки оружейным боем. А иначе как же? Он ведь дворянин все же! Да и для любого человека в это время – фехтовальное искусство не лишнее. А Нифонт Истомин владел им отменно, где и научился так? Раничев, конечно, догадывался – где, да предпочитал не спрашивать, чего зря вгонять людей в краску? Захочет, так сам расскажет, вот Нифонт и рассказывал иногда, садясь за шахматы. Да так, что Иван слушал, затаив дыхание, потому и проигрывался вчистую. Вот и сегодня, едва пришли – Нифонт жил на окраине, по-бобыльи, в полном одиночестве, хоть и в достаточно приличном, по местным меркам, доме – полутораэтажном, с просторной каменной клетью. Своих людишек у Нифонта не было – для работы по дому приходили нанятые слуги да горбатая бабка Устинья, дальняя родственница хозяина, варившая столь изысканные обеды, каковые, по мнению Раничева, было бы не стыдно подавать и самому князю. Вот и сегодня Устинья потчевала гостя совершенно потрясающими пирогами с тонкой полоской теста и начинкой из творога, каши с шафраном и маслом, мясом. Запивали белым крымским вином, чуть кислым, но довольно приятным и терпким.

– Будет хорошая негоция, угощу романеей, – поднимая бокал, усмехнулся Нифонт. Как и всегда, откушав, они перешли в небольшую горницу с круглой печью и двумя деревянными креслами, меж которыми стоял небольшой шахматный столик. В шандале неярко горели свечи, потрескивали в печке дрова, за окном, на улице, хрустел под чьими-то шагами снег. На стенах были развешаны сабли, мечи и широкие кинжалы-дагассы. Рядом, на сундуке, лежал «верховой» панцирь из крупных массивных колец. Расставив фигуры, Нифонт перехватил заинтересованный взгляд гостя и, усмехнувшись, подошел к сундуку.

– Что скажешь? – Взяв в руки панцирь, он с силой встряхнул его так, что звякнули кольца.

Иван подошел поближе, глянул и пожал плечами – ничего особенного, панцирь как панцирь. Ну, может, чуть тяжелее обычного, скажем, не семь килограмм, а девять.

– Вот именно, что тяжелее, – нахмурясь, кивнул Нифонт. – Я бы даже сказал, значительно тяжелее.

– Зато, значит, и крепче, – усмехнулся Иван.

– Крепче?

Нифонт снял со стены огромный полутораручный меч-бастард – оружие хоть и не очень удобное пешему, но своей убойною силою, несомненно, заслуживающее всяческого уважения, несмотря на нехорошее название: «бастард» – «ублюдок». Ни одноручный, ни двуручный, так, где-то посередине, и в самом деле – ублюдок. Но опасный, опасный, особенно в умелых руках…

– Нет. – Покачав головой, хозяин повесил меч обратно и снял со стены ордынскую саблю. – Нет, эта – не ордынская, – обернувшись к гостю, хитровато улыбнулся он. – Видишь, искривление небольшое, и тяжела… Самаркандских мастеров работа, а то бери и дальше – Дамаск! Обрати внимание – даже не размахиваюсь.

С этими словами Нифонт неожиданно нанес удар по доспеху. Не выдержав, жалобно звякнули кольца…

– Ну вот, – Нифонт показал широкую прореху. – А ты говоришь – крепче! Железо-то дрянь! Да и тому, кто ковал, руки бы выдрать – шипы заклепаны кое-как, а здесь, видишь, и вообще никак… Дрянная работа! Между прочим – вся младшая дружина в таких ходит.

– Что же они, не видят, что ли? – резонно заметил Иван.

– Э, не скажи… Вот ты – заметил?

– Так то я…

– А ты ведь тоже дворянин – человек служилый. И, вижу, вообще сплошные кирасы предпочитаешь, в крайнем случае – бригантину.

Раничев пожал плечами:

– Так они и надежней, и весу в них меньше.

– Правильно, – рассмеялся Нифонт. – Рыцари-то не зря сплошной доспех – латы – добыть стараются, кто может, конечно. Кольчуга на плечах висит, книзу тянет, а латы вес равномерно распределяют.

– И все-то ты знаешь, друже!

– Как не знать… Помнится, лет двадцать назад… Да, уже двадцать… Хорошая кираса спасла мне тогда жизнь в городе славном, Флоренции. Заварушка была нешуточная.

– Ясно. – Историк Раничев усмехнулся. – Восстание чомпи – чесальщиков шерсти.

Нифонт испуганно вздрогнул.

– Твои знания меня все больше пугают, друг мой, – оглянувшись на дверь, тихо произнес он. – Я смотрю, все, что ты от меня слышишь, тут же мотаешь на ус.

– О, от моих знаний тебе не будет никакого вреда, поверь, – приложив руку к сердцу, со смехом заявил Иван. – Только с кланом Альбицци ты, видимо, не очень сошелся, иначе б не променял купола Флоренции на суровую жизнь рязанского купца.

– Ты знаешь Альбицци?! Которого, старого или молодого?

– Ни того, ни другого. Так, кое-что слышал.

– Не хочешь – не отвечай. – Хозяин дома нервно потеребил бородку. – Впрочем, тем лучше. Ты сам завел разговор об Италии… И кое-что я хотел бы тебе предложить, за тем, в общем-то, и позвал. – Нифонт испытующе взглянул прямо в глаза собеседнику. – Спрошу откровенно – не надоела тебе полунищая жизнь слуги рязанского князя? Да-да, пусть военного, но все же – слуги! А может быть, пришло время пожить по-другому? Только представь – вместо этих морозов, пурги и слякоти – теплое ослепительно синее море, добрый корабль, а лучше – несколько, верные люди, готовые на смерть и на почести. Немного ума и смелости – и мы, пешки, станем фигурами! Знакомый тебе почтенный негоциант синьор Винченцо Сальери не всегда торговал тканями…

– Понял тебя, друг мой, – кисло улыбнулся Раничев. – Ты предлагаешь мне начать лихую жизнь пирата… Только вот где, на Оке-реке?

– На море, близ Кафы и Сурожа. И не сразу, а через некоторое время – я уже сейчас ищу среди сурожских гостей будущих помощников. И ты – тот, кто мне нужен. Одинок, силен, бесстрашен. К тому же – неплохо владеешь оружием, уроки не прошли даром.

– Боюсь, я не смогу быть тебе полезным, Нифонт. – Иван покачал головой. – Ты не совсем прав насчет одиночества…

– Боярышня Евдокия? – Хозяин дома вскинул глаза. – Но она никогда не станет твоей, кто она и кто ты? Знатная боярыня и человек без роду и племени, причем – нищий.

– И все же я попытаюсь.

– О, Боже! – Нифонт в волнении хлопнул в ладони. – Ты тот, про кого италийцы сочиняют стихиры. Любовь! О, это страшная штука, поверь мне!

– Я знаю. – Пожав плечами, Иван передвинул слона. – Тебе шах! Так ты думаешь, у меня нет ни одного шанса?

– В шахматах – нет, – неожиданно засмеялся Нифонт. – А в любви… кто знает? Бывали случаи…

– Да уж, – погрустнев, кивнул Раничев. – Как говорится – «нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

– Ромео? Джульетта? – непонимающе вскинул глаза Нифонт. – Это кто-то из Альбицци? Иль из другого флорентийского рода?

– Нет, это не Флоренция, друг мой. – Иван расхохотался. – Это Верона.

– Верона? Тоже неплохой город. Правда, не сравнить ни с Флоренцией, ни с Венецией, ни с Миланом… Ты знаешь, какие прекрасные клинки и латы делают миланские мастера? Арбалетную стрелу держат! Хочешь, подгоню один панцирь по старой дружбе?

– Канэчно, хачу! – безапелляционно заявил Раничев, не предполагая, как скоро понадобятся ему услуги ушлого негоцианта Нифонта Истомина.

Иван жил на другой стороне города, ближе к Оке, где владел, милостью князя Олега Ивановича, небольшим домишком, огороженным покосившимся частоколом. Частокол требовал ремонта, как, впрочем, и домишко, ни на то, ни на другое покуда не было денег – рязанский князь был не очень-то щедр на серебришко. Ну жаловал, конечно, но так, крайне нерегулярно. Вот бы какой военный поход – тогда можно было бы поправить дела и забор новый справить, и не только. Вот так вот и рассуждал Раничев, тоскливо глядя с утра на пустое подворье – слуг, он, как и Нифонт, предпочитал нанимать, нежели содержать, на самого-то себя еле хватало. Рассуждал, как все дворяне да дети боярские – служилый люд, вынужденный полагаться лишь на свой меч и удачу. Повезет – будет прибыток, да еще князь пожалует селишко за службу, не повезет – так черт с ней, с такой-то жизнью. Волка ноги кормят, а дворянина – меч да вострая сабля. Зайдя обратно в горницу, Иван покосился на старую свою бригантину, местами проржавевшую, местами порванную… Да-а… хорошо б, конечно, удружил Нифонт с латным панцирем. Миланский, говорит. Не хухры-мухры – фирма! Вот опять же – деньги нужны, а сколько их осталось?

Раничев потряс кожаный кошель-калиту. Звякнуло. Все больше медь… нет, попадаются и серебряшки… Как там у Цоя? «Если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо…» Да, вот сигарет бы… Уже и забыл, как они и пахнут! Сколько не курил-то? Ой-ё!!! Года три – точно, а то и все четыре! Может, бригантину кому загнать? Тому же Лукьяну из младшей дружины. Он-то, чудик, все байданой своей хвастается, красива, дескать. Красива-то красива… Только уж кольца больно тонки – фольга, не железо! Случись что – никакого удара не удержат. Надо будет его просветить да сбагрить бригантину. Та, конечно, уже не так презентабельна, но уж куда лучше Лукьяновой байданы. Да, Лукьяну можно ее сбагрить. Только вот есть ли у отрока деньги? Нет, так пусть займет. У того же Нифонта. А что, чем плохая идея? Надо бы отыскать Лукьяна, не ему, так приятелям его всучить бригантину…

Погруженный в этакие мысли, Раничев и не слышал, как кто-то давно барабанит в воротца, отворить которые было, увы, некому. Нанятые слуги от безденежья поразбежались, а собаки во дворе вовек не было – ее ж кормить надо!

Наконец тот, кто стучал, не выдержал – перелез через частоколишко, едва оный не порушив, вытащив ногу из щели меж бревнами, поковылял к крыльцу, ругаясь, заскрипел ступеньками. Иван удивился – кого это черт принес? Отворил дверь… Ба-а! Лукьяне!

– Вот ты-то мне и нужен, парень! Заходи, заходи, гостюшка дорогой, жаль, вот угостить нечем. Ты с собой, случаем, пряников не прихватил? Нет? А то бы вместе б и угостились. А постой-ка! Медок, чай, в баклажке найдется, ну не медок, так олус, а не олус, так сикера… Во, булькает что-то! Испей, отроче.

Как хлебосольный хозяин, Раничев выплеснул в деревянную кружку последние остатки сикеры – слабоалкогольного напитка, по вкусу напоминавшего кислую брагу, – и протянул гостю.

Тот, с достоинством положив шапку на лавку, перекрестился на чумазую икону и выпил.

– А ничего сикера, знатная. – Вытерев губы, Лукьян пробежался глазами по внутреннему убранству избы (Раничеву в этот момент почему-то стало стыдно), покачал головою и, словно бы вспомнив, зачем пришел, горделиво выпятил грудь: – Великий князь Олег Иваныч Рязанский зовет тебя пред свои светлы очи!

– Во! – Раничев изумленно хлопнул себя ладонями по коленкам. – Пред светлы очи! Посейчас и пойду, вот соберусь только, полушубок накину…

– Ты б лучше не накидывал этот полушубок, Иване, – скептически оглядев приятеля, посоветовал отрок. – Его у тебя в трех местах моль проела, ходить стыдно.

– Надо же, – расстроился Раничев. – А я и не видел… Ну хоть кафтан в порядке да однорядка… Эх, еще б ферязь для пущего форсу.

– Есть у меня ферязь, – кивнул Лукьян. – Только идти далековато, да и маловата она тебе будет.

– Вот то-то и оно, что маловата, – посетовал Иван. – Ладно, и однорядкою обойдемся, чай, тепло покуда. Ишь, капель-то, ровно весною!

На улице и в самом деле была оттепель. Сквозь разноцветные – лиловые, зеленые, багровые – тучи проникали солнечные лучи, нежаркие, конечно, и даже не теплые, но искрящиеся, радостные, приятные. Словно бы и вправду весна. Здорово! Кругом воробьи щебечут, синицы дерутся в колдобинах, а на ветках деревьев деловито каркают вороны.

Остановясь у княжеских хором, Раничев деловито оббил сапоги об крыльцо от налипшей грязи и, протопав в людскую, нагло кивнул Феоктисту:

– Поди-ка доложи князю, тиуне!

Тот аж обалдел от подобного нахальства. Надо же, ни те поклона, ни те здравия – поди да доложи. Вот хам-то! И правильно решили такого на Москву убрать. Пущай прокатится, даст Бог, и в обрат не вернется.

– Входи ужо, – вернувшись из княжьей горницы, сухо бросил тиун. – Ждет князь-то.

Оставив шапку на лавке, Иван вошел в горницу, и, перекрестившись на обширный иконостас, поклонился:

– Явился, княже, пред твои очи!

– Вот и молодец, что явился, – неожиданно улыбнулся князь. – Говорить с тобой долго не буду – человек ты честный, храбрый, о том ведаю. Потому – и задание тебе особое.

Раничев насторожился. Рязанский князь был из тех, что мягко стелет, да потом жестковато спать.

– Вот что, Иване, собирайся-ка в Москву, – немного помолчав, огорошил князь. – Чай, засиделся уже без дела да без деньжат?

– Да уж. – Раничев хохотнул. – Твоя правда, княже Олег Иваныч, засиделся. И без того, и без другого.

– Я ж тебе недавно усадебку жаловал? – удивился рязанский властитель. – Неужто в кости проиграл?

– Не в кости, а одноруким бандитам, – пошутил Раничев, да сразу же и поправился: – Нет, княже, цела усадебка, да только работать на ней некому.

– А то завел бы коровок, деву какую приглядел…

– Да есть дева, как не быть. – Иван погрустнел. – Только вот вряд ли она согласится с коровами…

Князь засмеялся, погрозил шутливо пальцем:

– Знаю, знаю, про какую деву глаголешь… Покойного боярина Евсея воспитанницу. Ох, не твоего полета птица… Хотя…

Привстав в резном кресле, Олег Иваныч Рязанский чуть усмехнулся:

– Вот что, Иване. Коли выполнишь мое порученье достойно – награжу щедро. Пару деревенек отпишу точно, да с мужиками. Так что будешь человек не простой.

– Вот славно бы!

– Тогда можешь и к боярышне твоей сватов засылать, чай, не откажет! – Князь расхохотался. – Ну а теперь к делу. Кликни-ка из людской Феоктиста-тиуна, голова у него варит, вместе и посоветуемся, как лучше дело наше спроворить.

– Феоктиста… – Раничев незаметно вздохнул. Вот уж кого-кого, а этого пронырливого тиуна с задатками садиста лучше было бы вообще не подпускать ни к какому серьезному делу. Однако с князем не поспоришь, упрям старик, особенно сейчас, в старости. Что ж, Феоктист так Феоктист. Еще раз вздохнув, Раничев приоткрыл дверь. За слюдяным окном людской уже…

Глава 2

Февраль 1398 г. Москва. Тайная миссия

Я привык бродить один и глядеть в чужие окна,

В суете немых картин отражаться в мокрых стеклах.

Мне хотелось бы узнать, что вас ждет

И что тревожит ваши сны…

Алексей Романов«Солдат вселенной»

…вовсю сияло зимнее холодное солнце.

Где-то за лесистым холмом, за излучиной заснеженной Москвы-реки, слева от продвигавшегося по зимнику вверх по реке обоза, показались сумрачные стены Данилова монастыря. Увидев их, обозные приободрились – тяжел путь оказался, как от самой Коломны пошло буранить – едва выбрались, да еще волки так и бежали стаями, заходя то слева, то справа, выли, шныряли по берегам серыми тенями, но напасть так и не решились – может, испугались многолюдства, а может – недостаточно голодные были, подкрепились по пути в селищах собачками, а то и лося загнали. Чуть проехали вперед – сверкнула меж елками белокаменная колокольня Симоновой обители. Возницы придержали лошадок:

– Тпрру!!!

Остановились, сошли с возов, спешились и, сняв шапки, сотворили благодарственную молитву – теперь уж вот и Москва, совсем немного осталось, во-он, виднеются уже лачуги и кузницы Заяузья, такие же серые, как низко нависшее над замерзшей рекою небо.

– Скоро амбары, батюшка! – нагнал Раничева купец Никодим, доверенное лицо княжеского тиуна Феоктиста. Чернобородый, кудлатый, осанистый, Никодим больше напоминал легендарного разбойника Кудеяра, нежели скромного торговца скобяным товаром, правда, несмотря на грозный вид, нрав имел скромный, богобоязненный. А об амбарах сообщил, потому как в этом месте – в устье Яузы – их пути расходились. Купчина оставался разгружать товар на арендованные склады, а Раничев и его люди ехали дальше, на западную окраину города, в Чертолье, то еще местечко, вплотную примыкавшее к Занеглименному посаду. В Чертолье – овраги, канавы, кустарники, ручей Черторый – и в самом деле, сам черт мог сломать ногу, не говоря уже о простых путниках. Именно там и притулилась небольшая усадебка некоего Елизара Конопата, настоятельно рекомендованная тиуном в качестве основной резиденции. Вот эти-то рекомендации и пугали Ивана, были у него насчет резиденции и другие планы, которыми он не очень-то спешил делиться со своими людьми, вернее – с людьми Феоктиста. А таковых было – трое воинов и старший дьяк Софроний, старый знакомец, сквалыжная кочерыжка – именно он-то и был легальной крышей всего предприятия, как же, приехал из дальней обители в Москву, закупить богоспасаемых книжиц – жития святых – Четьи-Минеи. Насчет Софрония можно было и не сомневаться – тиунов послух, трое воинов тоже рекомендованы Феоктистом, Иван лишь только двоих упросил взять – Лукьяна из младшей дружины да Авраамку-дьяка. Им – верил. Вот только им сейчас и верил, уж, конечно же, не Софронию-кочерыжке! Иван едва только заслышал его писклявый сладенький голосок, увидал редковатую бороду, большой, висящий словно перезрелая груша нос, прикрывавшую голову скуфеечку, обшитую собачьим мехом, так и скривился тут же, словно вместо доброго вина ненароком испил уксуса. Ну Феоктист, удружил, подлюка! Как вот с этакими хвостами тайные дела делать? И еще поди знай, что им такое тайное тиун нашептал, может, сгубить всех, не говоря худого слова, да возвратиться по-тихому? Нет, по-тихому уж никак не выйдет – князь Олег Иванович наверняка полный отчет потребует. Стало быть – по-громкому уходить будут – с погоней да с боем. В этакой-то ситуации легко кому угодно нож под ребро сунуть, потом поминай как звали.

Вот показались склады – приземистые, длинные, сложенные из крепких сосновых бревен, из которых, почитай, вся Москва сложена – каменных-то зданий – раз-два и обчелся, потому и пожар тут – страшное дело! Да и не только на Москве, так и в других городах русских. Старых деревянных построек – почти нет, одни новые – часты пожары, вот и выгорали избенки, церквушки, хоромины – да ведь как выгорят, и с полгода не пройдет – а глянь-ка, вновь красуются домишки, не хуже прежнего! Плотницкие артели в верх по Москве-реке рубили срубы из кондовой сосны, на борах растущей, – такая сосна и прочна, и влаги берет мало. Деревья рубили зимой иль по ранней весне, покуда не заходили в них летние соки, рубили топором, не пилили пилою – от ударов комель словно бы стягивался – меньше влаги такое бревно брала, да и не гнило почти. Вот и сейчас, поди, рубят артельщики лес, дождутся высокой воды – сплавлять будут, иногда – и целыми срубами. Так вот после любого пожара враз отстроится город, встанет краше прежнего, возрожденный, словно волшебная птица Феникс из пепла. Лес – он и в Африке лес.

Простившись с купцом и обозными, дальше поехали сами – мимо Великого посада, мимо белокаменного кремля, мимо замерзших пристаней, на самую окраину, на холмище – в Чертолье. Как сыскать домишко Феоктистова человечка, Софроний знал, видно, и прежде не раз езживал. Свернув за Неглинной направо, проскакали вдоль замерзшего ручья, змеившегося в овраге – вот уж поистине Черторый, ладно сейчас хоть снег, а в бесснежье-то любой ноги сломит. От ручья повернули налево – скученные домишки постепенно уступили место пустоши и даже молодому ельнику, а уж за ельником видно было, как дымились избенки. Софроний обернулся к Ивану, пропищал:

– Сюды, батюшка!

Усадьба Елизара Конопата оказалась хоть и невелика размерами, да уютна и видно, что не бедна, – хлев, конюшня, птичник, амбары, изба высокая, с горницей на подклети и просторными сенями с большими слюдяными окнами. В таких сенях хорошо сидеть летом, в жару, попивая квасок да посматривая в оконца. Многие девки так и делали – собиралися вместе на посидки, приносили прялки – каждая выпендривалась, у кого красивше – пряли, песни пели, смеялись – так их и прозывали сенными девками. Хорошие были сени у Елизара, высокие, кленовые, светлые, жаль вот зимою нельзя их использовать было – помещеньице-то неотапливаемое – зато летом – за милую душу. Как въехали во двор, Иван обратил внимание и на резное крыльцо, и на высившуюся над горницею светлицу – тоже, как и сени – помещеньице летнее, неотапливаемое, зимою там можно припасы хранить, да и от врагов укрыться на время. Однако не бедна изба у тиунова человечка – хоромины целые, пусть похуже боярских, но все же не каждый себе такие позволить может. Раничев вот пока не мог.

Хозяин, Елизар Конопат, встретил гостей вежливым полупоклоном, велел слуге отвести уставших лошадей на конюшню, окинул усадебку хозяйским взглядом. Огненно-рыжий, широкоплечий, с длинными, почти до самой земли, руками и упрямым взглядом, Елизар сильно напоминал Раничеву недораскулаченного вражину советской власти. Правда вот, одет Конопат был бедновато – посконная рубаха, кафтанишко затрапезный, поверх – сермяжина, ну словно б смерд какой, шпынь ненадобный, однако ж усадебка крепка, и взгляд все примечающий, жесткий, такой за свое богатство отца родного придушит и глазом не моргнет.

Поднявшись по крыльцу в сени, прошли в горницу – в лица пахнуло жаром от изразцовой печки. Перекрестились на иконы в углу – в три ряда становые! – помылись у рукомойника, уселись за стол на длинные лавки. Софроний хотел было пошушукаться с хозяином, да тот отстранил строго – о делах потом, сначала, мол, поснидаем. Вошла женщина в шушуне, какие обычно носят крестьянки, надетом поверх саяна – одежки типа широкого сарафана с проймами и круглыми деревянными пуговицами. Поставив на стол глиняную корчагу с аппетитно пахнущими капустою и сельдереем щами, женщина поклонилась – такая же конопатая, как и хозяин, с тщательно убранными под холщовый повойник волосами.

– Супружница моя, Пелагея, – кивнул на нее Елизар. – Сейчас пирогов принесет да миски. Поснидаем.

Все перекрестились перед едой и, дождавшись пирогов, принялись молча трапезничать. Вкусно пахнущие щи оказались пустыми, без мяса, а пироги – с куриною требухою: хозяин не очень-то баловал гостей разносолами. Раничев уже не удивился, когда запивать принесли не квас и не сбитень, а простую, чуть заквашенную слегка забродившим житом водицу – сыту. Что ж, и на том спасибо.

Пообедав, перешли к делу. Вернее – перешел Иван, поскольку сам Конопат так и сидел за столом молча, тупо вертя в руках оловянную аглицкую ложку. Ложка эта, по всей видимости, составляла предмет его особенной гордости – гости хлебали щи деревянными, а Софроний и Авраамка – своими, кои носили, по обычаю, привязанными к поясу.

Выпроводив всех в людскую, Раничев остался с хозяином тет-а-тет и, поднявшись с лавки, прошелся по чисто выскобленным половицам.

– Феоктист-тиун просил помочь в одном деле, – издалека начал Иван, и Елизар тут же кивнул – помогу, мол.

Раничев пытливо взглянул на него и продолжил:

– Я же мыслю, что дело тут не одно, а целых два. Во-первых, нужно приобрести богоспасаемые книги, и желательно не очень дорого… Как, сможешь в этом способствовать?

– Попробую, хоть и нелегко будет.

– Тогда – во-вторых. – Иван усмехнулся. – Во-вторых, мне нужно знать, нет ли у тебя хороших знакомых при дворе князя Василия или Киприана-митрополита?

Елизар Конопат задумчиво поскреб ухо. То ли не было у него таких знакомцев, то ли жаба душила их назвать. Поерзав по лавке, Елизар тщательно облизал ложку и неожиданно справился, надолго ли приехали гости.

– Как все дела справим, – пожал плечами Раничев. – Успеем к весне – хорошо, а нет, так хоть к Пасхе!

– К Пасхе? Ой, то негоже, – опасливо покачал рыжей головою хозяин. – Дела у меня под Можайском, боюсь, отъеду скоро.

– Можайск? – Иван хохотнул и тут же приврал, испытующе глядя на собеседник:. – Есть у нас там человеце… Ты не с ним дела делать едешь?

– Не-не, – Елизар замахал руками. – Лесом я там занимаюсь. Артельку нанял рубить, так ить глаз да глаз нужен.

– Ага, вот, значит, как…

Раничев задумался. Теперь ему стало понятно, на какие такие шиши выстроил Елизар свою усадьбу. Молодец, мужик, вертится. Хотя… почти все уж после пожара отстроились. Может, и не такое выгодное дело? Впрочем, не было бы выгодно, не так бы рвался к своим артельщикам Елизар.

– Думаю, долго у тебя не задержимся, – успокоил хозяина Иван. – Ежели поможешь, конечно.

– Помогу, помогу, – обрадованно закивал Елизар. – Чай, найдутся кой-где знакомцы.

Раничев усмехнулся – ну еще бы не нашлись!

Уже с утра Авраамка с Софронием и Лукьяном отправились по ближайшим монастырям вызнать насчет книжиц. Иван строго-настрого наказал им держаться вместе, надеясь таким образом держать под контролем Софрония. А тот и не сопротивлялся особо – попробовал бы! – так, пробурчал про себя что-то да, потуже затянув пояс, потопал вслед за Авраамом по Можайской дорожке. Проводив их взглядом, Раничев зашел за угол деревянной церкви Святого Луки, постоял там немного, глядя, как ведут на конюшни великокняжеских лошадей – с холма хорошо было видно. Сытые шли кони, ухоженные, овсом да житом кормлены – не всякий смерд так ел, да что там смерд, бери выше – дворяне да дети боярские тоже не каждый день сытно обедали. Эх, хорошо б было не только поручение княжье выполнить, но и деньжатами подразжиться! Не помешали бы к свадебке. Вот Елизар говорит – лес. Хорошее дело, только опять же деньги нужны – нанять рубщиков. Так то бы и неплохо – отправил бригаду в лес…

…с трактором да лесовозом с фискарсом! Ишь, размечтался, Иван Петрович! Леса ему, бригаду… А в рот тебе не плюнуть жеваной морковкой? Тут поди, как и во все времена, все уже давно поделено, где чья делянка, где чьи сплавщики. В Москве, как и в любом русском городе, по большей части деревянном, лес – выгодное дело, особенно после большого пожара. А может, потому и горят города часто? Нет, вряд ли здесь с лесом выйдет – слишком уж мало времени, да и конкурентов, поди, полно… А все ж, при хорошем раскладе, можно и попробовать, чем черт не шутит! Елизара поподробнее выспросить… если тот, конечно, расскажет. Ладно…

Запахнув поплотней полушубок, Иван спустился к Неглинной, откуда, чуть пройдя берегом, повернул направо, а Занеглименье, поискал глазами знакомую избенку. Вот и корчма, вот частокол, а дальше, за углом, покосившиеся воротца и крытая соломой изба, утопавшая в снегу почти до самой крыши.

Обстучав сапоги от налипшего снега, Иван тронул дверь:

– Эй, есть тут кто?

Никакого ответа. Но в избе явно кто-то был – из волоковых окошек тянуло дымом.

Не дожидаясь больше, Раничев отворил дверь и, пригнувшись, вошел в избу. Сразу же пахнуло дымом и кислым запахом варева. В полутьме – маленькая сальная свечка и волоковые оконца давали не очень-то много света – Иван еле разглядел иконку в красном углу, снял шапку и, размашисто перекрестившись, громко поздоровался:

– Да спасет вас Господь, хозяева!

На широкой лавке, за печкой, натужно закашлял старик. Иван подошел ближе:

– Ты ли, Тимофей Ипатыч?

Старик – сморщенный, желтый, с трясущейся бородой – прищурив глаза, уставился на гостя. Уста его тронула вдруг улыбка:

– Никак Иване?!

– Он самый! Что, не чаял свидеться?

– Иване! Иване… Дай хоть обниму…

Встав с лавки, старик шаркающей походкой подошел ближе к Раничеву и обняв, расцеловал в обе щеки.

– А где все-то? – Иван осмотрел пустую избу. – На торгу, что ли?

– А, ты про наших, – усмехнулся Ипатыч. – Ребята – Иванко с Анфиской – с утра еще к реке пошли, за лозняком да за липою, скоро ужо и возвернуться должны.

– А Селуян, Авдотий? Поди, по-прежнему скоморошничают.

– В Новугород подались, – махнул рукою старик. – До Рождественского поста еще ушли. Ефима Гудка на торгу встретили – он их и сманил, новгородцы, сказывал, скоморохов любят.

– Ефим! – улыбнулся Иван. – Слава Богу, хоть жив, старый дружище. Как он?

– Да ничего, вроде даже и заматерел малость, видать, и вправду новгородское житье вольготное.

– А ты значит, все гуслями да гудками перебиваешься? – Раничев взял в руки лежавшую на столе основу стрельчатых гуслей. – Как дела-то идут, удачно?

Ипатыч покачал головой. Растрепанная борода его отбрасывала на стену смешную кудлатую тень.

– Какое там! – Старик махнул рукой. – Нынче прожить бы только, совсем здоровья не стало, видать, скоро помирать.

– Помереть всегда успеешь, – резонно возразил Иван. – Так, говоришь, ушли Селуян с Авдотием?

– Ушли, ушли… Хоть Иванко, молодец, помогает, многое уже может отроче, да вот защита какая… Почитай три раза за зиму тати в избу ломились, хорошо живота не лишили – откупилися, – посетовал дед. – Ране-то побаивались, как же, здоровенные мужики в доме, один Авдотий чего стоил – подковы запросто разгибал!

– Да уж, – кивнул Раничев. – Не зря Клешнею прозвали. А теперь, значит, прознали, что ты тут в бобылях… Эх, знать бы, когда наведаются… ужо, прищучил бы! – Он стукнул кулаком по столу. – Чай, не Мефодия-старца людишки?

– Нет. – Ипатыч покачал головой. – С Мефодием-то мы б договорились, чай, не первый год друг друга знаем. Чужие приходят – по всей Москве одни шайки, уж не только ночью, но и днем страшно на улицу выйти.

– Ну, не только в Москве этак, – Иван с улыбкой смотрел, как, поставив на стол варево, дед Ипатыч нарезает ножом краюшку хлеба. Кроме щей да каши с конопляным маслом нашлась и бражка.

– Испей-ко, Иване, – подмигнул дед. – Самолично из сушеной черники делал.

Бражка и в самом деле оказалась приятной, прохладненькой и чуть кисловатой на вкус. Пока обедали, явились ребята – Иванко с Анфиской. Иванко – сероглазый, светленький, за зиму сильно вытянулся и, казалось, еще больше похудел. Однако глаза блестели весело – увидев гостя, бросился с порога на шею, видно рад был. Анфиска – пухлощекая девчонка с курносым, горделиво задранным кверху носом – тоже улыбнулась, даже промычала что-то. Раничев незаметно вздохнул, вспомнив, по чьему приказу несчастной девушке был отрезан язык. Пока Анфиска мыла посуду, отвел в угол отрока.

– Боярыня Руфина не беспокоит ли?

– Нет, – оглянувшись на девушку, шепотом ответил тот. – Да и вообще, попробовала б! Чай, красного петуха можно и в боярские хоромы пустить. Горят не хуже простых избенок!

Иванко твердо сжал губы, он сильно повзрослел и уже больше не походил на занудливого отличника, как раньше, и видно было – в случае чего, угрозу свою выполнит.

– Да и чего ей здесь рыскать-то, боярыне? – смахнув челку со лба, усмехнулся отрок. – Чай, красивых скоморохов боле нету на торге.

– Ла-адно, – засмеялся Иван. – Чую, в чей огород камень… Так она здесь, на Москве, Руфина?

– Здесь. Видал как-то, пронеслась в санях. Кони резвые.

– Еще бы…

Раничев задумался. Боярыня Руфина – красивая белокожая чертовка с колдовскими глазами – была из той группы влиятельных переселенцев-литвинов, что пользовались благоволением самого великого князя и благоволением этим без всякого стеснения пользовались. Именно Руфина использовала Раничева в качестве шпиона, отправив с поручением в Киев – один из крупнейших городов Великого княжества Литовского. Встретившись в Киеве с резидентом – хозяином постоялого двора Селивоном Натыкой – Иван так до конца и не разобрался, на кого же шпионила Руфина – на литовского князя Витовта, короля Польши Ягайло, или – на Тевтонский орден? Скорее всего – на всех понемногу. Опасную игру вела боярыня – может, та опасность ее и привлекала? Мужа своего сгубила – теперь, поди, завидная вдовица. Молода, красива, богата! И опасна, как гремучая змея… Но, похоже, делать нечего – придется использовать ее в своих целях, как говорится, не корысти ради, а токмо волею Олега Ивановича, великого рязанского князя… Жаль, конечно, скоморохов нет, ребята были надежные. Правда, с Руфиной не помогли б и они. Тут уж сам, только сам… Напрасно, видно, в прошлый-то раз, как уезжал из Москвы, подкинул письмишко людишкам князя Василия, а в письмишке том – о Руфине, дескать, не от Витовта ли на Москву послана? Зол тогда был Иван на боярыню – и за то, что самого подставила, и за язык Анфискин вырванный… Может, и затерялось письмишко, а может, и дошло до Василия… Так что с Руфиной глаз да глаз нужен. Да и с татями бы ночными разобраться – с чего б это они на старика наезжают? Ой, не верится, что обошлось здесь без воровского старца Мефодия. Как его парня-то звали? Того, кругломордого… Федька Коржак. Он-то уж по жизни за все должен, с ним и переговорить, от старца тайно.

– А что, отроче, знакомца своего старого Федьку не встречал ли намедни?

– Коржака, что ли? – скривился Иванко. – Встречал, как же! Третьего дня Коржак на торжище шастал, простаков искал в кости сыграть.

– Так он чего, по костям теперь шерудит, выходит? – удивился Иван.

– Да какое там по костям, – отрок презрительно усмехнулся. – Мозгов у него на то не хватит. Так, зазывалой у косточников, а по ночам по-старому – с кистенем.

– Зазывалой, значит…

Раничев потянулся, поблагодарил хозяев за хлеб-соль, шутливо ткнул кулаком Иванку, шепнул, наклонившись:

– Спишь, небось, с Анфиской-то, а?

– Что ты, что ты, – тут же покраснел отрок. – Ипатыч покуда не разрешает, говорит – рано.

– Ну раз говорит, так и впрямь рано, – кивнул, вставая, Иван. – Денька через два загляну. Увидишь Федьку – шепни.

Простившись, Раничев вышел на улицу. Уже смеркалось, и припозднившееся прохожие старались побыстрее скрыться в ощетинившихся частоколами усадьбах. Иван тоже прибавил шагу – не очень-то хотелось рисковать понапрасну жизнью, передвигаясь по городским улицам в темное время. Молодого татя Федьку Коржака можно будет разыскать и позже, сейчас же надобно поспешать обратно на Чертолье, в прижимистый дом рыжего Елизара. Интересно, как там дьяки с Лукьяном? Дьяки… дьяки, подьячие – писцы да чиновники, крапивное семя… Что у великого князя Василия собственной канцелярии нет? Есть, поди, как и у Киприана. Интересно, где народец похлипче? Навряд ли у Киприана, тот все ж таки митрополит – лицо духовное. А вот у князя может и случится какой-нибудь нужный человечек, не может такого быть, чтоб не было, надобно только его отыскать, вычислить, а там и подсадить на крючок, с гордостью доложив рязанскому князю. И получить за то серебришка изрядно да землицу… Тьфу! Чем приходится заниматься! Однако ж ради Евдокси, ради их общей судьбы еще и не то перетерпеть можно, наступив на горло собственной песне.

На следующий день, ближе к вечеру, получив от Раничева несколько серебряных московских денег, Софроний и Авраамка с Лукьяном отправились в княжескую канцелярию – разузнать насчет богоспасаемых книжиц, заодно и пригласить в ближайшую корчму кого-нибудь из падких на халявную выпивку дьяков. Не может же быть, чтобы не нашлось таких! Искать только лучше надо. Так Иван своих и напутствовал; сам же отправился на торговую площадь, что располагалась у самых стен Кремля. Хоть денек и выдался ветреный, снежный, да после полудня распогодилось, ветер утих, и сквозь разрывы туч показались лазурные заплатки неба. Пока дошел до рынка, Раничев совсем упарился, хоть вроде не так-то и далеко было. Расстегнув полушубок, выставил на всеобщее обозрение узорчатый дорогой пояс да серебряные пуговицы кафтана. Справа на поясе висел кожаный кошель, слева – большой нож, размерами напоминавший римский меч, вещь в Москве (и не только) весьма небесполезная, особенно в вечернее время, ночью же по городу лучше было вообще не ходить – изрядно шалили тати. Рукоять ножа была украшена затейливой резьбою. Кафтан этот и пояс – вещи весьма недешевые – Иван приобрел еще вчера здесь же, на торгу, так сказать – для представительства, ибо в эти времена одежда значила многое, а Раничев собирался выдавать себя за человека ну если и не очень знатного, то, по крайней мере, – не бедного. По одежке встречали.

Выбрав ряды с дорогим сукном и оружием, Иван стал неторопливо прохаживаться вдоль, время от времени бросая быстрые взгляды на ворота Кремля и отмахиваясь от надоедливых сбитенщиков и пирожечников. Не за пирогами пришел, и не за сбитнем, да и не за бархатом, тафтой, аксамитом, и уж даже не за мечами, кольчугами, саблями – совсем по другому делу. Так вот и прохаживался меж покупателей, иногда останавливаясь и прислушиваясь к торгу, словно бы выжидал чего-то. Вот из распахнутых ворот вынесся крытый черный возок на широких полозьях, запряженный четверкой вороных. Впереди, на быстрых конях, неслись бирючи в темно-красных кафтанах и белых, подбитых бобровым мехом епанчах.

– Киприан-владыко, – взглянув на возок, перекрестился оружейник, кивнул приятелю. – Эвон, поехал куда-то.

– В Данилову обитель, верно, – закивал тот.

Иван проводил возок глазами, до тех пор пока тот, подняв на повороте солнечно-белую снежную пыль, совсем не скрылся из виду.

С той же стороны, от бедняцких избенок Замоскворечья, через Москву-реку к Кремлю проскакал небольшой отряд всадников в тегилеях, с прицепленными к поясам саблями и копьями в руках.

– Дворяне княжьи, – прокомментировали оружейники. – Что-то давненько никто не захаживал, видно поиздержались, або князь не изжаловал. Этак и дальше пойдет – в пору и разориться.

– Ништо, друже, – махнул рукой подошедший суконник в длинной, крытой узорчатой тафтою шубейке. – Всяко скоро какая-нибудь война будет, вот и раскупят товарец ваш дворяне да дети боярские.

– Война, говоришь? С Витовтом, что ль?

– Може, и с ним, а еще слыхал – собирается князь рать послать в Заволочье да в ростовские земли.

– В Заволочье? Это ж снова с Новгородом ратиться? Лучше б тогда с Витовтом, мало ль литвинов на княжью службу перебежало?

Услыхав про литвинов, Раничев навострил уши. Жаль вот, разговор утих. Что ж… Пожав плечами, Иван подошел к рядку и щелкнул пальцем байдану.

– Возьми, боярин. – Торговец оружейным товаром широко улыбнулся. – Не пожалеешь. Баска байданица-то!

– Баска-то баска. – Взяв доспех в руки, Раничев полюбовался игрой солнечных зайчиков на плоских блестящих кольцах. – Да мне б лучше бахтерец, чай, надежнее.

– А эвон, смотри! – купец быстренько подхватил на руки железную куртку из продолговатых, несколько перекрывающих друг друга пластинок, скрепленных кольцами. – Изрядный доспешец!

– Да мне б чтоб пластины пошире, да потолще… да и покрасивше б!

– Покрасивше? Да с пластинами широкими? – Торговец усмехнулся. – Тогда колонтарь бери, от стрел бережет знатно.

Раничев лишь усмехнулся. Колонтарь – гибрид пластинчатого доспеха и кольчуги – берег вовсе не от всякой стрелы. Да и вообще, Иван бы хотел сплошной латный панцирь – кирасу, только вот, похоже, не делали таких в Москве, да и привозных что-то видно не было. А если б и нашлась, можно было б попросить купцов поискать «с перламутровыми пуговицами» или «такую же, но без крыльев». Вовсе не за панцирем пришел на торжище Раничев – за информацией. Кто как не доспешники да не суконники (люди, с беднотой дела не имеющие по определению) могли б порассказать о кремлевских боярах, дворянах да детях боярских? Хватит присматриваться, давно пора вызвать хоть кого-нибудь на разговор, чай, и стемнеет скоро.

– А шеломов с личинами нет? Ну вот как у покойного супруга боярыни Руфины?

– Хрисанфия-воеводы? – внезапно оживились купцы.

Раничев понял, что своим вопросом попал в точку. Ну кто лучший покупатель, как не выходцы из Литвы, перешедшие на службу к московскому князю?

– Был шеломы с личинами, как не быть? Только пока нету – они ведь подороже обычных будут. К концу недели приди, поглядим.

– Так может, сейчас и сговоримся, заранее? – подмигнул Раничев. – Я б и задаток оставил… Корчмы поблизости никакой нет?

Заслышав про корчму, торговцы оживились.

– Как же нет, господине? Только вот, Киприан-владыко их прижимает, боюсь, только к ночи откроются.

– А в Занеглименье?

– Ты еще скажи – в Чертолье! Там татей больше, чем добрых людей. Однако ж ежели всем вместе…

– Пошли, пошли, гостюшки торговые, угощаю! И, может, окромя шелома, и еще на кой-что сговоримся.

Переглянувшись, купцы подозвали приказчиков – собрать да увезти товар. Оставлять здесь – себе дороже, хоть и у многих были крытые лавки да и охрана. Однако ж и тати не дремали, так что лучше уж перевезти, чай, сани-то не развалятся, снег кругом все ямы-канавы загладил.

– Знаю я корчемку одну, тут недалече, на Великом посаде, – подмигнул Раничеву один из торговцев – Степан Наруч – коренастый светлобородый мужик в длинной, до самых пят, шубе, крытой темно-зеленым сукном, и круглой меховой шапке. – Близ хором Евсея Дормидонтова, боярского сына. Туда и отправимся. Чай, не добрался еще до нее Киприан-отче! Посидим до вечерни, а робятам своим накажем, чтоб потом подошли с дубинками – от лихих людишек защита не лишняя.

На том и порешили.

Несмотря на неказистый внешний вид – кондовая приземистая изба, засыпанная снегом чуть ли не под самую крышу – внутри корчма оказалась очень даже приличной. Большая, сложенная из камня печь в углу гостевой залы – не для приготовления пищи, для тепла – дощатый пол, кухня за бревенчатой перегородкой, вдоль стен – светильники на высоких ножках, под каждым – глиняный корец с водой, против пожара. Стол чисто выскобленный, длинный, лавки покрыты толстой тканью, прислуга в вышитых рубахах, вежливая – гостей встретили поясным поклоном:

– Чего изволите, господа гости ненаглядные?

Ненаглядные гости изволили рыбных пирогов, овсяной каши с шафраном и просяным маслом, жаренную на вертеле курицу, кисель ягодный из черники с брусникою, румяных, только что выпеченных калачей и по две большие кружки полпивца с хмелем. Так, для затравки.

Выпили быстро, тут же попросили медку да покрепче… потом и еще.

Помещение корчмы постепенно заполнялось народом – средней руки купцы, степенные кремлевские дьяки, дети боярские – голи-шмоли не было, видно, заведение и в самом деле считалось приличным. Разговаривали негромко, основательно, лишь иногда кое-где слышались раскаты смеха. Иван исподтишка осматривал соседей, судя по привешенным к поясам чернильницам – дьяков да писцов. Один из них – высокий, с длинной черной бородой и костлявым лицом аскета, поклонился Степану.

– Знакомый? – Раничев перевел взгляд на купца.

– Ну да, – кивнул тот. – Терентий Писало – старший дьяк, у самого князя Василия Дмитриевича служит, так-то!

Компания дьяков уселась за стол недалече. Заказали скромненько – постные щи, наподобие тех, чем потчевал гостей Елизар Конопат, ржаные лепешки, сбитень. Завели разговор, беседа потекла неспешно – выяснив про доспехи, Раничев незаметно перевел разговор на дьяков.

– Правда, будто распутничают все? – с видом напуганного страшным предположением провинциала спросил он новых приятелей. Те разом расхохотались – дескать, всяких хватает.

– А что тебе до кремлевских дьяков, друже? – неожиданно поднял глаза Степан Наруч.

Оглянувшись по сторонам, Иван ответил с достоинством:

– До книжного товару интерес имею!

– Ах, вон что. Тогда тебе лучше в обителях побывать, может, и есть у монасей-книжников что.

– Да по мне хоть что, лишь бы не с пустыми руками возвращаться.

Поддерживая беседу, Раничев не забывал следить за «госслужащими» – так он про себя обозвал дьяков с подьячими и писцами. Главный их, Терентий Писало, испив третью кружицу сыты, посматривал по сторонам все нахальнее и даже хватил за рукав пробегавшего мимо корчемного служку – спросил что-то тихонько. Служка – молодой краснощекий парень – понятливо осклабился и кивнул. Обернувшись на своих, дьяк приложил палец к губам, улыбнулся сладенько. Однако! Наверняка про девок спрашивал. Ай да дьяк! Как там его? Терентий… э-э-э…

– Терентий Писало, – подсказал купец. – Опять ужрался, к служке пристает. До молодых большой охотник.

– Так все мы охотники, – усмехнулся Раничев. – Странно было б, если бы по-другому, ведь так?

– Так, да не так, друже! – Степан Наруч махнул рукою и, понизив голос, пьяно зашептал Ивану в ухо: – Слухи ходят – Терентий не баб, парней любит, да чтоб сразу несколько его ублажали, блудника старый! Говорят, в то лето попался было в баньке – так договорился, злодей, со священником, чтоб причастия не лишили, с тех пор осторожен – пасется.

– Так он содомит?!

– Ну не пойман не вор. А слухи ходят.

Обдумав эту новость, Раничев приободрился и уже почти не вникал в купеческие беседы – все следил за дьяком. Вот тот допил сыту, попрощался со своими, отошел к печке. Иван – тут как тут. Встал рядышком, к стеночке прислонился, словно бы пьян. Услыхал, как служка шепнул на ходу:

– Сейчас никак, господине! А ближе к ночи придешь – все и сладим.

– Угу… – Раничев проводил долгим взглядом вышедшего из корчмы дьяка. – Ближе к ночи, значит…

Иван добрался до избы деда Ипатыча так быстро, что аж упрел, и когда снял шапку, от волос его валил густой пар.

– Бражка выходит, – принюхавшись, улыбнулся дед. – Чую!

– Да там и не только бражка. – Раничев отмахнулся. – Слышь, Ипатыч, а Иванко наш где?

– С вечерни посейчас возвернуться должны с Анфискою, я-то вот не пошел – ноги больные. Однако ж все одно – грех. – Дед мелко перекрестился на иконы.

Раничев задумчиво почесал в затылке:

– Вот что, старче, я уж тут дожидаться не буду, а Иванко, как придет, пускай что есть мочи летит на Великий посад, в корчму, что близ хором боярского сына Евсея Дормидонтова. Да шильников пущай не страшится, в обратный путь вместе пойдем, да еще и с воинами.

– С воинами?

– После расскажу, Ипатыч, некогда сейчас, побежал я!

Старик Тимофей Ипатыч молча покачал головой. Терпеть не мог всякой беготни да поспешества – вещей, доброму человеку не приличествующих.

А Иван, едва не скатившись в попадавшиеся по пути овраги – вот уж и в правду Чертолье! – в скором времени был уже на усадьбе Елизара Конопата.

– Здоровеньки булы, – с порога буркнул он, зорко осматривая горницу. Все свои были на месте, включая Софрония, при виде Раничева как-то виновато моргнувшего левым глазом.

– Так и не договорились сегодня, – со вздохом пояснил Авраамка. – Говорил, надо было в Симонов монастырь идти, а не в Чудов да Спасский. Ничего, может, завтрашний день удачней будет. А у тебя как, Иване?

– Да так себе. – Пожав плечами, Раничев махнул рукой Лукьяну – одевайся-ка, отроче… Да и вы, ребята, тоже, – он перевел взгляд на остальных воинов. – Щиты можете не брать, а сулицы захватите. И луки! Ну и что с того, что темно и не видно? Возьмите, может, и сгодятся. Эй, эй, Лукьяне! Разве ж я тебя просил надевать байдану? Ты мне сегодня так, без доспехов, нужен.

– Это зачем же?

– Там узнаешь. Да, бери-ка мою однорядку… Накинь, накинь, не стесняйся… Во! Совсем солидный молодой вьюнош… Только вот волосы… Ты что, на печи дрых беспробудно?

– Да нет, так приспал немножко.

– Ох, горе мое… Дай-ка хоть причешу, что ли…

Наскоро пригладив растрепанные волосы Лукьяна костяным гребнем, Иван удовлетворенно хмыкнул и выбрался на крыльцо. Софроний с Авраамкой лишь переглянулись – почему-то Раничев на этот раз взял с собой только воинов.

– За оружием к кузнецам сходим, – заглянув в горницу, громко пояснил Иван. – Может, пору возов высмотрим по дешевке!

– Пару возов?! – дьяки ахнули разом.

– Ну я ж сказал только – «может». – Подмигнув им, Раничев захлопнул дверь и загрохотал сапогами по высоким ступенькам крыльца.

Уже стемнело, в звездном небе начищенной медяхой поблескивала толстощекая луна, шлялись по заокраинам какие-то подозрительные личности, быстро свалившие за угол, едва завидев вооруженных воинов Раничева, за заборами тянувшихся по всему Великому посаду усадеб надрывались цепные псы. Вот и хоромины боярского сына Евсея – приметливые, горбатые, собака только что слюной не захлебнулась от лая, и как сами-то хозяева терпят? Ага – а вон, напротив, корчма. Скрипит, отворяется дверь, выпуская очередную порцию питухов. Наказав остальным ждать на улице, Иван быстро заглянул в корчму и, углядев скромно сидевшего у печки Иванку, мотнул головой. Парень без звука последовал за ним, только увидев вооруженных воинов, недоуменно хлопнул ресницами.

– То мои люди, – с усмешкой пояснил Раничев. – Вот, знакомься – Лукьян, дружинник. Это – Ваня, тезка мой и старый приятель. Значит, вы… – Он повернулся к воинам. – Встанете во-он в том переулочке, последите, чтобы хлопцев наших не забижали… Ну, пошли, пошли, время дорого… Как долго стоять? Да не особо… Потом, так и быть, в корчемку зайдем, разговеемся – у нашего-то хозяина, чувствую, вряд ли чего выудишь, словно при сухом законе живет, бутлегер хренов… Ну вот…

Проводив взглядом воинов, Иван обернулся к парням:

– Ну что, хлопцы, в самодеятельности когда-нибудь участвовали? Нет? Значит, сейчас будете. Так, давайте-ка шапки в сугроб! Кидайте, кидайте, а теперь снежком потерли щеки… Что ты, Лукьяне, таращишься, потом скажу – зачем. Во, совсем другое дело – румяные веселые парубки, как мимо таких пройти? Обнимитеся! Да не так, с пылом, с жаром, ну как ты, Иванко, Анфиску свою ненаглядную обнимаешь. Не, не… нечистая работа… Огонька, огонька во глазах побольше и этой самой, нежности… Эх, ну что с вами делать? Как говаривал когда-то великий Станиславский – «Не верю»! Ладно, хорошо хоть темно… Хотя чего ж в этом хорошего? А ну-ка, выйдите-ка из проулка, вот сюда, к забору, где луна… Во! Тут и стойте. Как свистну – обниметесь. Кто подойдет, скажете… – Иван проинструктировал – что. – Все поняли?

– Тьфу! Коли б не ты, Иване, просил…

Оставив ошарашенных парней стоять у высокого забора, Раничев юркнул в темноту проулка. И едва не столкнулся нос к носу с дьяком Терентием! Тот, в сопровождении троих вооруженных дубинами парней, быстро шел к корчме, что-то весело напевая. Летел, так сказать, на крыльях любви, гм…

Опомнившись, Иван засвистел. Дубинщики угрюмо обернулись – но Раничев уже успел скрыться в сугробе, прислушался.

Дойдя до обнимающихся юношей, дьяк остановился, отправив дубинщиков вперед, к корчме. Парни обернулись:

– Здрав будь, мил человече!

– И вам того же, отроки… Вижу, милуетесь?

Слово за слово – завязалась беседа. Впрочем, говорил больше дьяк, собеседники лишь угрюмо поддакивали. Раничев уж как ни исхитрялся, как ни грозил кулаком – так и не улыбнулись оба.

– Неприветливые вы какие-то, парни, – посетовал дьяк. – А то б позвал вас в гости.

– А мы б и пошли, – вспомнил наконец Лукьян. – Только сегодня уж поздно. Давай завтра, после обедни сразу?

– И не к тебе, а к нам, – подал голос Иванко. – Баньку истопим. Ко мне на двор и приходи. Деда Ипатыча, гусельника, избу знаешь?

– Найду!

Лукьян с Иванкой плевались весь обратный путь. Пытались на ходу порасспросить Раничева – чего он такое задумал? – да Иван отмалчивался, не до ребят сейчас было. Ночь. Хоть и не совсем еще поздно, хоть и виден кое-где в слюдяных оконцах дрожащий свет свечей, да шныряют уже по закоулкам шустрый ночные тени с кистенем да ножами. Как там у раннего Цоя?

Эй, прохожий, проходи,
Эй, прохожий, получи!

Татей следовало опасаться – потому Иван и прихватил воинов да нарочно приказал взять не очень-то удобные в уличном бою короткие копья-сулицы. Неудобны, зато хорошо заметны. Эвон, как сияют в бронзовом свете луны наконечники! Прежде чем напасть, сто раз подумают лиходеи и, скорее всего, примутся искать более беззащитную жертву. Впрочем, кто шляется-то по ночам? Все добрые люди давно по избам сидят, молитвы творят, на пустынных улицах… ну разве подгулявшие пьяницы вылезут из корчмы на свое горе. Нечего с таких взять? Ну это так только кажется. У кого крестик серебряный, у кого полушубок овчинный, у кого – сапоги, пояс, исподнее. Ночные московские тати – народец неприхотливый. Огорошат кистенем по затылку, разденут – лежи потом в сугробе, сразу не помрешь, так потом от зимнего холода окочуришься. Целые шайки по ночам по Москве ползали – даже стража не рисковала в малом числе из Кремля высунуться. На Великом посаде, у самых княжеских стен, шалили да в Занеглименье, вдоль Можайской дорожки, на Чертолье и в Замоскворечье – реже. Чего там брать-то? Кого грабить? Голь-шмоль-беднота. Разве что уж совсем опустившимся шильникам добыча.

Однако чу!

Внимательно оглядывавшийся по сторонам Иван подал знак воинам. Показалось – вроде как чья-то тень прошмыгнула вдруг в Заовражье, пробежалась по льду ручья Черторыя, исчезла, затаилась в кустах. А чего там делать-то, в овраге?

– Да легче вон в закоулке схорониться! – кивнул на черный зев подворотни Лукьян.

– В закоулке, говоришь? – Раничев усмехнулся. – А ну, пошли, глянем.

Выставив копья, воины свернули за угол и сразу же остановились – весь проулок был заколочен толстыми плохо оструганными досками. Попробуй, пройди! За заборами, с двух сторон, зашлись в лае псы. Неуютно по ночам в Москве, неприветливо. Впрочем – только ли в ней?

Пошли дальше, уже осторожнее. Раничев чуток поотстал – якобы по нужде малой – встал у забора, прислушался… Так и есть – скрипел позади снег, видно, крались по пятам шильники, и в количестве не очень-то малом. Торопились – все ближе, ближе…

Усмехнувшись, Иван догнал своих спутников:

– Лукьяне, еже ли б ты засаду захотел устроить, где бы местечко выбрал?

– Засаду? – Лукьян сплюнул в снег, буркнул обиженно: – Да ну тебя, Иван, свет Петрович, вечно какое непотребство измыслишь!

– Ты давай, давай, отвечай быстрее.

– Да эвон, у овражка за кусточками – самое место, – кивнул вперед кто-то из воинов.

– Ну да, – присмотревшись, согласился Лукьян. – Часть сзади бы навалилась, другие обошли бы оврагом – там и встретили б.

– Другой путь к Елизару есть? – Раничев обвел воинов взглядом. – Впрочем, об этом лучше местных людишек спросить. А, Иванко?

– Нету тут больше никакого пути, – хмуро отозвался отрок. – Только оврагом.

– Угу… Тогда вот что… – Приблизив к себе воинов, Иван азартно зашептал, время от времени оглядываясь. Потом велел дать отрокам сабли.

– Сабля? – хлопнул глазами Иванко. – Мне б копьецо лучше.

– Ладно, дайте ему копьецо… И помни, отроче, тут вои опытные, что они будут делать – то и ты.

Раничев махнул рукой, и вся компания дружно зашагала прямиком к оврагу. Шли чуть ли не в ногу, не хватало только строевой песни типа «не плачь, девчонка, пройдут дожди!» Сам Иван шел впереди, напряженно вглядываясь в ночную тьму, которая, в общем-то, не была такой уж полной – в черном небе сверкали луна и звезды. Ага… Вот явно пробежал кто‑то к кустам… И сзади мелькнули темные тени – окружали. Теперь главное – выбрать удачный момент – не торопиться, но и не запоздать – и так и так пролететь можно… Раничев вдруг услыхал тихий свист – а вот, похоже, теперь в самый раз!

– Приготовились!

Воины, встав спиною друг к другу, вытащили луки, наложили на тугие тетивы стрелы. И как только из оврага и позади, с улицы, выскочили, уже не таясь, лихие людишки, им навстречу со свистом полетели стрелы. Кто-то из нападавших, застонав, повалился в снег, остальные чуток замешкались – и тоже дождались стрел, уже потом бросившись врассыпную. Понять можно – не ждали такого отпора. Все бывало: и копья, и мечи, и дубинки – но чтоб стрелы… Это ночью-то! А воины Ивана все стреляли во тьму – стрел было достаточно, стреляли наугад, просто разбойников было уж слишком много на узкой дорожке – тут уж захочешь, не промахнешься!

Иванко наклонился к упавшим и вскрикнул:

– Эва! Старый знакомец.

– Кто там, парень?

– Иди-ка сам посмотри – удивишься!

Раничев отошел на зов, всмотрелся в освещенное луной лицо шильника, бледное от боли и ненависти. Обернулся к отроку:

– Ну и чего ж тут удивительного? Нешто мы с тобой не ведаем, чем приятель наш Феденька промышляет? Никак опять за зипунами собрался, Федор? Ух, гад! – Иван пнул раненого лиходея в бок. Федор – Федька Коржак, известный в городе молодой тать из банды старца Милентия – съежился, завизжал, словно свинья, замахал руками:

– Не бей, не надо…

Иван не мог не рассмеяться:

– Надо Федя, надо! Впрочем… Ты куда ранен-то? Что-то крови не видно.

– Да в ногу… Кажись, подвернул.

– Сейчас вправим… Вот что, ребята, ведите-ка этого красавца, куда вот он, – Раничев кивнул на Иванку, – скажет. Или – нет, вместе пройдем, прогуляемся – чай, тут недалече. Как лучше, Иванко?

– Так вон, оврагом.

– Идем.

Дед Тимофей Ипатыч отпер ворота сразу – ждал. Анфиска уже не спала – уселась с прялкой у поставца с лучиной да с тревогой прислушивалась к ночным звукам. Увидев Иванку, не выдержала, бросилась на шею, потом, правда, застеснялась, укрылась за печкой. Раничев с доброй усмешкой посмотрел ей вослед – с той поры, как последний раз виделись (года полтора? два?), расцвела девка – округлилась, вытянулась, чересчур пухлые щеки опали, светлые волосы собраны в толстую косу. Хоть куда девка, Иванку понять можно…

– Этого-то куда? – Собрав на стол, дед Ипатыч хмуро кивнул на Федьку. Молодой тать – лупоглазый, плосколицый, с маленькими злыми глазенками – опасливо подобрался.

– Этого? – Незаметно подмигнув деду, Иван с усмешкой махнул рукой. – Да в прорубь. А зачем он нужен-то?

– В прорубь так в прорубь. – Старик накинул на плечи полушубок. – Посейчас и скину, чай, недалеко до Неглинной.

– Пощади! – Как был, со связанными руками, тать бросился на колени, больно ударившись лбом об пол.

– Погоди-ка… – вдруг наклонившись к пленнику, озабоченно произнес Лукьян. – Э, паря! Не тебя ль я третьего дня у хозяина нашего видал, рыжего Елизара?

– Ведать не ведаю никакого Елизара, – трепыхнулся было Коржак, но Раничев тут же наступил ему ногою на грудь – знал, как вести себя с подобным отребьем, понимающим исключительно страх и грубую силу. Вздернул рукою за подбородок, осведомился вкрадчиво:

– Так ты и в самом деле в прорубь захотел, Феденька?

Шильник неожиданно зарыдал:

– Не погуби, батюшка!

– Не погуби? – со зловещей усмешкой переспросил Иван. – Нет уж – в прорубь! Постой старик, не сразу. – Взяв с лавки дедов коловорот, он снова нагнулся к татю. – Знаешь, что это такое? Зенки твои выкалывать… А эвон, – Раничев кивнул на другие инструменты, используемые при изготовлении гудков и гуслей, – лучше б тебе и не знать… Ну да видно, узнаешь, когда кожу рвать будем…

Федька еще больше побледнел и затрепыхался:

– Не надо, не надо, все скажу, все!

– Об чем с Елизаром беседовал? Ну? Только не вздумай лгать! – Иван ткнул коловоротом в лицо лиходея.

– Об тебе, батюшка, – с испугу сознался тот. – Елизару тебя умертвить наказано, кто наказал – не знаю.

Иван усмехнулся:

– Зато я догадываюсь. Софроний-дьяк при беседе той не присутствовал?

– Кто?

– Большеносый, гунявый, в скуфейке скромненькой.

– Был такой, рядом, на лавке сидел. Только не говорил ничего, кивал да посмеивался.

– Сколько Елизар за наши головы обещал?

– Полтину! За твою голову только.

Раничев горделиво выпятил грудь:

– Недешево меня ценят, однако…

Лукьян и воины захохотали. Иван покачал головой и рывком посадил татя на лавку.

– Смотрю, забыл ты наш давнишний уговор, паря, – тихо, с угрозой в голосе, произнес он. – На Иванку наезжать начал, на деда… Что, думаешь, их защитить некому? Придется поведать кой-что о тебе Милентию-старцу…

– Смилуйся, батюшка! Век буду Бога молить.

– Тамбовский волк тебе батюшка! А молитв ты, я думаю, и не знаешь вовсе. Так что, в прорубь тебя, Федор, в прорубь.

– Дак я ж поведал все…

– Хотя…

Иван вдруг задумался. Всплыла в голове его вдруг одна хитроумная комбинация, которая все никак не хотела раньше выстраиваться – не было подходящих людей, а вот теперь вроде бы…

– Вот что, паря… Боярыню Руфину знаешь?

– Это у которой мужа убили?

– Ее. Так вот, завтра передашь ей одно письмецо… Не ей, так вознице ее, он, кажется, тезка твой. И дальше будешь действовать, как она скажет, и Боже тебя упаси…

– Понял, все понял, дядько, – обрадованно закивал тать.

Поднявшись с лавки, Раничев потянулся. Глянул на хлебающих вчерашние щи воинов.

– Пора и домой, ребята.

Воины облизали ложки, взяли стоявшие в углу копья.

– Вот что, Ипатыч, – на пороге оглянулся Иван. – Стопил бы ты завтра баньку.

Старик улыбнулся:

– Стоплю, чего ж, коль помыться охота.

– Да есть у нас, кому мыться, – хлопнув по плечу Лукьяна, хохотнул Раничев. – Разве уж только под вечер и самому попариться…

На улице все так же брехали за глухими заборами псы, и сияли звезды, и бледно луна светила тусклым оранжево-желтым светом. На двор Елизара Конопата добрались без приключений, даже никого по пути и не встретили – шильники и в самом деле в Чертолье шалили реже, тем более сейчас, под утро.

– И где только шлялись-то? – самолично открывая калитку, недовольно пробурчал Елизар. – Мы уж спим давненько.

– Знаю я, как вы спите, – отворачиваясь, неслышно прошептал Иван…

Войдя в людскую, перво-наперво разбудил Авраамку, зашептал, чтоб не услыхал похрапывавший на соседней лавке Софроний:

– Латынь ведаешь ли, парень?

– Латынь? – Аввраамка – длинный, сутулый, нескладный, с разлохмаченными, как сорочье гнездо, волосами – спросонья захлопал глазами. Потом посидел немного, кивнул: – Ведаю. Чего написать?

– Вот профессионал! – изумился Раничев. – Средь ночи толкни – уже готов к работе. Вот как сделаем, Авраамушка. Ты мне приборы писчие дай, я уж сочиню, как смогу, письмишко, а ты его перебели по-латыни, а черновичок сожги немедля.

– Понял, – кивнул писец. – В суме у меня и чернильница с перьями, и пергаменту кусок изряден.

– Ну тогда еще покемарь немножко. Как напишу – толкну.

Прихватив суму с писчими принадлежностями, Иван поднялся в отведенную ему гостевую горницу. Прикрыв дверь, разложил все на столе, окунул в чернила заостренное гусиное перо, задумался, почесав голову. Потом улыбнулся и быстро, единым духом, нашкарябал письмо:

«Милостивая герцогиня!

Ваш посланец со старанием исполнил в Киеве порученное ему дело, теперь же ситуация изменилась – Витовт подозревает многих, и московский князь получил послание от наших врагов. Будьте крайне осторожны, моя герцогиня, и теперь держите связь через вернейшего человека, который и передаст вам это послание. Пусть он сам укажет вам тайник – он человек московский. Что меня интересует – думаю, знаете. Да хранит вас Бог и Святая дева Мария.

Ваш о. Гвиччарди».

Раничев с удовлетворением перечел письмо и улыбнулся. А неплохо придумано! Использовать в пользу своего государя весь шпионский (и немалый!) потенциал боярыни Руфины. Роль «вернейшего человека» сыграет Федька Коржак (деваться ему все равно некуда), который будет передавать все послания боярыни рыжему Елизару, с коим, кажется, успел уже давно спеться. А ежели провалятся, так никого и не жаль – ни жестокосердную боярыню Руфину, ни Елизара, ни – уж тем более – Коржака. Впрочем, последнему попасть в руки княжеских людей не позволит воровской старец Милентий – придушит куда как раньше.

Вот, кажется, все…Теперь позвать Авраамия, пусть перебеливает. И назавтра пригласить в баньку купца… Ха-ха! Знатная потеха выйдет, не сорвалось бы!

Не сорвалось!

Похотливый содомит – старший дьяк великокняжеской канцелярии Терентий Писало – явился вовремя. Подошел к избе, где уже его дожидались несколько раз проинструктированные Раничевым парни – Лукьян с Иванкой. Тут же и отправились в баньку… куда немного погодя заявились и будущие свидетели – купец Степан Наруч, дед Тимофей Ипатыч и самолично Иван Петров сын Раничев, дворянин рязанский.

К удивлению последнего, дьяк воспринял появление нежданных гостей довольно спокойно. Только скривился да, потянувшись, сплюнул:

– Ну вот, опять платить. Сколько на этот раз?

Выскочивший из бани красный как рак Иванко, отплевываясь, вытирал губы снегом:

– Взасос целовал, гад премерзкий! Как и отмолиться теперь? Ну, Иван, ну подставил…

– Ладно, – смеясь, Раничев похлопал отрока по плечу. – Не сердись уж так-то… Знаешь, я тут переговорил с дедом. Согласен он на твою помолвку с Анфискою.

– Переговорил он, – по инерции буркнул Иванко и вдруг застыл, не смея поверить в услышанное. – Что?

Иван переглянулся с дедом, и оба захохотали.

– На свадебку уж сам заработаешь, отроче!

– Да я… Да конечно… Да…

– Хороший парнишка, – выходя из бани, посмотрел на него похотливый дьяк и с сожалением почмокал губами. – Жаль, не сложилось.

Иванко заплевался.

Раничев тронул содомита за рукав:

– Могу подсказать кое-кого.

– Да ну? – оживился Терентий.

– Четьи-Минеи подгонишь иль что подобное?

– Попробую. Так говори же!

– Парень один, он тебя сам найдет, скажет, что нужно, – это вместо отступного. Зовут парня Федором. Федор Коржак.

– Коржак, – мечтательно прикрыл глаза дьяк. – Хорошее прозвище. Сладенькое…

– От Елизара отъедем завтра, с ночи, – предупредил своих Раничев. – Я уж договорился с купцами. Переночуем у Ипатыча – спокойней спаться будет. Не проговоритесь только Софронию.

– Да мы молчок, – закивал Лукьян. – А Авраамия предупредим незаметно.

– Ну вот и славно.

Сделали, как и договаривались. После полудня отправились к вечерне, к удивлению слуг – оружно и конно. Софрония решили кинуть у церкви, уехать быстренько, пущай поищет, да скорее, и не станет искать – обратно к Елизару пойдет, куда еще-то?

– Ежели хотите, я его в Кремль заведу, – пообещал Авраам.

– Куда?

– Сами ж говорили зайти за книжицами.

– А-а… Только там дьяк такой… Ты с ним это, поосторожней. А вот Софрония можешь с ним и познакомить, даже – нужно.

– Сделаю. Как дьяка зовут, запамятовал?

– Спроси вон у Лукьяна.

– Тьфу! И не стыдно смеяться? Ведь по твоему ж поручению…

– Да ладно, Авраам, Терентием дьяка того кличут, прозвище – Писало.

– Запомнил… Ну инда Господь в помощь.

Ночью на Занеглименье случился пожар, большой и страшный. Разбушевавшееся пламя, словно сказочный злобный дракон, с треском пожирало заборы, амбары, избы… В ужасе мычал скот, скулили испуганные собаки, слышались повсюду истошные крики.

– Пожар, пожар, люди!

– Горим!

– Ратуйте!

Быстро натянув одежду, Иван и его люди выскочили наружу. Отблески жаркого пламени, казалось, плясали по всему Занеглименью.

– Вдоль Можайской дороги горит, – определил Иванко и крепко обнял Анфиску за плечи. – Хорошо, ветра нет, да и снег кругом.

Раничев обернулся:

– Побежим, поможем?

– Знамо дело, – кивнул Ипатыч. – Чего так-то стоять, когда у людей горе? Погоди-ка, лопаты прихватим…

Вдоль Можайской улицы пожалуй что и нечего уже было спасать. Треща и рассыпая шипящие искры, бурное пламя охватило весь посад, языком вытянувшийся вдоль дороги. Мужички и стражники споро набрасывали из снега высокий вал, пытаясь защитить от огня остальную часть Занеглименья. Иван со своими спутниками присоединился к ним, дивясь на огромную стену пламени, нестерпимый жар которого чувствовался даже здесь, у замерзшей реки.

– Как бы в Кремль не перекинулся да на площадь, – опасливо высказался какой-то чернобородый мужик с косматою непокрытою головою. В Кремле, на колокольнях, уже били в набат.

– Не перекинется, – авторитетно заверил Ипатыч, – ветра-то нету почти. Не перелетит огонь через Москву-реку и до Замоскворечья не доберется. А вот Чертолье запросто выгореть может. Эх, покидаем-ка еще, робята!

Прибывшие из Кремля дружинники споро растаскивали баграми ближайшие к пожару избы, хозяева которых, причитая, катались по снегу в слезах:

– Ой, да где ж теперь жить-поживать сирым нам да убогим?

– Ой, да где ж приклонить головушку? Да как растить малых детушек?

– Будет вам, – буркнул на плакальщиц проходивший мимо воин. – Ужо не оставит князь милостию.

– Князь! Княже! – вдруг закричали все. – Слава государю нашему, Василию Дмитриевичу!

Бросив лопаты, поднялись на снежный вал. Неожиданно близко Раничев увидел московского князя – тот, в крытой алым бархатом шубе, сидел на белом коне, время от времени негромко отдавая распоряжения. Черная борода Василия была присыпана снегом. Рядом с ним, в толпе, промелькнула вдруг довольная рыжая физиономия Елизара… а рядом с ним Иван увидал недавно отпущенного татя Федьку Коржака. Снюхались уже… Однако… Однако ведь Елизар Конопат торгует лесом – сам же хвастал как-то, что есть у него в верховьях Москвы-реки артель лесорубов. Так этот пожар – ему прямая выгода, чай, обогатится теперь по весне. То-то смеется над чужим горем! Кстати ему этот пожар, куда как кстати. Повезло, гаду… Хотя почему повезло? А о поджоге они с Коржаком не могли заранее сговориться? Почему бы и нет? Каждый сам кузнец своего счастья, тем более – своей выгоды. Ишь, стоят теперь, лыбятся…

– Вот ты где, Иване!

Обернувшись, Раничев увидел Авраама и перевел дух – ну наконец-то тот объявился.

– Софрония дьяче Терентий в корчму позвал, – шмыгнув носом, пояснил Авраам. – А книжицы я взял, вона!

С широкой улыбкой он распахнул суму. Иван раскрыл книжицу, вчитался в тщательно выписанные полууставом буквы:

– Все дела Божия нетленна суть… Что за книга? Ага, вижу… «Послание архиепископа новгородского Василия ко владыке тверскому Феодору о рае». Вот как, о рае, значит… – Раничев усмехнулся. – Одначе, думаю, пожар теперь и без нас потушат – сам князь здесь. Пора нам и в путь, друже.

– Куда, куда? – не расслышал Лукьян.

– Домой, домой, паря!

На пергаментных листах книги играли оранжевые блики пожара.

– Все серебро княжье на нее потратил, – горделиво признался Авраам, и, бережно убрав книжицу, посмотрел в небо. – Чай, уже и светает!

И в самом деле – на востоке, за Неглинной, за белокаменными стенами Кремля, за Великим посадом, занималась заря, алая, словно…

Глава 3

Март 1398 г. Великое Рязанское княжество. Сваты

Бей, бубен, бей, голос срывай…

Трубы, яростней играйте.

Лей, ливень, лей, краски смывай,

Скрипки, плачьте об утрате.

Александр Градский«Памяти творца»

…растворенная в воде кровь.

Да-да, именно такого цвета были тщательно выписанные киноварью заглавные буквицы.

– Инда неглупа книжица, – кивнул князь Олег Иванович и, передав книгу стольнику, пристально посмотрел на Ивана. – Так, говоришь, и в тайном нашем деле преуспел ты?

– Преуспел бы более, княже, коли б не тупость Софрония-инока.

– Ну пес с ним, с Софронием, – покривился князь. – Рассказывай. Что у тебя там сложилось?

– Жди теперь донесений. – Раничев улыбнулся. – Важные люди нам служить будут – дьяк кремлевский Терентий Писало да сама боярыня Руфина.

– Не Хрисанфия ли литвина вдовица? – прервал князь.

– Она самая, – с усмешкой кивнул Иван.

Олег Иванович тяжело поднялся с кресла. Опершись о посох, неспешно прошелся по горнице, постоял у жарко натопленной печки, погрел большие с выступившими старческими прожилками руки. Вставшее солнце веселыми зайчиками играло на золотой парче княжеской ферязи, проглядывая сквозь переплет окна из венецианских стекол. Немного постояв у печи, князь резко повернулся к Раничеву:

– За службу твою жалую тебе вотчину – три сельца под старой Рязанью.

Раничев поклонился в пояс:

– Не знаю, как и благодарить тебя, княже!

– И вот еще, – улыбнулся Олег Иванович, протягивая Ивану три золотые монеты – венецианские дукаты. – От щедрот моих да на свадебку. Можешь сватов засылать к своей любе… Только не прямо сейчас, – охолонул он. – Вот как придет донесеньице…

Зевнув и перекрестившись, престарелый государь дал понять, что аудиенция закончена. Кланяясь и пятясь – так было принято, – Раничев покинул залу, едва не споткнувшись о порог. Вотчина! Вот это дело! Как ни худы окажутся деревеньки, а все же – свои теперь, родовые. Теперь Иван не какой-нибудь там нищий военный слуга-дворянин, теперь уж он вотчинник, пусть не боярин, так из детей боярских, уж теперь-то породниться с родом Евдокси незазорно будет. Подождать донесеньице – и сватов! Хоть с одним делом разобраться, а потом уж можно и тайну перстня отыскивать, чего уж.

В радостных чувствах Раничев спустился по ступеням крыльца и, вспрыгнув в седло, погнал коня к воротам.

– Ишь, как дирхем ордынский, сияет! – стоя в сенях, проводил его ненавидящим взглядом красавец Аксен Собакин.

– Ничего, – усмехнулся, подойдя, Феоктист. – Не вышло на Москве, так здесь выйдет. Мало ль в лесах головников да татей?

– Да-а… – протянул Аксен и вдруг вздрогнул, словно бы что-то вспомнив. – Ты, Феоктист, это… не торопись. Не надо.

– Как скажешь, боярин, как скажешь. – Тиун пожал плечами и быстро зашагал в горницу, услыхав нетерпеливый зов князя.

А Иван, выехав на широкую улицу, погнал коня вскачь, разгоняя подмерзшие за ночь лужи. В глаза ему, сквозь разрывы зелено-палевых туч ласково сияло солнце.

Один дукат Раничев разменял – хватило, чтобы заплатить воинам и Аврааму, Софроний же что-то из Москвы так и не появился. Хватило и вновь нанять слуг – те быстро привели гнилые хоромы Ивана в более-менее божеский вид, вообще же, конечно, нужно было строиться, но уж ближе к лету, сейчас сговориться о помолвке, а уж к Покрову, как и принято, свадьба. Раничев и не ждал бы так долго, если б не опекун Евдокси, воевода Панфил Чога. Не то чтобы тот был жутким ревнителем старины, просто хотел, чтоб все было, как он выражался, – «по-людски». Ну по-людски, так по-людски, жаль, ждать долгонько! С нового года – с первого марта – почитай больше шести месяцев. Ладно, дольше терпели оба, теперь-то, считай, дорожка накатана. Теперь он не просто Ванька Раничев – Иван Петрович, сын боярский! Хоть и невелика вотчинка – да все ж его, родовая! Надо бы туда съездить, посмотреть, что там за селения, что за мужики. Тиуна толкового назначить, чтоб и мужиков зря не забижал, но и порядок бы блюл твердой рукою. Где вот такого тиуна сыскать? Аль сманить у кого? Чьи раньше-то были пожалованные деревеньки? Ах ясно, княжьи. Похоже, порядка там и не было – слишком уж далеко от княжеского пригляду, а управители, известно, все больше воры.

Раничев расхохотался на скаку. Эвон, до чего дошел! Здрасьте, наше вам с кисточкой, именитый вотчинник, Иван Петрович Раничев. Крепостных девок тоже будете пользовать? В баньке прикажете аль в опочивальню привесть? Впрочем, какие к чертям собачьим, крепостные? До отмены Юрьева дня… Ха! Какой тут еще Юрьев день? Похоже, пока дворовые людишки в любой момент уйти могут, это через сто лет их Юрьевым днем – двадцать шестое ноября – ограничат и пожилого уплатой. Интересно, много ль в деревнях дворовых – холопов обельных? Может так случится, что и совсем нет никого – те, кто там живет, ведь княжьи холопы, не его, Ивана. Так за счет чего ж тогда жить-то? Самому земельку пахать? Многие, кстати, так и делают. Ну нет, князь говорил, всех испольщиков да издольщиков на нового владельца переведет. Хотел было уж Феоктисту-тиуну повелеть выправить грамотки, да Иван вовремя настоял, чтоб – Авраамке. Тот человек верный, зря не напакостит, в отличие от Феоктиста… Обидово, Гумново, Чернохватово, – повторял про себя Раничев названия деревенек. Не забыть бы и съездить, срочно съездить, пока никаких дел нет. Да и деревни-то почти в той стороне, что и Почудово – сельцо боярыни Евдокии, вот на обратном пути и заехать. А допрежь того – сватов. Может, и согласится Панфил Чога ускорить свадьбу? Чего до Покрова ждать-то? Они ж не крестьяне все-таки, от сельхозработ не зависят! Главное, сватов авторитетных послать. Кого вот только? Авраамку? Можно – старший дьяк, человек не последний. Лукьян? Слишком молод, еще молоко на губах не обсохло. Нифонта – так не знает его никто. Вот бы боярина какого сговорить, важного. О том с Нифонтом и перетереть на днях, устроить мальчишник. Завтра же и поговорить, всех позвать – Авраамку, Лукьяна, Нифонта… Интересно, забросил он свою идею с пиратством или все же вынашивает, экипаж подбирает? Рыцарь удачи, едрена корень! Прямо, как в песне:

В кейптаунском порту,
С пробоиной в борту

«Жаннета» набивала такелаж…

Как бы Лукьяна не сманил, тот по малолетству может польститься. Жаль, одним верным человеком меньше. Хоть и молод еще парень, однако не глуп, и, ежели в бою каком не убьют, вполне может достичь степеней известных, и довольно быстро. Год-два – воевода не воевода, а сотней командовать будет.

Ладно, хватит на сегодня дум, уважаемый господин Иван Петрович, сын боярский, вотчинник именитый. Герб не хотите себе придумать? С серебряной по лазоревому полю табличкой – «И.о. директора». Жаль, не приняты здесь гербы-то, это надо было в Европу податься. Так что уж придется потерпеть без герба, Иван, свет, Петрович, рыцарь, блин, ненаглядный. А вот, кстати, и дом – ворота покосившиеся поправлены, сараюха дальняя, что уж и не починить никак, поленницей свеженарубленных дровишек прикрыта, по крыльцу, чтоб ступеней не видно было, холстина грубая пущена, серенькая, с зеленым узором. Такой же и дверь обита, внутри – изба с горницей, сени, светлица, амбар – и впрямь хоромы – все прибрано, печи натоплены жарко. Завидев хозяина, слуги в горнице у порога встали, кланяются – как мол? Видно, денег жаждут.

– Ничего, ничего. – Раничев перекрестился на киот да чуть посмурнел ликом. – Божницу-то могли б и подкрасить, аспиды.

– Да мы ж и хотели, батюшка, да того серебра, что ты оставил, едва на остальное хватило.

– Ну хоть кисеей какой завесьте.

– Сполним, батюшка, со всем нашим удовольствием. Нам бы это… деньжат бы.

– Деньжат им. – Иван сунул руку в калиту, дал каждому по серебряхе, пользуйтесь!

Слуги вновь закланялись. Ишь, злыдни, как беден был, так их и не дозовешься, не то сейчас: «Чего откушать изволите, боярин батюшка?»

– Откушать – потом, ближе к вечеру, а посейчас пошли-ка все вон, после придете! Заедки только на столе оставьте, да мальвазии-вина, что купить было велено. Купили ли? – Иван строго оглядел слуг.

– Купили, батюшка. И ткани, что ты заказывал: аксамит, парча, камка, бархат лазоревый, штука сукна немецкого – все купили, портняжка за дверью ждет – становой кафтан шить, позвать ли?

– Некогда сейчас. – Раничев махнул рукою. – Завтра с утра пущай явится. – Потянулся. – Эх, пошью себе костюм с отливом – и в Ялту… Сиречь – в гости.

Выпроводив слуг, уселся на крыльце, накинув на плечи синюю потертую однорядку, подставил весеннему солнышку усталое лицо, глаза чуть прикрыл – ждал. Рыжий цепной кобель Аксютка – откуда-то притащенный слугами – дрых у ворот, обожравшись вчерашнею кашей, и во сне ласково махал хвостом. Иван тоже расслабился, откинулся спиной к двери, похрапывать начал…

В ночном баре «Явосьма» творился самый настоящий бардак! Во-первых, кто-то вырубил свет, а во-вторых, кто-то кого-то явно колошматил у самой сцены, так что тряслись комбики, а на ударной установке жалобно позвякивали тарелки.

– Дай ему, дай ему, Васяня! Дай! – подзуживал кто-то – в темноте не было видно кто.

– Счас я его, козлину, ножиком!

– Эй, парни, не надо ножиком, – нагнувшись со сцены, предупредил Раничев и что есть силы заорал: – Макс! Мать твою, ты где есть-то? Звони в милицию, сейчас поножовщина будет… Да где ж ты…

– Убивают! – заверещали внизу.

Больше не раздумывая, Иван схватил за гриф бас-гитару и с ужасным воплем ринулся в темноту бара. Оба! Народ так и прыснул в стороны. А Иван уж разошелся, эх-ма! Размахивал тяжелой гитарой, словно былинный богатырь палицей.

Косил Ясь конюшину,
Косил Ясь конюшину…
Поглядал на дивчину!

Вокруг раздавались звуки ударов, чьи-то приглушенные вопли и девчачий визг. Отчаянно пахло потом, табаком и консервированными оливками.

– Менты!!! – вдруг заорали рядом. – С собакой приехали. Сваливаем, ребята!

– Я вот вам свалю! – осерчал Раничев. – А ну стой, падлы! А ты не лай… – Он оглянулся на огромную овчарищу, светившуюся в темноте, что твоя собака Баскервилей. – Не лай говорю…

А собака все лаяла, аж изошлась вся, да так что Иван проснулся и едва не упал с крыльца.

– Ох, мать твою, Аксютка, и почто разлаялся?

Напрасно Иван кричал на собаку – лаять-то было с чего! В ворота колотились. И кого черт принес? Хотя… как это, кого? Ведь договаривался же, и вот те раз – заснул.

– Иду, иду, – поспешая к калитке, заорал Раничев. – Сейчас, отопру уже.

Вот и распахнулась наконец небольшая, у самых ворот, дверца. Боярский возница Прошка, поклонившись Ивану, отошел в сторону. Бабочкой – в нарядной беличьей шубке, крытой золотистой парчою – выпорхнула из возка Евдокся, растянула в улыбке губы, сверкнула глазищами изумрудными:

– Любый мой, любый…

Вбежав на двор, бросилась Ивану на шею, поцеловала, потом обернулась, крикнула в калитку вознице:

– К вечерне меня заберешь, понял?

– Как не понять, боярыня-краса? – лукаво прищурился Прохор – молодой цыганисто-курчавый парень в овчинном полушубке и армяке. Стегнул запряженных в возок гнедых, развернулся лихо, умчался, присвистывая, только его и видали.

– Прошу в дом, – поклонился Иван. – Слуг отпустил до вечера, не хочу, чтоб нам кто-то мешал.

– Ништо. – Боярышня смущенно опустила веки. – Говорят, ты разбогател изрядно?

Иван усмехнулся, распахнув перед гостьей дверь:

– Не то чтобы сильно разбогател, однако у князя теперь в чести!

– Вот славно! – совсем по-детски хлопнула в ладоши Евдокся. – А жарко-то как у тебя, Иване.

– Жарко – не холодно, пар костей не ломит. Шубку-то сними, люба…

Улыбнувшись, девушка сбросила шубу Ивану на руки, оставшись в накинутой поверх длинного алого саяна распашнице белого атласа, украшенной ярко-синими кусочками ткани – вошвами – и множеством блестящих серебряных пуговиц.

– К столу? – Раничев кивнул на закуски с вином. – Или нет, пойдем-ка, покажу тебе опочивальню.

– Пойдем, – почему-то шепотом отозвалась гостья. Поднялась вслед за Иваном в узкую опочивальню с выстланным мягкими шкурками ложем, скинула на лавку распашницу, с улыбкою расстегнула саян почти до самого пояса.

– Помоги, милый, – усевшись на лавку, тихо попросила она.

Раничева не надо было долго упрашивать. Расстегнув, снял с Евдокси саян, обнял за шею, нащупав застежку жемчужного ворота… расстегнул, почувствовав под белым шелком рубашки напрягшуюся грудь… Миг – и прильнул к уже обнаженной деве…

– Я так ждала тебя, – целуя, шептала боярышня. – Так ждала тебя, любый…

На следующий день, с утра, явился портняжка. С иглами, нитками, тканью. Слуга постучал осторожненько, разбудил, гад… Ну да ладно, все равно вставать. А ведь проспал заутреню-то! Ничего, замолим грешок… Раничев весело перекрестился на икону и вошел в горницу.

Поклонившись, слуга пригласил туда же портняжку – ушлого мужичка с седоватой бородкою и аккуратно подстриженными волосами.

– Ого, да тут и в самом деле есть, из чего шить. – Поклонившись, портняжка бросил взгляд на разложенные по лавкам ткани. – Чего надобно-то, боярин?

– Надобно все, – подумав, ответил Раничев. – Кроме исподнего и шубы.

– Ясненько, – кивнул мужичок. – Тогда, кормилец, стань-ка эвон к окну – обмерю… Угу… – Обмерив Ивана, портной подошел к лавке. – Значит, так… Нужен тебе кафтан… даже два – один зимний, с подкладкой, другой легкий, в избе носить да летом. Вот этот вот узорчатый байберек как раз подойдет для летнего, а вот тот кусок сукна – во-он, темно-синий, как раз для зимы. Украшать как будем, каменьями драгоценными, жемчугом, канителью?

– Лучше бы пуговицами…

– Одних пуговиц маловато будет, хозяин. Давай канители немного подпустим – хоть не из золотой, хоть из серебряной проволочки.

– Давай, – махнул рукой Раничев, лихорадочно подсчитывая, хватит ли оставшихся золотых для того, чтобы прилично одеться. Как-то не рассчитывал он на украшения, позабыл. А не надо было, украшения здесь – важная часть одежды и много чего про хозяина сообщить могут, особенно – по части финансовой дееспособности.

– Так, с кафтаном определились, теперя… э, нет. – Портняжка вдруг хлопнул себя по лбу. – Зад-то у кафтана короче переда будем делать?

– Зад? Э-э… А как носят?

– Кто помоложе и у кого средства есть – укороченный, чтоб задники сапог видны были. Сапоги-то у тебя красны, боярин?

– Да, пожалуй…

– Ну вот, – портной кивнул. – Теперя – опашень и ферязь. Оба – из бархата лазоревого, с серебряным узорочьем. Однорядка нужна?

– Пожалуй, – согласился Иван. – От непогоди всякой, да и так… Только украшений поменьше.

– Из немецкого сукна пошьем, с завязками шелковыми, – успокоил портняжка. – Пояс шить ли? Шелковый, желтый, с иззолоченьем?

– Валяй… Хотя есть у меня татаур ременный.

– То из кожи, а этот – шелковый.

– Валяй, валяй… Как пошьешь, скажешь – сколько чего.

– Ну все тогда, господине. К Благовещению Богородицы готово будет.

– К Благовещению… – Раничев зашевелил губами. – Ага, двадцать пятое марта… через неделю. Быстро шьешь, портняга!

– Так ведь сколь пошью, столь и заработаю. Семья-то большая, шевелиться надоть.

– Давай шевелись. – Иван потянулся. – Забыл спросить – кличут-то тебя как?

– А так и кличут – Онфим-портняжка. На Забытьей улице всякий знает. Прощевай, господине… К Благовещению зайду.

С полудня пришли гости – Авраам, Лукьян, Нифонт – ближе людей у Ивана покуда и не было. Дед Ипатыч с Иванкою да Анфиской жили в Москве, друзья-скоморохи – Авдотий Клешня, Селуян да Ефим Гудок – подались заколачивать деньгу в Новгород, Тайгай – в почетном плену у железного хромца Тимура, а Салим-ургенчец… где его носит теперь по земле – известно одному только Богу.

Ничего – зато из этих трех каждому довериться можно.

Первым пришел Авраам, уселся за прихваченную с собой книжицу – «Повесть о Макарии Римском» – про то, как три монаха усердно искали рай. Уселся, поклонившись вежливо, уткнулся носом в книгу. Тут же и Лукьян явился – в новом кафтане красного бархата, с золочеными пуговицами – и сам-то никак не мог привыкнуть к богатой одежке, скинув полушубок да старую однорядку, все осматривал исподтишка кафтанец – не порвал ли.

– Красив, красив, гусь, – обняв парня за плечи, расхохотался Иван. – Хватит на себя смотреть, давай-ко к столу, друже… А кафтан у тебя знатный. Молодец, я ж думал, ты все деньги на девок спустил или на книги, как вон Авраамий, а ты – нет, молодец, о себе подумал. И правильно – по одежке встречают. Чего такой радостный?

– Воевода вызывал, Макарий. – Лукьян шмыгнул носом и, не выдержав, покраснел. – Сказал, скоро десятником стану. А ежели и дале так служить буду, князюшка деревеньку в кормленье пожалует.

– С чего бы это такие милости? – удивленно вскинул брови Иван.

– Так и тебя завтра государь видеть хочет!

– Стоп… Неужто… Неужто – грамотца из Москвы пришла?

– Пришла, а как же! – еле сдерживая довольную улыбку, важно кивнул отрок. – Да не одна, несколько. И от Руфины-боярыни, и от содомита того, дьяка…

– Что еще за содомит? – оторвался от книги Авраам, бывший несколько не в курсе всех московских операций Раничева.

– Да так, – махнул рукою Иван. – Был такой на Москве-граде.

– В Москве содомитов хватает, – важно кивнул молодой дьяк.

Иван с Лукьяном, переглянувшись, заржали.

– Гость к тебе, батюшка, – заглянув в дверь, доложился слуга.

– Ну вот и Нифонт. – Раничев потер руки. – Жаль, на дворе Пост Великий, иначе б я вас получше попотчевал. Инда изопьем мальвазеицы – невелик грех, чай, не первая неделя, да не последняя, замолим. Вы как?

– Я не буду, – мелко перекрестился Авраам. – Грех все же…

– А мы замолим, – храбро улыбнулся Лукьян. – Чай, мясом заедать не будем?

– А какая сейчас неделя, мясопустная?

– Знамо, мясопустная.

– Так вот и нет на столе мяса. – Иван встал с лавки и подошел к двери, встретить последнего гостя. – Входи, входи, Нифонте… Знакомься… Впрочем, что это я? Ты тут и так всех знаешь.

Поздоровавшись со всеми, Нифонт – черноволосый, с узкой бородою, мужчина, поджарый и стройный, несмотря на свои сорок, одетый в немецкое платье, скинув шубу, уселся за стол, поправив серебряную цепь поверх короткого камзола из черного бархата.

– Ты-то хоть, Нифонт, греха не боишься? Мы ж тут с мальвазеею…

– Да я б и мяса с удовольствием сейчас съел, – к неподдельному ужасу Авраамки, рассмеялся гость. – Бог простит, думаю… И слава Господу, сюда еще не добралась Святая инквизиция.

– И не доберется, будь уверен, – скривился Раничев. – Ну угощайтесь, гостюшки дорогие.

В связи с постом стол был накрыт скромно: кислые щи с капустою, пироги с солеными грибами да с той же капустою, соленые же огурцы, репа, просяная каша с шафраном, блины, калачи, заедки, несколько видов ягодных киселей… в общем, все, что успели наготовить да купить на торгу слуги. Выпили – кроме Авраамки, потекла неспешно беседа.

– Сваты? – переспросил Ивана Нифонт. – Хорошее дело, давно пора. Ростислава-боярина в этом смысле хвалят, познакомлю. Еще Никифор-гость да старший дьяк Георгий – Авраам его знает.

– Знаю, как не знать. – Авраам наконец подал голос. – Человек уважаемый, худого не скажешь.

– Ну вот, считай, с главными сватами определились, – улыбнулся Нифонт. – Да не журись, человече! И что с того, что пост? Мы ведь не свадьбу играем, сговариваемся просто. А в таком деле нечего медлить… – Улучив момент, он наклонился к Ивану, шепнул: – Ну что, не передумал насчет моего предложения?

Раничев покачал головой:

– Нет.

– Ну как знаешь… А я вот соберусь, наверное, к теплым морям… Слишком уж доставать стали.

– Да кто же?

– Феоктист-тиун да архимандрит с чернецами… В общем, до тепла подожду, а дальше – с первым же купеческим караваном.

– В Кафу?

– В Кафу, куда же еще-то?

– Жаль, – искренне улыбнулся Иван. – Кто же меня будет учить оружному бою?

Нифонт захохотал:

– Да ты и так уж научен изрядно.

Так и просидели до самой вечерни, до самого колокольного звона, плывшего в светлом синеющем небе под громкие крики грачей.

Сразу же после Благовещения, облачившись в новые одежки, Раничев, в целях пущего престижа и бережения прихватив с собой Лукьяна с десятком воинов, отправился наконец в свою недавно пожалованную вотчину. Ехали не так чтобы долго, но неудобно – снег на реке слежался, копыта лошадей проваливались почти до самого льда, скользили – еще пара недель, и вообще нельзя будет ездить. Приходилось все чаще давать лошадям отдых, покуда наконец не показалась первая деревенька – Обидово – в два захудалых двора с покосившимися избенками, амбарами и гумном. Заехали – Раничев спешился, принимая поклоны издольщиков-крестьян. Как и везде в это время, барщина была распространена слабо, и все виды, так сказать, феодальной эксплуатации сводились к натуральному оброку, не особо обременительному для крестьян, впрочем, и без того нищих. Вон они стоят, почтительно уткнувшись головами в землю – две большие семьи, с мужиками, бабами, ребятишками, да главами – старыми седобородыми дедами, много чего повидавшими в своей жизни, попробуй, прижми их, увеличь оброк – быстро уйдут на черные земли, хотя и эта вот земелька до недавнего времени считалась черной, то есть – государевой. И волею государя стала теперь частным владением Раничева, который теперь и не знал, плакать или смеяться от такого подарка. Снова усмехнулся в бороду да принялся шутить над собой – а что еще делать-то? Ну вот вам деревенька! Владейте, ваше феодальство! Что-то вы не очень веселы, уважаемый Иван Петрович, негоже так именитому вотчиннику, совсем негоже. Деревенька, говорите, мала? А вы полагаете, остальные побольше будут? Напрасно надеетесь, а еще историк. Вспомните-ка, когда началось во всю силу закабаление общинников-смердов? Да-да, где-то примерно через сто лет начнется. А до той поры – вот так, бедненько. Ладно хоть издольщину платить будут – долю от урожая.

– Так. – Раничев почесал бороду и подошел к крестьянам. – Вот что, уважаемые. О том, что теперь все земли здесь мои, знаете?

Мужики хмуро кивнули. Особенно грустно – один, стоявший на особицу, привалившись к плетню. Нахального вида, худющий, с прищуренными злыми глазами – ему б папиросу в уголок рта да френч – и вылитый знаменитый налетчик Ленька Пантелеев или, на худой конец, председатель комбеда. Из таких-то и получаются всегда либо самые идейные, либо самые отпетые. Вообще надобно с ним держать ухо востро. И с дедами этими.

– Много не потребую, но чтоб порядок во всем был. – Иван строго взглянул на крестьян и прищурился: – Пошлите-ка мальцов по другим селениям. Чай, тоже невелики будут?

– В Гумнове два двора, – подал голос один из дедов. – В Чернохватове – один.

– Да-а… – посетовал новый землевладелец. – Нечего сказать, велика вотчина. Ну землицу я свою знаю, на то княжья грамота есть. Эвон до той рощицы… А рощица чья?

Дед тяжело вздохнул:

– Знамо чья – братии с обители Ферапонтовой.

– А вот и нет! – радостно усмехнулся Иван. – Обители та рощица восемнадцать с половиною лет назад была дана в заклад, а потом тиуном княжьим выкуплена. Значит, теперь – моя. То есть ваша. Ежели хотите дровишек или там избенку починить, забор поправить – милости прошу. Ну заодно и для меня избу сладите, а то что ж мне в курных лачугах жить? Сегодня-то, правда, ночуем, куда деваться?

Слова Раничева о рощице произвели довольно радостное впечатление. Мужички оживились, а тот, жукоглазый, что стоял наособицу, даже подошел ближе и неожиданно поклонился:

– Еще хочу тебе поведать, боярин батюшка, чернецы полреки нашей захватили и заливной луг.

– Да-да, заливной луг. – Старики разом повернулись к рощице и погрозили клюками. Видно, за рощицей этой и располагалась обитель.

– А грамота на то имеется? – осведомился Иван.

Старики затрясли бородищами.

– Какая грамота, кормилец? По старине всегда так было.

– По старине и монахи келейно жили да на землицу чужую не заглядывались, – показал образованность Раничев. Не зря же заканчивал когда-то ЛГПИ имени Герцена. – Раньше – келейно, а теперь – братством. Оттого и выходит, что монастырь – коллективный землевладелец и тягаться с ним без доказательств нам не с руки.

– А с рощей, с рощей что делать? – допытывался жукоглазый. – Рубить, что ли?

– А вам надобно?

– Знамо дело.

– Тогда рубите. Ежели что, воинов у нас хватит.

– А потом? – Жукоглазый не унимался.

– Суп с котом, – пошутил Иван. – Сказано, рубите. А насчет потом… оставим вам оружие. Чай, крепкие мужики найдутся?

– Найдутся, – обрадованно кивнул жукоглазый. – Пошли за топорами, робята!

Отправив мужиков по избам, он снова подошел к Раничеву:

– А ежели это… чернецы донос какой напишут?

– Контора пишет, – улыбнулся Иван. – То не твоего ума забота. Как-нибудь разберемся с ними… Э, пока хватит вопросов. Вот что, какая изба тут получше?

– Та, что по левую руку, Никодима Рыбы, а что?

– Давай гони всех туда, покличь старост да мужиков поумнее, сам не забудь прийти.

– Зачем, батюшка?

– Колхоз из вас буду делать, – съязвил Раничев. – Пораспустились тут без меня.

Вечером все приглашенные собрались в просторной избе Никодима Рыбы. Поднимавшийся из очага прямо под высокую крышу дым вовсе не ел глаза – потолка-то не было, – а лишь разносил тепло да заодно и дезинфицировал помещение от всяческой насекомой живности. Мужики степенно расселись на лавках и вполголоса судачили, еще б добавить махорочного дыму – и совсем как в старинных фильмах из колхозной жизни. Покачав головой, Раничев откашлялся и встал с лавки.

– Ну что же, господа-товарищи, общественное собрание вотчины считаю открытым. На повестке дня три вопроса – организация вотчины, оброк и обитель. Все на «о», предложения принимаются в произвольном порядке. Значит, по первому вопросу… вот ты… ты, ты… поднимись-ка!

Иван направил указательный палец в грудь давешнего жукоглазого мужика:

– Звать как?

– Меня? – вытаращил глаза тот.

– Тебя, тебя, не меня же!

– Охлупень. Хевронием нареченный.

– Хевроний, значит? Так-так… Ну вот что, Хевроний, назначаю тебя председа… тьфу ты, тиуном!

Хевроний так и сел на лавку, хлопая от неожиданности глазами.

– С тиуном я поговорю после, – улыбнулся Иван. – Теперь об оброке. Сколько платили раньше? Только не врать, мужики!

– Кажный третий сноп, а кто и половину.

– Угу… Пока будете платить четверть. Но – четко! И чтоб я знал, на что рассчитывать.

– А что, ежели монастырские…

– А по третьему вопросу организуете отряд самообороны. Ополчение, значит. Командовать будет тиун, оружием подсоблю. Зимою чтоб парни не бездельничали, а изучали военное дело, так сказать, настоящим образом! Итак, подвожу итоги. Каждый месяц платите мне четвертую часть – от охоты там и от прочего…

– А ране-то зимой не платили…

– А, так вы вновь треть захотели?

– Что ты, что ты, кормилец! И зимой будем.

– Так вот, каждый месяц тиун – слышишь, Хевроний? – будет приезжать ко мне на городское подворье, с оброком, с новостями и за ценными указаниями, кои прошу исполнять в обязательном беспрекословном порядке, иначе монастырь вас под себя подомнет и как зовут – не спросит, вам это худо, а уж мне – одно разорение. Понятно излагаю?

– Да уж, понять можно, хоть и чудно говоришь ты, боярин.

– Ну и славненько. – Раничев потер руки. – Тогда можно и почивать. Извиняйте, кина мы с собою не привезли, так что все свободны… А вас, господин тиун, я попрошу остаться!

С только что назначенным тиуном Хевронием Охлупнем Раничев проговорил долго, почти до утра. Парень – верней, молодой мужик, из тех, что зовут бобылями – оказался умен и вопросы понимал с полуслова. Главное, что теперь терзало обоих, была, конечно, обитель, вплотную подгребавшая под себя бывшие общинные, а теперь и вотчинные земли. Ну на тот случай существовал княжий суд, а вот что касается прямых захватов и всякого рода утеснений, тут крестьяне должны были справляться сами.

– Оружие, сказал, дам, только владеть научитесь, – еще раз подтвердил новоявленный феодал. – Да, ежели что, гонца шлите – не так-то и далеко.

Тиун кивнул, потом качнул головою:

– Зря ты, Иване Петрович на четверть издольщину выставил.

– Что так?

– Прознают – и из черных земель мужики к тебе приходить будут.

– Так что ж с того?

– С того рязанскому князю одно разорение, кто ж на него-то работать будет?

– Ах, да, – рассмеялся Раничев. – Ну все-то не уйдут, да и вы это… не афишируйте.

– Чего?

– Языками меньше мелите.

– Ага, понял…

На следующее утро довольный началом новых отношений Раничев в сопровождении воинов покинул деревню Обидово и направился в обратный путь по льду Оки-реки. Как раз сегодня в Евдоксину деревеньку Почудово и должны были отправиться сваты – боярин Ростислав Заволоцкий, Никифор-гость да старший княжий дьяк Георгий. Со всеми договорились-сладились, теперь дело было за старым воеводой Панфилом. Ну да ведь не будет против Панфил, всяко не будет! И тогда… эх… Сердце пело!

В это же самое время, утречком, выехав из дальних ворот, скакали рекой шестеро – трое сватов и с каждым слуга. Хорошо, легко ехалось, был небольшой морозец, и только что взошедшее солнце ласково светило в глаза. Сваты, смеясь, щурились.

Прищурились и затаившиеся в лесном урочище тати. Смотрели на речную дорожку – не покажутся ль долгожданные гости? Давненько уж поджидали, с ночи, измерзли все, изругалися.

– Да где ж там они? Может, не поедут сегодня?

– Не, Таисья сказала – точно поедут.

– Да вон же они…

Весело скакали по льду сваты, а таившиеся на берегу тати нацелили луки. Миг – и просвистели в воздухе стрелы…

Раненько проснулся сей день и Панфил-воевода. Разгладил поседевшую бороду, похожую на древесный гриб – чагу, велел слугам принести парадную одежку – ферязь аксамитовую, опашень, воротник жемчужный. Знал – приедут сегодня гости, да гости не простые… Давно, давно пора было выдать замуж Евдоксю – чай, засиделась девка в девицах, уж двадцать лет скоро, еще год-другой – и никто не возьмет – перестарок… Иван – из детей боярских. Давно ль скоморохом был, а вот, поди ж ты, выдвинулся – и вотчина теперь у него, и благоволение княжие. И – любит ведь его Евдокся, видно то было старому воеводе. Что ж, значит, так и быть тому.

– Эй, Прошка, открывай ворота, эвон, стучат уже!

Въехали во двор сваты – все оружные, окольчуженные, да в байданах, с копьями, видно – из людей воинских, да что-то ни одного знакомого. Ничего, за доброй беседою, может, и найдется кого вспомнить.

– Прошка, беги за боярышней в верхнюю горницу! Прошу за мной, дорогие гости…

Богато одеты, видать и впрямь – люди важные. Особливо, вон этот молодой парень, безусый совсем, сероглазый… Господи – да никак девка это! Эвон, грудь-то выпирает. Изрядная грудь.

– Ты что же, дева… О-ох…

Не успев договорить фразу, старый воевода Панфил Чога упал на порог горницы, обливаясь кровью. Острое лезвие ножа, направленное безжалостной рукою разбойной девицы, пронзило ему сердце…

А небольшой отряд Раничева быстро приближался к Переяславлю, столичному городу Великого Рязанского княжества. Румянились от встречного ветра щеки, разошлись в улыбке губы, и яркое весеннее солнце отражалось в сбруе. Скоро уже, скоро!

– Эвон, смотри-ко, Иване! – Придержав коня, Лукьян кивнул в сторону леса.

Раничев насторожился – в той стороне, куда показывал отрок, поднимался в небо густой столб черного дыма. Пожар? Господи! Да ведь там же… Почудово – селение милой.

– Быстрее, ребята!

Свернув с реки, всадники понеслись к лесу. Вот и знакомая развилка, березы. Частокол… Обгоревшие, брошенные на землю ворота…

– Евдокся… Евдокия… – спешившись, бросился на горящую усадьбу Иван, закричал, что есть мочи.

В ответ лишь…

Глава 4

Апрель 1398 г. Великое Рязанское княжество. Тряхнул стариной

Небо вновь меня зовет

Взглядом чистым и бездонным

Стать бродягою бездомным,

Что в пути всегда поет.

Константин Никольский«Поиграй со мной, гроза»

…угрюмо каркали вороны, да налетевший ветер раздувал угли на пепелище.

Вне себя от горя, Иван проскакал до ближайших деревень. Тщетно – никто ничего не знал, никто никого не видел. Лишь по возвращении обратно в Почудово Раничев увидал вдруг, как на дороге, в снегу, что-то блеснуло. Придержав коня, спешился, наклонился… поднял на ладони маленькую серебряную пуговицу – женское украшение – именно такие были на саяне Евдокси. Значит, не сгорела она в пожарище, значит – жива? А что, из жителей деревни совсем никого не осталось? Ну да, всех жителей перебили, спалив дворы, но ведь хоть кто-то да должен остаться – охотники иль вернувшиеся с торга…

Пришпорив коня, Иван понесся в деревню, вернее, к тому месту, что от нее осталось. Там уже дожидались его воины – тоже ездили по окрестным селеньям. И с таким же результатом, как и Раничев.

– Что, так никто и не пришел? – спрыгивая с коня, спросил Иван у Лукьяна.

– Нет, – покачал головой тот. – И в селениях ничего не видали. Я сказал, чтоб, ежели придет кто из почудовских, так скакали бы сразу к тебе. Обещались. Им самим-то страшно, трясутся все да гадают – кто?

– Пропало что-нибудь из усадьбы? – подняв глаза, спросил Раничев и сам же невесело усмехнулся. – Ну да, определишь тут. Выгорело все дотла.

– Не скажи, – вдруг улыбнулся Лукьян. – На дорожке, у леса, рожь рассыпана – видно, пару мешков прихватили, время-то голодное, весна.

Иван лишь хмыкнул. И что с того, что неведомые лиходеи взяли с усадьбы рожь? Как их по этой примете найдешь-то, рожь – она везде одинакова. Если, правда, торговать кто будет… Да ну – стоит ли им пачкаться? Впрочем, чего б не порасспросить на торжище?

– Ладно, нечего тут больше искать. – Раничев махнул рукою. – Едем!

Еще теплилась надежда – может быть, и Евдокся, и сам Панфил в городе, на окраинной усадьбе воеводы? Хотя… может, еще раз проехаться по лесным дорожкам? Так ездили уже – и ничего. Судя по головешкам, со времени набега прошло часа три, а то и все пять, если не больше. Ну твари…

Нервно хлестнув коня, Раничев поскакал к реке.

* * *

Не повезло и в Переяславле. Усадьба воеводы Панфила, что на самой окраине города, была пуста, не считая, конечно, слуг. Те, естественно, ничего не знали, кроме того, что хозяин с молодой боярышней третьего дня еще уехали в Почудово, где и дожидались сватов.

Сваты! Раничева как молнией поразило. Ну да – ведь они-то там, в Почудове, были, должны были быть! Боярин Ростислав Заволоцкий, Никифор-гость, старший дьяк Георгий. Быстрее к ним!

– Георгий? – почесав реденькую бородку, переспросил Авраам. – Да как уехал куда-то, так и не возвращался еще. А что?

– Да так… Купца Никифора где сыскать, не знаешь?

– У торжища его дом. Как раз напротив амбаров.

Не прощаясь, Раничев сбежал с крыльца и вскочил в седло.

Купца дома не оказалось. Тоже как уехал с утра, так еще и не приезжал. Остался боярин Ростислав, но тут Иван уже заранее знал результат. Потому, встретив посланного к боярину Лукьяна, спросил угрюмо:

– Тоже нету?

– Уехавши, – хмуро кивнул отрок.

– Так-та-ак… И где ж они до сих пор ездят?

– Так, может, тоже сгорели?

– Может быть… – задумчиво протянул Раничев. – Ладно, езжай покуда к себе, Лукьяне. Понадобится – позову. Придешь?

– Обижаешь!

Взяв под уздцы коня, Лукьян пошел к сторожевой башне – доложиться десятнику. Посмотрев ему вслед, Иван сплюнул в снег и медленно поехал домой. Было воскресенье, и на улицах, радуясь теплому весеннему солнышку, неспешно прогуливались посадские жители в ярких праздничных кафтанах, видневшихся из-под нарочно распахнутых однорядок и шуб. Шныряя в толпе, расхваливали свой товар сбитенщики и пирожники, вот, разбрызгивая копытами грязь, в сопровождении слуг проехал на белом коне важный боярин в двух распахнутых собольих шубах, надетых одна на другую. Шубы были крыты атласом и камкою, толстое брюхо боярина обтягивал лазоревого цвета кафтан, подпоясанный желтым шелковым поясом. Золоченые пуговицы кафтана позвякивали при езде, словно сдвоенные тарелочки хэта – есть такой инструмент в составе ударной установки. Ну да, похоже… Раничев неожиданно для себя улыбнулся. Ну разве ж мог он такое представить, скажем, еще лет шесть назад? И.о. директора краеведческого музея, в свободное от основной работы время пробавляющийся игрой на бас-гитаре в местном ансамбле, известный во всем Угрюмовском районе человек – и вот он, на гнедом коне, в кафтане узорчатого байберека, с тяжелой саблей на поясе, в забрызганной грязью коричневой однорядке добротного немецкого сукна. Да он ли это, Иван Петрович Раничев? И было ли то, что было? Музей, кафе «Явосьма», бас-гитара в ансамбле, потрепанная, требующая неустанной заботы «шестерка» с полетевшим трамблером, любовница Влада? Словно бы подернулось все туманною зыбкою дымкой. Было ли, не было? Какая разница? Важно – что сейчас есть. А сейчас обозначились вдруг большие проблемы… Почудовская усадьба. Между прочим, хорошо укрепленная. Вон, частокол так до конца и не выгорел, ворота крепкие, тараном только выбить, ежели изнутри не откроют. Значит – открыли. Незнакомым, неведомым людям? Хм… Не такой дурак Панфил Чога, чтобы отворять ворота первому встречному. Значит, из знакомых кто-то был, причем из таких знакомых, что не вызывают никаких подозрений. Ясно уж, что не Аксен Собакин и не Феоктист – те враги явные. Сваты? А, наверное, сваты! Знал ли воевода наверняка, кто приедет? Пожалуй, нет. Может, догадывался только. Но вообще про сватов – знал. И ждал их. Та-ак… Хорошо бы леса окрестные прочесать, да откуда ж столько людей взять? Боярин Ростислав, хоть и знатного рода, да обедневшего и, как и воевода, опального. Не очень-то князь его жаловал в последнее время. Сгинул боярин – туда и дорога, вряд ли Олег Иваныч Рязанский сим обстоятельством сильно расстроится. И это, не говоря уже о пропавшем купце – одним конкурентом меньше! – или дьяке. Ну что такое старший дьяк? Да, умен, да, много чего умеет и знает, и что с того? Чай, даже не боярского роду – подлого. Нет его – другого человека поставим, да хоть того же Авраамку, чем он хуже Георгия? Молод? Так этот недостаток проходит со временем. Так что никому эти сваты не нужны особо, пропали – и черт-то с ними, мало ли людей пропадает? Орда-то рядом. Захотел какой-нибудь сотник поправить свои делишки – собрал шайку, смыкнул до Оки лесом, в обход застав, тропы-то все, кому надо, знают – не секрет – наловил людишек в полон да свалил себе потихоньку, ищи его, как ветра в поле. Ежели так – дело плохо. Порядка сейчас в Орде нет, поди узнай, у кого пленники? Да и кто ему, Ивану, в Орде помочь может? Разве что только Тайгай, старинный дружище, так тот у Тамерлана сейчас, в Самарканде, ежели не послан с отрядом куда-нибудь в Хорезм или Азербайджан, а то и в Кафу. Нет, вряд ли в Кафу, против Тохтамыша, своего давнего сюзерена, Тайгай воевать не будет, так он и заявил Тамерлану, а тот лишь усмехнулся в поседевшую бороду. Эх, Тайгай. Тайгай! Жаль, нет тебя в ордынских степях. Вот была бы помощь… Впрочем, а чего только друзей вспоминать? Врагов да завистников ведь тоже немало. И не татары налет на Почудово совершили а, скажем, кто-то из вражин. Аксен, Феоктист, кто еще? Да найдется кто. Это не считая всех врагов воеводы, а у того их немерено. Вот только как узнать, кто из них? Или все же ордынцы?

Уже подъезжая к дому, Раничев увидал у ворот бирюча – княжьего посланца, молодого воина в однорядке из темно-зеленого сукна, с копьем и большим ножом, болтавшимся у пояса в деревянных ножнах.

Завидев Ивана, бирюч поклонился:

– Князь Олег Иваныч ждет завтра с утра на службу.

– Велика честь! – в свою очередь поклонился Иван, в поклоне том не было ничего зазорного – не бирючу кланялся, князю.

Что ж, может, оно и к лучшему? При княжьем дворе тоже можно концы поискать. Только осторожненько, без видимого напряга.

Кинув поводья слуге – ишь, как зашевелился, получив деньги, – вошел в горницу и, сбросив однорядку и сапоги, растянулся на лавке. Прошмыгнувший в дверь служка повесил мокрые онучи на печку и молча уставился на хозяина – чего, мол, изволите, любезнейший господине?

– Квасу испить, – махнул рукою Иван. – Да холодненького, больно уж натопили жарко.

Слуга бросился исполнять приказание. Выпив холодного квасу, Раничев нервно заходил по горнице, потом снова улегся на лавку, подстелив под себя мягкую армячину. Думал уснуть – поворочался, нет, не спалось. Свечка мешала – задул. Все одно, мысли разные нехорошие в голову лезли. Встав, Иван подошел к сундуку, открыл, вытащил гусли… И так и просидел на лавке до самого утра, наигрывая грустный бесконечный блюз, скулящий такой, даже скорее воющий, волчий, в духе старого морщинистого негра Хаулина Вулфа.

Утром поехал на княжий двор.

Великий князь рязанский Олег Иванович, скрестив болевшие ноги, сидел в резном деревянном кресле с высокой спинкой, украшенной изображениями ангелов. По обе руки князя, на лавках, уселись ближние бояре – люди все именитые, известные древностью рода. Позади них, у двери, толпились прочие – дворяне да дети боярские – средь них скромненько подпирал дверной косяк Раничев в голубой бархатной ферязи и наброшенном на плечи полушубке. Хоть и жарко было натоплено, да все бояре парились в шубах – по-иному у князя появляться срамно, все равно как на заседание Государственной думы прийти в шортах. Вот и парились да перешептывались меж собою в ожидании княжеской речи. Боярина Аксена Собакина среди присутствующих не было, что сразу же навело Ивана на вполне определенные нехорошие мысли. Не было и Феоктиста… впрочем, дьяков здесь вообще не было, лишь в уголке, за небольшим столиком притулился писец.

– Вот о чем хочу сказать вам, бояре, – начал наконец князь.

Все затихли.

– Безбожный поганец царевич Тимур-Кутлуг прогнал с крымских земель достойного хана, друга нашего Тохтамыша, и сам на престоле Ордынском утвердишися.

Однако оперативность – удивился Раничев. Тохтамыша, насколько он помнил, Тимур-Кутлуг при поддержке войск Тимура выгнал из Крыма в феврале, а сейчас еще только апрель. Быстро узнали, учитывая, что до появления первых караванов с юга еще далеко. Ха! Так ведь не с юга, с Москвы та весточка! Здорово сработала боярыня Руфина… или содомит дьяк. Раничев еще больше утвердился в этой мысли, поймав на себе благосклонный взгляд князя. Ну да, не зря в Москву ездил… только вот с невестой вона как обернулось. Пожаловаться, что ли, Олегу Иванычу? А почему б нет? Тут все средства надо использовать.

Дождавшись конца заседания, Иван задержался в дверях, пропуская бояр и детей боярских, потом, увидев, как поднялся с кресла князь, бросился к нему коршуном:

– Заступы твоея прошу, княже!

– Чего тебе, верный слуга наш? Аль изобидел кто? – довольно милостиво поинтересовался рязанский государь.

– Неведомы людищи исхитили невесту мою, боярыню Евдокию, а вотчину ее пожгли!

– Эвон как! – Князь удивленно покачал головой и, понизив голос, осведомился: – Подозреваешь кого или как?

– Да так, – уклончиво ответил Раничев. – Вот ежели б ты, княже, у Аксена Собакина об том спросил?

Олег Иванович строго поджал губы:

– Аксена не тронь, не при делах он. Две седмицы назад в Орду мною послан.

– Ах вон что… то-то я его не вижу… Тогда прошу, княже, охранную грамотку и людей для подмоги.

– Грамотку велю – выпишут, невелико дело. И людей бери, – согласился князь. – Сотню не дам, но два десятка бери. Скажешь Патрикею-сотнику.

– Отрока Лукьяна возьму ли?

– Бери, говорю же! Знаю Лукьяна, вьюноша дельный.

– И еще б Авраамку, писца…

– Какого еще писца? – Олег Иваныч неожиданно усмехнулся. – Нету у меня никакого Авраамки-писца. Со вчерашнего дня – старший дьяк он!

– И растут же люди! – порадовался за приятеля Раничев. – Так дашь старшего дьяка?

– На день – дам. Потом самому понадобится.

– Благодарствую, великий государь! – Иван поклонился.

Милостиво кивнув на прощание, князь, в сопровождении постельничего и стольника, покинул залу.

Иван, получив заветную грамоту, дававшую разрешение действовать именем князя, принялся собирать людишек – два десятка воинов во главе с Лукьяном да старшего дьяка Авраамия. Пригласив двоих последних к себе, воспросил строго:

– Ну, други, что делать будем?

Други разом поскребли головы. Авраам вдруг, хитро улыбнувшись, вытащил из-за пазухи небольшой кусочек пергамента.

– Послышал я про твое горе, Иване, – пояснил он. – И вот какой чертежик сделал.

– А ну, покажи, покажи!

Иван с Лукьяном заинтересованно уставились на стол. Дьяк разложил пергамент.

– Вот смотрите – эти две линии – Ока-река, тут вот, слева, точки – деревни, вот эта – Почудово. А тут вот – сколь по времени надо, чтоб из города до деревень этих добраться.

Раничев с уважением посмотрел на буквицы с титлами.

– Кому воевода мог открыть ворота? – быстро спросил Авраам.

– Сватам, да, только сватам… или кому-то, с кем они были.

– А сваты-то так и не объявились, – покивал дьяк. – Люди они были известные честию, кого попало б к воеводе не привели… Значит, плохое что-то с ними случилось.

– Значит, – хмуро кивнул Иван.

– Так может, кто-то принарядился да приехал сватов вместо? Могло такое быть? Знал воевода, кто сватами будет?

– Точно не знал, догадывался только… Да, лиходеи именно так и могли поступить… А тогда, значит, о сватах они знали! Но я ведь никого не извещал специально…

– Евдокся не могла проговориться? Так, невзначай, в беседе… Подруги-то у нее есть?

– Подруги?

Раничев вдруг неожиданно почувствовал, что краснеет. Надо же, так не интересоваться жизнью будущей жены! И в самом деле, были ли у нее подруги? Наверное, были, не сидела же она в одиночестве. Надо бы поспрошать на городской усадьбе. Иван пристукнул по столу рукою.

– Вот что, Лукьяне, бери воев и давай еще раз проскачите по стежкам-дорожкам, начните от самого города, ни одной тропки не пропустите. Снегопадов не было, следы всяко остались…

– Если не растаяли…

– Что? Ах да… Лед-то на реке еще крепок?

– Да крепок покуда… Однако ж – не везде. Ну да мы осторожненько будем.

– Тогда поезжайте, а мы с Авраамом – в усадьбу. Встретимся у Почудова.

Распугивая криками прохожих, облаченные в тегилеи конные ратники выскочили со двора Ивана Раничева и налетом понеслись к Ордынским воротам. Выехав вслед за ними, Иван с дьяком повернули налево и, проехав мимо церкви, углубились в грязные закоулки посада. Захрипели, проваливаясь в лужи по самое брюхо, кони, сапоги всадников и полы однорядок покрылись сочной коричневой грязью. Недаром апрель месяц еще грязником прозывали. Вот близ городской стены с прохаживающимися на забороле стражниками показались осиротевшие хоромы опального воеводы. Покосившие воротца, давно не чиненный частокол, горницы на высокой подклети, сени. Тут же, под одной крышей, амбар и хлев с мычащей живностью. По двору, суетясь, бегали слуги. Интересно, рядовичи они иль холопы? И кто воеводе наследник, ежели, не дай Бог, погиб? Да нет, похоже, у Панфила наследников, супружница давно померла, дети сгинули в сечах. Одиноко жил воевода, одна вот отрада – Евдокся. Она и наследница. А ежели не найдется – князь Олег Иваныч и усадебку бесхозную и землицу с большим удовольствием в казну заберет, в черные земли.

Какой-то услужливый парень, узнав Раничева, проворно распахнул ворота. Спешившись, Иван бросил ему поводья:

– Сенных девок в горницу позови!

Сам поднялся по крыльцу, отворив дверь, уселся на лавку возле изразцовой печки. Рядом присел Авраамка.

Стесняясь, вошли девки – холопки, что длинными летними вечерами сиживали вместе с боярышней в сенях, пряли – оттого и «сенные». Встали у стены скромненько, в рубахах суконненьких, в сарафанах, в повойниках.

– Да вы садитесь, девы, – улыбнулся Иван. – Поведайте-ка, подружки к боярышне заходили?

– Да редко, – ответила одна, круглолицая, румяная, видно сразу – боевая девка, из тех, что парнями как хотят крутят. – Две подружки у боярышни нашей несчастной и было – Настена, Ростислава-боярина дочь, да монашка Ирина.

– И что за монашка?

– Не так и давно она появилась. В церкви с боярышней познакомилась – молились вместе. Нашего-то воеводы икон в ближней церкви нет, да и у боярышни все – в дальней, в той, что у княжьих хором, знаете?

– Знаем. Дальше-то что?

– А на чужие-то иконы молиться невместно, да и следят за тем ревностно, потом будут невесть что говорить… Вот монашка та, Ирина, и присоветовала как-то боярышне на монастырские иконки молиться, они в церкви-то ближней есть, монастырские… Так и познакомились, я как раз тогда в церкви с боярышней нашей была, видела. И стала та Ирина частенько к нам захаживать.

– Так ты ж только что говорила – редко!

– Это Настена, Ростиславова дочь, редко, а Ирина-то почти кажный день. Правда, ненадолго. Заглянет – пошушукаются о чем-то с боярышней, посмеются, и убежит по делам. Ключницей она при обители.

– А при какой обители, не знаешь?

– Так при Ферапонтовой.

– Погоди. – Раничев поморщил лоб. – Там же мужская обитель!

– Нет, друже, права девица, – качнул головой Авраам. – Ферапонтова обитель, и верно, мужская, а вот рядом, верстах в пяти – женская. Заправляет там Василиса-игуменья, хорошая женщина, книжница, и нраву строгого.

– Книжница, говоришь? Так ты с ней знаком?

– Видались.

Раничев еще повыспрашивал сенных девок насчет сватов – те припомнили, что хвастала тем боярышня, как раз вот этой Ирине и хвастала. Вместе еще смеялись.

– А сами-то никому про сватов не рассказывали?

– Не, батюшка, мы ж с усадьбы-то почти что и не выходим.

– Значит, Ирина…

Выехав с усадьбы воеводы Панфила, наскоро перекусили на торгу постными пирогами – уже немного оставалось до Пасхи – да помчались к воротам. Следовало поспешать на встречу в Почудове. Накрапывал дождик, нудный, апрельский, съеживался, чернел снег под ударами капель, да и лед на реке уже потемнел и потрескивал – страшно было ехать. Ну а больше-то как по реке покуда никак – грязны дорожки, вместе с конем утопнешь, не вылезешь.

Так вот и ехали, осторожненько, не провалиться бы в полынью!

У грязной повертки ждал у реки одинокий всадник в стеганом тегилее. Раничев узнал одного из данных ему воинов, помахал рукой. Узнав путников, всадник тоже помахал и громко закричал что-то. Иван с дьяком повернули коней и, подъехав к воину, вслед за ним углубились в лес. На небольшой поляне, средь голых ветвей вербы, их уже поджидал Лукьян. Под копытами его коня разверзлась яма, в которой чуть прикрытые лапником лежали уже поглоданные волками тела. Раничев вздрогнул, узнав боярина Ростислава…

– Из засады стрелами. Всех, – тихо пояснил отрок. – Вели тела в город доставить.

– Доставляйте, – хмуро кивнул Раничев. Взглянул на стрелу, тяжелую, черную, с характерным вытянутым наконечником: – Ордынская…

– Да, степняки, – согласно кивнул Лукьян.

Отправив с трупами шестерых воинов, поехали дальше, внимательно проверяя каждый подозрительный куст.

Значит, ордынцы… Иван вздохнул – пожалуй, это было бы самым простым и самым худшим из вариантов. Однако степняки обычно не являлись таким малым числом, чтобы промышлять засадами на дорогах, действовали многолюдством, облавами – быстро пришли и так же быстро ушли, прихватив с собой добычу, обычно полон – детей и молодых женщин. С чего бы им нападать из засад? Хотя, оно конечно, случалось всякое. Однако как же тогда воевода Панфил впустил к себе ордынцев? Странно все это… Запутанно как-то, непонятно, ордынцы проще действуют.

К женскому монастырю подъехали на следующий день, утром. Ночевали в Обидове, у именитого вотчинника, сиречь – Ивана Петровича Раничева. Мужички его приезду обрадовались не особо – подумали, что за оброком явился, не дожидаясь приезда тиуна. Потом, правда, разобрались, повеселели, много чего поведали про монастырь, и больше про мужской, чем про женский, мужской все ж таки находился ближе. Раничев слушал вполуха – спать хотелось, хоть умри, еще бы, прошлой-то ночкой не выспался. Так и рухнул в объятия Морфея, словно бы провалился в глубокую яму, лишь к утру, как и просил, разбудил его Лукьян. Часть воинов оставили в деревне, побоялись испугать черниц многолюдством. Взяли с собой четверых, считая Лукьяна, да сам Иван, да Авраам-дьяк – всего шестеро получилось.

Настоятельница, матушка Василиса, завидев Авраама, приняла гостей с честью – самолично посетила выстроенную при монастыре гостевую избу. Полненькая, добродушная, с чуть прищуренными глазами, окаймленными сеткой морщин, игуменья производила впечатление простоватой деревенской бабки. Однако впечатление то, как быстро убедился Раничев, было обманчивым.

– Ирина-ключница? – переспросила матушка Василиса. – Да нет у нас такой, милостивец.

– То есть как это нет?

– А так и нет. – Настоятельница усмехнулась. – Ключницу нашу Дарьей кличут.

– Так что, совсем Ирин нет?

– Совсем, мил человече.

– А послушницы новые есть ли? – не отставал от игуменьи Раничев. – Может, в миру какую Ириною звали?

– И вот еще, матушка, – подал голос дьяк. – В город-то ты во прошлый месяц никого не посылала? Да и вообще, кто часто в город ходит?

– В мир? – Матушка Василиса вздохнула, пожаловалась: – Инда совсем бы без мира жить, да не выходит. Хозяйство-то у нас свое, так ведь то масло занадобится – петли смазать, то свечей прикупить, то еще что.

– А кто за всем этим ходит-то?

– Да Дарья и ходит. Есть у нас лошадка с возком – на ней и ездит.

– И давно у вас эта Дарья?

– Да почитай с год. Умна дева, повертлива – с ней уж никак не обманут обитель.

– А посейчас-то в обители Дарья?

– Да где же ей быть-то, милостивцы? Посейчас за вербою в лес отправлю… вот в воротах и увидите, только не разговаривайте – грех то. – Поднявшись, матушка многозначительно взглянула на дьяка.

– Ах да, – улыбнулся тот. – Прими-ко в дар, матушка! Самолично для тебя переписывал. Перебелил сколь смог.

Авраам протянул настоятельнице пергаментный свиток.

– «Житие митрополита Петра», – прищурившись, прочла матушка Василиса. – Вот угодил-то, Авраамий, вот угодил. Велю те медку с погребов дать, как есть велю…

– Нам бы лучше с черницей твоей разобраться… Говоришь, только она в город ездила?

– Она, она, больше никто. Да и не зря – свечечки самолучшие закупила да и деготь. Эвон, посейчас увидите…

Покинув гостевую избу, довольная подарком игуменья скрылась в воротной калитке обители – небольшой, сложенной из ладных сосновых бревен. Гостевая изба располагалась прямо перед воротами, у частокола, негоже подобное в самой женской обители строить. Иван с Авраамом вышли на крыльцо, встали, прислонившись к бревнам. Ласково светило апрельское солнышко, снег уже сошел у самых ворот, и вдоль стен, на черной прелой земле, ярились, выискивая пищу, грачи.

– Как же мы ее узнаем, эту келарницу-ключницу Дарью? – вслух подумал дьяк.

Раничев обернулся к нему:

– Не журись, Аврааме! Которая всем распоряжаться будет – та Дарья и есть!

Скрипнув – видно, все ж пожалели на петли дегтя – открылась калитка, и трое черниц в глухих одеяниях, перекрестясь, направились к лесу.

– Ну и которая из них Дарья? – усмехнулся Авраам.

– А никоторая! – показалась в калитке матушка Василиса. – Как вы только приехали, так и ушла за вербою Дарья. Ничего, чай, к обедне вернется.

– Если бы… – недоверчиво прошептал Иван. Ой, не нравилась ему что-то эта неуловимая ключница, ой, не нравилась. Как бы не сбегла! И то сказать – ни с того ни с сего рвануть поутру в лес за вербою, когда это можно бы сделать и не спеша… Куда торопиться-то, спрашивается? Значит, наверное, было куда.

Раничев как накаркал! Ключница не явилась к обедне, и где ее искать, черницы не знали. Вспомнили только, что очень уж быстро собралась Дарья, сразу после заутрени. Да выспрашивала еще про гостей матушкиных – кто, мол, да зачем пожаловал. Нехорошо выспрашивала, по-мирски, суетно.

– Угу, – покачал головой Иван. – Суетно, значит… Что ж, ждать больше не будем, а то прождем до морковкина заговенья. Вот что, матушка, а нельзя узнать, как ее в миру звали? Нет? Жаль… А какая она из себя?

– Видная. – Игуменья вдруг потупилась. – Срамно говорить, да красива дева. Сероглазая, румяная… Господи, прости и помилуй. – Матушка Василиса истово закрестилась на видневшийся из-за частокола крест.

Попрощавшись, гости уселись на лошадей. Раничев обернулся к дьяку и подмигнул. Понятливо кивнув, тот спешился и подошел к настоятельнице, словно бы испросить благословения. Пошептался… Видно было, как игуменья борется с собой – вся борьба эта, как в зеркале, отражалась на ее лице. С одной стороны, конечно, грех сказать, но с другой… Тем более что и задевалась куда-то ключница, в лесу, что ли, заплутала?

– Узнал, – догнав отряд, крикнул на скаку Авраам. – Правда, может, и ни к чему то…

Иван придержал коня и с любопытством обернулся к дьяку:

– Ну и как звали черницу?

– Таисьей, друже Иване!

– Таисьей? – Раничев покачнулся в седле.

– Что, знакомое имя?

– Еще б незнакомое, – усмехнулся Иван. – Если это, конечно, та Таисья, которую я когда-то знал.

Он задумчиво посмотрел в небо, не замечая ни медленно плывущих облаков, ни птичьих стай, ни ласкового весеннего солнышка. Таисья, Таська… Разбойная девица, погубившая всю шайку ради одного взгляда Аксена Собакина. Да, та Таисья была способна на многое… В том числе и набиться в подруги к Евдоксе… Зачем вот только? Зачем? Или таким образом Аксен хотел просто отомстить? Вполне может быть, с него станется… Но ведь Аксен в Орде, посланником князя. Тогда как же… Или его люди действовали сами по себе, направляемые железной рукою Таисьи? Та вполне с этим справится, но вот откуда возьмутся люди? Большая часть воинов с городского подворья Аксена – да почти все, Иван узнавал специально – отправились с ним. И кто тогда остается? Какие-нибудь разбойные хари? Вряд ли будет связываться с ними Аксен, скорей уж с папашкой – боярином Колбятой Собакиным. Не так и далеко его вотчина, и полсотни верст не будет, да все лесными дорожками. Можно и прийти, и уйти незаметно. Эх, повыспросить бы Колбятиных, может, что и узнали бы! Так ведь не скажут, ежели явиться официально, с воинами да с дьяком. А неофициально как? Кого Колбята в хоромы свои пустит? И что делать? Прикинуться агентами всероссийской сельскохозяйственной переписи? Здрасьте, мол, уважаемый господин Собакин, сколько у вас сеялок-веялок-тракторов? Ничего такого нет? А пожалте-ка тогда на дыбу… Гм… Что ж делать-то? Да господи ж ты боже мой! Чего тут думать-то? Кого Колбята и пустит, так это скоморохов! Тем более на Пасху! Разговейся, честной народ, пей, гуляй, веселись! Вот тут-то скоморохи уж кстати. Чай, не забыл еще искусство… Опасно? Раничев пожал плечами. Не больше, чем что-либо еще. Вряд ли его кто из Колбятиных помнит, даже Минетий, тиун. Эх, ватажку бы, скоморохи по одному не ходят… Хотя… Сказителем-бояном прикинуться? Тоже выход. Только подстраховаться, взять с собой того же Лукьяна с воинами, пусть сидят в Угрюмове, так, на всякий случай, и ежели что…

В общем, неплохая задумка. Что ж, пожалуй, и можно будет тряхнуть стариной!

* * *

На самую Пасху, после службы, Раничев в обличье странника-скомороха уже вовсю молотил кулаками в крепкие ворота усадьбы боярина Колбяты Собакина. Разговевшиеся слуги недовольно свесились вниз с надвратной башни:

– Бог подаст, перехожий!

– Да я не просить, – рассмеялся Иван, выдернул из-за спины гусли, ударил по струнам. – Эхма, сказитель я, боян!

– Сказитель? – заинтересованно переглянулись слуги. – И много песен знаешь?

– Много. Какие хотите, те и спою.

– Ты подожди, не уходи, бояне, – заторопились слуги. – Мы посейчас боярину-батюшке доложим.

Загрохотали по лестнице сапоги. Раничев привалился к нагревшимся бревнам, усмехнулся.

Взглянуть на зашедшего певца-бояна вышел сам хозяин вотчины – боярин Колбята Собакин. Сухопарый, высокий, тощий, с крючковатым носом и узкими, пронзительно свербящими собеседника глазками, он окатил Раничева таким взглядом, словно бы Иван был ему должен, по крайней мере, рубль, а то и два.

– Скоморох? – Колбята недоверчиво сверлил гостя глазками.

– Боян, – оскорбился Раничев. – Разницу-то понимать надо!

– Тогда сыграй, – попросил боярин.

Усевшись на ступеньки крыльца, Иван положил на колени гусли и объявил:

– Вариации на темы строительства терема Забавы Путятишны, невесты хорошо известного вам Соловья Будимировича.

Грянул по струнам, да так, что залаяли выскочившие из дощатых будок псы.

Запел на мотивы ранних «Блэк Саббат»:

Со вечера поздным-поздно,
Ровно дятлы в дерева щелкали,
Работала дружинушка хоробрая.
Ко полуночи и двор поспел:
Три светлицы да горница!

К концу песни Иван так разошелся, что боярин, незаметно для самого себя, стал отбивать носком сапога такт.

На небе заря, и в доме заря,
И вся красота поднебесная! —

резко тряхнув гуслями, закончил Раничев. Колбята удовлетворенно кивнул.

– Не обманул, странник. Петь умеешь. – Боярин обернулся к дворне. – Скомороха этого накормить, и пусть гостей дожидается. Да смотрите, чтоб, дожидаючись, не упился, иначе быстро велю высечь, так-то!

– Да нешто можно упиться? – хохотнул Иван. – Ты, боярин, чем платить будешь?

Колбята окатил его холодным взглядом:

– Не голоси раньше времени. Коли гостям понравишься, велю и серебром заплатить.

– Вот это дело! – Раничев изобразил бурную радость.

В людской его накормили холодцом и холодною кашей. Иван не привередничал – пока шел, оголодал малость. Поев в одиночестве, он подошел к двери, надавил – ага, не тут-то было! Снаружи дверь была заперта на засов. Иван постучал.

– Почто колотишься? – грубым голосом осведомились с крыльца. – Наказал батюшка боярин ждать, так сиди, жди.

– Нужду бы малую справить.

– Счас…

Показав дорогу к уборной, страж – нечесаный, до самых глаз заросший буйною бородищею парень – направился следом. Видно, ему было приказано не спускать со скомороха глаз. Что ж, тогда вся надежда на вечер…

На обратном пути в людскую, Раничев попытался было разговорить конвоира. Тщетно! Тот никак не реагировал на все вопросы, лишь, снова водворив скомороха в людскую, угрюмо буркнул:

– Сиди.

– Сижу, куда деваться? – невесело посмеялся Иван и, подумав, завалился спать прямо на лавке.

А когда проснулся, прямо в глаза ему било сквозь слюдяное оконце оранжевое вечернее солнце. Бесшумно отворив дверь, вошел давешний лохматый страж:

– Идем!

Пожав плечами, Раничев взял гусли и, сопровождаемый стражем, направился к боярским хоромам. Показалось вдруг, словно бы как-то пристально взглянул на него попавшийся по пути мужик… Нет, показалось… Поднявшись на крыльцо, Иван специально замешкался и незаметно обернулся. Застыв на середине двора, мужик смотрел на него, приложив ко лбу руку. Странно… Странно и весьма нехорошо. И где они могли встречаться? А быть может, год-два назад, в Угрюмове, только что отстроившемся после пожара. Ну да, тогда Колбятины холопы ловили неосторожных людишек. Может, и этот мужик в том участвовал и теперь вот узнал?

– Проходи, чего встал? – оглянувшись, буркнул лохматый, и Иван, пригнувшись, вошел в горницу. Ничего не изменилось в ней с того приснопамятного майского дня, когда Раничев, волею судьбы и злосчастного перстня Абу Ахмета, ворвался в этот архаично дикий мир, не думая, не гадая. Все тот же стол, те же, устланные по-праздничному парчою, лавки, золоченый иконостас в красном углу, лампадка на тонкой серебряной цепочке, на специальной полочке, под божницей – крашеные пасхальные яйца и – Иван глазам своим не поверил! – его собственный серебристый мобильник в черном чехле и… и… и… о, боже! Пачка «Честерфилда»! Тоже его, между прочим, пачка… Эх, покурить бы! Четыре года уже не курил… долгих четыре года! За это время ведь не должны бы сигареты испортиться, наоборот, подсохли лучше. Курево…

Раничев так пристально всматривался в пачку, что не сразу и разглядел гостей – местных полуразорившихся вотчинников, Колбятиных прихлебателей. Многие из них были уже изрядно навеселе, видно, с самого утра разговлялись. Тиуна Минетия средь них видно не было, не было и Аксена. Ну да, он же в Орде…

– Христос воскресе! – поклонившись, поприветствовал Иван.

– Воистину воскресе, – прожевав, отозвался кто-то, но христосоваться никто не спешил, впрочем, на это Раничев вовсе не был в обиде.

– А, скомороше! – ухмыльнулся хозяин. – Давай, спой чего-нибудь.

В парчовом длинном кафтане, болтавшемся на нем, как халат на вешалке, с длинным носом крючком, Колбята чем-то напоминал в этот момент злую общипанную ворону.

– Спеть? – Иван опустился на поднесенную слугами скамью, приладил гусли.

Ай же ты Добрыня Никитинич,
А бери-ка ты гусли яровчатые,
Дерни по струнам золоченым,
По-уныльному сыграй, по-умильному,
Во другой раз сыграй по-веселому…

Молча послушав, гости выпили еще и заказали плясовую. Тут уж Раничев не стал особо подбирать мотив, просто лабал по струнам да напевал невесть что – то ли «Землян», то ли «Машину Времени», а скорее – и то и другое вместе.

Я пью до дна за тех, кто в море,
За тех, кого любит волна,
За тех, кому повезет…
Прости, земля,
Своих детей прости за все, за все…

А народ уже принялся выкобениваться. Один простоволосый старик в темном опашне такие коленца выкидывал – от зависти захлебнулся б слюной любой танцор-рэпер. Украшенные дешевым узором рукава опашня летали в спертом воздухе горницы, словно мельничные крылья. Сам боярин Колбята, не выдержав, пустился в пляс. Гости почтительно раздвинулись, освобождая хозяину место. Колбята плясал старательно, словно бы выполнял какую-то необходимую работу типа молочения хлебов, приседал, выбрасывал вперед ноги, хэкал. И так – покуда не утомился. А тогда, расстегнув кафтан, уселся обратно за стол, вытянув ноги. Щелкнув пальцами, подозвал слугу, кивнул на бояна. Служка споро поднес Раничеву серебряный кубок, объемом этак литра полтора-два. Иван принюхался – ставленый мед, довольно крепкий по тем временам напиток – градусов восемнадцать-двадцать. Что ж, делать нечего, уж коли назвался груздем…

Встав, Иван положил на скамью гусли и, поклонившись на три стороны, единым духов выхлебал кубок. Гости одобрительно зашумели.

– Изряден ты пить, паря! – гулко захохотал хозяин.

Какой-то толстяк с широким губастым лицом, противным и сальным, икнув, поддакнул:

– Недаром говорят – пьет, как скоморох!

Колбята, осклабясь, оглядел прихлебателей:

– Все вы тут у меня скоморохи… Эй, хватит плясовых, давай-ко, потешь чем иным…

– Что ж, потешу, – улыбнулся Иван, нахватавшийся за время знакомства с Селуяном и Авдотием Клешней множества разного рода неприличных песен.

– Первая песня – «О блуднице», – снова объявил он, поудобней пристроив гусли. Заиграл, запел – такая песенка вышла, что при съемках ее на отечественном российском ТВ были бы слышны одни пищалки. Гости и сам Колбята были в полном восторге:

– Молодец, скомороше, уж потешил!

Служка снова добросовестно принес кубок. Раничев отхлебнул.

– Э нет, скоморох, до дна! – прищурившись, погрозил пальцем боярин.

Пришлось выпить. Почувствовав, как в голове зашумело, Иван снова взялся за гусли, исполнив «О прелюбодеях», «О веселых жёнках» и даже «Об одном содомите». Последняя вещь была принята просто великолепно. Покрасневший от смеха Колбята усадил скомороха за стол.

– Ешь, пей, паря, чего душа твоя пожелает!

Душа Раничев, конечно, желала бы доброй беседы, но, за неимением таковой, пришлось пока удовлетвориться пищей. Закусив мед студнем, Иван схватил с блюда рыбник и потянулся к телятине.

– Пей! – снова пристал Колбята. – Коль ко мне пришел – пей.

Раничев помотал головой – и так уже изрядно выпил, если не сказать больше, – напился так, что не мог держать гусли. А служка уже наполнял кубок…

– Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, – поднявшись с лавки, громко продекламировал Раничев. – Выпьем и снова нальем… Колбята, а ну, перекинь сюда сигаретку…

– Чего?

– Да вон, на божнице у тебя лежат, целая пачка! Жалко тебе, что ли?

Раничев, наверное, добился бы своего и закурил, ежели б не губастый толстяк, внезапно полезший к хозяину целоваться.

– Ой, отойди, Амвросий, – замахал руками боярин. – Удушишь!

Улучив момент, Иван, как в классическом фильме, вышел на крыльцо освежиться. Уже начинало заметно темнеть, и легкий ветерок приносил от близкого леса прохладу. На стрехах под причелинами крыши радостно чирикали воробьи, за видневшейся невдалеке речкой садилось красное, в облаках, солнце.

Какой-то мужик – нет, скорее молодой парень, – подойдя к крыльцу, молча уселся на ступеньку рядом с Иваном.

– Ты кто? – Раничев бросил на него удивленный взгляд.

– Так, человек, – пожал плечами парень.

– Не знаешь, по дальним деревням ваши не так давно не ездили?

– Ездили, как не ездить? – Парень неожиданно усмехнулся. – Ежели больше про то узнать хочешь, так пошли за двор, поговорим.

– А эти? – Иван кивнул на горницу.

– Да эти-то уж упились давно, о тебе и не вспомнят. Так идем?

– Идем… – пошатываясь, Раничев поднялся на ноги. – Погоди, только вот прихвачу гусли.

– Да зачем тебе гусли? Идем, там ждать не будут.

Махнув рукой, Иван спустился с крыльца и побрел к воротам вслед за неожиданным провожатым, посмотрев на которого стража безропотно распахнула калитку. Резко пахнуло сырым лугом, муравейником, лесом.

– И далеко идти? – осведомился Раничев.

– Да недалече… Эвон, заверни за березиной на тропинку.

Иван дошел до березы, повернул…

– Здрав будь, Иване! Что, опять в скоморохи подался?

Весь хмель тут же покинул Раничева – прямо пред ним, на поляне, в окружении ордынских воинов, нехорошо улыбаясь, сидел на вороном коне Аксен Колбятин. На шее его поблескивала…

Глава 5

Май—июнь 1398 г. Степи Дешт-и-Кыпчак. Караван

Мы много дорог повидали на свете,

Мы стали сильнее, мы стали не дети.

Андрей Макаревич«Закрытые двери»

…золотая пайцза с прихотливыми арабскими письменами. Точно такую же Иван видел когда-то у одного из эмиров Тимура.

– Чти! – Передернув плечами, Аксен с усмешкой бросил Раничеву свиток, скрепленный синей печатью.

Ничего еще особо не понимая, Иван развернул свиток…

«Иване, любый мой…»

Раничев оторопело покрутил головой. Евдокся! Но… Откуда? Он поднял глаза на боярина. Тот оскалился, словно голодный волк:

– Сначала прочти, потом будешь спрашивать.

«Иване, любый мой. Послание сие передаст тебе наш давний недруг Аксен Колбятин сын Собакин. Не удивляйся, ибо ему поручил это тот, кому, как мне сказали, ты служишь. Меня похитили волею Хромого Тимура, везут в степь, но обращаются милостиво и с почтением, словно бы с ханшей. Кругом степняки да караванщики, идущие в город Ургенч, а дальше недалеко будет до Мараканды, куда мне, видно, и придется ехать. Аксен проводил нас до самых развалин Сарая, град сей так и не отстроился до конца после разгрома Хромцом, и здесь, к вящей моей радости, нас встретил ордынский князь Тайгай с большим отрядом. Помнишь ли ты еще Тайгая? Он так много для нас с тобой сделал когда-то. Я было обрадовалась, но, вспомнив дядюшку и слуг, загрустила, даже пожаловалась Тайгаю, и тот сказал, что убивать моих родичей приказа не было, было лишь велено увезти меня, чтобы ты, мой сокол, был всегда верен Тимуру. Он со многими так поступает и, мыслю, хочет тебя отправить куда-то с важным поручением. То же думает и Тайгай, но наверняка ничего не знает, а лишь может предполагать, как и я. Прощай, любимый, надеюсь на встречу. Тайгай хочет приписать, даю ему грамоту и перо.

Салам, мой давний друг Ибан! Эмир Тимур желает видеть тебя у своих ног, думаю, для тайного и опасного дела, ибо дело с Абу Ахметом ты выполнил великолепно, правда, почему-то не поспешил после пред грозные очи Повелителя. Чтоб ты был вернее, он велел привезти в Самарканд Евдокию-ханум, которую я и буду сейчас сопровождать со всем возможным старанием. Да хранит тебя и ее Аллах, с почтением, Тайгай Кызыл-бей Унчак, когда-то свободный степной князь, а ныне темник».

Тайгай… Евдокся… Так вот, значит, как!

– Повелитель желает видеть тебя, – подтверждающе кивнул Аксен и нехорошо усмехнулся. – Эти воины сопроводят тебя, хотя… – Он вдруг рассмеялся. – Хотя я не советую тебе бежать, очень не советую… Знаешь, что тогда будет с твоей девкой?

– Хам, – сплюнув, пожал плечами Раничев. – За что ж ты сватов угробил, тварь?

Аксен потянулся в седле, красивое надменное лицо его скривилось.

– Ну-ну, не ругайся, я же не могу проследить за всеми действиями моих людишек! Поверь, я не давал приказа их убивать, даже и рядом не был.

– Не сомневаюсь, – буркнул Иван и исподлобья оглядел воинов. – Ну что стоим, кого ждем? Поехали, что ли… Конь-то у вас для меня найдется или так, на аркане бежать заставите?

– Зачем на аркане, бачка? – изумился один из воинов – длинный желтолицый парень с небольшой бородкой и узкими раскосыми глазами. – Лошадок хватает у нас, все хороши, выбирай любую!

Вздохнув, Раничев забрался в седло низкорослой монгольской лошаденки, неказистой с виду, да зато выносливой и неприхотливой. Оглянулся на Собакина, хотел было попросить его передать поклон своим – Авраамке, Лукьяну, Нифонту… да тут же и передумал. Доверять подобному уроду – себе дороже. Вернее – им, тем, кому передашь поклоны. Кто знает, как поступит с ними Аксен? Может, решит извести, чтобы не осталось у Раничева в Рязанской земле ни одного верного человечка. Поразмыслив так, Иван оглянулся на желтолицего парня – в золоченом панцире, в небрежно наброшенной на широкие плечи синей просторной епанче, вышитой золотыми цветами; похоже, именно он был здесь за главного.

– Едем. – Тот подал знак воинам и оглянулся. – Прощай, Аксен-бек, помни свое слово!

Аксен недовольно кивнул и, повернув коня, медленно поехал к лугу, где уже давно дожидались его верные люди. Был соблазн – налететь, растоптать, изничтожить маленький отряд гулямов, забрав себе имевшееся при них золотишко и пленника, которого тут же повесить… или нет, лучше отрубить голову… четвертовать… живым закопать в землю… Нет… Себе дороже. Силен Хромец, не скоро его еще в здешних местах забудут… Да и что говорить, платит изрядно.

Огрев коня плетью, боярский сын вихрем вылетел из лесу.

Два десятка всадников, верных вассалов нового ордынского хана Тимур-Кутлуга, словно волки, скрылись в эрзянских лесах и, проскакав до Алатыри-реки, круто повернули к югу. Непросто было пробираться сквозь еловые заросли, да и дорога – скорее, тропа – то и дело крутила петли, огибая болота и многочисленные лесные озерка, большей частью едва растаявшие. Хорошо, май сухим выдался – пока ехали, ни дождинки не капнуло, а ежели б разверзлись хляби небесные? Утопли бы тут, в болотах, все, и никто б никогда не узнал, что случилось. Впрочем, Алтынсак – так звали желтолицего предводителя – довольно хорошо знал местность и даже изредка попадавшихся людей – мокшан-охотников. Их Алтынсак словно бы издалека чуял. Остановив воинов, сам выезжал вперед, свистел еле слышно, потом разговаривал о чем-то с появлявшимися из лесной чащи людьми в накидках из звериных шкур, улыбался. Видно, свой был – по крайней мере, никто отряд не тревожил.

Обогнув лесом какой-то большой, видневшийся с вершины холма город (Темников, как примерно определил Раничев), дальше пошли берегом Мокши-реки. Едва освободившаяся ото льда, она несла свои темные воды бурным всесокрушающим потоком, так что пытаться подняться по ее верховьям в лодке было бы безумием. Тем не менее – смельчаки находились, Иван сам видел двоих рыбаков, ставивших сети. Утлые, выдолбленные из древесного ствола челны их не вызывали никакого доверия. Видно, подобные же мысли проскочили и у Алтынсака, потому как тот вдруг улыбнулся и ласково погладил коня по гриве. Дурашливо фыркнув, конь потянулся губами к хозяину, заластился, словно кот, и Алтынсак довольно похлопал его ладонью по холке.

По Мокше-реке поднялись вверх до холма, с росшим на самой вершине столетним дубом, окруженным деревянными идолами, принадлежавшими то ли мокше, то ли эрзянам, то ли еще какому-нибудь неведомому лесному народу. Сопровождавшие Ивана всадники, похоже, были не очень хорошими мусульманами – молились не пять раз день, а как придется, большей частью утром и вечером. То ли оставались в душе язычниками, а может, у них было специальное разрешение от муллы – фетва. Тем не менее главный, Алтынсак, все ж таки, по мере возможности, оставлял время для намаза, когда все, омыв лицо и руки, вытаскивали молитвенные коврики, поворачивались лицом к Мекке – направление, наверное, определяли по солнцу – и, подняв руки на уровень груди, произносили такбир – «Аллах велик» – «Аллаху акбар!», затем быстро читали суры, кланялись, и…

– Ла илаха илла Ллаху ва Мухаммадун расулу Ллахи!

Помолившись вдали от идолов, воины разожгли костер, наскоро перекусили и от холма повернули на восток, к великой реке Итиль.

– Мы едем в Булгар? – улучив момент, спросил Раничев Алтынсака.

– Булгар? – удивленно обернулся тот. – Нет, Булгара давно нет. Сначала его уничтожили монголы, потом – совсем недавно – русские-урусуты, воины московского бека Василия.

– А ты был в Москве?

– Нет, – улыбнувшись, Алтынсак показал крепкие зубы.

– Откуда тогда так хорошо знаешь русский?

– Я родился в степи, – пожал плечами ордынец. – Мать моя была русской, а отец кыпчак. Род кыпчаков родствен булгарам… Хотя вы, русские, почему-то называете всех нас одинаково – татары. Что за племя такое?

– Нет такого племени, – засмеялся Иван.

– Вот и я говорю, нет… Завтра будем спешить, смотри! – Алтынсак кивнул на небо, затянутое на западе плотными золотисто-оранжевыми облаками. – Надо пройти все болота, иначе можем и не выбраться.

– К Итилю?

– К Итилю… Там дальше лучше – меньше болот, утесы…

– А дальше что, поплывем на каком-нибудь судне? – не уставая, допытывался Иван, на всю катушку используя расположение молодого ордынца. А тот, видно, и сам был рад поговорить с новым человеком, а приставать с расспросами было стыдно, другое дело, узнать что-то в беседе. Другие воины тоже, кстати, прислушивались во все уши, но, расслышав слова, разочарованно отъезжали; похоже, тут не все знали русский.

– Дальше идет караванный путь, очень древний. Купцы – лошади, повозки, верблюды! Через Итиль переправитесь, потом степью, затем другая река – Яик, потом Эмба-река – ветер подует с моря, что вы зовете Хвалынским – снова степь, затем пески, пустыня – и вот он, город Ургенч.

– Ах вот как… – Раничев качнул головой. – Ну в Ургенче я бывал, знаю… Ну да, именно так мы и шли… Только я рек не знал – как называются. Значит, вы не до конца пути со мною?

– Нет, – рассмеялся Алтынсак. – Только до середины. У Итиля-реки тебя ждет караван… Ты был в Самарканде? Видел самого эмира? – неожиданно спросил он.

– Был, – пожал плечами Иван. – Красивый город, большой, очень большой.

– А правитель?

– Тимур? О, пожалуй, велик! Как и его государство.

У излучины Итиля, меж высоких холмов и утесов их ждал караван богатого хорезмского негоцианта Халима Ургенчи, или Касым Халима бен Лудия ибн Ахмада ибн Дея ад-Хорассан ад-Ургенчи, как его правильно следовало бы называть. Сам купец словно бы сошел со страниц восточных народных сказок – в длинном парчовом халате, золоченых туфлях с загнутыми носами, с крашенной хной бородою, в ослепительно белой чалме. Все улыбался, все кланялся, однако взгляд был жесткий, волевой, умный. Да разве ж и мог иной хорезмиец выбиться в люди? Ведь Хорезм – это раньше великая держава хорезмшахов, а ныне лишь скромный улус в составе огромной империи Железного хромца Тамерлана, кстати, не особо-то жалующего выходцев из этой беспокойной провинции. Кроме самого Халима в караване было еще несколько купцов рангом поменьше, плюс охранники и обслуга – погонщики верблюдов, возницы, кузнецы, лепешечники. Всего таким образом набиралось человек хорошо за сотню, и это еще не считая рабов – основного товара, кроме них еще были возы с медом, горностаевыми и куньими мехами да грубой выделки кожами – довести до ума ее должны были уже ремесленники Мавераннагра.

– Как Булгар? – сидя в походном шатре Халима, поинтересовался Иван. Разговаривали на фарси, хотя купец отлично владел и тюркским, а Раничев его тоже знал. Правда, многие слова уже подзабылись, но все же всплывали в памяти. Раничев знал уже, что караван-баши зимовал в Булгаре, куда пришел прошлым летом. А ведь незадолго до этого Булгар опустошили войска московского князя.

– Так себе Булгар, – улыбнулся Халим – впрочем, он всегда улыбался. – Аллах милостив – отстраивается помаленьку. Рабы, впрочем, дешевы.

– Не боишься, что и в Мавераннагре упадут на них цены?

– Только не сейчас. – Купец бросил на собеседника быстрый внимательный взгляд. – Ты знаешь о новом походе Повелителя, уважаемый Ибан-бек?

– О новом походе? – Раничев пожал плечами, пытаясь что-нибудь вспомнить, потом, мысленно плюнув, брякнул наугад: – В Индию?

Халим кивнул.

– Последний большой поход Повелитель, да продлит Аллах милосердный и милостивый его годы, удачно закончил больше двух лет назад, разгромив недостойного Тохтамыша, пройдясь огнем и мечом по северным землям непокорного улуса Джучи. Тогда было много дешевых рабов… но ведь те времена давно прошли, а? А новые еще не наступили. Ты прав, эмир готовится к походу против Махмуд-шаха, могущественного султана Дели. Уверен, Тамер-бек разобьет и его войско, каким бы сильным оно ни было. Вот тогда в Мавераннагре вновь появится много дешевых рабов, а пока… Пока нужно ловить удачу! Только осторожно, ибо… – Почтенный негоциант рассмеялся и добавил несколько фраз по-арабски.

– Что-что? – не понял Иван.

– Те, кто торопятся, уже мертвы, – перевел купец. – Так говорят в далеком Магрибе!

– Так ты побывал и там, уважаемый? – Раничев вскинул глаза.

Халим передернул плечами:

– Приходилось… Ты знаешь, Повелитель приказал за время пути обучить тебя языку правоверных. Ты мусульманин?

– Пока нет, – сознался Иван и тут же соврал: – Но вскоре собираюсь им стать.

– Похвальное желание, – одобрительно кивнул купец.

– Говорят, арабский – трудный язык, – тихо произнес Раничев. – Но я буду стараться учиться.

– Учиться – одно, научиться – другое, – старинной магрибской пословицей ответил торговец.

* * *

Высокая, на двух сплошных колесах, арба, запряженная лошадьми, неспешно катилась по степной дороге, а вокруг, под жарким зеленовато-голубым небом, до бесконечности, сколько хватал глаз, тянулся изумрудный океан трав. Порывы налетавшего ветра гнали по разнотравью бирюзовые волны, принося сиреневые и желтые лепестки ирисов и горьковатый запах полыни. Из-под копыт коней вспархивали пестрые куропатки, где-то невдалеке, низко над землей, пролетела парочка дроф, и, почуяв людей, по-хозяйски неспешно, с ленцою, скрылся в кустах светло-серый степной волк.

– Степпен вулф, – развалясь в арбе, лениво посмотрел на него Раничев. Была такая штатовская группа. Даже хит у них был где-то в самом конце шестидесятых… как же назывался-то? Ах, да – «Born To Be Wild» – «Рожден, чтобы быть диким», примерно так, кажется, переводится. Ну точно про ордынских воинов спето или про Тимуровых гулямов. Иван пересел по-другому, свесив вниз ноги. Путешествие на арбе не было легкой прогулкой – рессор никаких не было, трясло немилосердно… ну, конечно, поменьше, чем на старой раничевской «шестере», так ведь и дороги-то здесь были не чета российским. Раньше ордынские ханы, а теперь Тимур, как делали? Отдадут строительство дорог на откуп, говоря современным языком – устроят тендер, а самолично проезжают в арбе – проверяют качество, заодно сплетни собирают, где какой откупщик дворец с фонтаном себе выстроил, где девок для гарема прикупил. Ежели хороша дорога, все прощелыге простится – и дворец, и фонтан, и девочки, но ежели на пути хоть одна колдобина – мигом секир-башка, пощады не будет, и дворец с фонтаном мигом реквизируют. И правильно! Ежели б так в России-матушке поступали – давно бы по автобанам катались. Не в том беда, что воруют, а в том, что ни черта при этом не делают!

Неудобно ехать в арбе, жестко, хотя, с другой стороны, провести столько времени в седле тоже не сладко. Раничев расспрашивал о пути на привалах, выяснил: от Итиля до города Сарайджук (или Сарай-чик), что на реке Улусу, – около двадцати дней, а от этого самого Сарайджука до Ургенча – примерно месяц, и то если ехать и ночью. Правда, дороги там хорошие, ровные, недавно отремонтированные по приказу эмира. С указателями пути и караван-сараями. Пока же ехали степью, словно корабли в безбрежном океане цветов и трав. Покачивались среди густой зелени пурпурно-розовый иван-чай, таились за кустами анютины глазки, кое-где в низинах желтели купальницы, ярким желто-сиреневым взрывом сияли ирисы, а иногда кровавой, до самого горизонта, рекою, расстилались заросли мака. В ожидании поживы летели за караваном орлы-могильщики, кричали в редких озерках серые дикие утки. Дни тянулись один за другим, однообразно и пусто… Впрочем, нет, не совсем пусто – с помощью купца Халима Иван старательно учил арабские слова. Сначала названия обычных вещей, потом дни недели, числа, месяцы.

– Двенадцатого числа месяца раби-ал-аввал пророк Мухаммед прибыл из Мекки в город Йасриб, прозываемый также Мединой, – терпеливо пояснял Халим. – А через шестнадцать лет благословенный халиф Омар повелел считать от того времени начало лет по лунному календарю – с первого года перехода Мухаммеда – Хиджры – с месяца мухаррам – по исчислению неверных – с лета шестьсот двадцать второго года. Лунный год не совпадает с солнечным, он короче, а прибавлять тринадцатый месяц или дни к месяцам халиф строго настрого запретил. Потому лунные месяцы в иной год могут приходиться на разное время. Запомни их названия: мухаррам, или «священный», – первый месяц, во время него запрещены все войны, следующий – осенний месяц сафар, что значит «желтый», затем два месяца раби – раби-ал-савал и раби ус-сани, потом зимний месяц джумад-ал-ула – «студеный», затем раджаб, потом шаабан, затем месяц священного поста рамадан – «раскаленный», обычно весенний или летний месяц, потом шаввал – месяц кочевий, месяц стоянок зу-л-каада, и наконец последний месяц зу-л-хиджа, оставленный пророком для совершения хаджа.

Раничев слушал, кивая, да мотал на ус. От жары разбили прямо на арбах шатры, кроме того, со степи, разгоняя волнами травы, налетал ветер, пусть теплый, но все же и это было неплохо.

– Жарко, – вытирая со лба пот, крутил головой Иван.

– Погоди, это еще не самая жара, – смеялся купец. – Вот после Улусу начнется…

– Знаю, – обреченно махал рукой Раничев.

Вообще, если б не жара да скука, переход проходил для него довольно неплохо, чего нельзя было сказать о рабах, в основном – молодых женщин и юношей – тем действительно приходилось туго. Каждая пара была привязана к длинному деревянному шесту, который тоже вполне можно было выгодно продать, на кого шестов не хватило, шли скопом, нанизанные на прочный аркан, словно бусины на веревку, шли, тупо уставившись в землю, еле слышно мычали заунывные песни – меряне, булгары, эрзя, русских попадалось меньше. Воды на всех не хватало, и полоняники, пошатываясь, облизывали потрескавшиеся губы. Слабые умирали. Их бросали тут же, в траве, на съедение степному зверью, словно акулы за кораблем, алчно рыщущему позади каравана. Раничев воспринимал это спокойно, привык уже к этому жестокому миру. Да и что он мог сейчас сделать для этих несчастных? Разве что попросить караван-баши сделать подлиннее привалы. Так купцы и без того делали все, что могли, – полон ведь был их имуществом, и если смерть одного-двух невольников в принципе мало что значила для такого богатого торговца, как Халим Ургенчи, то в отношении других купцов, победнее, дела обстояли иначе. Впрочем, не все пленные шли своим ходом – красивых девушек и мальчиков везли на арбах или на лошадях в больших плетеных корзинах. Это был выгодный товар для услады богатых. Искусные ремесленники тоже стоили дорого; правда, таких было мало.

Иногда вдалеке проносились вихрем неведомые всадники, алчно посматривающие на караван черными раскосыми глазами. Проносились и исчезали в степи, не решаясь напасть, – слишком уж много воинов было вокруг, да и нападение на купцов – страшное преступление, неизбежно карающееся смертью.

Посмотрев на всадников, Халим повернул лошадь назад.

– Не растягивайтесь! – подскочив к последним невольникам – юношам-мари, закричал он и, выхватив плеть, ударил несчастных по обнаженным плечам. Те прибавили шагу, и надсмотрщики, подгоняя, принялись тыкать их в спины тупыми концами копий.

– Быстрей, быстрей, – размахивал плетью Халим. – Идите быстрей, если не хотите стать добычей двуногих шакалов. Они сварят ваше мясо, а из кожи сделают ножны для сабель! А в Мавераннагре вам может и хорошо повезти, ежели попадете в приличный дом. Посмотрите дивные города, а со временем примете ислам, научитесь ремеслу, разбогатеете. Чем не жизнь? Все ж лучше, чем прозябать в ваших мерзких лесах, где живут одни иблисы и дэвы. Так поспешите же навстречу лучшей жизни!

Нельзя было сказать, что пламенная речь караванщика произвела на несчастных какое-то особое впечатление – то ли они ее совсем не слушали, то ли плохо поняли, то ли не верили. Скорее – последнее.

На ночь остановились у небольшого озера, еще не пересохшего, но уже неудержимо стремившегося к тому – берега были покрыты потрескавшейся от солнца глиной. В камышах крякали утки. Завидев людей, они поднялись в небо гомонящею тучей… Воины не упустили момент, выпустив меткие стрелы. Вечером, сидя у костров, лакомились дичиной. Хватило и невольникам, настолько много оказалось здесь уток.

Поев и совершив омовение, караванщики расстелили молитвенные коврики – совершить пятую за день молитву – салат ал-иша, – предписываемую Кораном с наступлением ночи.

Закланялись, запели заунывно слова…

Раничев тоже помолился про себя Господу – на удачу, чтоб все было хорошо с Евдоксей, а уж сам-то он как-нибудь выберется из любой ситуации. По крайней мере, хотелось бы в это верить. Интересно, зачем он понадобился эмиру? Снова шпионить? Так разгромленная Орда и так полностью подконтрольна ставленникам Тимура – Тимур-Кутлугу и Едигею. Снова пошлет в Литву? Так для этого вовсе не обязательно было тащить его, Ивана, в этакую далищу и тем более похищать Евдоксю. Тогда зачем? Что, больше других людей нет? Странно все это, странно… Хотя, может, оно и к лучшему? Ведь именно в Мавераннагре можно было бы попытаться узнать тайну перстня, висевшего у Ивана на шее. Один, такой же, а может и этот, был у погибшего Абу Ахмета, и когда они соединились вместе, да-да, именно в этот момент, Раничев хорошо помнил, время оказалось пронзенным, и вместо дымящихся развалин Кафы перед глазами Ивана вдруг возникло шоссе с мчащимися грузовиками. Да-а, жаль, что Абу Ахмет ничего не успел рассказать, но тут уж ничего не поделаешь. Он ведь, кажется, был из Ургенча, этот Абу Ахмет? Ну да, земляк Салима и такой же яростный враг Тамерлана. Примерно десять лет назад, по приказу Тимура, мятежный Ургенч был сожжен дотла, а на его месте засеян ячмень. Правда, прошло время – и вновь отстроился город… или это уже совсем новый город? Скорее всего, и вряд ли стоит искать там ювелирную мастерскую, в которой когда-то изготовили перстень. А может, он и вообще привезен откуда-нибудь из дальних стран? Всякое бывает… Нужно искать, по возможности поговорить с людьми, ведь в Самарканде много ургенчцев. Да вот хоть тот же Халил. Ургенчи! Значит – из Ургенча. Подождать, пока закончит молиться и выспросить…

– Ла илаха илла Ллаху ва Мухаммадун расулу Ллахи-и-и…

Заканчивая намаз, заунывно вскричали караванщики и, поклонившись, свернули молитвенные коврики.

* * *

– Ювелиры? – Купец усмехнулся. – Да, когда-то в Ургенче было немало искусных ремесленников. И многие из них живы – при дворе великого эмира. А ты что, хочешь заказать своей невесте подарок? Хорошее дело. Могу посоветовать одного старика с золотыми руками. Зовут его Махмуд Ак-Куяк. Он из Ургенча, а ныне живет в махалле на улице Златников, что начинается сразу от Шахи-Зинда.

– Махмуд Ак-Куяк, – шепотом повторил Раничев. – Махалля у Шахи-Зинда.

Ночью он уже засыпал в небольшом шатре, подложив под себя кошму, как вдруг услыхал чьи-то легкие шаги совсем рядом. Кто-то остановился у самого шатра, нагнулся… Вот когда Иван пожалел, что безоружен – нож отобрали еще люди Аксена. Быстро откатившись в сторону, он вытянул вперед руки и, когда неведомый гость, откинув полог, просунул в шатер голову, резко схватил его за шею и, бросив на кошму, прижал коленом.

– Пощади! – неожиданно тоненьким голоском пискнул ночной тать.

Раничев раздул светильник – девка! Раскосая степная красавица либо из полона, либо прихваченная в дальний путь изначально. Синие шальвары, длинная полупрозрачная рубашка из тонкого шелка, короткий атласный жилет, украшенный серебристыми пуговицами, на шее медное – или золотое? – монисто. Заплетенные в несколько косичек волосы девушки падали на плечи и грудь, нижнюю часть лица прикрывал полупрозрачный шарф, искусно вышитый золотом.

Пожав плечами, Иван отпустил деву.

– Меня прислали развлечь тебя, господин, – отдышавшись, улыбнулась та, снимая с лица шарф. Темные, удлиненные к вискам глаза в обрамлении длинных ресниц, круглые нарумяненные щеки, пухлые губы, чувственный нос, быть может, несколько плоский, но все же ничуть не портивший девушку, а наоборот, смотревшийся вполне даже неплохо. Красивая…

– Кто прислал? – спросил Раничев, хотя и без того уже догадывался – кто.

– Мой повелитель – торговец Халим Ургенчи, – улыбнулась дева.

Иван усмехнулся:

– Вообще-то я спать собирался, чего меня развлекать?

– Не гони меня, господин, – испуганно прошептала ночная гостья. – Хозяин велит высечь меня, если узнает.

– Ну хорошо, хорошо, хочешь, так спи рядом, места хватит. Как звать-то тебя?

– Айгуль.

– Айгуль… Красивое имя. Откуда ты?

– Из дальних степей. Когда-то я жила в Сарае… – Девчонка вздохнула.

– Понятно, – кивнул Раничев. Еще бы было не понять. Айгуль наверняка захватили в полон воины Тимура, когда два года назад сожгли столицу Орды. С тех пор, видно, и девка в невольницах.

– Ложись, ложись, – подвинулся Иван, поворачиваясь лицом к матерчатой стенке шатра. – Спи, дева… – Поплевав на пальцы, он затушил тлевший фитиль.

– А можно я зажгу свет, – тут же попросила Айгуль.

– Что, страшно? Ну зажги… Вон огниво.

Светильник вспыхнул зеленовато-желтым призрачным светом.

Девушка вдруг неожиданно заплакала.

– Ты отвергаешь меня, господин? Почему? – Она заговорила с обидой, мешая тюркскую речь с фарси. – Разве лицо мое не как луна, а глаза – не два солнца? Разве я безобразна и неухоженна, разве не высока моя грудь, разве не стройны ноги?

Айгуль вдруг села и быстро сдернула с себя жилетку вместе с рубашкой, обнажив плоский живот со вставленной в пупок жемчужиной, большая грудь ее с коричневыми затвердевшими сосками тяжело вздымалась.

– Ну! – Девушка с вызовом взглянула на Раничева. – Разве ж я безобразна? Или… или ты, господин, предпочитаешь мальчиков? Я скажу хозяину, он пришлет.

– Э, нет-нет, – замахал руками Иван. – Не надо мальчиков, лучше ты оставайся.

– Тогда сними с меня шальвары, мой господин…

Они любили друг друга долго, почти до полуночи – Иван, то ли долгожданный гость, то ли почетный пленник, и нежная красавица с раскосыми степными глазами.

– О, мой господин, – выгибаясь, стонала Айгуль. – О…

Затем прижалась к Ивану, как кошка:

– Тебе хорошо со мной, господин?

– Да.

– А ты еще хотел прогнать меня, словно распутную базарную бабу.

– Ла-адно, – шепотом протянул Раничев, крепко обнимая деву.

– Хочешь, я спою тебе песню?

– Ну спой.

– Слушай…

Присев на корточки, Айгуль накинула на плечи жилет и тихонько запела грустную степную песню, в которой слышался нежный шепот трав, ржание коней и грустный крик иволги, поющей в дивном саду Сарая. Раничев и не заметил, как слиплись глаза и призрачные тени снов мягко заволокли сознание. Впрочем, не до конца. Интересно, Халим будет присылать эту девчонку каждую ночь? Вообще-то, жалко ее…

– Ты спишь, мой господин? – шепотом спросила Айгуль.

Иван не ответил – думал.

Еще раз спросив, Айгуль вдруг высунула голову из шатра, осмотрелась и, быстро одевшись, выбралась наружу, прихватив с собой горящий светильник.

«Интересно, – сквозь сон подумал Иван. – И зачем он ей понадобился? Дорогу освещать, что ли? Так ночка-то лунная».

Раничев вдруг почувствовал нахлынувшее желание справить малую нужду. Правда вот вставать было лень, особенно после такой-то расслабухи! Тем не менее, поворочавшись в шатре, он наконец откинул полог и на четвереньках выбрался наружу… и замер.

В нескольких шагах от него, на арбе, стояла Айгуль и, подняв над головой горящий светильник, медленно водила им из стороны в сторону. С Раничева быстро слетел сон. Однако нечистое дело! Он всмотрелся в ночную степь… Ага! Где-то не так далеко вспыхнула вдруг желтая звезда и, вспыхнув, качнулась из стороны в сторону точно так же, как и светильник в тонких руках степной полонянки.

– «Собака Баскервилей», – покачав головой, прошептал Иван. – Кому там подавал знаки слуга Бэрримор? Сбежавшему каторжнику? А здесь… Впрочем, их дело… Хотя переменить почетный плен на степное рабство было бы тоже не очень разумно. А что если прижать эту хитрую деву?

Таясь за арбой, Раничев бесшумно поднялся.

– Вах! Что делаешь здесь ты, женщина? – словно призрак, возник из кустов молодой узкоглазый воин, из тех, что охраняли купцов. В руках воин держал копье, которое и направил сейчас на несчастную деву, на предплечье его поблескивал железным умбоном маленький, обтянутый кожей щит.

Айгуль вздрогнула и затравленно обернулась.

– Хозяин послал меня к нашему гостю, – быстро сказала она. – А тот попросил меня зажечь светильник. Боялся, что вспыхнет шатер.

– Да? – недоверчиво покачал головой воин.

Раничев вышел из-за арбы.

– Ну и долго я буду дожидаться света? – старательно выговаривая тюркские слова, возмущенно поинтересовался он.

– О, господин, как мне благодарить тебя за твою доброту? – вползая в шатер, вкрадчиво осведомилась Айгуль. Слишком уж вкрадчиво…

Сейчас еще пырнет ножом в бок – и поминай, как звали… Хотя охрана, наверное, не дремлет.

– Просто расскажи, кому ты подавала знаки? Не думай, я вовсе не желаю тебя зла, просто хочу знать, не будет ли от твоих тайных друзей слишком большой опасности для каравана?

– О, нет-нет, мой господин. – Девушка покачала головой. – Им не справиться с охраной. Мы только хотим… Хотим помочь бежать нашим… – Она вдруг бросилась на Ивана разъяренным тигром.

Однако Раничев был начеку и быстро привел самонадеянную тигрицу в чувство, ловко заломив за спину руки.

– Я мог отдать тебя хозяину, – холодно произнес он.

– Не делай этого, господин, – со слезами на глазах прошептала Айгуль. – Хозяин тут же велит содрать с меня кожу.

– Хм… – Раничев с сомнением посмотрел на рабыню. – Халим Ургенчи производит впечатление доброго и рассудительного человека.

– Это тебе так кажется, мой господин… – Девушка тупо посмотрела в стену шатра. – Лучше убей меня сам.

– Ты сказала, вы хотите бежать. Кто это – вы?

Айгуль вздохнула:

– Я, еще одна девушка – Ай-Сия – и несколько парененков-бачей, погонщиков ослов и доителей верблюдиц.

– Что, надоело доить? – тихо засмеялся Иван.

– Нет, – прикрыв глаза, грустно покачала головой дева. – Просто начальник стражи Урзай – извращенно-жестокий сластолюбец.

– Как же он не боится Аллаха?

– О, он ничего и никого не боится. А его самого побаивается даже сам Халим Ургенчи. Парни еще на пути сюда сговорились с местными в караван-сарае. Те должны ждать в степи… Вот я и подавала знаки.

– Так, значит, они вовсе не собираются напасть на караван?

– Конечно же нет! Ведь для этого нужно целое войско.

Иван потянулся, выпустив руку девушки:

– Ладно, допустим, поверю…

Опустившись на колени, Айгуль поцеловала его ноги.

– Ну уж так-то не надо, – расчувствовался Раничев.

На следующий день трава стала заметно зеленее и гуще. Все больше попадалось цветов – ярко-желтых и фиолетово-синих ирисов, голубых васильков, сиреневых колокольчиков, кроваво-красного мака. Воздух стал влажным, а небо – густо-синим, и к вечеру впереди засверкала широкая лента реки.

– Улусу, – подъехав к арбе Ивана, произнес Халим и прищурился от солнца. – Сегодня заночуем в караван-сарае, вот уж повеселимся… – Он подмигнул и тут же скривился. – Правда, Сарай-джук уже не тот, что был раньше, до того как прогневил эмира. Но все же там по-прежнему живут люди и кое-что уже успели отстроить. Зайдем на местный базар, там весело, хоть, конечно, и не сравнить с тем, что творилось здесь в иные годы.

Стегнув коня, купец умчался вперед. Вслед за ним, подозрительно оглянувшись на Раничева, на вороном иноходце проскакал начальник стражи Урзай – высокий костистый детина с широченными плечами и скособоченной мордой дегенерата. В узких глазках его, однако, кроме злобы светился и ум, вернее – звериная хитрость. Не зря многие побаивались этого человека, значит не дурак, дураков ведь – чего бояться? Что-то нигде не было видно Айгуль, может, отсыпалась в какой-нибудь арбе иль кибитке? Спросить, что ли, про нее Халима? Нет. К чему лишние подозрения!

К реке караван подошел затемно, скакавший впереди Урзай остановил коня перед наплавным мостом из толстых настеленных поверх связанных вместе лодок досок. Подъехав к нему, Халим тоже спешился, заговорил с местной стражей. Тем временем Раничев, сидя в арбе, осматривал город, выглядывая из-за плеча возницы – сухонького старичка Ибрагима-кызы. Прямо сказать, Сарай-джук – маленький сарай, сарайчик – не произвел на него особого впечатления. Пара мечетей с тощими башнями минаретов, приземистые, жмущиеся в одну кучу домишки с глинобитными заборчиками-дувалами, колодец, просторная площадь, тянувшаяся вдоль реки, – видимо, рынок, несколько больших добротных строений – караван-сараев, вот, собственно, и все. Ни сверкающих изразцами дворцов, ни городских стен – одни обожженные развалины. Да, видно хорошо прошелся здесь Тимур два года назад, оставил, так сказать, вечную память. Как и везде в Орде… В бывшей когда-то богатой и могучей, а ныне лежащей в руинах Орде.

– Будем отдыхать целые сутки, а то и больше, – сообщил на переправе Халим. – А потом придется поторапливаться.

– Чего ж тогда тут сидеть? – выслушав купца, удивленно переспросил Иван. – Чтоб потом поторапливаться?

– Нам надо продать лошадей, – пояснил купец. – Они не выдержат путь через плато и пустыню. Купим верблюдов, хоть они здесь и дороги, а лошади, как ты можешь догадаться, дешевы. Вот если бы был какой-нибудь встречный караван… Впрочем, напрасные надежды после того, как Повелитель… – Торговец вздохнул, не закончив фразы. Да что заканчивать, все и так было ясно. Чего караванщикам делать в разоренных городах улуса Джучи? Собирать пепел? Странно, что и сам-то Халим год назад решился на подобное путешествие. Видно, очень уж хотелось заработать на живом товаре.

Караван-сарай, где остановились купцы, представлял собою обширный, огороженный высокой глинобитной стеною двор с двухэтажным домом для гостей и многочисленными хозяйственными постройками – амбарами, конюшнями, летней кухней. Хозяин караван-сарая, пучеглазый толстяк в полосатом, засаленном местами халате, встретил гостей приветливо. Поклонился Халиму и Урзаю, с Халимом даже обнялся – видно, давно и хорошо знал купца.

– Гость в дом – счастье в дом!

– Спасибо, Урадж. Если не очень обременит, пошли в город слугу – пусть позовет лошадиных барышников.

– Непросто будет найти их, – посетовал хозяин. – Сам знаешь, времена изменились… – Он тяжело вздохнул и, обернувшись, тут же подозвал слугу.

Усевшись во внутреннем дворике, под навесом, долго пили чай – горячий, зеленый, остро пахнувший мускусом и травами. Весь переход страдавший от жары Раничев почувствовал себя значительно лучше и даже вполне благосклонно слушал последние сплетни, коими хозяин постоялого двора Урадж обменивался с Халимом.

– А помнишь, уважаемый, того купца из Балха?

– А, рыжий такой, крючконосый…

– Вот-вот! Так он, говорят, прогневил чем-то эмира и был казнен принародно на площади.

– Вах!

– А на его отнятые богатства построили караван-сарай на бухарской дороге.

– Так и надо. Да будет славен великий эмир!

– Да хранит Аллах его и детей, и жен, и внуков его.

Напившись чаю, хозяин с поклоном и извинениями отправился по делам. Халим взглянул на быстро темнеющее небо – время близилось к закатной молитве.

– Как ночная красавица? – неожиданно лукаво спросил он.

Иван подавился курагой:

– Ничего, спасибо.

– Я б послал ее к тебе и в эту ночь, да начальник стражи Урадж хочет переговорить с ней. Его воин доложил – как-то странно вела она себя ночью. – Купец внимательно взглянул на собеседника.

– Ничего странного, – быстро отозвался Раничев. – Я просто попросил ее зажечь светильник, а в шатре пользоваться кресалом не хотелось – мало ли.

– Правильно, нужно быть осторожным, – согласился Халим. – Хоть на все воля Аллаха, но и самим нужно беречься, я так считаю.

– Я тоже. – Иван улыбнулся. – Хотелось бы завтра сходить на базар.

– Сходим, – пообещал купец. – Нам надо еще купить верблюдов и избавиться от ослабевших невольников.

* * *

Ночь навалилась быстро, почти непроглядно черная, лишь сияли в вышине желтые далекие звезды, да прятались за ветвями деревьев медные рога месяца. Иван улегся на крыше – место было любезно предоставлено хозяином. Рядом, на войлочной циновке, похрапывали купцы, сам же Халим ночевал в доме – то ли опасался чего-то, то ли невместно было так вот, по-простому, вместе со всеми. Было тихо, лишь изредка лаяли собаки, да ослы, прядая ушами, громко вскрикивали во сне. Раничев широко зевнул и, потянувшись, перевернулся на другой бок. Кто-то из спящих купцов чуть слышно вскрикнул – видимо, привиделось что-то. Иван подложил под голову руки… и вдруг почувствовал, как кто-то тихонько хлопнул его по плечу. Снова пришла Айгуль? Но ведь здесь слишком уж людно. Раничев обернулся…

– Тсс! – Какой-то молодой парень в длинном плаще и бурнусе приложил палец к его губам. – Здрав будь, Иване! Никак не ожидал тебя здесь встретить.

Раничев едва не вскрикнул от удивления. Конечно же, он узнал ночного гостя – стройного юношу со смуглым лицом и длинными, падающими на плечи волосами.

– Салим! – не выдержав, воскликнул Иван. – Ты как здесь?

– Тихо, – вновь зашептал Салим. – Если хочешь поговорить, пройди в большой двор, к колодцу, там и дождись меня.

– А ты…

– У меня здесь еще дела. – Юноша улыбнулся. – Кстати, ты не видал сегодня девушку по имени Айгуль?

– Нет, – покачал головой Раничев и почему-то покраснел. – Кажется, ее в чем-то подозревает Урадж, начальник караванной стражи.

– Я так и подумал, – исчезая в ночной темноте, тихо промолвил Салим.

Иван осторожно пробрался меж спящих и спустился с крыши во двор. Прямо перед ним тянулось приземистое здание конюшни, слева от которой закрывала небо черная тень карагача. А колодец где? Ах, вот он, перед воротами, справа.

Ждать долго не пришлось – едва Раничев уселся на потрескавшуюся от зноя землю, как вынырнувший из темноты Салим бесшумно присел на корточки рядом.

– Мои дела осложняются, – негромко произнес он. – Айгуль и в самом деле схватил начальник стражи… Что ж, тем хуже для него!

Улыбнувшись, Салим поправил на поясе нож.

– А ты уже отыскал Ай-Сию и мальчишек? – неожиданно поинтересовался Иван.

Юноша вздрогнул:

– Откуда ты про них знаешь?

– От верблюда. – Раничев усмехнулся. – Если тебе нужна помощь – скажи.

– Но ты мне еще не рассказал, откуда сам взялся?

– Евдокся у Тамерлана, – со вздохом поведал Иван. – И я должен…

– Понял, – кивнул Салим. – Больше можешь ничего не рассказывать. – Он помолчал немного и затем попросил: – Если сумеешь, отвлеки у ворот стражей.

– Хорошо, – улыбнувшись, кивнул Раничев. – Рад был повидаться с тобой, Салим. Пусть дела твои идут удачно, а судьба сложится счастливо.

– И тебя да хранит Аллах. – Привстав, Салим крепко обнял Ивана. – Удачи тебе, друг! Если что, я тихонько свистну.

Дождавшись, когда старый приятель исчезнет внутри дома, Раничев улыбнулся и, нарочно шумя, направился к воротам.

– Стой, господин, – откуда ни возьмись, вынырнул бородатый стражник с коротким копьем в руках.

– Что-то мне не спится, – улыбаясь, пожаловался Иван. – Хочу вот пройтись к реке.

Страж покачал головой:

– Не советую так поступать, господин. В городе полно воров и разбойников. Выйти одному в ночь – верная гибель.

– Да ну? – изумился Раничев. – Что же терпит такое великий эмир?

– Видно, еще не дошли руки… Слава эмиру! – спохватившись, вдруг выкрикнул страж.

– Да продлит Аллах его годы, – так же громко отозвался Раничев, услыхав наконец еле слышный свист.

Услышал его и стражник. Насторожился, выставив вперед копье.

– Иволга, – улыбнулся Иван. – Иль еще какая птица… мало ль тут птиц? Уважаемый, ты случайно не знаешь, есть ли на базаре хорошие тетивы для луков?

Раничев произнес эту сложную фразу, местами заменяя тюркские слова русскими, тем не менее охранник его хорошо понял.

– Тетива? Конечно, можно купить. Спроси оружейника Бек-Калана, это мой родственник, его всякий знает!

– А хорошие тетивы он делает?

– И тетивы, и луки, и стрелы – чего только не делает умелец Бек-Калан! Клянусь, купив у него, ты не пожалеешь.

– Может быть, тогда приобрести и лук?

– Лучше б тогда было заказать заранее. Впрочем, ты же купец – когда тебе ждать?

– Вот именно.

Потрепавшись со стражем некоторое, необходимое для исполнения всех дел Салима время, Иван, похлопав собеседника по плечу, отправился спать. Еле отыскал на крыше свое место, пробираясь среди храпящих тел. Наконец улегся… Не спалось. Все думалось о нечаянной встрече. Надо же, как интересно складывается судьба. Впрочем, насчет Салима можно было предвидеть. Он же ведь не остался в Кафе, подался в родные земли с известным намерением – мстить. Мстить Тимуру и его людям за все: за убитых родичей, за сожженный Ургенч, за посевы, побитые копытами коней гулямов. Мстить… Вообще не очень-то светлое чувство, ну да только Бог Салиму судья, а никак уж не он, Раничев.

Утром весь караван Халима жужжал, словно пчелиный улей. Оказывается, воспользовавшись суматохой, бежали несколько невольников и невольниц из старых – трое погонщиков ослов и две наложницы – Ай-Сия и Айгуль. Бежали не так просто – воткнув острый нож прямо в сердце начальнику стражи.

– Бедняга Урадж, – глядя в широко открытые глаза мертвеца, покачал головою Халим. – Видно, недаром он хотел пытать эту недостойную сучку Айгуль. И надо ж додуматься до такого? Бежать! Ладно парни, но девы! Неужели носиться по знойной степи, в рубище и голодной, лучше, чем нежиться в гареме какого-нибудь достойного человека?

– Видимо, лучше, – отвернувшись, прошептал Иван. – Ведь есть же на свете такое слово – свобода!

На вторые сутки караван Халима Ургенчи, поменяв лошадей на верблюдов, продолжил путь по пустынному плато Устюрт, растянувшемуся под выцветшим от нестерпимого зноя небом. Пожухлая трава, верблюжья колючка да проносившиеся иногда высохшие комки полыни… И безводье! Полное безводье, лишь с интервалами в три-четыре дня попадались колодцы с несвежей солоноватой водой. Но и такой были рады. Медленно, словно ленивые черепахи, ползли дни, складываясь в недели, – ничего не происходило, никаких новостей, да и какие могут быть новости в пустыне. И вот однажды утром – а спали в арбах, останавливаясь лишь для еды и молитвы, – показались далеко слева…

Глава 6

Конец июля – август 1398 г. Самарканд. Око великого эмира

Это жадные вельможи алчут неустанно

Власти, знатности, богатства иль большого сана,

А того, кто не исполнен, как они, корысти,

Человеком не считают, как это ни странно.

Омар Хайям

…коричневые воды Джейхуна, Амударьи, великой реки, что отбирала жизнь у мертвых песков пустыни.

И снова дорога, великолепная, мощенная булыжником дорога без ям и выбоин. Караван-сараи, где любой путник мог найти приют, свежих лошадей и защиту, медленно отстраивающийся Ургенч, древние стены Хивы, переправа через бурный Джейхун, оазисы с яблоневыми и вишневыми садами, Бухара – город ученых муфтиев, небольшой, уютный, с медресе и резными стенами библиотек – поистине, земля Мавераннагра была благодатной, давая по четыре урожая в год. Арыки с чистой, прозрачной водой тянулись вдоль самой дороги, и, чем ближе караван подходил к столице, тем больше людей и всадников встречалось на пути. Наконец впереди засияли голубые купола Самарканда, Голубой город – так все чаще называли его жители, он, казалось, стал еще прекрасней с тех пор, как Раничев был здесь в рабстве. Мощеные улицы, великолепнейшие дворцы и мечети с вязью арабесок по стенам, многочисленные чайханы и тенистые улочки, даже питейные заведения на окраинах – как ни старался Тамербек – так здесь называли Тимура – так и не смог уничтожить их все. Интересно, существует ли еще майхона рыжебородого огнепоклонника Кармуза?

Проехав по большой площади Регистан, мимо мечети, спустились по холму вниз, караван остановился на улице Медников, что примыкала к длинной и широкой улице Работорговцев. Халим оглянулся на Раничева и, спешившись, постучал в глухие ворота дома, во дворе которого, за глинобитной стеной, росли величественные чинары.

– Повелитель велел тебе жить здесь, – с поклоном пояснил купец. В этот момент дверь открылась и какой-то смуглый старик в белом тюрбане, кланяясь, пригласил гостя в дом.

– Не буду мешать, – улыбнулся Халим в ответ на просьбу Ивана зайти. – К сожалению, у меня еще много дел.

Простившись с караванщиками, Иван подхватил свои пожитки – не так-то много их было – и вслед за стариком пошел по тенистому саду. Миновав помост и летнюю кухню, они очутились перед большим домом, с плоскою крышей и верандой, с поддерживаемым витыми колоннами навесом. От глиняной печи – тандыра – вкусно пахло лепешками и еще какой-то снедью, посередине двора, меж чинарами, журчал фонтан. Рай, да и только! Еще раз поклонившись, старик распахнул перед Раничевым резные двери дома… Мягкая прохлада обволокла Ивана; не выдержав, он сразу же опустился на широкое низкое ложе, почувствовав наконец, как сильно его измотал почти двухмесячный переход. Скинув кафтан и рубаху, Раничев разлегся на ложе, чувствуя, как неудержимо смежаются веки. Во дворе, на ветках чинары, насвистывал соловей. Иван и сам не заметил, как задремал, а когда проснулся, рядом с ним сидела девушка, пери, в голубых прозрачных шальварах, в накидке из желтого солнца.

– Кто ты, дева? – спросил Раничев на фарси.

Девушка усмехнулась и погладила его по груди.

– Иване, – тихо произнесла она. – Наконец-то я вижу тебя, любый…

– Евдокся! – вскочив, Иван не поверил своим глазам. – Тебя ль вижу я иль то, может, сон?

– Нет, не сон, – сбросив накидку, рассмеялась боярышня и лукаво сверкнула зелеными глазами. – Коль думаешь, что сон, так потрогай меня!

Она распахнула халат и со стоном упала на грудь Ивану.

– Любый мой, – шептали губы девушки. – Любый…

До самого вечера они лежали вместе, слушали соловья и пили холодный шербет, принесенный расторопным слугою. А вечером, когда спала дневная жара, к Раничеву пришел гость. О нем, не входя в комнату, громко объявил старый слуга в белом бурнусе.

– Я пойду к себе, на женскую половину. – Евдокся быстро оделась и ушла, грустная от полученных известий о том, что сталось с родовым сельцом и с приемным батюшкой – старым воеводой Панфилом Чогой.

Иван же набросил на плечи висящий на стене у ложа халат из золотой парчи, уселся, скрестив ноги.

– Сюда, милостивый господин. – Слышно было, как слуга показывал дорогу гостю. Шевельнулась завешивающая входной проем кисея…

– Тайгай! – радостно вскричал Раничев, завидев старого приятеля – знатного ордынского вельможу. – Тайгай! Как же я рад тебя видеть!

– А я как рад! – распахнул объятия Тайгай. Красивое лицо его озарилось дружелюбной улыбкой, черные кудри разлохматились и падали по плечам. – Ты знаешь, в последнее время мне тут и выпить не с кем, – доставая из-под полы принесенный с собой кувшин, обиженно посетовал он. – Тимур-Кутлуг все в походах да битвах, а больше тут и не пьет никто – Тамербек запретил.

– Вот гад! – не выдержал Иван. – Уж зачем так-то? У нас вон тоже Горбачев запрещал в свое время – ничего хорошего из этого не вышло.

– Вот и я говорю, – согласно кивнул гость, будто бы хорошо знал и Михаила Сергеевича и его антиалкогольный указ. – Теперь хоть с тобой выпьем. Вспомним былые годы! Ну рассказывай, как ты?

С отвращением выплеснув шербет на улицу, Тайгай наполнил кружки принесенным вином.

– Ну за встречу, – улыбнулся Иван.

Приятели выпили. Вино оказалось чрезвычайно вкусным, терпким, пьянящим. Раничев сразу почувствовал приятное головокружение.

– Еще по одной? – тут же предложил гость.

– Давай. – Иван махнул рукою. – Ты сам-то вообще как?

– Да так, – фыркнул ордынец. – Не сказать, чтоб совсем уж хорошо, но и не плохо. Повелитель мне пожаловал союргал в Семиречье – вот, значит, обзавелся землицей, людишками… Слежу там за законами да за порядком. Скажу без хвастовства, народ мною доволен – семь шкур не деру, лиходеев-разбойников поизвел всех. Сюда приехал не только тебя повидать – с Халебом ибн-Баддаси, архитектором, хочу сговориться, чтоб он у меня поработал немножко.

– Так ты знал, что я буду здесь?

– А как же! – Тайгай самодовольно хлопнул Раничева по плечу. – Слыхал про Евдоксю, чай, при дворе человек не последний.

Иван насторожился:

– А не слыхал, случайно, зачем я вдруг понадобился Тамербеку?

– Нет. – Ордынец покачал головой. – Могу только догадываться…

– Ну-ну?

– Эмир затевает большую войну. Скоро мы все, воины, отправимся в Великий поход.

– Куда на этот раз?

– В Индию! Туда уже отправились недавно передовые войска внука Повелителя, царевича Пир-Мухаммада, скоро, совсем скоро выступать остальным. Махмуд-шах, султан Дели, достойный противник!

Раничев покивал головой:

– Так, а я-то при чем? Что, тоже пойду с вами в Индию?

– Вряд ли… Думаю, насчет тебя у великого эмира совсем другие планы. Впрочем, ты их завтра узнаешь. Эмир желает видеть тебя утром.

– Что ж, – усмехнулся Иван. – А вот я, наверное, и вовсе не желал бы видеть его, особенно при таких вот условиях.

Ближе к ночи Тайгай ушел. Скакнул в седло иноходца, золотисто-каурого, такой же масти, как и конь Тамерлана, кликнул ждущих во дворе слуг – и был таков. Только стук копыт загремел по булыжникам мостовой, затихая у Регистана.

Утром пришли посланцы эмира. Раничев уже ждал их, облаченный в богатые одежды, что были заранее приготовлены в доме.

– Повелитель желает видеть тебя немедля. – Войдя в дом, учтиво поклонились посланцы – довольно молодые еще вельможи в зеленых чалмах и блестящих панцирях, украшенных изящным чеканным узором. – Конь ждет тебя, почтеннейший господин Ибан.

– Хорошо, – приняв соответствующий ситуации вид, важно кивнул Раничев. – Тогда едем, и пусть Аллах будет милостив ко всем нам.

– Нет Бога, кроме Аллаха, а Мохаммед – пророк его! – хором откликнулись посланцы.

Во дворце правителя, щедро украшенном голубыми изразцами и золоченой арабской вязью, их уже ждали. Управитель – морщинистый ушастый старик в золоченой одежде и с украшенным драгоценными камнями посохом – торжественно проводил Ивана в небольшую комнату с обитой зеленым шелком софою, приемную, где и велел ждать.

– Ждать так ждать. – Раничев пожал плечами. – Дело привычное.

Ожидание, впрочем, затянулось не долго. Не успел Иван по-хозяйски вытянуть на софе обутые в красные сапоги ноги, как в приемную заглянул все тот же ушастый старик и сделал нетерпеливый жест рукою – пошли, мол.

Поднявшись, Иван поправил пояс и вслед за стариком вошел в бесшумно распахнувшиеся высокие двери. Эмир сидел на невысокой скамеечке, у бившего посреди зала фонтана и играл в шахматы с каким-то неприметным человечком с большой головой и умными карими глазами.

Подойдя ближе, Раничев отвесил поклон.

– А, – повелитель полумира поднял на него глаза. – Я звал тебя, Ибан… Шах!

– Хм, – большеголовый задумчиво почесал бороду и взялся за ферзя. – А если так?

– Тогда вот! – Эмир передвинул коня. – Все равно шах… – Он снова посмотрел на гостя. – Видишь этого черного ферзя, Ибан? Это мой враг, султан Дели… А это… – Он показал на ладей и слонов. – Это тоже мои враги, сплоченные во многом благодаря предателю Тохтамышу, которому я когда-то помог взять трон в улусе Джучи! И вот благодарность.

– Не следует надеяться на людскую благодарность, мой повелитель, – переставляя фигуры, задумчиво произнес обладатель большой головы.

– Ты прав, почтенный визирь мой, Каим-ходжа, – скорбно поджав губы, кивнул Тимур, и небольшая рыжая борода его смешно дернулась. Сделав ответный ход, эмир снова воззрился на Раничева. – Я ухожу в Индию, Ибан, и, быть может, надолго. Мои враги не станут меня ждать, они будут встречаться, плести заговоры и интриги… До чего дошло, султан Египта Баркук убил моих послов! Эта подлая собака скоро ответит за все свои злодеяния, и скорей, чем предполагает… Еще шах! Так вот, верный слуга мой. Я вполне доволен тем, как ты действовал по моему поручению в Литве и Кафе, ты достоин награды, Ибан, и будешь мной награжден, поверь, я умею награждать достойных. Ты смог многое… И сможешь еще. Султан Дели Махмуд – опасный враг. Я буду там, в Индии, и я возьму с собой всех своих верных людей, всех… кроме тебя, Ибан! Ты будешь действовать совсем в другой стороне. И получишь от меня союргал… и свою невесту.

– Я бы осмелился отказаться от союргала, – возразил Раничев. Играющий в шахматы эмир вовсе не производил на него впечатление кровавого деспота. – Ты же знаешь, у меня и моей невесты есть и родная сторона. Я б хотел вернуться туда… после того, как исполню твое поручение.

– Хочешь – вернешься, – кивнул Тамербек. – Мат! Вот так-то, почтеннейший Каим-ходжа. – Со смехом смахнув с доски фигуры, он обернулся к Ивану. – Мой визирь введет тебя в курс дела.

Большеголовый кивнул. Эмир поднялся со скамьи – встали и остальные.

– Иди же с моим визирем, Ибан, – с усмешкой кивнул Тимур. – И пусть милость Аллаха не оставит все наши начинания.

Низко поклонившись эмиру, Раничев вслед за большеголовым визирем покинул парадную залу.

– Сюда. – На выходе визирь указал рукой влево, и они быстро пошли по широкому, выстланному хорассанскими коврами коридору. Миновав по пути несколько украшенных колоннами зал, Раничев и визирь еще раз свернули налево и оказались в уютном помещении с широким столом на низеньких ножках, такими же низенькими скамеечками и резными деревянными полками, уставленными книгами и бумажными свитками. Вполне к месту Иван вспомнил вдруг, что именно здесь, в Самарканде, в это время делали лучшую в мире бумагу – тонкую, прочную, снежно-белую. Такую бы бумагу да тому же Авраамке для летописей, вот бы обрадовался! Надо будет потом попросить у эмира пачку. Не откажет, наверное…

– Садись, почтеннейший господин Ибан. – Каим-ходжа кивнул на скамеечку и сам уселся напротив. – Ты, верно, удивлен, почему эмир выбрал именно тебя? – Эту фразу визирь нарочно произнес по-арабски.

– Немного, – на том же языке отозвался Иван.

Визирь внимательно взглянул на него и улыбнулся:

– Кажется, вы с купцом Халимом Ургенчи не теряли времени даром. Что ж, похвально. – Он перешел на фарси, временами вставляя тюркские и даже русские фразы. Похоже, Каим-ходжа был настоящим полиглотом, впрочем, как и сам Тимур, тоже знавший несколько языков.

– Всех своих верных людей эмир забирает в поход, к тому же кто-то должен остаться и здесь, не секрет, что Повелитель не находит должной поддержки в своих сыновьях, впрочем, ты это уже слышал. – Визирь перебрал лежащие на столе бумаги. – Теперь слушай внимательно и постарайся запомнить. Путь твой лежит в земли османов – их султан Баязид один из главных врагов Тамербека. Ты должен узнать об их армии все! Вооружение, корабли, конница, планы крепостей – все! Ибо после Индии настанет очередь надменного гордеца Баязида. А там, там недалеко и до Египта… туда отправится твой спутник, с которым ты встретишься позже. Помни, у тебя мало времени – всего год-полтора, и за этот период ты должен много успеть. Я понимаю, задание непростое. Но ведь и разыскать Абу Ахмета и покончить с ним тоже было не так-то легко! До тебя это никому не удавалось. Поэтому эмир верит в твои силы. Ты, наверное, хочешь спросить, почему б не послать к османам кого-нибудь из перебежчиков, того же Энвер-бея.

– Его там многие знают, – возразил Раничев.

– Не только поэтому. – Визирь покачал головой. – Тамербек не доверяет предателям. Кто предал раз, предаст и другой. Тохтамыш не зря мутил в тех краях воду, посылал послов к Баязиду, к египетским мамлюкам, в Кара-Коюнлу, даже в Ирак… Они все, все не считают Тамербека законным правителем, по их мнению – он безродный выскочка, барлас, не имеющий никакого права на трон Мавераннагра. На котором он, впрочем, и не сидит. Тамербек всего лишь эмир, не хан. Хан – Махмуд из рода Чагатая. Но врагов не удовлетворяет и это! О, как хотят они превратить в дымящиеся развалины благословенные земли Мавераннагра. Да, Мавераннагр богат, но здесь нет естественных границ и оградить его от врагов не так-то просто. Раньше с севера угрожал Тохтамыш, теперь у него оказались свои заботы. Но созданный им союз продолжает действовать. Хорошенько запомни всех, кого я сейчас тебе назову. Это враги. Ну о Баязиде ты уже слышал. Кроме него очень опасен Баркук. Баркук аз-Захир Сайф ад-Дин, мамлюкский султан Египта. Все в Египте держится только на нем, и если его не будет… впрочем, это не твоя забота… Следующий наш враг – багдадский султан Ахмад Гийас ад-Дин. Пользуясь тем, что Тамербек был занят войной с Тохтамышем, а сейчас готовится к походу в Индию, Ахмад снова воцарился в Багдаде и строит козни на пару с засевшим в Тебризе Кара-Юсуфом. Таким образом, с запада, с севера, с юга – везде враги, которые только и ждут своего часа. Мы должны не дать им соединиться и разбить. А для этого нужны знания. И твоя забота – Баязид и его армия. Вы – ты и твой спутник – сначала отправитесь в Кафу, а затем под видом беженцев доберетесь до османов. Так сейчас многие делают, это не вызовет никаких подозрений. Тем более, у тебя в Кафе, думаю, уже есть знакомые, которые смогут в чем-то помочь. Будь осторожен – османы подозрительны и жестоки. Впрочем, вряд ли кто сможет заподозрить урусута, христианина, в том, что он тайный соглядатай Тамербека – меча Пророка! Око эмира. Этим оком и предстоит стать тебе, Ибан, именно тебе – почему, мной уже было сказано. Дело предстоит трудное… Кроме османов, там много арабов – поэтому мы с Повелителем хотели, чтоб ты хоть немного понимал по-арабски. Мы не можем дать тебе много денег – в дороге случается всякое. У нас есть один человек в Антиохии, бывший торговец скотом, я скажу, как найти его дом. Действуй с ним, если он еще жив, в чем я, честно говоря, сомневаюсь – слушком уж давно не было от него никаких вестей. О невесте своей не беспокойся, в любом, даже самом крайнем случае она останется богатой женщиной, ханум, и будет жить, где пожелает.

– Зачем было ее вообще красть? – невесело усмехнулся Раничев.

– Зачем? Да эта девушка привяжет тебя лучше любого поводка! – расхохотался визирь. – Или я говорю неправду?

Иван ничего не ответил, лишь поинтересовался, кто будет его спутник.

– Один человек, – уклончиво отозвался Каим-ходжа. – Ты познакомишься с ним позже.

Когда Иван вышел из дворца эмира, солнце уже клонилось к закату, и теплые оранжево-желтые лучи его играли на голубых изразцах куполов Шахи-Зинда. Вдоль улиц журчала по свинцовым трубам вода, подведенная почти к каждому дому, с минаретов доносились заунывные крики муэдзинов, созывавших правоверных на предвечернюю молитву. В сопровождении слуг эмира Раничев вернулся домой, и, совершив омовение, растянулся на ложе в ожидании готовящейся в летней кухне пищи. С женской половины дома прибежала Евдокся, непривычно радостная от одного вида любимого. Узнав о том, что предстоит Ивану, боярышня погрустнела, притулилась рядом на ложе, обняла Раничева за шею, заплакала.

– Ну что ты? – Иван погладил ее по волосам, как ребенка. – Не плачь, не надо…

Ювелирная мастерская и дом мастера Махмуда Ак-Куяка располагался в глубине квартала-махалли, на узенькой улице Златников, начинавшейся от мавзолея Шахи-Зинда; здесь издавна селились ювелиры. Раничев отыскал мастерскую почти сразу – спросил игравших у мавзолея мальчишек. Прошел в глубь квартала в благодатной тени чинар, остановился у небольшой дверцы в глинобитной ограде, постучал. Дверь тут же открылась, и высунувшийся привратник вопросительно посмотрел на Ивана.

– Я бы хотел заказать мастеру Махмуду перстень, – тщательно подбирая слова, улыбнулся Раничев.

Привратник молча поклонился и широко распахнул дверь:

– Пожалуйста, проходи, уважаемый господин. Хозяин сейчас в мастерской, я провожу тебя.

Войдя в тенистый дворик, Иван осмотрелся: двухэтажный дом с плоской крышей, сарай, яблони и персиковые деревья, ажурная беседка, увитая виноградной лозою, в глубине двора – длинное приземистое здание из красного кирпича. Туда и направился слуга. Остановившись на пороге, дождался, пока стихнут звонкие удары молоточка.

– К тебе посетитель, усто.

Хозяин, Махмуд Ак-Куяк – худой сутулый старик с белою бородою – поднял глаза на Раничева и вежливо улыбнулся:

– Входи, уважаемый гость. Хочешь что-нибудь заказать?

– Не совсем так, – пожал плечами Раничев. – Можешь ли ты, достопочтенный мастер, оценить одну вещь.

– Оценить? – Махмуд Ак-Куяк вытер руки о кожаный фартук, оглянулся на двух молодых парней-подмастер?td. – Пока отдохните, ребята, и не вздумайте начинать без меня, – сказав так, он повернулся к Ивану. – Идем в дом, уважаемый.

Они прошли мимо беседки, мимо яблонь и персиков, мимо тенистых чинар и по узкой лестнице поднялись на второй этаж, в небольшую комнату, устланную ворсистым ковром. Ювелир вежливо предложил сесть, уселся и сам, скрестив ноги:

– Ну вот, достопочтенный, здесь нам никто не помешает. Ну что нужно оценить?

– Вот. – Раничев снял с шеи деревянный ковчежец и, раскрыв его, вытащил перстень. Волшебное сверкание изумруда вдруг озарило всю комнату до самых темных углов. Камень сверкал так ярко, что Иван даже зажмурился, а старый ювелир округлил глаза.

– Не может быть… – осторожно взяв в руки перстень, прошептал он. – Нет…

– Что не может быть?

– Нет, это он… Тот самый перстень… – Глаза старика вдруг наполнились ужасом. – Ты напрасно носишь эту вещь с собой, уважаемый, – покачал головой ювелир. – Это – кольцо Ифрита!

– Как это? – переспросил Раничев.

– Почти тридцать лет назад, в Ургенче, тогда еще веселом и богатом, его изготовил молодой магрибинец Хасан. Да-да, Хасан ад-Рушдия – так его звали.

– Магрибинец?

– Как он появился в нашем городе – никто не знал. Говорят, магрибинец пришел ночью в грозу и так же исчез, создав на прощание этот проклятый перстень из дикого золота и зеленой желчи ифрита. В руках могучего колдуна это кольцо может многое, правда, никто точно не знает – что.

– Абу Ахмет не говорил мне. – Иван почесал бороду.

– Абу Ахмет? – покосившись на дверь, воскликнул старик. – Ты знаешь Абу Ахмета?

– Знал, – не стал скрывать Раничев. – Абу Ахмет был убит в Кафе около года назад.

– Да-а, – покачал головой старик. – Абу Ахмет был великий воин. Но и он вряд ли знал, что можно делать с перстнем.

– И никто не знает? – насторожился Иван.

– Здесь, в Мавераннагре, никто, – твердо заверил Махмуд. – Кроме… Впрочем, вряд ли и он…

– О ком ты говоришь, усто?

Старый мастер вздохнул и еще раз полюбовался на перстень.

– Вот уж не думал, что мне удастся его увидеть… А? – Он переспросил, бросив на собеседника быстрый взгляд.

– Ты что-то хотел сказать мне о том, кто может помочь.

– Наверное, мог бы… – загадочно отозвался старик. – Но вряд ли захочет… Да и идти в его дом – накликать на свою голову несчастья. Я даже не знаю, где он живет.

– Да кто – он? – всплеснул руками Иван.

– Все называют его – Исфаган или – Кара-Исфаган – Черный Исфаган… – Ювелир испытующе посмотрел на Раничева. – Вижу, тебе еще не знакомо это имя. Остерегайся спрашивать его у приличных людей.

– Так этот Кара-Исфаган точно знает о тайне перстня?

– Я сказал – может знать, – покачал головой Махмуд. – Но может и не знать. Впрочем, если хочешь, можешь встретиться с ним. Но только ищи его сам.

Старик протянул перстень Ивану и устало закрыл глаза, давая понять, что встреча закончилась. Пожав плечами, Раничев поднялся с ковра и, простившись, покинул дом старого ювелира.

Когда Иван, как бы между прочим, спросил о Кара-Исфагане слугу в своем доме, тот затрепетал и, упав на колени, принялся умолять больше никогда не произносить это имя.

– Однако, – подивился Раничев. – Как же я тогда его разыщу? Может, у Тайгая спросить? Так нет его.

Ордынский князь Тайгай как раз отъехал в свой союргал отдать необходимые распоряжения перед тем, как отправиться в индийский поход с войсками Тимура. Что было делать, как узнать адрес этого Кара-Исфагана – Иван не мог и предположить. И старик ювелир предостерегал, чтоб не расспрашивал об Исфагане у приличных людей… А если – у неприличных? В той же майхоне Кармуза или у Тавриза, если их еще не снесли по приказу эмира. Не, не должны бы – Тайгай говорил, Кармуза давно уж нет, а толстяк Тавриз все еще процветает, только его майхона работает глубокой ночью и для своих. А разве ж он, Иван, Тавризу и всем собирающимся в майхоне винопойцам не свой? Конечно же, свой! Ведь именно там пряталась когда-то Евдокся. Почему б и сейчас туда не пойти? Опасно, правда, но что же делать? Тем более, старый пират Нифонт недаром потратил на Ивана время – Раничев научился неплохо владеть мечом, копьем и саблей. Жаль вот, нет у него пока ни того, ни другого, ни третьего. Ну то дело поправимое – при прощании большеголовый визирь Каим-ходжа от имени эмира торжественно вручил Ивану увесистый кошель серебра и просил ни в чем себе не отказывать. Что ж, отказывать себе Раничев и не собирался. Едва дождавшись утра, тут же отправился на самый крупное торжище столицы – рынок Сиаб у мечети Хазрати-Хызр. Рынок оглоушил даже уже привычного ко всему Ивана огромным количеством людей и шумом. Зазывные крики торговцев, перемежались проклятиями и руганью, а те, в свою очередь, заглушались громкими воплями ишаков. Чего здесь только не было – изделия златокузнецов, золотая и серебряная посуда, ткани – легкие, из тончайшего шелка, и тяжелые, парчовые, глиняные горшки и кувшины с изысканным узором, наборные доспехи с золоченой чеканкой, кинжалы в зеленых сафьянных ножнах, сабли… Несмотря на растянутые над рынком навесы, уже с самого утра было жарко – Иван весь сопрел, пока добрался до оружейных рядов. Присмотрев вполне надежную саблю, протянул руку к поясу и ухмыльнулся – ага! Кошель-то срезали – и не заметил! Хорошо, там и было-то с пяток мелких медных монет, серебро Раничев предусмотрительно спрятал за пазуху, пришив потайной карман к внутренней стороне кафтана. Теперь вот достал дирхем, расплатился, посмеиваясь над незадачливым вором. Вот уж поистине на рынках всегда воровали, воруют и воровать будут – слишком уж много разинь там шляется, грех не воспользоваться. Потому хоть и обязал Тамербек все городские власти платить за украденные у людей вещи из своего кармана, а все равно воровали, не боясь самых жестоких казней. Удивительный же народ – ворюги!

Крепко придерживая саблю, – чтоб не украли – Раничев поспешил обратно домой и уже там внимательно разглядел покупку. Дорого запросил за нее оружейник, но сабля того стоила. Тускло блестевший клинок с небольшим изгибом и проступавшими словно бы в глубине узорами – дамасская сталь! – удобная длинная рукоять, такая, что при нужде можно действовать и двумя руками, мерцающее накладным узорчатым серебром перекрестье. Солидная тяжелая вещь! Такую даже в руку взять приятно. Иван сделал несколько взмахов – рукоять сидела в ладони, словно влитая. Что ж… неплохое приобретение, с таким оружием можно идти хоть к самому черту, не говоря уже о каком-то там Кара-Исфагане!

Вечером, соврав Евдоксе – чтоб не беспокоилась, – что идет на прием к эмиру, Раничев вышел во двор и, вскочив на подведенного слугою коня, вороного иноходца, тоже подарок эмира, быстро поехал на окраину города. Небо над головой постепенно делалось все синее, спадала жара, все больше людей становилось на улицах, вышедших отдохнуть и пообщаться с друзьями после изнурительного полуденного зноя. На берегу реки, играя, бегали ребятишки, а чуть дальше, у городских ворот, лениво прохаживались тяжеловооруженные стражи. Проехав вдоль реки, почти параллельно которой располагалась вытянутая в длину махалля гончаров, Раничев, придержав коня, осторожно свернул в переплетенье узеньких улиц, поехал небыстро, временами спешиваясь и ведя коня под уздцы. Несколько раз оборачивался, стараясь, чтобы похожие на перевернутую репу купола Шахи-Зинды оставались точно за спиной. Вот где-то здесь уже и должен быть знакомый пустырь… однако что-то не видно. Ага! Здесь уже начали строить какое-то здание – возвели стены, украсили голубоватыми изразцами, осталось только подвести крышу… или купол. Мечеть, медресе или библиотека. Однако быстро строится Самарканд! Впрочем, ничего удивительного – со всех покоренных земель по приказу Тимура сгоняли сюда самых искусных ремесленников, в том числе и каменщиков, строителей, архитекторов.

Обойдя будущую мечеть – или медресе? библиотеку? – Иван вновь забрался в седло, обернулся, поискав глазами лазурные купола… Показалось вдруг, стремительно спрятались за мечеть какие-то люди в белых бурнусах. Разбойники? Не похоже. Те так не подставляются, да и нет их в столице, разве что отрубленные головы лиходеев украшают ограду дворца. Значит, показалось… Видно, местные жители торопились до закрытия попасть в чайхану. Пожав плечами, Раничев поехал дальше… Вот и кусты, чинара, куча мусора… И знакомый дувал! Вот она, Собачья улица, майхона огнепоклонника Тавриза. Сколько зависали здесь когда-то с Тайгаем!

Спешившись, Иван поправил расписной зуннар – пояс для неверных, постучал.

– Проходи, проходи, не беспокой зря правоверных, – неприветливо буркнул из-за калитки ломающийся мальчишеский голос.

– Э, Хасан, – вспомнив, как зовут слугу майхонщика Тавриза, рассмеялся Иван. – Так-то ты встречаешь старых знакомых! Что, дядюшка Тавриз уже умер?

– Да не умер. – Хасан поспешно распахнул дверь и, увидев Раничева, удивленно захлопал глазами. – Вах! Ибан, ты ли это?!

– Нет, я ужасный дух его, пришел за тобою! – состроил страшную рожу Иван.

Перепуганный служка, позабыв запереть дверь, с воплями бросился прочь.

– Вот дурень, – покачав головой, Раничев вошел во двор майхоны.

В отличие от фарраша-слуги, хозяин майхоны косматобородый толстяк Тавриз встретил Ивана радостно. Справившись о здоровье, похлопал по плечу, плеснул в пиалу доброго вина.

– За твое здоровье, Тавриз. – Раничев поднял чашу. Тавриз закивал, улыбнулся беззубым ртом. Выглядел майхонщик, надо сказать, не очень. Какой-то постаревший, забитый; видно было – словно бы угнетало его что-то, хоть и силился не показывать вида.

– Как девчонки, Юлнуз с Айгуль? – выпив вино, вежливо справился Иван.

– Да как обычно, – махнул рукой Тавриз. – Подались в степи с каким-то вельможей. Ох, прибьют их когда-нибудь, чует мое сердце! Греки про таких говорили – гетеры. Да и у самого майхону вот-вот прикроют, – наконец пожаловался он. – Совсем собираюсь съезжать – житья не стало от эмировых слуг. Ну пока пей, веселись… Налить еще вина?

– Лучше скажи, знаешь ли ты некоего Кара-Исфагана?

Майхонщик неожиданно расхохотался:

– Ты спрашиваешь, знаю ли я Черного Исфагана? Конечно, слыхал, как и все.

– Нет, – покачал головой Раничев. – Я бы хотел разыскать его, а перед этим узнать – что это за человек?

– Колдун, – отбросив улыбку, шепотом произнес Тавриз. – Ужасный омерзительный марабут – колдун и отравитель. Тебе что, приспичило отправить кого-то в лучший мир? Тогда да, Черный Исфаган вполне может помочь… но я не ручаюсь, что он не испытает на тебе своих мерзких колдовских чар. Вообще лучше б ты с ним не связывался.

– Ну это уж предоставь мне решить самому, – усмехнулся Иван. – Так ты покажешь мне его дом?

Майхонщик вздохнул:

– Конечно, покажу, коль ты просишь. Только будь с ним весьма осторожен и помни, Кара-Исфаган подл и хитер, как дюжина ифритов.

– Благодарю за предупреждение, Тавриз. – Раничев поклонился. – Так где мне его разыскать?

– Сейчас. – Выглянув во двор, хозяин громко позвал слугу: – Хасан! Хаса-ан! Да куда ж ты запропастился, ослиный хвост?

– Я здесь, дядюшка, – раздался голос Хасана откуда-то сверху. – На крыше.

– И что ж ты там делаешь?

– Боюсь, дядюшка!

– Боишься? И кого же?

– Дух Ибана, поклонника Исы, бродит по нашему саду!

– Сам ты дух, помесь ишака и обезьяны, – разозлился Тавриз. – Никакой это не дух, а наш дорогой гость. А ну слезай поскорей с крыши, подлое отродье шакала! Покажешь гостю дорогу в старый харабат. – Майхонщик обернулся к Ивану. – Хасан проведет тебя до трущоб, ну а там любой покажет. Да, забыл сказать: у Исфагана есть служанка, зинджка Зейнаб, про которую говорят, что она людоедка.

– Знавал я когда-то одну негритянку Зейнаб, – прошептал Раничев. – Неужто и в самом деле людоедка? Врут, поди, люди?

– Ну может, и не людоедка, – пожал плечами Тавриз. – Но отравительница, говорят, знатная. В этом деле заткнет за пояс самого Исфагана… Да ты слезешь когда-нибудь с крыши, Хасан?!

– Иду, уже иду, дядюшка.

Когда Хасан и следующий за ним с конем под уздцы Раничев достигли городских трущоб-харабат, уже совсем стемнело, и ринуться в жуткое месиво полуразвалившихся хижин мог бы, пожалуй, только сумасшедший, которому уж совсем недорога собственная жизнь.

– Пришли, – поежился слуга, указав на серебрившиеся в свете луны крыши. – Если ты хочешь встретиться с Исфаганом, иди сейчас, днем он никого не впустит.

– Ладно, посмотрим, – вспрыгивая в седло, кивнул Раничев и, положив руку на эфес сабли, медленно тронул коня.

Хасан посмотрел ему вслед, покачал головою и быстро пошел назад в майхону. Ему следовало поторапливаться – в заведении уже наверняка были посетители, а хозяин не любил, когда кто-нибудь отлынивал от работы. Вполне мог рассердиться и отвесить пару хороших затрещин, а то и вообще прогнать – и это было бы самое худшее.

Осторожно осматриваясь по сторонам, Иван верхом пробирался по узеньким улочкам, по обе стороны которых тянулись наспех залатанные развалины. Откуда-то тянуло дымком, вкусно пахло жареным мясом и лепешками – видимо, не все здешние обитатели были так уж бедны. Быть может, больше прикидывались? Улочка неожиданно расширилась и привела Раничева на небольшую площадь, посреди которой образовавшаяся толпа подростков с кувшинами азартно разбирала льющуюся из самодельного акведука воду. Акведук – длинный рукав из толстой пропитанной конопляным маслом ткани – уходил куда-то на крышу. Так-то вот и воровали местные людишки воду.

Спешившись, Иван ухватил за руку пробегавшего мимо мальчишку:

– Скажи-ка, бача, где дом Кара-Исфагана?

– А вон. – Вырвавшись, мальчишка показал пальцем на ворота, выкрашенные в мрачный черный цвет. Впрочем, может быть, они просто казались такими в призрачном лунном свете.

Подойдя ближе к высокому дувалу, Иван стукнул в ворота ногой – и они тут же распахнулись, словно Черный Исфаган специально ждал поздних гостей. А может, и ждал?

– Входи же, господин. – Возникший в воротах слуга, длинный иссохший старик, поклонился и указал рукой во двор.

Проведя в ворота коня, Иван бросил слуге поводья и осмотрелся. Двор как двор, вполне обычный – несколько сараев, увитый виноградом помост под легкой деревянной крышей, круглая глиняная печь в углу… Ничего особенного, только на ветвях старой, росшей прямо посреди двора чинары были привязаны выбеленные человеческие черепа. На циничного от природы гостя они не произвели особого впечатления – мало ли кто как украшает свой двор? Пройдя под чинарой, Раничев уселся на расстеленный поверх помоста ворсистый хорассанский ковер, довольно-таки недешевый – Черный Исфаган, чем бы он ни занимался, явно не испытывал недостатка в средствах. Тогда почему жил в харабате? А наверное, ему тут было удобней общаться с клиентами…

– Что хочет уважаемый гость от хозяина? – неведомо откуда раздался вдруг звучный голос. – Фарраш, проводи гостя в дом.

Старик слуга молча поклонился Ивану и, остановившись перед распахнутыми дверьми дома, сделал приглашающий жест, и Раничев не заставил себя упрашивать дважды, оказавшись в довольно просторном помещении, несколько напоминавшем римский атриум – квадратное отверстие в крыше и журчащий фонтан. Да-а, Кара-Исфаган явно был не чужд роскоши.

Пожав плечами, Раничев уселся на низенькую софу у фонтана и задумался – как лучше изложить дело? Сказаться купцом, к которому попал неведомо как необычный камень? Или – наследником, коему перстень достался от батюшки? Или, может быть…

– Не надо думать, почтеннейший господин, – снова послышался тот самый голос, только теперь в нем явственно сквозила насмешка: – Говори все, как есть.

Высокого роста мулат лет пятидесяти, но вряд ли бы кто дал ему его годы, с огромными кулаками и широкой грудью – видимо, очень сильный, – одетый в просторный халат голубого шелка и красный, искусно обернутый вокруг головы тюрбан, подойдя ближе, уселся на ограждение фонтана и внимательно посмотрел на Раничева. В белках его глаз, казалось, отражались звезды… а может – и маленькие огоньки светильников, горящих в бронзовых нишах с изображением какого-то страшного бородатого бога. Кара-Исфаган явно не относился к числу правоверных, скорее это был язычник.

– Так я слушаю тебя, уважаемый, – сверкнул глазами мулат, вовсе не выглядевший агрессивным.

– У моего друга есть перстень, – негромко произнес Раничев. – Золотой, с огромным изумрудом в огранке. Перстень этот хорошо знаком старому Махмуду Ак-Куяку, но он затруднился оценить его и направил к тебе. Я и пришел – выполнить поручение друга.

– Перстень? – усмехнулся Кара-Исфаган. – Что ты хочешь знать о нем?

– Все!

– Но тогда мне нужен сам предмет разговора, – вполне резонно заявил мулат. – Иначе что я смогу сказать?

– Хм… – Иван немного подумал и наконец решился… – Вот! – Он показал на раскрытой ладони перстень – и все вокруг вдруг окрасилось изумрудом, а Кара-Исфаган попятился, прикрыв глаза рукою…

– Откуда он у тебя?

– Я уже говорил. Кстати, там, на улице, меня ждут всадники – слуги моего друга.

– Это древняя вещь, – спрятав в глазах хищный блеск, усмехнулся мулат. – Очень древняя… и очень страшная, колдовская!

– В чем же ее колдовство?

– Ты слышал о «Детях Ваала»?

– Ваал? Кажется, это древний бог финикийцев и Карфагена.

Кара-Исфаган удивленно посмотрел на гостя:

– Вижу, ты много чего знаешь. Гораздо больше, чем любой житель Самарканда… И хочешь узнать еще… Что ж! – Он вдруг громко хлопнул в ладоши. Иван схватился за саблю, но тут же расслабленно убрал руку – выскользнув из-за колонны, к фонтану подбежала закутанная в покрывало дева.

– Станцуй нам гедру – танец змеи, – улегшись на ложе, махнул рукой Кара-Исфаган. – А ты, уважаемый гость, смотри внимательнее – в этом танце скрыта одна из тайн перстня!

Откуда ни возьмись, послышалась нежная ритмичная музыка – танцовщица, сделав несколько движений, замерла, словно прикидывая что-то.

– Танцуй же, танцуй, дева черного дерева! – воскликнул Кара-Исфаган, и девушка, дернувшись, изогнулась, завалилась на бок, едва коснувшись пола – так стелется трава под бурным дуновением ветра. Хозяин дома взял в руки бубен и начал отбивать ритм, сначала медленно, потом все быстрее. Закутанная в покрывало девушка внезапно уселась на пол и замерла, подняв вверх тонкие, в звенящих браслетах, руки, казавшиеся совсем черными в тусклом свете светильников. Мулат перестал бить в бубен, на секунду замер и снова резко ударил. Руки девушки шевельнулись, словно почуявшие опасность змеи, подняли ладони-головы, посмотрели налево, затем направо, затем словно бы уставились на гостя – и Раничеву вдруг стало не по себе, будто бы и в самом деле он находился сейчас под немигающе злобным змеиным взглядом. Кара-Юсуф увеличил темп… Руки-змеи дернулись, опали, принялись извиваться, уползая от неведомого врага, танцовщица медленно поднялась на ноги, закружила, и руки ее, руки-змеи, сплелись, сцепились между собой и вновь опали, чтобы тут же подняться под убыстряющийся аккомпанемент бубна. Вот они опять разошлись в стороны, закружились, замерли, словно бы греясь на солнце, и вот резко воспрянули, раздули капюшоны-ладони! В этот момент, словно достигнув экстаза, танцовщица резко сбросила покрывало, оставшись нагою. Черная кожа ее – девушка оказалась негритянкой – блестела, умащенная благовониями и маслом, сквозь соски груди были продернуты кольца с висящими на них маленькими серебряными колокольчиками.

Две змеи-руки медленно поползли прямо на Раничева. Отдаваясь в ушах, звенел бубен, отбивая нарастающий сумасшедший ритм… которому все равно было еще далеко до пассажей Яна Пейса или Джона Бонэма, скорее так, на уровне «Ночного полета на Венеру», не больше. Подумав, Иван усмехнулся… и вздрогнул. И мулат, и чернокожая девушка вдруг исчезли, погасли светильники, а прямо перед Иваном, в ночном свете звезд, покачивались две огромные, раздувшие капюшоны кобры! Маленькие глазки рептилий светились лютой злобой.

Иван вытащил саблю… Ну, глупые твари, посмотрим, кто кого?

– Убери своих змей, Кара-Исфаган, – прозвучал за спиной Ивана усталый повелительный голос. – А ты, Ибан, спрячь в ножны саблю.

И – о чудо! – недовольно шипя, кобры уползли за фонтан. Раничев убрал саблю и обернулся – закутанный в черную джелаббу, позади него стоял Каим-ходжа, большеголовый визирь Тамербека.

– Мои люди устали сегодня ходить за тобой, Ибан, – укоризненно покачал головой визирь. – Помнишь, я говорил тебе о том, что ты отправишься в путь не один?

Раничев кивнул, сглатывая слюну. Он все еще не мог прийти в себя от увиденного.

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжил Каим-ходжа. – Сейчас ты познакомишься со своим спутником… вернее, спутницей. – Он улыбнулся: – Кара-Исфаган, представь же скорей свою гурию.

– Спешу, мой господин. – Вбежав, мулат упал на колени и кивнул на Ивана. – Клянусь Ваалом, я не знал, что это твой человек!

– Ты не понял меня, Исфаган, – поджал сухие губы визирь. – Тебя просят не клясться, а привести сюда девушку… Да, и ради Аллаха, верните ему перстень, это все ж таки подарок эмира. – Каим-ходжа резко повернулся к Ивану: – Ну как, друг мой, я появился вовремя?

– Пожалуй, – усмехнулся Раничев. – Еще немного, и я изрубил бы в куски обеих шипящих гадин… А потом занялся бы их хозяином. Тебе крупно повезло, Кара-Исфаган! Надеюсь, теперь-то ты мне расскажешь побольше?

Мулат лишь поклонился, блеснув белками глаз, и улыбнулся:

– А вот и Зейнаб!

Вновь завернувшаяся в накидку негритянка низко поклонилась визирю… и Раничеву.

– Это человек не очень-то поддался нашему колдовству, – тихо вымолвила она. – Обычно люди умирали, не дожидаясь появления настоящих змей.

– Низкий сорт, нечистая работа, – засмеялся Иван. – Однако ближе к делу. Значит, я так понимаю, эта Зейнаб будет сопровождать меня какое-то время, а потом свалит в Египет?

– Верно. – Визирь мотнул головой. – Только не совсем. Не Зейнаб будет сопровождать тебя, а ты ее.

– Вот как! Однако…

– И сделаешь все, чтобы ее путешествие было как можно более безопасным и быстрым.

– Значит, и мне с ней отправляться в Египет?

– Нет. Там уже не твоя забота… Вы отправляетесь завтра, с караваном почтенного работорговца Ибузира ибн-Файзиля.

Иван вздрогнул, услышав знакомое имя. Именно этот чертов купец когда-то увез в рабство Евдоксю!

– Ты поедешь под видом Хакима Иглысы, торговца фруктами из Сарая-Берке, – пояснил Каим-ходжа. – Девушка – твоя рабыня, да, найми еще и слугу, ордынский купец – невелика птица, одного прислужника вполне хватит. Готов ли ты ко всему, Ибан?

– Всегда готов. – Раничев шутливо отдал визирю пионерский салют. – Только я бы хотел сегодня закончить разговор с этим парнем. – Он кивнул на Кара-Исфагана.

– Закончишь, – уверил визирь. – Только быстрее.

– Ну это уж не от меня зависит. – Хохотнув, Иван повернулся к мулату: – Так что ты там говорил насчет каких-то детей Ваала?

– Я расскажу тебе о них все, что знаю, – спокойно кивнул Кара-Исфаган. – Велеть принести шербета?

– Лучше вина, – попросил Раничев.

В темной чаше фонтана…

Глава 7

Ноябрь – декабрь 1398 г. Антиохия. Мгновения…

Этот город странен, этот город непрост,

Жизнь бьет ключом.

Здесь все непривычно, здесь все вверх ногами,

Этот город – сумасшедший дом.

Майк Науменко«Уездный город N»

…отражались желтые звезды.

Такие же звезды сверкали над антиохийской крепостью, над развалинами разрушенных крестоносцами стен, над рекой Оронт, над мостами, над набережной и колоннадою центральной улицы с бывшим римским дворцом и церковью Святого Петра. Много чего вытерпел этот прекрасный город, основанный в давние времена императором Селевком Невкатором и названный в честь его отца – Антиохией. Пышный утонченный разврат Рима и блеск ранней Византии, веселые песнопения языческих праздников и проповеди Иоанна Златоуста, полчища варваров и метательные машины крестоносцев. Ныне город, как и вся Сирия, принадлежал египетскому султану Баркуку, а чуть к северу тянулись границы государства Османов. После поражения европейского войска при Никополе султан Баязид активно готовился к штурму Константинополя, повсюду, в границах сельджукской империи, стояли войска, отовсюду шли груженые караваны. Антиохия находилась в центре торговых путей из Египта в Малую Азию, в Иран, в Басру, в могучую империю Тимура.

Выполняя приказ эмира, Раничев честно добрался аж до самой Бурсы, где находился двор и штаб Баязида, и почти сразу чуть было не попался, попытавшись с ходу завербовать в осведомители одного подвыпившего каракулчи-лейтенанта. Каракулчи оказался гадом, каких, по мнению Раничева, нужно было душить еще в колыбели, – мало того что турок взял изрядное количество денег, так он еще и выдал Ивана нумджи – капитану телохранителей султана. Хорошо, осторожный Раничев не бросился на назначенную встречу сломя голову, а выждал, внимательно осматривая округу. И, вовремя завидев янычар, смылся, проползя на брюхе в вонючей болотной жиже, проклиная и гада-каракулчи, и янычар, и самого султана Баязида. Пришлось быстро свалить из Бурсы – столицы Османского бейлика – в соседнюю провинцию Эртен, затем – в Караман, а уж потом, когда посланные нумджи воины обложили его, как медведя в берлоге, бежать со всех ног в Сирию, находившуюся под властью мамлюкского властелина Египта. Тот хоть и был союзником Баязида, однако имел в Малой Азии свои интересы, частенько не совпадавшие с интересами турок.

Антиохию Раничев выбрал по нескольким причинам. Не только потому, что здесь должен был жить агент Каюма-ходжи – он так и не отыскался, видимо, уже умер. Во-первых, Антиохия – многолюдный город – тысяч тридцать там проживало, вполне можно спрятаться, тем более кого там только не было! Турки, арабы, евреи, греки, армяне, черкесы, итальянцы, французы, болгары… В общем – не перечесть. И большая часть этого людского моря – купцы, маркитанты, вербовщики работали на армию Баязида. Именно здесь оказалось возможным быстро и относительно безопасно собрать все необходимые сведения – это было во-вторых. В-третьих, здесь сходились караванные пути из Египта и далекого Магриба, а Раничев, выполняя приказ Тимура, решил не забывать и себя. Он хорошо запомнил рассказ авантюриста мулата Кара-Исфагана о «Детях Ваала» – странной секте, промышлявшей кровавыми оргиями в Тунисе и мечтавшей о возрождении славных времен Карфагена. Именно этой секте, по словам мулата, и был известен секрет перстня Тимура, который очень хотел узнать Раничев, пожалуй, даже больше, чем проникнуть во все тайны армии турок-османов. Османы – как они себя называли по имени первого, объединившего разрозненные племена, повелителя. Турки – это было сейчас презрительное слово.

Благополучно затерявшись среди многочисленного и многонационального населения Антиохии, Раничев на последние деньги снял верхний этаж в небольшом домишке, фасадом выходившем на речную гавань, и теперь, стоя на галерее, грустно – по причине отсутствия денег – смотрел вдаль, на развалины крепостной стены и темные воды реки с отражающимися в них звездами и луною. Где-то далеко справа угадывался мост, акведук и – еще дальше, за излучиной – христианское кладбище. В городе было много христиан и христианских храмов, начиная от давно разрушенного «Золотого дома» – блистательной восьмиугольной церкви на большом острове на середине реки – до действующих еще и поныне менее известных церквушек, из которых самым знаменитым был храм Святого Петра, расположенный напротив ворот, на главной улице города. Кроме церквей в Антиохии было много очень красивых мечетей, несколько синагог, бани, лавки, таверны и огромное количество развалин – начиная от древних, римских, и заканчивая тем, что осталось от штурма города крестоносным воинством в самом конце XI века. Независимое княжество антиохийское просуществовало недолго, будучи поглощенное мамлюками Египта.

В общем-то, Ивану нравился город, и не только из-за архитектурных памятников, в основном относимых к периоду поздней Римской империи и ранней Византии. Антиохия сама по себе была изумительно красива, сочетая в себе пышные архитектурные формы и девственную, почти не тронутую человеком природу – прямо в черте города можно было увидеть скалистые горные склоны с бурными прозрачными ручьями, пещеры, луга, дубовые, лавровые и оливковые рощицы, заросли жимолости и дрока. Да вот что далеко ходить, как раз сразу за оградой заднего двора дома, в котором пока проживал Раничев, начинался самый настоящий лес, тянувшийся почти на полквартала, почти что до самых ворот Святого Георгия. Неплохо было жить в Антиохии, даже несмотря на то что сейчас стояла уже глубокая осень, почти что зима, и температура окружающего воздуха, как примерно представлял Иван, опустилась до отметки плюс десять градусов Цельсия – страшный холод по здешним меркам.

Поежившись от ветра, Раничев ушел с галереи в дом и, тщательно прикрыв за собой дверь, улегся на ложе, кутаясь в толстое шерстяное одеяло. Конечно, можно было бы просить у хозяина дома жаровню – но только за отдельную плату. А платить не то чтобы не хотелось – уже и нечем было. Вот и попробуй тут порешай разведывательные задачи! Штирлиц или там Иоганн Вайс хоть жалованье получали в официальных структурах рейха, а тут как быть? Хорошо хоть эта придурочная негритянка Зейнаб теперь не сидит на шее. Слава богу, свалила-таки наконец в Египет. Интересно, зачем Тимур послал туда отравительницу? Хм… Зачем? Ясно зачем. Отравить кого-нибудь, может – даже самого султана, убийства послов не прощают. Ну Зейнаб в этом смысле кандидатура вполне подходящая, сказано отравить – отравит, терпения не занимать. Так что никак нельзя позавидовать теперь египетскому султану, никак… Ну черт с ними со всеми, и с Зейнаб, и с султаном… Как же теперь самому-то прожить? Прямо хоть воровать иди или на паперть – шутка, конечно. Однако тех денег, что уплачены за жилье, хватит еще всего-то на пять дней, и это еще если не питаться с хозяевами. А где тогда питаться? Ну на рынке, конечно, дешевле, особенно у речной гавани. До сих пор ходят суда к морю, перегружают с тяжелых нефов товары, везут в город. Сколько тут до моря, верст двадцать? Нет, кажется, еще ближе. Вот среди кого надо агентов искать – среди перевозчиков, уж эти-то все знают – что, да куда, да кому. Да и армия Баязида, кроме нескольких янычарских полков да конницы, в основном из наемников состоит, и кого там только нет – греки, армяне, черкесы, а в основном, конечно, европейцы – итальянцы из Неаполя, лангедокские французы, хорваты… Султан хоть и не христианин, но платит щедро, к тому ж турки в данный момент истории отличались значительной веротерпимостью, впрочем, как и монголы когда-то.

Раничев поворочался – как же, черт побери, быть-то? Вспомнить волшебные слова «Же не манж па сис жур, подайте бывшему депутату Государственной думы»? Подать-то подадут, да ведь местные нищие тут же набьют морду – конкуренты никому не нужны. Что ж придумать-то? Гребцом на барку наняться? А и прогуляться завтра же в гавань, посмотреть, что да как. Финансовый вопрос решить надо, и как можно быстрее. Тьфу ты… Вот ведь хоть и зашил серебро в пояс, так все зря – сбежавший в Эдессе слуга прихватил его с собой, гад, а Раничев спохватился уже слишком поздно, раззява такая. Теперь вот сиди, глотай слюни. Что он здесь сможет без денег? Ни поручение эмира выполнить, ни довести до конца собственные планы. Надо, надо раздобыть денег. А как бы поступил на его месте какой-нибудь нелегал из известных фильмов, например Штирлиц. Ну тут ясно – занял бы у Шелленберга или, еще лучше, у «папаши» Мюллера, потом бы повинился, сказал, что проигрался на скачках, долг-то ему, конечно, не списали бы, но, по крайней мере, уж подождали бы… до победы Советской армии, ха-ха-ха! Иоганн Вайс, он же Алексей Белов? Тоже мог бы занять… Хотя нет, по фильму – он же автомеханик классный, ну тогда вообще разговора нет. Жаль вот, здесь, в Антиохии, нечего ремонтировать. Так, эти не подойдут – не тот опыт. Не подойдет и адъютант его превосходительства капитан Кольцов – белый офицер деньги не будет зарабатывать принципиально! А вот, к примеру, Ладейников, из фильма «Мертвый сезон»… Он чем там промышлял? Ага, игровыми автоматами. У церкви еще их хотел поставить, аферист… Вот-вот… уже близко… Какая-нибудь изящная афера в духе Остапа Бендера… Есть, есть наметки… тут же османских снабженцев полно…

Поразмышляв еще часа два, Иван широко улыбнулся, похвалил сам себя: «Ай да Раничев, ай да щучий сын!» – и, закутавшись в одеяло, крепко проспал до утра.

Утром, солнечным – бывало здесь и такое – ноябрьским утром, натянув сапоги и накинув поверх кафтана длинный, бесформенный, по местной моде, плащ, быстро направился в сторону речной гавани и рынка. Несмотря на сияющее в голубом небе солнце было не очень-то жарко – с Сильпийских гор дул холодный ветер, заставляя прохожих поплотнее заворачиваться в шерстяные накидки. Пройдя мимо живописных римских терм, Иван свернул к городским воротам и обрывистым берегом ручья спустился к рынку – бывшей эллинистической агоре – главной площади города. Тут уже бушевала стихия – средневековые люди, вне зависимости, где они жили, в большинстве своем поднимались рано и так же рано ложились – электричества и телевизоров не было, а жечь долго свечи – себе дороже. По всей прилегающей к реке площади разносился разноголосый гул – похоже, тут можно было купить все: светловолосых славянских рабов, черных девушек Ифрикии, египетские камеи и бусы, анатолийские шерстяные ткани, дамасские мечи, золотую посуду Багдада, пурпурную ткань, по высокой цене повсеместно предлагаемую местными купцами. Ивану нужно было что-нибудь такое… этакое… он пока и сам не знал что и поэтому пристально вглядывался в прилавки… Мечи, сабли, доспехи… очень неплохие, но пока не нужно… халаты и прочее одеяние, яркое, праздничное, украшенное драгоценными камнями… вот это бы нужно, да не хватит денег… О! Пояса! Торговец, похоже, турок. Откуда ты, уважаемый? Из Измира? Точно турок. А турки принципиально не торгуются, считают это дело низким… Да-да, господин хотел бы приобрести пояс. Сколько стоит вон тот? Однако дорого… А вот этот, синий? Угу… А бляшки на нем золотые? Медные… Понятно, оттого и цена… Что? Если почистить песком, не отличишь от золотых? Так это же низкий сорт, нечистая работа! Хотя… чего уж тут раздумывать, так и быть, давай… Не скажешь ли, где я могу купить чернильницу и перо? У хромого Мустафы? А где это? Лавка напротив последнего причала? Это где разгружается во-он то длинное судно? Понял, удачной торговли!

Услыхав звон медных колокольчиков водоноса, Раничев обернулся, подозвал усатого мужика с большим медным кувшином за спиной, протянул монетку. Водонос, с полной затаенного достоинства улыбкой, нацедил воду в высокий стаканчик. Иван с наслаждением выпил и, подумав, купил еще. Второй стакан уже пил медленно, словно бы с неохотой. Водонос тем временем повернулся к следующему клиенту.

– Господин, – услышал вдруг Раничев жалобный голос. Обернулся – худой, лет четырнадцати на вид, парень, в грязной короткой тунике, босой, с покрытыми коростой коленками. – Господин не оставит хотя бы глоточек? – приложив руки к груди, взмолился попрошайка, длинные темные волосы его лохматил налетевший ветер. Странно, обычно тут стригутся коротко.

– На, – не допив, без лишних слов Иван протянул мальчишке остатки воды. – Какой ты веры, парень?

– Христианин.

– Помолишься за меня на паперти Святого Петра.

– А за кого молиться-то? – благодарно кивнув, поднял карие глаза пацан.

– За Ивана, – обернулся, уходя, Раничев и, вздохнув, повторил: – За Ивана и за Евдокию.

Отыскав лавку хромого Мустафы, Раничев потянулся к кошелю… Ага! Разрезан! Наверное, тот самый длинноволосый парень. Нельзя быть таким сердобольным… Это не он там прижался в угол? Да и пес с ним. Иван усмехнулся, он уже давно, отправляясь на рынок, клал в кошель лишь одну медную мелочь, деньги посолиднее – динары, дирхемы, дукаты – прятал в специально пришитый к внутренней стороне кафтана карман, да еще и застегивал булавкой – поди, укради!

Выбрав в лавке несколько разноцветных павлиньих перьев и изящную чернильницу из тщательно отполированной яшмы с золотою цепочкою, Раничев прицепил все это к новому поясу так, чтоб хорошо было видно, и, выйдя на улицу, в задумчивости остановился. Требующаяся для задуманного дела экипировка была бы неполной без лошади или хотя бы осла. Ведь не ходит же пешком солидный османский чиновник-ага? Оглядываясь по сторонам, Иван словно бы желал увидеть на одной из лавок вывеску типа: «Прокат лошадей. Дешево. По будним дням – скидки». Однако, таковой не увидев, вздохнул…

– Господин не желает нанять слугу? – вкрадчиво осведомились сзади. Раничев оглянулся – тот самый парень, что шел за ним с рынка.

– Слугу? – задумчиво переспросил Иван. А ведь неплохая идея… Раз нет лошади, то…

– Если только в долг, – неожиданно хлопнув парня по плечу, громко произнес он. – И сначала верни медяхи…

– Какие медяхи?

– Такие. Из моего кошелька. Скажешь, не ты разрезал? – Раничев быстрым движением крепко схватил собеседника за руку.

– Пощади, господин! – в испуге залепетал тот. – Я тебе все верну, все, клянусь Святым Петром, только не надо звать стражников. – Парень замотал головой, в левом ухе его блеснула дешевая бронзовая серьга, а вместо правого… вместо правого уха торчал безобразный обрубок!

– Да не вырывайся ты, – скривил губы Иван. – Ты что, раздумал наниматься ко мне в слуги?

– Так ты, господин… – В карих глазах парня вдруг вспыхнула надежда.

– Меньше текста, – прервал его Раничев. – Лучше ответь на пару вопросов. Первый – на каких языках ты говоришь?

– Как ты видишь, хорошо знаю речь турок, еще говорю и пишу по-арабски, знаю иудейский и греческий, только писать на них не умею.

– Хорошо. – Иван удовлетворенно кивнул. – Теперь второй вопрос, он же и последний – кто тебе оторвал ухо? Да не нужна мне мелочь, пошутил я. Оставь себе… в счет оплаты. Ну?

– Султанский палач, – неожиданно улыбнулся пацан. – Ну я сам виноват – слишком уж неудачно продался в рабство.

– Это как? – заинтересовался Раничев.

– Да так. – Парень пожал худыми плечами. – Я ж сирота, из милетских греков – деревню мою разорили турки, вот я и подался сюда, в Антиохию, к родичам, ну да те уже давно, как оказалось, померли. Деваться некуда, ночевал на рынке да под мостом, присмотрелся к местным парням, как те купцов обманывают. Продают друг друга якобы в рабство, затем сбегают. Вот и я так попробовал. Два раза удачно прошло – деньги мы с Арсеном, напарником моим, поделили, ну а на третий раз попались оба… Меня сразу схватили, а Арсен – бежать, вот его на бегу стрелой и пронзили стражники. Прямо в сердце попали, так он, бедняга, не мучился… А мне вот… – Пацан показал на отрубленное ухо. – И это еще легко отделался.

– Да уж, – махнул рукой Раничев. – А звать-то тебя как?

– Георгиос.

– Вот что, Жора. Похоже, ты мне подходишь. Но – беру тебя с испытательным сроком, и знай – неудачники мне не нужны. Будешь исполнять все, что скажу, в деньгах не обижу… И еще… – Иван внимательно осмотрел парня. – Слишком уж ты грязен. Так не годится! Что про меня люди подумают?

– Я могу в баню…

– Вот-вот, в баню… – Раничев посмотрел на солнце. – До полудня успеешь?

– Запросто, – заверил Георгиос. – Тут недалеко и дешево. Моих… вернее – твоих… – он потупился, – медях хватит.

– Ну, вперед, – улыбнулся Иван. – Встречаемся у моста.

Новоявленный слуга понесся по улице рысью, а Раничев снова свернул к рынку, неспешно, как и подобает солидному человеку, прохаживаясь вдоль рядов вполне с определенной целью. Ивана не интересовали ни оружие, ни дорогие ткани, ни, уж тем более, рабы, нет… совсем не это выискивал он взглядом. Атлас, парча, золотая посуда – не то, не то, изящные, как молодые косули, амфоры, вместительные пифосы, глиняные расписные горшки… не то, но уже, кажется, ближе… Ага! Медные и бронзовые котлы на треногах – во-он торгует ими чернобородый сириец на самом краю рынка. Стоит себе скромненько – видно, мало что продал. Да и не так и много у него товара… а это плохо! Подойдя ближе, Раничев справился о цене.

– Пять дирхемов за штуку? Не смеши моего ишака!

– Могу немного скинуть, только из уважения к тебе, дорогой!

– Сколько это – «немного»?

– Целый дирхем.

– Ха! Ищи кого поглупее…

– Постой, постой, уважаемый… не торопись. Взгляни, какой хороший товар!

– Два дирхема.

– Уважаемый, побойся Аллаха!

– И это только в том случае, если у тебя найдется сотня таких. – Взяв котелок в руки, Иван щелкнул ногтем по его золотистому боку.

– Сотня?!

– Что, нет? – Раничев презрительно посмотрел на торговца.

Тот мелко затрясся:

– Подожди, подожди, уважаемый, сейчас обо всем договоримся!

– Что ж, – улыбнулся Иван. – За тем я сюда и пришел.

Пошептавшись с купцом, Раничев быстро пошел к мосту, где его уже ждал слуга Георгиос – чистенький, причесанный, в новой синей, с узорами, тунике, скромной, но вполне приличной, и в башмаках тонкой лошадиной кожи.

– Что, в бане уже и одежку с обувью продают? – удивился Иван.

Георгиос усмехнулся:

– Ротозеев хватает.

– Однако. – Раничев покачал головой. – Эдак тебе скоро и второе ухо оттяпают. Зачем мне слуга без ушей? Ладно, не дуйся. Скажи лучше, та барка, на которой приплыл за припасами османский кызбаши, надеюсь, еще не ушла?

– Да и не уйдет пока, – пожал плечами слуга.

– А где мне отыскать кызбаши?

– Как обычно, во-он там, за мостом, в таверне дядюшки Мисаила.

– Отлично! – потер руки Иван. – Однако же поспешим. На ходу тебе расскажу, что делать… Слушай внимательно и запоминай, второй раз повторять не буду.

Раничев вошел в таверну дядюшки Мисаила, громко отдавая распоряжения почтительно поспешавшему сзади слуге.

– Купишь новых тарелок, тех, золотых, про которые я тебе говорил, старые, серебряные, можно уже и выкинуть… Или нет, буду кормить из них собак… Да, и не забудь про парчу… Постелю на лавки. Все, пошел.

Слуга низехонько поклонился.

– И присмотри за моим хеджазцем…

При этих словах многие посетители таверны обернулись на Раничева. На Востоке всегда ценили лошадей, а арабские скакуны из Хеджаха считались самыми красивыми и дорогими, скажем, как автомобиль представительского класса.

Осмотревшись, Раничев заметил сидевшего у окна кызбаши – усатого пухлощекого толстяка с помятым лицом сластолюбца. Синий, с деревянными пуговицами, кафтан его явно был уже далеко не первой молодости, в глазах, мельком пробежавшихся по новому посетителю таверны, вспыхнула на миг зависть.

Проходя мимо кызбаши, Раничев нарочно отстегнул цепочку чернильницы, и та с громким стуком покатилась по полу.

– Эй, уважаемый, – подняв голову, закричал турок. – Не твоя ли вещица лежит у моих ног?

Раничев обернулся:

– Ах да! Моя. И как это я не заметил? От всей души благодарю тебя, благороднейший и учтивейший человек, не знаю, как твое славное имя, если б не ты…

– Меня зовут Кузрат Нымысы, – кызбаши прервал излияния Раничева. – Если хочешь отблагодарить меня – угости вином.

– О, вот поистине, я и сам бы хотел, да не осмелился отвлечь такого важного и благородного господина, сразу видно, всего погруженного в непростые дела.

– Ничего, ничего, – польщенно засмеялся турок. – Дела подождут… Ты, видно, человек ученый? – Он кивнул на перо и чернильницу.

– Что вся ученость перед сокровенными знаниями Пророка? – присаживаясь рядом, покачал головой Иван. – От моей учености кругом идет голова – наш мулла дал мне фетву – и врач прописал вино в целях поправки здоровья, хоть и запретил Аллах правоверным пить сок виноградной лозы.

– А тут у них и ягодное вино есть, – осторожно заметил турок. – Ну, за великого султана Баязида! – Он поднял принесенный служкой кубок.

– Поистине, он велик! – растянул губы в улыбке Иван. – Так побить кяфиров у Никополя – всех лучших рыцарей, ха-ха! Неверные не скоро оправятся от такого разгрома.

– И не говори, – громко расхохотался Кузрат Нымысы. – Ты знаешь, я и сам два года назад был под стенами Никеболу, – похвастался он. – Поистине, это был проклятый для неверных день. А теперь… – Турок ухмыльнулся и зашептал: – Теперь великий султан захватит надменную столицу руми!

– Град Константина! – Раничев всплеснул руками. – За это надо обязательно выпить! Эй, хозяин, а ну-ка еще вина! – Не считая, он швырнул подлетевшему служке все оставшиеся монеты.

– Конечно, выпьем… – мотнул головой кызбаши. – Ты, я вижу, человек непростой, а?

– Ну да, – скромно согласился Иван. – Тружусь при дворе наместника, и ты знаешь, уважаемый Кузрат, так много всего приходится делать – просто раскалывается голова. Впрочем, я тебе уже жаловался… да вот хоть вчера: из Эдессы привезли партию походных котлов – а у нас уже есть. Куда теперь их девать – ума не приложу. Хоть выкидывай… А продать на рынке не могу – котлы-то не мои, а, считай, самого султана. Тут и головы можно лишиться.

– Ну да, – понимающе кивнул турок и о чем-то напряженно задумался.

– Вот бы сбагрить их какому купцу, чтоб все разом, я б и цены настоящей не взял, всего-то по три серебряхи за штуку…

– По три, говоришь? – Кызбаши вдруг поднялся на ноги. – Я сейчас отлучусь ненадолго, а ты меня дождись, обязательно. Да я и недолго.

Выйдя из таверны на улицу, турок немедленно подозвал ждущих у моста слуг:

– Вот что, парни. Немедленно летите на рынок – узнайте, кто торгует котлами, и выспросите цену. И – стрелою ко мне. Ясно?

Слуги поклонились и тут же понеслись к рынку…

– Двенадцать акче! – твердо заявил им сириец. – Двенадцать и ни одним сребреником меньше.

Слуги не торговались, а сразу ушли.

– Я все сделал правильно, Георгиос? – Торговец обернулся к раничевскому слуге.

– Все так, уважаемый, – со смехом кивнул он. – Хозяин будет доволен.

– Двенадцать акче? – Кузрат Нымысы вытянул в трубочку губы. – У-у-у… Значит, если с торговлей, истинная цена – четыре. А мамлюк просит три… Так-так…

Вновь войдя в таверну, он потер руки.

– Пожалуй, я приму твое предложение, почтеннейший господин! – радостно сказал он. – Мои повозки готовы.

– Ну вот и славно! – улыбнулся Иван. – Сейчас же пошлю слугу проследить за отгрузкой.

– Да, вот еще что, – оглянувшись по сторонам, турок понизил голос. – Ты не мог бы, уважаемый, громко говорить при моих слугах и воинах не о сотне, а о двух сотнях котлов?

Раничев сделал вид, что ничего не понял:

– Так ты хочешь купить две сотни?

– Да нет, – досадливо махнул рукой кызбаши. – Сотню я у тебя возьму, а другую сотню – как бы возьму.

– А, понял, – засмеялся Иван. – Так бы сразу и говорил. А вообще сколько нужно котлов, скажем, для тех воинов, что стоят под Эдессой?

– Да где-то в районе тысячи…

– А тем, что у Бурсы?

– В семь раз больше… Думаешь еще продать мне котлов? – Кызбаши шутливо погрозил Раничеву пальцем. – Хитрый!

– Да ладно, – отмахнулся Иван. – Хитрые во дворцах шербет пьют под песни наложниц, а мы с тобой тут, в делах погрязши.

– И не говори, – покачал головой турок. – А знаешь, ежели у тебя случайно найдутся какие-нибудь ненужные наложницы… ну вот, как котлы… ты…

– Сделаем, – улыбнувшись, заверил нового знакомца Иван.

Когда они вышли из таверны, как раз подоспели возы с котлами.

– Ага! – Кызбаши потер руки. – Все здесь, все три сотни… Пойдем, получишь свои деньги. Все почестному, я не какой-нибудь там прохиндей!

Они поднялись на охраняемую воинами барку – широкую посудину с плотным дном и устроенной на корме каютой, тоже охраняемой. В каюте турок отпер большим ключом сундук с серебряными монетами – акче. Долго и старательно отсчитал три сотни – на несколько кожаных мешков, хоть и небольших, но все же… Хотя не так-то и много они весили. По весу акче не слишком-то отличались от ордынских дирхемов – грамма полтора, вряд ли больше.

Когда Раничев с деньгами спустился с барки на набережную, уже стемнело, из собравшихся над рекой густо-синих туч уныло накрапывал дождик. Рыночные торговцы собирали товар, грузили на возы, запирали лавки. Иван прибавил шагу… Вот и самый край площади. Однако где же сириец?

– Тут я, тут! – выбежав из-под полуразрушенной арки, радостно замахал руками купец.

– Получи свои две сотни! – помахал в ответ Раничев. – Надеюсь, мой залог не пострадал?

– Да нет, – засмеялся купец. – Что с ним сделается? Эй, Георгиос, выходи!

Из подворотни, в сопровождении слуг и родных сирийца, вышел улыбающийся грек:

– Ну наконец-то, хозяин! А то я уж думал всю жизнь провести в рабстве у этого старикана.

– Ну вот. – Придя домой, Раничев высыпал серебро на ковер. – Полдня работы – и вот она, честная сотня. И заметь, Жора, все стороны остались жутко довольны! Кроме того… впрочем, это тебе знать вовсе не обязательно… Спать будешь тут, на коврике. И смотри – завтра поднимемся рано.

– Как скажешь, хозяин, – доедая лепешку с мясом, довольно кивнул слуга.

Он тут же и уснул, едва прилег на ковер. Раничев еще походил по комнате, потом, взглянув на беспокойно спящего слугу, уселся на ложе, придвинув поближе светильник. Разложил на маленьком столике чернила и перья…

Итак… Кузрат Нымысы – начальник снабжения той части османской армии, что стоит недалеко от Антиохии, под Эдессой. Падок на лесть, взяточник и аферист. Это хорошо, из него можно и в дальнейшем тянуть сведения. Что же мы пока имеем? А ни больше ни меньше как точный состав армии под Эдессой и в Бурсе! Сколько котлов потребовалось бы в Эдессу – тысяча, как сказал кызбаши. Считай, котел на одно копье, а в копье – шесть человек… или – семь? Нет, турок говорил – шесть. Тысяча на шесть – шесть тысяч воинов. И в Бурсе – примерно в семь раз больше – значит, около сорока тысяч. Можно отправлять первое донесение, товарищ шпион!

– Не думай о секундах свысока… – замычал Иван, зашифровывая сведения на маленьком листке тонкой самаркандской бумаги. Записав, засунул бумагу в кувшин с узким горлом, старательно законопатил. Теперь осталось лишь переправить его на любое, идущее в Кафу, судно. А там уж встретят… – Пройдут года, и сам поймешь, наверное… Ну, в общем, начальный капитал есть. Пусть не большой, но все же… Теперь его увеличить, прикупить какое-нибудь надежное дело и… и подобрать верных людей. Впрочем, зачем их подбирать? – Раничев с усмешкой взглянул на спящего Георгиоса. – Мгновения, мгновения…

Глава 8

Декабрь 1398 г. Антиохия. Таверна «Четыре слона»

Не позор и не грех – в харабат забрести.

Благородство и мудрость у пьяниц в чести.

Омар Хайям

…мгновения.

– Старик Авлиадис продает свою корчму. Дешево, – поднявшись в комнату и кланяясь, сообщил Георгиос.

Оторвавшись от записей, Раничев бросил на него недоумевающий взгляд.

– Какой еще старик? Какую корчму?

– Ну ты же сам велел присмотреть что-нибудь подобное, господин! – обиженно фыркнул слуга. – Вот я и присмотрел.

Иван улыбнулся, вспомнив, что и в самом деле недавно просил об этом парня. Заниматься посредническими аферами и впредь было бы не слишком умно – по городу быстро бы поползли слухи. Нет, нужно было бы что-то иное, вполне легальное, дававшее надежную крышу над головой и какую-никакую прибыль.

– Честно сказать, не слишком-то много дохода дает эта корчма, – присаживаясь на ковер, скривил губы слуга. – Да оно и понятно – у рынка находится, а там таких заведений до черта!

– Не чертыхайся, – наставительно произнес Иван, и Георгиос быстро перекрестился.

– У рынка, говоришь? – Раничев почесал бороду.

– Ну да, рядом с мостом.

– А, знаю… Небольшая такая, там вывеска еще в виде кружки.

– Там почти у всех такие вывески. – Георгиос почему-то вздохнул.

– Потому и прогорел дед, – убирая со столика бумаги, заметил Иван. – И сколько он за нее хочет?

– Не спрашивал точно, но знаю, что очень дешево. Вместе с печью, посудой, кружками… Сам-то Авлиадис собрался наконец в монастырь. Он давно собирался, грешил, говорит, всю жизнь, так хоть напоследок поживу в мире с Господом. Вот и продает, а вырученные деньги отдаст в храм Святого Петра, чтоб потратили их на какое-нибудь богоугодное дело.

– Вот что, Георгий. – Немного подумав, Раничев поднялся с ложа. – Давай беги к этому Руссосу…

– К Авлиадису, господин.

– Ну да, к Авлиадису… Скажи, пусть подождет пару дней, скорее всего – купим.

Георгиос возмущенно хлопнул глазами:

– Так прогорим же, господин мой!

– Авось, и не прогорим, – засмеялся Иван, стараясь не спугнуть внезапно возникшую в мозгу идею.

* * *

Так и было куплено заведение старого грека. Дешево, очень дешево, все равно как старая, годная только на разборку, машина.

– Да-а-а… – только и смог произнести молодой раничевский слуга, оглядывая покрытые плесенью стены. Маленькое – три на четыре сажени – помещение освещалось лишь одной сальной свечкой, узкие оконца почти не пропускали дневной свет, внутренний дворик – тоже не очень большой – был забросан разным ненужным хламом – прохудившимися кувшинами, разбитой посудой, вконец истрепавшейся от старости одеждой.

– Ничего, – осмотревшись, Иван азартно потер руки. – У Бендера был «Клуб четырех коней», а у нас будет – «Харчевня четырех слонов». Или нет, не так… Лучше – таверна «Четыре слона»… Да, так лучше. Жора, в городе любят играть в шахматы?

– Конечно, господин. Я бы и сам не прочь сыграть.

– Ага! Вот мы и организуем им здесь все виды шахматных удовольствий. Доски, фигурки, легкое вино, для правоверных – шербет… Слушай, выкини ты куда подальше эту сальную свечку! К нам же ни один мусульманин не зайдет… Да не спеши, сперва сбегай, купи нормальный светильник… да не один… вот тебе серебро. – Раничев отсчитал монеты. – Лепешки умеешь печь?

– Обижаешь, мой господин!

– Тогда сегодня наведешь тут порядок… а завтра будем звать посетителей. Устроим, так сказать, презентацию… деньги пока есть.

– Чего устроим? – обернувшись, переспросил Георгиос.

– А, не вникай. – Иван со смехом махнул рукою. – Чую, не все ты понимаешь, что я говорю.

Слуга приложил руку к сердцу:

– Иной раз так мудрено тебя понять, хозяин, что не знаешь, что и делать.

– Переспроси, ежели непонятно, – наставительно посоветовал Раничев. – Ну чего встал? Иди.

Задумчиво походив из угла в угол, Иван дождался возвращения слуги и, отдав необходимые распоряжения, направился обратно домой, но не напрямик, а кругом – мимо моста, мимо римских развалин, вдоль по многолюдной, украшенной колоннами улице, тянувшейся мимо церкви святого Петра к воротам святого Георгия. Вдали, за мостом, синел купол мечети, рядом с которой, словно вышки сотовой связи, торчали два минарета. Раничев нарочно пошел людной дорогою – по пути хорошо думалось. Налетевший с моря ветер разогнал дождевые тучи, и под ласковыми лучами солнца стало довольно тепло, особенно в накинутом поверх обычной одежды плаще из тонкой шерсти. Иван расслабленно придержал шаг, любуясь, как лучи солнца отражаются в золоченом куполе храма, улыбнулся и, перекрестившись, зашагал дальше. Думал, кого бы пригласить на презентацию? Из влиятельных людей, конечно – купца Веладиса с компаньоном, начальника городской стражи Карзума-ичижи с десятниками, златокузнеца Самуила Вирдуза, банщика Абду-Саида, еще нескольких знакомых торговцев из тех, у которых лавки на старом рынке. Пригласить, хорошо встретить, приготовить шахматные доски с фигурами… Тишина, покой, вежливая обслуга. Не какой-нибудь там вертеп – солидное заведение, куда не стыдно прийти и самому муфтию, и настоятелю храма Святого Петра, и раввину. Пища кошерная – о том тоже все, кому надо, знать будут. Так и раскрутится заведение, не развратом каким-нибудь, упаси боже, а кротостью да тишиною. А разве может что быть лучше в разноязыком разноплеменном море? Сейчас еще ладно, зима, а весна настанет? Куда от шума деться? А вот сюда – в таверну «Четыре слона»… Хорошая задумка, дай Бог, сладится. Только вот… Только вот, наверное, компании гостей все ж таки не стоит смешивать. А то, не дай Господи, и до взаимных оскорблений дойдет. Нет, все же по-разному надо: Самуила Вирдуза с ювелирами пригласить утром, греческих и армянских купцов – днем, а уж начальника стражи Карзума-ичижи с десятниками – вечером. Как бы вот только не упиться с ними со всеми. Риск, однако…

Невзирая на все опасения, презентация, если так можно обозвать скромное открытие таверны, прошла просто отлично, если не считать несколько побитой подгулявшими гостями посуды. Ну и черт с ней – на счастье!

– Хорошо у тебя здесь, Ибан, – икая от выпитого, пьяно шептал начальник стражи Карзум – рыжеусый здоровяк в светло-зеленом тюрбане, в ярком плаще и с прицепленной к золоченому поясу саблей. – Хорошо… Спокойно так, тихо. А песни мы лихо пели! И еще не раз споем, верно?

– А как же, почтеннейший Карзум-ичижи! – весело поддержал гостя Раничев. – Думаю, что еще не раз.

– Только бы поскорей уехал проклятый старик Шараф, посланец управляющего делами султана, да продлит Аллах его годы… не Шарафа годы продлит, султана. А Шарафа путь утащит Иблис!

– Что, такой вредный старик?

– Вреднющий! Везде нос свой сует да чужие деньги считает.

– Вот как, значит…

Иван на всякий случай запомнил имя. Дай Бог не встретиться!

Дни текли своим чередом, завораживая обыденностью, приходилось все больше отвлекаться на хозяйственные дела – таверна хоть и приносила прибыль, но совсем небольшую, а ведь нужно было еще платить агентам – грузчикам, лоцманам, банщикам. Довольно быстро Раничев собрал недурную сеть, здесь это было несложно сделать, горожане хоть и терпели мамлюков, но не очень-то любили турок, все чаще посматривающих на Антиохию алчным хозяйским глазом. И, чтобы насолить османам, горожане были готовы на многое. Однако следовало быть осторожным – египетский султан Баркук был правителем хитрым и умным и наверняка держал в городе людей, исполнявших при нем те же функции, что и сам Иван при Тимуре. Одним из таких, вероятно, и был присланный старик Шараф, Шараф ас-Сафат – так звучало его имя, о чем Раничеву поведал один из давно прикормленных лоцманов. Старясь усилить конспирацию, Иван встречался с агентами как можно реже – в случае важных известий они теперь сами приходили в таверну, правда, никак не могли определить сами – какая весть важная, а какая – нет. Вот и шлялись почем зря, хотя, может, таверна их и сама по себе привлекала недурным вином и вкусными недорогими лепешками, кои самолично испекал Георгиос, будучи при Раничеве одновременно и слугой и компаньоном. Ближе к весне Иван планировал надстроить над корчмою второй этаж и переселиться сюда совсем. Ну пока нужно было подкопить денег… Можно было, правда, и сейчас уже ночевать в самой таверне – но уж больно холодно там было ночью, а выкладывать очаг – места мало, да и не нужен он там – скоро весна.

Как-то в один из длинных тягуче дождливых дней Раничев как обычно сидел в таверне с редкими посетителями. Во внутреннем дворике хлопотал у печи Георгиос – пек лепешки для последних клиентов. На город уже накатывался вечер, синий, сырой и тихий, как частенько бывает зимою, прохожих было мало, и рыночные торговцы, свернув свой товар, покидали пропитанную дождем торговую площадь. Иван потянулся, поежился – все ж таки было довольно сыро – и даже не заметил, когда именно в таверну зашли несколько человек – длинный тощий старик с желчным взглядом и его свита.

– Шахматы? – взглянув на клетчатый столик, нехорошо усмехнулся старец – морщинистое вытянутое лицо его чем-то напоминала морду шакала. – Что ж, сыграем, майхонщик!

– Боюсь, я слишком слабый игрок, чтобы быть достойным соперником столь важного господина, – вежливо отозвался Иван. – Вот мой компаньон… Сейчас я его кликну… – Выглянув во двор, он позвал Георгиоса, сам же, скромно встав в уголке, принялся внимательно следить за партией.

Впрочем, Раничев скоро отвлекся от хода игры – на огонек заглянул начальник стражи Карзум. Именно что заглянул и тут же убрался обратно на улицу, едва только увидел погруженного в шахматную партию старика.

– Шараф ас-Сафат, – дрожа, вымолвил он. – Ох, боюсь, не зря он заглянул в твое заведение, Ибан!

– Что, вы наконец усилили стражу? – провожая его, словно бы просто так поинтересовался Раничев.

– Да нет, – покачал головою Карзум. – На башне Двух Сестер так и не хватает второго воина да нескольких – во внутренней крепости. Зато скоро установим там пушки! Две вот-вот должны привезти на днях из Александрии, ужасное оружие, Ибан, словно рык ифрита!

– Да-а, – кивнул Раничев. – Так ты говоришь, этот старик Шараф может наделать нам бед?

– Не то слово!

Пожав плечами, Иван простился с Карзумом и повернул обратно к таверне. Дождь между тем все усиливался, капли все сильней и сильней стучали по брусчатке, падали на головы редких пробегавших прохожих. Темно-зеленые, почти что черные тучи заволокли небо, сделалось необычайно темно, словно бы в преддверии ада, ломая ветки деревьев, задул ветер, бросив на улицы и стены мутные потоки ливня. По сточным канавам, по акведуку, по самим улицам побежали бурные коричневые ручьи, задрожали во дворах быстро накапливающиеся лужи. А когда Раничев вбежал в таверну, там был настоящий потоп! Желчный старик Шараф ас-Сафат уже ушел со всей своей свитой, а взмокший от напряжения Георгиос пытался в одиночку бороться со стихией, вычерпывая воду медным тазиком, в который обычно складывал только что выпеченные лепешки. Мокрый, смешной, тощий, он напоминал взъерошенного воробья.

– Ну хватит валять дурака, – махнул рукой Раничев. – Бросай таз и запирай дверь. Думаю, сегодня тебе вряд ли придется ночевать здесь.

– Да, пожалуй, – сбрасывая со лба мокрые волосы, улыбнулся юноша. – Думаю, мы и вдвоем не справимся здесь… Кстати, этот чертов старик все время выспрашивал о тебе.

– Обо мне? – удивился Иван. – И что?

– Я отвечал уклончиво, как ты и учил: дескать, хозяин родом из Смирны… Измира, как зовут этот город турки.

– О чем еще допытывался старик?

– Хотел узнать, на какие деньги мы приобрели эту таверну… а в конце партии, которую я ему проиграл, возгордился и предложил платить мне за то, чтобы я докладывал ему о тебе и вообще о всех подозрительных типах.

– Ты, конечно же, согласился?

– А как же? Что я, дурной, от денег отказываться?

Георгиос взглянул на Ивана, и они неожиданно рассмеялись разом, стоя по колено в мутной, холодной и грязной жиже…

Уже у себя, на втором этаже выходящего окнами на реку дома, выпив подогретого вина, они стали укладываться спать, под стук непрекращающегося дождя и вой ветра. Георгиос, как всегда, улегся у порога, завернувшись в старое одеяло, Иван же, дождавшись, пока парень уснет, вытащил из снятого пояса кусочки пергамента и бумаги с записями. Как сказал вчера Бахтияр-лоцман, в устье Оронта пережидала бурю шебека, следовавшая с Кипра в Кафу с грузом меди. Грех было не воспользоваться таким удобным случаем. Тамербек должен знать, что его Всевидящее Око – Иван Петрович Раничев – не спит, а честно исполняет порученное ему дело. Да, эмир должен всегда об этом помнить… и соответствующим образом относиться к Евдоксе… Хотя сейчас Тимур, вероятно, уже на подходе к Дели, а все тайные дела, вероятно, единолично решает большеголовый визирь Каим-ходжа. Что ж, если так, Евдоксе беспокоиться нечего: Каим-ходжа – человек умный и совсем не похож на мусульманских фанатиков, каким почему-то любит прикидываться эмир, будто никому не понятно, что Яса Чингисхана для него значит куда больше, чем все изречения Корана!

Да, завтра, если утихнет буря, надо немедленно плыть к морю с лоцманом Бахтияром. Иван еще раз перечитал бумаги… и вдруг поднял глаза, увидев устремленный на него взгляд слуги.

– Что, не спится? – усмехнулся Иван.

– Ты зря не доверяешь мне, господин. – Сев на ковре, Георгиос подтянул к груди колени. – Поверь, я ненавижу турок гораздо больше тебя! Ведь это по их милости я потерял родителей и чуть было не оказался в рабстве.

Раничев потянулся и, зевнув, спросил:

– А что такое я должен доверять тебе, Георгий? Цены на вино в подвале старого Баймурада?

– Ты знаешь, о чем я, Иоанн, – тихо ответил слуга. – Ты думаешь, я слепой и ничего не вижу? Как ты встречаешься то с одним, то с другим, что-то выспрашиваешь, потом обязательно записываешь, видимо, чтоб не забыть, ночью перечитываешь, сортируешь… Сказать тебе – кто ты?

– Дядя Паша, вы шпион? – неожиданно засмеялся Раничев. – Что ж, следовало ожидать. Видишь ли, Жора… как бы тебе это сказать?

– А никак не говори, господин. – Георгиос улыбнулся. – Я и так все понимаю. И готов помогать тебе в твоем деле! К тому ж, хочу повиниться, я солгал тебе – я вовсе не грек, а серб! Мой батюшка Драга Георгиос погиб на Косовом поле, когда мне было три года, а я… – Он вдруг с горечью махнул рукой и заплакал. – Я так и не смог отомстить, и даже ты не хочешь мне верить…

– Ладно, парень. – Подойдя ближе, Иван уселся на ковер рядом. – Придется тебе поверить… тем более все равно рано или поздно пришлось бы…

– Я готов делать все, что ты скажешь! – встрепенулся Георгиос. – И готов – принять смерть от мечей янычар или мамлюкских пыток!

– Принять смерть мы всегда успеем. – Раничев зябко поежился. – Ну, коли назвался груздем, слушай… Да, не подогреть ли нам еще вина?

Утром дождь прекратился, и Иван уже с самой рани был у реки, дожидаясь лоцмана Бахтияра. Тот – молодой кудрявый парень в короткой шерстяной куртке и узких, по итальянской моде, штанах – появился вовремя и, поздоровавшись с Раничевым, кивнул на уже готовую к походу барку.

– Надеюсь, шебека из Крита еще не отправилась в море, – посмотрев на светлеющее небо, озаботился вдруг Иван.

– Не переживай, друже… Смотри-ка, какая-то посудина уже отправилась в устье впереди нас. – Лоцман кивнул на узкую шестивесельную лодку, только что отплывшую от причала и быстро набиравшую ход. Кто сидел в ней – было не разобрать.

– Наверное, какие-нибудь купцы, – предположил Раничев.

– Наверное. – Бахтияр, кивнув, крикнул помощникам, чтоб поворачивались быстрее. Отвалив наконец от берега, барка медленно поплыла вниз по реке.

Они успели вовремя – шебека «Лисий хвост» – узкое парусно-гребное судно, принадлежащее генуэзскому купцу Энрико Кастельяни – еще не выбрала якорь. Готовившиеся к переходу матросы яростно драили палубу, десятка полтора человек прохаживались на кормовой надстройке, с любопытством глядя на подходящую барку.

– Лестницу, сбросьте лестницу, – замахал руками Иван. – Мне нужно поговорить со шкипером.

Лоцман Бахтияр повторил те же фразы на итальянском. С палубы шебеки вниз сбросили лестницу… Иван поднялся по ней в два приема.

– Прошу в мою каморку, – почему-то ничуть не удивившись его появлению, покладисто произнес шкипер, до самых глаз заросший густою рыжею бородою.

Что-то в его поведении показалось каким-то подозрительным Раничеву, то ли двигался шкипер как-то уж слишком поспешно, то ли что-то еще. Да и вообще обстановка на шебеке был уж слишком нервозной. Хотя какой еще она должна была быть после недавнего шторма?

– Слушаю вас, любезнейший господин, – по-арабски произнес шкипер. – С готовностью исполню любое, не слишком обременительное поручение.

– Вы ведь идете в Кафу? – поинтересовался Раничев.

– Да, через Константинополь.

– В Кафе передадите кое-какие бумаги тому, кто за ними придет, так, сведения о ценах.

– А если никто не придет, любезнейший?

– Тогда отдадите начальнику стражи порта. В любом случае вам щедро заплатят…

– А вот мы посмотрим, за что они заплатят! – ворвавшись в каюту, громко засмеялся… желчный старик Шараф ас-Сафат. – Так и знал увидеть тебя здесь, проклятый соглядатай! Уж теперь-то ты изведаешь, как пытают в Египте! Взять его! – Он обернулся к толпившимся позади воинам, и в этот момент Раничев бросился им под ноги.

Судно качнуло на набежавшей волне, и Иван оказался у борта… Что ж, выход один – прыгнуть в бурную реку, а уж там как повезет…

Со всех сторон уже бежали к нему воины желчного ас-Сафата… Бежали, бежали… и вдруг словно споткнулись, упали, повалились на палубу под градом коротких арбалетных стрел.

Старик ас-Сафат, выкатив глаза, бросился было с палубы – какой-то драивший палубу матрос ловко воткнул ему в грудь копье.

– Желаю поскорее встретиться с дьяволом, старый поганец! – почему-то по-русски прокричал моряк, поджарый, лет сорока, с длинными черными локонами.

Да не может быть!

– Нифонт! – узнав старого приятеля, воскликнул Иван.

Отбросив в сторону окровавленное копье, моряк обернулся.

– Иван? – удивленно улыбнулся он. – Вот так встреча! Рассказывай скорее, как ты здесь очутился, и скажи, где тебя высадить. Только не там, откуда прибыл, – боюсь, там тебя ожидает слишком уж торжественная встреча, настолько торжественная, что можно и не пережить.

– Где высадить? – задумчиво поскреб голову Раничев. – Вы ведь идете в Константинополь?

– Ошибаешься, друже! – громко расхохотался Нифонт. – Мы идем к берегам Магриба! И похоже, придется идти как можно быстрее – видишь те корабли на подходе? Боюсь, это флот Тажи-бея, посланный из Александрии… Поднять паруса! – обернувшись, по-арабски скомандовал Нифонт и посмотрел на Раничева. – Ты с нами, Иван?

Раничев горько усмехнулся:

– Похоже, что с вами…

Над лазурной гладью моря…

Глава 9

Ноябрь—декабрь 1398 г. У берегов Магриба. Рыцари удачи

Мой корабль – творенье тонких рук.

Мой маршрут – сплошная неудача.

Но лишь только дунет ветер —

все изменится вокруг,

И глупец, кто думает иначе.

Андрей Макаревич«Полный штиль»

…ветер разносил изумрудно-зеленую водяную пыль.

На всех трех мачтах шебеки взметнулись вверх серые треугольные паруса.

– Христиане! – обратился Нифонт к гребцам. – Пришло время вашей свободы… Если мы оторвемся от кораблей Тажи-бея! С вашей помощью, ребята! А ну, приналяжем на весла!

Гребцы – их насчитывалось куда меньше, нежели на такого же размера галере, но все же – радостными криками возблагодарили Пресвятую деву и выразили единодушное желание как можно скорее оторваться от магометанских свиней. Нифонт усмехнулся и кивнул кормчему.

Всю мусульманскую часть команды шебеки быстро заперли в трюме, рядом с медными крицами. Ходко лавируя, шебека быстро пошла в открытое море. Ветер свежел, гнал по низкому небу серые тучи, темно-зеленые спины волн играли кораблем, словно щепкой.

– Уйдем! – обернувшись к Раничеву, засмеялся Нифонт. – При таком ветре – обязательно уйдем. Лишь бы не было шторма.

Галеры Тажи-бея, между прочим, вообще не сделали никакой попытки догнать подозрительно быстро удаляющееся от них судно. Египетского адмирала можно было понять, для галеры главное – весла, отнюдь не паруса, а отправляться в открытое море при таком ветре значило рисковать всем флотом. Иное дело – шебека, для этого небольшого судна с узким и длинным корпусом именно латинские паруса, дававшие возможность, лавируя, ходить как угодно, и были главным двигателем, а гребцы в основном использовались при входе и выходе из гавани.

Едва захватчики выбрались в открытое море, как в снастях засвистел ветер и, чуть заваливаясь на левый бок, легкое и изящное судно ходко пошло на запад, взяв курс на Сицилию.

– Те из вас, кто хочет вернуться к своим семьям – сделают это, – сразу же заверил всех Нифонт. – Те же, кто желает с выгодой трепать магометанских собак, могут оставаться с нами. Клянусь, они не пожалеют!

Последние слова пиратского капитана – а похоже, именно так и стоило именовать теперь Нифонта Истомина – потонули в восторженном реве. Впрочем, как заметил Иван, у определенной части гребцов они не вызвали особого энтузиазма.

– Пойдем в каюту, – обернувшись к Раничеву, пригласил Нифонт. – Я прихватил в Александрии несколько амфор недурного вина. Собственно, под видом виноторговцев я и мои люди и проникли на это судно – магометанин покривился, но взял – я выплатил ему недурной задаток.

Капитанская каюта – небольшая, в два окна, находилась в самом конце кормовой надстройки. Ковер, низкое ложе и такой же низенький столик – вот и все убранство да еще объемистый сундук в углу, доверху наполненный портоланами – лоциями и картами без градусной сетки.

– Отлично! – кинувшись к сундуку, обрадованно воскликнул Нифонт. – Танжер, Ифрикия, Джерба… Даже Кафа и Солдайя имеются. Так что, Иван, ты с нами? Тысяча чертей, вот уж меньше всего ожидал тебя здесь встретить!

– Аналогично, – пожал плечами Иван.

Судно заметно качало, и Нифонту стоило больших трудов не расплескать вино, разливая по кружкам.

– Ну, за встречу! – справившись наконец с этим непростым делом, подмигнул он.

– И за удачу, – откликнулся Иван. – Сказать по правде, ты и твои люди появились как нельзя более вовремя. Признаться, я уже и не думал спастись из лап старика Шарафа.

– Вот видишь! – рассмеялся Нифонт. – Сама судьба толкнула тебя к нашему делу.

Раничев покачал головой:

– Ты знаешь, мне по-прежнему не очень-то по душе лавры рыцаря наживы. Вы идете на Сицилию?

– Да, – кивнул «рыцарь наживы». – Там нас ждут.

– А мне бы нужно в Тунис… в Ифрикию, как его называют арабы.

– Там совсем рядом. – Нифонт пожал плечами. – Жаль, что ты не хочешь быть с нами… Что ж – твое дело, неволить не буду, смотри только, не пожалей.

– Да уж как-нибудь, – рассмеялся Раничев. – Ты вообще как оказался в Александрии? От Переяславля-то свет неблизкий.

– Неблизкий, – согласился пират. – Княжеский тиун Феоктист, старый пес, обвинил меня в колдовстве и безверии!

– Ого! Серьезное обвинение… Я бы сказал – костром пахнет!

– Еще бы. – Нифонт снова плеснул вина. – Пришлось срочно бежать в Кафу, наметки – ты знаешь – у меня еще и раньше были, и, как только Феоктист решил тащить меня в пыточную, я не стал дожидаться.

– Брат предупредил? – поднял глаза Иван. Младший брат Нифонта Истомина служил при княжеской канцелярии палачом-катом.

– Он… Царствие небесное…

– Что так?

– Я ж и его хотел забрать, да вот не удалось… Достали стрелою. Ничего, даст Бог, посчитаюсь еще с Феоктистом!

Раничев лишь недоверчиво скривился. Ага, посчитаешься, как же! Рыцарь удачи – профессия весьма прихотливая, и пиратское счастье – переменчиво, как настроение взбалмошной девицы. Нифонт откупорил второй кувшин и, выслушав сжатый рассказа Ивана – вполне лживый, конечно, но не без правдоподобности, – в свою очередь поведал, как мыкал горя в Кафе, вновь захваченной войсками Тимура-Кутлуга и Едигея.

– Едва и там не схватили, – поджал губы пират. – Преследовали как литовского послуха… пришлось покинуть этот негостеприимный город на первом же попавшемся судне – и сойти лишь в Александрии, хотел в Константинополе, но там слишком уж сурово проверяют корабельные списки – кто, да куда, да зачем? На что мне их глупые вопросы, тем более что в пути я близко сошелся с Акридием, шкипером. Этому парню давно уже надоело пахать на своего хозяина – прижимистого старикана Гвидо Ардженти. Нашлись у шкипера в Александрийском порту знакомые лихие ребята, ну а дальше уж нужно было просто-напросто выбрать приличный корабль и подходящий случай.

– Слушай, так ты, я смотрю, давно с Родины.

– Давно, – согласился Нифонт.

– Как там Лукьян, Авраамий?

– Да служат. Тебя все вспоминали, Авраам даже в княжий суд жаловался, просил помощи в твоих поисках. Олег Иваныч, князь, даже специальных людей собрал по твою пропавшую душу да по души убитых сватов и воеводы Панфила… Старшим Аксен назначен, боярина Колбяты Собакина сынок… Что-то медленно двигалось дело.

– Аксен? – с грустной усмешкой переспросил Раничев. – Ну ясно, что медленно…

Так, за беседами с Нифонтом, летело время. Три дня шебеку, носящую теперь гордое имя «Святая Инесса», мотало по волнам, то швыряя в поднебесье, то вновь кидая в покрытые злобной шипящей пеной зеленые водяные ямы. Зима – не лучшее время для навигации, но тут уж, как говорится, охота пуще неволи. Так, затянутый плотными тучами, остался по левому борту Кипр, а где-то впереди, на горизонте, замаячили белые стены Ираклиона – главного порта Крита. К радости весьма страдавшего от морской болезни Раничева, ветер постепенно стих, и изумрудно-лазурное море подставило солнцу плоские, чуть подернутые небольшой рябью спины успокоившихся волн.

Измученный и бледный Иван выбрался на палубу кормовой надстройки и наблюдал, как шкипер ловко орудует румпелем. Хотя дул небольшой ветер, но «Святая Инесса» рыскала, словно ищущий добычу волк. Судя по всему, Нифонт вовсе не собирался как можно быстрее оказаться в Сицилии. Похоже, ему было мало пленников и меди, хотелось чего-то еще… и разбойничья шебека озабоченно рыскала на перекрестье торговых путей. Хоть и не сезон, но… Бог милостив.

И в самом деле, Бог оказался милостив к рыцарям удачи – не прошло и пары часов, как вахтенный заметил на горизонте одинокий парус. Подбежав к бушприту, украшенному позолоченной мордой волка, Нифонт сделал стойку, словно вышколенный охотничий пес. Оживилась и команда. По знаку капитана пираты быстро опустили серые паруса, и шебека притаилась в засаде, сливаясь с серо-палевым ложем моря. Низкие борта не очень-то были видны издалека, лишь три тонкие мачты торчали средь волн. Все ждали, и даже Иван, против своей воли, чувствовал какой-то азарт, сродни тому, что бывает на псовой охоте. Вот-вот сейчас покажется дичь, рванут, заливаясь лаем, гончие, и пойдет потеха!

Корабль между тем приближался, уже стали видны белые треугольные паруса дау – небольшого арабского судна, маневренного и ходкого, с надежным корпусом из крепкого тикового дерева.

– Магометанин! – Шкипер растянул в улыбке обветренные губы. – Ну, помоги нам Пресвятая Дева!

Раничев стоял на корме рядом с ним, вполне хорошо представляя себе, что сейчас произойдет…

– Зеленую тряпку – на мачту! – распорядился Нифонт. – Всем приготовить оружие и затаиться.

Над передней мачтой – фоком – взвилось зеленое знамя, такое же, что и развевалось на корме быстро приближающегося арабского судна. Вот уже стали хорошо видны украшенные затейливой резьбою борта, капитан в белом тюрбане, свесившись через борт, что-то прокричал.

Нифонт – к тому времени водрузивший на голову чалму – ответил, и суда начал сближаться.

– Им знаком наш корабль, – обернувшись к Раничеву, подмигнул чернявый Акридий, шкипер, по национальности грек или сириец. – Встречались в Александрии. Магометанин спрашивает о здоровье капитана. Нифонт благодарит и приглашает в гости… Ага… Ну вот, теперь, похоже, пора!

Поплевав на руки, шкипер всем телом резко навалился на румпель. Судно дернулось, по команде Нифонта вспенили воду весла правого борта… и бушприт с маской волка, протаранив фальшборт, уткнулся в арабское судно, маленькое, куда меньше пиратской шебеки.

– А ну, ребятушки! – Бросив в море чалму, Нифонт вытащил из-за пояса широкую абордажную саблю. – С нами Бог и Святая дева!

Он первым перепрыгнул через борт дау, вонзив саблю в грудь попавшемуся на пути матросу. Арабы закричали, забегали по палубе, пытаясь отвернуть в сторону. Тщетно! На низкий борт мусульманского судна уже полетели, цепляясь, абордажные крючья.

Нападающих было не так много – севшие в Александрии люди шкипера плюс сорок гребцов… Тем не менее на корабле противника их оказалось еще меньше. С воплями, свистом и гнусной руганью пираты несколькими волнами бросились на добычу. Зазвенели сабли, и первые капли крови оросили чисто выскобленную палубу дау.

Раничев не принимал участия в атаке – исход скоротечного боя и так был ясен. Пираты имели явное преимущество в людях, да и решимости им было не занимать, а вот их противники… Они не очень-то и сопротивлялись, едва поняли, как глупо ошиблись. Арабский капитан что-то крикнул своим и, остановившись перед Нифонтом, протянул ему саблю.

– Разоружите всех, – с легким полупоклоном принимая трофей, распорядился пират. – Капитана и шкипера в мою каюту, остальных пленников в трюм… Кто это там истекает кровью? – Нифонт обернулся на одного из александрийцев, раненного копьем в живот. – Эй, Лука! Лука! М-да-а… Похоже, ему уже ничем не поможешь. Жаль, Лука хорошо умел управляться с парусом, лучше б на его месте оказался кто-нибудь из гребцов…

Связывая пленным морякам руки, абордажная команда пиратов препровождала их на узкую палубу шебеки. Иван с любопытством и жалостью рассматривал смуглолицых людей в белых одеждах, понуро спускающихся в черный зев трюма. Впрочем, кое-кто из пленников, похоже, был даже рад такому обороту событий. Ведь могло быть и хуже, прикажи капитан сражаться и умереть во славу Аллаха!

* * *

– Магометанин не владелец судна, просто наемник. – После допроса пленных, потягиваясь, поднялся на палубу Нифонт. – Потому и счел за лучшее не рисковать жизнью команды. И правильно, по-моему… Ума не приложу, что делать с их кораблем?

– Так разве плохо вместо одного судна иметь два? – вопросом на вопрос ответил Раничев. – В крайнем случае трофей всегда можно продать, и даже с выгодой. Что там у него за груз?

– Верблюжья шерсть. – Нифонт задумчиво посмотрел в небо. – Предлагаешь продать корабль? Ну-ну… А ты подумал, кто его будет вести? Управление парусами – сложная штука, этому учатся далеко не сразу. У нас таких всего восемь человек, за минусом убитого Луки. Остальные гребцы – шиурма. Да, они смелые парни, но что толку в их смелости, когда надобно умение? А его-то и нет. Некого мне поставить на чужой корабль, некого! И – это не лодка, чтобы тащить его за кормой на веревке. Что делать, придется топить, перегрузив часть груза на «Святую Инессу»…

Нифонт поежился под внезапным порывом ветра. На фок-мачте шебеки все так же развевалось зеленое исламское знамя – еще не успели снять.

– Капитан, – оставив румпель подбежавшему матросу из александрийцев, к борту, где стояли Иван с Нифонтом, подошел кормчий и, отчаянно жестикулируя, начал что-то быстро говорить по-итальянски, время от времени кивая на трофейное дау и показывая руками куда-то на юг, за линию горизонта. Бритое лицо пиратского капитана, вначале выражавшее скепсис, постепенно светлело; видно, Акридий предлагал вполне стоящее дело. Стоящее и, по-видимому, опасное…

– Магометанин из Эль-Кайисы, селения на берегу, – когда кормчий отошел, поведал Раничеву Нифонт. – Кораблик их там хорошо знают… Ничего не заподозрят, если войдем в гавань… Ну а дальше – как Бог даст! Акридий говорит – в подобных местечках можно вполне безбоязненно захватить приличное количество пленных.

– Куда вам еще пленные? – не выдержав, возмутился Иван. Его не очень-то прельщала кровавая перспектива пиратского рейда. – По-моему, уже всего достаточно и нужно скорее идти в Сицилию, пока не наткнулись на арабские суда.

– Здесь нет регулярного флота, – засмеялся Нифонт. – Особенно – в это время года. Одни авантюристы, типа нас и вот этого мавра, на свою голову решившего немного поправить свои пошатнувшиеся дела… А рабы – везде рабы. Мне нужно чем-то рассчитываться с командой и нанять в Палермо опытных моряков, а это тоже стоит денег. Рабы – это деньги, а денег много не бывает. Да – риск! Но не такой уж большой, к тому же – нужно ловить удачу!

Иван махнул рукой:

– Делай, как знаешь.

Часть команды – несколько «александрийцев» для управления парусами дау и «охочие» люди из числа гребцов – перебралась на трофейное судно. Капитан Нифонт решил лично возглавить операцию, позвал с собой и Ивана. Раничев хотел было отказаться – стать непосредственным участником пиратского рейда? Вот уж увольте! Но потом, немного поразмыслив, согласился – в конце концов, ведь эта самая Эль-Кайиса лежит на побережье Ифрикии, как арабы называли Тунис, так, может, там и повезет узнать что-либо о «Детях Ваала»?

Увидев перепрыгнувшего на палубу дау Раничева, Нифонт довольно улыбнулся:

– Я так и знал, что ты не откажешься от такой забавы, Иван!

– Вот уж не больно-то надо, – покривился Раничев. – Я просто надеюсь отыскать там кое-какие сведения.

– Ты знаешь арабский? – удивился разбойничий капитан.

– Немного, – признался Иван. – Впрочем, если понадобится, могу ли я обратиться к услугам кого-либо из команды?

Нифонт рассмеялся:

– Конечно, можешь, Иване! Или мы с тобой не друзья?

– Вот это-то меня и пугает, – себе под нос пробурчал Раничев.

Эль-Кайиса вынырнула из моря внезапно – небольшая бухточка, а по краям спускающиеся к морю скалы, покрытые пожухлым ковром плотной растительности – маквисами. Небольшие дубы, корявые сосны, карликовые пальмы, чуть вдали – коричневые песчаные дюны. Беленые глинобитные домики с плоскими крышами, небольшая мечеть с покосившимся от времени минаретом, вокруг – заросли ладанника и дрока. Серое, словно приплюснутое небо низко нависло над причалом из диких замшелых камней, над домиками и деревьями. У причала уныло покачивалось несколько рыбачьих лодок, темно-серых, на фоне серого неба и таких же серых волн, а чуть дальше, на берегу, меж кустарником были растянуты сети, около которых торчали несколько подростков в коротких шерстяных туниках. Вид входящего в гавань дау не вызвал у них особого интереса, лишь один – видимо, близкий родственник одного из команды – приветственно помахал рукою и даже побежал на причал – принять швартовы.

– Уберите парня, – сквозь зубы бросил Нифонт. – Только без шума.

– Сделаю, капитан! – Криво улыбнувшись, один из гребцов вытащил из-за пояса широкий нож.

Раничев покоробился и неожиданно предложил самолично взяться за это дело.

– Давай, – напряженно вглядываясь в селение, махнул рукою пират. – Балтазар, подстрахуй.

Тот, что с ножом, кивнул и оскалил желтые зубы. Ну и рожа была у этого Балтазара – самодовольная, гнусная, с выбритым подбородком и длинными вислыми усами, на чисто выскобленной макушке – серый тюрбан. Довершали картину грязная шерстяная рубаха с жилеткой и широкие малиновые штаны-шаровары.

Приняв швартовы, парень что-то громко спросил по-арабски, видно, о родиче. Нифонт лишь улыбнулся и снова помахал рукою. Пацан недоуменно округлил глаза… Спрыгнувший с палубы Раничев, резко заломил ему руку, увидев, как Балтазар недовольно убрал нож. Слабый крик подростка утонул в гомоне чаек. Миг – и парень уже был в трюме, вытянутый с причала сильными руками гребцов.

– Один есть, – цинично усмехнулся кто-то. – Вот бы еще захватить женщин!

– Захватим, Хосе! Обязательно захватим, – захохотал стоящий рядом пират в расползающемся по ниткам рубище. – Теперь, братец ты мой, у нас будет все! Вкусная еда, красивая одежда, женщины – какие только пожелаешь.

– Те трое. – Четко отслеживающий обстановку Нифонт показал рукой на чинящих сети подростков.

Бритоголовый Балтазар и еще трое гребцов, одетых в длинные арабские накидки-джелаббы, быстро пошли вдоль по причалу. Скрипевший под их ногами узкий настил из тонких досок давно прогнил и явно требовал починки. Нарочито громко переговариваясь и смеясь, пираты поравнялись с мальчишками…

– Эй, парни, не знаете, дома ли мулла? – по-арабски спросил идущий за Балтазаром разбойник.

– Мулла? – Ребята оторвались от сетей, подошли ближе, закрытые от лишних взглядов односельчан желтоватыми кустами дрока – это и нужно было пиратам. – Наверное, дома, где ему еще быть?

– Нет, Али, он, кажется, собирался навестить дядюшку Джабраила…

– А что Хасан так долго не идет?

– Удачно ли продали шерсть?

– Удачно. – Ухмыльнувшись, Балтазар ловко воткнул нож в сердце ближайшему подростку, на смуглом лице которого внезапно возникла гримаса удивления и боли. Пошатнувшись, парень побледнел и тихо повалился на землю, осторожно поддерживаемый Балтазаром. Другие пираты к тому времени проворно справились с остальными – одного подростка зарезали, а другому просто сломали шею. Все тихо, спокойно, несуетливо – можно было считать, что дерзкий рейд начался вполне удачно.

Сделав свое дело, пираты махнули рукой остальным, и разбойники, оставив для охраны корабля нескольких человек, быстро вошли в селение.

Она оказалась не очень-то большой, деревушка Эль-Кайиса, всего-то с десяток домов, окруженных глухими оградами, – жилища рыбаков и земледельцев. Пиратов вообще-то опасались, но не так чтобы очень. Тем более никто не ждал их в период штормов, да и маскировка сделала свое дело. Первые три дома вообще не оказали никакого сопротивления – на стук без особых вопросов открывали ворота, ну а уж дальнейшее было делом техники. Опытный Нифонт выставил тайные схроны в кустарнике на околице деревни – там и перехватили бегущих, не ушел ни один. А тем временем в селении шла пожива. Буднично, по-тихому, без эксцессов, если не считать нескольких убитых сельчан.

Раничев и еще один пират – молодой узколицый парень, флорентиец Джакопо – по заданию Нифонта расположились у минарета. Ждали… Нифонт им так и велел – сидеть и ждать, вдруг да кто-нибудь попытается поднять селение на оборону, впрочем, вряд ли уже кто на такое решился бы – момент был упущен. Так что Раничев и Джакопо, по-тихому пошарив по двору, обнаружили прячущегося в кустах муэдзина – костлявого, тощего старика в белой чалме – и теперь Иван с помощью сносно владеющего арабским флорентийца допытывался о «Детях Ваала». Впрочем, пока без особого успеха – едва заслышав о Ваале, муэдзин повалился на землю и, в страхе закрыв глаза, принялся громко причитать.

– Он говорит – это страшные люди, «Дети Ваала», – перевел Джакопо. – Они появляются с ветром.

– То есть как это – с ветром? – переспросил Иван. – И где именно появляются?

Флорентиец быстро заговорил по-арабски, потом обернулся к напарнику:

– Он не знает, говорит – сам никогда их не видел, только слышал всякие ужасы… В соседней деревне они украли двух мальчиков из хороших семейств… говорят, принесли в жертву.

– Вот как? – Раничев задумался. – А больше он ничего про этих «детей» не знает?

В этот момент с улицы донесся девичий визг. Иван с Джакопо переглянулись и, велев старику-муэдзину ждать, выглянули в ворота. Раничев, конечно, был наслышан об образе жизни пиратов, да и вообще несколько акклиматизировался в этом жестоком веке, тем не менее не только его, но и флорентийца покоробила открывшаяся перед глазами картина. Один из самых жестоких пиратов – бритоголовый здоровяк Балтазар – тащил на веревке молодую, абсолютно голую девушку, время от времени подгоняя ее ударами плети. Девчонка кричала от боли. На спине и плечах ее вздулись кровавые полосы.

– Ах ты, сучка! – брызжа слюной, кричал пират. – Я тебе покажу, дрянь! Покажу…

– Э, Балтазар! – крикнул ему Джакопо. – Что сделала тебе эта девка?

– Что? – Балтазар оглянулся, маленькие глазки его были налиты кровью. – А, это вы… – Он опустил плеть. – Моя добыча! Что хочу, то и делаю.

Позади него, из узенькой улочки, выбежали несколько разбойников с окровавленными саблями в руках. Увидев приятеля, они что-то насмешливо закричали, Балтазар скривился и, отмахнувшись, погнал девку дальше.

– Вот гад, – в сердцах бросил Раничев. – Так ведь он ее и до смерти забьет.

– Так Балтазар того и хочет, – остановился один из пиратов. – Не знаете, что с ним приключилось? Нет? Ха! Ребята, они еще не знают. Так вот, послушайте. Наш храбрый Балтазар ворвался в чей-то гарем, выбрал себе там самую молодую и красивую девку – вы ее видели – велел ей раздеться… а она ка-ак даст ему промеж ног! Вот Балтазар и таскает ее по улице, учит уму-разуму. Сказал – натешусь, прибью.

Из-за кустов снова послышался девичий крик.

– Ну, вы куда, с нами? – поинтересовался пират. – Капитан приказал, чтоб все быстро возвращались на судно – опасается бури.

– А, тогда идем, – посмотрев на затянувшееся тучами небо, озабоченно кивнул флорентиец и оглянулся на Раничева: – Пошли же, Джованни!

Иван махнул рукой:

– Вы идите, а я догоню… Хочу еще заглянуть кой-куда…

– Давай побыстрей, ждать не будем… И этому дуролому Балтазару скажи… Эй, Балтазар! Балтаза-ар! Э, бесполезно.

Проводив глазами пиратов, Иван побежал на крики несчастной. Не мог не побежать – больше никогда не уважал бы себя, если б поступил иначе. В конце концов, он же мужик, русич! А раз так… Неужели позволить обнаглевшему скоту издеваться над беззащитной жертвой?

Иван обнаружил обоих у старого дуба, что рос на краю деревни за кустами дрока. Обнаружил – и вздрогнул от увиденного. Балтазар просто распял пленницу на толстом стволе, воткнув ей в ладони два тонких стилета и теперь, опираясь на короткое копье, похоже, раздумывал – что же делать дальше. В ужасе глядя на него, девчонка уже не выла и не рыдала – лишь тихо-тихо стонала, видно, на большее уже не хватало сил.

– Ну подожди, сволочь!

Раничев нырнул в кусты и едва не споткнулся о круглый камень, который хотел было отбросить прочь… Однако зачем же зря разбрасывать камни? Время собирать. Вернее – подобрать вот хоть этот, увесистый такой, удобный…

Между тем Балтазар вдруг заметил, как на корабле – а причал был отсюда хорошо виден – принялись поднимать паруса. Злобно скривившись, пират поднял копье…

И получил по затылку камнем! Вот тебе, гад!

Застонав, Балтазар осел наземь. Раничев с трудом вырвал лезвия из девичьих ладоней, кивнул на поверженное тело пирата:

– Он может очнуться, беги! Да что ж ты стоишь? Прячься где-нибудь!

– Я уже умерла… – по слогам произнесла девушка и взглянула на Раничева.

Иван отшатнулся – он никогда еще не видел таких опустошенных глаз. Опустошенных – от неслыханного унижения и боли…

– Да уходи же!

Схватив девчонку за руку, Раничев потащил ее вниз, к мечети. Увидев старика-муэдзина, втолкнул девчонку во двор, обернулся:

– Старик, помоги ей!

Муэдзин кивнул, ласково погладив несчастную по волосам, утешая, повел куда-то… Иван уже не видел – куда, со всех ног несся к причалу, о замшелые валуны которого изо всех сил бились огромные волны… А вслед ему, вырвавшись из рук старика, смотрела спасенная девушка.

В небе, низко над морем, застыла…

Глава 10

Декабрь 1398 г. У побережья Ифрикии. Покачиваясь на волнах

Я привык к тому, что всю жизнь мне везло,

Но я поставил на двойку, а вышел зеро.

Майк Науменко«Старые раны»

…огромная иссиня-черная туча. Завыл ветер, навалился на море, поднимая волны, бушующие и злые, с дау сорвало флаг. Плохая примета, хоть это и было зеленое магометанское знамя. Вокруг сделалось темно, порывы ветра гнули ветви деревьев, поднимали тучи коричневой песчаной пыли. А море нападало на берег все сильнее, вгрызаясь в него, словно голодный волк в добычу. В такое время лучше бы укрыться в гавани… Тем не менее на мачте дау подняли парус. Что, опьяненный легкой победой пиратский капитан Нифонт совсем потерял разум? Вбежав на причал, Раничев оглянулся – по берегу, низко пригнувшись, стремительно неслись всадники в черных бурнусах; видно, кто-то из местных все-таки вызвал подмогу. Всадников было много, сотня, а то и две, и у разбойников, останься они в гавани, не было бы никаких шансов. Поэтому капитан выбрал море.

– Быстрее, – закричал он, увидев бегущего к дау Ивана.

Тот прибавил ход и, едва успев перевалиться через борт, почувствовал, как судно отвалило от пирса. Раздув небольшой парус, ветер ходко повлек дау в море. Чему в данном случае радовались, было бы хуже, если б какая-нибудь особо злая волна швырнула кораблик о камни.

Передовой отряд всадников, размахивая саблями, уже приближался к причалу. Послышались крики, в воздухе засвистели стрелы. Впрочем, от них не было никакого вреда при таком ветре, да и быстро удаляющееся в море дау уже давно показало преследователям красную, украшенную прихотливой резьбою корму. Разъяренные враги остались на берегу, единственное, что они могли теперь сделать, – это призвать на пиратские головы полчища злобных ифритов.

И ифриты не замедлили появиться. В открытом море ветер задул с такой силой, что суденышко, едва выйдя из гавани, чуть было не завалилось на бок. Нифонт еле успел перевести румпель влево до упора, впрочем, на такой волне дау плохо слушалось руля, надежда была только на небольшой парус – с его помощью можно было хоть как-то управлять судном.

Перекрикивая шум ветра, Нифонт послал одного из разбойников в трюм, спросить пленников, нет ли поблизости какой-нибудь безлюдной бухты.

– Нет, господин, – вернувшись, прокричал пират. – Бухты есть, но вот безлюдных – ни одной. К тому же здесь вся округа про нас уже знает.

– Тогда молитесь! – Нифонт поднял глаза к небу. Внезапно набежавшая на корму волна легко захлестнула суденышко, смыв за борт нескольких человек, тут же сгинувших в пучине.

Ветер выл, как стая волков, огромные волны бились в корму, сотрясая весь корпус дау. Хорошо, судно было построено на совесть, иначе б давно уже развалилось. Впрочем, похоже, этого оставалось ждать не так уж и долго.

– Корабль! – вдруг закричал кто-то.

– Корабль? – Нифонт с Иваном одновременно повернули голову.

– Да это же «Святая Инесса»! – узнал родную шебеку разбойничий капитан.

На шебеке тоже заметили дау – несколько раз подняли и спустили кормовой флаг. На фок-мачте «Святой Инессы» трепетал косой зарифленный парус. Вообще шебека выглядела куда как солиднее дау, однако это не имело никакого значения для разбушевавшейся стихии, да и переправиться с корабля на корабль не представлялось возможным – разъездную шлюпку давно уже смыло за борт, да если б она и была, наверное, мало б нашлось смельчаков, готовых рискнуть жизнью.

На корме шебеки замахали руками.

– Хотят, чтобы мы шли за ними, – отплевываясь от брызг, закричал Нифонт прямо в ухо Ивану. Раничев вместе с флорентийцем Джакопо и еще одним парнем помогали капитану удерживать румпель.

– Что ж, идем. – Капитан неожиданно улыбнулся. – Кормчий Акридий наверняка знает укромное место, где можно переждать бурю.

Кажется, ветер стал дуть чуть тише, да и волны подуспокоились и хотя по-прежнему тяжело били в корму, но уже не захлестывали судно. Улучив момент, Нифонт круто переложил руль вправо, догоняя быстро уходящую вдаль шебеку.

– Смотри за волной, Иван! – бросил он Раничеву. – Если пойдет уж слишком большая – кричи.

Иван кивнул. Ясно, большой волне лучше не подставляться бортом – чревато.

Шкипер Акридий, похоже, хорошо знал, куда шел – шебека почти не рыскала, лишь иногда поворачивала по ветру. Переваливаясь с волны на волну, словно на американских горках, дау быстро скользило следом, зарываясь бушпритом в воду. Тучи холодных брызг летели в напряженные лица пиратов, а что же творилось в трюме? Вопли несчастных пленников были слышны и на палубе.

– Земля впереди! – внезапно послышался крик.

Нифонт напрягся:

– Теперь смотри в оба!

Впереди, на фоне светлеющей кромки неба, высились скалы, меж которыми, казалось, вовсе не было никакого прохода. Впрочем, «Святая Инесса» шла прямо на них, а у Нифонта не было оснований подозревать кормчего в склонности к самоубийству, потому и дау четко неслось следом. Скалы быстро приближались, черные, острые, словно зубы дракона. Вокруг них, поднимая пену, злобно шипели волны.

– Наверное, там все же есть узкий пролив, – задумчиво произнес Нифонт. – Будем держатся точно за ними!

Под свист ветра и яростный шум разбивающихся о скалы волн «Святая Инесса» летела вперед… и вдруг, приподнявшись на гребне волны, исчезла из виду! Вот только что маячила впереди корма, и даже иногда на волнах виден был руль…

– Вон она!

Мачты шебеки вдруг возникли прямо за скалами. И тут привязавшийся к бушприту матрос увидел проход.

– Левей! – обернувшись, что есть силы закричал он. – Левее!

Нифонт, Раничев и Джакопо что есть силы налегли на румпель… И в этот момент предательская волна неожиданно ударила в борт, бросив судно на скалы. Страшный удар потряс дау до самого основания. Взвыли пленники в трюме, затрещали доски. Обломившаяся мачта тяжело упала в воду, зацепив реей Ивана. Он и понять-то ничего не успел, как вылетел за борт. Не видел, как, спасаясь от неминуемой гибели, прыгали с высокого борта пираты, как плыли к берегу – бухта-то была рядом. Кто-то доплыл, кто-то – нет. Раничев ничего не видел. Вынырнув из холодной зеленой мути, хватанул ртом воздух, инстинктивно цепляясь за обломки, сообразил привязаться поясом, снова налетевшая волна накрыла его с головою, швырнула о борт разваливающегося судна. В глазах потемнело от боли…

Почему-то вокруг все было зеленым. Зеленый комбик, усилители, мониторы. Зеленые музыканты – гитарист Вадик, Венька-клавишник, Михал Иваныч – зеленый, словно утопленник, тот что есть силы молотил по ударным. И сам он, Иван Петрович Раничев, был зеленым, и бас-гитара его – тоже. А играли то, между прочим, песню не зеленую, желтую – «Йеллоу Ривер», она же «Толстый Карлсон». Ну и публика собралась сегодня в кафе «Явосьма» – все с зелеными лицами! С перепоя, что ли?

– Мужики, еще один медляк и все, закрываемся. – К небольшой зеленой сцене подбежал хозяин кафе Макс, зеленый-зеленый, как утопленник. Впрочем, почему, как утопленник? Они что, зеленые? Это у беды – глаза зеленые, которые «не простят, не пощадят»…

– Макс, чего тут у тебя зеленое все?

– Зеленое? – Макс похлопал глазами. – А, это я прожектор включил!

– Так выключи!

– А темно же будет… Хотя другой включу – желтый…

Яркий желтый луч ударил прямо в глаза Раничеву. Иван хотел было сказать Максу, что слишком уж ярко, да вот беда – язык что-то не слушался, совсем не ворочался во рту, распух, что ли? Да и вокруг было как-то неуютно – холодно, мокро…

Иван открыл глаза и зажмурился от света. В празднично-лазурном небе ярко светило желтое солнце. Подсвеченные его лучами медленно проплывающие облака казались нарисованными… Как там у Гребенщикова? Золотом на голубом?

Раничев с трудом поднял голову и осмотрелся. Вокруг, насколько хватало глаз, синело море. И слева, и справа, и спереди, и сзади – везде! А сам он, Иван, валялся на каких-то обломках, привязанный мокрым поясом, и отчаянно мерз – водичка-то была не теплой. Хорошо хоть – солнце. Однако ситуация… Так, сперва высушить одежду… Хорошо – обломки позволяют… А если притянуть к себе во-он те доски, так и вообще можно устроиться с максимальным комфортом. Положить на обломки мачты, словно настил плота, связать вантами… Ну не сиди сиднем, Иван Петрович, действуй! Что морщишься? Бок болит? Да-а, синячина изрядный – эко реем приложило. Но кажется, ребра не сломаны – уже хорошо. Но болит, черт…

Превзмогая боль в правом боку, Раничев подтянул плавающие рядом доски обломком рея и, поднатужившись, вытащил из воды. Привязал как мог, уселся рядом на мокрых обломках, ждал, пока солнце высушит настил. Хорошо было кругом, тихо, спокойно, благостно. Еще бы пива… Да, попить бы неплохо. Иван зачерпнул ладонями воду, прополоскал рот, выплюнул. Потрогал руками доски – а ничего, скоро и улечься можно будет. Отдохнуть малость да подумать о жизни – самое время… Перстень! Не потерялся ли в этакой суматохе? Иван схватился за бечевку на шее… нет, не потерялся, на месте. Ну вот еще одна хорошая новость! Если и дальше так пойдет – можно быть вполне счастливым. Сколько всего приятного вокруг – жив, солнышко, перстень не потерял, доски скоро высохнут. Совсем как в песне «Битлз» – «Хороший день, солнце светит»! Жаль вот, земли не видно, впрочем, это вовсе не значит, что ее вообще нет. Ведь есть же где-то, и не так далеко, может, даже и видна, скажем, с борта какого-нибудь судна. А судов здесь проходит множество, даже сейчас, зимою. Генуэзцы, венецианцы, сицилийцы, французы из Лангедока, арабы. Местные рыбаки уж всяко должны бы выйти половить рыбешки. Ой, лучше б не встречаться с ними, лучше б с христианами… Хотя – на каком языке с ними объясняться? Вряд ли они знают русский. Зато почти наверняка немного говорят по-арабски. Как он, Иван Петрович Раничев… тоже немного. А ну-ка, скажите-ка, уважаемый Иван Петрович, какую-нибудь заковыристую арабскую фразу, только не «моя твоя не понимай». Что, не можете? Так-то… А ведь учил же! И куда только все слова делись? Ну кое-как объясниться все-таки можно. Сказать, что из Кафы, с торгового судна. Плыл себе плыл, вышел на палубу подышать воздухом – подул ветер, и унесло в море. От судна остались одни обломки, вот они… Да, хорошо бы попались итальянцы, и лучше б из Генуи – тогда можно было бы сослаться на знакомых купцов – на того же синьора Винченцо Сальери, на Гвидо Ардженти, Луиджи Дженовезе, Томазо Чьекка. А корабль будет, обязательно будет, ведь не на Марсе же он, Иван Петрович, главное, приготовиться как следует к встрече, а то ведь и не заметят его, попробуй, заметь! Так и пройдут мимо. А чтоб не прошли, чтоб непременно заметили, нужно что-то придумать, выставить какой-нибудь знак. Жаль, плащик унесло ветром – пригодился бы. Оторвать рукав от кафтана? Лучше уж тогда – от рубахи. И вот на этот обломок… Привязать получше… вот так. Теперь поднять, закрепить вантами. Во! Теперь издалека видно. Дрейфующая станция «Северный полюс-2»… Ого! Кажется, подул ветерок. Жаль, не попутный… Хотя почему не попутный? Берег ведь на юге…Есть и на севере, но туда уж больно далеко плыть. Значит – на юг. А где юг? Солнце садится на западе… Во-он оно, сбоку… Только вот утро сейчас или вечер? Нет, солнышко-то явно поднимается, значит утро, вернее – день уже. Примерно в той стороне восток, значит там запад, а юг… юг – вот он, по правую руку. Поплевав, Раничев поднял вверх палец. Ветерок не совсем попутный, но все же лучше, чем ничего. Будет сносить к западу, ну и ладно, чего терять-то? Скинув кафтан, Иван пристроил его на обломке рея и, взглянув на творение своих рук, не смог удержаться от смеха – слишком уж получившееся нелепое сооружение напоминало обычное огородное пугало. Жаль, птиц нет… Впрочем, как это нет? А кто это только что с криком пронесся над головою? Выпавший из самолета летчик? Так нету здесь ни самолетов, ни летчиков. Значит – птицы, больше некому. А, во-он они, носятся над самой водой… Чайки… Значит, берег и в самом деле рядом. Кто бы сомневался? Интересно, плот – после сооружения настила Иван стал именовать обломки именно так – движется или стоит? Поди, определи тут. Следует надеяться, что движется, куда ж ему деться? Раз есть ветер и есть парус, сиречь – огородное пугало. Значит плывем! Поживем еще… Теперь еще бы поесть… А покурить, случайно, не хотите, уважаемый Иван Петрович? Вам чего, «Кэмел», «Честерфилд», «Мальборо»? А может, на «Беломор» согласитесь? Покурили бы? Ай-ай-ай, больше четырех лет не курили? Ну надо же, столько и не живут!

Вытянувшись на нагревшихся досках, Иван почувствовал тепло. Лишь бы солнце не скрылось за облаками. Так-то, с солнышком, ничего, душевно. Все равно холодновато, правда, но терпеть можно. О том, что будет ночью, Раничев пока старался не думать. В конце концов, можно снова натянуть на себя кафтан, делов-то!

Немного полежав, он уселся, поджав по-турецки ноги. Кругом плескались синие, с маленькими белыми барашками волны. Плот ощутимо качало.

– Эй, эй, ты не очень-то! – сказал Раничев морю. – Ишь, разошлось. Вчера, что ли, мало было?

Встав, он схватился за импровизированную мачту, потянулся, разминая затекшие члены, и, потеряв равновесие, едва не свалился в пучину. Пролетевшая мимо птица тащила в когтях небольшую серебристую рыбину.

– Рыбу половить, что ли? – задумчиво протянул Раничев. – Жаль вот, червей нет и водки. Без них – что за рыбалка? Ну разве что на блесну?

Иван чувствовал, что надо заняться делом, разговаривал сам с собою, шутил, загоняя подальше в глубины мозга древний проснувшийся ужас. А вдруг – не пройдет мимо никакого судна? Вдруг снова начнется шторм? Да какой, к собачьим чертям, шторм? Вполне достаточно будет и совсем небольшой волнишки. А если шторма не будет – сколько можно продержаться без воды? От подобных вопросов противно холодело где-то внутри. Ну их к черту! Паникер вы, оказывается, уважаемый Иван Петрович! Чем рассуждать, что будет, лучше б занялись делом – леску бы приготовили, что ли… Вот, распушить пеньковый канат на веревочки… А серебряный арабский дирхем – чем не блесна? Жаль, дырочку проковырять нечем. Ладно, придумаем, как привязать. А вообще пошарить за подкладкой кафтана – туда Иван зашивал деньги – может, и завалялась какая-нибудь монетка с дырочкой, ведь все эти денги, динары, дирхемы, дукаты и акче частенько использовали в качестве шейного украшения – мониста. Раничев пощупал пальцами полы кафтана… Ага, вот они, денежки! Ну, Иван Петрович, да вы же богаты! Есть повод для радости! Одна, две, три монеты… Ага, нашлась и с дырочкой. Правда, не серебряная, медяха… Позеленела уже, ничего – отчистим.

Иван принялся яростно тереть монету о доски. Пока отчищал, пока вытаскивал из веревки крепкую нить – не просто согрелся, употел весь. Наконец, довольный, осмотрел изготовленную снасть и, поплевав, забросил. Ловись рыбка, большая и маленькая!

Три раза бросал Раничев, и на третий раз повезло – попалась рыбеха! Едва не упустил от радости, схватил руками. Маленькая серебристая рыбка… салака, треска, сельдь или что-то вроде. Одно было ясно – не форель, не налим и не щука. Надо надеяться, не ядовитая… Нет, не похоже, чтоб ядовитая.

Вспоров рыбье брюхо отточенным краем монеты – пока точил, еще раз пропотел, – Иван выпотрошил рыбу и впился в нее зубами… А ничего! Даже без соли. Срубал за милую душу. Жаль, больше так не везло. Лишь после полудня попалась еще одна – Раничев благоразумно оставил ее на вечер. Уселся на помост, вытянув ноги, вполне довольный, лег, подложив под голову руку. В лазурном небе успокаивающе сияло солнце, нагревая окружающий воздух… по ощущениям Раничева, где-то примерно до пятнадцати-восемнадцати градусов. Вполне можно жить, вот только вода, зараза, холодная. Только бы не поднялся ветер… Впрочем, даже если и поднимется, не так плохо – может, и прибьет к берегу?

Ага, вот еще обломки! Дотянуться, привязать к плоту – все покрепче будет. Однако дело к ночи… И кажется, волны стали заметно больше. Особо наглая захлестнула Ивана с головою, повалив с таким трудом сооруженную мачту. Что ж, делать нечего, придется восстанавливать. Отплевываясь, Раничев снова поднял обломок рея и принялся старательно привязывать его веревкой к бревну. Пока привязывал, пока заменил кафтан на рубаху, и не заметил, как оранжевое солнце скрылось в зеленых водах. Алевшее на западе небо было чистым – это радовало. Не могло не радовать, значит, можно было надеяться, что и завтра выпадет такой же спокойный денек. Тем более что к вечеру волнение успокоилось, утих и ветер – зря Раничев поднимал мачту. Впрочем, не зря – все какое-то занятие. Поплотнее закутавшись в кафтан, Иван приготовился к ночлегу. Поужинал заранее припасенной рыбешкой – на этот раз подобная пища понравилась Раничеву гораздо меньше. Эх, привередливый вы какой-то стали, Иван Петрович! Забыли, как в армии сечку рубали да еще за добавкою бегали? Да, там, где когда-то служил – а всю срочную службу Раничев провел на берегу Баренцева моря в составе частей береговой охраны – так вот, на плотике бы не поплавал – замерз бы, или волной давно перевернуло. А здесь, хоть и зима – да теплая. И с погодой сегодня повезло – ни дождинки, ни особого волнения и ветра. Вот бы и завтра так! Ну будем надеяться… Впрочем, чего так просто надеяться. Взять да помолить Господа! Иван все чаще стал замечать за собой вполне искреннюю веру, он, как и все, часто посещал церковь, молился вполне искренне, не так, как там, в родном покинутом мире. В родном? Раничев усмехнулся. Тот далекий мир, мир двадцать первого века, напоминал о себе только лишь в снах. И кажется, этот мир был ничуть не хуже того! Пусть жесток, неустроен, но честен и отнюдь не лишен определенного рода комфорта. Здесь были и книги, и красивые – не оторвать глаз – вещи, великолепнейшие храмы и нетронутая природа, искренняя людская вера, друзья и, наконец, Евдокся! Как она там? Тайгай обещал присмотреть. Обещал – выполнит, ордынскому князю верить было можно. Ладно, свидимся еще с боярышней, не может быть, чтоб не свиделись, помоги, Господи! А как же там, в Антиохии, Георгиос? Неужели посланцы султана Баркука добрались до него? Нет, скорее всего, нет – ведь их главарь, старик Шараф, был убит в стычке с захватившими шебеку пиратами. А его люди предпочли сдаться в плен. Значит, похоже, с этой стороны ничего не грозит одноухому парню. Жаль, переживать будет, выискивать – а куда же пропал хозяин Ибан? И все будут интересоваться – куда же пропал? И в самом деле… Ха! Как это – куда? Туда же, куда и посланец египетского султана – стал жертвой пиратов. Уж об этом-то лоцман Бахтияр и его ребята расскажут в подробностях, шутка ли – стать свидетелями такого события и притом уцелеть? Так что и здесь будет чем оправдаться Георгиосу. Деньги у него есть, пусть немного, есть и таверна – значит, будут доходы. Только бы не пустился в шпионство – он же сказал, что ненавидит турок. Похоже, собрался действовать. Так, может, то и к лучшему? По крайней мере, люди Тимура в Кафе будут получать сведения. Да и он, Раничев, скоро вернется… будем на то надеяться… нет, не надеяться – верить!

Иван потянулся, зевнул. А хорошо он придумал в Антиохии с таверной! Вот, правда, в Магрибе оказался не по своей воле – хоть именно туда и хотел попасть. Ну вот он, Магриб, совсем рядом, быть может, километрах в пяти… Только вот попробуй, доберись до него. Помоги, Господи! Боже, а не Рождество ли сейчас? Или – сочельник? Ну по крайней мере – пост, жаль, не соблюдал его в Антиохии, не до того было. Зря не соблюдал – теперь вот поневоле приходится поститься. Интересно, заменяет ли сырая рыба «сочиво» – размоченные в воде зерна? Господи, прости грешника…

Раничев истово перекрестился. Похоже, пока Господь хранил его…

«Дети Баала»… Или – Ваала, что, в общем-то, все равно. Древний бог Карфагена, вернее, основавших его финикийцев-пунов. Иван попытался припомнить, что он вообще помнил о том времени и об этом боге. Припоминалось плохо – хоть и был историком, да занимался в основном русским Средневековьем. Чему в институте учили, уже почти и забыл все, ну конечно, Пунические войны помнил и фразу «Карфаген должен быть разрушен». Вот, в общем-то, наверное, и все. Да, кажется, Ваалу приносили в жертву детей – мальчиков-первенцев. Сжигали в специальных сосудах. Некоторые явно не отличавшиеся особым почтением к богам родители подменяли своих детей на детей рабов. Так, кажется, поступил и отец знаменитого Ганнибала Гамилькар Барка. Так что же, «Дети Ваала» возродили этот кровавый культ? А куда же смотрит святая инквизи… Тьфу! Никуда она не смотрит, нет здесь ее, не дотянулись лапы! Ислам… Тоже, кстати, весьма неодобрительно относящийся к подобного рода сектам. Может, выдать их, к дьяволу, какому-нибудь мусульманскому судье-кади? Можно… Только сначала их отыскать надо да перетолковать кое о чем. Отыскать… Да-а… Задача не такая уж и простая. Может быть, они проводят свои сборища на развалинах древнего Карфагена? Или в каких-нибудь других развалинах, их полно в Ифрикии-Тунисе.

Погруженный в мысли, Раничев и сам не заметил, как заснул. На этот раз ему ничего не снилось. Покачивая плот, мерно плескались волны, стало холодней, но завернувшийся в кафтан Иван не чувствовал холода. Спал. А когда проснулся… Прямо на него шла галера с торчащим впереди тараном в виде оскаленной морды льва! Мерно шевелились весла… Заметив Раничева, кто-то крикнул. Отвалила привязанная к корме шлюпка.

– Ну вот, наконец-то, – усмехнулся Иван. – Явились, не запылились. Могли б и пораньше… Интересно, кто вы? Наверное, венецианцы… Эй, рагаццо! Не так близко – развалите мне весь плот. А я ведь положил на него столько труда.

Галера – изящное, украшенное затейливо резьбой судно – медленно разворачивалась боком. Прищурив от утреннего солнца глаза, Раничев приложил к глазам руку… и вздрогнул, разглядев на корме…

Глава 11

Январь 1399 г. Алжир. Кирка и камень

Мне часто друг твердит: «Бежать ты должен с толком —

Затеял ли побег, под мой лишь кров иди,

Когда ты одержим боязнью встречи с волком,

Спасайся в городе, а в степь и не гляди».

Руми

…зеленое, с вытканным золотым полумесяцем, знамя.

Вспомнив это, Раничев вздохнул и, поправив цепь, чтоб не мешала работать, вновь взялся за кирку. Несмотря на то что было не очень-то жарко, пот градом стекал с него, словно с бегущего дистанцию марафонца. Да, труд в каменоломнях Алжира был не из легких. Кроме Ивана в душной яме, скорее даже – небольшой шахте на самом краю выработки, звеня цепями, трудились еще три десятка невольников, остальные работали снаружи. Боже, как же здесь было душно! Можно себе представить, что будет твориться летом, вернее, уже весной, месяца через два, а то и раньше, когда жаркое алжирское солнце снова опалит скалы.

– Задумался, Иван? – окликнул Раничева напарник – Жан-Люк – черноволосый, исхудавший до бледности парень, марселец, захваченный в плен на побережье.

Обернувшись, Иван нашел в себе силы для ободряющей улыбки, выкрикнул по-арабски:

– Ничего, Жан-Люк, прорвемся!

Марселец улыбнулся в ответ, с натугой набрасывая в тачку излишки породы. Что здесь, в шахте, было хорошо – так это отсутствие надсмотрщиков, те не очень-то любили спускаться сюда, в духотищу, чем и пользовались невольники. Пожалуй, шахта являлась одним из немногих мест, где можно было относительно спокойно поговорить. Правда, и выработку при этом нужно было успеть сделать, иначе не миновать плетей… ну пока, слава Господу, делали, особенно после появления Ивана – тот все-таки был мужчиной не из слабых.

Отложив кирку, Раничев поднял тяжелый молот и несколько раз ударил им по забитому в щель меж скальной породою клину. С натугою клин все же вошел вглубь, и в скале появилась черная змеистая трещина… Еще пара ударов, и вывороченный кусок плиты рухнул к ногами Ивана. Отпрыгнув в сторону, тот обернулся в напарнику:

– Убирай, Жан-Люк!

И снова скала, снова кирка, клин, молот… И змеистая трещина, и отвальный выброс породы… И снова кирка… Так – с раннего утра до самого позднего вечера – Мухаммад Абу Зайан, алжирский правитель, которому и принадлежали работающие здесь невольники, не терпел простоев, очень уж ему хотелось достроить до весны крепость у входа в гавань. Достроит… Такими-то темпами используя труд несчастных рабов… достроит…

Раничев вздохнул. Так и сгинешь здесь, никто и не вспомнит. А ведь как неплохо все начиналось!

Подобравшая его галера – «Слеза пустыни» – принадлежала некоему Абу Вахиду – здоровенному веселому малому, светловолосому и голубоглазому – именно так в древности и выглядели чистокровные арабы. Абу Вахид являлся не просто владельцем галеры, он был раисом – предпринимателем, планировавшим рискованные набеги и занимавшимся сбытом добычи и пленников. Таких раисов в Алжире насчитывалось десятка полтора-два, все они жили в богатом квартале Фахс – самой фешенебельной части города. Первое, что спросил Абу Вахид у Раничева, каким ремеслом он владеет? Короче говоря, не кто он, а что он? Именно это в первую очередь интересовало алжирского пирата. Раничев в ответ лишь пожал плечами, честно признавшись, что никакого полезного ремесла не знает, разве что умеет петь песни да воевать.

– Петь и воевать? – неожиданно расхохотался раис. – Так это ведь то, что нам надо! К тому же ты сам признался, что родом из дальних краев и за тебя некому выплатить выкуп. Дорога у тебя одна, либо – к нам, либо – на рынок невольников. За такого сильного мужчину дадут немало.

Опять пиратствовать? Раничев покачал головой. Не хотелось бы… Однако, похоже, это был единственный способ сохранить хотя бы относительную свободу.

– Пожалуй, я все же примкну к вам…

– Вот и славно! Что тебе приходилось делать?

– Сражаться, – пожал плечами Иван. – Сабля, меч, арбалет… иногда тюфяк…

– Тюфяк? – живо переспросил Абу Вахид. – Что такое этот «тюфяк»?

– Ну как тебе сказать, – задумался Раничев, не знавший, как по-арабски обозвать пушку. – Такое… стреляет, бумм!

– А!!! – обрадованно воскликнув, догадался раис. – У нас есть одна, пошли, глянем.

Вслед за алжирцем Раничев прошелся по узенькому помосту – куршее – ведущему от кормы, где располагалась каюта раиса, к узкой палубе на носу. Пока шли, обошли все три мачты – «Слеза пустыни» была крупным судном. Средняя, самая высокая, мачта, проходя сквозь палубу, крепилась к килю, две остальные – только к палубному настилу. Дул ветер, наполняя косые паруса, прикрепленные к длинным, почти во весь корпус судна, реям, на корме гордо реяло зеленое знамя. Пользуясь небоевой обстановкой и ветром, гребцы – по несколько человек на весло, в основном пленники-христиане, но попадались и негры – пока отдыхали. На носу галеры неподвижно, на массивном деревянном лафете была установлена небольших размеров бомбарда, подобные могли метать каменные ядра до полукилограмма весом на расстояние, примерно равное семистам метрам. Для зарядки орудия использовалась вынимающаяся зарядная камора в казенной части ствола и деревянный клин, удерживающий камору при производстве выстрела.

– Хорошая штука. – Присев на лафет, Раничев погладил бронзовый ствол, живо напомнивший ему вдруг давнюю осаду Угрюмова войсками эмира Османа. – Жаль, нескорострельна… Впрочем, они все еще не скорострельны.

– Умеешь обращаться? – не то спросил, не то утвердил раис и засмеялся, показав белые зубы. – Тебе повезло, парень, иначе б ты пополнил ряды шиурмы! – Он презрительно кивнул на гребцов. – Пока будешь моим личным рабом, а ежели сможешь хорошо управляться с этой метающей круглые камни штуковиной, кто знает? Может, через два три набега уже выкупишься на волю. Пока же будешь сражаться так, без доли добычи, рабам, знаешь ли, она не положена. Ничего! – Абу Вахид похлопал Раничева по плечу. – Старайся! Спать будешь на палубе с моими людьми. Впрочем, мы скоро вернемся домой… хотя есть у меня одна задумка… – Внезапно замолчав, раис посмотрел на море, туда, где за туманной сиреневой дымкой скрывались берега Корсики, Сардинии, Лангедока…

Абу Вахид все ж таки решился воплотить свою задумку в жизнь. Немного постояв на носу, он посмотрел на небо, перевел взгляд на бомбарду, ухмыльнулся и быстро пошел назад, к корме, на ходу отдавая распоряжения. Расталкивая шиурму, засвистели в свои свистки надсмотрщики – комиты и подкомиты – захлестали бичами, на корме у самой куршеи, проверили свои инструменты музыканты – далеко не последние на галере люди, именно они задавали темп гребле.

«Вот и к ним можно было податься…» – запоздало подумал Раничев. Все ж таки зря он признался в том, что умеет обращаться с пушкой. Ну что сделано, то сделано…

Внезапно изменив курс, галера спустила паруса и ходко пошла к северу, делая под веслами около восьми узлов в час. Видно, раис хотел напасть на сардинское побережье или на Балеарские острова. Собственно, в этом и состояла задумка, в чем же еще-то?

К вечеру впереди показался скалистый берег. По приказу раиса, галера замедлила ход и с наступлением темноты тихо, по-волчьи, подкралась к небольшой бухте. В темном небе зажигались звезды, медная луна, большая и круглая, ярко осветила селение. С галеры хорошо были видны крытые соломою крестьянские хижины, несколько каменных домов и высокий шпиль церкви.

– Видите колокольню? – обернулся к своим десятникам Абу Вахид. – Ты, Ибрагим, возьмешь лодку и нескольких воинов… Стражников на колокольне – думаю, они именно там – разрешаю убить, только тихо. Остальных – только в плен.

Ибрагим – светловолосый нелюдимый мужик с окладистой бородою, явный ренегат, отрекшийся от христианства в пользу ислама, – молча кивнув, пошел за своим десятком. Бесшумно отошла от кормы лодка, ни одно весло не плеснуло – специально обмотали тряпками…

На притихшей галере ждали. В полной тишине лишь слышен был близкий шум прибоя да собачий лай. Вот наконец на колокольне вдруг вспыхнул – и тут же погас – факел.

– Он все сделали, – улыбнулся раис. – Теперь – вперед, и да поможет нам Всевышний!

Чуть шевельнулись весла – да тут и не нужно было много грести – и затаившаяся в засаде галера тихо вошла в бухту, ткнувшись носом в рыбацкий причал.

– Останешься здесь, – подозвав к себе Раничева, сквозь зубы бросил Абу Вахид, вытаскивая из ножен тяжелую саблю. – Видишь вон тот дом, больше похожий на крепость?

Иван кивнул.

– Я велю зажечь у его ворот факел – сделаешь выстрел на свет. Как увидишь вспышку – так и стреляй.

– А не зацеплю ваших?

– Зацепишь – не жалко, – жестко расхохотался раис. – Следующие будут куда как проворнее!

Он скрылся во тьме, за ним на берег сошли воины… Яростный собачий лай вдруг сменился визгом… Потом затих и он. Лишь послышался женский крик да плач ребенка. А в остальном все тишь… даже и не представить, что происходило в селении! Ага, вот пробежали у домов какие-то тени… тут же окруженные пиратами… Замычала корова… Раздался железный лязг – видно, кто-то все же, опомнившись, оказал сопротивление. Факел, о котором говорил Раничеву Абу Вахид, вспыхнул внезапно, хоть Иван и ждал того, с раскаленным штевнем в руке стоя на носовой палубе перед бомбардой. Отсюда до дома-крепости было шагов сто – сто пятьдесят, вполне приемлемое расстояние для прицельного выстрела. Увидав факел, Раничев опустил штевень в затравку… Секунды через две грянул выстрел и бомбарду занесло черно-зеленым дурно пахнущим дымом.

– Вах, шайтан! – Один из оставшихся на галере воинов недовольно замахал руками, стараясь разогнать дым.

Что там стало с воротами, Раничев не видел, зато были хорошо слышны торжествующие крики. Видно, попал все-таки…

С берега уже вели пленников, и оставшиеся воины принялись их принимать, отводя под настил палубы, где специально для этого зажгли масляные светильники. Иван оглянулся – мужчины в кургузых куртках, простоволосые женщины, дети – обычные крестьяне, которые вряд ли когда дождутся выкупа. Впрочем, очень может быть, кто-то из них, а даже и наверняка многие, помыкавшись пару месяцев в рабстве, примут ислам и сами станут пиратами, а там, глядишь, и приобретут дом с гаремом в Фасхе. Так бывало, и довольно-таки часто. Крестьяне, в общем-то, и не роптали на судьбу, вообще все земледельцы были упертыми фаталистами – уж что произошло, то и произошло, к чему зря лить слезы? К тому же быть свободным пиратом навряд ли хуже, чем без продыху вкалывать на своего сеньора. Кроме крестьян-сервов в уголке трюма жались друг к другу люди побогаче в изодранной, но от того не потерявшей свой статус одежде – длинных куртках, узких разноцветных штанах-шоссах, богато расшитых плащах… Впрочем, плащи тут же отобрали пираты. Не для себя лично – для всех. Вся добыча делилась на доли сообразно числу разбойников – матросы и простые воины получали по доле, кормчий, десятники и главный пушкарь с самим раисом – три, боцман и конопатчики – две. Лишь рабы, естественно, не получали ничего… как ничего не должен был получить и Иван.

– Ты молодец, огнебоец! – легко перепрыгнув на галеру, похвалил Раничева Абу Вахид. – Разнес ворота – только щепки полетели. – Он заглянул в трюм и выкрикнул на диалекте Генуи: – Осмелюсь спросить, нет ли здесь знатных и богатых людей?

– Я – рыцарь Бертран де Руи! – гнусно выругавшись, громко заявил светловолосый молодец в помятых латах.

– Рыцарь? – обрадованно переспросил раис. – Что же вы делаете там, с чернью, сир? Поднимайтесь в мою каюту, выпьем вина и поговорим… Только дайте слово, что не причините вреда моим людям.

– Даю, – махнул рукой рыцарь.

– Еще благородные есть? А торговцы рыбой, купцы? Вот вы, господа, судя по вашей одежде, явно не из вилланов! Что же вам дышать испражнениями в трюме? Не лучше ли занять более приличное место?

Посовещавшись, торговцы поднялись на палубу. Абу Вахид не стал с них брать честного слова – купцы все же люди не благородного происхождения, откуда у них честь?

Таким образом, хитрый раис уже заранее поделил весь полон на три категории – благородного рыцаря, купцов, за которых можно было надеяться получить хороший выкуп, и несчастных крестьян… впрочем, таких ли уж несчастных?

– Ибрагим, ты не забыл оставить записку, где нас искать? – вдруг остановившись, озабоченно поинтересовался пиратский предводитель. – А то родичи пленников будут рыскать по всему Магрибу, и нам годы придется дожидаться выкупа.

– Оставил, раис. – Ибрагим усмехнулся. – Написал на двух языках и прибил к дверям церкви.

– Неужели кто-то согласится приехать за пленными, рискуя деньгами и жизнью? – не выдержав, покачал головой Иван.

– А вот здесь ты не прав. – Абу Вахид живо обернулся к нему. – Того, кто причинит зло нашим гостям, ждет страшная кара!

Вообще-то да, почесал бороду Раничев. Если не будут везти деньги – какой же тогда смысл в знатных пленниках? Все продумано верно…

Когда нагруженная пленниками и добычей «Слеза пустыни» вышла из бухты, во всю мочь засвистели комиты и музыканты, отбивая ритм, забили в свои бубны. Отдохнувшая шиурма, взмахнув веслами, словно на крыльях понесла галеру в открытое море.

* * *

Ослепительно белые, словно сахарные головы, стены, десятки вздымающихся к небу минаретов, виднеющиеся за ним синие горы, пальмы, торчащие почти у самых причалов – таким встретил Раничева Алжир, будущая столица пиратов. Пока же разбойный промысел здесь не то чтобы начинался – он в этом городе был всегда, – но не вошел еще в полную силу, а только лишь ее набирал. Еще Средиземное море не превратилось в мусульманское озеро, еще грозно щетинилась на востоке Византия, догнивающая империя ромеев, ныне с потрохами продавшаяся генузцам и ждущая смерти под копытами турецких коней, еще не только поклонники Магомета бороздили синие волны – разбойников-христиан было ничуть не меньше. Все это вполне осознавал Иван, ступая с причала на песчаную землю Северной Африки. Алжир, величественный и богатейший Алжир расстилался перед ним во всей своей красе. Касба – так называли этот город в Алжире, местные же произносили более мягко – Касьба – и гордились своим городом и гаванью, полной судов.

Просторный дом Абу Вахида находился в глубине города, в богатом квартале Фасх. Крепкие ворота, дворец в три этажа с витыми колоннами, внутренний дворик… двор… дворище! С прудом, беседкой и садом, тенистые пальмы… Что еще? Гарем, несколько кораблей – три галеры и шесть мелких фелюк – все это составляло значительное имущество раиса. Казалось бы, чего не жить? Однако была у Абу Вахида одна порочная страсть, преследуемая Кораном. Раис был игрок, и игрок страстный. Пара костей, метательный стаканчик – и вот он, сладостный миг удачи!

В одной майхоне, в том же квартале, – а кого стесняться после удачных набегов? – Абу Вахид сначала проиграл фелюки… Потом две галеры… И почти всех рабов. Хотел поставить дом, но вовремя остановился, вернее, остановили друзья, пригрозив гневом правителя Мухаммада. Впрочем, что раису его гнев? По сути – правителя в Алжире и не было, так, одна видимость, марионетка тунисского дея, а временами – властелина Марокко. Постоянные междоусобицы, разжигаемые султанами Марокко, делали свое черное дело. А сколько было претендентов на алжирский престол! Абдаллах Абу Мухаммад, Мухаммад Абу Абдаллах, Саид ибн Муса… это еще из самых знатных. Вот и делали раисы все, что хотели, совсем не боясь верховного властелина.

Проигравшись в пух и прах, Абу Вахид вернулся домой лишь к утру. Сразу прошел в гарем, велев евнуху принести вина. А утром явились люди кади – описывать проигранное имущество. Раис уже отошел от проигрыша – в первый раз, что ли? – и встретил описчиков довольно любезно. Те быстро пересчитали всех рабов и, пригласив кузнеца, заковали их в цепи. К обеду пригнали на рынок – где всех оптом и приобрел главный везир правителя Мухаммада. В каменоломнях что-то стало совсем некому работать – старые невольники перемерли…

Вот и гремел теперь Раничев цепью в компании Жан-Люка. Хорошо, тот понимал арабский. На этом языке и общались.

Снаружи донеслись грубые крики главного дворцового надсмотрщика Керим-бея.

– Похоже, все на сегодня, – бросив кирку, подмигнул приятелю Раничев. – Погоди-ка, сейчас заколочу клин, чтоб завтра не мучиться…

– Да брось ты. – Жан-Люк устало махнул рукой. – Может, не нас сюда завтра поставят?

– А кого же? – засмеялся Иван. – Кто еще добудет из этой чертовой ямы столько камней как не мы?

– Я сказал, вылезайте наружу, собаки! – спустился наконец в яму надсмотрщик. – Иначе живо отведаете бича… О! Молодцы! – Он довольно посмотрел на выработку Ивана. – Так и дальше работайте, и за то будет вам от Аллаха подмога… не то что этим бездельникам. – Он оглянулся на остальных.

Те опустили глаза, а потом с ненавистью взглянули на Раничева. Тот знал, конечно, что не следует слишком хорошо вкалывать, да вот сегодня, за разговором, увлекся…

На всякий случай пересчитав, надсмотрщики повели рабов в город. Принадлежащие государству – сиречь, правителю Мухаммаду – невольники жили на окраине, в грязном каменном сарае, под неусыпной охраной. Усталые, невольники едва тащили ноги по узеньким улицам, уныло гремя цепями. Прошли мусульманскую – и главную – часть города – медину, вот и базар, за ним – Бадестан – рынок рабов, один из крупнейших в Магрибе, здесь продавали детей и не очень красивых женщин, красивые шли для гаремов, крепкие мужчины – в каменоломни и на галеры. Этих же – стариков, женщин, детей – использовали для более-менее легких работ, в основном в огородах… Один из приценивавшихся покупателей – сутулый мужчина в длинной серой джелаббе – обернулся, кивая Жан-Люку… тот улыбнулся, вопросительно взглянув на шагавшего рядом надсмотрщика, которому сутулый тут же протянул мелкую монету. Что ж – и то деньги.

– Поговорите, только на ходу, – милостиво кивнул надсмотрщик, знал уже – сутулый приходится земляком вот этому чернявому парню.

Болтая на сочном, богатом византиизмами языке французского юга Жан-Люк и его сутулый земляк, зашагали рядом и, проговорив весь еврейский квартал, расстались.

Едва пришли, как уже и совсем стемнело. Стражники зажгли факелы, еще раз пересчитывая рабов, особо буйным на ночь надевали дополнительные цепи и колодки. Раничев к таковым не относился, вполне резонно рассудив, что коль нет никакого плана – тогда чего бузить? Себе дороже выйдет… Поев лепешек и помолившись на ночь, повалились спать на гнилую солому. Иван прикрыл глаза, и сразу же навалился сон… как и всегда здесь.

– Не спи, Иван, – толкнув, вдруг шепнул ему напарник. Раничев пододвинулся ближе.

– Ты видел, с кем я говорил сегодня? – шепотом поинтересовался Жан-Люк.

– Да видал, с сутулым Хятибом, подрядчиком.

– Это мой земляк Рауль.

– Знаю… И что? – Окончательно проснувшись, Раничев сообразил наконец, что вовсе не для того, чтобы похвастаться беседою с земляком, разбудили его среди ночи.

– Рауль поможет нам бежать.

– Хм… – Иван скептически скривился – здесь он мало кому доверял. – А ему какая в том выгода?

– Самая прямая, – тихо засмеялся Жан-Люк. – У него нет денег на то чтобы приобрести рабов, зато имеется заманчивый подряд на строительство крепости в берберской пустыне. Мы честно отрабатываем там – и свободны, как птицы. Рауль обещал потом помочь пробраться до побережья.

– Гм… – все еще недоверчиво покачал головой Раничев. – Думаю, это весьма сомнительное дело.

– А лучше загибаться здесь, умирая от каменной пыли? Ну сколько ты еще выдержишь в каменоломне – месяц-другой? Я – так и еще меньше.

Подумав, Иван согласно кивнул. Вообще-то предложение было заманчивым… только уж больно попахивало авантюрой. Впрочем, тут все были авантюристами.

– Как же мы убежим? Этот твой Рауль подкупит стражу?

– Нет. Он просто хорошо знает место нашей работы… Там, в скале, рядом, есть старая выработка…

– Ах, вот как… – пожал плечами Иван. – Тогда, пожалуй, имеет смысл ломануться. Выкуп-то нам все равно не светит.

– Вот именно, нам терять нечего, – возбужденно зашептал Жан-Люк. – Так же полагают и остальные…

На следующий день, сразу же, как только их привели на работы, Раничев начал долбить скалу в направлении, указанном напарником. Долбил, пока не устал… Его тут же сменил какой-то угрюмый детина со следами плети на широких плечах. Вообще в этой компании подобрались люди не самые слабые… Все по очереди и долбили, не забывая делать и свое дело – на случай внезапного прихода надсмотрщиков.

Отдохнув, Иван взялся за кирку… Удар! Еще удар… И за проломленной стенкой открылся черный зев пещеры.

– Сюда! – махнул рукою Жан-Люк.

Невольники расширили проход и, стараясь не греметь цепями, по одному исчезли во тьме. Раничев шел последним. Пещера, или выработанная в незапамятные времена шахта, постепенно суживаясь, тянулась далеко под землей. Спертый воздух сдавливал грудь, кто-то из идущих впереди вскрикнул, наткнувшись на камень – в полной темноте приходилось пробираться на ощупь. Складывалось такое впечатление, что шахта никогда не закончится – пролетело уже столько времени, а беглецы все шли, шли… Если б Ивану сказали, что от начала побега прошло всего три минуты, он бы ни за что не поверил.

Наконец где-то впереди пронесся облегченный крик радости, да Раничев еще и раньше почувствовал, как пахнуло прохладой. Шахта расширилась, и впереди показался свет. Пустыня!

– Быстрей! – крикнул подрядчик Хятиб. – Садитесь на лошадей и едем.

– Берберы! – Жан-Люк посмотрел на гарцующих вокруг беглецов всадников в серых бурнусах. – Дети пустыни…

– Это именно они нуждаются в крепости? – садясь на коня позади бербера, недоверчиво переспросил Иван. Жан-Люк обрадованно махал ему с соседней лошади. Миг – и принявший на своих коней беглецов отряд берберов песчаным ветром растворился в пустыне. Раничев на ходу крутил головой, не находя сутулого подрядчика Хятиба. Что-то не нравилось ему отсутствие ушлого земляка Жан-Люка. Правда, может быть, тот скачет далеко впереди? Ну вообще-то черт с ним, главное – убежали. Теперь пойди, отыщи их в пустыне.

Иван внезапно закашлялся – поднятый копытами лошадей песок…

Глава 12

Зима 1399 г. Восточные отроги Атласских гор. Берберский пленник

Когда судьба к тебе прислушиваться станет,

Не верь – она вконец пошутит над тобой.

Неведомым тебя напитком одурманит…

Руми

…попал в ноздри. Откашлявшись, Раничев покрепче ухватился за сидевшего впереди всадника в серой накидке жителей пустыни и гор – берберов. Они неслись быстро, так быстро, что Иван не сразу заметил, как песчаная низменность сменилась крутыми горными кряжами. Атласские горы тянулись почти через весь Магриб, от Марракеша и Феса на западе и почти до Туниса. На севере зеленовато-коричневые, поросшие плотными кустарниками-маквисами отроги гор словно бы вырастали из приморской низменности, на юге круто обрывались в пустыню. Дорога – вернее, узкая, еле заметная глазу тропинка, вилась меж скал, то вздымаясь почти к самым вершинам, то ныряя в пропасть. Раничев устал уже считать повороты, махнув рукой на это пустое дело – ясно было, что беглецов уже никто и никогда не догонит. Стража, даже если и погналась бы за ними, то только до первых же скал – продолжать погоню средь гор было бы крайне опрометчиво, мало кто из берберов всерьез воспринимал правителя Алжира, фактически подчиняющегося султану Марокко. У Мухаммада Абу Зайяна не хватало сил даже для того, чтобы навести порядок у стен столицы, покончив с междоусобными войнами, которые беспрестанно вели его многочисленные родственники, подзуживаемые марокканским султаном Абдаллахом, исповедовавшим древний римский принцип «разделяй и властвуй». Так что у берберских всадников не было особых причин опасаться погони. Тем не менее они не сбавляли ход: как пустили лошадей мелкой приемистой рысью, так и ехали, лишь иногда, на особо крутых участках, сгоняя с коней лишних седоков – беглецов из каменоломни. Вокруг было довольно холодно, Иван сильно продрог и, едва только остановились передохнуть, принялся растирать ладонями замерзшие щеки. То же самое делали многие, а Жан-Люк даже прыгал на месте.

– И холодина же! – бросил он Раничеву. – Я думал, у меня отвалятся уши.

– Ну и где же твой земляк? – оглядевшись вокруг, усмехнулся Иван. Ему почему-то совсем не нравились нежданные спасители, особенно те, что весь путь скакали далеко впереди – в длинных черных бурнусах, в темных шерстяных накидках, с короткими копьями. Лица их были смуглы, а души – кто знает?

Все дальше и дальше всадники забирались в горы. Уже, не останавливаясь, проехали несколько деревень – маленьких, в несколько затерявшихся в горах домиков, однако хорошо укрепленных. Местные жители, такие же смуглые, как и сопровождающие беглецов берберы, с любопытством разглядывали отряд, однако расспрашивать явно не осмеливались. Странно, но среди них Иван заметил нескольких молодых женщин, совсем еще девчонок, с веселыми открытыми – безо всякой чадры – лицами. Вообще похоже, ислам у берберских племен имел особую окраску.

Небо постепенно очистилось от туч, сделалось бирюзовым, и наконец-то проглянуло солнце. Сразу стало заметно теплее, а на узкую тропу упали длинные корявые тени скал. Одна из теней, впрочем, имела более правильные формы. Раничев выглянул из-за спины бербера – впереди, в синей туманной дымке, высились башни. Селение! И довольно большое. Может, именно здесь и нужно что-то построить, как и обещал подрядчик Хятиб? На башнях маячили вооруженные фигуры стражей в черных бурнусах.

– Слезай, – обернувшись, коротко бросил Ивану бербер. – Приехали.

Беглецы спешились и пешком побрели в селение по узкой тропе, тянувшейся по самому краю пропасти, в глубине которой журчал ручей или небольшая речка. Над золотистыми от лучей солнца вершинами гор клекотали орлы, а прилепившиеся к скалам домики чем-то напоминали ласточкины гнезда. Раничев, да и все остальные, с любопытством осматривали деревню – глинобитные дома, ограды, выложенные из круглых камней, башни, крепостные стены, круто обрывающиеся в ущелье. Да, не просто отыскать средь отрогов гор это берберское поселение, но еще труднее взять его штурмом.

Ехавший впереди всадник спешился перед запертыми воротами в глухой стене, толщиной и основательностью сильно смахивавшей на крепостную. Впрочем, нет – внутри оказался двор, и довольно просторный по здешним меркам. По периметру двора располагались смуглолицие воины с копьями наперевес. Блестящие, заточенные с обеих сторон острия копий уперлись в беглецов.

– Что такое? – недоумевающе обернулся Раничев.

Не говоря ни слова, воины оттеснили их к стене и повели к какой-то приземистой хижине… Послышался стук молота о наковальню. Кузница. Но – зачем?

– Руки! – В спину Раничева уперлось острие копья… А на запястья лег железный холод наручников. Всех беглецов опять заковали в цепи и вывели обратно на двор.

– Тому, кто будет роптать, мы тут же отрубим голову, – усмехнувшись, предупредил один из тех, кто сопровождал невольников от самой каменоломни. – Стойте спокойно и делайте, что вам говорят.

Однако… Иван передернул плечами. Похоже, они просто сменили одного хозяина на другого… вернее – на хозяйку! В окружении воинов из дома во двор вышла высокая женщина в такой же черной накидке, как и у всех, с огромным золотым монистом на груди. Смуглое, не лишенное определенной красоты лицо ее дышало умом и силой. Темные, прятавшиеся под густыми ресницами глаза, узкий, чуть длинноватый нос, с несколько хищным изгибом, пухлые губы. Волосы женщины прикрывал темный платок, повязанный на арабский манер и украшенный многочисленными золотыми шариками, уши оттягивали тяжелые, видимо тоже золотые, серьги со вделанными в них крупными самоцветами, лоб и щеки покрывал сложный орнамент не лишенной изящества татуировки.

Завидев женщину, воины почтительно поклонились.

– Меня зовут Каради-Куюг, – осмотрев пленников, громко произнесла женщина. – Теперь я владею вами…

– Э, так мы не договаривались, – неожиданно возразил Жан-Люк.

Берберка лишь чуть скривила губы, пара воинов тут же вытащила несчастного парня на середину двора…

– Не убивай, – взмолился марселец.

Каради-Куюг усмехнулась:

– Дайте ему плетей, только не сейчас, позже. Следующий, кто меня прервет, лишится головы… Есть ли среди вас искусные ремесленники?

– Есть каменщики, – выкрикнул кто-то.

– Отходите во-он к той стене, – показав, кивнула берберка.

Двое пленников отошли.

– Остальные? Вот ты чем занимался раньше? – Она посмотрела в глаза Жан-Люку.

– Э-э… понемногу торговал, мадам.

– Ясно. Торговцы нам не нужны. А ты? – Она перевела глаза на Раничева.

– Плавал по морям, – хмуро отозвался тот.

– Вот уж чего я точно не собираюсь делать! – под смех воинов заявила женщина.

– Что с нами будет? – осмелился поинтересоваться Иван.

– Вы – наши рабы, – терпеливо пояснила берберка. – Старый прохиндей Хятиб продал вас нам за не очень-то большую цену.

– Продал?! – возмущенно воскликнул Жан-Люк. – Так вот, оказывается… О-о-о, – звякнув цепями, застонал он.

– Теперь все вы принадлежите благородному племени кабилов, и что с вами делать – мы посмотрим. Сказать честно, скорее всего, ближе к весне мы вас продадим, но не думайте, что все это время вы будете бездельничать. – Обернувшись, Каради-Куюг повелительно махнула рукой старшему воину: – Уведи их, Кавсар.

– Слушаюсь, госпожа!

Кавсар кивнул воинам, и те, взмахнув копьями, загнали только что закованных в цепи пленников в длинный низкий сарай, глинобитный пол которого был устлан бурой подгнившей соломой.

– Ну вот, – прислонившись спиной к стене и вытянув ноги, произнес Раничев. – Похоже, зря бежали…

Никто не отозвался, даже обычно болтливый Жан-Люк. Все молча сидели, словно нахохлившиеся воробьи, лица беглецов выражали смесь отчаяния, горя и, как ни странно, надежды. Да, они снова попали в рабство – но кто знает, быть может, потом их все-таки продадут в хорошие руки? Быть рабом у хозяина – это совсем не то, что гнуть спину на каменоломнях.

Внезапно заскрипев, отворилась дверь. В сопровождении стражи вошел старший, Кавсар – высокий, несколько нескладный и даже смешной – с узким лицом и широким носом, украшенным золотым кольцом в левой ноздре. Впрочем, сейчас он был как нельзя более зловещ и серьезен. Воины держали в руках зажженные факелы – в сарае не было окон.

– Ты! – Кавсар остановился перед Жан-Люком, и тот, пошатываясь, поднялся на ноги. По знаку старшего воины подхватили его под руки и вывели вон. Скрипнула, закрываясь, дверь. Со двора донеслись щелканье бича и вопли несчастного марсельца – Каради-Куюг выполняла свое обещание. Впрочем, Жан-Люка постегали несильно – он вернулся в сарай самостоятельно и, тяжело вздохнув, повалился на солому ничком.

– Ничего, парень, – утешил его Иван. – Может, оно и к лучшему.

– К лучшему? – взвился вдруг один из беглецов – коренастый широколицый мужик из каталонских крестьян. – Да эти черномазые нехристи уморят нас здесь всех!

– Вряд ли. – Раничев усмехнулся. – Зачем им это?

– А зачем было похищать нас?

– Помолчи лучше, Хосе, – прервал его сосед, мрачного вида бородач с мускулистыми бицепсами молотобойца. – Никто нас не похищал, сами бежали… Кто ж знал, что прощелыга Рауль окажется такой тварью?

– Да, он неплохо поправил на нас свои дела… Ничего, может, еще и посчитаемся с ним.

– Сначала попробуй, выберись отсюда.

– Выберемся… Уж если из каменоломни бежали, то…

Снова распахнулась дверь.

– Выходите, – повелительно махнул рукою Кавсар. Золотое кольцо в его ноздре вспыхнуло в проникающем в сарай через крышу узком лучике солнца.

Уныло звякнув цепями, невольники вышли на двор. Раничев повертел головой, ожидая увидеть главную берберку, мадам, как он ее про себя назвал. Ничего подобного – развод на работы произвел лично Кавсар, безо всякого участия госпожи.

– Ты, ты и ты, – быстро проходя мимо пленных, он тыкал их пальцем в грудь. – Пойдете с Сахим-Химом на рытье колодца… – Обернувшись к скромно стоящему у ворот седенькому старичку в грязно-белой чалме, Кавсар что-то сказал ему на своем языке. Старичок улыбнулся и принялся низко кланяться. Отобранные невольники быстро пошли за ним в сопровождении двух воинов.

– Вы четверо – на огороды, ты и ты – ремонтировать стену, а вы двое… – Кавсар остановился около Раничева и Жан-Люка. – Пойдете с Кабиром… Он скажет, что делать.

Кабир – средних лет человечек, небольшого росточка, юркий, с ушлым лицом базарного проходимца – сладенько улыбнулся и поинтересовался у Кавсара, понимают ли рабы по-арабски.

– Понимают, – утвердительно кивнул тот. – По крайней мере, должны.

Вслед за «проходимцем» Кабиром – как впоследствии выяснилось, занимающим при дворе Каради-Куюг должность управителя хозяйством – Раничев и марселец вышли со двора и в сопровождении пары совсем еще юных воинов быстро пошли на самую окраину поселения. Узкие… даже язык не поворачивался назвать это улочками, скорее – просто щели, едва протиснешься, некоторые приходилось преодолевать боком. Высокие, узкие – под стать улочкам – дома с оконцами-бойницами, башни, каменные заборы, огородики на горных террасах… Выйдя из очередной трещины-улицы, Кабир и невольники с воинами внезапно оказались на довольно широкой площади, усыпанной песком и камнями. Песчаный склон выходившей на площадь горы был усеян отверстиями, словно норами, правда, большими – в человеческий рост. Часть «нор» закрывалась плетеными циновками с довольно красивым орнаментом, а часть даже имела двери. Пещерные жилища! Еще в Касьбе кто-то из арабов-надсмотрщиков с презрением рассказывал про такие.

Войдя в одну из пещер, Кабир вскорости вышел оттуда, держа в руках кирку и лопату.

– Вот! – Он протянул инструменты невольникам. – Будете расширять во-он ту пещеру. – Он кивнул на самый край склона. Работайте. Сделаете мало – получите плетей.

Усмехнувшись, Кабир тут же ушел куда-то, прихватив с собой одного из воинов, так что другой охранник остался теперь в единственном числе. Усевшись на камень, он поставил перед собою копье и что-то повелительно крикнул пленникам.

– Что он говорит? – оглянулся на Ивана Жан-Люк.

Раничев пожал плечами:

– А пес его знает… Наверное, хочет, чтоб мы поскорей принялись за работу.

– Тогда, пожалуй, и примемся, – озабоченно произнес марселец. – Что-то не очень хочется еще раз получить плетей.

– Да-а, – шагая в пещеру, согласно кивнул Иван. – Жаль только, что этот чертов Кабир не сказал, каковы нормы выработки.

Жан-Люк махнул рукой:

– Увидим.

В пещере неожиданно оказалось довольно тепло и уютно. Даже свет проникал откуда-то сверху, наверное, через специально устроенные отверстия. Сухой песчаный пол, стены… узковато, правда.

– Что ж, расширим главную залу, – усмехнувшись, поднял кирку Иван. – Интересно, этот наряд нам на все пятнадцать суток? – пошутил он. – Или есть еще и другие – на ликеро-водочный завод, например, или на мясокомбинат.

Работали на совесть – аж взмокли – время от времени проведать их заходил парнишка-стражник и одобрительно кивал головой – видно, норму Иван с Жаном-Люком все-таки делали и даже, наверное, перевыполняли. Один раз страж даже похлопал по плечу Ивана и неожиданно показал пальцем на деревянный ковчежец, висевший у Раничева на шее. Особого интереса арабы к ковчежцу не проявляли – они вообще старались не трогать чужих амулетов, оставляя пленникам крестики, правда, серебряные или золотые вполне могли и отобрать, но случалось, что даже и такие не отбирали. Иван как-то привык к этому и успокоился… И вот тут вдруг…

– Амулет! – скривив губы, громко сказал стражу Раничев. – Охрана от демонов… Страшно, у-у-у! Понимаешь? Вижу, что нет… Покрутив ковчежец в руках, молодой кабил больше не проявлял к нему никакого интереса, и Иван в который раз похвалил себя за то, что не таскал спрятанный в ковчежце перстень на пальце, хотя, конечно, соблазн такой был и неоднократно, слишком уж красив был перстенек.

Вечером за ними зашел Кабир. Поначалу постоял у пещеры, слушая, как, позвякивая цепью, поет песни Раничев, покачал головой, вошел внутрь и довольно осклабился, увидев, сколько сделано.

– Хорошо, – кивнув, похвалил он. – Дома, может быть, получите по лишней лепешке.

– Лучше бы пива, – ткнув в бок Жан-Люка, шепотом пошутил Иван. – Или вина.

– Да уж, дадут они нам вина, как же! – так же тихо отозвался марселец. – Как б еще плетей не получить ни за что.

Господь оказался милостив – плетей никто сегодня не получил. А дальше стало еще лучше – в пещеру, которую расширяли и благоустраивали Раничев с Жан-Люком, повадился ходить рыжеголовый толстяк Джафар, собственно, для его семьи эту пещеру и рыли. Джафар оказался весельчаком и любителем поговорить, притом неплохо знал арабский, уж куда лучше, нежели сам Иван. Так вот и повелось – с утра Раничев и Жан-Люк работали в одиночестве, не считая остававшегося снаружи охранника, а затем, ближе к вечеру, являлся толстяк Джафар с лепешками и – часто – с вином. Усаживался на большой камень посреди залы и начинал болтать обо всем подряд, потягивая вино, запрещенное, между прочим, Кораном. Впрочем, Иван еще и раньше заметил, что ислам принял в берберской среде – в народе амахаг, как они сами себя называли – весьма странные формы. Например, лучшим знатоком шариата в данном племени кабилов считалась Каради-Куюг, она же была и правительницей племени, и, как поведал все тот же Ранид, имела трех мужей. Вообще в племени – и не только в этом – Каради-Куюг уважали, она славилась как умная и проницательная правительница и умелый военачальник. И сам-то Джафар, будучи дальним родичем этой, несомненно, достойнейшей женщины, беспрестанно пил за ее здоровье. Даже пару раз налил Ивану с Жан-Люком и угостил черствой лепешкой. А впрочем, кормили кабилы плохо – и у самих-то частенько было нечего есть.

– Весной продадим вас, – смеялся Джафар, – Раньше б можно было, да уж слишком далеко ехать – зима, горы, ветер.

Несколько раз заходил прощелыга Кабир в сопровождении воинов. Вот и сегодня, едва выпили…Заслышав шаги, Джафар быстро прятал кувшинец с вином в специально вырубленной нише и как ни в чем не бывало прохаживался по зале, заложив за спину руки.

– Э, да что ты все смотришь, – подозрительно поглядывая на Джафара, качал головою Кабир. – Сделают все как надо и без твоего присутствия… Э! – Он вдруг остановил Раничева. – Что это у тебя на шее?

– Амулет, – пожал плечами Иван.

– Амулет? – вдруг хитро ощерился управитель. – А ну-ка, дай взглянуть…

Взяв в руки ковчежец, хитрый прощелыга неожиданно раскрыл его и, пораженный, воскликнул, увидев озарившее пещеру волшебное сияние камня:

– Вах! А я-то, несчастный, все искал, что бы подарить повелительнице…

Перстень Тамерлана исчез в складках его одежды. Раничев не успел ничего предпринять – да и что б он смог, окруженный вооруженными воинами? Ну прибил бы парочку человек киркою, а дальше?

Иван только плюнул, видя, с какими неприкрыто завистливыми взглядами окинули Кабира воины… а особенно толстяк Джафар!

Хм… В самом ли деле Кабир собирается подарить перстень правительнице? Иль оставит себе? А Джафар-то, Джафар, так и смотрит… А этот Кабир – ну и прощелыга… Что ж, ничего не попишешь, теперь следует думать, как вызволить перстень… эх, надо было понадежнее спрятать его под соломой или хотя бы здесь, в пещере. Ага, в пещере… А вездесущие мальчишки? А тот же Джафар? Отыскали бы враз.

Понурив голову, Рани